Book: Анабиоз



Анабиоз

Анабиоз

Илья Бушмин

Купить книгу "Анабиоз" Бушмин Илья

Анабиоз (от греч. anabiosis — оживление, возвращение к жизни) — состояние живого организма, при котором жизненные процессы настолько замедлены, что отсутствуют видимые проявления жизни. Анабиоз часто наблюдается при резком ухудшении условий существования.


***


…Не смей верить, что полночь черна,

Что этого не изменить,

И такова воля божья

Кое-что происходит и по твоей воле.

Радован Караджич

© Илья Бушмин, 2016


Корректор Юлия Фикс


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Круг седьмой

1

— Квитанция.

Голос у сотрудника блока хранения СИЗО был характерный: высокомерный, холодный. Всем своим видом он давал понять, что говорит с дерьмом и ничтожеством, находящимся от него по социальной лестнице так же безнадежно далеко, как дикие древние люди от богов с Олимпа.

Я молча протянул квитанцию. Сотрудник вздохнул, исподлобья одарив меня взглядом «как-же-вы-достали-долбанные-урки». Нехотя встал и скрылся где-то в глубине помещения, оставив меня созерцать его рабочее место сквозь решетку.

Минут через пять он вернулся. В руках черный пакет с биркой, на которой было нацарапано мое имя и прочие идентификационные данные.

— Так. Начнем, — пакет зашуршал. Сотрудник выудил из него тонкий зажим для денег. — Это что, кошелек?

— Калита, — буркнул я.

Сотрудник ничего не понял. Бросил на меня суровый взгляд. Он не любил слышать слова, которых не понимал. Заглянул в зажим для денег и положил передо мной.

— Кошелек. Деньги в количестве 150 рублей.

Полгода назад там лежали три штуки. Но я промолчал. По пути к камере хранения СИЗО зажим побывал у оперов, затем в дежурной части родного ОВД, после чего прошел еще через несколько рук и лишь затем оказался здесь. Вряд ли сотруднику блока хранения досталось хоть что-то.

— Браслет какой-то… — озадачился сотрудник, покачал головой и положил предмет передо мной, на полку в окошке решетки. — В общем, кожаный браслет.

Это была фенечка, которая крепилась на руке с помощью двух магнитов. Толстая, в половину пальца толщиной, и длинная — она овивала запястье дважды. Если использовать ее как хлыст, можно выбить глаза. Пару раз с упырями с района я такое проворачивал.

Я молча защелкнул браслет на правом запястье.

— Ключи.

Тонкая связка ключей. Два из них от дома предков. Третий от съемной квартиры, где я ютился еще полгода назад. Сейчас этот ключ можно было выбрасывать.

— А это что за хрень?

Последним предметом, который сотрудник выудил из пакета, была явара. Пластиковая ладонная палочка с тупыми концами и резьбой, чтобы не выскальзывала из рук.

— Брелок.

— А чего не на ключах?

— Откуда я знаю. Я полгода его в руки не брал. Может, кто-то из ваших с моими вещами игрался?

Сотрудник прищурился. Ему хотелось обложить меня матом, как он привык. Я смотрел ему в глаза и ждал реакции. И он увидел, что я не боюсь. Мне на самом деле было плевать. Сотрудник угрюмо хмыкнул и почти швырнул явару на полку.

— Все.

Сотового телефона мне не вернули. Я не был удивлен. Моя мобила была краденой.

— Распишись в получении… Рогов.

Через несколько минут, пройдя по тусклому унылому коридору сквозь вереницу одинаково тоскливо скрипящих железных дверей, я оказался в дежурной части СИЗО. Здесь увидел надзирателя из нашего блока. Он только прибыл на смену. На плече висела сумка.

— Что, Рогов? — хмыкнул надзиратель. — Отпустили?

— Как видите.

— Ничего. — он ткнул мне в грудь свой толстый палец. — Я знаю таких, как ты. Пара пьянок, кореша, мордобой — и вот ты снова здесь. Так что не прощаемся.

Я знал, что этого не будет никогда. Потому что я обещал. Обещал Сергею. Но я промолчал. Мне хотелось побыстрее свалить отсюда.

Меня никто не встречал. Перед СИЗО кучками стояли люди. Посетители к другим арестантам. Никого из моих не было. Не было даже Сергея.

А ведь он должен был меня встретить. Если не он — то вообще кто?

У парня, чья физиономия была попроще, стрельнул сигарету. Закурил. И понял, чего сейчас мне хотелось больше всего. Нет, даже не хорошей ванной или хотя бы душа. Выпить. Чего-нибудь холодного. И, желательно, покрепче.

Но у меня было всего 150 рублей.

Поправив на плече рюкзак с личными вещами, которые скрашивали мой досуг в камере, я двинулся к проходной. На выезде с территории СИЗО топтался молодой, моложе меня, пацан в форме и говорил по телефону. С девушкой. Он ее успокаивал, а она явно не хотела успокаиваться. Встретив мой взгляд, пацан зло поджал губы и зло уставился на меня. Ему не терпелось дождаться, когда я смоюсь, и он сможет продолжить препираться со своей девчонкой.

— Удачи, — хмыкнул я и, наконец, покинул территорию.

По улице сновали машины. Шум, такой забытый за последние месяцы, вибрировал вокруг. Шорох шин по асфальту, рычание двигателей, звуки сигналов, какая-то музыка, голоса — все сливалось в один сплошной гул города… Я полной грудью, жадно вдохнул воздух.

Можно было пойти к метро, ближайшая станция была рядом. Но при мысли о душном людном подземелье, куда придется окунаться, только покинув душную вонючую камеру, я тут же отогнал эту идею.

И просто двинулся вдоль тротуара. Глаза искали магазин. Торговую точку я нашел через пару сотен метров. Магазинчик был крохотным, но все, что мне сейчас было нужно, здесь имелось.

— Сигареты, — я назвал продавщице марку. — Зажигалку. И бутылку пива.

На ценниках виднелись цифры. После тупого душного мирка в СИЗО голова соображала туго. Лишь когда продавщица сообщила, сколько стоит все это удовольствие, я сообразил, что это цены. Всего полгода, но все выросло в цене.

— Тогда что-нибудь подешевле. Мне не хватит. Зажигалку не надо, просто спички. Вот эти сигареты. А пиво самое дешевое какое-нибудь. Только холодное, — продавщица выполняла все невозмутимо. — Давно цены так задрали?

— На табачную продукцию цены каждый месяц повышают, — поведала она. — О вашем же здоровье заботятся, кстати.

— А поликлиники новые открывать и врачей учить по-настоящему, а не как сейчас, не пробовали? Хотя других проще заставлять тратиться, чем тратить самим.

Почему-то ее обрадовало продавщицу, и она даже улыбнулась, принимая деньги. Забавные и странные люди.

Бутылку я вскрыл старым дворовым способом — с помощью заборчика около магазина, уперев зубья крышки в его поверхность и как следует двинув по крышке сверху.

Что делать дальше, я не знал. Можно было отправиться к Тимуру и отметить как следует то, что меня наконец отпустили. Тем более — я это точно знал — я бы не оказался на свободе, если бы Тимур не подсуетился как следует.

Но меня никто не встретил. Тимур — бог с ним. А вот Сергей…

Допив пиво, я швырнул бутылку в урну и шагнул к проезжей части. После полугодового воздержания я почувствовал, что сразу захмелел. В голове повело. Дышать стало легче. Я поднял руку и принялся голосовать.

Останавливаться никто даже не собирался. Во-первых, рядом СИЗО. Во-вторых, ни один человек в здравом уме, если разобраться, в свою машину меня бы не пустил. Небритый и обросший — грязные провонявшие камерой волосы доходили почти до плеч. В футболке, обнажавшей витую татуировку на руке. Вторая татуировка красовалась на шее, под левым ухом. Там были два иероглифа. Эту штуку я наколол, когда мы с пацанами отмечали 20 лет. Я тогда жутко надрался, и кто-то из пацанов взял меня на «слабо». В последний раз в жизни меня тогда взяли на «слабо». Иероглифы означали что-то вроде «психа». Помню, наутро я реально охренел, увидев японскую мазню практически на самом видном месте. Но прошло пять лет, и я привык.

Да, была еще одна татуировка. На правой задней лопатке. Это был череп с зажатым в зубах автоматным патроном. Эту штуку я наколол по собственной воле, будучи совершенно трезвым. Потому что безумно понравилась идея картинки. Или идея, которой в ней не было, но которую я вложил.

Сейчас череп с патроном закрывала черная ткань футболки.

Я закурил и продолжил голосовать. Наверняка это было делом безнадежным, но отступать я не привык. Кроме того, как еще попасть на другой конец Москвы без гроша в кармане и даже без телефона.

Через пару минут кто-то все-таки рискнул остановиться. Серебристая «десятка». Из окна выглянул тип с переломанным носом.

— Откинулся только?

— Типа того.

— Куда тебе?

Я ответил.

— Деньги-то есть?

— Вообще ни хрена.

— Мусора все выгребли, — догадался тип, с сочувствием покивал и открыл пассажирскую дверцу. — Запрыгивай.

На его пальцах я увидел воровские наколки. Понятно…

Тип разрешил курить, и я открыл окно. В машине играла музыка. Это был тупой блатняк про тюремную романтику. Я вспомнил, как в школе выбил зубы пацану, который пытался строить из себя бывалого зека и включал эту хрень — про вышки, колючую проволоку, тоску и воровскую романтику — на своем мобильнике.

Минут через пять я не выдержал.

— Можно выключить эту херню?

Тип нахмурился.

— Ты же это… от хозяина только что?

— Я не от хозяина, а из СИЗО, — буркнул я. — Если меня полгода в клетке держали, я теперь всю жизнь должен вести себя, как зек? Это типа круто?

Тип оскорбился. Музыку он не выключил, но звук убавил.

Никогда не понимал всех этих любителей блатной музыки. Один раз побывали в тюрьме — и считают своим долгом слушать музыку, посвященную местам не столь отдаленным, всю оставшуюся жизнь. Другие прослужат два года в армии и остаток жизни бьют себя в грудь, поют армейские песни под гитары и в день годовщины своих войск шарахаются толпами по городу, распугивая людей. Зачем это все? Я вот, например, в школу целых 10 лет ходил. Но я же не козыряю до сих пор в школьной форме!

За проезд он ничего не взял. Спасибо и на этом. Напоследок тип со сломанным носом не выдержал и буркнул что-то из серии «Молодой еще, потом поймешь». Я не ответил ничего. Никогда не понимал, почему все люди постоянно повторяют одно и то же. Словно кто-то вставил в них маленькую программу и завел ключик, заставляющий их, как примитивных игрушек, повторять одни и те же чужие и довольно глупые слова, выставляя их за какую-то мудрость. И так — пока не придется помирать.

Я вышел из машины на квартал раньше. Чтобы просто пройтись по знакомым местам. Я не был тут полгода, а казалось, что целую вечность. Все было таким же. Только новые рекламные вывески, призывающие брать кредиты и немедленно тратить их. Я шел по соседским дворам с рюкзаком на плече и вспоминал.

Вот здесь у нас была первая драка «стенка на стенку».

Там, за углом, я впервые поцеловал девушку.

А вот тут меня первый в жизни раз замела милиция. К их чести, тогда меня отпустили. Потому что разобрались, что урод, которому я подбил глаз и сломал челюсть, был наркоманом. Он рвал серьги у наших девчонок, чтобы толкнуть их в подземном переходе и купить дозу.

С тех пор, кстати, наших девчонок по вечерам никто не трогал.

А вот и наш двор. Здесь даже дышится как-то иначе. Около соседнего подъезда сидели и сплетничали две старушки. Я видел их здесь с самого детства, и с тех пор они практически не изменились. Иногда мне казалось, что они не люди вовсе, а декорация. Часть матрицы, причем по части декораций разработчик явно схалтурил. Старушки зашушукались и уставились на меня. Я прошел мимо.

Перед нашим подъездом под капотом машины рылся какой-то мужик. Никогда раньше я его здесь не видел. Может быть, новый родительский сосед. Жильцы в домах сейчас меняются слишком часто.

Я поколебался, прежде чем войти в подъезд. По родителям я соскучился, но был уверен, что ничего путного меня там не ждет. Объятий и слез не будет. Возможно, мать поплачет, но лишь когда я уйду. Отец будет молчать, стараясь избегать встречаться со мной глазами, а мать теребить полу халата и вздыхать. Всё, как всегда. Эти душные встречи вызывали такую тоску, что потом я непременно напивался. Возможно, сегодня будет то же самое. Но я должен был отметиться.

Тем более, мне нужно было где-то помыться.

И увидеть Сергея.

Но все пошло не так.

Когда я позвонил в дверь — на стене около нее красовалась новенькая кнопка звонка, и я вспомнил, что, когда я был у предков последний раз, звонок болтался на проводе — за дверью сразу раздались звуки. Встревоженный голос матери. Шорканье ног отца. Щелкнул замок, и дверь распахнулась.

Я увидел, как в глазах отца погасла надежда. Узнав меня, он тут же спрятал лицо за маской, которую надевал специально для меня. Маской отчуждения.

— Это ты, — сказал отец.

— Привет, бать.

Он пожевал губы, собираясь ответить, но промолчал. Развернулся и ушел. За распахнутой дверью показался силуэт матери. Когда она волновалась, она всегда чуть заикалась.

— Ле… Ле… Леша, — ее голос дрожал.

Внутрь меня никто не приглашал. Я зашел сам. Закрыл дверь. Посмотрев матери в глаза, я почувствовал, как екнуло что-то в сердце. Она выглядела так, словно последние полгода отняли у нее минимум десяток лет. Зная, что от меня прет вонючей и потной камерой, я все-таки поцеловал мать в щеку.

— Привет, мам. Хорошо выглядишь, — соврал я. — Серега на работе?

Мать поджала губу.

— Бед… бе… беда у нас. Сергей п-п-п… про… пропал.

Я окаменел.



2

О еде я даже думать не мог. Но мать всегда мать. Даже в моем случае. Она сварила своих, домашних, пельменей. Открыла банку маринованных помидоров. В детстве мы с Сергеем могли слопать трехлитровую банку за один присест, и на зиму родителям приходилось закатывать под 100 таких банок. Эти запасы занимали всю кладовку, которую предки снимали в соседнем дворе. При виде помидоров и воспоминании о детстве у меня защемило сердце, и я стиснул зубы.

— Как у те… тебя дела? — в голосе матери была слышна грусть и горечь. — Тебя совсем от… от… отпустили, или на время?

— Совсем. Я же говорил, что ничего не делал.

Из гостиной донесся ворчливый голос отца. Он всю жизнь разговаривал сам с собой, бубня под нос весь поток сознания, который всплывал в его голове. Так случалось в минуты, когда он расстроен. Я различил его ворчанье:

— Не делал он! Оговорили все бедного мальчика.

Я сделал вид, что ничего не расслышал. Мать тоже.

Говорят, большая удача, когда чужие люди сближаются, как родственники. Значит, в моем случае удачей и не пахло. Отец давно поставил на мне крест. Впервые я это почувствовал, когда мне было лет 12. Почему так вышло, я точно не знал. Позже я догадывался, что многие вещи делал назло отцу. «Ах, сын у тебя не удался? Ну вот, как ты посмотришь на это?» — и я влипал в очередную передрягу. Все неизменно заканчивалось сначала учительской или детской комнатой милиции, а позже — травмпунктом или обезьянником ближайшего отделения полиции. Отца все это только убеждало в собственной правоте.

Мать так не могла. Но я всегда знал, что и для нее Сергей был более любимым сыном. Я был паршивой овцой для обоих родителей. Разница была лишь в том, что отец даже не пытался этого скрывать.

Я слышал истории, при которых братья начинают ненавидеть друг друга. Один ревнует родителей и вымещает злобу на другом. К тому же, мы с Сергеем были настолько разными, насколько это вообще возможно. Если 15 лет назад соседи называли его умничкой, а меня хулиганом, то со временем их эпитеты изменились. Сергей стал тем, кто «далеко пойдет», а я — просто отморозком.

Но нас с Сергеем это не касалось никогда. Я всегда был за него, а он за меня.

Сергей был единственным человеком на этой планете, который — я это знал точно — не отвернется от меня никогда. Даже когда весь чертов мир будет против его брата.

Только сейчас меня, наконец, осенило, почему мать так изменилась. Дело не во мне. Не в моей полугодовой отсидке в СИЗО. Конечно же, нет. Дело в Сергее. Ее изменили, состарив на десяток лет, последние дни. Любимый сын…

— Расскажи мне все, мам.

— Ох, господи…

Она тяжело вздохнула. Уселась напротив. Руки непроизвольно потянулись к подолу халата.

— Сергей уе… уе… у…

— Мам, не волнуйся, — я постарался сказать это мягко. — Соберись. Хорошо?

Мать послушно кивнула. Она выглядела старой и беспомощной.

— Сергей уе… уехал в командировку, — поведала мать. — Сел в по… по…

— Поезд?

— По… — согласилась мать. — …Поезд. И больше…

Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Пальцы лихорадочно затеребили полу халата.

— Когда это было? Когда он уехал?

На кухню зашел угрюмый отец. Не выдержал сидеть в комнате и прислушиваться к тому, как мать мучается, пытаясь выдавить слова.

— Восемь дней назад он уехал, — пробурчал отец. Он приоткрыл окно и взял с подоконника сигареты. Мать попыталась что-то сказать, но он отмахнулся и закурил. — Обещал звонить. Но не звонил. Мы сами давай ему набирать. Телефон отключен. У него с собой были обратны билеты. Сутки туда, два дня там, сутки назад. Четыре дня назад Сергей должен был вернуться.

— Вы на вокзал ездили?

— А ты как думаешь, — нервно огрызнулся отец. — Приперлись. Ждали, в лица всматривались… Надеялись… Сергея нет.

Мать всхлипнула, попыталась что-то сказать, но от нервов ее речь вышла из-под контроля — больше одного слога, повторяющегося, как в современной электронной песне, где слова не имеют никакого значения, произнести она не могла. От бессилия всхлипнула мать еще раз.

— Почему мне ничего не рассказали, — с тяжелым сердцем спросил я. — Четыре дня… Сложно было прийти?

Отец сжал зубы.

— Я еще на зону не ходил.

— Это не зона, а следственный, блин, изолятор.

— А мне все едино. Я в жизни каждую копейку честным трудом зарабатывал. Своими руками и своим горбом.

— Володя! — одернула его мать. Голос прорезался вовремя. Отец отмахнулся и замолчал. Он просто курил и угрюмо смотрел в окно. Поморщился и потянулся к сердцу. Покосился на меня и поспешно опустил руку, так и не дотронувшись до груди.

Я отодвинул вилку. Аппетит пропал окончательно.

— Куда он поехал? Куда именно? Он рассказывал?

— Оренбург.

— Где это?

— Где-то! — отец махнул рукой. — На юге. На Урале. Две тысячи километров отсюда. Через всю страну. Полтора дня на поезде. Далеко это, вот где.

Пару часов назад я еще был в СИЗО. А теперь реальность навалилась на меня, и это было слишком неожиданно. Я не мог сообразить ничего. Голова гудела, а мысли роились.

— Что за командировка? — сообразил я наконец, что спросить. — Где он, вообще, работал?

— Фирма одна. «Гермес» называется. Сергея менеджером взяли, а уже через месяц он вроде как доверенным лицом у директора стал. Ну а чего удивляться. Сергей с красным дипломом, башковитый…

«…Не то, что ты», — я догадался, что именно эти слова вертелись у отца на языке.

— И директор послал его в командировку? Что Сергей должен был там делать?

— Да не знаю я! — зло отмахнулся отец. — Что-то смотреть, с кем-то встречаться.

Я не удержался, чтобы не уколоть в ответ. Хотя момент был выбран паршивый.

— Любимый сын уезжает в первую в жизни командировку черт знает куда, а ты не знаешь, что за командировка?

Глаза отца вспыхнули, но он не проронил ни звука. Мать растерянно смотрела то на меня, то на него.

— Сер… Сер… — пыталась она. — Сережа… Он ведь два ме… ме… месяца не жил с на… на… нами.

Я все понял.

— Они с Женей съехались?

— Квартиру сняли, — заставил себя открыть рот отец. — Ему зарплату хорошую платили. Сергей решил, что пора вставать на ноги.

И снова я почувствовал невысказанный никем, но наверняка промелькнувший в голове у каждого укор. В 23 года с красным дипломом твой младший брат встал на ноги. Не то, что ты. Паршивая овца. Порченный вариант. Брак.

— Вы в полиции были?

— Толку-то. Сначала к одним послали, потом к другим. В отдел по розыску пропавших. Мы им фотографию Сергея отнесли. Даже несколько. Номер телефона, описание, заявление написали… А они говорят, мало времени прошло. Загулял, мол, скоро вернется. Через неделю, говорят, приходите.

Отец сплюнул в окно и с силой затушил сигарету, вонзив ее в днище пепельницы. Я увидел, что его рука дрожит.

— У вас имя или номер мента, с которым вы говорили, есть? — нахмурился я. — Дайте. Я сам с ним поговорю.

Отец скривился.

— Кто тебя слушать будет. Ты только что из кутузки. Поскандалить решил? Или по кутузке соскучиться успел? — Он посмотрел на меня. Его глаза были влажными, и я вдруг сообразил, что за этой напускной грубостью он просто не позволяет себе проявить слабину. — Сколько ты всего творил. И всегда выходил сухим из воды. А Сергей… Это несправедливо.

Он стиснул зубы, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще, и быстро покинул комнату.

Злости не было. Я просто смотрел в никуда и переваривал только что услышанное. Потому что мой отец, по сути, сказал мне ни что иное, как «Лучше бы пропал ты».

3

— Явара! Братан!

Тимур бросился обниматься. Поморщился, учуяв исходивший от меня смрад.

— Явара, ты когда мылся последний раз? Погоди, ты прямо из СИЗО, что ли?

— Спасибо, кстати, что встретил.

Тимур растерялся.

— Так я думал, это, тебя брат с предками, ну, я бы и сам, конечно, но я решил, что…

— Остынь, мозг перегреется, — буркнул я. Закрыл дверь. Тимур жил один в однушке своей покойной бабушки, поэтому церемонии можно было не соблюдать. — Пиво есть?

— Обижаешь. Тебе принести?

— Сам.

Я открыл бутылку. Пройдя в комнату, обнаружил Тимура за компьютером — тот увлеченно с кем-то переписывался, стуча клавишами со скоростью пули. При виде меня он поспешно свернулся.

— Рассказывай, как она.

— Ты про моего брата ничего не знаешь?

— Серега? А что с ним?

— Ясно, — вздохнул я и опустился на продавленный старый диванчик у стены.

Кто такой Тимур? Мой приятель. Даже, наверное, друг. Типичный ботаник, в школе он сидел со мной за одной партой. Между нами возник симбиоз, устраивавший обоих. Он помогает мне грызть гранит науки, решая за меня задачи, в которых я не понимал ничего — начиная от способов решения и заканчивая самим смыслом этих задач — и помогая писать сочинения, контрольные и все остальное. А я делаю так, что его никто не трогает. Даже старшеклассники.

Мне было 13, когда я сломал нос бугаю из 11-го класса, решившему показать на примере Тимура, кто в школе хозяин. В тот же день двое друзей бугая решили проучить меня, подкараулив за углом школы. Спасибо яваре, с которой я не расставался уже тогда. Одному я размозжил скулу, второму сломал ключицу.

После этого Тимур мог не беспокоиться будущих выпускников.

Мы продолжали общаться и после школы. А пару лет назад начали совместный бизнес. Я тогда занялся скупкой краденого, а Тимур открыл для себя социальные сети. Объединив наши навыки и интересы, мы получили собственное ноу-хау. Закрытое сообщество для сбыта краденого.

На нашу страничку в социальной сети мы пускали лишь тех, кого знали лично. Людей с нашего района, не засвеченных и не заподозренных в связях с полицией. Здесь за копейки можно было купить все — от курток до сотовых телефонов и планшетов. Все гопники района несли нам свой товар, который мы складировали в сарае Тима. Риска не было никакого. Весь сок был в том, что сарай являлся незаконной самовольной постройкой и юридически не имел никакого отношения к покойной бабушке Тимура. А значит, и к самому Тимуру. На бумагах этого сарая вообще не существовало. Даже если опера выломают двери и изымут все, претензий к Тимуру быть не могло.

Полгода назад местный любитель травки по кличке Магнитола толкнул нам несколько чемоданчиков с автоинструментами. Интернет сообщил, что один такой чемоданчик стоит почти 10 тысяч рублей. Дело было верным. Через пару дней я понес один из чемоданчиков на встречу с покупателем.

Покупателем оказался опер из отдела имущественных преступлений.

Тимур сразу же прикрыл наш интернет-аукцион. А заодно — на всякий случай — избавился и от самого компьютера, зная, что даже полное его форматирование не помешает восстановлению данных, если за дело возьмутся специалисты.

Тимуру повезло. Во-первых, полиция, кажется, так ничего и не прознала про нашу интернет-страничку. И Тимур их не интересовал. Во-вторых, я не собирался его сдавать. Я не собирался сдавать даже себя. Легенда была стандартной. Чемоданчик я купил по дешевке у какого-то забулдыги в подземном переходе, чье лицо я не могу вспомнить. Ничего выдающегося, но этого и не требовалось.

Мне повезло меньше, чем Тимуру. У меня итак был условный срок за последнюю драку. Учитывая это, меня сразу отправили в СИЗО.

Дружище Тимур же, пока я «отдыхал» в камере, сделал невозможное. По сути, это именно он вытащил меня. Только благодаря Тимуру я сегодня вышел из камеры.

Он провел собственное расследование. Полиции стоило бы взять его к себе на службу, потому что органы правопорядка потеряли в его лице классного спеца. Тимур нашел Магнитолу и узнал, где тот достал чемоданчики. Оказалось, украл у торговца с местного авторынка. Самым интересным было то, что торговец с авторынка приторговывал не только запчастями и инструментами, но и травкой. Магнитола был его клиентом. И он обокрал собственного барыгу.

Торговать наркотиками — очень плохо. Быть крысой — тоже отвратительно.

Тимур сдал торговца в отдел наркотиков. Анонимно позвонил и сообщил не только его имя и адрес, но и способ сбыта.

Самое интересное, что, когда полиция задержала торговца прямо на авторынке, в его палатке обнаружили два ящика с инструментами, которые считались крадеными. Постарался Тимур, подтянув для этого дела знакомых парней, за которыми висел должок.

Обо всем этом я узнал из записки, которую Тимур передал мне в СИЗО. А потом на очередном допросе я резко «вспомнил» лицо и даже имя того, у кого купил эти инструменты. Магнитолу.

Теперь по всему выходило, что плохой наркоман обокрал плохого наркоторговца. А плохой наркоторговец оказался плохим в квадрате, потому что часть краденого вернул, но сообщать об этом полиции не стал.

Я больше никого не интересовал. Для закона я стал хорошим. Пусть на время, но меня это устраивало.

Я выложил Тимуру все, что услышал от родителей. Обычно я терпеть не могу повторяться, но сейчас я мог думать только о брате.

— Я подвел его, — сказал я. — По собственной тупости попал в СИЗО. И Серега пропал. Он никогда не пропадал. С ним всегда все было хорошо. Потому что я был рядом.

— Ты же не поехал бы с ним в эту его командировку, — робко возразил Тимур.

Я не ответил. Встал и пошел на кухню. У нашего доморощенного хакера курить можно было только там. Тимур приплелся следом и положил на столе передо мной пачку денег, скрученных в трубочку и зафиксированных тонкой резинкой.

— Пока ты в СИЗО загорал, я продал всю технику, которая у нас была, — вздохнул Тимур. Все это явно навевало на него тоску. — Это твоя половина.

— Решил завязать?

— А ты?

— Это типа проверка?

— С чего ты взял?

— Ты так долго можешь вопросом на вопрос отвечать, да?

Тимур моргнул.

— Чего?

— Спасибо, говорю, за бабки, — прекратил я соревнование с вопросами. — Черт… Я хотел сегодня отмокнуть, помыться, забуриться в какой-нибудь кабак, отметить…

Тимур невольно принюхался.

— Ну, помыться тебе не помешает, ага.

— Тим, можно у тебя пожить?

— Ванная помнишь где?

— Мне больше, походу, некуда идти.

— Чистое полотенце в шкафу.

— Родители без восторга.

— Напор воды хороший, горячая есть, — продолжал Тимур.

— Так что скажешь?

Мой приятель не выдержал:

— Смой с себя эту вонь, Явара!

Я принял ванную. Вы даже не можете себе представить, какое это наслаждение — просто помыться, стоя на чистой металлической поверхности и зная, что ты один в этом крохотном помещении. Это как со зрением. Или наличием рук. Ты относишься к чему-то, как к само собой разумеющемуся, не ценя и даже не задумываясь о наличии явления и о его достоинствах. А потом оно исчезает, и ты понимаешь, какая это суровая и жестокая штука — жизнь.

С братом было то же самое.

Тимур постарался меня отвлечь. Постарался, как следует. Потому что, когда через полчаса я выбрался из ванной и выключил воду, за дверью были слышны голоса. Тимур умудрился оперативно собрать всех, кто был под боком, чтобы отметить мое возвращение.

Мы выпили. Потом выпили еще. Потом я, захмелев и уже мало что соображая, потянул всех в бар.

Позже мне рассказывали, что я повеселился на славу. Домогался официантку, подрался с каким-то уркаганом с золотым зубом и напоследок даже украл из бара пивную кружку в качестве трофея.

Назавтра я проснулся на матраце, постеленном на полу. Часы с немым укором указывали стрелками на 12 — был полдень. Голова гудела. Тимура дома не было. Я выпил кружку воды и снова плюхнулся на матрац.

Когда мы виделись с Сергеем в последний раз? Он приходил нечасто — у него ведь были дела. Личная жизнь, новая работа. Но он приходил. В отличие от многих других.

Помещение для кратковременных свиданий в СИЗО было новеньким. Соседи по камере рассказывали, что мне повезло — «свиданку» открыли за месяц до моего появления в изоляторе. Старая не годилась никуда: это были кирпичные клетки, а с посетителями нужно было общаться через узкое окошко, в которое могла пролезть разве что голова. Сейчас в СИЗО было около 20 кабинок из прозрачного пластика. С посетителями можно было общаться лишь по телефону — трубки висели по обе стороны пластиковой перегородки. Личный физический контакт с посетителями исключался, и поэтому за спинами не ощущалась поступь конвоиров в форме. За помещением для свиданий с помощью видеокамер, которые выводили картинки в комнату с мониторами, наблюдал лишь один человек.

Пару месяцев назад Сергей приходил радостный. Я давно не видел его таким.

— Мы с Женей квартиру присмотрели, — радостно поведал он. — В новом доме. Однокомнатная, но широкая, большая, хоть в футбол играй. Тебе понравится. Выйдешь отсюда — приходи в гости.

— Это вряд ли, брат. Твоя Женя меня терпеть не может.

— Это правда, — согласился Сергей. — А я терпеть не могу ее сестру. Тупая стерва. Что с того? Каждый чем-то жертвует.

Я засмеялся. А Сергей внезапно стал серьезным.



— Только это. Сразу хочу предупредить. Ни корешей, ни бухла, понял? У нас с Женей все серьезно.

Через полчаса мне надоело валяться на матраце, и я решил вставать. На кухне отрыл то, что вызвало в теле тихий восторг. Кофе. Я включил чайник, сделал себе крепкий и сладкий напиток. Закурил у окна.

После того визита Сергея не было пару недель. Затем он появился лишь минут на пять. Показал, прижав к пластиковой поверхности текстом от себя, записку от Тимура. Сказал, что отец приболел с сердцем и собирается ложиться кардиологию на обследование. Сергей спросил, нужно ли мне что-нибудь принести. И все на этом. Потом я вспоминал, что брат выглядел бледным и почему-то старался не смотреть мне в глаза. Я списал это на неприятности у родителей. Сергей всегда принимал их близко к сердцу.

Недели две назад я видел брата в последний раз. Он выглядел возбужденным.

— Я Женьке кольцо купил.

— А мне наушники обещал.

— Нет, ты не понял. Кольцо. Я ей хочу… ну, ты понимаешь?

Я не верил своим ушам. Мой младший брат.

— Шутишь.

— Неа, — Сергей хотел казаться серьезным, но мальчишеская улыбка делала его глупым и сопливым. — Мы уже живем вместе, почему нет. Она согласится, я знаю.

— Круто.

— Ага.

— И когда собираешься?

По лицу Сергея проползла какая-то пелена, смысл которой я тогда не уловил. А должен был. Я знал этого человека всю свою жизнь. Лучше, чем всех остальных людей на планете, вместе взятых.

— Мне скоро отъехать надо… По делам. Вернусь вот, и тогда, наверное. Надеюсь, ты как раз выйдешь. Я не хочу устраивать свадьбу, на которой не будет моего брата.

— Тогда дождись меня, — сказал я. Записка от Тимура уже делала свое дело, и я знал, что мое обвинение разваливается. — Надолго я тут не задержусь. Вот увидишь.

— Договорились, — серьезно кивнул Сергей. — Обещаю. А ты обещай мне, что больше никогда здесь не окажешься.

— Слышал, что зарекаться нельзя?

— Плевать. Пообещай.

— Что на тебя нашло?

Сергей внезапно разозлился.

— Лех, я не хочу видеть, как мой брат превращается в урку. Помнишь соседа со второго подъезда? С туберкулезом, весь серый, с гнилыми зубами. Без фени двух слов связать не может. А если получается что-то связать, то ты слышишь только о зоне. Мне не нужен брат, который станет таким. Обещай.

Я вздохнул. Резон в его словах был.

— Обещаю.

— Хорошо.

Сергей успокоился так же быстро, как и распылился. И тут я наконец сообразил, что с ним что-то не так.

— Эй, — я с прищуром уставился на Сергея. — Что с тобой?

— Ты о чем?

— Ты знаешь. Что у тебя не так? Какие-то проблемы?

Сергей хотел возразить, но понял, что этот номер не пройдет.

— Есть кое-что. Я бы хотел с тобой… посоветоваться, наверное. Ты в таких делах больше смыслишь.

— В каких?

— Потом. Потом поговорим. Пока это неважно.

Это было две недели назад. Через неделю он сел на поезд. И больше его никто не видел.

Внезапно я все понял. У Сергея были неприятности. Неприятности из тех, в которых я «больше смыслю». Это было самое поганое.

Сергей куда-то влип. Полмесяца назад он куда-то влип. В результате чего он испарился.

Теперь я осознал, что вчера, рассказывая Тимуру о случившемся, попал в точку. Если бы я был рядом, Сергей бы не исчез.

Я стиснул кулаки. Я должен был разобраться во всем. Понять, что случилось. А еще — найти брата. Где-то на задворках всплыла робкая мысль, что искать, может быть, уже некого. Но я загнал ее в самый дальний угол и приказал не показывать носа.

Пока есть маленький шанс, надо верить. Всю жизнь я внушал это Сергею. Теперь пора поверить и самому.

Говорят, между братьями существует незримая связь. Я закрыл глаза и попытался почувствовать ее.

— Серега, что случилось? — пробормотал я.

Виски стучали с похмелья, а горло першило после лавины выкуренных ночью сигарет. Больше не было ничего.

4

Вечером я пришел в родительский двор. Подниматься наверх не хотелось. Были бы новости — сообщили бы. Вчера я оставил им номер Тимура и взял обещание (отец промолчал, но мать согласилась), что они позвонят, если что-либо станет известно.

Молотов и Фокин пили пиво на лавочке у клумбы в центре двора.

— Леха, е-мое! Отпустили!

— Как видите.

Оба полезли обниматься. От них разило пивом и дешевыми чипсами.

— Мусора клюнули? — довольно подмигнул Фокин.

Они оба должны были мне денег. Немного, но долг висел. Поэтому именно к ним обратился Тимур за помощью, когда нужно было обстряпать последнее дело и вытащить меня из СИЗО.

— Спасибо, что помогли. Серьезно.

— Какой базар! Своим пацанам всегда поможем! — Молотов черканул ногтем по горлу. Более практичный Фокин кашлянул:

— Так это… мы типа в расчете?

— Долга нет, вопрос закрыт.

— Ну, ништяк! Пивасик, может?

— Погоди, — возбудился Молотов. — Леха, ты ж откинулся, можно было бы и проставиться, а?

— Святое дело! — подтвердил Фокин.

— Потом. У меня сейчас денег нет.

— Фигово, — пригорюнил Молотов. — О, слушай, у нас в сервисе народ нужен. Помощник мастера. Пойдешь? Научат всему. Денег не вагон, но на хавку и пивасик хватит.

— Я подумаю. Так ты в сервисе все еще?

— А куда я пойду? — удивился Молотов. — Я ж ниче не умею, ёпте!

— Да, глупый вопрос был. А ты?

— Цех, — подал голос Фокин. — Перетяжка мебели. С пацанами вместе замутили. Малой, Шкет, Гоша Чуркин… Ну, ты понял. С ними. Объявления фигачим в интернет, диваны и кресла перетягиваем в гараже у Шкета.

— Бизнесмены. Все серьезно.

— Зря прикалываешься, — обиделся Фокин. — Мы там вкалываем как цуцики.

— Вижу, — согласился я. На часах было шесть вечера, а в урне около лавочки виднелись горлышки как минимум четырех точно таких же пивных бутылок. — Слушайте, вы про Сергея слышали?

— Брательник твой, — нахмурился Молотов. — Да, мне батя что-то говорил. Типа исчез пацан куда-то. Куда он делся, ты не в курсах? Что там вообще?

Я пристально посмотрел ему в глаза.

— Я у вас спросить хотел.

Молотов испугался.

— Явара, Лех, ты че. Какого хрена мы бы к Сергею лезли?

— Лет пять назад была история.

— Кто старое помянет! — торопливо выпалил Фокин. — Леха, тогда непонятка была, разобрались же, все чисто по-пацански. Вопросов нет, правильно? Правильно, я говорю? — я не стал отвечать, и Фокин поддакнул сам себе: — Короче, правильно. Да и вообще, в натуре, мы работаем, детство в жопе не играет, чего мы к пацану лезть будем? Ты нас за кого принимаешь, братан?

Я пожал плечами.

— То есть, вы отвечаете, что я ничего такого не узнаю?

Фокин моргнул, а Молотов снова черканул ногтем по горлу.

— Он, типа, твой брат, — буркнул Фокин. — Никто из местных к нему хрен бы полез. Ты сам знаешь. Все в курсах, что отвечать придется.

— Ладно. Может, сплетни какие-то слышали? Сергеем тут никто не интересовался? Какие-нибудь рожи новые, не из местных?

Оба покачали головами.

Я надеялся совсем на другое. Сергей говорил о каких-то неприятностях. Так с какой стороны эти неприятности появились?

Домой к Тимуру я вернулся, когда уже стемнело. Он увлеченно строчил что-то на компьютере.

— Явара, пять сек.

С собой я принес вареники из магазина. Пока Тимур закруглялся с делами, я сварил еды. Вскоре он присоединился ко мне.

— Тим, чем сейчас занимаешься?

— Эээ… Жрать собираюсь. Я думал, ты для двоих сварил, нет? Погоди, ты только для себя? Вот блин, и че мне жрать?

— Расслабь мозг, еще раз тебе говорю, перегреешься, — хмыкнул я. — Чем вообще занимаешься? После того, как наш аукцион прикрыл?

Тимур вздохнул.

— А, вон ты о чем. Раскрутка групп и пабликов в инете. Набираю ботов и все такое. Несколько групп лично веду, как админ. Все по-старому, короче, только теперь ничего незаконного.

— На жизнь хватает?

— Штук 20–30 в месяц вроде наскрести получается, — опечалился Тимур. — А ты? Чем заняться планируешь?

Я понятия не имел.

— Знаю точно только одно. Никакого криминала. Это точно. Я Сергею обещал.

Тимур снова вздохнул, почесал затылок и покосился на меня.

— Как думаешь, он… ну… типа…?

Я покачал головой.

— Больше никогда не говори так. Даже в мыслях. Он жив.

— Откуда ты… почему ты так думаешь?

Захотелось выпить, но нажираться каждый день не входило в мои планы. Одно тянет за собой другое. А раз обещал — значит, обещал. Я закурил, приоткрыв скрипучее кухонное окно.

— Потому что, Тимур, много лет назад я внушил ему одну вещь. И он в нее поверил.

— Какая вещь?

Я вспомнил разговор, состоявшийся с Сергеем когда-то, и ответил:

— Пока есть хотя бы один миллионный шанс выкарабкаться, надо карабкаться. А если его нет, карабкаться все равно нужно, — я пожал плечами. — Сергей очень умный пацан. Отличник, парень с красным дипломом и большим будущим. Далеко пойдет, как говорят мои родители, родня и соседи. А я гопник. Но в институте кое-чему не учат. Барахтаться до конца и даже дольше, когда вообще все вокруг против тебя. Все эти годы Сергей смотрел на меня. И он знает, что это работает.

С этими мыслями утром я отправился в местное отделение полиции. В нашем околотке меня знали многие. В первую очередь, ППСники и опера. Следователи и дознаватели тоже узнавали в лицо. Я был рад, что с отделом по розыску пропавших сталкиваться не приходилось.

Но радость была недолгой. Потому что в кабинете номер 14 на втором этаже ОВД, куда я, постучав, заглянул, я обнаружил знакомую физиономию. Опер по фамилии Дулкин — невысокий, жилистый, с усами и хитрым взглядом — удивленно посмотрел на меня.

— Вот те раз.

— И вам не хворать. Я отдел по розыску пропавших ищу. Мне сказали…

— …И правильно сказали, — осклабился Дулкин. — Меня сюда перевели. Надоело за всякой шпаной вроде тебя, Рогов, бегать.

— И вот кстати о Роговых. Мои родители принесли заявление о пропаже. Сергей Владимирович Рогов, 23 года. Пропал.

Дулкин нахмурился.

— А я смотрю, у стариков рож… лица знакомые. Твои, что ли? — Дулкин задумчиво покрутил усы. — Брат, значит. Такой же бестолковый, как ты?

— Нет, он хороший парень.

— По чьим понятиям?

— По общечеловеческим. Приводов нет, задержаний нет, в обезьяннике ни разу не ночевал. Можете проверить.

— То есть, в семье не без урода, но урод не он? — развеселился Дулкин.

Я видел, что он провоцировал меня. Зачем, непонятно. Не без труда удалось вспомнить его имя-отчество.

— Валерий Николаевич, мой брат за 23 года ни разу даже на ночь нигде не загуливал. Он правильный парень. У него есть девушка, они живут вместе, пожениться хотели.

— Так, может, испугался? Знаешь, ляпнул про свадьбу, а потом думает: «Твою мать, что я наделал! Теперь скандалы попрут, дети, пеленки, крики, вопли… Нафиг оно мне все!». А? Такое сплошь и рядом бывает.

— Например?

Дулкин хотел привести пример, но ничего подходящего не смог вспомнить, и потому рассердился.

— А ты, Рогов, не умничай. Понял?

— Валерий Николаевич, давайте серьезно, — гнул я свою линию. — Что вы делаете, чтобы найти моего брата?

Опер вздохнул. Порылся в ящике стола, нашел заявление родителей. Прищурился и принялся бубнить, пробегая глазами по тексту:

— Алексей Владимирович, тысяча девятьсот… Так… Вечером… На поезде «Москва-Оренбург»… Что он там забыл?

— Командировка. Там не написано?

— Не умничай, говорю. — Дулкин отложил заявление. Побарабанил пальцами по столу. — Так и не вернулся, значит? И труба молчит? Понятно… Ну что, отправлю я ориентировки. Во все города следования поезда. В местные ЛОВД. Если они что-нибудь ответят, я дам знать, — опер покосился на заявление. — Телефон твои родители оставили? Ага, оставили. В общем, я им позвоню, когда информация будет.

Я кивнул.

— А разве заявление не в сейфе должно лежать?

— Что?

— Если вы пустили заявление в ход, оно должно лежать в папке с оперативно-розыскным делом. В сейфе. Не в столе.

Дулкин набычился.

— Слышь, шпана. Ты меня учить работать будешь?

— Я не хочу никого учить. Я просто хочу, чтобы вы нашли моего брата.

Дулкин прищурился на меня недобрым взглядом.

— Так, Рогов. Я тут подумал… А может, это ты с братцем не поделил чего-то? Бытовуха, так сказать. У нас 80 процентов всех убийств бытовые. Сын на отца, мать на сына, брат на брата… Чего с братом не поделил, говорю?

— Я из СИЗО два дня назад вышел.

— Ха, удивил. А может… А может, ты корешей своих подговорил? Специально, чтоб на тебя никто не подумал? Что, бабу не поделили? Или за наследство уже? Родители живы еще, а вы уже делите?

Явара была у меня с собой. Она всегда была в заднем правом кармане джинсов. На секунду я представил, как рука привычно ныряет в карман. Ладонь обхватывает увесистую палочку, почти полностью утопающую внутри — наружи лишь тупой конец пластикового «брелока». Удар сверху вниз, и хруст ломаемой ключицы заглушается воплем дуреющего от боли Дулкина…

— Вы можете относиться ко мне как угодно, мне плевать, — сказал я. — Можете думать что угодно. Говорить что угодно. Но раз вас посадили искать пропавших, займитесь делом. Пожалуйста.

5

Дом был новым. На Северо-Западе Москвы, то есть на другом конце города, поэтому добираться пришлось на метро. Красная высотка с подземной парковкой, супермаркетами, бутиками и кафешками на первом нежилом этаже. Несмотря на наличие собственной парковки под землей, двор дома, как и везде в Москве, был утыкан автомобилями.

Я долго не решался позвонить. Но все-таки набрал на домофоне номер квартиры, который мне сообщили родители, и ткнул кнопку вызова. А потом услышал ее голос.

— Кто там?

— Женя, это Алексей. Рогов.

Она молчала. Пищания, свидетельствовавшего, что трубку положили, не было, но вдруг у них тут какая-то новая модель домофона?

— Женя? Ты здесь?

— Зачем пришел?

— Надо.

Снова тишина. Я уже приготовился в третий раз назвать ее имя, но в этот момент дверь открылась и впустила меня внутрь.

Лифт был новеньким и современным. Коридоры подъезда чистые, светлые и просторные. Дверь в квартиру черной, матовой и крепкой. Я постучал. Женя знала, что я здесь, но открыла не сразу. Наверняка специально.

Она была красивой. Длинные светлые волосы, сейчас собранные в конский хвост, большие глаза. Она смотрела на меня исподлобья и выжидающе молчала.

— Привет. Я был в СИЗО, — сразу принялся я оправдываться.

Женя хмуро усмехнулась.

— Думаешь, я не в курсе? Сергей только о тебе и говорил.

— Что тебя жутко бесило, да?

— Зачем пришел?

— Делать то же самое, — заверил я. — Говорить с тобой о своем брате.

Она поколебалась, не сводя с меня настороженных глаз. В них сквозил холод. Но она все же отступила, пропуская меня внутрь.

Сергей не врал. Квартира была просторной. Однокомнатная студия с гостиной площадью около 40 квадратных метров. Мебели почти не было. Небольшая черная мебельная стенка, двуспальная кровать, письменный стол, комод с ящиками. Телевизор на стене.

— Мебель ваша?

— Смеешься? Хозяйская.

— Сколько в месяц платите?

Она вздохнула и кивнула на кухню. Я побрел следом. Женя села на стул у окна и, подобрав ноги, обхватила колени руками.

— Что ты хотел?

— Женя, не веди себя, как все остальные, — взмолился я. — Ты знаешь, что я люблю своего брата больше всех. Я за него любого порву.

— Сейчас никому не нужно ничего рвать.

— Ты уверена?

Она нахмурилась.

— В смысле?

— Сергей говорил о каких-то проблемах. Когда последний раз приходил ко мне. Недели две назад.

Женя заволновалась.

— О каких проблемах? Мне он ничего не говорил. Что за проблемы?

— Сказал, что расскажет, когда я выйду. Я вышел — а он исчез. Совпадение?

Она устало покачала головой.

— Я уже не знаю, что думать. С телефоном не расстаюсь ни на минуту, — в качестве доказательства Женя продемонстрировала зажатый в ладони мобильник. — Если в ванную иду, потом первым делом к сотовому бегу. Вдруг Сергей позвонил…

— Когда ты видела его в последний раз?

— Как это когда? Когда посадила на поезд.

— Ты его провожала?

— Что за вопрос. Естественно.

— С какого вокзала? Я у родителей спрашивал, но они не знают или не помнят.

— Казанский. Он махал мне в окно, когда добрался до своего места. У него была нижняя полка, как раз у окна со стороны перрона… Часа через три Сергей мне позвонил. Сказал, что они на какой-то станции остановились. Кажется, он не говорил, на какой. Или я забыла, потому что тогда значения этому не придала…

— Еще созванивались?

— Утром я послала ему СМС. Он не ответил. Я собиралась в институт как раз, — она поморщилась, — у нас сессия заканчивалась, зачеты и экзамены… После института еще раз ему написала. Часов пять вечера было. Пока на метро добралась, пока в магазин заскочила… Ответа так и не было. Я уже решила звонить ему. Телефон недоступен. Думаю, может, просто сети нет. Поезд-то черт знает где идет — лес, степь и все такое. Через час еще раз позвонила. То же самое.

— Когда занервничала?

— Когда по времени он уже в Оренбурге должен был быть. Звоню — телефон отключен. Написала кучу СМСок ему, просила ответить, спрашивала, все ли в порядке… Потом уснула как-то, — она протяжно вздохнула. Вспоминать те минуты было неприятно. — Утром вскакиваю, хватаю телефон. А ответа нет.

Я кивнул.

— Что делала потом?

— Ты как думаешь. Обзванивать всех бросилась. На работу ему позвонила, у меня визитки все были с телефонами. До шефа его дозвонилась. Тот удивился очень, но сразу среагировал. Сказал, что с Оренбургом свяжется. Они там Сергею номер в гостинице бронировали.

— И?

— Позвонил часа через два уже. Я по голосу сразу все поняла.

— Сергей в гостинице так и не появился?

Женя покачала головой. Нет, не появился. И впервые нормально, а не исподлобья, посмотрела на меня. Ей было страшно. Я ободряюще кивнул.

— Мы найдем его. Слышишь?

— Найдем, — горько повторила Женя. — Как? Щербаков в Оренбурге знакомых на уши поднял…

— Какой Щербаков?

— Шеф Сергея, директор «Гермеса». Эти знакомые на вокзал рванули, ментов местных подняли. Те опросили всех. Сергея никто не видел. На камерах наблюдения на вокзале его тоже не было. Они все посмотрели.

Я вспомнил Дулкина с его выдающимся служебным «рвением».

— Если им верить.

Женя зло сжала губы.

— Конечно. Все менты козлы, и я забыла. Цитата прям. И подпись — «Леха Явара».

Наши отношения с Женей были непростыми. Виноват во всем, конечно, был я.

Все началось полтора года назад. Мы с Тимуром познакомились в баре с двумя девушками. Ничего выдающегося не планировалось — все, как обычно: угостить, напоить, затащить. По пути на квартиру Тимура свернули в наш двор. Здесь нам повстречался Сергей, который держал путь с университета — лекции у него продолжались допоздна. Веселый, пьяный и добрый, я познакомил девушек с Сергеем. Тогда я понятия не имел, что мой брат сразу втрескался в одну из них. В Женю.

План, кстати, провалился. По пути на квартиру Тимура Женя дала нам от ворот поворот, поняв, к чему идет дело. Я, как самый настойчивый, схлопотал пощечину. Пощечина была что надо, след от ее ладони держался на лице несколько дней. Нужно ли говорить, что после того дня Женя меня и невзлюбила?

А через неделю я увидел ее с братом.

— Давай не будем разбирать меня на цитаты, особенно, если я этого не говорил, хорошо? — очень терпеливо попросил я. — Жень, Сергей говорил о каких-то неприятностях. Может, дело и не в этом, но лично я не хочу ничего сбрасывать со счетов.

Она взяла себя в руки. Личная неприязнь на самом деле только мешала.

— Мне он не о чем не говорил, я бы запомнила. Когда Сергей пропал, я ведь все его вещи просмотрела. Все до единой. Все перевернула. Думала, вдруг найду что-нибудь. Но все в порядке, ничего подозрительного или странного.

— За неделю-полторы до его отъезда — было что-нибудь?

— Почему именно тогда?

— Он ко мне приходил, помнишь?

— Ну да. — Женя задумалась. И вдруг озадаченно сдвинула брови. — Погоди-ка. Я день не помню… Точно!

— Что?

— Как раз примерно за неделю, или чуть больше, до этой долбанной командировки Сергея на работу вызвали. Срочно. Поздно вечером это было. Он взял трубку, на кухню ушел, говорил с кем-то. Вернулся как будто расстроенный. Говорит, на работе у него косяк небольшой с бумагами, а документы нужны срочно. Нужно ехать прямо сейчас. А время — часов одиннадцать было. Ночь почти.

Это было уже кое-что. Я был рад, что зашел.

Перед тем, как уходить, я вдруг вспомнил еще кое-что.

— Женя, машина Сергея.

— Чего?

— Отец отдал ему свою машину. «Киа». Он же так на ней и ездил все это время? Мы с ним как-то о машинах в последние полгода мало разговаривали.

— Ну да, на ней. На работу, с работы. К родителям. А что?

— Где она?

— А где она может быть, — удивилась Женя. — Внизу, на парковке. На месте, которое за этой квартирой закреплено.

— Ключи от машины у тебя?

Она нахмурилась.

— Если ты собрался взять машину, пока Сергея нет, и возить на ней своих…

Это было уже слишком.

— Я итак могу ее взять! — пришлось чуть повысить голос. — Если захочу. Это машина наших родителей. Но сейчас я хочу просто ее осмотреть. Ты, когда вещи Сергея проверяла, в машину заглядывала?

Женя соображала туго, но, когда до нее доходило, действовала быстро. Она сверкнула глазами, кивнула и побежала за ключами.

На лифте мы спустились на парковку. Там было светло, просторно и сухо. Машина отца, которой последний год по доверенности управлял Сергей, находилась под табличкой с номером парковочного места — он дублировал номер квартиры. Я взял у Жени ключи, нажал кнопку. Пискнув, сигнализация отключилась. Я открыл водительскую дверцу и усевшись за руль, принялся за дело. Я чувствовал себя настоящим сыщиком. Знаете, как в кино. Заглянул под козырьки над водительским и пассажирским сиденьем. Обследовал все содержимое бардачка. Изучил, что у Сергея хранилось в кармашке водительской дверцы.

Все это время Женя говорила. Скорее всего, чтобы звуком собственного голоса заткнуть панику. А вдруг я найду что-нибудь ужасное?

— Поезд в начале шестого вечера уехал. В пути он чуть больше суток. Где-то 25 часов с небольшим. Сутки в общем. Так что на следующий день в восемь вечера Сергей должен был быть в Оренбурге…

— В восемь вечера? У тебя все в порядке с математикой?

— А у тебя все в порядке с географией? — Женя даже обрадовалась, что появился повод сорваться на мне. Хотя бы за гуманитарные науки. — Сутки в пути плюс два часа разница во времени. Там другой часовой пояс. Широка страна моя родная, знаешь ли…

Пока она заполняла голосом пустоту, я думал, куда заглянуть еще. Необследованным оставались заднее сиденье и багажник. Но перед тем, как выбраться из салона, я решил заглянуть и в кармашек передней пассажирской двери. Пара пакетов, тряпка для протирки лобового стекла. Отец всегда держал ее здесь, и Сергей пошел по его стопам. Больше ничего.

Чтобы добраться до кармашка, пришлось почти лечь на пассажирское кресло. И в таком положении я увидел черную кляксу, от которой отразился падающий в окно свет фонарей на парковке.

— Это еще что?

— Что? — запаниковала Женя. — Что ты там нашел?

Я включил свет в салоне, щелкнув кнопкой над зеркалом заднего вида. И снова склонился вниз. Осторожно поднял коврик под пассажирским сиденьем и, почти ткнувшись в него носом, убедился, что моя догадка верна.

Стало не по себе.

— Что? Твою мать, чего молчишь? — бесновалась Женя. — Что там?

Я никогда в своей жизни не принимал участие в боевых действиях. Никогда не оперировал. Я просто прожил всю жизнь в не самом хорошем районе столицы. И за свои четверть века насмотрелся достаточно, чтобы отозваться:

— Это кровь, Женя. На коврике кровь.

Круг шестой

1

Дулкин поднял глаза с коврика, посмотрел на меня. Снова на коврик. И опять на меня.

— И что это, мать твою?

— Коврик из машины моего брата. На нем кровь.

— Рогов, ты сдурел?

— Мы уже говорим обо мне?

С вечера я сразу позвонил на рабочий — у меня имелся только он — телефон Дулкина. Но трубку в отделе розыска пропавших, состоявшем из только одного сотрудника, так и не взяли. Поэтому я рванул в полицию с утра. С ковриком из салона нашей «Киа», свернутым в рулон и надежно упакованным в чистый полиэтиленовый пакет.

— Рогов, — вздохнул Дулкин. Он похлопал себя по карманам, очевидно, в поиске сигарет. — Рогов, это пятно, которому черт знает сколько времени. Это может быть что угодно. Грязь, кофе пролитый, или… — его фантазия исчерпалась: — …Или грязь. С какого хрена ты взял, что это кровь? Специалистом вдруг стал?

Я вспомнил все те моменты, когда я отстирывал со своей одежды такие же пятна. Кровь была моей, или оппонентов в драках во времена бурной молодости. Или вообще неизвестно чьей, когда я обнаруживал ее утром с похмелья и мог только гадать, что творил накануне. Если прокрутить все эти моменты под музыку, получится хороший видеоклип с пометкой «18+».

— Это кровь.

— Или грязь.

Меня начинало трясти.

— Послушайте, Валерий Николаевич, — я говорил очень спокойно. Специально следил за собой. — В кино я видел, что в полиции всякие экспертизы проводят. Криминалисты с пробирками и специальной аппаратурой и все такое. Не говорите мне, что в кино все врут, а экспертов у вас вообще нет. В кино ведь не врут?

Теперь начало трясти Дулкина.

— Рогов, б… дь, ты меня задрал уже! Задрал вчера, а сейчас тем более. Что тебе нужно, твою же наперекосяк, а? Чего ты тут отираешься?

— Мне нужно, чтобы вы сделали экспертизу. Она докажет, что это кровь, — не удержался и поддел опера: — А не грязь, кофе или грязь.

Дулкин протяжно выдохнул. Звук был, как у свистящего локомотива. Он ткнул пальцем в старое и высохшее пятно на резиновом коврике:

— Рогов, это пятно неустановленного происхождения. Оно старое. Для экспертизы наверняка непригодно.

— Давайте послушаем мнение самих экспертов.

— Иди музыку послушай! — зарычал Дулкин. — Во-первых, это старое хрен знает когда оставленное пятно. Во-вторых, и это главное, и слушай внимательно меня…!

— Только этим и занимаюсь.

— …Твой брат пропал за тридевять земель отсюда, черт знает где он пропал! Он уехал из Москвы на ПОЕЗДЕ, Рогов. Поезд, знаешь? Ту-ту и все такое. При чем тут коврик из его машины? Чего ты мне мозг с самого утра выносишь?!

Я вздохнул. Нужно было искать новый подход.

— Валерий Николаевич. Мой брат пропал — как вы там это называете? — при невыясненных обстоятельствах. Перед отъездом он жаловался на какие-то проблемы. В его машине я нахожу следы крови. А полицейский, в обязанности которого входит искать пропавшего и, вроде как, отрабатывать все версии, палец о палец не хочет ударить.

Дулкин яростно оскалился.

— Умный стал, да?

— Уж простите.

— Теперь ты вот так, значит, решил со мной говорить? Может, еще и к начальству моему пойдешь? Жаловаться типа?

— Хорошая, кстати, идея. Спасибо.

— Ты только из СИЗО приперся, и уже права качаешь! — рычал Дулкин, — Таких у нас не любят. Очень не любят, Рогов!

— У меня был условный срок за драку, но в СИЗО я полностью его отбыл, — парировал я. — Могу бумажку показать. Я был под подозрением в краже, но его с меня сняли. Перед законом я чист, если юридически посмотреть.

Дулкин фыркнул.

— «Юридически». Слов нахватался. С каких пор пацаны с района стали так бакланить? Феню отшибло?

— Я не бакланю. И я не просто пацан с района, если не заметили.

Опер нахмурился. Я на самом деле не походил на всех остальных с нашего района, с кем Дулкин и ему подобные имели дело. Блатной жаргон не использую, семечки не грызу, в подъездах под гитару не играю, спортивные полосатые штаны не ношу. Даже матерюсь редко.

Но Дулкин не собирался сдаваться. Он снова прощупал себя, наконец нашел сигареты и закурил. Одарил меня взглядом палача.

— Короче, так. Забирай это барахло и вали нахер отсюда. Если не свалишь, я прямо сейчас закрываю тебя на 15 суток. Понял меня? — и кивнул на дверь. — Слился.

Из кабинета я выходил, кипя от ярости. Краем глаза, уже стоя в двери, заметил плакат на стене. Старый, выцветший, заляпанный. На листовке была изображена цапля, сжимавшая в клюве лягушку. Лягушка, чья песенка была явно спета, в это самое время держалась своими крохотными зелеными лапками за длинную шею цапли и душила птицу, сдавливая ей горло. Надпись гласила: «Никогда не сдавайся».

Я с детства любил такие вещи. Всегда расценивал их как знаки, посланные кем-то или чем-то лично мне. Вот и сейчас я мысленно пообещал лягушке с картинки: «Хорошо, не сдамся».

Я позвонил Жене, сообщив о результате. Хотел завезти коврик к ней, чтобы оставить там на хранение — на случай, если когда-нибудь здравый смысл восторжествует, и полицейские все-таки согласятся принять коврик на экспертизу. Женя была на работе. Она работала менеджером в крохотном турагентстве где-то в районе Мытищ. Женя предложила другой вариант: коврик я мог оставить ее соседке, пенсионерке.

Закат жизни у большинства современных людей вызывает настоящее безумие. Но Женя заверила, что соседка вполне бодрая и, что самое главное, адекватная.

Оставив пакет со свернутым ковриком, я второй раз за утро спустился в проклятое душное метро. Пунктом назначения был офис компании «Гермес».

Контора фирмы, где работал («работает!», одернул я себя) Сергей, располагалась на территории Москва-Сити, в новой высотке из стекла и бетона, смотрящей фасадом на Москва-реку. Здесь я чувствовал себя неуютно и не понимал, как мой брат мог работать. Офисная жизнь и все, что с ней связано. Я лучше бы перетягивал мебель в полуподпольном цеху в гаражах с Колей Фокиным, чем натянул на себя костюм и душный галстук и ходил каждое утро на поклон корпоративной культуре.

Да, мы с Сергеем абсолютно разные. Но все-таки мы одна семья и одна кровь. Мой брат работал («РАБОТАЕТ, черт побери!») здесь. Кто я такой, чтобы диктовать другим, как им жить. И уж тем более осуждать их.

Я ожидал чего-то масштабного и грандиозного и от самого «Гермеса». Например, что фирма занимает целый этаж. Или даже два. Сотрудники катаются на электронных самокатах-сегвеях и козыряют друг перед другом золотыми швейцарскими часами. Все оказалось не так. «Гермес» занимал крохотную часть коридорчика на 32-м этаже офисного небоскреба. Пять-шесть кабинетов, не больше. Я проследил за табличками на дверях и нашел приемную генерального директора. Дверь в кабинет Щербакова находилась рядом со столом секретарши. Миловидной молодой женщины в костюме.

— Добрый день. Я к Щербакову.

Секретарша оценивающим взглядом смерила меня с головы до ног.

— Вы по какому вопросу?

— По личному.

— А поподробнее?

— Только если ваша фамилия Щербаков.

— О, — растерялась секретарша.

— Скажите ему, — сжалился я, — что пришел брат Сергея Рогова.

Секретарша изменилась в лице.

— О.

— Вот именно.

Она предложила сесть. Я остался стоять. Секретарша зашушукала по телефону, косясь на меня. Потом положила трубку и поведала, что Николай Андреевич сейчас меня примет.

Через минуту открылась дверь кабинета. Я был наготове и тут же шагнул к двери. Из кабинета быстро вышел короткостриженый тип с наглым взглядом, который задел меня плечом. Довольно сильно, я пошатнулся.

— Полегче.

Тип мельком глянул на меня, что-то пробурчал себе под нос и испарился. А на пороге кабинета уже вырос Щербаков. Лоснящийся здоровьем и успехом тип лет 45. Плотный, с волевым лицом, уверенный в себе. Он сразу протянул руку.

— Вы брат Сергея?

— Алексей. Рогов.

Жестом он пригласил меня внутрь. Жестом же предложил сесть. Я не возражал. Кабинет был шикарный. Хай-тек, минимализм, панорамное окно с роскошным видом. Щербаков уселся в кожаное кресло напротив меня.

— Чем могу помочь?

— Я пытаюсь сообразить, что мне сделать, чтобы найти брата.

Щербаков с сочувствием кивнул.

— Паршивая история. Очень паршивая.

— Спорить не буду. Скажите, зачем вы отправили Сергея в Оренбург? Что он там должен был сделать?

— Цель командировки не имеет к его исчезновению никакого отношения. Насколько я знаю, до Оренбурга Сережа так и не доехал.

«Сережа» резануло слух.

— А все-таки. Или это секретная информация?

— Конечно, нет, — Щербаков пожал плечами. — Наша фирма, «Гермес», занимается инвестициями. Покупкой активов. Мы приобретаем разные перспективные, по оценкам наших аналитиков, фирмы. В основном в регионах. Финансируем, оптимизируем, выводим на прибыль. Доводим до хороших результатов и продаем. Понимаете?

— Чем занимается фирма — да. Зачем мой брат поехал в командировку — не совсем.

— А, ну да. Мы присмотрели там одно рекламное предприятие. Работает оно практически по нулям, но перспективы хорошие. Реклама в лифтах. У нас на примете есть несколько похожих предприятий в других регионах, и возникла мысль… скажем так, сделать сеть рекламных компаний. Масштабировать, оптимизировать. Понимаете?

— Не обязательно каждый раз это спрашивать, — я разговаривал очень вежливо, кстати. — Я вас слушаю.

— Вот Сергей и должен был встретиться с хозяйкой фирмы. Посмотреть бумаги. Баланс. Имущество ихнее. Посетить точки, где стоят их рекламные щиты. Одним словом, посмотреть все на месте. И потом подготовить отчет. Стоит овчинка выделки, или лучше не связываться.

Проблемы. У Сергея были проблемы.

— С этой сделкой было что-то не так?

— Почему вы это спрашиваете?

— Брат говорил, у него неприятности. Незадолго до этой поездки.

Щербаков нахмурился.

— А он говорил… какие именно?

— Если бы.

— Ну, — гендиректор фирмы развел руками. — Может быть, с девушкой. С родителями. С приятелями. Мало ли что. Здесь все спокойно. Никаких конфликтов, никаких неприятностей, как вы выразились. Обычная рабочая обстановка.

— Может, он с кем-то из коллег не ладил?

— У нас тут соревновательный дух. Кто встал первый, того и тапки. Каждый старается урвать свой кусок, понимаете?

— Капитализм.

— Что? А, ну да. Хочешь заработать — выкладывайся. Это мой девиз. И я хочу, чтобы так же думал каждый в моей компании. Пока получается. Но переход на личности недопустим. Я слежу за этим. Так что, если вы думаете, что из-за какого-то рабочего момента кто-то мог… — Щербаков покачал головой. — Это исключено. Да и вообще. Вряд ли работа Сергея связана с тем, что случилось. Насколько я знаю, он благополучно сел на поезд и даже звонил в дороге своей девушке?

— Но до места не добрался.

— Страна у нас большая. Поезд идет через множество регионов, городов, поселков. Останавливается на разных станциях. Люди выходят, новые заходят. Понимаете, о чем я? А ведь вокзалы — это всегда криминал. Это все знают.

Я вспомнил про Дулкина. Опер из отдела пропавших делал вид, что никогда о таком не слышал.

— Николай… Андреевич, — не сразу вспомнил я имя Щербакова. — Еще кое-что. Как-то раз, приблизительно за неделю до командировки, Сергея ночью вызвали на работу. И как раз примерно тогда он сказал о неприятностях.

Щербаков нахмурился, вспоминая.

— Вызвали ночью…? Ничего подобного.

Я насторожился.

— Вы уверены?

— Само собой. У нас такое вообще не практикуется. Мы не экстренная служба, чтоб ночью сотрудников на ноги поднимать. Да и плюс… Сережа перед отъездом не занимался ничем срочным. По крайней мере, настолько срочным, чтобы среди ночи дергать его и вызывать в офис.

Мы говорили еще минут десять, пока не стало окончательно ясно, что здесь я ничего не добьюсь. Кроме того, что узнал уже. У Сергея были неприятности, о которых он не мог говорить даже своей девушке и без пяти минут невесте Жене. Только мне. Но меня в нужную минуту не оказалось рядом.

Я уже уходил, когда в приемную за мной следом вышел Щербаков.

— Алексей. Хотел сказать… Сочувствую, что так вышло. И если я могу чем-то помочь в поисках Сережи или информации о том, что с ним случилось, — Щербаков был чертовски деликатен. — В общем, хоть как-то поспособствовать или помочь. Обращайтесь ко мне.

Он протянул визитку. Я принял карточку. На ней были его рабочий и сотовый телефоны. Я был удивлен. В ответ на мой немой вопрос Щербаков вздохнул:

— Это ведь я согласился отпустить Сережу в эту поездку. Если бы я знал, что так повернется…

— Согласился? — прищурился я. — Что это значит?

— То и значит. Сергей сам вызвался поехать. Даже настаивал. Сказал, что он с огромным удовольствием поедет и развеется.

Я был озадачен. Это многое меняло.

2

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем тебе смотреть вещи Сергея? Что ты хочешь там найти?

Я терпеливо вздохнул, глядя на отца. Он стоял на пороге бывшей детской комнаты, где мы с Сергеем выросли. Стоял, словно цербер, охранявший запретное царство.

— Если найду, ты узнаешь первый.

— Тебе больше всех надо?

— Отец, если ты о том, что никто ничего не делает, то есть вообще ничего, все только смотрят на свои телефоны, как на волшебные кристаллы, как будто эти телефоны живут собственной жизнью и могут заставить Сергея вернуться и позвонить — то да. Мне надо больше всех.

Отец покачал головой.

— Этим полиция занимается.

— Полиция ни хрена ничем не занимается. Я сегодня был там.

— Знаю. Мне звонили. Сказали, ты скандал устроил, — отец говорил устало, всем своим видом давая понять, как он смертельно устал от моих выходок и от меня самого. — Тебя чуть на 15 суток не посадили. Когда же тебе надоест нарываться. Почему ты не можешь жить как все нормальные люди.

Дулкин, сукин сын.

— Нормальные люди смотрят на свои телефоны и ждут чуда.

— А ты, значит, воюешь против всех? Мир и все люди вокруг ничего плохого тебе не сделали. Вокруг нет врагов. Ты сам свой враг.

Он не называл меня по имени. Я забыл, когда слышал последний раз «Леша» или хотя бы «Алексей» из его уст.

Непроизвольно я снова вздохнул.

— Батя, я только хочу понять, о чем мне пытался сообщить Сергей перед тем, как исчезнуть. Для меня это тоже важно. Он мой родной брат. Хочешь ты это признавать или не хочешь, суть не меняется.

Отец поколебался. И отошел от двери.

В нашей с Сергеем комнате, в которой мы жили, росли, спали, делали уроки и общались все эти годы, все было по-прежнему. Сергей съехал лишь пару месяцев назад. Его вещей было много. И я принялся рыться в них. Я знал, где что лежит. Его книжная полка с книгами. Сергей всегда много читал. Шкаф с его вещами. Из большинства он вырос, но мать не позволяла выбрасывать. Письменный стол с выдвижными ящиками, заполненными всякой всячиной.

Отец пялился в одну точку, погруженный в свои тревоги. Мне было жалко старика. Интересно, было ли ему хоть когда-нибудь жалко меня. Или было вообще хоть что-то из чувств или эмоций, кроме усталого равнодушия. Я отогнал всю эту чушь и спросил, роясь в верхнем ящике стола:

— Дулкин только на меня жаловался, или еще и по делу что-нибудь сказал?

— Они ищут.

— Это его слова?

— Они разослали фотографии по всем городам. Фотографии с описанием.

— Это называется ориентировки.

— Тебе лучше знать.

Я пропустил намек мимо ушей.

А потом открыл второй ящик и нашел кольцо. Квадратная коробочка, обшитая атласной тканью. Я открыл ее. Внутри лежало тонкое красивое кольцо из белого золота. Я медленно опустился на старенькое компьютерное кресло, созерцая блеск благородного металла. Кольцо для Жени.

— Не трогай, — подал голос отец.

— Что?

— Положи на место. Ты его не заберешь.

В голосе отца послышалась решимость, похожая на угрозу. Меня как ледяной водой окатили. Знаете, можно осознавать, что ты неуклюжий, но, когда падаешь и ломаешь ногу — это все равно очень неприятный сюрприз. Так и здесь. Я давным-давно знал, каких мыслей обо мне отец, но слышать подобное последнему намеку было все равно за гранью понимания.

— Ты сейчас серьезно?

— Просто положи.

Я так и сделал. Медленно. Чувствуя, как закипает злость.

— П…ц, — произнес я, не сдержавшись. А ведь я никогда раньше не выражался при родителях. — Это перебор, батя. Это серьезный перебор. Ты думаешь… Ты думаешь, я пришел сюда, чтобы спереть что-нибудь? У собственного брата? За кого, б… дь, ты меня принимаешь?

Отец упрямо набычился. Он тоже сообразил, что момент для разбора полетов подходящий.

— А ты сам себя кем считаешь?

— Ты всю жизнь относился ко мне, как к существу второго сорта. Для тебя в семье было всегда только три человека: ты сам, мать и Сергей. Я был недоразумением, которое путалось под ногами и бесило.

Я ударил в точку. Отец чуть растерялся.

— Не ври.

— А знаешь, я специально бесил тебя, — я распалялся все больше. — Видел все это, поэтому многое делал специально. Знаешь, почему? Даже когда я был сопляком, я понимал — все мы интуитивно понимаем некоторые основные вещи, это в нас прошито — что так относиться к собственному родному сыну нельзя. Ты не представляешь, как хреново осознавать, что ты не нужен родителям.

— Перестань, — его голос хрипел.

— Дослушай меня. Ты мне намекнул, что лучше бы вместо Сергея пропал я. Хочешь правду? Я согласен. Я только за. Сергей был бы с вами, а я не видел бы твоей презрительной рожи. Но факты таковы, что пропал именно Сергей. Так карта легла. И сейчас, здесь и сейчас, перед тобой стоит только один твой сын. Который никуда, уж прости, не пропал. Этого сына ты терпеть не можешь, но это ничего не меняет.

— Хватит.

Теперь я чуть ли не орал, звонко чеканя каждое слово.

— Ни хрена не хватит! Я скорее сдохну, чем что-то возьму у Сергея. У тебя есть не только любимый сын, но и жена. А у меня есть только брат. Он — вся моя семья, которая действительно принимает меня. Можешь ненавидеть меня, вперед. Можешь желать мне что угодно, на здоровье. Меня это перестало задевать уже давно. НО, батя. Оскорблять меня не смей. Считаешь меня чужим — считай, но тогда уж помни, что чужие за оскорбление могут дать в морду. Так что следи за своим поганым старым языком. Я могу проглотить очень многое, но не все.

Я вышел из комнаты и быстро направился к двери. До меня донесся серый голос отца.

— Стой.

Я в сердцах, впервые в жизни, послал его и хлопнул дверью.

А потом напился. Так отчаянно, словно это был вопрос жизни и смерти. Не думая о деньгах, которых оставалось все меньше и меньше. Напился в нашем баре, находящемся на углу квартала, где я отирался денно и нощно все последние годы и где знал каждого человека и каждый штрих интерьера.

Я уже был на рогах, когда в баре нарисовался Тимур. Он принес мне сотовый, который я просил пару дней назад.

— Чистый?

— Обижаешь, — заявил Тимур и на самом деле принял обиженный вид. — Сам перепрошивал. Для себя хотел оставить.

— Ты так всем говоришь.

— Но теперь это правда.

— Так ты тоже всем говоришь. — Тимур зарычал, я с усмешкой отмахнулся: — Ладно, забей. Какой у меня номер?

— Понятия не имею. Позвони мне.

— Как-нибудь обязательно.

— Нет, в смысле, тогда твой номер…

— Не перегревайся, — привычно буркнул я и побрел к барной стойке. Заказал сразу три кружки. Две себе, одну Тимуру. Вернувшись, тяжело плюхнулся за стол, чокнулся с кружкой Тимура и залпом осушил половину своей. Однокашник с тревогой наблюдал за мной.

— Все нормально, да?

— Ни хрена. Все паршиво, Тим.

— Ну да, ну да, — закивал он. Поковырял в носу. — О, слушай. Я что тебе хотел сказать… У твоего брата своя страничка есть?

— У него целая книжная полка. Он любит читать.

— Не-не-не. Я про социальные сети. Где-нибудь у него есть аккаунт? Вконтактыш, мордокнига, одноклассники?

Я задумался. Голова к этому времени соображала уже плохо. Хотелось просто сидеть и пить до беспамятства. Потом, может быть, подраться с кем-нибудь, заслуживающим того, чтобы излить на него свою ярость. А вот думать не хотелось.

— Вообще не в курсе. Ты знаешь, я всем этим делам не доверяю.

— Знаю-знаю. — Сегодня, судя по всему, у Тимура была новая фишка: повторять каждое слово два-три раза. Это было отвратительно. — Большой брат следит за тобой и все такое.

Я хмыкнул.

— Если бы большой старший брат следил, кое-кто был бы сейчас дома.

Тимур запнулся на полуслове.

— Не бей меня.

— Хватит пороть чушь, Тим.

Я залпом допил пиво и побрел в туалет. И, пока я гонял по дну унитаза чей-то бычок, меня вдруг осенило. Еле дождался, чтобы вернуться. А когда водрузил свое почему-то пошатывающееся тело на стул, выпалил:

— Ты можешь достать распечатку звонков?

Тимур поперхнулся пивом. Откашлявшись, моргнул.

— Чего?

— Ты же у нас чертов компьютерный гений. Один раз ты уже это делал, помнишь? Я тебе даю номер сотового Сергея. А, погоди, ты же знаешь его номер… Ты пробиваешь его и достаешь мне распечатку звонков. Кому Сергей звонил в последний месяц. И кто звонил ему.

Тимур вздохнул. И принялся ломаться, за что мне сразу захотелось двинуть ему.

— Ну не знаю… Это не так просто… Нужно звонить тому пацану в офис, да еще и бабла ему сунуть…

— Тимур, — с нажимом сказал я.

— Хорошо, я все сделаю, — быстро откликнулся тот.

…Проснулся я около полудня. Как добрался до матраца на полу квартиры Тимура и даже до самой этой квартиры, я понятия не имел. Осмотрел костяшки — царапин нет. Драки не было. Уже хорошо. Я отругал себя за слабость. Пока мой брат черт знает где, я нажираюсь в кабаках.

Умывшись и ради разнообразия даже побрившись, я порылся в подаренном Тимуром сотовом телефоне. Нашел календарь. Когда ты нигде не работаешь, тебе, по существу, плевать, какой сегодня день недели. Ты выпадаешь из времени и дрейфуешь сам по себе. Сегодня, оказывается, была суббота. Женя не работала. Поэтому я вышел на свет божий и с сигаретой в зубах побрел к метро.

На звонок в домофон Женя ответила сразу.

— Женя, это я.

Я услышал, как она вздохнула.

— Сейчас выйду.

В ожидании Жени я закурил. Когда она с сумочкой на плече вышла из подъезда, я хмуро покосился на девушку.

— Не хочешь пускать даже? Тебе мой отец, что ли, звонил?

— При чем здесь твой отец?

— Наш с Сергеем отец.

— При чем здесь ваш отец?

— Должна же быть причина, почему ты даже в подъезд меня впускать отказываешься.

— Я тебя не боюсь, — заявила Женя.

— И не должна.

Она выдохнула. Разговор получался странным.

— Хочу родителей проведать, к ним собираюсь. Ты меня как раз в дверях застал. Так что не принимай на свой свет. Ты что-нибудь узнал или просто так пришел?

Вкратце я пересказал свой вчерашний разговор с Щербаковым.

— Сергея не вызывали ночью в офис. Не было такого. У них так не принято.

Женя, пораженная, медленно села на лавочку и пробормотала себе под нос:

— Так…

— Ты не смотрела, с какого номера ему звонили?

— Так…

— Женя?

Она вздрогнула, подняла глаза, вернулась в реальность.

— Я не проверяю телефон своего парня, как некоторые. Я ему верю.

— И верь дальше. Он тебя любит. Когда он приходил ко мне, говорил только о тебе. И сверкал при этом, как обсосанный со всех сторон леденец.

— Так… — снова сказала Женя. — Он на самом деле во что-то вляпался, да?

— И потому решил уехать, — согласился я. — Он сам вызвался, так сказал его шеф.

— Так…

— Закругляйся, пожалуйста.

— Ты думаешь… Думаешь, эти его непонятные неприятности… догнали Сергея?

Пришлось признаться:

— Я пока вообще не знаю, что думать. Но я узнаю. Обещаю тебе. Для меня это так же важно, как и для тебя.

Я хотел сказать правду — для меня это гораздо более важно — но решил поберечь ее чувства. Сейчас, как ни странно, она была единственным, кто не хотел плюнуть мне в рожу. Можно было даже сказать, что мы с Женей были заодно.

Она посмотрела на меня и кивнула. В ее глазах промелькнуло нечто, смахивающее на признательность. Потом Женя закусила губу.

— Как ты думаешь… Сергей жив? Я читала, что в 90 процентах случаев такие люди… Их где-то убивают просто, или…

Теперь пришла пора заботиться уже о своих чувствах.

— Так, Женя. Договоримся раз и навсегда. Сергей жив, пока не доказано, пока Точно не доказано, обратное. Мы не знаем, что с ним случилось, где он сейчас, но мы исходим из того, что он жив. И мы найдем его. Он вернется, и все будет хорошо. Слышишь?

Она покивала, а потом красноречиво покосилась на часы. Я, как в той песне, все ловлю на лету, поэтому поднялся со скамейки.

— Если что, звони. Я тут обзавелся сотовым. Сейчас тебе СМС-ку пришлю.

Когда мы покончили с идентификацией моего нового номера, и я уже развернулся, чтобы двинуться к чертовому метро, Женя окликнула меня.

— Леш! — я обернулся, и она подошла ко мне. — Я так подумала… Ты время тратишь. У тебя ведь ни работы сейчас, ничего, а ты мотаешься по всему городу. Если хочешь, можешь взять машину Сергея.

Я был приятно удивлен, но покачал головой:

— Не думаю, что это очень хорошая идея.

— Сергей был бы не против, — настаивала Женя. — Там полный бак, он перед отъездом заправился. Ключи отдашь ему. Когда вернется. Раз уж мы договорились считать, что… что это точно будет.

Аргумент был хороший. Я пораскинул мозгами и сразу же нашел в идее обзавестись машиной свои плюсы. В первую очередь это была возможность бомбить по нашему району, а значит, заработать денег.

Вдвоем мы поднялись наверх. Я постоял снаружи, пока Женя в квартире искала ключи от отцовской «Киа». Затем на лифте мы спустились прямо на парковку и побрели по широкому проезду, утыканному с обеих сторон машинами жильцов.

— Только пообещай, что ты не будешь разбивать ее. Или оргии там устраивать. Я себя не прощу, если ты подведешь.

Пообещай. Она уже берет с меня слово, как недавно это делал брат.

— Вы с Сергеем хорошая пара, — улыбнулся я. И уже открыл рот, чтобы сказать «Обещаю, не волнуйся», но так ничего и не сказал. А потом и вовсе закрыл рот. Женя, наоборот, открыла.

— Где машина? — с глупым видом спросила она.

Женя растерянно таращилась на парковочное место с номером их квартиры. Отцовского автомобиля и след простыл.

3

Машина принадлежала отцу, поэтому пришлось звонить ему. Родители приехали довольно быстро — меньше чем за час — на такси. У отца был землистый цвет лица. Мать растерянно смотрела по сторонам, на людей в форме и на нас с Женей. Я знал, что мать волновалась, а значит — сейчас она не могла произнести вообще ничего.

Опер из местного ОВД осматривал осколки стекла из водительской дверцы. Двое ППСников в форме уныло топтались в стороне.

— Они выбили окно, — заключил опер. — Потом, наверное, соединили провода под приборным щитком. И свалили.

Я кашлянул.

— До сих пор я думал, что охраняемая стоянка отличается от неохраняемой тем, что охраняемую — охраняют. Иначе зачем бы ее так называли?

Опер пожал плечами и бросил одному из ППСников:

— Сторожа приведите сюда.

Отец и мать, которая, как за спасательный круг, держалась за отцовский локоть, подошли к нам. Батя скользнул хмурым взглядом по моему лицу. Кивнул Жене в знак приветствия. Опер хмуро уставился на стариков.

— Вы кто?

— Хо… хо… хо… — мать горела желанием ответить. Но не могла. Отец одернул ее, поведя зажатым в ее ладонях локтем, и ответил:

— Владелец машины.

Опер сверился с бумагами на автомобиль, которые из квартиры забрала Женя.

— Рогов Владимир Иванович?

— Ее угнали?

— Ваш сын заявляет, что это как-то связано с исчезновением его младшего брата.

Отец стиснул зубы, намереваясь сказать оперу все, что он думает об этом своем сыне. Я опередил его.

— Я вам уже объяснил. Мой брат жаловался на какие-то неприятности, — эту фразу я повторял в последние дни так часто, что сам себе напоминал попугая. — В его машине я нашел пятно крови. На коврике. Теперь машину угоняют. Сомневаюсь, что это местная шпана решила покататься. Для этого можно угнать любую машину на улице.

Отец пораженно посмотрел на меня. Лицо его посерело еще больше.

— Кровь?

— На коврике.

— Почему ты… Когда?

Теперь его перебил опер. Мы как сговорились обрубать старика на каждой фразе.

— В полицию сообщили?

— Попытался сообщить, — я очень надеялся, что теперь на Дулкина от его коллег прикатится какая-нибудь телега, и этот бездельник в погонах получит выговор. — В отдел по розыску пропавших. Меня отказались выслушать. Рожей, наверное, не вышел.

При этом я покосился на отца. Последняя фраза адресовалась ему тоже.

— Но коврик мы вытащили, — вмешалась Женя. — Он у нас.

— Серьезно? — опер удивился. — Это хорошо. Несите тогда.

Женя возбужденно кивнула и, переглянувшись со мной, быстро направилась к лифту. Почти побежала. А со стороны выезда со стоянки показался ППСник. Рядом с ним плелся сторож. Пожилой мужчина, с животиком, седыми волосами и растерянным взглядом.

— Вы стоянку охраняете?

— Сейчас моя смена, — пролепетал сторож. — Двенадцать часов.

— Вы стоянку обходите хоть иногда? Когда именно машина пропала, можете сказать?

Сторож сконфузился.

— Как бы, у нас ведь камеры наблюдения. Если что-то не так будет, мы на мониторах увидим… Зачем обходить… Как бы…

Я машинально осмотрелся. В поле зрения попала только одна камера. Статично закрепленная, она висела на потолочной металлической балке метрах в 20 от парковочного места Сергея и смотрела в противоположную сторону.

Опера интересовал тот же вопрос, что и меня:

— А этот участок на мониторах просматривается?

Сторож помялся.

— Как бы, не особо.

— Не особо — это как?

— Это значит, что нет… Как бы.

Опер вздохнул. Надо сказать, на меня он производил неплохое впечатление. Может быть, потому что раньше мы с ним не пересекались, как с Дулкиным.

— Вы, — полицейский повернулся к отцу. — Пишите заявление. Знаете, как? Федосов, подскажи, если что. Вот вам бумага.

Он выудил из своей папки чистый лист бумаги и даже ручку. ППСник, названный Федосовым, подошел, чтобы помогать. Отец взял ручку. Пальцы тряслись.

— Не… Н… Ннн… — пыталась успокоить его мать.

Опер увлек сторожа к каморке на выезде со стоянки, где тот коротал время — изымать записи с камер наблюдения. Когда они ушли, отец посмотрел на меня. В его глазах стояла паника. Голос звучал хрипло.

— Почему ты мне не сказал?

— Был слишком занят, — проворчал я мстительно. — Пытался украсть что-нибудь из вещей брата. Знаешь, как это бывает у нас, у уголовников.

— Ты должен был мне сказать.

— Каждый из нас что-то должен. У всех свои обязанности. Но всем плевать.

Отец положил лист бумаги на крышку капота ближайшей машины. ППСник с готовностью нарисовался рядом.

— Пишите. Начальнику отдела внутренних дел…

Отец принялся писать. Потом вдруг уронил ручку на бумагу. Она скатилась по наклонной поверхности крышки капота и упала на асфальт. ППСник попытался что-то сказать, но увидел лицо отца и замер.

— Володя! — закричала мать и бросилась к отцу.

Только тут я сообразил, что случилось. Отец осел на одно колено, хватаясь рукой за область сердца на груди. Он открывал рот, то ли силясь что-то произнести, то ли пытаясь вдохнуть воздуха. Ни то, ни другое не получалось.

— Воды! — панически завизжала мать ППСнику, который растерянно пялился на отца. Мать рылась в своей сумочке в поисках таблеток. Шаря рукой в сумке, она вскинула глаза на меня. — Это из-за тебя! Ч… Что стоишь? Во… Воды найди!

Надо было запомнить. Если случается что-то хреновое, виноват я. Наверное, кому-то так было легче жить. Хотя от матери этого я не ожидал.

Когда отцу полегчало, я просто ушел. На улице закурил и стоял на углу дома минут десять, пытаясь выбросить все из головы. Сейчас было не до эмоций. Выбросить вообще все — не получалось. Хотелось напиться в ближайшем же баре. Но я пересилил себя и выдвинулся в сторону метро.

Тимур сидел за компьютером, мрачный. Он тянул пиво из банки — сукин сын будто дразнил меня — и с унылым видом тыкал компьютерной мышкой. Когда я зашел, он забурчал:

— Прикинь, меня один урод кинул. Я его страничку админил. А он кинул. Типа сам вести буду. Три сотни мне должен.

— Сочувствую. Погоди. То есть, ты вроде как теперь не занят?

— Ты к чему клонишь? — нахмурился Тимур.

— Я тут сообразил. Все эти соцсети, в которых ты сутками зависаешь…

— Это работа!

— …Там ведь куча народу пасется? Из всех городов?

— Ясен перец.

— Тимур. Найди список городов, через которые идет поезд «Москва-Оренбург». Это для тебя должно быть несложно. Потом нужно найти странички этих городов. Группы или форумы, им посвященные. Крупные, где ошивается много народа. И туда нужно запостить объявление. Пропал человек. И фотографию Сергея. Сможешь?

Тимур обреченно вздохнул.

— Когда это нужно сделать?

— Сейчас.

— Зачем только спросил…

— Что?

— Говорю, не вопрос, сделаем.

— Хорошо. А что с распечаткой?

С несчастным видом Тимур поковырялся в носу.

— В шесть часов с человечком встречаемся. Около его офиса.

— Супер.

— Это далеко. А у меня работы по горло и… — поймав мой взгляд, Тимур осекся. — Ну, надо так надо.

Чтобы отвлечься, я взял почитать книгу с полки. Книги Тимуру остались от бабушки, которая была начитанной старушкой и тряслась над своей скромной библиотекой, как коршун над птенцами. Тимуру на это богатство было наплевать. Книга была по эзотерике. История шаманизма и общие сакральные корни этих верований у народов Азии. Сначала я просто лениво листал. Затем увлекся. Под такое чтиво было, о чем поразмыслить, учитывая, какие идеи последнее время приходили в мою голову.

В пять вечера Тимур с несчастным видом засобирался. Он ждал, что я составлю ему компанию, но я потягивал кофе из старой кружки и шуршал страницами. Демонстративно вздыхая, Тимур наконец убрался.

А я сел за компьютер. Честно говоря, с техникой я никогда не дружил. Сергей — да, с компьютером он был на «ты». Тимур тем более — с ним уже сами компьютеры были на «вы». А ко мне мной, если бы машины могли говорить, эти консервные банки обращались бы в лучшем случае с пренебрежительным «Эй, ты». Но я все-таки знал, как пользоваться поисковиком.

К этому времени Тимур нашел список городов — файл с маршрутом поезда был на рабочем столе. Я пробежал глазами по названиям. Рязань, Рузаевка, Сызрань, Новокуйбышевск, Самара, Богатое, Колтубанка, Бузулук, Тоцкая, Сорочинская. Новосергиевская и Переволоцкая. Последним пунктом значился Оренбург.

Не так уж и много.

Я боялся делать то, что собирался. Но это нужно было сделать рано или поздно. И я принялся искать. В поисковике вбивал слова «неопознанный труп», «убийство», «вокзал». И подставлял рядом названия городов из списка Тимура. После чего жал «новости» и смотрел последние сообщения из этих городов на нужную мне тему.

На это ушло пару часов.

Никакой информации не было. В одном городке нашли неопознанный труп и даже выложили его фото. Это был бомж лет 40–50. В другом писали о поножовщине на перроне. Открыв новость, я обнаружил, что подрались следовавший из зоны уголовник и местный маргинал, который и отправился в больницу с ножевым ранением в живот.

Новостей о смерти Сергея не было. Если бы на одной из станций убили человека, новость должна была быть. Сейчас у всех служб есть отделы по связям с прессой, которые готовят такие сообщения. Я достаточно смотрел новостей, чтобы знать, что так это и работает. О трупе молодого человека никто не сообщал.

Это помогло мне отбросить последние сомнения. Сергей — жив.

И я найду его.

Вот только как?

Тимур вернулся к восьми. Принес распечатку звонков с телефона Сергея и наоборот, на его телефон с других устройств. С ручкой, которую едва удалось найти на загаженном всякой всячиной столе Тимура, я засел за бумаги.

И понял, что сам я ничего тут не смогу сделать. Все, что я мог идентифицировать — это жалкие пять номеров. Домашний телефон родителей. Сотовый отца. У матери мобильного телефона не было — она всегда волновалась, когда нужно было отвечать на звонок, и минут пять могла пытаться произнести только «Алло». Дальше — сотовый телефон Щербакова. Телефон в офисе «Гермеса» — он был почти такой же, как и рабочий у Щербакова (помогла визитка гендиректора), отличались только последние две цифры. Ну и номер Жени. На него звонков было больше всего. Любимая девушка.

Я набрал ее. Трубку Женя взяла почти сразу.

— Алло?

— Женя, это я.

Она помолчала.

— Ты в курсе, сколько время?

Я поискал глазами часы. Десять минут двенадцатого.

— Прости. Нужна твоя помощь.

В двух словах я обрисовал ситуацию. Женя отнеслась к идее очень живо.

— Конечно! Я сама с удовольствием. Приезжай завтра после обеда.

— Ты хотела провести выходные у родителей.

— История с машиной поменяла планы.

Через час я лег спать. Тимур сидел за компьютером, постоянно щелкая клавишами или кнопкой мышки. Скоро угомонился и он. Я валялся на полу, пытаясь уснуть, а Тимур шастал мимо. Потом лег на диван, погасив свет. И почти сразу захрапел. Мне же сон упрямо не шел.

Я думал о брате.

Что с тобой? Треть месяца прошла с тех пор, как ты должен был вернуться домой. Для кого-то — короткий срок, для кого-то — целая вечность. Никакой информации и никаких следов, кроме намеков на неведомые неприятности и злосчастного коврика с пятнышком крови.

Что с тобой, Сергей? Где ты?

Если нарисовать на спине человека карту Москвы с Красной площадью в центре позвоночника, чуть пониже лопаток, то наш район будет строго в заднице. И это очень точная метафора. Рабочий люд, любители выпить и подраться. В 90-е, когда мы с братом были совсем маленькими, район заполонили наркоманы и гопники. В основном это были местные, не нашедшие для себя пристанища и иного занятия. Тусовки сплачивались в банды, которые воевали квартал на квартал. Некоторые объединялись, другие распадались. Интриги, которым позавидует любой сериал про мафию. На съемных квартирах обосновались барыги — торговцы наркотиками — из Средней Азии, а их клиенты добывали деньги на дозу прямо здесь, на улице. Грабя женщин, стариков и подростков.

Я вспомнил, как впервые избили брата. Ему было лет 12. Он шел со школы, когда его встретила стайка пацанов из другого района. Их было трое. Сергей был один. Домой он вернулся с заплывшим глазом и разбитой скулой.

Тогда я тоже жалел, что меня не было рядом.

Сам я впервые подрался в семь лет. Последнее лето перед школой. На детской площадке в нашем дворе 10-летний бугай из соседнего подъезда, которого боялись все, решил самоутвердиться за счет Сергея. Он толкнул брата. Тот упал на асфальт и расшиб колено.

Родители растили нас, внушая, что драться — это плохо. Если ты дерешься, то улица ждет тебя с распростертыми объятиями. А они с тревогой взирали на улицу по вечерам, выглядывая из окон при каждом далеком крике. Тогда их слова были для меня истиной в последней инстанции. Я слушал их и верил им.

До момента, когда бугай из соседнего подъезда разбил колено Сергея.

Я как обезумел. Почему-то тот момент я помню очень хорошо. Вдруг все внушения родителей рассыпались в прах. Я увидел собственными глазами, что они ошибались. За себя и за близких нужно бороться. Тогда я набросился на бугая и принялся неумело колотить его кулаками. Бугай в ответ расквасил мне нос легким движением. Мне на грудь капалась кровь из разбитого носа, я ревел, но налетел на него снова. Толчок — и я при падении отбил копчик. Боль была такой, словно мне в низ позвоночника вонзили толстый металлический штырь. Но я не остановился. А налетал на бугая снова и снова, получая удар или тычок, падая — и снова вскакивая. Пока вдруг превосходящий меня в силе, опыте и всем остальном бугай не понял — я не сдамся. Хоть башку мне открути. А к этому он не был готов.

В тот момент он проиграл. А я получил самый важный урок в моей тогда еще такой короткой жизни.

Я вспомнил свое 20-летие. Брату было 12, он поступал в институт, и ему было не до веселья. Я приперся домой мертвецки пьяным. А Сергей был первым, кто увидел мою татуировку на задней стороне шеи. Череп мертвеца, сжимающий в зубах автоматный патрон и смотрящий на тебя черными впадинами глаз. Проснулся я в обед, еще хмельной после вчерашнего. Сергей спросил, зачем эта татуировка.

«Это боец, — сказал я. — Помнишь, ты мне книжку давал? Про касты? Там было написано про кшатриев. Каста воинов». Сергей не понимал, при чем здесь книжка. «Чувак на татухе мертв, от него остался голый пустой череп. И оружия у него больше нет Его песенка типа спета. Но он зажимает своими зубами последний патрон. Потому что он не сдался. Он умер, но сдаваться не собирается. Если ты готов сдохнуть, но не сдаться, ты непобедим. Запомни это, братан».

Я был пафосным придурком, уверенным, что добьюсь в этой жизни всего.

А в день, когда моего 12-летнего брата избили по пути из школы, я сорвался на него.

«И ты ничего им не сделал?!» «Их было трое». «Какая разница, сколько их было?!» «Тебе хорошо говорить, ты драчун!». Я влепил ему пощечину, целясь по здоровой стороне лица. «Почему ты такая сволочь?!», — кричал Сергей, глядя на меня с ненавистью. Я снова влепил ему пощечину. «Потому что я твой старший брат. Я должен быть сволочью. Это мои обязанности!». Сергей разревелся. А я крепко обнял его. Он уткнулся в мое плечо, продолжая реветь. «Может, я был неправ, — нехотя признал я. — Да я и не должен всегда быть прав. Ты можешь обижаться, нажаловаться на меня предкам. Но ты же знаешь, что я за тебя жизнь отдам, если надо будет. Ты знаешь об этом?». Сергей кивнул, сотрясаясь от рыданий. Я отстранил его и встряхнул за плечи. «Они узнали, что тебя можно отлупить просто так. И они сделают это снова. Ты себя так поставил. А я не хочу, чтобы тебя держали за лоха. Не потому, что мне будет стыдно с тобой общаться. Наоборот, потому что ты для меня важен». «И что мне делать?», — Сергей шмыгал носом и размазывал слезы и сопли по лицу. «Поставить их на место. Научиться стоять за себя. Я тебе сто раз предлагал научиться, а ты не хотел. Теперь понимаешь, что это НУЖНО? Это твой долг, Серега. Если не бороться за свою жизнь — зачем тогда вообще жить?».

Сейчас Сергей был умнее меня в сто раз. Он был начитанным, хотя иногда заставлял читать и меня — те книги, которые поразили его больше других. Он был толковым специалистом, несмотря на возраст, и все знали, что он далеко пойдет. Но для меня он всегда будет тем сопливым зареванным мальчишкой, который верил в меня. Верил в то, что я помогу изменить ему самую сложную для него ситуацию.

Сейчас я должен был сделать то же самое. Поверить в себя. Поверить, что я снова смогу все исправить и помочь брату. И поверить в него. В то, что все эти внушения, которые я вбивал в него в подростковом возрасте, отложились у него где-то глубоко в подкорке. И сейчас он выжил, потому что его брат полжизни учил его этому.

Уснул я, когда за окном начинало светать. Во сне я шел по пустому ночному городу-призраку, с трудом продираясь сквозь темноту. Я искал Сергея. Я кричал его имя и вслушивался в зловещую тишину.

А потом я увидел темный силуэт впереди и побежал к нему. Я знал, что это Сергей. Силуэт бросился удирать. Я кричал, звал его и просил остановиться, но тот не слушался. Он исчезал за каждым углом, к которому приближался, но я увеличивал скорость и снова видел его за поворотом — а потом силуэт скрывался за очередным призрачным зданием.

Так продолжалось, пока я не зажал его в подвале, куда силуэт юркнул. Щурясь и пытаясь разглядеть Сергея в темноте, я крался вперед и звал его.

А потом я увидел силуэт. Он лежал на земле, обведенный мелом — как в кино обводят трупы. Силуэт поднял голову, и я с ужасом для себя увидел, что у него нет лица. Вместо лица была пустота. И эта черная пустота захрипела голосом Сергея: «Помоги мне!».

Я проснулся, мокрый от холодного мерзкого пота. Я тяжело дышал и хотел бежать куда-то. Или спасать Сергея, или прятаться от того кошмара, которым он стал в моем сновидении.

Это был сон. Я уронил голову на подушку, восстанавливая дыхание.

И вдруг понял, что мне нужно делать. Это было так просто. Почему я не сообразил сразу и потерял несколько дней, занимаясь всякой ерундой?

«Брат, я иду к тебе», — послал я ему мысленный сигнал, заставляя себя верить, что Сергей услышит.

4

Женя листала распечатку. На ней был домашний халат и шлепанцы. Она недавно принимала душ, волосы были влажные.

— Так сразу все номера я не вспомню. Это надо сидеть, копаться. Проверять номера в телефоне. Хотя пару номеров я знаю. Это вот Маринка, моя подружка. Она иногда звонит Сергею, когда до меня не может дозвониться.

— Красивая?

— Сергей ее не интересуют.

— Я для себя спрашиваю.

Женя нетерпеливо покачала головой. Она не была расположена к юмору.

— А вот это доставка пиццы. Мы частенько туда звоним. Вот моя работа. У меня баланс сел, и я Сергею звонила с рабочего.

— Там триста звонков. Вряд ли ты сейчас все вспомнишь.

Женя кивнула и положила бумаги на край стола.

— Я займусь этим. Не успокоюсь, пока не проверю каждый номер. Не знаю, сколько это времени займет. Если найду что-нибудь, позвоню тебе. Хорошо?

— Лады.

Женя помолчала. Неловкая пауза, будь она неладна.

— Будешь чай? Или кофе?

Предложение было заманчивое. Я спал очень мало, и мозги соображали туго, а глаза слипались. В СИЗО был режим, какой-то намек на порядок. Здесь же творилось черт знает что.

Я согласился на кофе. Спросил, где можно покурить. Женя поморщилась и указала на дверь. Пришлось идти на площадку. Когда я вернулся, ароматная кружка кофе манила к себе.

— Почему ты такой?

— Прости?

— Почему ты такой? — повторила Женя. — Мы с тобой мало общались. Ну, ты знаешь, почему. И вот я смотрю на тебя… Ты не похож на обычного гопника. Каким тебя все называют, в том числе и ты сам.

— Я никак себя не называю.

— Разве?

— Как ты называешь себя? Гламурная мадам? Фитоняшка? Фанатка Цоя?

Женя поморщилась.

— Понимаю, о чем ты.

— Я тоже не выношу любую принадлежность, так сказать, к социальным группам. Все эти ярлыки и знаки отличия, которыми люди себя увешивают, делают их похожими на индейцев. Если кто-то гопник, то он обязан коротко стричься, грызть семечки и сидеть на корточках. Если ты ботаник, то очки и дурацкая стрижка, как без них. Пенсионерка? — обязательно нужно сидеть на лавочке и говорить со всеми про болезни и смерть. Меня это убивает. Люди с легкостью отказываются от себя и принимают чужие шаблоны, чтобы следовать им всю оставшуюся жизнь. — я усмехнулся. — Знаешь, я пожму руку гопнику в очках и со стрижкой ботаника. Это значит, что ему плевать, что о нем подумают. Значит, у него внутри есть что-то свое. Все остальные только на словах хотят быть личностью. Но все силы бросают на то, чтобы соответствовать стаду.

— Да, — удивленно отозвалась Женя. — Наверное.

— Не наверное. — я махнул рукой. — Посмотри вокруг. Женщины выщипывают брови, а потом рисуют их фломастером. Это новая мода. Все ходят в церковь, потому что это модно, но никто даже не пытался читать библию. В храме одной рукой крестятся, а другой делают селфи. На селфи все вообще помешались настолько, что каждый день можно прочитать, как очередной человек, казалось бы, умный, падает с моста, срывается с обрыва или калечится под колесами ради удачного кадра. Фотографировать себя — наше все. А потом править себя в фотошопе, чтобы скрыть, как мы выглядим на самом деле. Жрать еду с ГМО, которая вызывает рак, но беспокоиться только о плоском животе в зеркале. Отмечать Хэллоуин и день святого Валентина, хотя это католические праздники — просто потому, что делать это им сказал телевизор… Все вокруг сошли с ума. Я не хочу быть частью этого.

Женя задумчиво смотрела на меня.

— Ты мне сейчас так Сергея напоминаешь…

Я пожал плечами и вдохнул.

— Брат учил меня читать. Практически заставлял. Ты удивишься, но я хорошо знаю Достоевского, Ремарка, Борхеса. А я… взамен я мог ему дать только одно. Стоять за себя и никогда не сдаваться.

Женя закусила губу.

— Надеюсь, ты это делал хорошо.

— Скоро узнаем. Я еду за ним.

Женя выкатила на меня глаза.

— Что?

— Ты слышала. Я покупаю билет на поезд «Москва-Оренбург». И еду искать брата.

Она помолчала. После чего с благодарностью положила свою ладонь на мою руку и чуть сжала. Жизнь — странная штука.

— Ты не такой, каким хочешь казаться, — сказала Женя.

Я пожал плечами.

— Я вообще никем не хочу казаться. Это все вокруг хотят видеть меня таким, каким считают. На таком фоне они сами выглядят лучше, чем есть. «О, да он тупой гопник. То ли дело мы с вами, правда?». В наше время картинка намного важнее, чем содержание. А мне на картинку плевать.

Было воскресенье. Поэтому в офисе фирмы «Гермес» я появился лишь на следующий день. Прямо с утра. Мне повезло — у Щербакова, судя по словам щебетавшей по телефону секретарши, вскоре намечалось совещание, но я успел проскользнуть к нему в кабинет до появления людей в костюмах.

— Вы? — Щербаков был удивлен. — Я… я могу вам чем-то помочь?

— Вообще-то да. Вы сказали, что я могу обращаться прямо к вам, если мне понадобится какая-нибудь помощь. В поисках Сергея.

— Да-да, конечно, я помню. Но… что я могу?

— Вы можете отказать. Но я пришел, потому что вы обещали.

Я тыкал его в это обещание. Щербаков терял терпение.

— Обещал. О чем речь?

— Мне нужны деньги на билеты.

Щербаков вздрогнул.

— Сережу нашли?

— Нет. Поэтому мне и нужны деньги. Я поеду за ним.

Щербаков непонимающе уставился на меня.

— Подождите. И где же вы… ну… будете его искать?

— По маршруту следования поезда. Остановок поезд делал не так уж много. Я буду выходить на каждой станции и искать его. Когда я буду точно знать, что Сергея здесь не было, я снова сяду на тот же поезд и поеду на следующую станцию. И так, пока не найду брата.

Щербаков почесал затылок.

— Неожиданно. Но ведь полиция…

— У них полно своей работы. Если бы они взялись за поиски Сергея как следуют, то хотя бы один след, да нашли. Я им не очень доверяю. Хочешь что-то сделать хорошо — сделай это сам.

Щербаков оценивающе посмотрел на меня. Подумал и кивнул.

— Я помогу вам. Тем более, что обещал. Но и вы не оставайтесь в долгу. Как только что-нибудь узнаете — звоните. Мы в одной команде. Договорились?

Дома у Тимура меня ждал неприятный сюрприз. Я был полон решимости отправиться в путь сегодня же. Но на сегодня билетов не было. Были на завтра. Тимур через интернет заказал билет. Распечатал квитанцию на своем принтере. Второй бумагой из принтера вылез маршрут поезда. Список остановок, график прибытия и отбытия, а также время, в течение которого поезд находится на промежуточной станции перед отправлением в дальнейший путь.

В пять вечера вторника я вышел из метро и по длинному подземному переходу прошел на площадь перед Казанским вокзалом. На моем плече висел рюкзак с вещами — с теми же, с которыми я коротал время в СИЗО. Теперь это был мой дорожный набор и, если вдуматься, вообще все мое имущество.

В своей жизни я ни разу не выезжал за пределы Москвы. Сейчас же я отправлялся черт знает куда. И понятия не имел, что ждет меня впереди.

Круг пятый

1

Постепенно заходящее, но такое яркое летнее солнце нещадно слепило в заляпанные окна вагона.

— Рязань! — громко басила дородная проводница, продираясь через забитый людьми плацкартный вагон.

— Сколько остановка, девушка?

— Двенадцать минут.

С верхних полок торчали ноги. Многие словно специально выпячивали их так, чтобы все проходящие были вынуждены вдыхать этот незабываемый аромат грязных потных носков. Пассажиры на нижних полках ноги не выпячивали. Я никогда не ездил на поездах и понятия не имел, почему так происходит. Здесь так принято?

Двигаясь вдоль вагона, я догнал проводницу около ее купе. Показал фото Сергея.

— Посмотрите, пожалуйста. Двенадцать дней назад он ехал этим же поездом, «Москва-Оренбург». Может, вы его видели?

Проводница одарила меня хмурым взглядом. Покосилась на снимок.

— Может. А может, и нет. Знаете, сколько перед нами тут лиц проходит за месяц? Вы за всю жизнь столько не видели.

— Он пропал по пути в Оренбург. В поезд сел, из поезда не вышел.

Продавщица нахмурилась. Повнимательнее посмотрела на фотографию.

— Двенадцать дней назад? Тогда другой поезд был.

— Какой — другой?

— Вы же не думаете, что всего один состав по маршруту колесит. Это ежедневный рейс. Маршрут один, поезда разные. А вы кто?

— Алексей, — отозвался я. Ей это ничего не объясняло, зато я ответил. — Спасибо.

Я обошел уже все вагоны и поговорил с каждой проводницей. Поезд был длинным, проводницы постоянно заняты. И на это я убил часа полтора.

Я пустился в обратную дорогу через весь поезд. Мой вагон был предпоследним. Верхняя полка. Моими соседями, сейчас облепившими столик, была семья из трех человек: родители и дочь-подросток. Дочь все время сидела в наушниках и украдкой поглядывала на меня. Ее родители, наоборот, старались сделать все, чтобы не пересечься со мной взглядом. Я не стал разбираться в их душевных мотивах и муках, а запрыгнул на свою полку и уткнулся в расписание.

Рязань — 12 минут. Рязань меня не интересовала по одной простой причине. В то время, когда поезд делает остановку в Рязани, Сергей еще был на связи с Женей. Именно отсюда он звонил ей в последний раз, и все было нормально. Затем они не общались. Значит, в круг моих интересов входили все станции после Рязани.

Первой была Рузаевка. Туда поезд прибывал в 2 часа 20 минут ночи и стоял на станции 15 минут. Значит, у меня было почти 6 часов, после чего я покидаю поезд.

С этими мыслями я завел будильник на сотовом телефоне и отвернулся к стенке. Повсюду голоса, громкий, но монотонный стук колес. Все это сливалось в один убаюкивающий шум, и я не заметил, как уснул.

Я дернулся от того, что кто-то тормошил меня. Это была девочка-подросток. Без наушников. В вагоне не горел свет, но было светло — за счет яркого освещения за окном. Поезд прибыл на станцию.

— У тебя мобила орет, — поведала девочка, перекрикивая громкую музыку будильника. Только тут я сообразил, в чем дело. Поблагодарил ее, отключил телефон и соскочил с полки, после чего, подхватив рюкзак, устремился к выходу.

Из вагона выходили люди. На перроне кучками, перед каждым вагоном, толпились люди с сумками — ждали возможности подняться в поезд. Это был мир людей и сумок.

Я миновал толпу и вышел к двухэтажному красному зданию вокзала. Высокие окна были залиты светом.

До меня дошло, что я даже не подозреваю, что делать. Сориентировавшись, нашел вход в здание вокзала и двинулся туда. Я попал в зал ожидания. По меркам Казанского вокзала, он был крохотным. Треть мест была занята. Люди сидели, читали, говорили по телефонам, дремали. Плакали дети. Женский голос на перроне повторно объявлял о прибытии моего поезда.

Поправив рюкзак, я принялся бродить по залу ожидания. Наткнулся на окошко стола справок, но там никого не было. Я догадался, что вряд ли сидящая за перегородкой женщина кого-то могла увидеть и запомнить, и двинулся дальше. Вскоре оказался около крохотной закусочной. За прилавком стояла усталая женщина в джинсовке. Я показал ей снимок Сергея и подробно описал, когда он мог быть тут, как он выглядел и все остальное. Она не могла вспомнить ничего подобного.

Зал ожидания был сквозным: одни двери выходили на перрон, вторые на привокзальную площадь. Неподалеку от выхода на площадь кучкой топтались мужики разного калибра и пошиба — в возрасте, молодые, усатые, пузатые, худые. У одного из них в руках была картонка с нарисованными на ней шашечками, еще один, самый бойкий, просто приставал к прохожим с одним и тем же вопросом: «Такси?».

Я показал бойкому таксисту фотографию Сергея.

— Вроде не видел такого, — таксист поковырял в носу и позвал остальных: — Мужики, тут парень брата ищет. Пропал пацан. Гляньте, видел кто?

Нас обступили таксисты, я показывал фотографию каждому Один, бритоголовый — с кривым ртом — нахмурился, и я уже обрадовался было. Но он покачал головой.

Сборище привлекло внимание постового. ППСник, поправляя дубинку, вырос словно из ниоткуда.

— Что у вас такое? Что за базар?

Я сам повернулся к полицейскому. Показал фото Сергея, обрисовал ситуацию. ППСник отреагировал по-своему:

— Со мной пошли.

Я подчинился. Мы вышли на ночной залитый электрическим светом перрон. Мой поезд уже ушел, но на второй путь прибыл очередной состав. Мы с ППСником двинулись по перрону куда-то вглубь огромной, как оказалось, территории вокзала. Одних зданий, крохотных будок и просторных, похожих на склады строений, здесь было не меньше десятка.

— Откуда брат? — буркнул постовой.

— Из Москвы. Я тоже.

— Ты уверен, что он в Рузаевке вышел?

— Нет, конечно. Но после Рязани связи с ним не было. А до места он не доехал. Значит, что-то случилось на одной из станций. Рузаевка в списке первая.

ППСник что-то пробурчал себе под нос и больше не открывал рта. Мы дошли до одноэтажного вытянутого здания, у дверей которого висела красная табличка. «Линейный отдел внутренних дел». Железнодорожная полиция. Я шагнул в дверь вслед за постовым и оказался в тесной дежурке. Постовой пошушукался о чем-то с майором за перегородкой. Майор одарил меня ленивым и унылым взглядом.

— Документы есть?

— Мои?

— Ну не мои же.

Я показал паспорт. Майор пошелестел страницами.

— Судимый?

Условный срок не считается, решил я.

— Нет.

— Наркотики, оружие с собой есть?

Интересно, если засунуть руку в окошко и дернуть его за галстук на себя — расшибет ли он лицо о перегородку?

— Я к вам обратился за помощью в поисках пропавшего родственника, — сказал я. — А вы хотите на меня что-то найти? А как же служить и защищать?

— Умничать будешь?

Вмешался постовой.

— Михалыч, да ладно ты.

Это заклинание, вероятно, было эффективным с майором. Михалыч встал, кряхтя, порылся в ящике за спиной.

— Сергей Владимирович Рогов?

У меня от неожиданности что-то екнуло в груди.

— Да, это он! Брат был здесь?

— Нам на него ориентировка пришла, — майор был уныл до невозможности. — Из Москвы. Ищут, значит.

Я нахмурился.

— Не заметно, чтобы эта ориентировка висела на видном месте.

— Не умничай.

Постовой снова повторил заклинание: «Михалыч, да ладно ты». И снова сработало. Какой удивительный мир нас окружает. Дежурный майор сел за компьютер, лениво и уныло пощелкал клавишами.

— Потеряшек у нас не было. Неопознанных трупов тоже. Сигналов из больницы не поступало.

Сказав все это, он тут же забыл о моем существовании. Как и постовой.

Назад к зданию вокзала я возвращался в одиночестве. Успокаиваться было нельзя — ведь не для того я приехал сюда, чтобы поговорить с двумя полицейскими и сразу же отчаливать. Нужно было исключить любую вероятность, что Сергей был здесь, и лишь тогда покидать городок. Я снова набрел на толпу таксистов в зале ожидания и обратился к бойкому зазывале:

— Поселок большой?

— Это город вообще-то, — обиделся таксист.

— Это многое меняет, — заверил я. — Больница далеко?

— Прилично.

— Сколько?

Когда спрашиваешь у таксиста «Сколько?», совершенно неважно, в каком контексте. Он всегда поймет этот вопрос правильно. Таксист назвал стоимость поездки до больницы. Я кивнул, и мы выдвинулись на привокзальную площадь.

По пути я узнал, что, оказывается, находился в Мордовии. Сказывались топографический кретинизм и недостаток образования. О чем-то таком мне всегда толковал Сергей.

Пока мы ехали в больницу, я глазел в окно. Крохотные частные домики и пятиэтажные жилые дома, погруженные во мрак. Редкие встречные машины. На большинстве улиц царила непроглядная темнота, на других горели одинокие фонари, которые только подчеркивали пустоту вокруг. Маленькие городки типа Рузаевки по ночам практически вымирали. Раньше я даже не мог такого представить.

Центральная районная больница была погружена во тьму. На территории было очень мало света, в основном из окон корпусов. Территория была большой, и я тыкался по ней, бродя мимо беседок для встреч больных с родственниками, мимо зданий и строений. Пока не наткнулся на станцию «скорой помощи».

Тарабанил долго. Дверь открыл мужик в форменной синей безрукавке работника 03 и с монтировкой в руках. Он угрожающе зарычал:

— А ну пошел отсюда, наркоман, или все кости переломаю!

— Обязательно уйду, — пообещал я очень вежливо и спокойно. — Но не могли бы вы показать вашим сотрудникам фотографию одного человека? Он пропал, и я везде его ищу.

Мужик опустил монтировку.

Пара минут разговоров, и он даже запустил меня внутрь. Держа монтировку наготове, мужик позволил мне подойти к диспетчерской — здесь была всего лишь одну женщина — и поговорить. Я вкратце объяснил, в чем дело, и передал ей фотографию Сергея.

— Там на обороте мой сотовый. Покажите, пожалуйста, всем врачам. Если положите на видное место, они сами увидят. Вдруг они подбирали этого парня недели полторы-две назад? В районе вокзала. Если узнают — пусть позвонят. В долгу я не останусь.

Женщина закрепила фотографию Сергея на стекле так, чтобы каждый подходящий к диспетчерской видел снимок.

До утра я коротал время, куря одну сигарету за одной, на лавочке в десятке метров от станции «скорой помощи».

Где-то далеко лаяли собаки. Воздух здесь был удивительный. Живя всю жизнь в Москве, ты не задумываешься о том, чем дышишь. Сейчас я вдыхал чистый воздух, от которого аж распирало легкие, запахи каких-то трав и растений — и поразительную тишину.

Когда часы на сотовом показали 8 утра, я принялся обходить больничные отделения. В первую очередь меня интересовали хирургия и травматология. Безуспешно. Затем, отгоняя от себя панические мысли, я стоически отправился в морг. Морг здесь был совсем крохотным, но от него разило приторным тошнотворно-сладким запахом мертвой плоти. Работник патологоанатомического бюро, только пришедший на работу, взглянул на фото Сергея и заверил, что такой экземпляр к ним не поступал.

Так и сказал, экземпляр. Но пусть называет Сергея хоть рулоном. Главное, что мой брат не попадал в морг этого городка.

Слава богу.

Оставались морги еще 12 городов России на пути следования поезда.

Автобусная остановка была сразу за территорией больницы. Я был здесь чужаком, но прикинул, что мне нужен автобус с надпись «Вокзал». Таким автобусом был первый же. Возможно, через вокзал и больницу здесь шли вообще все автобусы.

На вокзале я оказался около полудня. До моего поезда оставалось 14 часов. Целая вечность. Благодаря вечернему сну в поезде я, несмотря на бессонную ночь, чувствовал себя вполне сносно. Добрел до закусочной — теперь усталую женщину здесь сменил седоватый мужичок. Я показал фотографию Сергея и ему. Брата он не встречал. Я заказал два хот-дога и кофе.

— Брата, значит, ищешь, — озадачился мужичок. — Ты бы, парень, объявления расклеил. На столбах. И на остановке на площади, там почти все отираются.

Я собрался в поездку спонтанно, у меня не было никакого плана. Сейчас это ощущалось.

— А как сделать листовки? И где?

Мужичок почесал затылок.

— Это точно не ко мне.

Идея была хорошая. Листовки пригодятся мне и в других городах, куда я отправлюсь сегодня же ночью поездом «Москва-Оренбург». Поэтому я купил билет до Сызрани — следующего города в моем списке — и пошел бродить по окрестностям.

Подходящее место нашлось через пару кварталов, на Вокзальной улице. Это был небольшой компьютерный магазинчик, но объявления на двери кричали: «Принтер», «Сканер», «Ксерокс». За прилавком скучал, тыкая кнопки телефона, парнишка лет 20. Он испуганно уставился на мои татуировки. А когда я объяснил, что мне нужно, несказанно обрадовался.

— Не вопрос, все сделаем! Вам украсить как-нибудь в фотошопе?

— Мне нужна не открытка. Листовки. Фотография, описание человека и телефон.

Паренек был расторопным, и через полчаса я вышел с целым пакетом листовок. За все отдал почти тысячу рублей. От того, что мне дал Щербаков, оставалось ровно 5 тысяч рублей. Нужно было экономить.

Большую часть листовок я аккуратно упаковал в рюкзак. Купил сухой клей в магазинчике канцтоваров на привокзальной площади и отправился расклеивать объявления.

Крупное фото Сергея занимало больше половины листовки, под фото был указан большими и жирными черными буквами мой номер. А над снимком было написано, когда и каким поездом ехал Сергей, где пропал — и просьба позвонить, если кто-либо узнал этого человека.

Я расклеил около 20 объявлений. На автобусной остановке. На столбах привокзальной площади. А также у дверей магазинов — но только тех, где уже висели объявления, а значит, здесь такое практикуется.

Когда на Рузаевку опустилась темнота, я коротал время в зале ожидания и пытался вздремнуть. Было очень неудобно, и я засыпал не более чем на минуту-другую. Открывал глаза, устраивался поудобнее на жестком сиденье и снова погружался в дрему. В одно из таких пробуждений я и заметил женщину, которая шла через зал ожидания. Прямо ко мне. Я опустил ноги на пол.

— Это ты парня ищешь? — спросила она без хождений вокруг да около.

Я весь напрягся.

— Да. Кто вам сказал?

Ей было лет 40 на вид. Круги под глазами. Желтые зубы. Грязная одежда.

— Когда пропал?

— Почти две недели. Вы его видели?

— Он тут комнату снимал, — она почесалась. — Пару дней.

— Комнату? — я не мог поверить. — Где?

— Да тут, в доме, — она махнула рукой. — За площадью. Рядом.

— Когда?

— Ну вот когда ты и сказал. Могу показать. Хозяйке в дверь позвонишь и сам все спросишь.

Меня охватило такое возбуждение, что я вскочил и дернул рюкзак на плечо.

— Пошли!

— Только это… Вознаграждение какое-нибудь…

— Пятихатка сойдет?

Она кивнула и повела меня к выходу из здания вокзала. По пути я посмотрел на часы на сотовом. До моего поезда оставалось меньше часа.

Несмотря на ночь, площадь была забита машинами. Вокзал никогда не спал. Она свернула направо и двинулась через площадь, не обращая внимания на проползавшие мимо машины. А машины не обращали внимания на нее. Я шел следом. Женщина почему-то постоянно чесалась. И постоянно что-то говорила.

— А я вижу объявление, думаю, ба, я же его знаю. Надо помочь, думаю. На вокзале спросила, тебя описали. Говорят, парень с наколками и с рюкзаком…

Мы свернули за угол жилого дома и оказались во дворе пятиэтажки. Здесь, по сравнению с привокзальной площадью, царил кромешный мрак. Я несколько раз быстро моргнул, чтобы глаза быстрее адаптировались. Женщина шла впереди, не сбавляя шага.

— А он ходил тут, комнату искал, пожить где. У той хозяйки и нашел. У нее одна комната свободная…

У меня не было времени обдумать, какого черта Сергей ночью вышел из поезда и ни с того, ни с сего решил пожить в этом, да простит меня Рузаевка, ничем не примечательном городке. Не было на это времени и сейчас. Я лишь сообразил, что женщина стала говорить громче. Пожалуй, она говорила даже слишком громко.

Опыт предупредил об остальном. Я напрягся, взявшись за петлю рюкзака. А потом спиной почувствовал движение. И резко пригнулся, одновременно скидывая рюкзак.

Это была короткая бейсбольная бита. Она со всей мощью обрушилась бы на мою голову и со стопроцентной гарантией вырубила, не пригнись я. Бита задела меня лишь по касательной, скользнув по затылку. Но и этого было достаточно, чтобы я рухнул на одно колено, теряя опору под ногами. В глазах вспыхнул миллион искр, а череп взорвался фейерверком боли.

Мой противник замахнулся снова. Я не увидел это, а почувствовал. И я наугад бросился на него, оттолкнувшись от земли. Одной рукой схватил его за руку с битой, не давая ей опуститься, второй нащупал его горло и крепко сжал.

Противник хрюкнул и захрипел, дыша мне в лицо запахом дешевого табака.

Ярость и боль придавала мне сил. Я обеими руками схватил биту и резко вывернул ее. Ручка биты выскользнула из рук нападавшего и осталась у меня. Но противник не сдавался, он пнул меня в живот. На короткое мгновение у меня перехватило дыхание.

— Настя! — рявкнул в ухо голос.

Рыком заставив себя вдохнуть воздух, я взмахнул битой. Она описала полукруг и на полной скорости обрушилась на правое бедро противника. Мышцу ему отсушило мгновенно. Нападавший плюхнулся на землю и взвыл от боли.

— Аааа! Настя!

Женщину звали Настя, и она вдруг догнала, почему приятель постоянно повторяет ее имя. С визгом она пришла ему на помощь, прыгнув мне на спину. Острые ногти царапали шею и пытались добраться до глаз. При этом она пронзительно верещала во все горло:

— Убью! Сука! Падла! Убью!

Тут я рассвирепел окончательно. Одной рукой схватил ее за волосы и, подтолкнув корпусом, скинул с себя ведьму. Она перелетела через мое плечо и рухнула в кусты. Затрещали, ломаясь, ветки.

А ухо уловило характерный щелчок. Раскладной нож. Выкидываемое лезвие ножа.

Бита была у меня в руках, и я не стал медлить. Ножа я не видел, лишь силуэт противника: тот шатался в паре метров от меня, растопырив руки в стороны и заваливаясь на правую ногу — после удара по бедру мышцы не слушались. Я прыгнул вниз, перемахнул биту через себя, описывая ею огромное круговое движение, и со всей мощью, на которую был способен, опустил ее на его левую ногу.

Удар пришелся чуть выше его колена. Что-то хрустнуло. Криков и воплей не было — противник просто обрушился вниз, как мешок с дерьмом. Я бешено озирался, гадая, откуда ждать нападения. Но рядом никого не было.

Приблизившись, я различил блеск лезвия — оно поймало какой-то далекий заплутавший в этой темени отблеск света и отразило его, с потрохами сдав своего хозяина. Я наступил на запястье противника каблуком ботинка и покрутил, словно давил окурок. Тот заверещал, а его темная фигура забилась в судорогах.

— Отпустил перо! — рявкнул я.

Нож мягко шмякнулся на землю. Оставив правый каблук на запястье противника, я опустил левое колено на его грудь. Швырнул биту в сторону, подобрал нож и ткнул острым лезвием в скулу нападавшего.

— Замри, или останешься без глаза!

Тот послушно застыл. Его панику и боль выдавало только частое дыхание. С каждым выдохом он издавал писк, как скулящий от боли щенок.

Только теперь я разглядел лицо нападавшего. Это был таксист. Лысый, с кривым ртом. Прошлой ночью он стоял среди остальных, когда я расспрашивал у них про Сергея.

— Ах ты гнида, — зарычал я. От ярости меня заколотило. Мне хотелось порезать сволочь на куски. Я приблизил нож к его веку. — Ты его видел? Моего брата? Видел?!

Захрустели ветки. Настя ожила.

— Скажи своей суке, чтобы не рыпалась! Одно мое движение, и я наколю твой долбаный глаз на лезвие!

— Настя! — голос таксиста был тонким от страха. — Назад! Не надо!

Боковым зрением я различил силуэт Насти. Он замер около поломанного кустарника, шипя проклятия.

— Вы его видели? — повторил я, чуть усилив давление на нож. Лезвие уткнулось в веко. Очевидно, пошла кровь, потому что таксист панически залепетал:

— Нет! Отвечаю! Никогда!

— Тогда что это было?

— Отвечаю, не видели!

— Ты меня не понял? Или тебе не нужен глаз? Это больно. А главное, жутко. Сейчас нож проткнет твою кожу, скользнет по кости, а потом я поддену глазное яблоко — и оно очень противно чавкнет и выпрыгнет. Повиснет на тонких соплях, которые соединяют его с тем, что у тебя вместо мозга. Хочешь испытать? Считаю. Три. Два…

— Не видели! — завыл таксист, безуспешно пытаясь вжать затылок в землю, чтобы хоть как-то отстраниться от доводящего его до истерики лезвия. — Б… дь, клянусь, отвечаю!

— Тогда что это было? — повторил я, подчеркивая каждое слово.

— Да просто обуть хотели! Забрать шмотки и бабки и свалить нахер! Ты ж неместный! Меня бы ты не увидел! А Настя из деревни! Братан, в натуре тебе говорю!

Он назвал меня братаном. Паскуда.

— Кошелек, — сказал я.

— А?

— Кошелек. Или глаз. Считать больше не буду. Просто выдавлю глаз, а потом примусь за второй. Жить в темноте — это очень хреново.

Рука таксиста поползла к джинсам. Трясущаяся пятерня вручила мне кошелек. Не отпуская ножа, я левой рукой открыл его, нащупал купюры и забрал, спрятав в заднем кармане. Кошелек отбросил в сторону. Потом убрал нож от его лица и поднялся.

— Я ведь тебе сказал, что брата ищу. Ну ты и гнида.

Я не выдержал и коротким боковым в челюсть отключил таксиста. Тело обмякло. Настя заверещала. Я прыгнул к ней и схватил за горло.

— Заткнулась, свинья, или на ленты порву. Еще раз увижу твою наркоманскую рожу — перережу глотку. Поняла? Ты — поняла?

Настя утвердительно хрюкнула.

За углом я выбросил нож в первую попавшуюся урну. Предварительно обтерев его о ткань футболки, чтобы стереть жировые полоски папиллярных узоров — мои отпечатки пальцев на ноже, с которым неизвестно что творили раньше, мне сейчас были нужны меньше всего.

Когда я добрался до зала ожидания, громкий голос диспетчера объявил о прибытии поезда «Москва-Оренбург» на первый путь.

Мне повезло, теперь мне досталась нижняя полка у окна. По другую сторону столика дремала старушка, обнимая свою сумку.

Когда поезд тронулся, я увидел за окном какое-то движение. Прищурившись, различил троих мужчин. Они вылетели на перрон и принялись лихорадочно озираться. В руках одного из них была бейсбольная бита. Еще у одного я различил газовый ключ. Третьим был бритоголовый таксист с кривым ртом, который хромал на левую — там наверняка была как минимум трещина — ногу. Он что-то орал и прижимал к глазу платок, из-под которого сочилась струйка крови.

Мысленно я выругался. Вся привокзальная площадь Рузаевки была буквально обвешана листовками, на каждой из которых красовался аршинными цифрами мой номер. Сутки в городе — а он для меня уже закрыт.

Мое знакомство с Россией начиналось не так, как я рассчитывал.

А впереди были 1,5 тысячи километров пути…

2

До Сызрани, это был следующий город моего маршрута, поезд шел чуть более четырех часов. На вокзал Сызрани он прибывал уже утром в 6.50. А сейчас была глубокая ночь. Большинство пассажиров спали. Кто-то тихо, кто-то посапывал, кто-то громогласно храпел. Пассажиры, севшие на поезд вместе со мной в Рузаевке, обживались на своих местах. Проходя по вагонам, я периодически натыкался на них. Одни раскладывали вещи, готовясь к долгому пути, другие сидели и разговаривали. Кто-то ел. Почему нужно было ждать поезда, а не перекусить на вокзале, я не понимал. Еще двое, сидевшие на боковом сиденье, пили пиво. Один выглядел типичным лохом — потрепанным, зажатым, он обнимал свою спортивную синюю сумку, словно боялся, что ее умыкнут прямо у него из-под носа. Сидевший напротив был рыжим и внушительным. На столе — двухлитровая бутылка с разливным пивом.

Вообще в этой путевой культуре я не понимал ничего. Это был абсолютно чуждый мне мир. А еще плацкартные вагоны напоминали мне загоны для скота, и я никак не мог отделаться от этой аналогии.

— Брат, значит? — проводница очередного вагона подозрительно посмотрела на снимок и на меня. — Не больно-то и похож.

— Мы не близнецы.

— Точно, брат?

— Вам поклясться надо или как?

— Рожа у тебя больно бандитская. Я уж про наколки молчу.

Проводница не отличалась деликатностью.

— Простите, на пластическую операцию еще не накопил.

— В таких случаях в полицию обращаются, — упорствовала подозрительная работница железной дороги.

Она начинала меня бесить.

— И всё МВД тут же бросит еду и сон и начнет рыскать по стране, конечно.

— Что он сделал? — прищурилась проводница. — Зачем ты его ищешь?

Я убрал фото в карман и двинулся дальше, бросив ей:

— Проехали.

Проводница ткнула палец мне в спину и проскрипела вслед:

— Если что-то не так, я сразу куда следует пожалуюсь!

В другом вагоне работница была менее дикой.

— Ваш брат точно ехал на этом поезде?

— Москва-Оренбург.

— Какого числа?

Я назвал. Она бросила «Секунду», протиснулась в крохотное купе проводников, посмотрела какие-то бумаги. Я сообразил, что это были графики.

— В тот день на рейсе был другой поезд.

— А как можно узнать, какой?

— Послезавтрашний. Тот поезд будет послезавтра. Вот тогда тебе, парень, и надо расспрашивать.

Я готов был расцеловать тетку.

Двинувшись назад через весь поезд, я силился вспомнить, какой вагон по счету был моим, и где в этом вагоне находилось мое место. В памяти вчерашняя поездка почему-то сливалась с сегодняшней. Возможно, из-за недосыпа. Колеса стучали, вагон чуть покачивался из стороны в сторону, а за окнами проносились черные силуэты лесных массивов, бесконечная тьма уходящих за горизонт и далеких сельскохозяйственных построек. Да, и линии электропередач. Они походили на тонкую и безумно длинную извивающуюся змею, которая по столбам неслась параллельно поезду. А где-то далеко-далеко за линией горизонта брезжил свет. Скоро новый день.

Наконец я нашел свое место. Бросил рюкзак и улегся на него, как на подушку.

Послезавтра. Послезавтра в 6.50 утра на линию выйдет тот самый поезд с теми же самыми проводниками, на котором ехал мой брат. Это была отличная новость.

До Сызрани оставалась пара часов, и я заставил себя закрыть глаза.

Организм вошел в ритм дороги, потому что я проснулся сразу же, как поезд начал торможение, а вагон наполнился шорохом той части пассажиров, которые выходили в Сызрани. За окном уже было светло.

Через десять минут двери вагонов распахнулись. С рюкзаком на плече я вышел на перрон. Здание вокзала было длинным белым строением. Перрон был наводнен людьми. Мир людей и сумок, именно так.

Осматриваясь на новом месте, я вдруг заметил в толпе внушительных размеров рыжего типа, который выпрыгнул из одного из соседних вагонов и быстро двинулся по перрону. На его плече висела синяя спортивная сумка.

Я не был Шерлоком Холмсом, но где-то на этом пути с моим братом что-то случилось — и поэтому мои глаза всегда были открыты. К тому же я рос не в танке и, хоть никогда и не странствовал железной дорогой, знал, что в поездах и на вокзалах ошивается всякая шваль. Да что говорить — сегодня ночью я сам столкнулся с дорожными шакалами.

В голове сразу же щелкнуло. Рыжий здоровяк. Лох со спортивной сумкой. Рыжий наверняка тоже сразу определил пассажира как лоха и взял его в оборот. Пиво. Напоить и забрать вещи. Все просто.

Продираясь сквозь толпу, я устремился за рыжим.

Он обошел здание вокзала и свернул в ворота, ведущие на привокзальную площадь. Широкая дорога от нее уходила к внушительных размеров широкой автомобильной эстакаде, которая вела вглубь города.

Я держался в десятке метров позади рыжего. Площадь, посреди которой возвышался памятник — это был не Ленин, не Гагарин, не Горький и не Дзержинский, а какая-то молодая парочка — была запружена автомобилями. Ее прорезал длинный пешеходный переход. Но рыжий двинулся не туда, а свернул налево, к небольшим двух- и трехэтажным строениям. Я двигался следом, стараясь ни за что не упустить его из вида.

Рыжий свернул во двор какого-то административного здания. А дальше уже потянулись жилые дома.

Оказавшись в первом же, рыжий свернул за ряд пристроенных один к другому гаражей. Я сунул руку в задний карман джинсов и обхватил пальцами явару, утопив ее в ладони.

Это была моя третья по счету явара. Первую я сделал сам из толстого болта, обмотав резьбу слоем изоленты. Явару, это традиционное японское оружие, я открыл для себя благодаря случайно попавшемуся мне на глаза журналу о боевых искусствах. Ладонная палочка, которая увеличивает силу удара в несколько раз и оберегает кулак от повреждений и переломов мелких костей. Но главное — выпирающими из ладони сверху и снизу тупыми или острыми концами явары можно было бить. В первой же крупной драке, пробив одному противнику челюсть, а второму «подарив» трещину скулы, я открыл для себя всю мощь этой скромной штуковины. С тех пор явара была всегда со мной, а в нашем районе меня одно время больше знали под кличкой Явара, чем по имени.

Когда я завернул за угол, то нос к носу столкнулся с рыжим. Сумку он держал одной рукой, а другой шарил внутри. При виде меня рыжий непроизвольно вздрогнул и шарахнулся назад.

— Привет, — сказал я и достал явару. — Сумку поставь.

— Ты че? — его голос был хриплым. — Попутался?

— Ой, — я осклабился. — В натуре, братан, прости, попутался.

Начал разворачиваться. А потом резко вскинул руку и с разворота врезал рыжему тупой конец зажатой в кулаке явары в челюсть справа. Его голова дернулась, и рыжий завалился на грязную кирпичную стену гаража. Не давая опомниться, я врезал рыжему коленом по почкам. А потом предплечьем придавил его горло к гаражной стене. Явару ткнул в живот и надавил как следует. Пусть гадает, что у меня за оружие.

Гадать рыжий не мог. Его глаза закатывались и блуждали по сторонам, покрытые пеленой — он был на грани отключки. Я вдавил предплечье сильнее, пережимая кадык. Рыжий принялся задыхаться и хватать ртом воздух. Это сразу привело его в себя.

— Давно ты этим занимаешься?

Рыжий пытался что-то сказать, но не мог. Его лицо стало пунцовым. Я чуть ослабил давление на горло. Жадно вдыхая воздух, он прохрипел:

— Чем, б… дь? Кто ты такой?

— Я первый спросил. Не ответишь, сделаю тебе из кадыка еще один позвонок. Давно Ты Этим Занимаешься?

Рыжий поколебался. Посмотрел мне в глаза. Увидел, что волнения и страха нет.

— Не очень.

— Неделю? Месяц? Год?

— Ты че, мент?

— Я хуже мента. Отвечай.

— Пару… месяцев.

— Подсаживаешься к лоху, спаиваешь и с его вещами на выход? Какая легенда? Сын родился или теща умерла?

Рыжий был изумлен. Наверняка считал, что его изобретение — безусловное ноу-хау и автоматический «Оскар» среди кидал и мошенников за местерство, смекалку и оригинальность сюжета.

— Сын… Как ты…?

— Как страхуешься?

— Чего?

— Уши мочой моешь? Как Ты Страхуешься? А если лох проснется раньше времени и шухер поднимает? Что ты делаешь, чтобы он не проснулся?

Рыжий очень не хотел отвечать. Я что есть силы вдавил явару в его брюхо, утопив ее наполовину. Рыжего перекосило от боли, он раззявил рот в рвотном позыве.

— Будешь блевать — заставлю сожрать все это. Я жду! Как страхуешься?

— Колеса…

— Добавляешь в пиво? Что за колеса?

— Специальные… Не помню, как называются… Если смешать их с бухлом, лоха отключает. Он долго дрыхнет, а потом ничего не помнит. Куда ехал, зачем, что при себе было… Качан не варит совсем.

Я похолодел. Эту вероятность я не брал в расчет. Даже не думал о ней. И предположить не мог. Ну конечно! Таблетки. Клофелин или что-то покруче. Человек отключается. Никто этого не замечает, все вокруг спят — это поезд и это ночь.

— Две недели назад, — прорычал я. — Этот же поезд. Москва-Оренбург. Пацану 23 года, зовут Сергей. Ехал в командировку. Работал по нему?

— Нет.

Слишком уверенно.

— Не ври мне, или я забью твой кадык тебе в глотку.

— Да говорю тебе, нет! Че я, лошара последний, по одному и тому же поезду работать? Чтоб меня проводники запомнили или мусора на живца хлопнули?

Разумно.

— Не рыпайся, хуже будет.

Я убрал явару в карман и достал из внутреннего кармана джинсовки листовку с фотографией Сергея. Ткнул снимок в нос рыжему.

— Смотри. Видел его?

— Нет.

— Ты не посмотрел внимательно.

— Не видел я его…!

Фотография отправилась назад в карман.

— Ладно. Где достал колеса?

— Какие?

— Ты тупой? Те самые, которые в пиво подсыпаешь.

— Тебе какая разница?

Короткий удар в печень. Рыжий ойкнул от боли и резко разговорился.

— У бабы. Своей бывшей.

— Кто она? И откуда?

— Б… дь…

— Не сомневаюсь, а имя у нее есть?

— Алина.

— Мне из тебя каждое слово вытягивать? — возмутился я и для профилактики передавил горло как следует. Рыжего чуть не вырвало от удушья и пережатия гортани, но он помнил мое предупреждение и с трудом сглотнул рвотную массу.

— Она шалава… — послушно захрипел рыжий. — Из Самары. В районе вокзала снимает клиентов. В кабаках около вокзала подсыпает им колеса в бухло, а потом чистит лопатники. Колеса я взял у нее.

— В каких кабаках?

— В разных. Все, что около вокзала.

— Сам оттуда же? Самарский? — Рыжий с трудом кивнул. — Имя? Зовут, говорю, как?

— Потап.

— В паспорте тоже так записано?

— В паспорте Михаил.

Я чуть отступил, не спуская с него глаз. Рыжий осел на колени и принялся тереть свою шею, словно проверяя, все ли на месте.

— Теперь вставай.

— Что?

— Пойдем назад. Вернешь сумку.

— Нахрена… Нахрена ты впрягаешься за того лоха?

Я вздохнул и открыл рот, чтобы ответить. И пожалел.

Меня развели, как пацана. На нашей улице такого бы никогда не случилось, но здесь я почему-то думал, что люди в других городах наших приемов не знают.

Рыжий не просто так опустился на колени. Сейчас он резко рванул вверх и на меня, а в его руке был подобранный с земли камень. Он целился мне в висок. Рыжий был очень быстр — меня спасло только то, что я неотрывно смотрел на него. Я успел прикрыться руками, блокировав удар. Камень саданул меня выше виска, но намного слабее за счет блока. Не успев я среагировать, Рыжий мог проломить мне висок. Сейчас у меня лишь взорвался болью череп, и меня повело в сторону.

Отшвырнув камень, Рыжий пнул меня в живот. И со всех ног бросился бежать. Я не упал. Восстанавливая дыхание, подхватил свой рюкзак и метнулся за ним.

Когда приспичит, любая дворовая шваль может демонстрировать чудеса в легкой атлетике. Я только выбежал из-за гаражей, а Рыжий был уже метрах в 50 от меня, удирая по улице со всех ног и даже не оглядываясь.

Крови на голове не было. Я отряхнулся — живот отзывался тупой болью, когда ладонь задевала его — и открыл рюкзак.

Выудил из него спортивную кофту с капюшоном. Натянул ее вместо джинсовки. Собрал волосы в хвост, чтобы их не запечатлела видеокамера наблюдения. И лишь после этих приготовлений побрел назад на вокзал.

Поезда «Москва-Оренбург», конечно, уже не было. Остановка в Сызрани длилась лишь две минуты, и железнодорожного состава к моменту моего возвращения и след простыл.

Приближаясь к зданию вокзала, я натянул капюшон на голову. Входя внутрь, уставился в пол, чтобы бродящий неподалеку постовой не запомнил моего лица.

Сумку я оставил у двери, ведущий в пункт ППС. Синяя спортивная сумка была распахнута — я не стал закрывать ее, чтобы любой увидел, что внутри не бомба, а обычные личные вещи. Это спасет ее от возможной эвакуации саперами и последующего взрыва на полигоне.

А потом я покинул вокзал. Пересек площадь, зашел за первое же строение и переоделся назад в джинсовую куртку.

Пассажир, оставшийся без сумки, наверняка дрых, находясь под воздействием таблеток, на своем месте, не подозревая, что его обокрали. Когда он проснется, соседи, если повезет, вспомнят его ночного собутыльника и скажут, что он вышел в Сызрани. Мужик поднимет панику. В ЛОВД Сызрани позвонят их коллеги и сообщат о краже сумки. А местные их обрадуют. Сумка нашлась сама, каким-то образом оказавшись у дверей полицейского околотка. И из нее даже ничего не пропало. Лох-пассажир получит свои вещи назад. И, я надеялся на это, всю оставшуюся жизнь будет меньше доверять незнакомым людям с уголовными рожами.

Теперь нужно было придумать, что делать дальше. На моем горизонте замаячила надежда. И имя ей — Самара.

На первом же автобусе я отъехал от вокзала на пару остановок. Сразу за вокзалом был парк, и можно было отсидеться там, пока шумиха по поводу подозрительной сумки не стихнет, но у меня имелся кое-какой опыт на этот счет. Я точно знал, что ближайшие же ППСники обязательно проверят парк. Я побродил по улицам, перекусил в кафе. Хотелось спать, но две кружки кофе сделали свое дело.

Чувствовал я себя разбитым. Дело было вовсе не в рыжем. Сказывался недосып. За последние двое суток я спал не более шести часов. И с этим нужно было что-то делать.

Но кофе помогло. Ближе к обеду я нашел автобусную остановку и на маршрутной «Газели» вернулся на вокзал. Если здесь и была шумиха по поводу подозрительной сумки, то сейчас все стихло. А кофта с капюшоном, которая являлась основным опознавательным знаком человека с сумкой на мониторах камер наблюдения, покоилась в рюкзаке и никак меня не выдавала. Тем более что и в сумке ничего подозрительного не оказалось, и тревогу наверняка сняли довольно быстро. Прочесали вокзал и окрестности и успокоились.

До вечера я занимался тем же, чем накануне в Рузаевке. Посетил местное ЛОВД и поговорил с полицейскими. Побеседовал со всеми работниками вокзала, которых встретил внутри и снаружи, на перроне. Каждому я показывал фотографию брата.

Безрезультатно.

Вечером я начал обход с листовками и расклеил по округе на самых видных местах около 20 объявлений с фото Сергея и моим номером телефона. А потом отправился в кассу.

Мне нужно было в Самару. Я очень рассчитывал на этот город. Во-первых, это была следующая за Сызранью остановка поезда «Москва-Оренбург». Перед Самарой поезд останавливался в пригородном для Самары городке Новокуйбышевск, но там поезд делал лишь минутную остановку. Сергей толком не успел бы даже выйти. Во-вторых, рыжий дал мне след именно на Самару. А с ним и надежду.

Оказалось, что ждать утреннего «Москва-Оренбург» не обязательно — ближайший поезд на самарское направление прибывал на платформу уже через час. Я купил билет. Благодаря деньгам, отобранным у таксиста в Рузаевке, за последние сутки я не потратил ни копейки из своих запасов, и сейчас у меня все еще оставалось 5 тысяч рублей. Брать гопников на гоп-стоп — неплохой бизнес. Надо было обчистить и рыжего. Но тот был чересчур шустрым сукиным сыном.

Я двинулся в зал ожидания. Расположился на жестком, как и на любом другом вокзале, неудобном сиденье. Спать было нельзя — еще прозеваю поезд. И я решил себя занять тем, чем убивает время вся планета — бесцельным тыканьем сотового телефона. Я нашел в нем карточную игру и принялся играть в дурака. Опыт у меня был хорошим, а телефон оказался паршивым игроком, такого только на деньги обувать.

А потом телефон зазвонил. Я удивленно вгляделся в дисплей и узнал московский, родительский номер. Я заволновался, чувствуя, как в груди колом встает надежда. Сейчас я услышу «Сергей вернулся».

— Алло? — почти заорал я в трубку, чувствуя, что не владею собой.

— Ле… Ле.. Леш…

Голос матери. Она волновалась. А отец даже не сжалился над ней. Мог бы позвонить сам. Но он был слишком горд, чтобы звонить мне — собственному, черт побери, сыну. Куда катится этот чертов мир.

— Мам, привет. Что случилось? Сергей? Новости от Сергея?

Мать молчала. Я уже испугался, что подвела связь. Но оказывается, мать просто пыталась заставить непослушный речевой аппарат сказать то, что в конечном итоге все-таки смогла выдавить:

— Па… Папа… У… У… Умер…

У меня потемнело в глазах, и я до боли в суставах сжал трубку мобильника.

Круг четвертый

1

Такого горя на лице матери я не видел никогда, и один ее вид был для меня, как ледяной душ. Она была серой, сморщенной, с кругами под распухшими от недавних слез глазами. В глазах была паника. Как у ребенка, потерявшегося в незнакомом ему городе, когда папа с мамой вдруг исчезают — и ребенок осознает, что он остался один. Без близких и их защиты и поддержки. Наедине с пугающим и неизвестным ему миром чужих.

— Се… Се… Се.. — пыталась сказать мать. Она как-то отчаянно теребила полу халата, словно это могло чем-то помочь, и силилась заговорить. А речевой аппарат словно понял, что говорить теперь не с кем, а значит, бессмысленно. И подчинялся еще меньше, чем раньше. — Сер…

— Сердце, — подсказал я. Мать согласно кивнула. Значит, я угадал.

— Оно дав… дав… давно барах… бар… барахлило. У папы. А как Сергей пропал, так и… во… во… воо…

— Вообще, — мягко ввернул я.

Нижняя губа матери задрожала. Она закусила ее. Закипел чайник. Мать растерянно посмотрела на него и отвернулась. Боюсь, она сделала это машинально, ничего не видя. Ее не было здесь. Она была в прошлом. Я встал и выключил чайник.

— Я не… не… не говорила. После того, как Сергей… Мы почти каж… каж… каждую ночь вызывали ско… ско…

— Скорую, — нахмурился я.

— Ритм. У папы сры… сры… срывался ри… ритм. То колотилось, то би… би… билось еле слы… слы… — она посмотрела на меня. Взгляд беспомощный, как у ребенка. Я кивнул, давая ей понять, что понял мысль.

— Почему не лег на обследование? Если каждую ночь «скорую» вызывали?

Мать отсутствующим взглядом посмотрела на свои руки.

— Папа не… не… не хотел. Он бо… бо… боялся, что как то… то… как только ляжет, то Сер… Сер…

— Сергей.

— …Сер… — кивнув, продолжала пытаться мать. — Сергей появится, а па… папа не смо… смо…

— Не сможет помочь. Понимаю.

Все время, пока мать силилась произнести простейшую фразу, тратя на это раз в пять больше времени, чем требовалось ей раньше, я по привычке хотел ввернуть дежурное «Не волнуйся». Я всегда так говорил, когда мать начинала заикаться сильнее обычного. Сейчас фраза вертелась на языке, но я следил за тем, чтобы она не слетела. У нее умер муж, с которым они прожили вместе 32 года. Сложно не волноваться.

Отец был в морге, его увезли вечером. «Скорая», приехав, лишь констатировала смерть, после чего они вызвали патологоанатома и участкового. Бравый страж порядка либо прослушал, в связи с чем его вызывают, либо вообще был не в курсе. Он был уверен, что пришел по поводу прописанного в этой квартире Алексея «Явары» Рогова. Меня. Полицейский перешагнул порог и с ходу заявил: «Ну, что он опять натворил?». Зачем воспринимать информацию из мира, если можно делать собственные выводы и вообще продолжать слушать голоса в голове.

— Па… Па… Папа прилег по… полежать. Перед те… те…

— Телевизором, мам.

— Я го… готовила, — кивнув, продолжала мать. — Через ча… час зову его у… у… ужинать, а он мо… мо… молчит. За… За… Захожу, а он смо… смо… смо… смо…

Она так и не закончила. Заплакала, уткнув лицо в ладонь.

От жалости к матери у меня разрывалось сердце. Все, что я сейчас мог, это просто обнять ее.

В дверь позвонили. Мать вздрогнула и почти испуганно посмотрела на меня.

— Это… Опя…

Я сжал челюсти и быстро двинулся к двери. Всю ночь мать не спала. Сначала «скорая», участковый и все эти жуткие моменты с отправкой трупа отца в морг. Но это были только цветочки. Потому что какая-то тварь из морга — если вы теряли кого-нибудь из близких, вы знаете, о чем речь — слила родительский адрес в похоронные бюро. Их представители, обещавшие отправить отца в последний путь со скидкой и удобствами, одолевали порог материнской квартиры почти всю ночь. На одного она попыталась накричать, но не смогла. Она плакала, смотрела в потолок и даже не могла послушать тишину и остаться наедине со своими мыслями, потому что в квартиру постоянно звонили. Сегодня представители агентств ритуальных услуг своего напора не ослабили — только за последние полчаса приходили двое. Сейчас был третий.

Распахнув дверь, я увидел здоровенного детину в костюме. Детина попытался изобразить скорбную мину, от которой за версту воняло дежурным лицемерием.

— Здравствуйте. Я представляю похоронное бю…

— Зубы или глаз? — спросил я.

Детина растерялся.

— Что?

— Тебе выбить зубы или подбить глаз?

— Что вы…

Я послал его на три буквы.

— Еще раз здесь появишься, сломаю челюсть, обе руки, засуну их в задницу и скачу тебя, м… дило, с лестницы. Усек?

Детина открыл рот, но не придумал, что ответить. Но мне было неинтересно. Я захлопнул дверь.

Был день. Первым же поездом я добрался до Москвы, оказавшись на Казанском вокзале около 10 утра. Сразу рванул к матери. По пути домой я ломал голову, в которую лезли самые жуткие мысли. А вдруг отца убили? Вдруг это связано? Вдруг это вообще один большой заговор?

Никакого заговора не было. Все в жизни намного прозаичнее. Был лишь несчастный старик. И его несчастное сердце, которого не смог пережить бесследную пропажу любимого сына.

Я взял на себя все, что смог. В этот день я толком даже не присел. Дважды мотался в похоронное бюро — агентство ритуальных услуг, которое матери посоветовала подруга — и один раз на кладбище, где отцу зарезервировали место. С матерью мы сходили в банк, где она сняла с их общего с отцом счета все их скромные сбережения. На похороны хватало впритык.

Вечером к матери приехала группа поддержки. Подруга и тетя Света — двоюродная сестра матери и по совместительству крестная мать Сергея. Я сообразил, что будет лучше оставить мать с ними. Так у меня появился шанс уйти и отвлечься самому.

Сам не знаю, почему, но я спустился в метро — после плацкартных вагонов оно мне уже не казалось проклятым исчадием ада — и покатил к Жене. Сидя в углу вагона, я пытался собраться. Хотелось плюнуть на все, отправиться в бар и пить там до полной отключки, чтобы весь тот непонятный клубок кошек, беснующихся внутри меня и раздирающих своими когтями то, что верующие называют душой, наконец заткнулся. Но я не мог. Похороны — утром.

— Как ты?

Этот вопрос Женя задала сразу, как только я появился на ее пороге. Отправляясь в Москву, я позвонил ей и сообщил, что возвращаюсь. Объяснив заодно, по какому поводу возвращение.

— Буду жить, — пообещал я.

Вопрос был в точку. Как я себя чувствовал? А как вообще себя чувствуют люди, которые теряют близких? Учитывая, что через это рано или поздно проходит каждый. Лично я — понятия не имел. В этой жизни я привык полагаться только на себя. Последние же недели — сначала исчезновение брата, теперь смерть отца — показали со всей очевидностью, что реальности плевать на твои привычки и взгляды.

В детстве я просто любил родителей, не задумываясь. Есть папа и мама, ты их сын, а еще у тебя есть младший братик, о котором нужно заботиться. Все просто. Потом все стало усложняться, и этот процесс рос в геометрической прогрессии все последующие годы. Я пытался привлечь внимание отца. Потом смирился с тем, что был нелюбимым сыном. Но родителей я любил. Это были родители, и этим все сказано.

Я не знал сейчас самого главного. Страдал ли я. Была пустота. А еще была растерянность. Возможно, я еще не осознал, что произошло. Говорят, так бывает.

— Завтра похороны, — пробормотала Женя и посмотрела на меня, словно ища поддержки. — Как ты думаешь… Мне нужно идти?

— Ты сама должна решать.

— Я им никто. Я ведь и дома-то у них всего два раза была. Вместе с Сергеем.

Я сказал то, что она хотела услышать.

— Тебе не обязательно.

— Думаешь? Неудобно как-то. Вроде положено…

— Ты никому ничего не должна, Жень. Те, кто там будут, тебя даже не знают. Кроме матери. Но она сейчас замкнулась на своем горе и не замечает ничего и никого. А отцу вообще все равно. Он мертв.

Женя покивала. Было заметно, что она испытала облегчение, услышав это — как камень с души упал.

— Будешь что-нибудь?

Пива. И водки. Неси любой алкоголь, что есть. Или сбегай в магазин. Покупай все спиртное, которое сможешь унести, и тащи сюда. И побыстрее.

— Чаю выпил бы, — вместо этого сказал я.

Женя зазвенела чашками. Она была в светлом спортивном костюме. Штаны обтягивали ее тело. Сквозь них проглядывались швы трусиков. Я мысленно обматерил себя и отвел глаза.

— Ты говорила, что нашла номер, — вспомнил я вчерашний разговор по телефону.

— Да! Точно! Сейчас.

Поставив передо мной чашку, она умчалась в комнату. Через мгновение вернулась с распечаткой звонков Сергея. Той самой, которую раздобыл Тимур. Женя уселась рядом и принялась листать распечатку. Вся поверхность бумаги была покрыта ее записями, сделанными шариковой ручкой. Около каждого номера была своя строчка. Сейчас бумаги выглядели так, словно кто-то решил от руки написать на них книгу поверх старого и ненужного машинописного текста.

— Ты не представляешь, сколько мне пришлось повозиться. Сергей не трепло, как некоторые — это я на себя намекаю, знал бы ты, сколько я с подружками болтать могу! Но у него была целая тьма звонков.

— Я знаю. Я же дал тебе эту распечатку.

— А, ну да. Прости. В общем, я восстановила все, что смогла. То есть, почти все. Процентов 99. Те номера, что не были записаны у меня в телефоне или в бумажках Сергея, я вручную искала в интернете. Почти все незнакомые номера — это разные всякие фирмы, с которыми Сергей по работе созванивался.

Женя действительно оказалась треплом. Раньше она говорила редко, осторожно, взвешивая и обдумывая слова перед тем, как произнести. Чем больше мы общались, тем более словоохотливой она становилась. Сейчас поток сознания лился сам по себе. Я улыбнулся.

— Так что с тем звонком?

— Да-да, я как раз… Вот он, смотри. — Женя ткнула пальцем в 11-значный номер. — Звонок был в 23.03. И длился две минуты. Тот самый звонок, когда его на работу вызвали. Ну, «типа» на работу.

Я смотрел на эти 11 цифр.

— А еще этот номер где-нибудь в распечатке попадается? Сергею с него еще звонили?

— Ни Сергею не звонили, ни он сам не звонил. Ни разу. Я все проверила.

— Странно. Может, позвонить на него?

— Думаешь, я не пробовала? Отключен. Все время. Я пару дней подряд несколько раз названивала на него. Если бы телефон хоть раз включили, мне бы пришло сообщение. Но телефон в постоянной отключке.

— Тем более странно.

— Вот именно! Еще как странно. Леш, ты был прав. Здесь что-то не так. Ему позвонили, он мне соврал. Уехал, вернулся сам не свой. А потом эта командировка, куда он просто рвался. Кровь в машине. Намеки, которые он тебе делал. Потом еще этот угон…

Я вспомнил, как отцу стало плохо на территории подземной парковки прямо под тем местом, где мы сейчас сидели. Черт. А ведь тогда я видел отца в последний раз. «Это все из-за тебя», — так, кажется, сказала мать.

Женя была сообразительной. Она ойкнула и взяла меня за руку.

— Блин, прости. Я не хотела напоминать.

— Напоминать о том, что мой отец умер? Я итак помню.

От нее приятно пахло. Какими-то духами. Она сидела слишком близко. А я был слишком опустошенный событиями последних дней. Я высвободил руку и кашлянул.

— У меня есть один след. Самара. После похорон я поеду туда.

Я рассказал все, что знал. Женя круглыми глазами смотрела на меня, проглатывая каждое слово.

— Напоили, и у него память отрубило? Слушай, а ведь… А ведь такое может быть! Еще как может! Блин, ты настоящий молодец. Нашел зацепку!

Я покачал головой.

— Женя, губу раскатывать не надо. Не нужно молиться, чтобы Сергей оказался в Самаре. Я давно заметил одну вещь. Чем больше ждешь, тем меньше получаешь. Чем больше ты будешь надеяться, что Сергей там, тем больше будет облом, если это все окажется липой и тупиком.

— Все равно, — не сдавалась Женя. — Ладно, я поняла твою мысль, и я согласна даже. Но… Леш, ты… Не знаю, как сказать. Ты единственный, кто реально ищет Сергея. И даже если… Ну, если окажется…

Я вздохнул.

— Женя, мы договорились, помнишь?

Она кивнула. Очень неуверенно. И грустно. В ее глазах была обреченность. Она не верила, что Сергей жив. Я даже догадывался, почему. Время — с каждым днем надежда таяла. Интернет — я буквально видел, как она часами напролет сидит в сети и читает всякие ужасы про пропавших людей. Статистика — 90 процентов пропавших людей оказываются мертвыми. Сухие цифры, сухие факты.

— Он купил кольцо, — ляпнул я. И тут же пожалел об этом. Лицо Жени вытянулось. Она круглыми глазами смотрела на меня.

— Что?

— Кольцо. — сказал «А», говори и «Б». Я проклинал свой язык. — Сергей купил кольцо, чтобы сделать тебе предложение. Он даже показывал…

Женя закусила губу. Взяла кружку, чтобы сделать глоток чая. Но так и не сделала. Кружка стукнула об стол, а Женя закрыла глаза ладонью и зарыдала.

Гопник-утешитель. Второй раз за день я обнял человека, чтобы хоть как-то утешить. Женя прижалась ко мне и тряслась, всхлипывая. Каким-то образом ее слезы попали на мои губы. Конечно, соленые.

А потом я почувствовал, что хочу быть с ней. Прямо сейчас.

Меня как громом поразило. Я резко отстранился, делая все, чтобы не встретиться с ней взглядом.

— Жень, извини… Мне бежать надо.

— Сейчас?

— Да. Сейчас. Похороны. Завтра похороны. Завтра… сложный день… Я побежал.

Как чумной я выскочил из квартиры. Чуть ли не запрыгнул в лифт, мысленно проклиная скрипучую железную клетку за медлительность, с которой она ползла на нужный этаж.

Но на самом деле я никуда не побежал. Я сел на лавочку перед подъездом и закурил. Я глотал дым и думал о том, что, черт побери, только что произошло.

2

Рабочие опускали гроб в свежевырытую могилу, а мы стояли и молча смотрели, как деревянный ящик с телом отца исчезает навсегда с поверхности земли. Мать не плакала — она неотрывно смотрела на опускающийся все ниже гроб. В глазах стояли растерянность и страх. Она не знала, как ей жить дальше. Я приобнял ее за плечи. Мать этого даже не почувствовала.

Никакого оркестра не было, мы не могли себе это позволить. Не было и армии родных и близких. Не считая рабочих кладбища, около могилы стояли двенадцать человек. Друг отца с работы, с которым они проработали 20 лет. Тетя Света. Ее муж и ее 30-летний сын, который постоянно посматривал на часы и считал минуты до момента, когда ему можно будет свалить. Соседи, с которыми родители в последние годы сблизились и стали если не друзьями, то приятелями. И еще несколько человек, которых я не знал.

Рабочие уставились на нас. Я кивнул им и первый шагнул к могиле. Бросил горсть земли внутрь и вернулся к матери, чтобы помочь ей сделать то же самое. Она заплакала, когда пришлось отвести ее в сторону и уступить место другим.

Перед тем, как закрыли крышку гроба, я в последний раз посмотрел на лицо отца. Странная штука жизнь. Она идет бок о бок со смертью, а мы стараемся никогда об этом не думать. Лучше пить, смотреть телевизор или говорить о погоде. Сейчас жизнь ушла, а отец оставался — вот он, совсем рядом. Испустившее дух тело с закрытыми глазами. Возможно, наше тело и есть смерть. Рождения — счет 0:1. Смерть — счет 1:1.

Потом были поминки. Из тех, кто был на кладбище, остались только десять человек. Тетя Света и я помогали матери на кухне. Гости сидели с откровенно кислыми рожами и ждали конца повинности. Зачем и кому нужно было все это лицемерие, я не понимал. Уж точно не отцу.

Каждые полчаса я уходил в подъезд и курил на лестничной клетке.

Я думал о Жене. Теперь, когда вчерашнее отлежалось в голове, я относительно неплохо понимал, что произошло. И это не делало мне чести.

Сергей. Он исчез, и больше двух недель о нем не было никаких вестей. С каждым днем шансы на то, что он жив, уменьшались не на процент, а в разы. Таяли на глазах. Я верил, что найду его, потому что мне не оставалось ничего другого — только вера. Я искусственно поддерживал ее в себе, заставляя себя отбрасывать страх, как поступал всю жизнь. Но разум подсказывал, что все эти попытки могут быть тщетными. Или принести результат, который только подтвердит то, что страх нашептывает уже давно.

Теперь отец. Не переживший исчезновение любимого сына старик, чье сердце забрало его жизнь.

Но главное — сам я. У меня никогда не было девушки. Я спал с большим количеством самых разных лиц противоположного пола. Почти все эти истории случались на пьяную голову, и я даже при всем желании не смогу вспомнить и половину их лиц. Имен тем более. Но именно отношений у меня не было никогда. Только сейчас я вдруг осознал это. Я всегда был сам по себе, мне это нравилось. Теперь наступили смутные времена. Смутные и для меня, и для моей семьи, которая катастрофически сокращалась. Сжималась на глазах — как вселенная будет сжиматься в начале Конца. И в этот момент на поверхность всплыло то, чего я был лишен. Поддержка. Да, она была нужна даже мне. Не хочется признавать, но это так. А поддержки — не было. Я был один, и не существовало в природе человека, который мог бы просто быть рядом и разделить с тобой все те паршивые чувства, одолевающее твое нутро.

Этим человеком и оказалась Женя.

Интересно, она тоже что-нибудь почувствовала?

Я запрещал себе думать об этом, но мысли настойчиво проникали в голову и смаковали сами себя, рисуя картинки, которые тоже приходилось отгонять.

Я думал о Жене. Просто хотел позвонить ей и услышать ее голос. Наверняка ей тоже нужен был кто-то, с кем она могла разделить свою боль. Она тоже была одна.

Запрещай думать о чем-то или не запрещай — это ничего не меняет.

Самым лучшим выбором для меня было найти Сергея. Вернуть его к жизни. Вернуть брата в жизнь Жени. Заполнить пустоту в ее душе и вернуть все на круги своя. Ничего другого не оставалось. Если я и мог сделать что-то путное, то только это.

После поминок я не смог уйти. Нужно было помочь матери. А еще нужно было просто побыть с ней. Это было правильным.

Мы сидели в комнате и молчали. Мать невидящим взглядом смотрела на кресло, в котором всегда восседал отец, когда смотрел телевизор. Или когда я приходил к ним, и он делал вид, что смотрел телевизор, чтобы не находиться со мной в одной комнате.

Для чего, я не понимал никогда. Но особенно сейчас. Его не стало, а все это осталось в воспоминаниях. Таким я его и буду помнить. Надеюсь, он этого не хотел, а делал это по той же причине, по которой все мы творим безумие. Потому что мы никогда не думаем о смерти, которая шагает рядом. И о том, что рано или поздно каждый из нас станет лишь воспоминаниями в памяти людей. Которые тоже умрут. И тогда исчезнет все.

— А, да.

Мать встала, что-то вспомнив. Порылась на полке шкафа, где они с отцом хранили все бумаги, документы, счета и прочее. Она пыталась осознать, что жизнь продолжается и теперь.

— По… По… Полиция прис… прислала.

Она передала мне сложенную втрое бумагу. Распечатанная на стареньком принтере ментовская отписка. Я пробежался глазами. Какой-то следователь, фамилия которого в подписи ни о чем мне не говорила, сообщал по поводу угона отцовской машины. Кровь на коврике принадлежала на Сергею. Саму машину спустя сутки после угона нашли в промышленном районе за МКАД в Северо-Западном округе. Ее сожгли, предварительно облив чем-то. Личность угонщика установить пока не удалось.

— Ее угнали только для того, чтобы сжечь, — уверенно сказал я. — Они не знали, что я уже нашел следы крови на коврике. Просто избавились от тачки. Отрезали все хвосты.

Мать не слушала.

— Мам. — она подняла глаза. — Я завтра или послезавтра поеду в Самару. Мне нужно проверить кое-что. Я чувствую, что Сергей там.

— А е… е… если нет?

— Буду искать, пока не найду. В моем списке достаточно городов.

Мать, кажется, только сейчас сообразила, что я сказал.

— А по… по… поминки?

— Только что были.

— Де… де… девять дней еще.

— Потом сорок, — нахмурился я. — У тебя умер муж. Почему ты должна не просто пытаться пережить горе, а вкалывать на кухне, чтобы кормить ораву людей, которым плевать?

— Не… не… говори т… так. По… положено.

— Кем?

Она осуждающе вздохнула и затеребила подол халата. Поймав себя на этом, разгладила подол и сцепила пальцы, чтобы занять их чем-то.

— Ладно, — смирился я. — Дождусь поминок. Потом поеду. Мам, у тебя денег не будет? Мне на билет хватит, но там нужно где-то ночевать, есть, ездить на автобусах…

— Мы не… не… не… откладывали. Все, что… что… что было, ушло на пох… похороны.

Я прикусил язык. Они всегда едва сводили концы с концами. Теперь небогатая пенсионерка похоронила мужа, угрохав на ритуал все скромные сбережения, а сын тут же клянчит денег. Паршиво. Уважительная причина — слабое оправдание в этой ситуации.

— За… зачем ты по… поедешь? — мать покачала головой. — Почти т… три недели, как Сергей ис… ис… исчез. Скоро ме… месяц.

— И что ты предлагаешь? Забыть? Полагаться на кого-то еще? Не на кого полагаться, мам. Во всех этих городах фотография Сергея валяется у ментов в дальнем углу. Никто не бегает с фонарями и собаками и не ищет его.

Она меня не слушала, ее мысли были где-то далеко. Или где-то глубоко.

— Кон… кон… конец, — прошептала она и засопела носом. — Нет Во… Во… Володи. Нет Сер… Сер… Сергея. Од… Од… Одна я осталась… Как с… с… страшно.

Страшным было то, что родная мать говорила это.

Я ушел не сразу. Еще около часа я сидел с матерью, пока она не решила лечь спать. Она двигалась, как сомнамбула. С момента смерти мужа она отсутствовала в этой жизни. Пережить и жить дальше — вариант был не для нее. Она будет жить воспоминаниями и гаснуть, пока не погаснет насовсем. Я это видел, и мне было жутко.

Оказавшись на улице, я немедленно отправился в магазин. Сел на лавочке с бутылкой пива и сигаретами и уставился в темноту двора. Казалось, что мне нужно было побыть одному, чтобы подумать. Теперь было понятно, что все обстояло с точностью до наоборот. Мыслей не было. Была лишь пустота.

Вскоре подошел Тимур. Наверное, кто-то меня заметил и позвонил ему. Тимур уселся рядом.

— Как ты, чувак?

— Хреново, наверное.

— Наверное?

Я пожал плечами. Говорить не хотелось. С трудом вспомнив про незнакомый номер, с которого звонили Сергею в тот день, я достал из кармана сотовый и протянул Тимуру.

— Фотка с номером, обведенным фломастером. Пробей его. Можешь? — Тимур с несчастным видом вздохнул, но спорить не стал. — Да, и еще кое-что.

Я пересказал ему историю про рыжего любителя поездов и про клофелинщиц из Самары. — Сможешь в интернете что-нибудь поискать об этом?

Тимур с еще более несчастным видом согласился.

Он для приличия посидел еще немного рядом, а потом испарился, оставив меня одного. Я сходил в магазин еще раз. После третьей бутылки дышать стало легче. А на четвертой я почувствовал нечто странное. Возможно, это была легкая форма шизофрении. А может быть, я смотрел в пустоту, сидя на одинокой скамейке в погруженном в ночь дворе, слишком долго и провалился в медитацию. Только я почувствовал, как некто с грустью смотрит на меня. Этот кто-то был внутри меня. И он точно знал выход.

Бутылка упала, когда я задел ее локтем, и разбилась с характерным треском. Я уронил голову на руки и закрыл глаза.

А потом позвонила Женя. Я уставился на дисплей телефона и не решался нажать кнопку ответа. Что вызывало еще большее смятение, потому что я никогда так себя не вел. И все это раздражало. Чтобы не растягивать издевательство, я ответил.

Тихий голос Жени:

— Что делаешь?

Сказать что-нибудь эдакое, или ответить, как есть?

— Пью. И жалею себя.

— Я тоже, — помолчав, отозвалась она. — Давай… Давай жалеть себя вместе…?

Я смутно помнил, как добрался до нее. Метро еще ходило, и я спустился в подземелье. Там было непривычно пусто. А потом была улица, двор, домофон. И бутылка вина, которую Женя выставила на стол.

— Что это?

— Подумала, тебе не помешает.

Мы сидели, пили вино и разговаривали. Курить я ходил на балкон. В один из походов Женя присоединилась ко мне и попросила сигарету. Вопросов я не задавал. Чтобы как-то остановить процесс, который нарастал как снежный ком и был абсолютно мне неподконтролен, я рассказал ей про рыжего в Сызрани и про версию с клофелинщицами в Самаре.

Возможно, я уже был пьян. А может, наши с Женей мыслительные процессы проходили слишком по-разному. Она нахмурилась и спросила то, чего я совсем не ожидал:

— Ты думаешь, Сергей мог… к проституткам?

— Что? С чего ты взяла? — опешил я. — Нет, конечно!

— Но ты сам рассказал. Эти клофелинщицы…

— Скорее всего, клофелинщицы. Препарат может быть другой.

— …Подсыпали ту дрянь приезжим мужикам, которых снимали на вокзале.

Я вздохнул.

— Черт, Женя, мы не знаем, что с ним, он пропал, а ты умудряешься ревность включать.

— Я не… — начала возражать она, но подумала получше и замолчала. А я принялся объяснять:

— Если эти проститутки околачиваются в кабаках около вокзала, вся местная братва их знает. Такие, как тот рыжий, могли перенять у клофелинщиц их методы. Или даже покупать эти колеса. И орудовать в поездах в районе Самары. Сел в Новокуйбышевске, например, за полчаса обработал клиента и свалил с его вещами.

— Да поняла я, — устало отмахнулась Женя. Покосилась на меня. — Во что он ввязался, Леш? Кровь. Вранье про вызов на работу. Секреты какие-то. Это так не похоже на Сергея. Я думала, что он ничего от меня не скрывает. Оказалось, это не так. И сейчас я… я уже не знаю, во что верить и что думать.

— Все мы верим во многое, — буркнул я. — Одни верят, что станут богатыми. Вторые, что их любимая команда когда-нибудь победит. Третьи верят, что бог их спасет. Почти все это на поверку оказывается полным фуфлом. Но людям это не мешает продолжать верить.

— Ты о чем сейчас?

— Хочешь во что-то верить — выбирай то, во что верить хочется. И верь. Все остальное пусть идет в задницу.

Она вдруг ушла. Я испытал огромное облегчение, оставшись один. Ноги — и, конечно, метро, но в первую очередь ноги — сами принесли меня к Жене. Я хотел быть здесь. А когда оказывался рядом, не находил себе места и мечтал сбежать.

Может, действительно шизофрения? Это бы многое объясняло.

Но Женя не просто ушла. Она вернулась на балкон с бутылкой вина и нашими стаканами. Сама наполнила их и жестом попросила еще одну сигарету.

— Мне неловко, — призналась она. — Ты сегодня похоронил папу. А я только о своем и могу…

Стало ясно, что с балкона так быстро уйти не получится. Я осмотрелся и уселся на полу, уткнувшись спиной в простенок под окном. Женя сдержанно улыбнулась и пристроилась напротив. Ее колени почти касались моих. Я старался не концентрироваться на этом. Но чем больше пил, тем хуже получалось.

— Похоронил папу, — невесело повторил я. — Я его много лет не называл папой. Потому что он не называл меня сыном. И Лешей не называл. Даже Алексеем. Не называл никак. Обращался ко мне просто — «ты».

— Фигово, наверное.

— Фигово, что он умер, а мне вспомнить нечего… — я сделал большой глоток вина. Поколебался и закурил снова. В качестве пепельницы у нас была пустая пивная банка. — Знаешь, Жень, в Средневековье, если незнакомец стучался в двери дома, люди считали своим долгом накормить его, напоить и дать ночлег. Считалось, что неизвестно, кто это. Простой прохожий или ангел, который пришел испытать твою добродетель.

— Серьезно?

Я кивнул. Читал об этом в одной из книжек, которые мне подсовывал в свое время Сергей.

— Сейчас двадцать первый век. Все вокруг очень верующие, но на улице никто не подойдет к лежащему на земле умирающему человеку. Мы, люди, берем кредиты, не думая о завтрашнем дне. А когда наступает момент платить по долгам, лезем в петлю. Мы придумываем тупые жаргоны и упрощаем нашу речь до минимума. Уже говорим междометиями и переписываемся смайликами. Мы смотрим клипы и глупые, но очень яркие блокбастеры. Не ради смысла — его нет, ради вспышек и частой смены кадров на экране. Цифровой наркотик нового поколения. Мы поклоняемся звездам из телевизора не за таланты, а за наглость и дешевый пафос. Зато смотреть на звезды настоящие считаем тупостью. Мы каждый день ставим лайки и делаем репосты красивым умным цитатам со смыслом, даже не читая их. Мы слушаем примитивную попсу из двух аккордов, а классическую музыку включаем только коровам и растениям, чтобы повысить надои и урожай. А еще мы заводим детей, чтобы всю оставшуюся жизнь нам было на ком срываться за собственные неудачи и ушедшую навсегда молодость. А не для того, чтобы подарить миру новую душу и любить ее просто за то, что она есть… Такое ощущение, что все мы крепко спим. Или спит бог, который от всех нас устал. Эпоха Кали-юга. Смерть бога. Всеобщий тотальный анабиоз.

Наши колени соприкоснулись. Наверное, я чуть вздрогнул, потому что Женя протянула свою руку и дотронулась до моей.

3

Мразь.

Ну я и мразь.

Проснувшись утром, я не забыл ничего. Обнаженная Женя сопела рядом. Ее рука лежала на моей груди. Меня бросило в холод. Я закрыл глаза и наблюдал головокружение от осознания того, как весь мир несется в пропасть. Потом выскользнул из-под одеяла. Женя не проснулась. Натягивая штаны, я не удержался и посмотрел на нее.

Да, она была красива. Даже очень.

На кухне я приоткрыл окно. Налил себе кофе покрепче. Я курил, пил кофе и размышлял о том, какая же я паскудная тварь.

Самое страшное было даже не то, что я предал собственного брата самым подлым образом, какой только вообще можно было придумать. В том числе по уличным законам. Самое отвратительное было в том, что, когда ночью Женя позвонила и предложила приехать — я знал, что будет. Конечно же, знал. К этому все и шло. Но я закрывал глаза. Делал вид, что не замечаю происходящего.

Чувство вины придавливало и заполняло все мое существо.

Можно было бы сбежать, пока она спит, но проблемы это не решит. Можно было бы бесконечно оправдывать самого себя, приводя миллион доводов. Мне было тяжело, навалилось все разом, а рядом никого — и так далее, и тому подобное. Но это тоже ничего не меняло. Было два сухих факта. Первый — я переспал с сестрой пропавшего брата, которого вызвался найти во что бы то ни стало. Второй — я тварь.

Потом проснулась Женя. Я услышал, как она шуршит одеждой в комнате. Закурил снова, будто это поможет. Женя вошла, завязывая пояс халата. Села напротив. И принялась наблюдать за мной, чтобы поймать мой взгляд. Я сопротивлялся.

— Доброе утро, — сказала она.

— Вовсе нет.

Женя кивнула.

— Понимаю.

— Сомневаюсь.

— Ненавидишь меня?

— При чем здесь ты.

— Вообще-то, еще как при чем. — Женя снова взяла меня за руку. Она постоянно норовила взять человека за руку — зачем? Я хотел отдернуть руку, но сообразил, что делать это нужно было ночью. Сейчас поздно. — Леш, не стоит.

— Что именно?

— Казнить себя.

— Лучше казнить кого-то другого?

— У тебя умер отец. Нет брата. Ты один. Наверное, это самый тяжелый…

Я решительно покачал головой, обрывая ее. Женя пошла по пути, по которому идут все. Слушать этого я не хотел.

— Не продолжай.

Женя протяжно вздохнула.

— Я одна все это время. Вообще одна. Наедине со своими мыслями. Одна хуже другой. По ночам кошмары снятся. Блин, да мне реально спать страшно здесь одной. Особенно после того угона… Только засыпаю — и тут же кажется, что кто-то пытается пролезть в квартиру. Кошмар. Это нервное напряжение… Нельзя вечно жить в страхе. Человеку нужна разрядка. Любому. Мне. Тебе. Мы ведь не машины. Мы тоже люди, со своими слабостями…

— Не говори так больше, пожалуйста, — я невольно поморщился. — Вот эту фразу про «тоже люди» и «слабости».

Она кивнула. Помолчала, двинулась к плите наливать себе кофе. Она прошла мимо меня, и я ощутил ее запах. Это было невыносимо. По уровню презрения к самому себе я в рекордные сроки опередил отца. Женя достала чашку. Зажурчала заварка. До кипятка очередь так и не дошла. Она замерла, собираясь с мыслями.

— Ты сам-то веришь, что Сергей жив?

— Я должен верить.

— Должен?

— Ты предлагаешь мне переехать к тебе и забыть о существовании брата?

Женю покоробило. Наверное, этого я и добивался.

— Леш, мне тоже нелегко. Я не такая сильная, как ты.

— Я буду гореть в аду, — заверил я Женю.

— Ты веришь в ад?

— Зачем верить. Я вижу его каждый день, — я кивнул на окно.

А потом снова было метро. Я стоял, как оглушенный, держась за поручень. С человеческой точки зрения я мог себя понять. Как брат — нет. Как гопник с улицы по кличке Явара — тем более нет. Таким, как я, Явара обычно выбивал зубы.

Я вернулся домой к матери, которая ходила по квартире, как призрак. И дал себе слово, что больше не поеду к Жене никогда. Я допустил огромную ошибку, воспользовавшись тем, что мне было тяжело. Алкоголь помог поверить, что это весомый аргумент. Сейчас алкоголь ушел. Последствия остались.

Многие люди живут с целью. Другие — без оной, дрейфуя в пространстве между работой, семьей и сном. Не нужно быть гением, чтобы сообразить: первый вариант куда лучше. У меня никогда не было цели. Достать денег, выпить, переспать с кем-нибудь. Снова достать денег. Иногда это тяготило, но такие моменты были редко. В основном — в моменты тяжелого похмелья.

Сейчас похмелье было самым тяжелым, но уже не на физическом уровне.

Я не переставал себя казнить за историю с Женей. И это было самым неприятным. Брат пропал, возможно, мертв. Если бы я не был придурком, который из-за краденых инструментов угодил на полгода в СИЗО — ничего этого, может быть, и не было бы. Отец умер — прямое последствие исчезновения Сергея. Мать ушла в себя, что было пугающе. Сам я (мразь!) переспал с любимой девушкой брата… Жизнь катилась вниз, все разгоняясь. Я боялся, что этот процесс не остановить. Что я отколю дальше? Убью кого-нибудь?

Сейчас у меня была цель, которая помогла оставаться голове на плечах. Найти брата. Пусть он будет ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь. К ненависти мне не привыкать, в том числе ненависти со стороны близких (покойся с миром, отец). Главное — найти его. Эта цель помогала просыпаться каждое утро. Но иногда — валяние на диване и созерцание потолка только способствовали — в голову закрадывалась каверзная мысль.

А потом — что?

На следующий день позвонил Тимур.

— Есть новости. Можешь заскочить?

Я не просто мог — я сделал это с радостью. В родительском доме я ощущал себя, как в аду, выползшему из преисподней и окутавшем меня. Мать бродила с невидящим взглядом и почти не говорила, а если что-то спрашивала, то тут же уходила в себя и уже не слышала ответа. Все вокруг напоминало об отце. И о Сергее. А значит — о моей ночи с Женей, за что я готов был размозжить себе голову об стену, и о необходимости продолжать поиски, что сейчас тормозилось обещанием остаться в Москве до поминок.

— Явара, — Тимур грыз орешки и загадочно на меня взирал. — Помнишь, мы купили симки, которые ни на кого не были вообще зарегистрированы?

— У пацана из салона сотовой связи?

— Угу, которого за пьянку погнали. А он спер симки, полностью рабочие, но вообще ни на кого не оформленные.

— Конечно, помню. Полноценная сим-карта с номером, хозяина которого не отследишь. Мечта любого бандоса. И что? Тебе снова предложили такие симки?

— С чего ты взял? — удивился Тимур. Один орешек вывалился из его рта и укатился под компьютерный стол. — А, не. Тот номер, с которого твоему брату звонили. Это такая же симка.

— Одна из тех самых?

— Да не одна из тех, е-мое, а такая же. Ни на кого не оформлена. Номер есть, а хозяина нет. Кто с нее звонил — попробуй догадайся. На планете семь миллиардов человек, выбирай любого.

— Семь с половиной.

— Уже?

— Плодимся, как крысы.

Тимура передернуло. Он с детства боялся крыс.

— Короче. Чтобы такую симку раздобыть, нужно иметь какие-то подвязки. Просто так не купишь. Должны быть знакомые в салоне сотовой связи.

Я хмуро покачал головой.

— В Москве их тысячи.

— Ну вот уж извини, узнал, что мог! — обиделся Тимур. Я протянул руку, взял пакет с орешками и отсыпал себе в ладонь. Тимур обиделся еще больше и засопел. А вот я задумался.

— Так. Давай-ка снова распечатку достанем.

— Чувак, — обиженно буркнул Тимур. — Я между прочим не тупой. Уже. Раз симка ничья, то здесь и проблем не было. Позвонил пацану в офис, он достал распечатку и скинул мне на электронку.

— Так чего молчал? Давай сюда.

— Только это. Бабки бы… Я пацану из офиса обещал за его труды. Мы к нему последнее время каждую неделю обращаемся. Звоню ему чаще, чем предкам…

Я достал зажим для денег и вручил Тимуру все, что было внутри.

— Больше нет.

— Хм, — он зашуршал купюрами. — Маловато, походу…

— Тогда добавь свои, — разозлился я. — Ты же знаешь, я верну.

Пока Тимур вздыхал и сокрушался по этому поводу, я заглянул в распечатку. Она была скромной — за месяц не более 20 звонков. Присмотрелся и удивился еще больше. Абонентов, с которыми связывался таинственный владелец нигде не зарегистрированного номера, было только два. Первый — Сергей, ему звонили лишь однажды. В тот самый день, когда его якобы вызвали в офис. Второй — 11-значный номер сотового телефона в федеральном формате, который мне ни о чем не говорил. Список звонков заканчивался на звонке Сергею. После этого не было ни единого звонка.

— Только один номер. С этой симки звонили только на один чертов номер.

— Хозяин симки не большой любитель потрындеть, — прокомментировал Тимур. Сразу несколько орешков полетели из его рта и шмякнулись на пол. Тимур рассвирепел: — Да что это такое, чего я как свинья?!

— Тело свиньи по своему строению ближе всего к человеческому, так что не расстраивайся, все мы как свиньи, — утешил я друга. — Пробить номер можешь?

— Чего?

— Тимур, соберись. Этот номер, на который постоянно звонил хозяин или хозяйка нашей незарегистрированной сим-карты. Можешь его пробить?

— Как?

— Не зли меня, — рассердился я. — У тебя есть база всех сотовых номеров. Мы вместе ее сперли у того барыги в Чертаново. Подними задницу и пробей номер!

— Зачем задницу, я на компе не задницей работаю, — огрызнулся Тимур. Перехватив мой взгляд, поперхнулся орешком. Откашлялся, прослезившись до слез. И послушно уткнулся в монитор. Застучали клавиши. — Какой там номер?

Я продиктовал, каждую цифру. Тимур вбил номер в поле поиска, пощелкал мышкой. Озадаченно нахмурился.

— Баба.

— Где?

— Хозяйка номера — баба. Галина Олеговна Косникова. Дата рождения… Так, ей тридцать один год. Галина Косникова, знаешь такую?

Я задумался, силясь вспомнить. На имена и лица память у меня была очень хорошей, я заметил это еще в детстве. И сейчас я был уверен, что моя память меня не подводит. С этой женщиной я не пересекался никогда.

— Фотография есть?

— Явара, это база всех владельцев мобильников в Москве, а не паспортный стол. Только имя, дата рождения и адрес прописки.

— Тогда давай адрес.

Улица Широкая, Северное Медведково. Опять противоположный конец Москвы. А у меня не было денег. Как назло, поездки на транспортной карте метро тоже заканчивались — туда я добраться мог, а назад уже нет. Тимур наверняка хотел растерзать меня, когда я спросил денег в долг.

От метро пришлось идти довольно долго. Зато сам дом нашел сразу — торцевой стороной он смотрел непосредственно на улицу. Дверь в подъезд оказалась без домофона, но с кодовым замком. Я порылся в памяти, вспоминая самые распространенные комбинации из трех цифр. С третьей попытки подъезд открылся.

Я был в предвкушении. Наверное, так чувствует себя охотник. Я видел, что разгадка близка. Неприятности, о которых Сергей никому, кроме меня, не мог рассказать. Звонок неизвестно от кого, о котором брат был вынужден врать. Все это было здесь, рядом, только протяни руку.

Шорох за новой металлической квартирной дверью.

— Кто?

— Здравствуйте. Галина Косникова здесь живет?

Тишина. Чтобы не шокировать хозяйку раньше времени, я повернулся к глазку так, чтобы не были видны иероглифы на шее, и даже улыбнулся. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно наполовину. В дверях стояла женщина лет 35 или чуть старше. Среднего роста, с короткой стрижкой, круглолицая.

— Кто вы?

— Галина?

— Нет.

— Ну, а… Галину можно увидеть?

Женщина вздохнула.

— Ее больше нет.

— Она переехала? — догадался я. — Куда, не подскажете?

Круглолицая женщина посмотрела на меня с какой-то тоской в глазах, и внезапно я все понял. Еще до того, как она ответила:

— Ее совсем нет. Галя умерла.

Это было неожиданно. Вместо отгадки — новая смерть и новая загадка.

Нужно было читать не классику и книжки по философии и прочим совершенно непрактичным вещам, которые мне подсовывал Сергей, а детективы.

Не слишком ли много трупов становилось вокруг?

Чтобы женщина не закрыла дверь перед моим носом, я поспешно заговорил. Объяснил, почему я оказался на пороге этой квартиры. Я сомневался, что женщина позволит подробно расспросить ее о случившемся с Галиной. Но сомневался зря. Круглолицая даже отступила, жестом приглашая меня внутрь.

Квартира была однокомнатной, той же планировки, что и у Тимура. Но в остальном жилище приятеля не выдерживало никакого сравнения. Мертвая ныне Галина жила роскошно. Красивая современная отделка, дорогой ремонт, стильная мебель и новейшая бытовая техника. Моя собеседница прошла на кухню и предложила присесть. А потом заговорила. И я сразу понял, почему она решила пообщаться.

— Меня зовут Марина, — сказала круглолицая. — Я старшая сестра Гали.

— О. Соболезную.

— А я — вам.

— Мне пока рано. Сергей не мертв, а пропал, — Марина неопределенно кивнула. — Марина, получается, что нашим с вами близким звонил один и тот же человек. Моему брату он или она звонил один раз. Вскоре Сергей пропал. Вашей младшей сестре этот же человек звонил много раз. По сути, звонил только ей. Вы не подскажете, кто бы это мог быть?

— Номер покажите.

Я вручил ей свой сотовый с открытой телефонной книжкой. Марина нахмурилась, читая цифры. Затем достала свой телефон и принялась набирать этот же номер.

— Телефон отключен, — сообщил я.

— Если набрать и нажать вызов, то имя высветится, если этот номер у меня записан, — объяснила Марина. Я мог бы сказать, что не дурак и сразу все понял, но я промолчал.

Марина потыкала кнопки. Нажала кнопку вызова. И покачала головой.

— Среди моих знакомых таких нет.

— Жаль. Марина, чем Галина вообще занималась? Где работала?

— Нигде.

— То есть совсем? — я окинул взглядом кухню, обставленную стильным гарнитуром и современной техникой. — Неплохая квартира для безработной.

Марина обреченно вздохнула.

— У нее кто-то был. Ну, любовник, понимаете? Он и помогал деньгами. Галя была очень красивой. Стройная, подтянутая. Длинные волосы, большие глаза. Шпильки, гламур.

— Может быть, это телефон того самого любовника?

— Все может быть.

— А как его зовут?

— Откуда я знаю. Галя мне не рассказывала. Мы не говорили о ее личной жизни. У меня муж, ребенок. А Галю содержал какой-то папик. Я это не одобряла. Чтобы не ссориться, мы просто не говорили об этом.

— Понимаю. У нас с братом тоже так… бывает. Марина, а что случилось с Галей? Как она погибла?

— Авария, — вздохнула женщина и уставилась в окно. — Она была нетрезвая. За рулем. Ехала откуда-то. Понятия не имею, откуда. Не справилась с управлением. Машина улетела в обочину, перевернулась и врезалась в дерево. А потом еще и взорвалась… Все сгорело. Вообще все. То, что осталось от Гали… ее опознали только по зубам.

— Кошмар, — согласился я. — А где это было? В городе?

— Почти. Второе Успенское шоссе. Между Звенигородом и Одинцово. Знаете, где это?

— Я посмотрю по карте. А давно это случилось? Вы помните?

Марина ответила. Назвала число и месяц. И в этот момент я, изумленный, понял, что оказался здесь не просто так. Я был в правильном месте. Как раз там, где нужно.

Галина Косникова погибла в тот самый день, когда Сергею позвонили якобы из офиса «Гермеса», и он среди ночи сорвался, чтобы отправиться неизвестно куда. Момент, с которого все началось.

4

На район я вернулся, когда вечерело. Поэтому до утра, когда можно было двигаться дальше, я имел время, чтобы все хорошенько обдумать.

Хотелось позвонить Жене и поделиться новостями. Но я заставил себя пересилить желание. Звонить ей все равно придется — ведь она не чужая Сергею. Хотя теперь это было под вопросом. Но было лучше отложить звонок на потом, когда всплывет что-нибудь еще, и сообщить все разом, а не созваниваться каждый день.

А еще меня обескураживало, что я, проклиная самого себя и заставляя выкинуть Женю из головы, не мог подчиниться собственным мысленным приказам. Я продолжал думать о ней.

Поэтому утром я был счастлив выбраться из дома. Не особо напрягало даже то, что я шел к проклятому Дулкину. Опер из отдела по розыску пропавших встретил меня настороженно. А я вел себя подчеркнуто вежливо. Хотя звонить, как в прошлый раз, и ябедничать на меня — ох уж эти современные стражи порядка — было уже некому.

— Новостей нет, — буркнул он.

— Знаю. Я только с поезда.

— Эээ… С какого поезда?

— Езжу по стране. Ищу брата. Маленькая заминка возникла, потому что все эти дела отец не смог пережить. Пришлось возвращаться, чтобы похоронить его. Как только буду уверен, что мать вменяема после всего этого, поеду снова.

Дулкин долго смотрел на меня. То ли пораженный, то ли озадаченный.

— Ты серьезно?

— Никогда не шучу. Даже Петросяна в детстве не смотрел.

— Ну это, — Дулкин покряхтел. — Сочувствую, что ли. Нелегко, наверное.

— Спасибо. Вообще-то я пришел не узнать, как идут поиски. Я итак в курсе, что никак не идут. Я хотел поделиться своими новостями.

Вкратце я пересказал оперу то, что узнал за последнее время.

— То есть, за городом произошло ДТП. За рулем была женщина, Галина Косникова. Но она, скорее всего, была не одна. С ней был пассажир. Который не мог допустить, чтобы его имя всплыло в этой аварии. Может быть, он женат на какой-нибудь бизнес-вумен. Или он известная личность, и эта история могла его сильно… как это называется?

— Скомпрометировать, — не без труда выговорил Дулкин. — С чего ты взял?

— У него был номер, не зарегистрированный ни на кого. Зачем? Или он бандос или кидала, или он муж богатой жены, или он известный человек. Разве не так?

Дулкин поскреб затылок. Я заставлял его думать прямо с утра, это было жестоко.

— Продолжай.

— Есть вариант, что этот человек вообще сидел за рулем, и авария произошла по его вине. Труп своей любовницы он пересадил за руль. А чтобы скрыть все улики, поджог машину. А потом позвонил Сергею, чтобы тот помог ему добраться до города.

Дулкин внимательно слушал.

— Вилами на воде писано, Рогов.

— Коврик в машине брата, — напомнил я. — С кровью. Помните? Тот самый, который вы отказались принимать, когда я его принес?

Дулкин замялся. Я понял по его лицу, что ему досталось за ту историю после угона отцовской «Киа». Все-таки есть справедливость на белом свете. Даже в московской полиции.

— Кто старое помянет, тому глаз…

— То пятно крови — доказательство. Это кровь человека, который был с Косниковой. Она в ДТП погибла, а он выжил, но был ранен.

— Хм, — отозвался Дулкин. — Продолжай.

— Сергея все это тяготило. Он помог человеку скрыться с места аварии, тем более, аварии со смертельным исходом. Не знаю, почему он так поступил. Может быть, это какой-то его приятель. Может, у того человека был какой-то компромат на Сергея, и он просто заставил его помочь. Сергей подчинился. Но не находил себе места. Потом он пришел ко мне и сказал, что у него проблемы. А через неделю исчез. Выводы, в общем, напрашиваются сами собой. Как думаете?

Дулкин молчал.

— Валерий Николаевич, — не выдержав, горячо сказал я. — Здесь все не просто так, вы же видите. Это какой-то заговор. Или как у вас говорят? Умышленный сговор с целью сокрытия преступления. Так, кажется?

Дулкин как-то странно смотрел на меня. Смотрел долго.

— Ты не сдаешься, да?

— И не сдамся. Месяц назад в моей семье было четыре человека. Сейчас вдвое меньше. Я не могу смотреть на это и ничего не делать. Вы бы на моем месте — что делали?

Дулкин покивал — я так и не понял, своим мыслям или мне в ответ. Поколебавшись, он достал из ящика стола визитку и положил передо мной.

— Рогов, здесь мой рабочий и сотовый. Узнаешь что-нибудь важное — звони сразу. Помогу, чем смогу.

Визитку я сохранил, хотя номера Дулкина для подстраховки — мало ли, вдруг пригодятся — вбил в память своего телефона.

В тот же день новости появились и у Тимура.

— Я порыскал в инете, — провозгласил он, когда вечером мы встретились в родительском дворе. У меня на карманах не было ничего, Тимур об этом, видимо, забыл. Пришлось ему раскошеливаться на пиво для обоих. — По поводу этих твоих клофелинщиц из Самары.

— И что с ними?

— Самарские газеты вовсю пишут о них. Там, в общем, целая индустрия. Приезжим и попутчикам в поездах подсыпают в выпивку и вообще в какие-нибудь напитки — ну, типа кофе, или сок, а может, и в воду… Хотя в воде, наверное, сразу чел просечет привкус левый, как думаешь? Хм…

— Тимур, остывай, закипаешь, — традиционно прекратил я его словесный поток.

— А, ну да. Так вот, девки симпатичные работают приманкой. Шалавы, скорее всего, как тебе тот рыжий и сказал. Главная обязанность шалавы — подсыпать колеса в напиток. Если у него есть кредитка, то им нужно еще и раскрутить его так, чтобы он расплатился картой. Сама девка запоминает ПИН-код. Когда клиента совсем развозит, девка выводит его из бара подышать. А там его грузят в машину.

— В машину, — хмуро повторил я.

— Угу. Обчищают по полной, а потом клиента выкидывают на какой-нибудь улице. Без денег, без документов, без сознания. И тут самое интересное. Когда клиент приходит в себя, у него кратко… кратковременная, короче, потеря памяти. Вообще ничего не помнит: где был, с кем пил, что делал. Ноль. Врачи говорят, что у всех в крови были обнаружены следы нейролептиков.

— Что это?

— Препараты, блин.

— Догадался, что не аттракцион в парке. Что за препараты?

— Те самые, усыпляющие. Типа клофелина. Эти колеса вызывают, — Тимур почесал затылок, вспоминая формулировку, — гипоксию головного мозга. Из-за чего у многих наступает амнезия. Та самая. «Кто я?» и все такое. В газетах самарских пишут, что на счету этой банды уже человек 40 жертв. Большинство приезжие. — Тимур поколебался, прежде чем продолжить: — Из них трое померли. Еще человека четыре в коме из-за передозировки этими колесами. А у десяти человек — амнезия.

Я угрюмо кивнул.

— Это уже интересно.

— Еще бы! — Тимур щелкнул пальцами. — А что, если Серегу как раз так и поимели? Понимаешь? Он может быть жив. Но ничего не помнит. Вообще ничего. Поэтому и не может позвонить и вообще как-нибудь дать сигнал, что живой, что с ним все в порядке. Он просто не помнит, куда и кому нужно звонить.

Тимур только подтвердил то, что я уже знал. Самара — это след номер один, и мне следует как можно быстрее рвать туда. Правда, на пути дальнейших поисков стояли два препятствия. Первое — поминки отца, на которые я пообещал остаться. Второе — полное отсутствие денег.

Решать проблемы нужно по мере поступления. Сейчас самое время. Деньги я мог найти только по одному адресу. Туда я и отправился прямо с утра.

Приемная Щербакова в офисе компании «Гермес» была закрыта. Впрочем, часы показывали без четверти девять — я приехал слишком рано. Коротая время, обошел весь этаж, обнаружил курилку там, где она обычно и располагалась — на лестнице — и засел там, выглядывая в фойе с лифтами каждый раз, когда створки с характерным звуком открывались.

Щербаков показался минут через десять. В костюме, с портфелем в руках, он говорил по сотовому телефону. Я быстро вышвырнул окурок — попал в урну с трех метров, я никогда не промахиваюсь (практика наше всё) — и шагнул ему навстречу.

— Ладно, я попозже перезвоню, — нахмурился Щербаков. Отключившись, сунул сотовый во внутренний карман пиджака и вопросительно уставился на меня. — Доброе утро.

— Николай Андреевич, — кивнул я.

— Вы ко мне?

— Больше здесь я никого не знаю.

— Действительно. Что-то важное?

Я подумал, в какую бы форму облечь слова «дайте денег».

— Кажется, я напал на след.

Щербаков энергично кивнул.

— Идемте!

Мы расположились в кабинете. Щербаков поцокал языком, поминая недобрым словом опаздывающую секретаршу. Затем вспомнил о деле и дал мне слово. Я рассказал все. О клофелинщицах из Самары. О Галине Косниковой, погибшей в тот вечер, когда Сергей получил звонок «из офиса».

— Я подумал, вдруг вы знаете эту девушку, Галину.

— Я? — удивился Щербаков. — Почему я должен ее знать?

— Вдруг она когда-то работала в «Гермесе». Или была одним из ваших клиентов. Ее любовник, которого нам сейчас нужно найти, был небедным человеком. Раз обеспечил Косникову жильем, обставил квартиру и даже наверняка машину ей купил. На которой она и разбилась.

Щербаков задумался.

— Клиентов у нас не так много, как хотелось бы. Я бы запомнил. Вы уверены, что там ищете? Может, у Сережи были какие-то знакомые, о которых не знали вы? Такое возможно?

Я был вынужден признать, что да. В последние годы мы с Сергеем виделись не так часто, как хотелось бы. У брата — сначала институт, потом Женя, затем работа. А у меня — улица, со всеми вытекающими последствиями.

— Наверное, — нехотя согласился я.

Щербаков покачал головой.

— Но то, что вы узнали, не может не беспокоить. Здесь прослеживается злой умысел. Я начинаю думать, что вы с самого начала были правы. Может, поэтому Сергей и вызвался в командировку? Уехать подальше, хотя бы на время? Может быть, на него слишком давила вся эта история?

— Я тоже так думаю.

— Хорошо. Это уже что-то. Держите меня в курсе, если выясните что-то еще, договорились?

Я пообещал. Но не двинулся с места, хотя его последняя фраза была намеком на завершение разговора. Щербаков кашлянул.

— Что-нибудь еще?

— Мне очень неудобно, — сказал я.

— По поводу?

— Просить. Неудобно просить.

— Деньги, — осенило Щербакова.

— Последний раз. Я чувствую, что след в Самаре меня выведет туда, куда нужно. Но до Самары нужно добраться.

Щербаков встал и направился к лифту.

— Можете не продолжать.

Он порылся внутри внушительных размеров металлического ящика, зашуршали купюры. Подойдя к столу, Щербаков положил на него несколько пятитысячных купюр.

— Я могу написать расписку.

— Этого не нужно, — торжественно заверил Щербаков. — Найдите Сережу.

Когда я уже уходил, он добавил:

— Вы молодец, Алексей. Всем бы таких братьев. И наша жизнь, может быть, была бы чуточку лучше.

Я обернулся.

— Вы меня плохо знаете.

Матери не было, когда я вернулся. Оно и к лучшему. Я собрал рюкзак, запихав внутрь все необходимое для дороги: сменное белье и носки, кофта, запасные джинсы. Теперь я был готов.

Странное дело. Сидя в пустой квартире рядом с собранным и готовым для продолжения поисков рюкзаком, я смотрел на стены комнаты, в которой вырос. И вдруг со всей отчетливостью понял, что эта квартира больше не была моим домом.

Все происходило слишком незаметно, исподтишка. Сначала я снял съемную квартиру, оплачивал которую деньгами от нашего с Тимуром бизнеса — скупки и перепродажи краденого. Это была старая грязная однушка, в которой я просто ночевал, возвращаясь под утро после очередного вояжа по кабакам. Как правило, возвращался не один. Девушкам, с которыми я проводил время, было так же, как и мне, плевать, что квартира была грязная, старая и неуютная. Мне было важно знать, что существует место, в которое я могу в любой момент вернуться — один или в компании — и делать там то, что мне заблагорассудится. Но когда совсем прижимало, я шел в отчий дом.

А потом было СИЗО. Квартиры я за это время благополучно лишился. Родители встретили меня без энтузиазма и слез счастья на глазах. Слезы были, но другого характера — пропал брат. Временное пристанище я нашел у Тимура. Затем умер отец, и вот я снова, спустя почти семь месяцев, вроде как живу в родительской квартире. Но теперь это не было отчим домом, куда можно было вернуться в любой момент, когда тебя совсем прижмет. Да и от семьи здесь осталась только тающая мать. Время вымыло из этих стен членов моей семьи, а вместе с ними и меня самого. И теперь был здесь чужим.

Мне не терпелось отправиться в путь. Не только потому, что это давало надежду, что я найду Сергея. Но и потому, что я просто хотел покинуть эту квартиру. Мне было здесь неуютно. Она больше не была моим домом.

Тогда где мой дом?

Возможно, сейчас им стала железная дорога.

И снова на задворках сознания замаячил вопрос. А что будет, когда я найду Сергея? Где будет место, которое я смогу назвать домом? И будет ли вообще такое место?

Странно знать, что твоя жизнь прямо противоположна жизни большинства людей. Каждый из нас создает ячейки, следуя прошитому в генах сценарию: «найти работу — создать семью — завести жилье и обустраивать его». У меня работы не было уже очень и очень давно. Семьи тем более. С жильем вообще была катастрофа. Всегда меня это устраивало. Сейчас я видел, что сознательно шел наперекор всему, что люди думают о человеческом общежитии во всей широте этого термина.

Что будет — потом?

…На следующий день я увидел Женю. Она приехала сама, без звонка. Выйдя из подъезда, я обнаружил ее на скамейке. У меня перехватило дыхание. Женя чуть наклонила голову и смотрела в никуда, покачивая туфлей на пальцах ноги. Покосилась на меня, узнала и вздрогнула.

— Привет.

Я поздоровался в ответ. Проклятый голос почему-то звучал хрипло.

— Ты не звонишь, не пишешь, — сказала Женя. — Специально? Избегаешь меня?

— А ты как думаешь? Конечно, я тебя избегаю.

Женя вскинула брови. В ответ на дежурные слова она наверняка ждала такие же дежурные слова. Очередное правило игры, которому никто нас не учил, но которому все мы всегда следуем.

— Вот как?

Я глубоко вздохнул. Закурил. Посмотрел ей в глаза.

— Ты мне всегда нравилась. Сейчас еще больше. Я должен думать только о Сергее, а думаю о тебе. Это неправильно. Поэтому избегать тебя — не самая, если так разобраться, хреновая идея. Ты как думаешь?

Жена медленно вернулась на лавочку.

— Мда… Все сложно.

— Все просто, — возразил я. — Когда ты подросток, перед тобой вся жизнь, а ты вместо того чтобы чувствовать свободу и все эти великие возможности, сидишь и думаешь: «Черт, Ваське родители купили крутую мобилу, хочу такую же». И понеслось… А ведь можно просто жить. Делать то, что любишь. Быть честным. Наслаждаться жизнью, пока есть возможность. Каждой ее минутой. В мире все просто, Женя. Это тупые люди все усложняют. Вроде нас с тобой.

— Ты специально корчишь из себя такого холодного сукина сына? С сигаретой в зубах и сталью в голосе? Так проще делать вид, что тебе на все наплевать?

Тупая, а не дура. Я подумал и сел рядом.

— Да, наверное. Спорить не буду.

— Я посмотрела по картам.

— Таро или обычные?

— Смешно. Географические.

— О.

— Те города, где ты уже был, маленькие. Самара совсем другое дело. Город-миллионник. Там можно месяцами искать человека, но так и не найти. Ты готов к этому?

— У меня нет лимита. Сколько времени понадобится, столько и потрачу.

Женя поколебалась.

— А если случится чудо, и ты его найдешь? Ты ему расскажешь?

Я понял не сразу.

— О чем?

— О нас.

— А ты хочешь?

— Я первая спросила.

Я пожал плечами.

— Предпочитаю не думать об этом. Как карта ляжет.

— Ты ведь понимаешь, что от этого многое зависит?

— Например?

— Если ты расскажешь… мы не сможем быть с Сергеем. А если нет… В любом случае, я должна знать.

— А если нет, то что? — настоял я. — Ты будешь притворятся верной и любящей девушкой? Потому что он купил кольцо и захотел жениться? Плевать, что все начинается с обмана, зато муж будет?

Женя стиснула зубы, широкими глазами глядя на меня.

— А ты жестокий.

— Ты всегда это знала.

Она помолчала. И заговорила, глядя куда-то далеко. Или наоборот, в себя.

— Ты мне понравился очень, когда мы познакомились. Ты знал об этом? Такой необычный парень. Не похожий ни на кого из тех, кого я знала. Я даже подумала: «А вдруг это оно? Любовь с первого взгляда?». А потом ты решил просто затащить меня в койку по пьяни. Когда мечты разбиваются о реальность. А может быть, на самом деле в мире все просто, а мы заморачиваемся и представляем все не так, как оно обстоит на самом деле. Все усложняем…

Любовь с первого взгляда. Черт побери… Я не знал, что сказать. Но у меня была сигарета, и я мог сделать вид, что просто беззаботно курю.

— Я с Сергеем стала встречаться, чтобы… наверное, чтобы тебе показать что-то. Проверить, вдруг тебе не все равно. Вдруг ревновать будешь… Но Сергей оказался таким честным. Правильным. И он тоже не был похож на всех, кого я знала. У вас, наверное, это семейное.

— Талант не пропьешь, — ни к селу, ни к городу ляпнул я.

— Все как-то улеглось. Привыкла, что не вижу тебя. И даже получалось не думать о тебе. Сергей предлагал сто раз: «Давай Леху пригласим». Я была против. Всегда против. А что я могла сказать? «Я не хочу его видеть, потому что он мне нравится, и я не собираюсь смотреть на твоего брата и снова сходить с ума?»

— Б… дь, — в сердцах произнес я. Почему-то я задыхался. Сигарета дотлела, обожгла пальцы. Я вышвырнул окурок. — Женя, зачем ты мне это говоришь?

— Потому что мне тяжело. Все запуталось. Кому я еще могу об этом рассказать? — она в упор посмотрела на меня, ловя взгляд. Я нехотя подчинился. В ее глазах было что-то пронзительное и отчаянное. — Я должна знать. Если ты собираешься рассказать все брату… Я не стану умолять тебя не делать этого. Я буду последней дрянью в его глазах, но я постараюсь это пережить. А если нет… Я не знаю, что делать. Может быть, я тоже ничего не расскажу. Может, просто уйду. Я не знаю, Леш.

Я протяжно вздохнул. Какого черта я вообще вышел из квартиры? Сидел бы сейчас и пялился в потолок, как и все предыдущие сутки.

— Я тоже. Я тоже не знаю.

Она кивнула. Помолчала.

— Когда уезжаешь?

— Завтра поминки. Сразу же после этого я еду на вокзал. Билет уже куплен. Мне Щербаков помог деньгами. Опять.

Женя кивнула.

— Я в курсе. Звонила ему. Сказала «спасибо». И пообещала держать в курсе. Так что, если ты узнаешь что-нибудь — то звони. Хорошо? — Женя поколебалась. — Не узнаешь, тоже звони. Просто — звони…

На секунду она взяла мою руку, чуть сжала пальцы. Ее ладонь была мягкой и теплой. А от самой Жени пахло так, что мне немедленно захотелось либо обнять ее, прижав к себе так крепко, чтобы затрещали кости, либо пойти в ближайший кабак и нажраться там до беспамятства, чтобы вытравить из сознания этот образ.

Я не стал делать ничего. Лишь кивнул. Женя встала и ушла. Я обернулся и посмотрел ей вслед, чувствуя, как к горлу подползает противный мерзкий комок. Отвернулся. И снова закурил, чтобы хоть чем-то занять себя.

Круг третий

1

Ночью во сне я вернулся в детство. Я брел по нашей улице, держась за руки родителей. Они о чем-то говорили, а я, маленький и глупый, вертел головой, пялясь на таинственный и притягательный мир машин, больших домов и взрослых людей. На перекрестке отец вдруг опустился передо мной и сказал, внушительно глядя в лицо:

— Главное — не пей.

Я взрослым голосом послал его. Отец схватился за сердце. Мать обняла его и закричала на меня: «Это ты во всем виноват!». Почему она не заикалась? Я отшатнулся, а потом испуганно побежал прочь. Я несся по дворам и закоулкам и вдруг увидел Сергея. Взрослого Сергея — такого, каким я видел его в последний раз. Брат брел навстречу, кривой и ободранный, как зомби из кино. Подбежав, я затряс его за плечи и закричал: «Что с тобой?»

Сергей улыбнулся. Дотронулся до лица. И снял его, как снимают шляпу.

Внутри была пустота. Черное пространство, бездонное, как космос. Я закричал. Потом схватил Женю за руку — неизвестно, как она оказалась рядом — и мы рванули прочь.

В этот момент я проснулся, чувствуя, как сердце заходится, задыхаясь, в бешеном ритме. Полная дама с бульдожьим лицом сидела на нижней полке напротив, ела варёное яйцо — куски белка висели на ее губах, что было отвратительным зрелищем — и угрюмо смотрела на меня. Человек напротив нее, сидящий под моей полкой, что-то сказал, но его голос заглушил стук колес.

— Новокуйбышевск, прибываем через пять минут! — возопила проводница, проталкиваясь через вагон. — Мужчина, ноги уберите, или носки поменяйте уже! — где-то рядом заржали во весь голос несколько человек, а проводница направилась дальше, оглашая пространство своим пронзительным голосом: — Новокуйбышевск, стоянка одна минута!

Уронив голову на подушку, я смотрел в потолок. Меня чуть покачивало в такт движению поезда. Вагонные колеса выбивали свой ритм по рельсам. За окнами мелькали деревья. Я был в поезде.

И странное чувство. Здесь я чувствовал себя свободным. Словно вырвался из плена. Возможно, дорога действительно стала моим временным домом.

Вчера были поминки. Пришли трое родственников, соседи родителей и тетя Света. Я помогал матери на кухне. Временами выходил покурить в подъезд. В один раз, вернувшись, я прикрыл дверь слишком тихо — так уж вышло — и люди в комнате этого не услышали. Зато я слышал их голоса.

— Теп… Теп… Теперь я совсем одна. Мужа нет. Сергея н… н… нет.

— Так, Алешка же.

— Как… как… какой с него прок. Сами ви… ви… видите.

— Он же ищет брата.

— Во… Во… Володя считал, что Ле… Леша на самом деле где-то у своих дру… дру… друзей-собутыльников жив… живет. А как будто ез… ездит. Чтобы впе… впечатление соз… соз… создать, что ему не все… все… все равно.

— Ой, куда молодежь катится…

Я не подал сигнала, что нахожусь внутри и все слышу. Но для себя я окончательно понял, что здесь я чужой. Это было неприятно и неправильно. Так не должно было быть. Я всегда был уверен, что при беде — любой беде — семья должна сплачиваться, как единое целое. А выходило наоборот. Что-то не так было либо со мной, либо с моей семьей. А может быть, со всем этим миром было давно что-то не так.

Закатывать скандал я не стал. Как и дожидаться конца поминок. Свое обещание матери я сдержал. А потому я подхватил рюкзак и так же тихо — не хотел, чтобы кто-то меня слышал — покинул квартиру. Напоследок окинув глазами узкий коридор типовой двушки, в которой вырос. В тот момент у меня было непередаваемое чувство уверенности, что эти стены я вижу в последний раз. Откуда оно взялось, я не знал, но оно было непоколебимым. И не было грусти. Я был этому только рад. Как двоечник, после выпускных покидающий школу, к которой не мог не привязаться, потому что все мы так устроены, но по отношению к которой не испытывал никакого позитива и был рад перелистнуть эту страницу.

Когда поезд сделал остановку в Новокуйбышевске, я вышел из поезда, чтобы покурить на перроне. Станция казалось совсем крохотной. А сразу за территорией вокзала виднелись заросли убогого редкого леса, тянущиеся почти до горизонта. Маленький забытый богом городок. Это еще больше подстегнуло мою веру в то, что Сергей в Самаре.

Туда поезд прибыл менее чем через час. Меня встретило огромное и ультрасовременное — ни в Москве, ни где бы то ни было еще я такого не встречал — здание вокзала. Это был громадный комплекс из стекла и бетона, посреди которого возвышался самый настоящий небоскреб. Для меня, ожидавшего увидеть старое типовое здание постройки XIX века, это было настоящим откровением. Почему этот вокзал в десяток раз круче вокзала московского? Может, столицу перенесли в Самару, а москвичи не в курсе?

Здесь поезд «Москва-Оренбург» стоял целый час перед тем, как отправиться дальше на юго-восток. Здесь Сергей мог выйти. И где-то здесь, на вокзале или около него, мой брат встретил тех, кого ему встречать не следовало.

У меня был строгий план действий. Как сказала Женя: «Самара — город-миллионник. Там можно месяцами искать человека, но так и не найти». Мне нужно было жилье. Угол, где можно ночевать в перерывах между поисками, иначе долго я не протяну.

На вокзале была огромная масса народу. Столько людей я видел разве что на Казанском вокзале в родной Москве. Люди налегке, с легкими сумками на плече, как я, и с огромными чемоданами на колесах. Молодые и старые, одиночные путники и галдящие семьи из четырех-пяти человек. Мир людей и сумок, к которому я уже начал привыкать.

Не без труда я нашел вход в тоннель, который вел от посадочных перронов на привокзальную площадь, и свернул туда. Тоннель был длинным — метров 200, не меньше. Поднявшись на поверхность, я на секунду растерялся. Ожидал увидеть перед собой большую привокзальную площадь, но здесь была образующая букву «Г» улица, битком запруженная автобусами, автомобилями и народом. А может, это был перекресток двух улиц — кто их разберет. Через дорогу виднелась огромная автомобильная стоянка. Я поправил рюкзак на плече и, пытаясь сообразить, что делать теперь, двинулся в людском потоке к пешеходному переходу.

В стороне, у напоминавшего дорогу подъема к центральному входу в здание вокзала, толпились несколько человек. В основном женщины. У них в руках я заметил картонные таблички. Вряд ли таксисты. Я направился к ним и, подходя, убедился, что моя догадка оказалась верной. На картонке одной из женщин, невысокой пенсионерки в шапочке, я обнаружил выведенное маркером корявое «Жилье».

— Здрасте, — кивнул я ей. — Вы квартиру сдаете или комнату?

Пенсионерка смерила меня подозрительным взглядом.

— А тебе чего надо?

— Комнату. Подешевле.

— Надолго?

— Пару дней точно, а там посмотрим.

— Бандит, что ли? — пенсионерка кивнула на татуировку на шее.

— Какой бандит, вы что, — искренне выпучил я глаза. Из меня мог получится неплохой актер. Наверное. — Это же иероглифы японские. Каратист я, бабуль. Спортсмен.

— Это хорошо! — обрадовалась она. — Ну, пошли, спортсмен. Тут рядом совсем. Деньги-то есть?

— Смотря какие у вас запросы.

Пенсионерка прищурилась.

— Полторы.

— Это в сутки?

— Ну не в месяц же. Какие вы, спортсмены, непонятливые.

— Это все от стероидов, — вздохнул я. — Хорошо, согласен на полторы. Показывайте.

Улица была похожа на базар. Тьма народу слонялась взад-вперед. Вдоль узкого тротуара тянулись бесконечные павильоны с закусочными, магазинами и прочим, был даже филиал банка. За третьим или четвертым павильоном мой лоцман-пенсионерка, сжимая под мышкой картонку с самодельной рекламой, свернула во двор — и мы оказались у подъезда ничем не примечательной жилой девятиэтажки.

— Какой этаж?

— Восьмой.

— Лифт работает, надеюсь?

— А ты из Москвы, небось? — фыркнула пенсионерка. — Конечно, у нас же тут медведи по улицам ходят с балалайками, да? За МКАДом-то? Так думаешь? Кто вас там только воспитывает, в Москве…

Пенсионерка была права. Я промолчал.

Мы поднялись на нужный этаж. Дверь была старенькой, но добротной. За тесным тамбуром — еще одна, более старая и менее надежная. Квартира встретила характерным затхлым запахом жилища пожилого человека.

— Разувайся. Не знаю, как у вас в «москвах», а у людей обувь дома снимают.

Пенсионерка оказалась дерзкой. Мне она понравилась.

Это была двухкомнатная квартира. Спальня, отведенная постояльцам вроде меня, располагалась напротив ванной и туалета. Тоже своеобразное удобство, хотя здесь с какой стороны посмотреть. В комнате ничего лишнего. Кровать, шкаф для одежды, стол и стул. На стене висел небольшой плоский телевизор.

— Нравится? — обрадовалась пенсионерка. — Все каналы показывают. А еще у меня тут и фай-фай есть.

— Кто?

— Фай-фай. Ну, интранет. Пароль вон.

Хозяйка кивнула на огрызок тетрадного листа в клетку, лежащий на столе. Я догадался, о чем речь, и невольно усмехнулся.

— Вас надо с моим другом-компьютерщиком познакомить. Вот весело будет.

На дне шкафа, в который я решил повесить весь свой нехитрый скарб, лежали старые книги. Я взял одну. «Кардиология». Вторая называлась «Справочник терапевта». Третья была пособием для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта. Врачом была или пенсионерка, или ее покойный — хотя кто знает? — муж.

Развесив вещи, я подошел к окну. Отдернул старую пропитанную пылью шторку. За окном открывался вид на огромный, действительно огромный, город. Неподалеку виднелся стадион с башнями прожекторов и вместительными трибунами. Чуть дальше купола какой-то церкви. А в стороне — сверкающие на солнце исполины офисных небоскребов. Женя была права. Город с населением более миллиона человек, в котором можно искать долго — и так ничего и не найти.

Однако пока удача была на моей стороне. Время — 10.30 утра, а я уже нашел жилье в самом удобном месте, прямо около вокзала.

— Извините, у вас кофе есть? Или как вообще положено — я должен сам купить?

Пенсионерка возилась на кухне. Когда она обернулась, в ее взгляде я прочел удивление и иронию.

— Чего, в первый раз комнату снимаешь?

— Как бы да.

— У меня тут все включено. Как в лучших отелях! — и да, она говорила совершенно серьезно. — Хочешь кофе — наливай. Компот даже есть в холодильнике. Будешь компот?

— Мне бы кофе.

— А на обед борща я наварю. Сейчас как раз начинать буду. Любишь борщ?

— Не ел его миллион лет, — признался я.

— А на вид молодой, — развеселилась хозяйка. Потом кашлянула, одернув сама себя, и серьезно добавила: — Меня Лидия Михайловна зовут.

Свой кофе я все-таки получил, хотя пробиться к шкафчику, на полке которого притаились заветная банка и сахарница, оказалось делом непростым. Взбодрившись, я сунул в карман сухой клей-карандаш и листовки с фотографией Сергея и двинулся на вокзал.

Это была необходимая часть моей миссии. Во-первых, именно этим я занимался в каждом городе на пути следования поезда «Москва-Оренбург». В Самаре у меня был и другой след, на который я возлагал надежду, но для начала нужно было отработать ставшую уже традиционной линию поисков. Поэтому я продвигался по запруженной людьми и машинами территории вокруг вокзала и расклеивал листовки на столбах, остановках и специально отведенных для объявлений щитах. Подошел к стайке таксистов на площади и показал фотографию брата им. Помня о своем знакомстве с таксистом из Рузаевки, я дал понять, что в городе я не один — «нас» несколько. Я не боялся, но сознательно ввязываться в неприятности не хотелось. Это грозило отправкой в полицию в наручниках, а полиция мне была нужна. Ведь именно в ЛОВД я двинулся, когда листовки закончились, а около вокзала не оказалось ни одного пятачка без фотографии Сергея.

Итог всей моей возни был нулевым. Сергея никто не видел — ни таксисты, ни работники вокзала из числа тех, кого мне удалось выцепить в толпе и разговорить, ни полицейские. Брат не проходил и по сводкам. Дежурный в ЛОВД вспомнил ориентировку на Сергея — она висела на видном месте, на щите «Их ищет полиция» у входа в отделение.

Вернувшись в квартиру, я подключил интернет на телефоне и принялся искать телефоны травмпунктов в районе вокзала. Это оказалось делом непростым, но я справился. Еще немного, и я научусь самостоятельно находить в интернете все, что угодно. Для Тимура это будет ударом.

Вечерело, и прозвон травмпунктов и больниц я оставил на завтра. Подкрепившись — борщ был паршивым, но для организма более полезным, чем магазинный сэндвич или гамбургер из закусочной на углу — я стал ждать ночи.

Во всех городах и странах существовали общие правила. Гопники, проститутки и прочий криминальный и околокриминальный элемент оживал после захода солнца.

Еще днем я успел ознакомиться с местностью. Непосредственно в районе вокзала находилось четыре кабака, каждый из которых не отличался элитарностью. И сейчас, когда на город опустилась темнота, я направился в ближайший.

В баре играла пресная музыка, в воздухе витал спертый запах пота, выпивки и дыма. На запрет курения в общественных местах все здесь благополучно забили. Я устроился у барной стойки в углу, чтобы видеть все помещение, и заказал себе кружку холодного пива. На всякий случай следил за руками унылого бармена, чтобы убедиться, что в заказ никто ничего не подсыплет.

— Здорова, браток, — хриплый голос принадлежал небритому и сморщенному, насквозь пропитому типу лет 40. — Мобила нужна?

— У меня есть, и меня устраивает.

— Недорого отдам. Ты глянь.

Я покачал головой и отвернулся. Тип что-то прохрипел себе под нос и двинулся дальше. Он подошел к одному из столиков, где неторопливо тянули пиво двое здоровяков. Крепкие, лет по 30. Один с наколками на руке, второй с залысинами и золотой цепью на шее. Они типа грубо послали, хохоча вслед.

— Че за шваль? — кивнул я бармену на хриплого, который уже был у двери.

— Вокзал, — философски отозвался бармен.

— Барыга?

Бармен настороженно покосился на меня.

— Почем мне знать.

Меня всегда настораживала эта фраза. Каждый раз в ответ хотелось назвать конкретную сумму.

— Братан, Алина сегодня заходила?

— Кто?

— Алина.

— Не знаю никакой Алины.

— Ну епте, баба Миши-Потапа. Шалава вокзальная. Че, в натуре не знаешь? Недавно здесь, что ли?

Бармен нахмурился.

— Сам-то откуда?

— Мы с Потапом кореша, — отрезал я важно и закурил. — Так че, Алина была сегодня?

Бармен помялся.

— Нет. Давно ее не было.

— Закрыли, что ли, курву?

— Не знаю, — буркнул бармен. — Вот у кореша своего и спроси.

Бармен ушел в подсобку. И вернулся лишь тогда, когда один из здоровяков за столиком подошел к стойке, чтобы сделать новый заказ.

Я допил кружку. Женский пол появился под занавес, но в сопровождении пола мужского. Барышень, подходящих под неплохо знакомый мне тип Алины, на горизонте заметно не было. Поэтому я отчалил, решив еще раз попытать счастья в этом заведении завтра. Когда я выходил, мне показалось, что двое здоровяков за дальним столиком буравят меня глазами.

Я направился в другое заведение. Оно находилось по другую сторону огромной стоянки для автотранспорта, по старинке называемой привокзальной площадью. Я пересек площадь и у первого же павильона купил сигарет. Пока продавщица отсчитывала сдачу, я успел осмотреться. За мной от первого кабака никто не увязался. Это было и хорошо, и плохо одновременно.

С вокзала доносился гул поездов и эхо диспетчерских голосов, а вокруг, несмотря на время, галдел народ. Я чувствовал легкое опьянение. Чем больше алкоголь воздействовал на организм, тем более гармонично я чувствовал себя в этом месте. Вокзал, место сосредоточения огромных толп людей и привокзального криминалитета всех пошибов, живущих за счет лохов с сумками. Этот мир только на первый взгляд отличался от ночных улиц района, где я вырос. Другие лица, другая картинка. Законы и принципы — те же. И знаете — здесь я был, как рыба в воде.

Второй бар был более свежим и опрятным близнецом первого. Прыщавый бармен наливал пиво хохочущей за двумя сдвинутыми столиками компании, а охранник сидел на стуле у окна и поигрывал резиновой дубинкой. Музыка была такой же тупой и бессмысленной, что и в предыдущем заведении. Но если я выпью как следует, то перед мордобоем с кем-нибудь можно будет и станцевать.

Мысленно приказал себе собраться, напомнив, для чего я здесь.

— Алина? — переспросил бармен, пододвигая мне пакет с орешками и кружку пива, и бросил быстрый взгляд на охранника. — Я клиентов по именам не знаю.

Я рыгнул, показывая, что свой в доску.

— Да ладно те, чувак. Говорят, Алинка пожизняк тут торчит. Мне найти ее надо. Потап просил.

— Я не знаю, о ком вы. Честно.

— Б… дь.

— Что?

— Хреново, говорю.

Минутой позже в бар зашли две девицы. Блондинка и брюнетка. Блондинка наверняка бывала здесь частенько: она улыбнулась бармену, что-то бросила охраннику, уверенно направилась к одному из свободных столиков. Брюнетка осматривалась, изучая обстановку и людей. Я шагнул к девушкам, когда они располагались за столиком.

— Девчонки, можно с вами познакомиться?

— Нет, — отрезала блондинка.

— У, какие мы, — я включил режим банальщины, в котором, выпив, мог существовать очень долго. — Феминистки, гордые и независимые?

Я обращался к брюнетке. Она переглянулась с подругой и неуверенно отозвалась:

— Да нет.

Словосочетание из двух взаимоисключающих утверждений — шикарное изобретение человечества.

— Тогда давайте, угощу вас пивом. — блондинка явно заинтересовалась, и я добавил, скалясь во все зубы: — В обмен на телефончик. Договорились?

Блондинка смерила меня взглядом с головы до ног. Брюнетка косилась то на меня, то на подругу. Сразу было понятно, кто из них ведущий, а кто ведомый. Как, впрочем, и в любой другой компании.

— Что, так сразу?

— Жизнь коротка, — я щелкнул пальцами, — Лови волну, пока она идет, правильно?

Через пять минут у меня были телефоны их обеих. В случае с блондинкой телефон мог быть липой. Но, если продолжать, она даст и настоящий. Проблема была в том, что продолжать не стоило. Подсесть к девицам было частью игры.

Я вышел покурить в предбанник, летом предназначенный для курения, а зимой служащий еще и раздевалкой. Минутой позже ко мне присоединился охранник. Он попросил зажигалку — его не работала.

— Зачем тебе Алина?

Я и бровью не повел.

— Передать кое-что.

— Например?

— Бабосы, — сказал я и, выдержав паузу, добавил: — Может быть. А может, телефончик. А может, что-то еще. Твой-то какой интерес?

— Никакого, — осторожно откликнулся охранник.

— Знаешь, где ее искать?

— Она тут временно не появляется, — охранник выдохнул дым вверх. — После последнего раза.

— Мусора?

— Типа того.

— Хреново, — покачал я головой. — Меня Потап попросил найти ее. Типа это важно. А где ее искать-то теперь?

Охранник поколебался.

— Здесь иногда ее подружка бывает. Завтра попробуй, может, нарисуется.

— Че за подружка? Симпотная?

— Шалава как шалава, — осклабился охранник.

Для приличия я выпил еще кружку пива со своими новыми знакомыми. К этому времени брюнетка освоилась, расхрабрилась и принялась вовсю строить мне глазки. Блондинка вела себя сдержанно, а поведение подруги ее раздражало. Блондинка и сама была почти «в кондиции».

У меня был огромный соблазн остаться с ними и послать все остальное к черту. В другое время я бы так и поступил, не задумываясь. Сейчас не мог. Пришлось инсценировать срочный звонок от «кореша» — и ретироваться.

На свежем воздухе оказалось, что я был пьян сильнее, чем предполагал. Сказывалось отсутствие практики. Было забавно идти, как в тумане, по незнакомым улицам и скользить взглядом по вывескам, машинам и лицам, которые ты больше не встретишь никогда.

Когда я не без труда проник в квартиру, хозяйка в ночной рубахе тенью нарисовалась в темном дверном проеме гостиной.

— Вот те на. Ты знаешь, сколько время? Так не пойдет! Слышишь? Мы так не договаривались.

— Все нормаль, — пробормотал я, скинул обувь и поплелся в свою комнату. И немедленно отключился, едва коснувшись подушки.

Когда я проснулся, голова не болела. Были лишь мерзкий вкус во рту и дичайшая жажда. Я просочился на кухню, чтобы выпить столько воды, сколько влезет. Хозяйка колдовала у плиты. Лидия Михайловна смерила меня суровым взглядом.

— Спортсмен, значит?

— Это ни о чем не говорит. Шахматы тоже спорт. Знаете, сколько пьют шахматисты?

— Ты пришел ночью пьяный. Или отдавай ключ, будешь звонить в дверь, или чтобы больше такого не было.

— Больше такого не будет, — заверил я и, налив полную кружку воды из-под крана, жадно присосался к ней. Хозяйка с подозрительным взглядом наблюдала за мной.

— Ты зачем в Самару приехал, молодой человек?

Я проглотил и вторую кружку. Пил до тех пор, пока понял, что больше в меня не влезет ни глотка. Зато стало намного легче. Опустился на табуретку и посмотрел в окно. Незнакомый мне город внизу бурлил. Я вздохнул. И рассказал Лидии Михайловне все. Все с самого начала. Как и при каких обстоятельствах исчез брат и что я здесь делаю.

Пенсионерка прониклась. Она сидела напротив, внимательно меня слушая и задумчиво кивая.

— И ты эти листовки расклеиваешь? Ждешь, что кто-нибудь позвонит?

— Пока не было ни одного звонка. Хотя я расклеил уже сотни две объявлений во всех городах, где успел побывать. Но надежда умирает последней, правильно?

— Что ж ты сразу не сказал. Может, я тебе как-нибудь помочь могу? Я комнату приезжим сдаю уже года три. С тех пор, как дочь замуж вышла и в Тольятти переехала. На вокзале многих знаю. Бабок, в основном, но все-таки.

Хорошая идея. Я вернулся в комнату, выудил из рюкзака одну из листовок с фотографией Сергея и положил ее на стол перед хозяйкой.

— Вот. Если знакомым покажете, я буду очень благодарен.

Лидия Михайловна смотрела на фотографию Сергея. Смотрела задумчиво и угрюмо. Что-то было не так. Я быстро спросил:

— В чем дело? Вы его видели?

Хозяйка ответила не сразу.

— Если просто жить, не вдаваться в подробности, то вокзал не самое плохое место. А если задуматься… Знаешь, сколько жутких историй я слышала за те годы, что живу здесь? Мама дорогая. Одно время здесь у нас какой-то маньяк завелся. Нападал около вокзала на женщин. Бил ножом, крал сережки и убегал. Люди в темное время суток из дома выходить боялись. Но женщин все равно убивали. Вокзал ведь, народу всегда много. Они приезжают и ничего не знают… Потом были эти, как их называли, квартиранты. Снимали комнату, у стариков в основном, а потом этих стариков мертвыми находили. Убивали их и обкрадывали — выносили все ценное.

Я старался слушать, не перебивая, но пожилая пенсионерка могла блуждать по воспоминаниям целую вечность.

— Лидия Михайловна, мой брат. Вы его видели?

Она грустно посмотрела на меня и продолжила, как ни в чем не бывало:

— А лет десять назад рэкетиры войну устроили. Спорили, значит, кто с таксистов у вокзала деньги берет. Машины жгли. Непокорных убивали. Каждое утро просыпаешься — а за окнами милиция. Жуть. Но ты живешь, живешь, и знаешь — постепенно привыкаешь. Даже если живет на помойке — вонь чувствуется только первое время. Человек ведь привыкает ко всему… — Лидия Михайловна вздохнула и покачала головой. — А еще эта нищая мафия. Слышал про таких?

Я представил себе криминального авторитета в лохмотьях.

— Нищая мафия?

— Те, кто у попрошаек деньги берет. Около вокзала попрошайки всегда были. Калеки, инвалиды. Без глаз, без рук, без ног. Сидят и просят милостыню. А потом к ним приходят хозяева и отбирают все.

Конечно, я слышал эти истории. Место для работы попрошайки в подземных переходах в центре Москвы стоило немалых денег. Это был бизнес, и бизнес доходный. Деньги делались из воздуха. Кто откажется от такого куска?

Я не понимал, к чему клонит пенсионерка. Но мне вдруг стало не по себе.

— Нищая мафия, — повторил я, подталкивая ее к продолжению рассказа.

— В последнее время бабки наши с вокзала страсти рассказывают. Они ведь вечно сплетничают. Сам, наверное, знаешь? — я тут же вспомнил двух неизменных старушек на лавочке в родительском дворе. — Слухи отовсюду собирают, а потом судачат. Зато и новости узнаешь быстрее, чем все эти ваши газеты. Бабки говорят, сейчас около вокзала изверги завелись…

— Что за изверги?

— Нищая мафия. Только по-новому. Обычно как — берется инвалид и сажается на проходное место. Но эти делают совсем по-другому. Они не ищут инвалидов. Они сами их делают… Встретят на вокзале бабку какую-нибудь, которая заблудилась. Предлагают помочь. Бац — и бабка исчезает. Где она, с кем она, что с ней — никто не знает. Потом милиция ходит, фотографию бабки всем показывает. Никто, конечно, бабку не видел. Милиция успокаивается, других-то дел всегда хватает, правильно? А сама бабка знаешь где? Ей могут выколоть глаза. Отрезать язык. Чтобы помощи ни у кого попросить не смогла. И сажают там, где навар от нищих хороший. Хочешь жить — сиди и работай. Не хочешь жить — не позавидуешь тебе.

— Почему… — голос подвел меня, и я кашлянул, чтобы восстановить его. — Почему вы мне это рассказываете?

Лидия Михайловна с тревогой и сочувствием посмотрела на меня. А потом перевела взгляд на фотографию Сергея.

— Похож очень. Точно-то я не уверена. У меня и глаза уже не такие, как раньше. Но парень похож. Очень похож. Бедняга…

— На кого? На кого похож? Где вы его видели?

— С неделю назад. У вокзала. На выходе из перехода, который от перронов на площадь ведет. Самое проходное для попрошаек место. Сидел там паренек и просил милостыню. Люди давали, конечно. Потому что выглядел он так, что сердце сжималось. Молодой ведь совсем, жить да жить. А он в лохмотьях. Без ног. Без глаз… Сидит с протянутой рукой и мычит…

Такого со мной не было никогда. Ни разу в жизни. Меня прошиб холодный пот, концентрируясь ледяным стержнем вдоль позвоночника. По коленям скользнул озноб, лишая нервные окончания силы воли. Теперь я знал, что чувствуют те из нас, у кого от страха подкашиваются ноги. «Господи». Это все, что смог я подумать, когда ужас липким змеем прополз по всему телу и холодным призраком поселился в грудной клетке.

2

Я стоял в десятке метров от инвалида и не мог оторвать от него глаз.

У нищего не было ног и одной руки. Он сидел прямо на плитке, которой было вымощено пространство перед спуском в подземный переход. Единственной своей рукой нищий держал грязную, ободранную по краям картонку. На ней корявыми буквами было выведено с помощью обычной шариковой ручки: «Подайте на хлеб».

На этом же самом месте, у поворота в ведущий к посадочной платформе вокзала длинный подземный тоннель, Лидия Михайловна видела его. Слепого парня без ног, который мог быть моим родным братом.

Если нищая мафия рабовладельцев посадила здесь нищего один раз — значит, место застолблено за ними. Я никогда не интересовался бизнесом на попрошайках, но мог сообразить, что здесь все подчиняется тем же законам преступного бизнеса. Наркоторговцы, рэкетиры, черные риэлторы и даже банды гопников. Все они работали только на той территории, на которой имели право работать. Сунулся на чужую — получил проблемы. И чем выше ставки, чем выше цена вопроса — тем больше проблемы.

Значит, этот инвалид без руки и ног работает на ту же банду. Точнее, подчиняется ей. Еще более точным определением будет слово — принадлежит.

Что-то двинуло меня по ноге. Я резко отшатнулся, готовясь атаковать. Но это был бомж. Обросший, в яркой вязаной шапочке, коричневом пиджаке и с холщовой сумкой, наполненной скарбом. Ею бомж и двинул меня по ноге.

— Осторожнее.

— Извините, ради бога, твою мать, — грубо огрызнулся бездомный. — Раскакашился тут, хер объедешь.

У нас в районе бомжи поскромнее будут.

Я ничего не сказал в ответ. Бомж двинулся дальше своей дорогой. Он направился к урне около остановки общественного транспорта и принялся рыться в ней грязной пятерней.

Спасибо бомжу, он вывел меня из ступора. Я буквально застывал, глядя на нищего инвалида на паперти. Все это разрывало мой мозг.

Нищий сидел, чуть пошатываясь. Отсутствующим взглядом он иногда скользил по ногам прохожих, никому из которых не было до него дела. Что-то бубнил себе под нос. Потом резко ткнул табличку с надписью «Подайте на хлеб» женщине, идущей мимо. Нищий был опытный — каким-то шестым чувством он уловил клиента. И был прав: женщина бросила в лежащий перед инвалидом пакет мелкую купюру и заспешила дальше.

Я подошел к нищему. Тот поднял на меня взгляд, от которого мне стало плохо. В его глазах был другой мир, о существовании которого не знал почти никто из простых обывателей. Мир хищников и жертв, в котором инвалид был жертвой. Одному богу известно, через что бедолага прошел в этой жизни. Через что он проходил каждый свой день.

— Как тебя зовут?

Нищий замычал и махнул своей единственной рукой. Что это означало, я не понимал. Желая наладить контакт, я нашел в кармане мелочь и бросил монеты в пакет для милостыни. Нищий замычал. Я извлек из кармана листовку с фото Сергея и показал ему.

— Скажи, ты его видел? Ты знаешь его? Посмотри.

Нищий засмеялся. Его рот открылся, обнажив гнилые черные зубы и то, что когда-то было его языком… Внутренне я содрогнулся. Был бы почувствительнее — вырвало бы. Инвалид не был немым. Его таким сделали.

— Посмотри, — настаивал я. — И я дам еще денег. Денег, понимаешь?

Нищий показал мне картонку. «Подайте на хлеб». В глазах нищего промелькнуло что-то, похожее на ужас. Он замотал головой и замычал. На фото он так и не посмотрел.

За моим плечом пробасил голос:

— Ты дурак, что ли?

Я обернулся. Это был тот самый бомж. Он смотрел на меня, как на тупое ничтожество.

— Че до убогого дожарился? — напирал бомж. — Он немой, видишь? Да и крыша у него не варит, в натуре. Хорош инвалидов мучать.

— Я кое-кого ищу. Может, ты поможешь?

— Б… дь, — занервничал вдруг бомж. — Ты дурак, точняк. Те говорят, отойди. Крыша у них, рубишь, нет? Помочь тебе хотят, долбо… бу.

Бомж подхватил сумку поудобнее и побрел дальше. Я быстро осмотрелся, поняв наконец, к чему клонил бродяга. Конечно, если инвалид был рабом и его сюда посадили зарабатывать — за ним должны присматривать. На случай появления ментов, шпаны, конкурентов или любых других незапланированных проблем.

Площадь и улица между ней и вокзалом были забиты. Люди, машины, автобусы. Вычислить кого-либо в этой человеческой массе было невозможно. Я обернулся на инвалида. Тот раскачивался из стороны в сторону и смотрел в никуда, что-то мыча себе под нос.

А потом до меня дошло. И я бросился за бомжом.

— Эй.

— Че? — бомж нахмурился. — До меня теперь дожариться решил, мурло?

— Угомонись ты. Вкусно пожрать — хочешь?

Это было предложение, от которого сложно отказаться. Бомж получал еду, питье и даже деньги — я пообещал ему полтинник. Взамен — просто разговор. Бездомный оказался гурманом: он ткнул пальцем в закусочную через дорогу и назвал не только все составляющие гамбургера его мечты, но даже соус, которым нужно было полить все это сомнительное гастрономическое удовольствие.

Бомжи с гамбургерами. Страна пельменей превратилась в страну иностранного фаст-фуда. Ничего забавного в этом я не находил.

Мы расположились на лавочке напротив закусочной. Бомж уплетал гамбургер, запивая его пивом. Я потягивал минералку и курил, слушая своего собеседника.

— Значит, ты хочешь знать, как у них все устроено?

— У тех, кто рулит этими нищими, — кивнул я.

— На кой тебе?

— Книгу пишу. А может, хочу открыть бизнес. Или просто не с той ноги встал. Тебе-то какая разница.

— Да мне вообще похер, — согласился бомж. — Только мой тебе совет, пацан. К этим убогим не лезь. Тебя проглотят и не поперхнутся.

— Кто?

— Че значит, кто? Хозяева ихние. Раньше тут попрошайки обычные были. Делились с братвой, которая вокзал держит. Кто вокзал держал, с теми и делились. А сейчас все они исчезли. Сейчас тут рабы.

— Рабы, — повторил я, словно пробуя слово на вкус. Вкус был отвратительным. Слово из учебников истории, усвоенное в средних классах, не должно играть по-новому. Но оно играло.

— Натуральные рабы, — кивнул бомж, чавкая. — Где они их только не достают. По любому почти все неместные. Местных-то в городе и узнать кто-нибудь может, да? А эти нахер никому не упали. Или на трассах их подбирают. Или из других городов привозят.

— Я слышал, они могут похитить того, кто заблудился. Прямо на вокзале.

Бомж задумался.

— Ага. Типа того. Мужики рассказывали про одного тут. Петя Хромой его звали. Жил на вокзале. А один раз подкатила к нему, значит, тачка. Крепкие такие ребята вышли. Не то что ты, дохляк. Затолкали в тачку. И больше его не видели. Вот скажи, нахер кому-то бомж понадобился?

Гадать на эту тему очень не хотелось.

— А ты как думаешь?

— Увезли в другой город, — уверенно заявил бродяга. Он доел гамбургер, спрятал в карман почти чистую салфетку и с наслаждением присосался к бутылке пива. — Ух, хорошо… Я говорю, не на органы же его распиливать собрались? Какие у нашего брата органы, отрава сплошная. На помойку только выкинуть. Увезли Петю Хромого в другой город, отвечаю. Чтоб не узнал никто. А чтоб не убежал, ноги отрезали. Или глаза выкололи. А может, и то и другое. Наверняка чтобы. Язык отрезали, само собой. Шаришь, о чем я? И посадили в каком-нибудь месте, где народу шарахается много. На вокзале, например, ага. И все. Работай — получишь еду. Не работаешь — закопают. И никто тебя никогда не найдет. — бомж оскалился. — Мир ведь не без добрых людей, а? Вот все эти добрые люди, лохи, и кормят бандосов.

Бомж кивнул в сторону вокзала, где на своем посту восседал безногий инвалид с картонной табличкой в единственной руке.

— Посадят в хороших местах туш десять, а вечером бабло собирают. Штук двадцать каждый день по любому. Может, и больше. Бабло-то эти бандосы нехилое гребут, я тебе скажу. А, ну и за своими натурально рабами присматривают, конечно.

— Как?

— А поди, разбери! Сидит на стоянке в одной из колымаг какой-нибудь дядя. И тихо и спокойно, значит, пасет. А его никто не видит. Может, я даже спас тебя. Если б ты и дальше до того убогого дожаривался, подошли бы к тебе. Отвечаю, подошли бы. У них тут все налажено, как надо.

Ничего больше я из бомжа не вытянул. Он просто ничего больше не знал. Хочешь выжить на вокзале — знай свой шесток и не лезь не в свои дела. Бомж выжить наверняка хотел.

Я осознал свою первоначальную ошибку и не собирался ее повторять. Подходить к инвалиду больше не стал — вместо этого занял позицию метрах в 50 от его «поста», у здания почты. Здесь я присел на одну из клумб, вкопанных в тротуар. И стал ждать.

Ждать пришлось долго. Периодически я вставал и прохаживался, разглядывая вывески крохотных магазинчиков, натыканных в районе вокзала. Затем возвращался на свою позицию.

Время тянулось медленно, но я его не подгонял. Мне было, о чем подумать.

Вся эта история выбила меня из колеи. Выбила напрочь. Я потерял покой с минуты, когда Лидия Михайловна рассказала мне о «нищей мафии». Воображение немедленно нарисовало самую жуткую картину. Ослепленный изувеченный Сергей, обращенный в раба. Картинка была настолько безумной и пугающей, что я больше не мог выбросить ее из головы.

Каждый рисует этот мир по-своему. На планете не только 7,5 миллиардов человек. На нашей планете 7,5 миров. Для кого-то реальность вокруг — отличное место для развлечений. Для другого это прекрасная планета, по которой можно путешествовать и любоваться ее красотами. Кто-то воспринимает мир как одну большую каторгу, на которой нужно потом и кровью зарабатывать себе на кусок хлеба. Для каждого из нас мир является таким, каким мы его видим.

Я скупал и продавал краденое. Конечно, я знал, что это было имущество людей, которых его лишили. Украли, похитив тайно, или просто отняли. Когда тебя лишают чего-то, это крайне неприятно. Но знаете, такая возможность присутствует в мире каждого. Телефон могут украсть и у гламурной блондинки, существующей ради селфи и тусовок в модном ночном клубе, и у работяги вроде моего покойного отца. Наше представление о мире, наша картина этого мира не рухнет в одночасье, если с одним из нас произойдет нечто подобное. Мы допускаем такие сценарии.

Но если вдруг кто-то схватит вас, как пойманного зверька. Отрубит руки и ноги. Ослепит и вырежет язык. Все это — наверняка — без садистской ухмылки, механически, привычным движением профессионального мясника, для которого в разделке туш нет ничего личного. Сделает вас рабом, неспособным убежать или прокричать о помощи прохожему. Превратит вас в недееспособный кусок безвольного запуганного мяса. Только для того, чтобы делать на вас деньги. Если у вас останутся глаза, вы будете видеть лица мучителей, ставших вашими владельцами, и культи на месте ног. Вы никогда не сможете ходить. Бегать, плавать. Даже стоять. Вас будут приносить туда, где вы сможете заработать деньги, а вечером уносить, как чемодан, в неизвестность, в какой-нибудь темный грязный подвал с крысами, который отныне станет вашим домом…

…Что тогда останется от вашего представления о мире вокруг?

Господи.

Я никогда не думал, что способен убить человека. Я не гадал, способен или нет, я просто не поднимал для себя вопрос лишения жизни. Зачем? У меня есть моральные принципы. Повыше, чем у многих благополучных людей, с которыми вы ездите на работу в одном вагоне метро или делите кабинет в офисе. Я знаю, что такое хорошо, а что такое плохо. Убить человека — плохо, отвратительно. Красть — тоже плохо. Но как насчет убийства из самозащиты? А как насчет кражи денег, если они были нажиты нечестным путем? Робин Гуда любят все, а ведь этот персонаж занимался именно этим. То есть, элементарные понятия уже не будут однозначными, если посмотреть на них под другим углом. Однозначного в мире вообще мало. У каждого своя правда, не так ли?

Но в случае с нищей мафией, обращавших людей в рабы, толкований не было и быть не могло. Здесь все однозначно. И я хотел верить, что мои мысли найдут отклик у любого психически здорового человека на этой несчастной планете. Убивать человека — плохо? Безусловно. Но те, кто занимался превращением людей в мясные обрубки для зарабатывания денег, людьми не являлись. Никаких двояких толкований. Их можно было только наказать самым действенным образом. Путем уничтожения.

В эти минуты я знал, что так и поступлю, если мои ужасные догадки подтвердятся. Если они сделали это с Сергеем, я пойду на все, лишь бы эти существа были уничтожены. Посадят на всю оставшуюся жизнь? Пусть. Убьют? Это не самое страшное.

Самым страшным было разрушение твоего представления о мире, в котором мы живем. Его нужно восстановить. Иначе — этот мир станет местом, в котором просто нельзя жить. Иначе — безумие.

Уже смеркалось, когда к бордюру, отделяющему улицу от подступов к входу в подземку, притормозил синий фургон. Обычная старенькая «Газелька» без окон. Из автомобиля вышли двое. Сухощавый тип лет 30 с черной бородкой и пузатый мужик в замызганной джинсовке. Они направились прямо к инвалиду.

Я вскочил, вдруг сообразив, что совершенно к этому не подготовился. Конечно, они должны погрузить калеку в машину и увезти — как иначе транспортировать человека без ног? Я был с ногами, зато без колес. Поозиравшись, увидел на площади белое такси с шашечками. Водитель курил и говорил по телефону, машинально постукивая носком ботинка по шине переднего колеса.

Через дорогу я метнулся к такси. Выскочивший словно из ниоткуда автомобиль едва не сбил меня. Дал по тормозам и отчаянно засигналил. Не останавливаясь, я бежал к такси. Ухо уловило злобное: «Козел, б…!».

Двое из фургона уже вовсю готовились к эвакуации раба. Один подхватил пакет с деньгами, «заработанными» инвалидом за день, второй, более крупный и сильный пузан в джинсовке, подхватил его под мышки и поволок к «Газели». Инвалид послушно болтался в руках пузана, свесив голову, как котенок, которого схватили за загривок.

— Командир, свободен? — выпалил я таксисту.

— Куда едем?

— Вон за той синей «Газелькой».

Таксист перевел глаза на фургон. На меня. Снова на фургон. Нахмурился.

— Парень, мне проблемы нахрен не упали.

— Проблем не будет, — заверил я.

— Не, брат.

— Плачу вдвое больше, — настаивал я. — Держись в хвосте, не светись, и все будет ровно. Деньги могу сразу.

Что-то во мне заставило таксиста принять предложение и кивнуть, хотя в восторге он не был. Таксист кивнул на пассажирскую дверцу — «Садись». Напоследок я бросил взгляд на синий фургон. Рабовладельцы и безногий уже были внутри. «Газелька» характерно вздрогнула, когда захлопнулась дверца, а затем сорвалась с места.

— Поехали! — бросил я таксисту, усаживаясь рядом. Он угрюмо покосился на меня и завел двигатель. Такси тронулось и покатило к выезду на улицу. Синяя «Газель» проскочила мимо нас. Таксист повернул следом. Нас с фургоном отделяли две легковушки.

— Деньги сразу давай, — буркнул таксист. — Штуку.

Сейчас этот тип за рулем был для меня всем. Я сунул руку в карман, выудил из зажима купюру и водрузил ее на панель приборов.

— Проблем не будет, — повторил я.

Таксист так не считал.

— Очень надеюсь. Ты хоть знаешь, кто они?

— А ты?

Таксист мрачно покачал головой и ничего не ответил. Значит, знал.

Мы двигались вперед. Фургон шел по своей полосе, никуда не сворачивая и не перестраиваясь. Мы проехали мимо стадиона, затем миновали крупный парк, у ворот которого толпилось множество людей. Возможно, какое-то событие. Или просто солнечный день, в который можно пожить в свое удовольствие. Речь ведь об обычных людях, а не обо мне.

Мы повернули на крупном перекрестке. Затем на следующем встали на светофоре. Таксист ушел на соседнюю полосу и теперь пожалел об этом — было заметно по его напряженному лицу. Потому что поток заставил его проползти вперед и встать строго параллельно синему фургону рабовладельцев.

— Твою мать, — пробормотал водитель сквозь стиснутые зубы. Его шея была напряжена, я видел каждую жилу и мышцу. Он делал все возможное, чтобы непроизвольно не повернуть голову и не встретиться взглядом с теми, кто сидел в соседнем авто.

Загорелся зеленый, и «Газель» сорвалась с места. Таксист пополз следом, постепенно отставая. Он нервничал все больше. Такси перестроилось на соседнюю полосу, снова для подстраховки став третьей машиной за несущимся вперед синим фургоном.

И эта подстраховка нас подвела. Следующий светофор вспыхнул желтым, когда «Газель» поравнялась с ним. Фургон успел проскочить перекресток, после чего загорелся красный, и движение встало. Я выругался, видя, как синяя «Газель» удаляется все дальше.

— Можем догнать?

— Попробуем, — без энтузиазма буркнул таксист.

Надо отдать ему должное, он действительно попытался. Как только загорелся зеленый, мы тронулись с места. Лавируя из полосы в полосу, такси вырвалось вперед и рвануло по улице. Я отчаянно искал глазами фургон. Но его нигде не было. Следующий перекресток встретил нас роковым красным сигналом светофора.

— Твою мать! — не выдержав, я двинул кулаком по колену.

— Ушли.

— Сам вижу. Что ж вы так, а? Мне кровь из носа нужно знать, куда они поехали. А мы и пяти минут не продержались.

Таксист ничего не ответил. Вместо этого он тронулся, когда светофор позволил автомобилям дальнейшее движение. Но за пересечением улиц водитель толкнул пальцем поворотник и съехал к обочине. После чего повернулся ко мне.

— Кровь из носа, говоришь? Будет тебе кровь и из носа, и из брюха, если ты и дальше продолжишь в шпионов, мать твою, играть.

Я прищурился, внимательно наблюдая за ним.

— Что вы знаете?

— Ничего.

— Секунду, — я ловко подхватил тысячную купюру с панели приборов. — Братан, мы договаривались, что мы едем за синим фургоном. Эту задачу мы благополучно похерили. Так что, выходит, я тебе ничего не должен. Так?

Таксист набычился.

— Проблемы нужны?

— Эти слова мне очень многие говорили. Одни из них шепелявят без зубов, вторые учатся есть левой рукой. Третьи пьют через трубочку. Хочешь рискнуть — вперед. Я никогда не против хорошего мордобоя.

— Да откуда ты свалился на мою голову, упырь такой? — возмутился таксист. Сделал глубокий вдох, успокоился или сделал вид, что успокоился. — Ладно, хер с тобой.

— Сделка есть сделка, — продолжал я. — Но ты хотя бы скажи мне, что ты знаешь. И мы расходимся. Я никогда не видел тебя, ты никогда не видел меня. По рукам?

Таксист поколебался. Но его мало радовала перспектива возвращаться на вокзал, где у водителей наверняка была очередь, несолоно хлебавши. Бензин сжег, нервы потратил, деньги не заработал. Непорядок. Таксист вздохнул.

— Я на вокзале давно таксую, — сказал он. — Некоторые рожи примелькались. Я их не знаю, но если какие-то перцы каждый день шарахаются перед твоим носом, поневоле начинаешь их фильтровать немного, правильно?

— Само собой. Так кто они?

— Бандосы, кто же еще. Они тут не особо светятся, но ведут себя как хозяева. А еще они с местными вокзальными ментами на короткой ноге.

— Точно?

— Эти нищие калеки сидят около вокзала в самых людных местах. Сам-то как думаешь? — Логика была железная. Кивком я согласился с его доводами. — Так что ты не в ту историю ввязался. Может, ты пацан и бойкий, может, и подраться любишь. Но эти чуваки не из твоей весовой категории, понимаешь?

— У вас есть брат?

— Что?

— Брат, или сестра?

— Допустим, — таксист ничего не понимал. — И к чему ты это сейчас?

Я рассказал ему, вкратце, почему оказался в Самаре и почему мне так нужно было проследить за синей «Газелью». Когда я упомянул, что некоторые видели моего брата, слепого и без ног, на том же самом месте у подземного перехода, таксист мрачно нахмурился. Достал сигареты и, выругавшись сквозь зубы, закурил.

— Хреново, парень. Сочувствую. По-хорошему сочувствую. Очень хреновая тема у тебя нарисовалась.

— Знаю. У меня есть маленькая надежда, что люди обознались, и что тот инвалид не был моим братом. Это самое жуткое, что только можно представить. По мне, так лучше сразу помереть, чем так…

— Базара нет.

— Но если это Сергей, если он у них… Ты бы что сделал? Сел в поезд и уехал домой? Сделал вид, что забыл, что ничего не было? Я не могу так это оставить. Ни за что. Сейчас особенно. Я должен знать.

Таксист курил, слушал, кивал и мрачно думал. Наконец он подал голос.

— Вокзал для них не самое доходное место. Доходное, базара нет, но есть места и покруче. Тут рядом есть тут церковь одна… — он назвал улицу. Мне это ни о чем не говорило. — Там таких убогих целая толпа сидит. На подступах к церкви, понимаешь? Безногие, слепые, немые, безрукие… Кого там только нет. Посмотришь — жуть берет. Так вот, то место тоже под этими бандосами.

— Откуда такая уверенность?

Таксист угрюмо покосился на меня.

— Если говорю — значит, знаю, что говорю. Я в Самаре всю жизнь живу. Семья, друзья, знакомые. А слухами земля полнится. Особенно, когда ты каждый день с утра до ночи за баранкой по городу мотаешься.

Я кивнул.

— До этой церкви далеко?

— Минут пять.

Сейчас туда ехать было бесполезно. Смеркалось, а значит, в церкви не было ни службы, ни прихожан. Без которых нищим на паперти ловить нечего. Я положил купюру на панель приборов.

— Спасибо. Не обессудь.

— Назад на вокзал отвезти тебя?

— Я лучше пройдусь. Мне надо пройтись.

— Понимаю.

Я открыл дверцу и вышел из машины. Таксист окликнул вслед:

— Парень! — я обернулся. — Может, у тебя выбора нет… Но ты подумай десять раз, а еще лучше — сто раз подумай, прежде чем на рожон лезть. Там синяком ты не отделаешься. Могут и подрезать нахрен. Или что пострашнее… если ты понимаешь, о чем я.

Я понимал.

Идти назад к моему временному пристанищу пришлось довольно долго. Чтобы отвлечься от одолевающих меня мрачных мыслей, я глазел по сторонам. Искал продуктовый магазин, чтобы купить хотя бы немного алкоголя. Я боялся, что без выпивки уснуть сегодня не смогу.

Так я заприметил вывеску секонд-хенда. Магазин подержанной одежды. В голове сразу возник план. Ну конечно!

Я шагнул внутрь. Крохотный торговый зал. Ряды с вешалками, на которых была выставлена одежда «получше», и огромные коробки по центру зала, в которых было свалено все остальное, то есть самая последняя дрянь. Но именно это мне и нужно было.

— Девушка, — обратился я к продавщице, — У вас есть какие-нибудь лохмотья? Чем хуже выглядят, тем лучше.

3

Церковь оказалась самым настоящим собором — большим, внушительным и красивым. Белые башни венчали золотые купола. Собор был окружен высоким металлическим забором с большими воротами с фасадной стороны. Сейчас они были заперты на навесной замок изнутри. Очевидно, их открывали по большим церковным праздникам, когда толпы верующих заполняли храм и прилегающую территорию. Зато около ворот виднелась распахнутая калитка. От нее к собору вела асфальтовая дорожка, тянущаяся вдоль крохотных деревянных построек — в них я распознал церковные лавки.

Чтобы попасть к воротам, нужно было пересечь узкую полосу асфальта — съезд к храму с улицы. Именно эту полосу и облюбовала нищая мафия.

Сегодня нищих здесь было трое. Много это или мало, я не знал, но догадывался, что по воскресеньям и церковным праздникам их количество увеличивалось.

Старуха без глаз — на их месте виднелись сморщенные почерневшие впалые веки — сидела у забора в десятке метров от калитки. Прямо на асфальте, поджав ноги в старых рваных колготках. Перед ней стояла жестяная банка для милостыни.

Вторая старуха была изможденной и тонкой, как ствол засохшего деревца. Когда мимо проходил человек, она принималась что-то бубнить и креститься, демонстрируя ужасно скрюченные безобразные тонкие пальцы. Перед ней был расстелен платок, в центре которого был пакет — желающие помочь должны были бросать деньги именно туда. Рядом стояла картонка, на ней маркером было криво, но читаемо выведено: «Помогите на операцию».

Но самым жутким экземпляром был третий. Лицо мужского пола, чей возраст определить было совершенно невозможно. Жидкие седоватые волосы, серая кожа. Безвольно раззявый рот, с которого капала слюна. Отсутствующий пустой взгляд мертвеца. И культи вместо рук.

Четвертым нищим в этой человеческой кунсткамере был я. Место я выбрал напротив нищенок, в тени дерева. К стволу прислонил кусок картона, на котором с вечера собственноручно нацарапал «Помогите погорельцу». Рядом поставил пластиковую одноразовую тарелку для милостыни. Я распустил волосы, которые закрывали теперь половину лица, оставляя прохожим для обозрения лишь небритый подбородок и рот. Когда приближался прохожий, я выпячивал нижнюю губу и принимался выпрашивать помощь.

Благодаря матери свой стиль я нашел мгновенно. Я решил заикаться.

— П… по… помо… помогите б… б… б… бога ради, — лепетал я, принимаясь покачиваться из стороны в сторону и сучить правой рукой, словно она после чего-то жуткого (частичный паралич? инсульт?) отказывалась подчиняться и жила собственной убогой и жалкой жизнью.

Мне нужно было, чтобы нищие-конкуренты не заподозрили никакой халтуры. Я был здесь ради денег. Это моя легенда, и я следовал ей, принимаясь заикаться, покачиваться и сучить ручкой при появлении любого живого существа.

Подготовился я основательно. Лохмотья в секонд-хенде приобрел знатные. Поеденная молью растянутая и бесформенная кофта, которая была наверняка старше меня. Старый желтый (!) пиджак без рукавов. Рукава я оторвал самостоятельно, после чего вымыл получившейся безрукавкой пол на лестничной площадке перед квартирой Лидии Михайловны. Итог был безупречен. Получившееся в итоге потрепанное и жутко мятое безумие коричневого цвета с полосами, пятнами и засохшими разводами, было больше похоже на артефакт, чем на предмет гардероба.

В кармане пиджака лежал складной нож, купленный вчера в одном из магазинов по пути на квартиру. Второй нож был в рукаве левой руки. Для верности я прикрепил его к внутренней стороне запястья узкой полоской скотча. Рукоятка ножа торчала из рукава и доходила почти до центра сжатой ладони, которая и маскировала оружие. Зато мне потребуется не больше пары секунд, чтобы выхватить нож и выщелкнуть лезвие.

Мое появление безрукий словно и не заметил вовсе. Слепая тем более. А вот сухая старуха заметила, да еще как. В промежутках между неистовыми распятиями, которые она осеняла себя при появлении «клиента» на горизонте, старуха буравила меня недобрым ревностным взглядом.

Я был поражен, когда через полчаса после начала «работы» на паперти проходящая мимо женщина покачала головой, жалостливо глядя на меня и на кривую «Помогите погорельцу» у дерева, порылась в сумке и бросила мне в тарелку горсть монет.

— Х… хх… храни вас б… б… бог, — закивал я, следя, чтобы полоска слюны изо рта тянулась, как положено.

Минут через десять грустный мужичок средних лет, пришедший наверняка замаливать какие-то грехи и оттого чувствовавший себя виноватым перед всеми, бросил мне в пакет купюру в 50 рублей.

Через два часа в моем полиэтиленовом кошельке было почти 400 рублей.

Но я был полным лузером по сравнению с остальными. По моим прикидкам, за те же пару часов безрукий инвалид насобирал около полутора тысяч рублей. Чуть меньше «заработала» старуха без глаз. Вторая старуха, сама себя назначившая моим главным конкурентом, пополнила свой бюджет примерно на 600–800 рублей.

Конкурентка нервничала и бросала в меня молнии долго, но все-таки не выдержала. Когда на горизонте не было никого, перед кем можно было побубнить и покреститься, демонстрируя скрюченные сухие пальцы, она бодро вскочила и зашагала ко мне.

— Эй, погорелец.

— Чего? — отозвался я.

Конкурентка осклабилась.

— Не дурак, значит. Зарабатывать пришел.

— Гляжу, не один я.

— Да вот только мне-то разрешили. Тебе разрешили? Или ты самый умный?

— Разрешили? — я покосился на собор. — Кто? Священник или сразу Иисус?

— Ха! — зло каркнула старуха. — Так ты дурак! Дурачок, значица. Дурак, это точка Кирюхи. Чужих сюда не пускают. Никак по роже схлопотать захотел, дурачок?

Старость я уважаю. Наглость нет.

— Бабуль, за языком своим отсохшим следи, — прорычал я. — А то возьму и вырву его тебе нахер.

Старуха переполошилась, ахнула, шарахнулась назад. Но она была не совсем трусихой. Конкурентка погрозила мне костлявым сморщенным пальцем:

— Вот пи… дюлей от Кирюхи получишь, будешь знать!

— Да погоди ты, — миролюбивее осадил я ее праведный гнев. — Тебе, значит, Кирюха разрешил?

— А то!

— А как это разрешение у него получить? Заявление надо писать или как?

Старуха похихикала. Это было похоже на хрюканье. Одна из самых омерзительных пожилых женщин, что я видел в своей жизни.

— Где он, этот Кирюха? — настаивал я. — Как его найти?

— А ты попробуй эту денежку, что заработал, унести! — моя тарелка с милостыней никак не давал ей покоя. — Сразу узнаешь! Кирюха тебя быстро найдет!

Хихикая, она не переставала глазеть по сторонам. И вовремя заметила свернувшего к храму прохожего. Чуть ли не спотыкаясь, рванула назад к своему рабочему месту. Плюхнулась на землю, поправила юбку, нарисовала жалостливый вид — и принялась неистово креститься и бубнить.

Самым отвратительным являлось то, что я с этой старухой и подобным ей созданиям был одного биологического вида.

Хотя отвратительного было много. Даже слишком. Об этом я думал весь день вчера. Те же мысли осаждали меня и ночью, когда я ворочался в постели и пытался уснуть. Они же донимали меня и сейчас.

Что, если самые мои страшные подозрения — правда? Сергей попал в руки к этим ублюдкам и, превращенный в безногого инвалида-слепца, мучается в рабстве? Даже если мне удастся его вызволить — а я дал себе слово биться до конца — что тогда? Что я скажу матери, которая после смерти отца превратилась в привидение? Что я скажу Жене?

А что я скажу собственному брату, познавшему ад?

Конечно, я его не брошу. Привезу домой. Сделаю все, чтобы он вернулся к жизни. Но будет ли это — жизнью? Что я сам чувствовал и испытывал бы, окажись на его месте? Ответ был один. Лучше умереть.

Смерть иногда может быть благом. Потому что существуют вещи гораздо более жуткие и страшные, чем смерть.

Мы живем, катаясь по проторенной колее. Каждый из нас никогда не отклоняется в сторону, чтобы взглянуть на себя и свою жизнь под другим углом. Со всех сторон мы слышим: «Она меня бросила, я не хочу жить», «Родители меня не ценят, к черту такую жизнь», «Нет работы и друзей, лучше сдохнуть». Какая дурость. Этот безумный мир отупел в своей инфантильной заскорузлости, внушенной телевизором, интернетом. Всей этой развлекательной жратвой для размягченного отвыкшего думать и воспринимать мир мозга.

Наша жизнь состоит из надуманных проблем, высосанных из пальца бед и ненужных желаний. Как так вышло, что мы живем, проходя эту игру, которую можно пройти лишь раз, автоматически и совершенно не думая? Сутками портим зрение за компьютером, зная, что можем однажды лишиться зрения, которым созерцаем этот мир. Мы это знаем, но никогда об этом не думаем. Лиши нас зрения в один миг — мы сорвем глотку, воя от отчаяния. А если это будет проходить медленно, по собственной воле — то не страшно. Вкалываем на работе по 15 часов в сутки, не видя близких, а когда они уходят навсегда — воем на луну. Понимая, что у нас был миллиард возможностей просто побыть с ними, молчать и смотреть на их лица, а мы просрали все это ради какой-то ерунды.

«Я готов убить за новый смартфон». «Если она не позвонит, я не знаю, что с собой сделаю». «Дай денег на водку, жена, или я сверну тебе шею». Когда стало принято разбрасываться словами, не думая об их значении, и когда шелуха заменила собой то, что априори является самым важным?

Ты, готовый убить за новый гаджет. Представь, что тебе отрубили ноги. Ты не сможешь никогда больше ходить. Ты не будешь в состоянии самостоятельно выйти из квартиры или даже добраться до туалета. Танцевать. Бежать что есть сил по пляжу. Полноценно любить свою девушку или жену. Ощути это. Ощутил? Ну и как — новый гаджет — все еще предел твоих мечтаний?

Наступают моменты, когда все напускное смывает волной в один миг.

Я клял себя за то, что не был с братом, когда был ему нужен. Я клял себя за то, что спустил в унитаз 25 лет своей чертовой жизни, мотаясь по кабакам, бабам, тусовкам и стрелкам.

Я клял себя за то, что поступал назло отцу. Сейчас его нет. Я вспомнил его слова. «Когда же тебе надоест нарываться. Мир и все люди вокруг ничего плохого тебе не сделали. Вокруг нет врагов. Ты сам свой враг».

Может быть, он предчувствовал, что скоро ему конец? И понял что-то такое, что пытался донести до меня, точно зная, что у него ничего не выйдет? Потому что ни одну простейшую мысль нельзя донести ни до кого, пока он не будет готов ее принять. Суровая правда. Мысль о ценности и хрупкости жизни — несмотря на ее очевидность для каждого — нельзя вбить в голову никому, пока он сам не столкнется с чем-то неизбежным и роковым. С чем-то, после чего будет уже поздно.

Чувствуя, как к горлу подкатывает комок, я стиснул кулаки и с огромным трудом заставил себя собраться. Нельзя раскисать. Именно так человек теряет волю. А мне воля была ой как нужна. Сейчас воля — единственное, что у меня вообще было.

Старуха-конкурентка, воспользовавшись тем, что никого из желающих расстаться с деньгами сердобольных горожан поблизости не было, вскочила, выгребла все деньги из пакета и исчезла за углом ближайшего жилого дома. Вернулась она минут через пять. Выглянула, увидела, что все спокойно, и прогулочным шагом, едва не приплясывая — старуха была энергичной — направилась к своему боевому посту. В одной руке она держала откусанный чебурек, во второй коробочку сока.

Перерыв на обед.

Я люто хотел жрать, но отвлекаться и уходить не собирался.

Поднявшись, я направился к конкурентке. Она застыла, работали лишь челюсти и осоловелые глазки, которыми она буравила меня.

— Чего?

— Эти тоже Кирюхе платят? — я кивнул на безрукого и слепую.

— Что ты! — отмахнулась чебуреком старуха. — Они его с потрохами. Я плачу, а они принадлежат. Понимаешь?

Рабы. Таксист был прав.

— Принадлежат?

— Он их вечером забирает, а утром привозит, — зашептала старуха, приблизившись. Из ее рта летели крошки теста и мяса. — Ночуют шут знает где, но лучше и не знать энтова. Все, что они здеся насобирают, Кирюха забирает себе. Егошние они полностью, понимаешь, дурачок?

В этот раз дурачка я проглотил. Старуха была мне нужна. Я выудил из кармана своего дичайшего в мире пиджака листовку с фотографией Сергея и показал ей.

— Видела его здесь?

Старуха моргнула. Откусила чебурек.

— Похож вроде.

Внутри у меня похолодело. Несмотря на то, что я морально старался подготовиться к этому, теплилась надежда, что Сергей избежал этой участи. Сейчас надежда рассыпалась.

— Он без ног? И… без глаз?

— Вот прям описал, — заверила старуха.

Проклятье. Сергей…

— А сейчас он где? Когда его привозят — не каждый день?

— Никого не каждый день. Это я тут ударница, потому что на себя работаю. А этих доходяг Кирюха как перчатки меняет. Сегодня один, завтра другой. — она прищурилась, потягивая сок через соломинку. — А тебе-то что? Зачем ищешь? Почему, так сказать, спрашиваешь?

— Последний раз ты когда его видела? — я ткнул листовку ей под нос.

— Да не тычь ты! Пару дней назад. Значица, завтра или послезавтра опять привезут, — старуха снова мерзко захихикала. — У них посменная работа. Сутки через двое-трое. Ой, клиенты!

Она встрепенулась, завидев силуэт на горизонте. И прыгнула к своему лежбищу.

Я сидел в тени дерева и мычал, изображая нищего, сучащего ручкой заику-погорельца, когда мимо проходили люди. А мой мозг в это время рисовал картины, одна ужаснее и безумнее другой. Эти картины стояли перед глазами, а душа рвалась наружу от боли и отчаяния.

Знаете, что чувствует человек, соприкасаясь с таким? С тем, что можно назвать злом в его чистом виде? Не знаете? Тогда вам чертовски повезло. Лучше и не знать. Никогда.

…Синий фургон подъехал часам к пяти вечера. Он свернул с улицы на асфальтовую подъездную полосу к собору и медленно пополз к нам. Конкурентка бойко вскочила, загадочно поглядывая на меня. Я собрался. Пугаться, холодеть и думать о последствиях можно было раньше. Сейчас — уже нет. Левой рукой я нащупал рукоятку закрепленного на запястье ножа. И остался сидеть, как сидел.

Фургон тормознул около безрукого. Из машины выпрыгнул тип, которого я уже видел вчера — сухощавый, с черной бородкой. Он что-то процедил инвалиду сквозь зубы. Тот встал, балансируя культями. И побрел к распахнутой дверце фургона. Внутри кто-то находился, но кто — со своего места я разглядеть не мог. Тип с бородкой взял деньги инвалида, бросил на переднее сиденье. На водительском месте сидел вчерашний же пузан в джинсовке.

Я сидел, склонив голову и до последнего изображая равнодушного ко всему окружающему миру паралитика-погорельца. Сам же сквозь дебри застилающих обзор волос наблюдал за типом с бородкой. Вот он направился к старухам. Я расслышал его зычный голос:

— Подъем давай!

Слепая старуха была выдрессирована и послушно подчинилась. Тип с бородкой взял жестянку с деньгами, порылся внутри. Затем обратился к моей конкурентке. Пока они разговаривали, слепая терпеливо стояла и ждала.

У меня не умещалось в голове, что эти твари делают с людьми, что превращают взрослых людей в послушных рабов? Членовредительство, но все ли это? Что-то мне подсказывало, что нет. Побои, угрозы, пытки. Возможно, истязания, а может быть, что-то и поковарнее. Например, пытка жаждой или голодом. Не удивлюсь, если за повинность рабы платили жизнью. Показательная расправа в назидание другим. Тогда инстинкт самосохранения берет верх над всеми остальными. И вот ты уже безропотный раб, выполняющим любой приказ.

А ведь где-то у слепой рабыни могли быть любящие дети и внуки, гадающие, что стало с матерью и бабушкой.

Моя конкурентка что-то тараторила типу с бородкой. Он беззастенчиво забрался рукой в ее дневной заработок, отсчитал нужную сумму и бросил в жестянку рабыни. Старуха продолжала трещать. И вот тип бросил взгляд на меня. Короткий, но внимательный. Потом еще один.

«Подойди, — мысленно призывал я. — Просто подойди. И открой свой поганый рот».

Хмырь не подошел. Он окрикнул слепую и, брезгливо подталкивая ее к фургону, двинулся следом. Помог забраться ей внутрь с помощью толчков и пинков. Запрыгнул следом. Хлопнула дверца, фургон пополз задним ходом к улице.

Я сидел и таращился на него, не веря своим глазам. Ко мне так никто и не подошел!

Я неотрывно смотрел на фургон, пока тот задом не выкатил на улицу и не умчался прочь.

Конкурентки уже не было. Ее исчезновения я не заметил, а теперь ругал себя за это. Сейчас, по окончании «работы», из нее можно было вытянуть все, что она могла знать о Кирюхе и его банде.

Что происходит, я не понимал. Почему люди грозного Кирюхи, рабовладельца, вгоняющего ужас в попрошаек, проигнорировали меня? Испугались взгляда исподлобья?

Перед храмом я был один. День прошел впустую. Разве что я выяснил, что в любой день эти твари могут привезти Сергея. А значит, оставлять затею я не мог.

Выудив из кармана мятый пакет, я сунул внутрь картонку с мольбой о помощи и пакет с собранными деньгами. За день почти тысяча рублей. Если сидеть здесь каждый день, получится зарплата рядового пролетария. А для провинции — менеджера среднего звена в крупной фирме.

Наш мир когда-то шагнул в неправильную сторону. И все перевернулось с ног на голову. Так явно, как сейчас, я этого не чувствовал никогда.

Из калитки собора вышел человек. Полный, с длинными, собранными в хвост волосами, жидкими усиками и курчавой бородой. На вид ему было 35–40, не больше. На нем была обычная одежда — брюки, рубаха — но я догадался, что это не простой смертный.

— Простите, — шагнул я к нему. — Вы священник?

Бородач озадаченно посмотрел на меня. «Вежливый бомж-попрошайка?». «Да, святой отец, бывает и такое. Мы ведь у храма божьего, не так ли?».

— Я настоятель, — осторожно отозвался бородач. У него был приятный баритон. — Что вы хотели?

— Хотел спросить, как вы это терпите?

— Простите?

— Сегодня я провел здесь весь день. Просил милостыню, притворившись бог знает кем. И смотрел на остальных попрошаек, которые оккупировали все подступы к церкви. И мне стало интересно, церковь к этому как относится? Одобряет или не особо?

Священник переваривал информацию.

— И зачем вы притворялись?

— Считайте это социальным экспериментом.

— Вы думаете, это правильно?

— Двое крепких парней каждое утро привозят сюда калек, чтобы те зарабатывали для них деньги. А каждый вечер увозят. Слепую бабку, которая подчиняется им, как дрессированная собака. Парня без рук. Слепых, немощных. Этим заправляют откровенные бандиты. И свой бизнес они строят прямо здесь, у вас перед носом. Скажите мне, батюшка, это — правильно?

Священник угрюмо вздохнул.

— Обратитесь в полицию, молодой человек.

— Я обращаюсь к вам. Вы работник церкви. Храм божий и все такое.

Было очевидно, что я его достал. Но статус святого отца не позволял послать меня.

— А что вы мне прикажете делать? Оцепить здесь все полицией? Думаете, кто-нибудь мне это позволит сделать? — отозвался священник. — Церковь запрещает попрошайничество, но они за пределами церкви. Прихожане подают. Многие думают, что, если подадут милостыню и проявят заботу о бедных и больных, то достигнут спасения. Тем более, об этом и святой Иоанн Златоуст…

— Это не милостыня бедным и больным, а очень доходный и жестокий криминальный бизнес, — на слове «криминальный» я сделал ударение.

— Молодой человек. Я прихожанам всегда даю установку: если человек просит помощи — разберитесь. Человек голодный — накормите и напоите. Больной — вызовите ему врача. Если он отказывается от всего и просит только денег, тут уж понятно, кто есть кто. Я внушаю это прихожанам после каждой службы. Думаете, так все просто? Что вы предлагаете сделать — выйти с метлой и разогнать всех? Разбираться, устанавливать личность, проверять, мошенничество ли, или человек действительно доведен до отчаяния — это работа полиции. Вы сегодня здесь видели полицию?

Я не видел.

— И я не видел, — грустно согласился священник. — А думаете, в местном отделении полиции о проблеме не знают? Знают. И я знаю, но я — не полицейский. Я настоятель храма, молодой человек. Как и вы не судья, а… Кстати, кто вы? И почему вы здесь?

Вдаваться в подробности я не стал. Разговор был бесполезным. В принципе, особых иллюзий на этот счет я и не строил.

Подхватив пакет, я двинулся по дорожке к улице. Я брел по асфальту и думал, что делать завтра. Конечно, я снова приду сюда, к храму, и буду изображать нищего. И послезавтра. А может быть, и дальше. Пока не увижу Сергея.

А когда он окажется рядом…

Голова раскалывалась.

Рев двигателя отвлек меня от невеселых мыслей. На полном ходу серебристый «Пежо» вылетел с дороги, оказавшись в десятке метров от меня. Я инстинктивно шарахнулся назад. Визг тормозов, и машина пошла юзом, накатываясь задом прямо на меня. Распахнулись задняя и передняя пассажирские дверцы, и из автомобиля выскочили двое амбалов.

«А ты попробуй эту денежку, что заработал, унести. Сразу узнаешь! Кирюха тебя быстро найдет!»

Отшвырнув пакет, я приготовился к драке. Но драки не было. Ближний ко мне амбал выхватил из-за пояса пистолет. Щелчок затвора смешался с тихим — улица заглушала все звуки — хлопком выстрела. Грудь взорвалась от боли, и я рухнул на колени, задыхаясь. В глазах все потемнело, дыхание перехватило, и я не мог издать ни одного звука — слышал лишь мощный, застилающий все остальное гул в ушах и собственные невнятные хрипы.

— Давай!

— Быстрее!

Меня подхватили крепкие руки и куда-то поволокли. Хрипя, я попытался сфокусировать взгляд. Обивка салона, передний подголовник, панель приборов, чей-то затылок. Меня грубо затолкали, практически запихнули, на заднее сиденье «Пежо». Слева и справа от меня плюхнулись сами амбалы — я ощутил локтями их здоровенные туши. Корчась от боли, металлом сковывающей грудь, я попытался правой врезать одному из своих похитителей. Но ему удалось перехватить мою руку. И в ту же секунду перед моими глазами что-то молниеносно промелькнуло. Я успел осознать, что это был локоть амбала. А потом он локомотивом впечатался в мое лицо.

И я провалился в темноту.

4

В себя я пришел резко, от боли, когда меня швырнули на землю. Сухая острая трава колола кожу. Я приподнялся на ладонях. Грудная клетка раскалывалась при каждом вдохе, но я мог дышать. Хрипя, я встал на колени и поднял глаза.

Это был большой пустырь, поросший травой и кустарником и захламленный всяким мусором — от старых мятых газет и пустых пивных бутылок до гнилых бамперов и ржавых мятых автомобильных дисков. Слева и справа от пустыря тянулись задние стены длинных рядов гаражей. Мы были где-то на окраине города, за гаражными городками. Почему, я хорошо знал. Этот пустырь был местом, где можно делать все.

По обе стороны от меня стояли амбалы. Сейчас, скосив на них взгляд, я мог их рассмотреть. Один — светловолосый, с толстыми губами, смахивал на умственно неполноценного. У второго был выдающийся острый нос с горбинкой и тупой взгляд животного.

Я дотронулся до груди. Каждый миллиметр грудной клетки отзывался острой болью. Только сейчас я сообразил, что произошло. В меня стреляли из травматического пистолета.

Из-за руля застывшей в 5–6 метрах от меня «Пежо» вышел третий. Плотный, средних лет, в костюме, что делало его больше похожим на предпринимателя, чем на уголовника. Выдавали только перстни-наколки на пальцах, кричащие о судимостях, и неприятный пронизывающий взгляд.

Он был самым опасным. Привыкшим к подчинению. И к насилию.

— Кто ты? — спросил он.

Я попытался ответить, но тут оказалось, что мой рот забит кровью. Локтем амбал, которого я идентифицировал как Губошлепа, разбил мне лицо. Я сплюнул соленый темно-красный сгусток и отозвался:

— А ты кто?

— Я тот, на чьей территории ты пытаешься работать.

— Кирюха, значит?

Кирюха нахмурился. Но соображал он быстро.

— Разболтала, значит, старая п… да. Язык козе отрезать надо… Повторяю вопрос. Кто ты?

Левой ладонью я нащупал рукоятку складного ножа, закрепленного на внутренней стороне запястья. Нож был при мне. Бандиты были способными на многое тварями, но профессионалами они не были, иначе бы сразу нашли оружие.

— Леха, — сказал я. — Просто Леха. Хочу работать.

— Вот как.

— Мне сказали, нужно платить Кирюхе за место. Когда твои на фургоне приехали, я ждал, что они ко мне подойдут. Я бы им заплатил, сколько нужно. И вообще узнал, как все работает, какие у вас правила. Но ко мне никто не подошел. Зачем сразу бить-то?

— В твоем бизнесе чем больше отп… здят, тем больше денег подают, так что спасибо скажи, — хмыкнул Кирюха. — Значит, говоришь, работать хочешь?

— Деньги всем нужны.

Фильтруй каждое слово, приказал я себе, утирая кровь с лица грязным предплечьем. Эти твари четвертуют людей, превращая их в куски мяса.

Кирюха снова хмыкнул. Кивнул Носу и сделал жест рукой. Тот передал ему что-то. Я увидел, что это были мои вещи. По пути на пустырь, пока я был в отключке, амбалы прошлись по моим карманам и выгребли все. Сложенная вчетверо листовка, сотовый телефон, нож из кармана в пиджаке и зажим для денег…

Черт побери.

Кирюха открыл зажим для денег. Быстро перебрал купюры.

— У тебя тут почти 15 штук. Нехило для нищего.

Пальцы левой руки сжимали рукоятку ножа. Вчера я тренировался быстро срывать его. И сейчас я мог дать неожиданный отпор в любой момент. Но этот момент нужно было правильно выбрать. Ошибиться нельзя. Их трое, и они не были скованы моральными принципами.

— Наследство от дяди из Америки прислали, — откликнулся я. — Тот самый дядя-миллионер, о котором все говорят в анекдотах и о котором все мечтают. Мне повезло, а остальным нет.

Кирюха улыбнулся.

— Круто.

Он снова кивнул Носу. Тот, как хорошо натасканная овчарка, понимал хозяина без слов. Нос резко вскинул ногу и со всей силы врезал мне тяжелым ботинком в грудь. Ударом меня швырнуло на спину, и я взвыл от боли. Ощущение было, что прямо сейчас вся грудная клетка рассыплется на отдельные кости.

Подключился Губошлеп. Он рывком за волосы поднял меня на колени. Дернул как следует — в его руке остался клок волос, который он тут же брезгливо стряхнул. Но на фоне адской боли в груди этот рывок был пустяком.

— Само собой, твои бабки я забираю, — с трудом различил я голос Кирюхи. Он сунул зажим для денег в задний карман. — Моральный ущерб за работу на моей территории. Теперь я спрошу еще раз. Кто ты?

— Почему… — я сплюнул. От обезвоживания смешанная с кровью слюна была густой и тягучей. — Почему ты мне не веришь? Я просто хочу работать.

— Потому что у тебя бабки. А сам ты молодой здоровый пацан. Жилистый, с набитыми кулаками, — Кирюха помолчал. — А еще потому, что твое поведение мне не нравится. Зачем-то сунулся к попу. До той старой п… ды с вопросами докопался. Тыкал ей в рожу какую-то бумажку.

Тут он сообразил, что эта бумажка прямо сейчас находится в его руках. Кирюха развернул листовку. Удивленно уставился на фотографию Сергея с призывом сообщить, если кто-то видел этого человека.

— Что это за херня?

— Там все написано.

Я следил за его реакцией. За его глазами. Он должен узнать собственного раба в лицо. Если они похитили Сергея, они были последними, кто видел его таким. С глазами.

— Сергей Рогов… Сел на поезд… «Москва-Оренбург»… Пропал… Если вы видели… — Кирюха поднял на меня глаза и повторил: — Не понял, что это за херня?

Надежда. Я был на окраине незнакомого и чужого мне города в компании трех отморозков, способных без зазрения совести лишить человека жизни. Но во мне загорелся огонек надежды.

— Ты его не узнаешь?

— С хера бы я его узнавал? Что ты гонишь вообще, волосатик?

— Пожалуйста. Посмотри на фотку. Покажи своим, — горячо выпалил я, кивнув на Губошлепа и Носа. — Прошу. Вы его знаете или нет?

Кирюха был хозяином положения. Но когда человек ничего не понимает, он машинально делает вещи, о которых его просят. Особенно, если это можно сделать механически и не задумываясь. Кирюха показал листовку Носу. Губошлеп подошел сам и взглянул на фото.

— На Пашу-очкарика похож.

— Точно, — подхватил Нос. — Похож. Только не он ни хрена.

Надежда разгоралась с каждым их словом. Рабовладельцы не узнают Сергея!

— Паша-очкарик? Слепой пацан без ног? Это он?

— Ты его знаешь? — озадачился Кирюха.

— Та старуха около церкви говорила. Паша-очкарик работает иногда на вашей точке на вокзале, да? У подземного перехода? Его зовут Паша?

Кирюхе все это надоело. Он нахмурился.

— Что ты мелешь, задрот? Что у тебя за дела?

Сейчас было не до легенд. Я получил надежду, и мне нужно было убедиться.

— Я ищу брата. Он пропал. Мне сказали, что видели на вокзале инвалида, похожего на моего брата. Только… без глаз. И без ног.

Кирюха внимательно слушал. И, кажется, начал понимать.

— Ты поэтому около церкви засел? Нас выслеживал? Брата ищешь?

— А ты бы не искал?

Кирюха усмехнулся и покачал головой. А затем смял листовку с фотографией Сергея и отшвырнул ее в сторону.

— Ясно-понятно. У меня для тебя две новости, волосатик. Хорошая и плохая. Сначала, наверное, хорошая. Этого задрота с фотки мы никогда не видели. Он малость похож на нашего Пашу-очкарика, но это не он.

Я непроизвольно выдохнул, и это был возглас облегчения. Я искал брата, но самым страшным вариантом было найти его запуганным и покалеченным рабом-инвалидом. От сердца отлегло. Я благодарил бога.

— Почему — Паша-очкарик? — спросил я неожиданно даже для себя. — Он же без глаз? Почему очкарик?

Губошлеп и Нос гнусно заулыбались. А Кирюха и вовсе развеселился.

— Интересно, да? А он в Москву из какой-то деревни ехал. Глаза лечить. Зрение у мальчика было ни к черту, понимаешь ли. Хотел операцию сделать, чтобы исправить проблему, — Кирюха весело хохотнул. — Ну, мы ему и помогли. Нет глаз — нет проблемы. Паша визжал, как свинья. Давно мы так не ржали.

— Смешно, значит, было, — сказал я.

— Ты еще не дослушал, — веселился Кирюха. — Это было во-первых. Но есть и во-вторых. Очкарик — от слова «очко». Шаришь, к чему я?

Нос и Губошлеп сияли, переглядываясь. Я все понял. Господи.

Если верить школьным учебникам, эти трое — Кирюха и его подельники — тоже были одного со мной биологического вида. Но так не могло быть. Так не должно было быть. Если учебники утверждают, что подобные твари являются представителями моего же биологического вида — к черту такие учебники.

— Шарю, — подтвердил я.

Пальцами левой руки, опущенной вдоль тела, я обхватил рукоятку приклеенного к запястью ножа. Чуть потянул на себя и почувствовал, как один конец скотча с неслышным, а лишь ощущаемым мною чавканьем отклеивается от кожи.

Кирюха вдруг стал очень серьезным. Он смотрел на меня, как не перегоревшую лампочку. И это было самым жутким. Разве может быть моральная сторона в вопросе избавления от ненужной лампочки? Нет, только практическая. Выкинуть в ведро или разбить об асфальт перед машиной соседа?

— А теперь перейдем, волосатик, к плохой новости, — произнес Кирюха. Он убрал в карман мой телефон. Теперь у него в руках оставался лишь складной нож, который они нашли в кармане пиджака. — Не нравится мне, когда задроты типа тебя ошиваются вокруг. Когда вынюхивают. Спрашивают. Лезут, суют свой нос. А ты, к тому же, нормально так вынюхал. Уже две наши точки выучил. Непорядок, волосатик. Мне такое не нравится. И никому не понравится.

Кирюха чуть улыбнулся, раскрывая нож.

— Так что живым ты отсюда не уйдешь.

Я обмяк, издав вопль отчаяния, и уронил голову на грудь. В ту же секунду отвел правую руку назад, словно замахиваясь для удара — но так, чтобы амбалы решили, что это мой тайный маневр и попытка оказать сопротивление. Губошлеп метнулся ко мне и крепко сжал правую руку.

Левой я выхватил нож. Дернул большим пальцем. Подушечка пальца уперлась в выемку в лезвии ножа, предназначенную для извлечения лезвия без помощи второй руки. Щелкнуло лезвие.

Вложив вес всего тела, я вонзил нож по самую рукоятку в бедро Губошлепа. Лезвие прошило мягкие ткани и уперлось в бедренную кость.

— АААА! — истошно заверещал Губошлеп, падая.

Не без труда я выдернул нож из раны, откуда фонтаном брызнула кровь. Нос что-то орал, выхватывая травматический пистолет из-за пояса и устремляясь ко мне. Благодаря выработанным в сотне драк рефлексам я остался жив — успел вовремя пригнуться, прикрыв голову рукой. Выстрел прогремел над самым ухом. Снизу-вверх я полоснул ножом по вооруженной руке Носа, рассекая острым, как бритва, лезвием его предплечье. Схватил его за запястье и полоснул еще раз, сверху-вниз.

Кровь брызгала во все стороны. Нос успел ойкнуть. Я схватил пистолет за ствол и вывернул, ломая указательный палец носа. Когда пистолет оказался у меня, я со всей силы врезал им по голове Носа.

Рукоятка металлического пистолета угодила ему в висок. Нос рухнул рядом с вопящим и извивающимся Губошлепом, который, держась судорожно трясущимися руками за свое бедро, с ужасом наблюдал, как из рассеченной до кости ноги все сильнее и мощнее фонтанирует кровь.

А потом мою спину в районе лопатки пронзила адская боль. Кирюха пылу сражения все-таки выбрал нужный момент и сделал выпад, вонзив лезвие моего же ножа мне в спину. Разворачиваясь и ревя от боли, я врезал ему рукояткой ствола по лицу. Кирюха упал на колени. А когда поднялся, то увидел направленный на него ствол.

— Нож бросил!

— Э, волосатик, ты не…

Одуревший от боли и ярости, я выстрелил. Никогда раньше я не стрелял. Затвор молниеносно отлетел назад, выплевывая в сторону стреляную гильзу и обдавая меня облаком пороховых газов. Пистолет дернулся в руке, отдача прошла до плеча и тупой болью отозвалась в раскалывающейся груди и пронзенной ножом спине.

Резиновая пуля травматика ударила Кирюху в плечо. Он дернулся от удара и упал на колено, стиснув зубы от боли.

— Б…, не надо, ты…!

Я врезал ему ногой в лицо. Ломая нос, разбивая губы и выбивая зубы. Кирюха булькнул, падая. Я прыгнул сверху, уткнувшись коленом в его грудь, и приставил ствол к глазу ублюдка.

— Не дергайся! Пусть это и травматик, но сейчас ч выстрелю, и резиновая пуля прошьет твой глаз и мозги! Сдохнешь сразу! Не дергайся!

Хрипя, тяжело дыша и сглатывая кровь, Кирюха в ужасе уставился на меня. Вокруг его глаз уже образовались синие круг. Он наливались мгновенно — значит, нос был сломан основательно.

В стороне верещал Губошлеп, обнимаясь с пронзенной ногой. Рядом с ним валялся в отключке Нос — при падении он странно поднял руку со сломанным в трех местах указательным пальцем, и сейчас в этой позе смахивал на пловца.

— Ты совсем отморозок что ли, — прохрипел Кирюха. Его голос звучал в нос и булькал и вибрировал от заливающей его глотку крови. — Тебе же не жить теперь.

— Ты меня только что порешить хотел. Сомневаюсь, что будет хуже.

— Херово ты меня знаешь…!

Я вспомнил вокзал и безногого инвалида с вырезанным языком. Стиснув зубы от ярости, пистолетом ударил Кирюху по сломанному носу и снова приставил ствол к его глазу, надавливая на закрытую веком глазницу.

— Ты меня тоже!

Держа его на прицеле, я левой рукой обыскал карманы бандита. Мой телефон. Мой зажим для денег. Кошелек самого Кирюхи. Тоже пригодится. Теперь моя очередь компенсировать моральный ущерб. С земли подобрал свой второй нож. Все, кроме телефона, я рассовал по карманам.

Губошлеп выл, верещал и стонал, обнимаясь со своей ногой. Я рявкнул:

— Закрой пасть, или проткну и вторую!

Губошлеп стиснул зубы. Он продолжал хрипеть и пищать, но теперь это было гораздо тише. Он искренне старался спасти вторую ногу.

Все мои пальцы были в крови. Пачкая кнопки телефона, я нашел функцию диктофона и нажал на запись. Диктофон сжал в кулаке, а сам кулак уткнул в грудь Кирюхи. Для сохранения равновесия. Я чувствовал, как кровь из раны на спине заливает одежду. Меня шатало, а силы уходили с каждой секундой. На ногах меня держали лишь ярость и адреналин.

— Теперь рассказывай.

— Что? — захрипел, выплевывая кровь, Кирюха.

— Мой брат. Что вы с ним сделали?

— Ты тупой? Я отвечаю тебе, мы никогда не видели твоего е… анного брата. Не знаю, кто тебе сказал, что он у нас. Но этот кто-то спутал его с Пашей-очкариком. Они похожи. В натуре похожи. Но это не он.

Паша-очкарик. Во-первых, плохое зрение и очки. Во-вторых, очко…

— Паша-очкарик. Кто он и откуда?

— Откуда я знаю.

— А ты подумай.

Трясясь от ярости, я резко двинул Кирюхе рукояткой пистолета по лбу, рассекая его до крови. А потом опять ткнул пистолет ему в глаз. На этот раз посильнее.

— Глаз… Выдавишь… Отпусти…

— Не переживай за глаз, у тебя еще второй есть. Говори!

— Он из Сорочинска, — нос Кирюхи не работал, дыхательные пути были перекрыты осколками хряща и кровью. Он дышал ртом. От этого его голос был похож на того переводчика американских фильмов, чей гундосый голос на видеокассетах слушали в 90-х наши родители. — У нас остался его паспорт. Паша Авдеев. Так его зовут. Двадцать два года. Детдомовский он. Родни нет. Идеальный вариант для нас.

— Когда вы его выцепили?

— Два… Нет, два с половиной месяца назад. Или три? В начале апреля, короче. Еще снег лежал. Очкарик на поезде ехал… Тут остановка. Этот лошара вышел, заблудился и опоздал на поезд.

— И как вы об этом узнали? Как вы на него глаз положили?

— У меня пара человек на вокзале всегда отирается… Ищет новичков.

Кирюха закашлялся, когда кровь залилась ему в глотку. Кровавые брызги полетели из его рта, а сам он затрясся. Я чуть отстранился, но затем снова врезал ему пистолетом по лицу.

— Хватит! Терпи! Паша-очкарик и не такое терпит, небось, а?

Кирюха молчал и тяжело дышал. Синие круги под глазами, разорванные губы, кровавые десны на месте двух выбитых резцов, торчащий из носа хрящ. Кирюха выглядел, как зомби из кино. Если не считать осмысленного взгляда, переполненного страхом, которым он таращился на пистолет.

— Где вы калечите людей?

— Слушай, — прохрипел Кирюха. — Ты ищешь брата? У нас его нет. Что тебе еще надо?

— Если ты не отвечаешь, я просто стреляю тебе в глаз. Не искушай меня, Кирюха, я очень хочу это сделать. Очень.

— Врачебный кабинет, — послушно захрипел Кирюха. — В пригороде. Стоматология. Там хирург, которому я плачу.

— Адрес.

— За…

Я надавил стволом на глаз так, что из-под век брызнули слезы. Кирюха заверещал. Как только я ослабил давление, он поспешно — булькающим, гундосым и задыхающимся голосом — выпалил адрес. Поселок, улица, номер дома.

— А теперь подумай еще раз и назови правильный адрес. Или прощайся с глазом. Считать до трех не буду. Посчитай сам.

— Это настоящий адрес! Отвечаю! Адрес настоящий!

— Вот и ладненько, — я отвел пистолет от его лица. — Ключи от тачки где?

— В замке…

— Если врешь, я вернусь. И стану последним, что ты, тварь, увидишь.

Кирюха молчал, глотая кровь и борясь с подступающей рвотой.

Я встал. В глазах потемнело, и мне пришлось постараться, чтобы не упасть. Не выпуская пистолета и оглядываясь на Кирюху и продолжающего скулить Губошлепа, я поплелся к машине. Упал за руль.

Ключ действительно находился в замке зажигания. Я захлопнул дверцу, бросил пистолет на пассажирское сиденье и завел двигатель. Каждое движение отдавало адской болью в спине. Кровь продолжала хлестать из раны под грязной одеждой. Вся она уже была пропитана кровью, я это чувствовал.

Машина тронулась. Я почти год не сидел за рулем. В глазах все плыло. Сквозь неизвестно откуда появившиеся пятна, которые застилали почти все, я видел, как машина неумело выползла на извилистую улочку самарской окраины.

Долго я не протяну. Если я отрублюсь прямо за рулем, мне конец. Тюрьма обеспечена. Разбираться в мотивах никто не будет. Как и в том, что бойня на пустыре была самозащитой. Особенно, с учетом моего прошлого. А в камеру мне нельзя. Только не сейчас.

Машина ползла мимо бесконечных гаражных кооперативов. Урны, редкие встречные машины, стайки собак, — и гаражи, шлагбаумы, вагончики и снова гаражи.

Не без труда я разглядел за очередным гаражным городком пустырь, у въезда на который виднелась гора мусора. Вывернул рулевое колесо, сворачивая на пустырь. Машина загремела, подскакивая на ухабах. Каждый такой прыжок отдавался мучительной болью в спине. Закусив нижнюю губу до крови, я умолял свой организм не отключиться раньше времени.

Пустырь был участком земли между улицей и рядами стен разбросанных вокруг гаражей. Поросший кустарником и заваленный мусором — от гнилых канистр до рваных покрышек. Я нажал на тормоза и выдохнул. Из груди вырвался какой-то жуткий стон. Я не узнавал свой голос.

Вывалившись из машины, я стянул с себя пиджак без рукавов. Вся подкладка была черной и блестящей от пропитавшей ее крови. Руки затряслись от боли, когда я задрал старый и насквозь промокший от крови свитер.

Рану я сумел разглядеть в боковом зеркале заднего вида, закрепленном на водительской дверце. Уже смеркалось, солнце зашло, лишь его отблески догорали где-то на горизонте, поэтому пришлось щуриться, чтобы как следует разглядеть нанесенный ущерб. Кирюха не полоснул меня, рассекая ткани, а воткнул нож в спину. Рана была небольшой, сантиметра два в ширину — это была ширина лезвия — но наверняка глубокой. Из нее сочилась струйка крови.

Аптечка. Черт побери, в машине должна быть аптечка!

Валясь с ног от накатившей усталости и борясь с неизвестно откуда взявшейся апатией ко всему происходящему, я открыл заднюю дверцу. Аптечки за задним сиденьем не наблюдалось. Волоча ноги, я добрался до багажника. Не без труда открыл его.

Запасное колесо. Упаковка с минеральной водой. Коробка-футляр для всякой всячины, необходимой в автомобиле. А вот и искомая пластиковая коробка с красным крестом на этикетке.

Пальцы были как чугунные, они плохо подчинялись и почему-то тряслись и подрагивали. Я открыл аптечку. Бинты и жгуты для остановки кровотечения и перевязки ран. То, что нужно. Таблетки анальгина. Обезболивающее? Я невольно издал возглас облегчения. Выщелкнул из упаковки две таблетки. Открыл бутылку воды и проглотил лекарство.

Пачка стерильных салфеток. «Для остановки капиллярного и венозного кровотечения», прочел я на упаковке.

Протирать кровоточащую ножевую рану, расположенную на спине — адская мука. Делая это, я выл сквозь зубы от боли. И повторял себе, что это не самое страшное, что могло со мной случится. Я, как минимум, был жив.

В лекарствах и способах оказания первой помощи я не понимал ничего. Приходилось руководствоваться логикой и краткими сжатыми инструкциями. Раствор йода. Что такое йод, я вспомнил сразу. И. изогнувшись, вылил на рану весь флакон. От боли я упал на колени, уткнувшись грудью в крышку багажника, и завыл. Чувствуя, что отключаюсь, распахнул пузырек с нашатырным спиртом и сунул в него нос. А затем продолжил заливать трясущейся рукой йод на рану, обеззараживая ее, пока флакон не опустел.

Бинт. Лейкопластыри. Вата. Как мог, я накрыл рану рулоном бинта потолще, сверху напихал ваты и заклеил все это лейкопластырем.

Потом началось действие анальгина. Болело жутко, но теперь боль была тупая. Она словно ушла на периферию. Я знал, что это ненадолго. Поэтому нужно было спешить.

Итак, я угнал машину бандитов. Одному я проткнул ногу, второму порезал руку и, может быть, сломал височную кость. Если это так, то ситуация складывалась паршивей некуда — Нос мог быть трупом. А тогда мне несдобровать. Я был вооружен травматиком, не имея на него разрешения, и передвигался на угнанной машине. А у Кирюхи были знакомые в полиции, о чем мне очень уверенно намекал таксист.

Сколько статей уголовного кодекса я нарушил? Считать не стал, но заподозрил, что много.

Первым делом — машина. У бандитов не было моей фотографии. Не было моих отпечатков пальцев, так как все свои вещи, включая оба ножа, я забрал. Мои следы были только в машине. Кровь и пальцы.

Действовать нужно было быстро, пока действует обезболивающее. Я отвинтил крышку бензобака. Не найдя ничего подходящего, решил воспользоваться теперь уже ненужной кофтой. Дернул рукав со всей остававшейся у меня силой и оторвал его. После чего принялся заталкивать его в узкое горло бензобака, держа за один конец, чтобы рукав не провалился полностью. Затем вытащил и перевернул, теперь запихивая в горловину другой конец старого куска ткани. Снаружи оставил лишь короткий отрезок того, что недавно было рукавом свитера.

Спичек — как и сигарет, черт побери! — в карманах не оказалось. Но у меня была машина. Ее двигатель все еще работал, тихо урча. Стараясь двигаться осторожно, чтобы не бередить рану, я забрался на водительское сиденье и надавил на прикуриватель. Он еле слышно попыхтел и щелкнул. Цилиндрик с раскаленной докрасна спиралью внутри я забрал с собой. А в салоне оставил травматический пистолет и перепачканный в крови раскладной нож.

Я ткнул огнедышащий прикуриватель в торчащий из бензобака рукав. Ткань послушно и ярко вспыхнула. Отшвырнув прикуриватель в сторону, я со всех ног, хрипя от боли и спотыкаясь об собственные заплетающиеся ноги, рванул прочь.

Взрыв прогремел, когда я уже поравнялся с горой мусора, отделявшей пустырь от узкой извилистой улочки. Обернувшись, я увидел на фоне надвигающейся на город тьмы серебристую «Пежо», объятую жарким жадным пламенем. Столб огня плясал и извивался, выбрасывая вверх столб закручивающегося черного дыма.

Теперь от меня требовалось только одно.

Бежать.

Круг второй

1

Журналистка была симпатичной. Длинноволосая шатенка с озорным взглядом. Она вещала в камеру, держа перед собой микрофон с эмблемой местного телеканала:

— …В результате спецоперации оперативники уголовного розыска ГУВД Самарской области задержали в областном центре членов организованной преступной группы, которые подозреваются в многочисленных преступлениях. Главными из которых являются похищение и нанесение тяжких телесных повреждений. По сути, речь идет о современных рабовладельцах. И они действовали здесь, в нашем городе…

Я валялся на боку, как уже привык — чтобы не беспокоить лишний раз рану. Она затягивалась. В первую очередь благодаря прошедшему времени. Вынужденный мой больничный тянулся уже четыре дня. А во вторую по списку, но не по значению, очередь — благодаря Лидии Михайловне. Она действительно оказалась врачом. Всю жизнь проработала участковым терапевтом на окраине Самары.

В тот вечер я едва добрался до квартиры. Меня спасли сумерки. Раненый и обессиленный, я под покровом темноты плелся по улице туда, где за гаражами и кронами деревьев виднелись спасительные высокие дома.

Мимо меня пронеслась пожарная машина, воя сиреной на всю округу, а затем сразу два полицейских воронка. Маскировка спасла — я был типичным бомжом, который плелся, еле живой, по пыльной улице и таращился себе под ноги. Но пришлось увеличить скорость, что было чертовски сложно.

Я доплелся до улицы, где увидел трамвайную остановку. На табличке за окном подошедшего вагона я различил еле читаемое в темноте слово «Вокзал» и забрался внутрь. Пристроился у двери. Кондуктор, увидев грязного и заляпанного грязью и кровью бомжа, даже не подошла ко мне. За что ей большое спасибо и пламенный привет от гопников с юга Москвы. По крайней мере, от одного из них.

Был огромный соблазн добраться прямо до вокзала, но нужно было соблюдать элементарные меры предосторожности. Поэтому я выкарабкался из вагона около стадиона, расположенного в паре кварталов от вокзала. Кажется, я начинал ориентироваться в этой части города.

Дворами доплелся до дома пенсионерки. Кое-как, чувствуя, что скоро отключусь от потери крови, выдержал поездку на лифте. Позвонил в дверь. И все. Больше я не помнил ничего. Назавтра Лидия Михайловна рассказала, что она обнаружила меня, осевшего на стену, в полной отключке.

— Так не пойдет, молодой человек! — сурово отчитывала она меня, делая перевязку. — Я понимаю, у тебя благородная цель, но так не пойдет. Ты пришел ночью, еле живой, в наряде какого-то бомжа! Весь избитый, с ножевым ранением. Я уже старый человек, мне эти приключения не нужны!

— Мне тем более, — заверил я. — Больше такого не будет.

— Конечно, не будет! Когда тебе полегчает, ты уедешь отсюда. Я не хочу ни во что ввязываться. И спасибо скажи, что я сразу полицию не вызвала. Только из-за твоего брата и пожалела… И что я умею обрабатывать раны, а то так и окочурился бы.

— Спасибо, — искренне кивнул я.

Она оттаяла.

— Что случилось-то?

Я рассказал, утаивая только наиболее шокирующие моменты. Как притворился нищим, чтобы выйти на рабовладельцев. Как они сами вышли на меня. Как я узнал, что брата у них нет. И как я спасся с продырявленной ими спиной.

— Господи, — ахнула Лидия Михайловна. — Так тебе в полицию надо!

— У них деньги и наверняка связи. А я ушел оттуда на ихней же машине. С их пистолетом, из которого меня пристрелить хотели. Лидия Михайловна, мне не стоит обращаться в полицию.

— Так, а… Эти изверги, ты сам сказал, людей мучают! Надо их наказать как-то? Есть у нас закон или нет?

Я не был уверен в том, что закон в том понимании, которое в это слово было вложено изначально, действительно существовал. Но дискутировать не стал. Потому что у меня была идея.

— …Члены группировки угрозами, шантажом и побоями заставляли похищенных заниматься попрошайничеством, — рассказывала симпатичная журналистка с экрана ТВ. — В подземных переходах, у некоторых городских храмов и около территории железнодорожного вокзала. За каждым участком, где работали попрошайки поневоле, в течение всего дня приглядывали так называемые смотрящие. Члены группировки, в задачи которых входил надзор за подопечными…

Лидия Михайловна всучила мне антибиотики, чтобы снять воспалительный процесс в организме после ранения, и обезболивающее, велев не увлекаться — пить, лишь когда боль становилась слишком сильной.

Позже я позвонил Тимуру с сотового, предварительно оттерев его от пятен своей и чужой крови.

— Я худею! — орал он. — Я с тебя худею! Слышь, гангстер под прикрытием, ты там особо не увлекайся! А если тебя порешат теперь? Что, блин…?!

— Остынь, закипишь, — привычно перебил я Тимура. — Слушай, я на диктофон записал их слова. Что можно с этим сделать?

— Не понял вот сейчас. Чего?

— Тимур, не тупи. Соберись. У меня есть диктофонная запись. Там этот бандос рассказывает, как они похитили одного из рабов. Как сделали его инвалидом. Назвал адрес точки, где весь этот беспредел творится.

— Круть! — от избытка чувств Тимур почему-то постоянно орал. — Круто-круто! Чувак, у ментов же сайт есть. А там можно послать письмо им. Даже с вложениями. С фотографиями, с видео и аудио. Вышли им! Это же типа доказуха, или как там у них такие дела называются?

— Такие дела называются тупой подставой.

— Чего-чего?

— На записи мой голос. И я там угрожаю отстрелить бандосу глаз. Мне очень не хочется, чтобы у ментов была запись того, как я угрожаю отстрелить кому-то его чертов глаз.

— Хм, — озадачился Тимур. И тут же снова заорал: — Придумал, Явара! Есть!

— Если я телефон отнесу в другую комнату, все равно будет громко.

— Чего-чего-чего?

— Не ОРИ.

— А, понял, — согласился Тимур и продолжил орать: — Скинь мне в личку эту запись! Я ее почищу, вырежу все твои слова. Оставлю только его. И сам скину ментам. Через прогу, которая прикрывает мой зад, чтоб отследить письмо нельзя было.

— Прикрывает твой зад? Ты о чем вообще?

— Не напрягай голову, закипит! — наконец отомстил мне Тимур. — Короче, скинь мне, я все сделаю.

— Лады. Только файл нужно отослать в полицию Самары. Как-то так, чтобы они не могли не отреагировать.

— Все сделаем. Сейчас я тебе СМС скину с логином и паролем. Это фейк, не парься. Залогинишься, сразу приаттачивай аудио и скидывай мне.

— Ты в курсах, что я понял только половину из того, что ты сейчас сказал?

Тимур объяснил так, чтобы я понял все. А затем мне очень пригодился интернет, проведенный в квартире Лидии Михайловны. Я вышел в сеть с телефона. И сбросил Тимуру сохраненный в памяти устройства файл с признанием Кирюхи.

Тимур сделал все, что от него требовалось. Так как через двое суток все местные телеканалы разрывались от новостей о подвиге самарских полицейских.

— …Попрошайки, которых эксплуатировали задержанные, являлись самыми настоящими рабами, — сгущала тучи журналистка на экране. — Они работали лишь за еду и ночлег, все остальные деньги забирали подозреваемые. Всего сотрудники полиции освободили девять человек, попавших в рабство к преступникам. Каждый из несчастных приносил своим хозяевам до 100 тысяч рублей в месяц…

Сколько именно человек задержала полиция, так и не сообщили. Зато показали фотографии из паспортов освобожденных рабов, чтобы родные и близкие могли опознать своих родственников. На этих кадрах я замер и, не дыша, таращился в экран, боясь увидеть фотографию Сергея. Но его не было. Был лишь парень, действительно чем-то смахивающий на брата. Тот самый Павел Авдеев из Сорочинска. Паша-очкарик…

Еще через пару дней я окреп достаточно, чтобы нормально функционировать. Кувыркаться или отжиматься мне не стоило, рана не настолько затянулась, и при некоторых движениях ноющая боль в спине давала о себе знать. Но я мог двигаться дальше.

А между тем прошел месяц с тех пор, как мой брат исчез. Целый месяц. Огромный, если задуматься, срок. И от него до сих пор ни слуху, ни духу. Ни одного звонка. Ни одной весточки ни от полиции (проклятый Дулкин), ни от самого Сергея. Мои поиски тоже пока что принесли лишь один жирный ноль.

Вся привокзальная площадь была увешана листовками с фото Сергея и с моим сотовым телефоном. Это меня очень беспокоило. Я не знал, всех ли членов банды Кирюхи задержали самарские опера. А еще я не имел понятия, ищут ли меня самого эти опера. Если да — избавляться от телефона было бессмысленно — они восстановят все звонки, по геолокации пробьют все адреса, где я был. Если нет — телефон был мне необходим. Вдруг все-таки позвонит кто-то, видевший Сергея. Неважно, в каком городе этот кто-то находился.

Была и другая возможность: полиция могла меня искать, не зная о наличии связи между мною и листовками. Например, если задержанные бандосы не дали никаких показаний в отношении меня, но полиция сама нарыла что-то. Нашла отпечаток пальца, чудом уцелевший в сгоревшей машине. Или разыскала свидетеля — похищения, угона, драки с поножовщиной или поджога «Пежо», неважно — и тот дал мое описание.

Поэтому, почувствовав, что я могу двигаться дальше, я натянул уже выручавшую меня кофту с капюшоном и отправился в город. Нашел парикмахерскую поближе к дому и подстригся. Очень коротко — на моей голове осталась лишь темная жесткая щетина. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Длинные волосы я носил последние пять лет. И сейчас их ликвидация помогла мне изменить внешность.

Оставалась лишь татуировка — иероглиф «псих» на шее — которая бросалась в глаза любому видевшему меня человеку. Особая примета вроде этой на подозреваемом — мечта любого полицейского. Пришлось порыскать в паре магазинов и купить тонкий свитер с горловиной, закрывавшей тату. Была лето, стояла жара, и свитер был неуместен. Однако на улицу я собирался выходить только прохладной ночью.

Все минувшие дни я, валяясь в кровати и набираясь сил, маялся от безделья. И в голову снова полезли мысли о Жене. Меня так и подмывало позвонить ей. Хотя бы, чтобы услышать ее голос. История с «нищей мафией» вывернула меня наизнанку, и в прошедшие дни я не мог думать ни о чем, кроме как о превращенном в инвалида Сергея. Сейчас все было позади и, к счастью, брат не стал их жертвой. Снова неизвестность. А вместе с неизвестностью вернулась и Женя.

В голове вертелись ее слова, сказанные во время нашей последней встречи. «Ты мне понравился очень, когда мы познакомились. Ты знал об этом? Такой необычный парень. Не похожий ни на кого из тех, кого я знала. Я даже подумала: «А вдруг это оно? Любовь с первого взгляда?».

Я гнал вспоминания прочь. Выходило паршиво. Я боролся с собой, заставлял себя даже не думать звонить Жене. Объяснял себе, что лучше не будет — наоборот, станет только хуже.

А сам постоянно ждал, что Женя позвонит сама.

…Около 11 вечера под покровом темноты я впервые за дни, прошедшие после бойни на пустыре, отправился на вокзал. Меня встретили яркие тоскливые уличные фонари, силуэты торопливо спешащих людей с сумками, слепящий свет фар автомобилей, не стихающий никогда гомон десятков галдящих людей со всех сторон и далекий заунывный голос диспетчера, объявляющего прибытие очередного поезда.

Я отправился в бар, где уже знакомый мне охранник дал неделю назад надежду на встречу с Алиной или ее подругой. Была пятница, и людей в помещении было неожиданно много. Трое местных парней, с виду типичных гопников, тянули пиво за столиком напротив стойки и голодными глазами поглядывали на девушек. Большая компания человек из десяти занимала сразу два столика. Они что-то отмечали — вино, коньяк, тосты и смех. В углу двое мужиков глушили водку с грустным видом — у них явно что-то стряслось. К алкоголю человек обращается, когда ему либо слишком хорошо, либо чересчур плохо. Четыре матрены в возрасте, полные, в нелепо смотрящихся в этом привокзальном кабаке нарядных платьях, выпивали вино и шушукались о чем-то своем, явно никому не интересном. За одним из столиков скучала девушка с высокой грудью в обтягивающем, подчеркивающем фигуру синем платье. Перед ней стоял бокал мартини, а сама она тихо говорила по сотовому и с унылым видом поглядывала на остальных.

Не было только охранника, давшего мне надежду. Сегодня на барном стуле у двери сидел другой тип. Бармен тоже был незнаком. Может, оно и к лучшему. Я подсел к стойке и заказал кружку пива.

— Алина не появлялась?

— Еще раз? — скривился бармен.

— Алина. Шалава. Потаповская подружка. Не появлялась сегодня?

Бармен неопределенно пожал плечами, пододвинул мне наполненную кружку и тут же потерял ко мне всякий интерес. Но я не сдавался. Дождавшись, когда он снова окажется напротив меня, я снова открыл рот:

— Ты в принципе на вопросы не отвечаешь, или это я рожей не вышел?

— Простите? — скривился бармен.

— Чувак, ты слуховой аппарат дома забыл? Алина. Она была здесь сегодня?

Бармен занервничал.

— Послушай, моя работа наливать пиво, а не отвечать на вопросы. Если тебя это не устраивает, можешь пойти в какое-нибудь другое место.

Он даже кивнул охраннику, и тот вальяжно направился ко мне.

— Парень, проблемы?

— У меня нет. У вашего бармена с нервами — однозначно. Валерьянку или травяной настой не пробовал?

Охранник положил мне руку на плечо.

— Выйдем.

— Пипец, — удивился я, поднимаясь вместе с кружкой. — Вы тут все тукнутые, что ли?

Я первым направился к двери, ведущей в уже знакомый мне предбанник. Охранник поспешил за мной.

— Кружку куда потащил?!

Я дождался, когда дверь в основной зал закроется за ним.

— Я говорю, кружку оставь.

— Я заплатил за это пиво. Вернешь деньги — оставлю.

— Парень, ты че борзый такой? Мне ментам, что ли, позвонить?

— Позвони, — согласился я. — Я купил пиво, но не успел сделать глоток, как меня отсюда уже вышвыривают. Не дав выпить пиво, за которое я заплатил. Кидалово какое-то просто. Так что базара нет, давай, звони ментам. Я сразу на вас заяву и накатаю.

Охранник растерялся. Но терять репутацию он не хотел, поэтому потянул руку к дубинке на поясе.

Опять…

Мысленно чертыхнувшись, я дернул кружкой и выплеснул все ее содержимое охраннику в лицо. Он шарахнулся назад, вздрагивая и продирая залитые пенным напитком глаза. А когда продрал, его дубинка уже была у меня.

— Ээ…?!

Что означал этот возглас, мне не было интересно. Я прижал охранника к стене и двумя руками вдавил резиновую дубинку ему в горло.

— Если я как следует двину тебе этой хреновиной, ты проваляешься тут минут пять, — прорычал я. — А когда оклемаешься, я буду уже хрен знает где. А ты наверняка потеряешь работу, потому что как охранник ты — лох последний. Понимаешь?

С ужасом глядя на меня, охранник покивал.

— Вот и хорошо. Чего все нервные такие? Я просто задал твоей подружке вопрос. Что за дела?

— Менты, — прохрипел охранник. — Каждый день пасутся. Клиентов шугают. И тоже задают вопросы. Поэтому мы не любим вопросы.

— А я рискну. Алина была здесь? Только не спрашивай, какая, у меня терпение тоже не бесконечное.

— Нет.

— А ее подружка?

— Какая?

— Мне плевать, какая. Тут пасется ее подружка. Она была здесь?

Охранник поколебался. Дубинка давила ему на горло. Морщась, он с трудом сглотнул.

— Она и сейчас здесь… Сидит в зале. Пьет мартини.

— В синем платье?

— Да…

— Хорошо. Сейчас ты идешь к ней и предлагаешь ей выйти на улицу. Помнишь, как в кино? «Кажется, вам пора освежиться». Если ты этого не сделаешь, после закрытия вашего гадюшника я вернусь, и мы поговорим снова. Сделаешь все как надо, тогда не увидишь меня больше. Лады?

— Лады…

Я отпустил его горло. Дубинку забросил за стойку гардеробной, закрытой на зафиксированную висячим замком решетку.

— Скажешь, что в неравном бою выгнал гопника из бара и с честью выполнил работу. В пылу сражения с превосходящими силами противника дубинка случайно улетела, но ты одолел супостата голыми руками.

— Чего?

Я вздохнул.

— Иди, говорю.

Утирая мокрое от пива лицо, охранник поплелся внутрь. А я покинул заведение. За дверями меня встретила кромешная тьма. Издалека доносился шум вокзала, но здесь, на примыкающей к площади улочке, было тихо и безлюдно. Я отошел к углу здания и закурил, внимательно осматриваясь по сторонам на случай, если у охраны бара есть неожиданные сюрпризы. Например, пара молодчиков с битами в шаговой доступности от кабака.

Но все было тихо. А через минуту дверь бара распахнулась, и из него вышла девица в синем платье. Осмотрелась по сторонам. Чиркнула зажигалка, осветив ее лицо. Когда я вышел из темноты, девица вздрогнула.

— Че пугаешь?

— Извини.

— У меня есть газовый баллончик.

— А у меня есть сотовый телефон. Чем еще похвастаемся?

Она непонимающе смотрела на меня.

— Чего тебе?

— Ты подруга Алины?

— Тебе-то что?

— Странный у нас какой-то разговор получается, да?

Девица курила, изучая меня.

— Оки. Зачем она тебе?

— У меня послание. От Потапа.

— От Миши?

— У него проблемы. Его в Сызрани на вокзале менты хлопнули. Он просил передать, чтобы вы затихарились. А еще Потап просил передать Алине бабки.

— Какие бабки? — заинтересовалась девица.

— Российские рубли, какие же еще. Или Алину чисто валюта интересует?

— Можешь передать мне.

— Хорошая попытка. Но я лучше бы с Алиной пересекся. И я задолбался уже ее искать, честно говоря. Я Потапу кое-что должен был, он мне помог соскочить с одной фиговой мазы, и за мной должок. Но меня уже так и подмывает плюнуть на все и отчалить.

Девица поколебалась.

— Не знаю даже. Я тебя в первый раз вижу…

— Я тебя тоже.

— …И не знаю, кто ты. Вдруг ты мент? Они итак последнее время лютуют, работать не дают.

Только сейчас я догадался, чем было вызвано поведение работников бара и поведение полиции. Тимур читал статьи о клофелинщицах из Самары, на счету которых были десятки жертв. Местный угрозыск решил основательно за них взяться — и вся «банда в стрингах» залегла на дно до лучших времен.

— Хреново, — нахмурился я, делая вид, что меня это беспокоит. — Тогда тем более мне надо пересечься с Алиной и свалить отсюда подальше. Туда, где поспокойнее.

Девица кивнула.

— Ладно, хорошо. Пригородный автовокзал знаешь, где находится?

— Найду.

— Рядом с ним, на Авилова, есть бар. «Эверест» называется. Алина сейчас по вечерам там отвисает.

— Как мне ее там искать? Опять до барменов докапываться и с охранниками рамсить?

— Круто ты его, кста, пивом залил, — прыснула девица. Но тут же стала серьезной. — Спросишь у бармена. Он свой и сразу все поймет. Если что, скажи, что ты от Миланы.

— Милана — это ты?

— Не похожа?

— Это настоящее имя?

— Дурак, что ли, — усмехнулась Милана. Выбросила окурок на тротуар и скрылась за дверями бара.

По переулку я двинулся на свет и шум — к привокзальной площади. Я шел и размышлял, что делать теперь. Можно было отправиться в «Эверест» сегодня же. Но сейчас была ночь, а я даже не подозревал, в какой части города находится пригородный автовокзал, что находится рядом, где расположен этот чертов бар. Без подготовки соваться в логово клофелинщиц, у которых в кабаке наверняка находилась и крыша, я не мог. Поэтому пришлось выбрать другой вариант. Сначала домой, а завтра вечером отправлюсь на встречу с Алиной.

Из-за угла со стороны привокзальной площади вышли двое. Свет за их спинами не давал мне разглядеть лица, но что-то в их силуэтах меня насторожило. Было в них что-то знакомое. Нащупав явару в заднем кармане, я напрягся, готовясь к неожиданностям. А сам гадал, кто бы это мог быть. Люди Кирюхи? Нос и Губошлеп (особенно Губошлеп) не могли рыскать по улицам по состоянию здоровья. А кроме них, я видел только пузана в джинсовке и типа с бородкой. Эти фигуры были другими.

Двое шли и мирно о чем-то переговаривались. На меня они даже не смотрели, а при моем приближении сдвинулись чуть вправо, чтобы обойти. Я почувствовал облегчение. Паранойя. Проклятая мания преследования. Я слишком наследил в Самаре, чтобы беззаботно бродить по улицам.

Но это была не паранойя.

Поравнявшись со мной, силуэты вдруг пришли в движение. Я успел лишь выхватить руку с яварой, но ничего кроме этого для своей самозащиты предпринять больше не смог. «Прохожие» с чудовищной скоростью, в которой угадывался профессионализм и практика, заломили мне руки, согнув в три погибели. Рана на спине взвыла тупой болью. Я стиснул зубы, слыша, как явара выпадает из ладони и с тихим стуком падает на асфальт.

Раздался оглушительный звонкий свист. И тут же где-то позади вспыхнули фары. Через мгновение автомобиль, ревя двигателем, подлетел к нам.

— Пакуем!

Обездвиженного, меня второй раз за последнюю неделю затолкали на заднее сиденье автомобиля. И машина рванула прочь, унося меня неизвестно куда.

2

Мы ехали минуты две, не больше. По пути я разглядел типов, в плену у которых оказался. Это были два здоровяка: один с наколками на руке, второй с золотой цепью на шее. Я действительно видел их раньше. В первый же день в Самаре, в пивном баре у привокзальной площади. Они поглядывали на меня, и я это запомнил. Теперь выяснилось, что я был прав — интерес ко мне у этих типов действительно был.

— Кто вы?

Здоровяки не шелохнулись. Я пошевелился, и тут же один из них угрожающе зарычал:

— Сиди не рыпайся, или пожалеешь.

Все прояснилось, когда машина тормознула перед небольшим зданием, и меня выволокли из машины. Мы были у здания ЛОВД железнодорожного вокзала Самары.

Здоровяки были операми уголовного розыска транспортной полиции.

Кирюха. По словам таксиста, «нищая мафия» платила деньги за крышу вокзальным полицейским. И сейчас я попал именно к ним в руки. Ситуация вырисовывалась паршивая.

Здоровяки, не говоря ни слова, повели меня к дверям. Узкий проход к дежурной части с решеткой и перегородкой из плексигласа. Меня завели в дежурку.

— Карманы выворачивай.

Я выложил на стол все, что у меня было. Телефон, кошелек, очередная сложенная вчетверо листовка с фотографией Сергея, сигареты с зажигалкой. Выложил бы и явару, но из-за уродов-здоровяков она была утеряна безвозвратно. Об этом я сейчас жалел не меньше, чем обо всем остальном. Эта явара была моей любимой и служила мне верой и правой пять долгих и непростых лет.

— Руки.

Мне откатали пальцы, перепачкав их темным и стойким составом, похожим на чернила. К этой процедуре мне было не привыкать. Но затем все пошло не совсем так, как обычно. Оформлять задержание до конца никто не стал. Здоровяк с наколками спросил у дежурного ключ «от третьей». Чем являлась эта «третья», стало понятно, когда опер вывел меня в коридор, открыл одну из дверей и затолкал внутрь. За моей спиной щелкнул замок.

Это была камера для допросов. Квадратное, провонявшее плесенью помещение. В центре старый, но крепкий стол, привинченный к полу. По обе стороны от него — гнутые металлические стулья.

А потом обо мне забыли. Время тянулось невыносимо медленно, но дверь была закрытой. За ней иногда раздавались голоса проходящих мимо людей, однако никто из них не спешил отпирать меня.

Я уселся за стол. Хотелось курить. Я сидел и думал о своем положении.

Дело было паршивое. Дрянь дело. Кирюха меня сдал. Либо ментам после задержания, либо прикормленным вокзальным операм, которые теперь спихнут на меня всех собак, которых только можно спихнуть. Сейчас мне наверняка будут шить угон, поджог и нанесение тяжких телесных повреждений. В случае, если я не просто вырубил Носа, а проломил ему височную кость со всеми вытекающими отсюда последствиями — пришьют нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Или просто — убийство. Чтобы наверняка.

Минимум 10 лет в колонии строгого режима. Если повезет. Если не повезет — могут впаять и все 15.

Я был в отчаянии. Вдруг осознав, что все мои попытки Сергея не принесли ничего, кроме новых катастрофических проблем. Брата я не нашел и не спас, а вот себя похоронил заживо.

Когда я выйду — если вообще выйду — семьи у меня не будет вообще. Оставшаяся совсем одна мать долго не протянет. Я это знал уже давно — с момента, когда она окончательно ушла в себя после смерти отца.

Время ползло медленно, отвратительно медленно. Задержавшие меня опера наверняка специально тянули с допросом, чтобы заставить «клиента» нервничать и гадать. Но я не нервничал. Нервничать было поздно. Я просто сидел в вонючей каменной клетке в глубине ЛОВД и ждал своей участи.

Наконец они появились. Оба. Опер с золотой цепью встал у двери, скрестив мощные руки на груди. Оперативник с покрытыми наколками руками сел напротив меня и уставился мне в глаза.

— Значит, Алексей Рогов, — спустя, наверное, минуту открыл он рот.

— Очень приятно. Меня тоже так зовут.

— Условный срок. Только что из СИЗО, где провел полгода по подозрению в краже. Интересный экземпляр.

Пробили по отпечаткам пальцев. В век компьютеров и глобального интернета, будь он неладен, это занимало несколько минут.

— Ничего интересного, — возразил я. — Самый обычный, ничем не примечательный экземпляр. Я знаю экземпляры намного интереснее. Отпустите меня, и я сразу же назову их адреса.

Опер у двери хохотнул. Но мой собеседник и бровью не повел.

— Что ты делаешь в Самаре?

— Мне интересно другое. Что я делаю в полиции Самары?

Оперативник достал из кармана листовку. Развернул.

— Кто это?

Сегодня ночью меня буквально преследовали дежа вю.

— Брат.

— И что с ним?

— Если бы я это знал, меня бы тут не было.

Опер, наверняка не в первый раз, пробежал глазами текст объявления.

— Пропал, значит?

— Проверьте ориентировки. Он в официальном розыске как без вести пропавший. Его фотография висит у вас на щите у входа.

Опера переглянулись.

— Значит, ты его ищешь? — я пожал плечами. — Как-то странно ищешь. По пивнухам в районе вокзала, в основном.

— Надо же с чего-то начинать. Почему бы не с пивнух?

— У тебя брат любитель побухать?

— Помогите найти его и спросите сами.

— Свитер сними.

Неожиданно.

— Что? — опер повторил приказ. — Зачем это?

— Потому что я так сказал.

Опер с цепью впервые подал голос:

— Не груби, пацан, иначе хорошего разговора у нас не получится. Делай, что говорят.

Хорошего разговора у нес не было в принципе, но спорить я не стал. Стянул через голову свитер и положил его рядом. На этот стол за годы эксплуатации наверняка попадало многое, от слюны туберкулезных зеков до крови больных СПИДом наркоманов, и сейчас я гадал, что лучше сделать со свитером — просто выкинуть или для надежности все-таки сжечь.

Опер с наколками уставился на мои татуировки, словно ревностно пытался определить, чьи узоры круче, мои или его. Прищурившись, он кивнул на иероглиф на моей шее:

— Что это означает? Иероглиф?

— «Произведено в Японии, гарантия три года», — отозвался я. — Увидел красивые иероглифы, решил наколоть. Кто же знал, что там такая тупая бессмыслица. Дурят нашего брата.

Опер с цепью на шее снова хохотнул. Его коллега сурово покосился на легкомысленного напарника и вернулся ко мне.

— Значит, это был ты?

— Знать бы еще, о чем речь.

— Банда, которая на нищих бабло рубила. Это был ты, да?

— Все равно не понимаю, о чем вы.

Опер выпятил челюсть. Она была итак массивной, а теперь казалось огромной до неприличия.

— Слушай сюда, пацан. Судя по твоему досье, ты немного знаком с нашей системой, да? Так вот, делаем мы свою работу около вокзала. Потом здесь появляется странный пацан с иероглифом на шее. Пацан ходит по кабакам и задает людям вопросы…

— Может, пацан соскучился по живому человеческому общению, — огрызнулся я.

— …А через пару дней на площади у вокзала вдруг пропадают нищие инвалиды, которые вечно тут отирались. А наши коллеги из областного главка накрывают целую банду. Следишь за мыслью?

— Очень интересно.

— А потом до нас начинают доходить слухи, что какие-то бандосы наводят на вокзале справки о том самом пацане с татуировкой. Ищут его. Даже готовы бабки заплатить, если кто-то им поможет. Зачем-то вдруг этот пацан понадобился каким-то бандосам. Странные дела, не находишь?

Я лихорадочно соображал. Итак, меня все-таки ищут. Но многое было совершенно непонятным. Почему эти бандосы не «разуют глаза» и не подойдут к первому же попавшемуся столбу, так как все столбы на вокзале были увешаны листовками с указанием моего сотового телефона.

А потом я начал догадываться, в чем дело. О связи между листовками и мною знали только трое: сам Кирюха, сейчас наверняка томящийся на нарах в местном СИЗО, а также Губошлеп и Нос. Но все они выведены из игры. В банде были и другие члены: например, пузан в джинсовке и тип с черной бородкой. Но все, что они видели — это странный волосатый нищий с характерной татуировкой на шее около церкви. А все, что они знали — этот волосатый нищий был последним, с кем решил побеседовать Кирюха до того, как у него начались сплошные проблемы и неприятности.

— Бабки, значит, готовы заплатить, — буркнул я. — А вы решили подзаработать?

Опер поморщился.

— Не заставляй нас тебя бить.

— Договорились.

— Я могу сдать тебя коллегам из областного главка, — сказал оперативник. — Они нам даже спасибо скажут. Потому что им наверняка очень интересно, кто им так лихо с этими бандосами помог. И почему двое из бригады Кирюхи сейчас лежат в больничке с переломами и ножевыми.

Значит, Нос жив. Нельзя сказать, что я был готов хвалить господа от счастья. Но за себя я все-таки порадовался. По крайней мере, мне не светило обвинение в убийстве. Подозрение, что это существо не являлось представителем моего же биологического вида, суд во внимание вряд ли берет.

— Можете сдать, — подумав, осторожно повторил я. — Значит, получается, что можете и не сдавать?

— А ты догадливый.

— У меня вообще много талантов. Я еще и кубик Рубика могу собрать. Правда, только одну сторону.

Опер поморщился.

— Хорош ломаться. Скажи, как есть. Зачем ты ищешь эту прошмандовку Алину?

Догадливым я, скорее всего, не был. Так как смысл происходящего дошел до меня, наконец, только сейчас.

Эти двое не работали по делу Кирюхи и его банды. Насколько я разбирался в устройстве нашей правоохранительной системы, полицейские из ведомств и отделов разного подчинения конкурировали друг с другом. В данном случае раскрытие банды Кирюхи, орудовавшей в том числе на вокзале, пошло в зачет операм из ГУВД Самарской области, на сайт которого и пришла высланная Тимуром информация. Начальству ЛОВД такие успехи конкурентов явно не очень понравились.

— Так вы сами пытаетесь найти Алину, — осенило меня. — Ну конечно. Вы двое под прикрытием, или как там у вас это называется, ходите по кабакам вокруг вокзала и ждете, что вам повезет.

Опер нахмурился.

— Может быть.

— Потому что в Самаре банда клофелинщиц совсем озверела, отравила человек сорок. Все местные газеты трубят о них, не переставая. А ваше начальство тоже захотело отличиться. И вас заставили бросить все и рыть землю до тех пор, пока вы не отловите клофелинщиц.

Опер нахмурился сильнее.

— Возможно.

— А у вас, хоть они под самым вашим боком клиентов травят, никаких зацепок нет? Только ее имя, да и то наверняка ненастоящее? А начальство давит и требует результат?

Опер совсем закручинился.

— Хватит.

— То есть, я угадал?

— Приблизительно… А теперь рассказывай.

Я подумал, прикинув, что в данной ситуации лучше сотрудничать. И выложил все. Про Сызрань. Про то, как я вышел на рыжего Мишу по кличке Потап. Про то, что узнал от него об Алине и месте обитания клофелинщиц. И, наконец, про недавний диалог с Миланой. Опера внимательно слушали. Несколько раз по ходу моего короткого рассказа многозначительно переглянулись.

— Значит, так. Мы хотим предложить тебе сделку.

— Сделку?

— Ты поможешь нам поймать их.

— И как же?

— Все очень просто. Пойдешь в «Эверест», как и собирался. Только теперь тебе нужно прикинуться лохом, который уезжает с пригородного автовокзала к себе домой. Куда-нибудь в Лопатино или Алексеевку. Лохом, у которого куча бабла. Засветишь кредитку. Сделаешь все, чтобы они на тебя клюнули и кинули. И мы их хлопнем с поличным…

— …А я получу амнезию или вообще отправлюсь в морг с передозом от этих колес, — кивнул я. — Молодцы. Круто придумали. Гениально. Моя полиция меня однозначно бережет.

Опер набычился.

— Никто не просит тебя жрать все, что они тебе подсыпят. Так, для вида.

— А почему бы вам самим не попробовать? Вы за риск хотя бы деньги получаете.

Опер с цепью на шее рубанул рукой, рассекая воздух:

— Не знаю, как у вас в Москве, а у нас на вокзале все рожи примелькались и…

— Чувак, — осадил его напарник. Опер с цепью покряхтел и послушно заткнулся. Но я услышал все, что хотел.

— Так вы боитесь, что кто-то вас узнает.

— Типа того, — неохотно признал опер с наколками. — А ты лицо новое. Тебя в городе точно никто не знает.

— Вы сказали: «сделка», — напомнил я. — Насколько я разбираюсь, сделка — это такой договор между сторонами, когда каждая получает какую-то выгоду. Вы свою выгоду получите. А я?

— Для чего ты ищешь Алину? Чтобы узнать, обрабатывали они твоего брата или нет, правильно? Вот мы это и узнаем.

— Вообще-то, я и без вас могу все узнать. И, скорее всего, гораздо быстрее.

— А еще мы не передадим тебя нашим дорогим, — слово «дорогим» опер с наколками произнес с нескрываемым сарказмом, — коллегам из областного главка. Если сделки не будет, ты отправишься к ним сразу же. А у них к тебе будет много вопросов. А может, и не только вопросов.

Опера шли на прямой шантаж. Впрочем, все козыри для этого у них имелись.

— Черт, — сказал я.

— Ну что? Согласен рискнуть?

— Почти.

— Что значит — почти?

— Я в игре. Но только, если вы поможете опросить проводников поезда «Москва-Оренбург». У вас для этого есть все инструменты. И на ваши вопросы они будут отвечать, как следует.

Опер кивнул.

— Не вопрос.

— На станцию поезд прибывает в 9.35 утра.

— Мы в курсе.

Я ткнул пальцем в текст листовки.

— Поезд ходит каждый день, но тот самый поезд с теми же самыми проводниками проходит через Самару не каждый день. Раз в три-четыре дня, по-моему. Нужно, чтобы вы опросили тех самых проводников.

— Я догадался. Так что, согласен на сделку?

— Позвоните куда следует. Узнайте, когда точно будет поезд «Москва-Оренбург», на котором ехал мой брат. Желательно сейчас. Я должен знать день, когда вы пойдете на перрон с фотографией Сергея.

Опер заскрежетал зубами.

— Что-нибудь еще? Может, фуагра из ресторана заказать?

— Я не люблю печень.

В глазах опера промелькнуло непонимание. Я хотел посоветовать знакомиться с материалом перед тем, как острить на выбранную тему, но хамить не стал. Опер вздохнул, кивнул напарнику.

Того не было не более десяти минут. Вернувшись, здоровяк с цепью на шее доложил:

— Послезавтра в половине десятого утра.

— Ну что? — опер с наколками с раздражением уставился на меня. — Теперь все?

— Теперь все.

— По рукам?

Я кивнул. Опер обрадовался и принялся посвящать меня в предварительный план операции.

3

СМС гласило: «Так держать».

Я убрал телефон в карман, не понимая, к чему эти ободряющие сообщения вообще нужны, и сделал большой глоток пива.

Пригородный автовокзал находился на тихой улочке, облепленной жилым домами: по одну сторону тянулись относительно новые высотки, по другую — старые пятиэтажные «хрущовки». Именно в одной из пятиэтажек располагался бар «Эверест». Дверь с торцевой стороны дома вела на ступеньки в подвал. Бар — тесное и душное помещение с вечным «блатняком» из старых хрипящих колонок — находился под землей. Нора, в которой можно было спрятаться от окружающего мира, слушать поганую музыку, пить дешевое пойло и всерьез считать, что это отдых.

Я выбрал столик у стены. Усевшись так, чтобы видеть весь зал, я водрузил на стол спортивную сумку. По легенде это были мои пожитки. По той же легенде я должен был трястись над этой сумкой, как курица над яйцами.

Днем опера демонстрировали мне, как устроена сумка с сюрпризом.

— Вот здесь, сбоку, объектив. Видишь, крохотный и совсем незаметный? Внутри сумки находится скрытая камера. Все, что происходит рядом с тобой, мы будем видеть благодаря ей. Поэтому сумку ты должен поставить так, чтобы у нас был обзор.

— И как это вы себе представляете? На стол, что ли, поставить ее?

— Конечно, на стол, — удивился опер с наколками. — Не забывай, по легенде ты придурок из деревни. Вот и изображай из себя придурка. Или ты боишься, что над тобой будут смеяться?

— Обычно надо мной не смеются, — признался я. — Ладно, допустим. А почему сумка? Я думал, будут микрофон на теле, провода, приклеенные скотчем к груди, и все такое? Ну, как в кино?

— Потому что это не кино.

Логично.

И вот сейчас я слушал «блатняк», сидя за столиком в конце бара, пил пиво, каждую минуту поправлял сумку — всем видом показывая, что сумка была моим всем — и наивными глазами недалекой деревенщины глазел по сторонам.

Народу в баре было немного. Несколько типичных работяг глушили пиво и постоянно ходили курить. Высокий мужик в очках пил водку из графинчика, запивая ее соком, говорил с кем-то по сотовому телефону с помощью закрепленного на ухе микрофона — он был из тех, кто искренне верил, что это неимоверно круто. Еще двое типичных гопников тыкали свои телефоны, заняв столик около барной стойки. Довершала картину брюнетка: с распущенными волосами, в обтягивающем красном платье, она скучала за стойкой. Рядом с ней стоял пустой стакан от мартини.

Одна из клофелинщиц. Я был в этом уверен. Еще больше я убедился в своей правоте, когда один из гопников решил подкатить к брюнетке. Скалясь желтыми зубами, он заговорил с ней. Брюнетка, даже не поворачиваясь, бросила ему что-то, что сразу стерло оскал с лица гопника. Он недовольно вернулся за свой столик и снова уткнулся в телефон.

Снова СМС. Я представил себе оперов, которые сидят в машине через дорогу, таращатся в монитор, выводящий картинку со спрятанной в сумке камеры, маются от безделья и потому заваливают меня своими потоками сознания.

Сообщение гласило: «Поактивнее!».

Вздохнув, я залом допил пиво. Оно было теплым и противным, и я едва подавил рвотный рефлекс. Это было странно. В любимой пивнухе у нас в районе я мог лакать такое пойло, и даже хуже, в любых количествах.

Я направился к стойке, прижав к груди сумку как высшую в своей жизни ценность.

— Еще одну, пожалуйста, — улыбнулся я бармену. Тот вяло кивнул и принялся наполнять кружку. Брюнетка скользнула по мне взглядом и отвернулась. Я задрал голову к часам, висевшим над стойкой. Они показывали десять вечера. — Часы у вас точные?

Бармен покосился на часы и пожал плечами. Разговорчивый малый.

— Мне через три часа на автобус, — поведал я ему и бодро, стараясь, чтобы это выглядело, как улыбка жизнерадостного придурка, осклабился. — Домой наконец-то! — бармен молчал, и я добавил: — В Алексеевку.

Кажется, бармен пришел к выводу, что лучший способ избавиться от меня — ответить хоть на что-нибудь.

— Командировка?

— Почти. Машину продавал, — я печально вздохнул. — Хорошая тачка была.

— Обмываем сделку? — догадался бармен.

— А то как же. Это святое. Правильно я говорю? А? Ну правильно же?

— Это точно, — согласился наконец бармен.

Удовлетворенный, я взял кружку и побрел к своему столику. Одной рукой я прижимал к груди сумку, второй старался не расплескать пиво. Вспомнил Тимура в такие моменты и высунул язык. У Тимура это было признаком сосредоточенной деятельности. И да, это выглядело лоховато. То, что нужно.

Теперь самое время было изобразить звонок из дома. Я достал сотовый из кармана и принялся имитировать задушевный диалог.

— Алло. Да, мам. Нет, я не пью! Просто сижу на вокзале. На автовокзале, ага. Жду автобус. А что мне надо было, дома у тети Тани торчать, а потом впритык на вокзал нестись? Я люблю пораньше. Нет, я не пью! — я понизил голос до пронзительного шепота. — Деньги с собой. Все нормально. Завернул, как ты и говорила, — теперь можно было снова говорить громко. — Не надо меня встречать. Сам дойду. Чего мне боятся, родной поселок, ты что? Нет, я не пью! Тебе дыхнуть, что ли? Ой, мам, все, давай уже. Буду подъезжать — позвоню. Пока!

Я ткнул кнопку, «отключаясь». А потом поднял глаза и обнаружил прямо перед собой улыбающуюся брюнетку.

— Привет.

Потрясающая по своей скорости реакция. Конечно, такой лох — слишком большое искушение, но для приличия клофелинщица могла бы и выждать минут пять. Сам бы я обязательно выждал.

— Привет, — растерянно улыбнулся я девице.

— Можно присесть?

— На… наверное.

Брюнетка опустилась на стул напротив. Теперь объектив видеокамеры, вмонтированной в спортивную сумку, был нацелен прямо на нее. Брюнетка подперла ладонью подбородок и с улыбкой смотрела на меня.

Краем глаза я обнаружил недовольный ревнивый взгляд гопника. Он не мог простить девице, что она отвергла его ухаживания, но сама подсела к какому-то лоху с сумкой. Гопник наверняка был начинающим и тупым, потому что разворачивающееся в баре действо было очевидным для любого человека улиц. Лоха брали в оборот.

— Ты, значит, из Алексеевки?

— Чего?

— Я подслушала случайно.

— А, ну да. Из Алексеевки, ага.

— Была там пару раз.

— У тебя там родня? — обрадовался я. — Или друзья? Я их знаю сто пудов! Кто?

— По делам была, — отмахнулась брюнетка. — Но поселок прикольный. Мне понравился. Уютненько так…

— Наверное, — робко улыбнулся я. Мысленно же я хохотал во все горло, искренне веря, что за мою игру мне можно смело присуждать «Оскар». — А ты сама местная?

— Да, тут рядом живу. После работы хочется иногда расслабиться, а в нашем районе это единственное приличное заведение.

Приличное? Это был клоповник.

— Такая красивая, — промямлил я и засмущался, надеясь, что это выглядит натурально, — и одна…

Брюнетка довольно улыбнулась.

— Спасибо. Подружка должна была подойти, но у нее там дела какие-то срочные нарисовались… Слушай, а ничего, что я так подсела?

— Конечно-конечно! — заторопился я. — Ой, слушай, может это… может, тебя угостить чем-нибудь? Пивасик… прости, пиво будешь?

Брюнетка кокетливо потупилась:

— Я бы стаканчик вина полусладкого лучше.

— Ага, — засиял я наивной улыбкой деревенского простачка. Все строго по инструкции. — Так, сейчас, айн момент!

Я ломанулся к стойке. Поспешно шагнул назад, чтобы прижать к груди драгоценную сумку. Смутился, поняв, что это лишнее. Опять направился к стойке. И даже умудрился оступиться и чуть не упал, причем вышло это случайно. Слишком хорошо вошел в роль.

Пряча улыбку, бармен принялся наливать мне вино. И неожиданно заговорил:

— На автобусе? Домой, в смысле, на автобусе едешь?

— Что? А, ну да, конечно.

— С пригородного автовокзала? Вот отсюда?

— Конечно.

— Тут у нас и маршрутки ходят. И таксисты шабашат. Ну, знаете, всю машину пассажиров набирают…

— Знаю, конечно. Но я лучше на автобусе. Сто лет не ездил на автобусах. Эх, машинка моя, скучать буду… Но деньги нужны срочно. Знаете, кредиты и все такое.

— Кредиты — это да, — согласился бармен. Отличная фраза. Самое главное, с глубоким смыслом. Нужно начать коллекционировать универсальные фразы на любой случай жизни. «Сигаретки не найдется?» — «Сигареты — это да». «Девушка, можно с вами познакомиться?» — «Знакомство — это да». Придумавший это был чертов гений.

Вернувшись за столик и с широкой тупой улыбкой поставив бокал перед брюнеткой, я поднял бутылку для тоста. Брюнетка сделала то же самое.

— Меня, кстати, Алина зовут.

Алина. Вот оно что. Ну здравствуй, Алина.

— А меня Леша.

— Красивое имя.

— Твое тоже. Да и ты… — я потупил глаза, не зная, правильно ли я это делаю. Никогда так не поступал. Да и зачем?

— За знакомство, Леш.

Алина обольстительно улыбнулась. Мы чокнулись и выпили. В кармане завибрировал телефон. Опять сообщение от оперов. Их СМС-активность начинала доставать. Деланно вздохнув, я поделился со своей новой «подругой»:

— Мама, наверное.

Я достал телефон, открыл сообщение. Текст был простой и лаконичный. «Колеса уже в пиве, осторожно!».

Теперь было понятно, почему молчаливый бармен вдруг живо заинтересовался моей судьбой. Он просто отвлекал лоха, пока клофелинщица подсыпала свою дрянь мне в пойло. Впрочем, я догадывался. Поэтому глоток пива сделал скромный.

— Точно, мама, — улыбнулся я Алине. — Волнуется. Боится, что я в какой-нибудь бар заверну.

Алина засмеялась:

— Не просто так боится, я посмотрю.

Надо отдать должное, клофелинщица была чертовски хороша. В другое время и в другом месте, да еще и без свидетелей в виде наблюдавших за каждым моим шагом и словом оперов, я бы с удовольствием переспал бы с этой брюнеткой.

При воспоминании о сексе я тут же вспомнил Женю. Ее глаза. Мысленно выругался.

Мысли в голове ворочались медленно и со скрипом.

— Алиночка… Мне это, в туалет сейчас сходить надо. Ты же никуда не уйдешь? — я кивнул на сумку. — С сумкой как-то неудобно в сортир тащиться.

— Конечно, я буду здесь, — томно улыбнулась Алина и облизала губы. Губы были ярко красными. Что надо губы.

Я сделал глоток пива, улыбнулся ей напоследок и поплелся в конец зала. За поворотом был узкий коридорчик: впереди дверной проем в подсобные служебные помещения «Эвереста», справа дверь в туалет. Я торкнулся. К счастью, открыто. Вошел, налетев на дверной косяк и больно ударившись плечом, и закрыл за собой. После чего сразу же выплюнул в раковину пиво, которое нес от самого столика.

Черт побери, я пьян вдрызг. Всего с одной кружки пива. Или с одной кружки пива плюс один глоток того же самого пива, но сдобренного гигантской порцией клофелина. Таблеток — или порошка, кто их знает? — Алина не пожалела, раз такой эффект появился после жалкого глотка.

В дверь торкнулись.

— Занято, — пробубнил я. Открыл кран и умылся, чтобы освежиться. Стало чуть получше, но мозг словно проваливался куда-то, а перед глазами периодически плыло. Я шагнул назад к двери и открыл ее.

А вот это неожиданно.

А вот это чертовски неожиданно!

Прямо передо мной стоял Потап. Рыжий Миша собственной персоной. Рядом с ним возвышался взлохмаченный упырь с глазами наркомана. Не веря своим глазам, я открыл рот, чтобы что-то сказать. Но Потап опередил меня.

— Ну привет, чушок.

А потом его рука резко дернулась. Краем глаза я успел заметить металлический кастет, закрывавший костяшки его кисти. Кастет врезался мне в челюсть. Пламенем вспыхнула боль. А потом в глазах все поплыло, и я провалился в темноту.

… — Чушок…

Какие-то вспышки и мутные силуэты, загорающие и тут же исчезающе на черном полотне.

— …Эй, ты!..

Что-то ударило меня в грудь, и в глазах взорвались красные пляшущие человечки. Навалилось удушье. Я услышал, как застонал, и сознание стремительно вернулось, чтобы спасать жизнь.

Я валялся на полу в квадратном помещении, заваленном коробками и металлическими бочонками с пивом. Руки крепко связаны за спиной. Повел головой и нащупал затылком стену. Хватая воздух, я инстинктивно сел и отполз, вжавшись в стену спиной.

Рыжий и наркоман возвышались надо мной. У Рыжего была в руках бейсбольная бита, которой он помахивал, с лютой ненавистью взирая на меня сверху-вниз.

— Оклемался?

Рыжий с силой врезал мне битой по груди. Я стремительно выдохнул и выгнулся вправо, чтобы смягчить удар. Кости затрещали. Болью взорвалась грудина, ребра и даже голова. Боль пылала, посылая лихорадочные нервные импульсы по всему телу. Пытаясь отдышаться, я хрипел и смотрел, как дергаются в агонии мои ноги.

Забавно. В такие моменты кажется, что ты существуешь не в теле, а где-то в другом месте. И, усевшись поудобнее, наблюдаешь за корчащимся от боли организмом так, словно смотришь кино.

Сквозь звон в ушах я расслышал словно далекий голос наркомана:

— Это точно он?

— Говорю тебе, б…, он. Я ж говорил, что нарисуется!

— Какой-то он хилый, — усомнился наркоман. — И вот этот задрот тебя раком нагнул?

Рыжий Потап оскорбился.

— Я ж те говорил, б… дь, что он неожиданно! Я говорил?

— Говорил, говорил, харэ орать, — наркоман повернулся ко мне. — Ну, б…? Че скажешь, перед тем как мы тебя опустим, б…?

— Фотка в кармане, — сказал я.

— Чего?

— Фотка в кармане. Внутренний карман джинсовки.

Наркоман переглянулся с Потапом. Дернул меня за джинсовку и выудил из кармана свернутую вчетверо листовку. Развернул. Посмотрел на фотографию Сергея. Потап разозлился:

— Опять он со своей фоткой! Чепушило, ты задрал!

Не обращая на него внимания, я спросил у наркомана:

— Ты его видел?

— Нет. Кто это? Че за нах?

В баре пропала музыка. Она смолкла разом, ее просто выключили. Рыжий навострил ухо, прислушиваясь к звукам за дверью. Он пытался понять, что происходит. Очевидно, просто так музыку здесь не вырубали никогда.

Зато я отлично знал, что случилось.

— Посмотри еще раз, — торопливо настаивал я, обращаясь к наркоману. — Алина или кто-нибудь другой из ваших баб работали по нему? На вокзале? Еще до того, как менты вас оттуда согнали сюда?

Наркоман с тревогой посмотрел на Потапа.

— А не дохера он знает? Слышь, б…, а не дохера ли ты знаешь про нас?

— В самый раз, — возразил я. — Знать меньше недостаточно, а знать больше сам не хочу. Ибо нахрен вы мне не упоролись, чмыри помоечные.

Наркоман раззявил рот. И с яростным воплем ломанулся прямо на меня.

На самом деле чего-то подобного я и ждал. И резко брыкнул ногой, угодив каблуком ему в пах. Наркоман взревел и завился, обхватив двумя руками свое паршивое, пылающее болью достоинство. Потап пытался добраться до меня, чтобы огреть битой, но голосящий лохматый наркоман не давал ему протиснуться.

— Да отойди ты, б…!

Самое время. Я вскочил и бросился на наркомана, тараня его плечом. Тот навалился на Потапа, а я перепрыгнул через обоих и бросился к двери. Со всей силы налетел на нее плечом. Жалобно взвизгнули петли, лязгнул запертый замок, но дверь устояла. И это было самое плохое, потому что Потап уже вскочил.

— Иди сюда, падла!

— Я здесь! — что было сил заорал я и врезался в дверь еще раз. Она не поддавалась. Развернувшись, я услышал свист биты перед своим носом. Рыча, Потап замахнулся для очередного удара.

Сейчас или никогда. Я пригнулся и, вложив в удар все силы, двинул Потапу ботинком по колену.

Хрустнули кости. Колено Потапа провалилось назад, а джинсы тут же окрасились красным. Смертельно бледнея, Потап выронил биту. И, падая на пол, взорвался криками такой мощи, что затряслись стены.

— Ааа! Моя нога! АААА!

Потап хватался руками за сломанное колено.

— Здесь! — вдруг услышал я за дверью. И не успел опомниться, как она сотряслась под мощным ударом и налетела прямо на меня.

Опять, только и успел подумать я. А потом, прижатый падающей дверью, я рухнул на пол у ног стенающего от адской боли Потапа, и в очередной раз провалился в кромешную тьму.

4

— А вот тут болит?

— Все болит.

Это было правдой. Болел даже рот, поскольку губы были разбиты, а десна распухли и кровоточили. Последствие удара кастетом.

— Хм.

— И дышать трудно.

— Еще бы, — почему-то обрадовался врач. Поняв, что это неуместно, он кашлянул и с серьезным видом поднял рентгеновский снимок, изучая его на свет. — Ну что, переломов у вас нет. Только трещины. Три ребра. Вот, видите? Но ни одно не сломано. Вам очень повезло.

— Тут скорее опыт, чем везение.

— О. Часто били?

— Бывало. Но в основном бил я.

— О, — повторил врач.

Из кабинета я вышел, когда часы на дисплее моего сотового показывал два часа ночи. В коридоре скучал опер с цепью на шее. Тот, который был хохотунчиком. Вот и сейчас он бодро вскочил и просиял.

— Наконец-то. Чего так долго?

— Уход за организмом не требует суеты. Особенно, если этот организм сначала избивали битой, а потом…

— Хватит про дверь, — обиделся опер. — Сам виноват. Какой дурак прижимается к двери, которую снаружи могут выбить?

— Тот, который об этом не знает.

По пути в травмпункт полицейский сообщил мне подробности «блестящей» операции. Собственно, операция на самом деле оказалась блестящей. Как только я исчез, отправившись в туалет, Алина нырнула в мою сумку. Камера была миниатюрной, вшитой между внешним слоем и подкладкой, поэтому клофелинщица ее не обнаружила. К тому же, Алина искала исключительно деньги. Толстая пачка купюр находилась между сложенными в сумку вещами. Алина мгновенно заграбастала их и спрятала в собственную сумочку. Алина покосилась на бармена и кивнула ему, после чего спокойно принялась за пиво. Весь этот процесс замечательно зафиксировала видеокамера, находившаяся прямо перед ее носом.

А в самом дальнем помещении бара «Эверест» располагался кабинет, где наркоман — он являлся, ни много ни мало, совладельцем заведения — играл в карты с Рыжим. И периодически поглядывал на монитор. Особенно, когда увидел, что Алина отправилась на охоту за очередным лохом. Ту же картину увидел и Потап, который немедленно признал в лохе своего старого знакомого, то бишь меня. После чего наркоман и рыжий вооружились битой и кастетом и рванули к туалету восстанавливать вселенскую справедливость.

Они притащили меня в подсобку и принялись приводить в чувство с помощью мата и бейсбольной биты. А тем временем бравые полицейские ЛОВД на станции «Самара» на трех машинах подлетели к бару. Ворвавшись внутрь, опер с наколками рявкнул бармену, приказывая вырубить шарманку. Тот самый момент, когда в «Эвересте» пропала музыка. А опер с цепью шагнул к Алине. Сексуальная брюнетка была находчивой и уже засунула руку в сумочку, чтобы скинуть деньги. Опер набычил и без того мощную шею и доходчиво объяснил гражданке, что избавляться от вещественных доказательств противозаконно и влечет за собой последствия. Прямо так и сказал: «Грабли на стол, или пальцы переломаю, сука, вкурила?».

Пока оперативник требовал пригнать понятых, уже томящихся в полицейской машине, его напарник оставил охрану бара на откуп трем ППСникам, а сам двинулся к туалету — обрадовать меня. Но вместо этого взгрустнул сам, ибо в туалете никого не оказалось. Зато на полу красовалась полоска крови из моего разбитого кастетом рта. А потом он услышал крики в глубине подсобных помещений и пустился выполнять свой служебный долг.

— Заштопали рожу-то? — осведомился опер, когда мы вместе вышли из дверей травмпункта. — Мда, ну и видок у тебя… Скула распухла, вместо губ лоскуты какие-то, глаз заплыл…

— Спасибо за поддержку. Я это очень ценю.

— До свадьбы заживет!

— Отдельное спасибо за оптимизм.

Опер нахмурился.

— В Москве все гопники так говорят, или только ты?

— Подбросите домой? Спать хочу, с ног валюсь.

— Тут это, — опер покряхтел. — Такое дело… Тебе в отделение надо.

— Что? — сказал я это слишком эмоционально и тут же пожалел, потому что губа отозвалась такой болью, что захотелось разбить череп об стену. Подождав, пока боль уляжется, я прохрипел: — Зачем?

— А заявление кто писать будет?

— Какое, к черту, заявление? Мы так не договаривались.

— Алё! — изумился опер. — Тебя заперли и принялись избивать. Справка из травмпункта теперь есть. Телесные повреждения средней степени тяжести, между прочим. Доказуха — сто процентов. Твоему Рыжему пару годиков добавим.

— А можно без меня?

— Нельзя.

— Черт… — я покачал головой. При каждом движении в голове что-то больно постукивало по стенкам черепной коробки. — Никогда раньше не писал заяву.

— Обычно на тебя писали! — хохотнул опер.

Весельчак, тоже мне.

— Обычно на меня тоже не писали. Боялись, что будет хуже.

Опер нахмурился. Наверное, в следующий раз в общении с сотрудником угрозыска лучше подбирать слова. Но после порции клофелина и побоев я соображал со скрипом.

Мы поехали на вокзал. Добрались до ЛОВД, где я полчаса писал заявление. Вид у меня, вероятно, был настолько паршивый, что опера выделили мне крохотный кабинет с продавленным и старым, почти как дома у Тимура, диванчиком и предложили вздремнуть.

Я проснулся от толчка в плечо. Толчок перерос в боль в каждом сантиметре грудной клетки, и я стиснул зубы.

— Давно дрыхнешь, — передо мной стоял опер в наколках. — Время половина одиннадцатого утра, ты в курсе?

Я вскочил, как ужаленный.

— Поезд! Вы обещали!

— Спокойно, спокойно, — опер помахал рукой перед моим носом. — Не ори. Мы все сделали. Трое наших мужиков поговорили с проводниками.

— И?

Опер кинул на стул. Я послушно присел. Опер уселся напротив, почесал затылок.

— Короче, так. Одна проводница вспомнила твоего брата. Он ехал в ее вагоне. Вспомнила с трудом. Сам понимаешь, времени много прошло, больше месяца, а у нее перед носом по двести человек за сутки проходит.

— И? — повторил я.

— Она сказала, что ночью твой брат был в вагоне. Спал себе спокойно. Она как раз на соседнее с ним место старика больного устраивала. Потом она не смогла вспомнить, видела твоего брата или нет. Одно она запомнила точно. Когда поезд пришел в Самару, его уже не было.

Я окаменел.

— Как так?

— А вот так, — развел руками опер. — В Самаре зашли люди, и одна баба решила устроиться на месте твоего брата. Проводница сказала, что пассажир едет до Оренбурга. Но на сиденье не было ни самого пассажира, ни его вещей. Ничего не было.

Я даже не знал, что и подумать.

— Черт… Как так вообще? Как это возможно?

— А те города, которые до Самары идут — ты все проверял?

— Да! — я был практически в отчаянии. — Кроме Рязани, потому что Сергей еще был на связи и сказал по телефону, что все в порядке, когда поезд проходил Рязань! А во всех остальных городах я был. Везде листовки с его фотографиями расклеил, больницы и морги проверил! Рязань, Сызрань…

Я осекся. А потом, осененный ответом на элементарную задачку для младших классов, посмотрел на опера.

— Новокуйбышевск. Единственный город, который я проскочил, потому что там поезд делает всего лишь минутную остановку. Сергей вышел там.

Ирония судьбы. Я решил проверять каждую станцию, через которые пролегал маршрут поезда «Москва-Оренбург». До слишком понадеялся на самарский след — и решил пропустить Новокуйбышевск. Я лишь вышел там покурить — после чего благополучно проскочил его. Тот самый городок, где Сергей по какой-то причине покинул состав.

Предвкушение, что очень скоро я найду брата, придало мне сил. Я упросил оперов подбросить меня до квартиры, хозяйка которой, мой личный эскулап Лидия Михайловна, мечтала избавиться от меня как можно скорее. Теперь ее мечта исполнится. Я добрался до ее жилища и в сопровождении опера поднялся наверх. В его задачи входило объяснить ошарашенной хозяйке, что новые узоры на моей физиономии санкционированы правоохранительными органами, и уголовное преследование мне — а заодно и ей, за укрывательство — не угрожает.

Опер был так любезен, что лично посадил меня на первый же поезд, идущий в сторону Новокуйбышевска. Напоследок он пожал мне руку.

— Спасибо за сотрудничество.

— Да уж, — я осторожно потрогал распухшее и саднящее лицо.

— Из тебя, кстати, неплохой опер бы получился. Ну, если когда-нибудь еще окажешься в наших краях… — я ожидал, что он скажет «забегай», но опер в наколках хмыкнул и закончил предложение: — …Ничего больше не натвори.

Это был общий вагон. Я уселся на свое место. Мне повезло, оно было у окна. Водрузив рюкзак на колени, я смотрел сквозь мутное, в разводах стекло на удаляющиеся строения железнодорожного вокзала Самары. И гадал, что меня ждет в Новокуйбышевске, конечном пункте моего путешествия. Ни о чем кроме этого я был просто не в состоянии думать. Либо радость, либо неизвестность, либо ужасная правда. Одно из трех.

Я сидел в оцепенении, пка не зазвенел сотовый телефон. Мое сердце екнуло в истерзанной побоями груди, когда я увидел номер абонента и имя, под которым тот был записан в телефонной книжке. «Женя».

— Привет, — сказал я и соврал: — Я как раз хотел тебе звонить. Я сейчас еду из Самары в Новокуйбышевск. Появилась кое-какая информация…

— Я беременна, — донесся из динамика безжизненный голос Жени. И после этой фразы мои собственные слова застряли в глотке.

Круг первый

1

Голова раскалывалась. Я отправился в тамбур, распугав своей побитой рожей двух женщин, бредущих с сумками по вагону. Мне было тесно дышать в духоте вагона. Уже у выхода в тамбур я наткнулся на энергичную женщину с тележкой.

— Пирожки горячие, сок, холодное пиво! — заунывно, напоминающим плач муэдзина на минарете пела она.

Искушение слишком большое. Я взял бутылку пива, осознав при этом, что последнее время не могу смотреть на пойло. Алкоголь перестал приносить то, что он всегда приносил. Это было странно и лишало опоры. Но не сейчас. Я прошел в тамбур, откупорил бутылку с помощью зажигалки и выпил почти залпом.

— Как такое возможно вообще? — говорил я Жене пять минут назад по телефону. — Ты… ты вообще уверена?

— Я сделала несколько тестов подряд. А сегодня была на УЗИ. Ошибки быть не может.

Женя, судя по голосу, едва держалась, чтобы не расплакаться.

— Я на шестой неделе, Леш.

Услышанное я осознал не сразу.

— Что?

— Шестая неделя.

— Но… — на мгновение я онемел. При первых ее словах «я беременна» я сразу нарисовал себе самый паршивый сценарий. Сейчас оказывалось, что реальность была гораздо более драматичной. — Подожди. То есть… ребенок… это не от меня?

— Конечно, не от тебя! — голос Жени звенел. — Сергей.

— Господи, — только и сказал я.

— У меня цикл нестабильный. Ну, ты понимаешь, о чем я? Задержка на пару недель — это ничего особенного. Я сначала значения не придала. Но потом пошла третья неделя… Я сделала тест. И оказалось то, что оказалось.

Я молчал. Захотелось закрыть глаза.

— Я сейчас одна, — Женя всхлипнула. — Совсем одна. Съемная квартира, откуда придется съезжать, когда оплаченный срок закончится. А это будет очень скоро… У меня нет денег, чтобы жить здесь дальше. Это все тяжело говорить, понимаешь?

— Наверное.

— Леш, что мне делать? — она больше не могла сдерживаться. — Я в панике вообще. У меня фиговая работа, мне придется возвращаться к родителям. Отец ребенка Сергей, а он, скорее всего… Ну, ты понимаешь. Его нет. А я не могу одна растить ребенка. Я не смогу. Я не справлюсь.

— Даже не думай, — отозвался я, безуспешно пытаясь справиться с осаждавшей меня головной болью.

— Что?

— Даже не думай, если ты об аборте.

— Легко говорить, да? — закричала Женя. — Ты понимаешь вообще, о чем я говорю? Я одна! И я один на один со всем этим! Как ты можешь —

Я больше не мог это слушать. Я нажал кнопку и отключил телефон. Отлично зная, что прямо сейчас где-то в Москве Женя, отшвырнув сотовый в сторону, паникует, рвет и мечет.

Стоя в тамбуре с холодной бутылкой в руках, я слушал свист бьющих в щели струй воздуха и смотрел на проползавшие за зарешеченным толстым оконным стеклом жидкие леса, угрюмые заброшенные руины сельскохозяйственных объектов и вырастающие из земли уродливые скелеты ржавеющей аграрной техники. Голова продолжала раскалываться.

Брат исчез. Отец умер. Сам я переспал с невестой собственного брата. Мать превратилась в угасающий призрак, живущий ушедшими воспоминаниями о событиях и людях, которых больше нет рядом. Невеста брата заявила, что беременна…

Это был какой-то фарс. Вдруг это ощущение накатило и застыло, заставив прочувствовать его во всей красе. Такое чувство, что все вокруг являлось сплошной фантасмагорией и не имеющим ничего общего с моей реальной жизнью фарсом. Безумие наваливалось со всех сторон, и это было настолько дико, что мне хотелось лишь одного. Открыть глаза и наконец проснуться.

Я допил пиво, прижимаясь спиной к грязной стене вагонного тамбура. Закурил, не обращая внимание на предупреждающую табличку.

Ощущение искусственности всего вокруг не отпускало. Наоборот, оно увеличивалось и разрасталось. Грязные громыхающие поезда. Однотипные пейзажи за заляпанными и пыльными окнами. Окинь свою жизнь. Ночные улицы, кабаки, менты, бандиты. Драки и душные тупые разговоры. Бесконечная примитивная безликая музыка с такими же глупыми и нелепыми, словно подобранными генератором случайных чисел, словами. Какие-то люди, мелькающие перед глазами — не только здесь, в поезде, но и вообще в течение все жизни. Все они смешались в одну безликую серую массу. Шаблонные гопники, шаблонные девушки, шаблонные друзья и такие же шаблонные враги. Странные и картонные люди, предсказуемые до отвращения, словно говорящие головы.

Сейчас я отчетливо почувствовал, даже прочувствовал, чуждость всего этого. Нелепый карнавал. Навязанный фильм, спектакль, в который меня окунули с головой и каким-то чудовищно подлым и коварным образом заставили поверить, что это и есть настоящая, реальная жизнь.

Все это не было моей жизнью. Все мое нутро протестовало. Вокруг было слишком до хрена неправильного, тупого и наигранного, чтобы это можно было называть реальной жизнью. Нет, это была лишь жалкая пародия на нее. Как в плохом фильме, где и актеры играют вроде бы сносно, и сюжет продвигается бодренько и динамично — а ты сидишь перед экраном, нога на ногу, и просто не веришь им всем. Халтура. Пародия. Словно придуманная существом, которое пыжилось нарисовать правдоподобную картинку бытия, но у него не хватило фантазии и таланта, чтобы воссоздать эту картинку во всей красе, и вместо зарисовки получилась неумелая карикатура.

Демиург схалтурил.

Вся моя жизнь, все вокруг и я сам были такой карикатурой и пародией. Нужно просто открыть глаза и проснуться, положив конец этому всему. Всего лишь открыть глаза.

Я набрал номер Жени. Она взяла трубку, но молчала. Я слышал лишь, как она сопит и шмыгает носом.

— Сергей может быть мертв, — впервые признал я вслух. — Я не хочу верить в это, но такой вариант возможен. Но тогда этот ребенок будет единственным, что останется после моего брата. Да и после всего нашего долбанутого семейства. Единственный продолжатель рода. Мой племянник или племянница. Нельзя так поступать.

— Леш, у меня…

— …Нет денег, я знаю, — кивнул я. — Скоро я вернусь и займусь этим. Устроюсь на работу. У меня есть пара вариантов. Один знакомый в автосервис звал. Деньги будут. Немного, но на жизнь хватит. Только не делай глупостей, хорошо?

Женя всхлипнула и угукнула.

— И как это будет? Мать-, блин, — одиночка?

Я вздохнул. Дышать все еще было тяжело.

— Посмотрим. Если ты захочешь, мы можем попозже, когда все уляжется, сказать всем, что это мой ребенок.

Женя помолчала.

— И ты пойдешь на это? — пораженно пробормотала она.

— Для меня он в любом случае будет родным. В наших жилах будет течь одна кровь, помнишь? Так что, Женя, знай, что я ни за что тебя не оставлю. И не делай глупостей. Только ничего не натвори, пока я не вернусь. Хорошо?

Женя снова заплакала. Потом снова угукнула. И отключилась.

Картинки за грязным окном тамбура проносились перед глазами, но я их не видел. Я стоял, как сомнамбула, и пытался думать, но в голове было пусто. Голова продолжала раскалываться, и это было довольно странно. От чего именно она раскалывается, если внутри — пусто?

Пригородный поезд прибыл на вокзал Новокуйбышевска строго по расписанию. Узкий перрон и серое двухэтажное здание вокзала. Я первым выпрыгнул из вагона и, привычно поправив рюкзак на плече, осмотрелся. Ворот не было — чтобы попасть за территорию вокзала, нужно было пройти через само здание и никак иначе. Я так и поступил. Передо мной открылась узкая разбитая улочка, облепленная старыми серыми домами. Никакой привокзальной площади не было и в помине. Новокуйбышевск вызвал у меня странное чувство запустения. Чуть поодаль в ряд стояли автомобили и несколько маршрутных «Газелей».

Перед зданием вокзала я заприметил двух мужичков в оранжевых жилетах. Один мел тротуар, второй покупал сигареты в киоске через дорогу. Я направился прямо к нему. Мужичок напрягся, увидев мое лицо. К таким взглядам я уже начал привыкать. Иероглифы на шее, заплывший глаз, разбитая скула и распухшие кровавые губы. Было от чего напрячься.

Я сделал мирный жест рукой, боясь, что мужик бросится бежать или защищаться:

— Добрый день. Вы здесь работаете?

Мужичок немного успокоился.

— Парень, тебя каток переехал?

— Похоже на то, — я достал из кармана сложенную вчетверо листовку с фотографией Сергея и показал мужичку. — Скажите, вы здесь вот этого парня не видели?

Мужичок открывал пачку только что купленных сигарет. Бросил целлофан на землю. Покосился на своего коллегу, метущего тротуар, подобрал пленку и бросил в урну. В их отношениях с коллегой-дворником прослеживалась интрига. Только потом мужичок посмотрел на листовку. Затем на меня. Прищурился и снова опустил глаза на фотографию Сергея.

— Это же тот самый пацан.

У меня вздрогнуло сердце.

А потом была узкая разбитая дорога, с обеих сторон окруженная жидкими деревцами, сквозь которые иногда робко проглядывали крыши частных домов. Вокзал был вдалеке от основной части города, и эта дорога вела непосредственно к Новокуйбышевску. Я сидел у окна маршрутки, смотрел на проплывающие за окном домишки и стихийные салки и часто дышал, не веря в происходящее.

— Эта история была с месяц назад, наверное, — рассказал мне мужичок на вокзале. — У нас тут все о ней гудели. Этот парень нарисовался прямо на перроне. Весь грязный, избитый. Голова разбита, волосы в крови. Говорил, что он ничего не помнит. Вообще ничего, прикидываешь? Кто он, откуда, как его зовут, сколько ему лет — вообще ничего! Без базара, парень, я такое только в кино видел раньше.

— И что потом? Куда он делся?

— А куда он мог деться? — удивился мужичок. — Наши менты, ну, на воронке, отвезли его в больницу. А там фиг знает, что с ним делали. Обследовали, наверное, или как-то подлечили… Наша местная брехушка о нем даже писала вроде.

— Брехушка?

— Ну, газета.

Я трясся в маршрутке и боялся, что все это было сном. Час назад я хотел проснуться, а сейчас я боялся, что это произойдет. Сергей. Он был рядом. Он был где-то здесь. Этот унылый городок казался мне сейчас самым лучшим местом, в котором я бывал в своей жизни. Учитывая, что до недавнего времени я ни разу не выезжал за пределы Москвы, комплимент не казался выдающимся, но мне действительно так казалось.

Еще одна узкая улочка. С одной стороны растянулся частный сектор, а с другой — раскиданные по утопающей в деревьях территории серые и унылые двух- и трехэтажные дома. Корпуса местной больницы. Часа полтора я бегал от здания к зданию, в каждом из них ища человека в белом халате, который согласился бы остановиться, а не с характерным для современных врачей надменным равнодушием прошел мимо, и взглянуть на фотографию Сергея.

Так я узнал, где мне искать нужного врача.

Психиатрическое отделение Новокуйбышевской городской больницы. Заведующего отделением звали Аркадий Семенович Айшанов.

Дежурная медсестра отделения не собиралась меня впускать и даже пригрозила вызвать полицию. Пока я не показал ей фото моего брата.

— Ой, — сказала она.

— Вот именно, — согласился я. — Как мне можно поговорить с чертовым врачом?

Медик оказался грустным человеком в возрасте, с седыми волосами и нависшими над глазами тяжелыми веками, которые делали его еще более грустным. Он пригласил меня в кабинет.

— А с вами что произошло?

— По официальной версии, это был каток. Аркадий Семенович — вас ведь так зовут? — что с моим братом? Вы им занимались?

Айшанов вздохнул.

— Все правильно. Как, говорите, зовут вашего брата? Сергей?

— Да, — нахмурился я. — Подождите… он что, так и не вспомнил ничего?

— Совершенно верно. Ваш брат получил черепно-мозговую травму, сотрясение мозга и внутричерепную гематому. Эта травма вызвала нарушение памяти. Вам знакомо слово амнезия?

— Амнезия, — с глупым видом повторил я.

А ведь пару недель версия амнезии проскальзывала. Но все вышло совсем не так.

— Диссоциативная амнезия, — кивнул медик. — Расстройство, которое является последствием либо сильнейшего стресса, либо, как в случае с вашим братом, травмы головного мозга. При данном виде амнезии пациент утрачивает память на события личного характера. При этом у него сохраняется способность восприятия новой информации. Мало того, ваш брат сохранил в памяти общую информацию об окружающем мире. Он умеет писать, читать, общаться и внятно излагать свои мысли. Но не помнит совершенно ничего о самом себе. О своей личности.

Я выдохнул. Мне нужно было время, чтобы осмыслить это.

— В поезде, в котором он ехал… «Москва-Оренбург». Он мог нарваться на грабителя, который подсыпал ему что-то в еду или в какой-нибудь напиток. Что-то вроде клофелина. Сейчас в Самаре как раз задержали такую банду. Их жертвы теряли память из-за передозировки этих… — я не мог собраться и с трудом подбирал нужные слова. — …этих препаратов, в общем. Может быть такое, что у Сергея память пропала из-за этого?

Айшанов покачал головой.

— Мы сделали все анализы. Если бы он принял какие-то психотропные или нейролептические препараты, их следы остались бы в крови. Но ничего подобного мы не обнаружили. Амнезию вызвала черепно-мозговая травма, — Айшанов вздохнул. — Значит, его зовут Сергей… А ведь я долго допытывался. Мы с ним очень плотно общались. Я задавал всевозможные вопросы, чтобы пробиться к его памяти. Называл все имена, которые мог вспомнить. На имя «Евгений» ваш брат отреагировал. Он сказал, что имя ему знакомо. Мы решили, что именно так его и зовут. Женя.

Я закусил губу.

— Нет. Так зовут его девушку. Они живут вместе. И после этой командировки он хотел сделать ей предложение.

Айшанов улыбнулся.

— Вот как. Значит, ваш брат ее действительно любит, раз всем, что он смог вспомнить о своей собственной жизни, оказалось ее имя.

Доктор понятия не имел, что во мне вызывают его слова. Но мне начало казаться, что он специально сыплет соль мне на рану, нажимая в самое болезненное место.

— Первые четыре дня Же… простите, Сергей жил здесь, в нашем отделении, — продолжал эскулап. — Мы приглашали к нему участкового из полиции. Но тот сказал, что ничего не сможет сделать для вашего брата, поскольку у него нет никаких документов, удостоверяющих личность.

— Самое волшебное в этой истории то, что паспорта у нас выдает как раз полиция, — прорычал я.

— Временную справку вместо паспорта вашему брату все-таки выдали. Евгений Иванов, так его сейчас зовут. С фамилией мы не стали особо заморачиваться… — Айшанов прокашлялся. — Да, еще мы приглашали корреспондента из городской газеты. А потом про него вышла небольшая заметка с фотографией. Мы надеялись, что Сергей местный, и кто-то из горожан обязательно его вспомнит. Но после публикации нам так никто и не позвонил. Как видите, мы старались сделать все, что могли.

Я попытался собраться, чтобы задать главный вопрос.

— Хорошо. Спасибо. Аркадий Семенович, где Сергей сейчас? Он в городе?

— Конечно, где же ему быть. Он ведь не знает, куда ехать, помните? — кажется, врач находил в моих словах что-то забавное. — Один наш сотрудник, доктор из травматологии, договорился со своим знакомым. Тот предприниматель, у него собственный оптовый склад около городского рынка. Он согласился временно трудоустроить Сергея.

Айшанов рассказал мне, как добраться до рынка и где именно искать склад. Я прыгнул в очередную маршрутку, на табличке под стеклом которой одним из остановочных пунктов значился рынок. «Газелька» ползла по серым, как близнецы-братья, безликим улочкам безумно долго. Мне хотелось кричать, чтобы водитель надавил на проклятую педаль акселератора чуть посильнее. Но я молчал.

Вскоре перед маршруткой растянулся широкий перекресток с крупным торговым комплексом сразу за остановкой. А по другую сторону тянулись заветные торговые ряды с палатками, которые я последний раз видел лет десять назад. Рынок. Я выскочил из микроавтобуса и бросился туда.

Оптовый склад занимался торговлей овощами и фруктами. Сам он был небольшим строением, по размерам и внешнему виду идеально подходящим под просторный гараж для грузовика. Распахнутые ворота и трое людей в спецовках, разгружающие из фургончика мешки с картошкой.

Я не поверил своим глазам. Я видел это — и не верил.

Одним из троих грузчиков был мой брат. Тот самый Сергей, которого я увидел впервые 23 года назад, после выписки матери из роддома. Я помнил этот момент, несмотря на то, что и сам я был тогда младенцем. Я смотрел на пищащий комок, завернутый в пеленку и клетчатое одеяло, в черные погруженные в собственные переживания глаза и пытался осознать, что теперь у меня есть брат.

Сейчас история повторялась.

— Сергей, — подходя, сказал я предательски охрипшим голосом.

Один из грузчиков поднял глаза. Увидев, к кому я обращаюсь, он упрятанной в рабочую перчатку ладонью шлепнул брата по предплечью.

Это был Сергей. Мой брат. Единственный человек на этой чертовой планете, который всегда, несмотря ни на что, был на моей стороне.

И сейчас он не узнавал меня.

— Сергей, — повторил я.

— Вы… Вы мне?

Сергей похудел. В глазах не было веселого задора и уверенности в себе, поселившихся в нем в день, когда он шагнул во взрослую жизнь и принялся строить карьеру. В них не было и спокойствия, всегда сопровождавшего его, потому что Сергей был любимым сыном — и потому что у него был брат, который сумеет его прикрыть и защитить в трудную минуту.

— Ты меня не узнаешь?

— А мы… мы знакомы?

Я чертовски разозлился на себя. Поскольку почувствовал, что мне хочется плакать. Я стиснул зубы, шагнул к брату и крепко обнял его.

2

Это была однокомнатная квартира прямо напротив рынка, в одной из безликих серых пятиэтажек. Квартира была практически пустой. Расшатанный обеденный стол, плита и холодильник на кухне — ни стульев, ни дополнительного рабочего стола или подвесного шкафчика. Раскладушка и рассохшаяся тумбочка в жилой комнате. Вот и все. Я сидел на тумбочке и наблюдал за братом, словно боялся, что, отведи я взгляд, он снова испарится. Это было глупо.

Сергей смотрел на мятую листовку, в центре которой красовалась его собственная фотография. Я пытался понять, о чем он думает, глядя на собственное лицо на снимке — и даже не подозревая о том, кто этот человек.

— Когда сделали эту фотографию? — спросил он.

— Не знаю. Я взял ее у родителей. А я давно не живу с ними.

— Значит… значит, я из Москвы? И ты тоже?

— Неужели ты вообще ничего не помнишь?

Сергей покачал головой. Он выглядел, словно оглушенным. Именно с таким видом он разгружал фургон с картошкой, когда три часа назад я увидел брата впервые с момента его исчезновения. Именно с таким видом он смотрел на меня сейчас. С таким видом он смотрел теперь и на окружающий мир. Сергей не видел себя в этом мире, потому что понятия не имел, кем он являлся — и для себя самого, и для мира.

— А родители? Как их зовут?

— Владимир. И Мария. Владимир и Мария Роговы. — я поколебался, сомневаясь, стоит ли об этом говорить. Но все же сказал: — Отец умер. Пару недель назад.

— Вот как.

Сергей посмотрел на меня, будто ожидая, что я подскажу ему, как себя вести. Когда умирает отец — это всегда плохо. Но как быть, если о существовании этого отца пять минут назад ты даже не догадывался?

— Он здорово сдал, когда ты исчез. А у него итак было больное сердце. Оно его и подвело в конце концов.

— Понятно. Это… плохо.

— Ты был его любимым сыном.

— А ты?

Я не стал отвечать. Сергей отложил листовку и сложил руки, не зная, что делать.

— Значит, у меня есть девушка.

— Женя.

«Я с ней переспал. А еще она беременна от тебя. Ты ее не помнишь, но она изменила тебе, и она носит твоего ребенка». Есть вещи, которые лучше не говорить.

Мне захотелось курить. Я кивнул на балкон, доставая сигареты, и вышел. Крохотный балкончик — выпирающая бетонная плита и металлические прутья ограждения — выходил на улицу. Квартира была на третьем этаже третьего же подъезда. Вид был далек от совершенства. Погруженная в вечерние сумерки пустынная территория рынка и унылая пустая улочка. На углу дома кто-то стоял. Мне показалось, что он смотрит на меня, но через секунду темный силуэт испарился. Снова чертова паранойя. Учитывая дикие события последних еще более диких дней, ничего удивительного.

Я закурил и принялся думать, что делать дальше.

Минутой позже ко мне присоединился Сергей.

— Я хотя бы не курю?

Я усмехнулся.

— Нет. Ты очень правильный.

— Вообще ничего не помню, — сказал он. — Никаких проблесков. Это так странно. Как-будто меня заново родили. Я уже умею говорить, читать, знаю, что Земля круглая, и все остальное, что положено знать. Есть какие-то сведения о мире вокруг. Только о себе самом нет ничего.

— Паршиво.

Ставший навечно оглушенным брат неуверенно кивнул.

— Я пришел в себя в каких-то кустах. Встал. Голова кружится, во рту соленый вкус. Кровь. Голова тоже в крови. Кусты, трава, а рядом какие-то рельсы. А чуть дальше — здание вокзала. Так и написано: «Вокзал». Как я там оказался? В каком я городе? Кто я вообще такой? Это… это почти паника.

Я вздохнул. И обнял брата за плечи.

— Все вернется. Рано или поздно память вернется. Так должно быть. Мы сделаем все, чтобы ты вспомнил. Приедем домой, в твою комнату. Увидишь мать. Фотографии наши детские. Все будет хорошо, Сергей. Не переживай и не волнуйся, хорошо? Главное, что я нашел тебя. Теперь ты не один.

Мне все еще не верилось. Еще утром, говоря по телефону с Женей, я допускал, что никогда не найду брата. И вот через какой-то десяток часов мы стоим на балконе и разговариваем.

— А… мать. Какая она?

— Испуганная.

— Что?

— Долгая история. Ты сам все поймешь, когда услышишь ее голос. Но придется набраться терпения. Она заикается, когда волнуется. А волнуется она всегда, когда говорит по телефону. Так что может так получится, что разговора и вовсе не получится. Хочешь, позвоним ей прямо сейчас?

Сергей напрягся.

— Не знаю даже. Что я скажу?

Хороший был вопрос. Даже сейчас Сергей умел задавать хорошие вопросы. «Здравствуйте, женщина. Мне сказали, что меня зовут Сергей, и что я ваш сын. Что добавить, понятия не имею».

— Я сам ей позвоню, — подумав, сказал я. — Объясню в двух словах, что случилось. Потом дам тебе трубку. Скажи хоть что-нибудь. Неважно, что. Она просто услышит твой голос и поймет, что это действительно ты. Что это не ее глюки, потому что она окончательно сошла с ума.

— Окончательно?

— Не бери в голову.

Сергей робко улыбнулся.

— Судя по тому, что я ничего не помню, я итак не беру в голову вообще ни черта.

Мы вернулись в комнату. С потолка свисала тусклая лампочка, освещая скудное помещение, похожее больше на чью-то давно заброшенную нору, чем на квартиру. Сергея в этот угол пустил тот же хозяин склада, который согласился устроить его на работу. Брат ничего не платил. Я был искренне благодарен мужику за помощь.

Сергей присел на раскладушку.

— Надо что-то придумать, — сообразил он. — Тебе нужно где-то спать, правильно? У меня тут нет ничего.

— Одеяло лишнее найдется?

— Плед. В комоде.

— Сойдет. Я неприхотливый. — достав телефон, я проверил время. Почти 10.30 вечера. — Слушай, Сергей. А что если я прямо сейчас двину на вокзал? Куплю билеты на ближайший поезд в Москву. Завтра наверняка будет что-нибудь. Какой смысл здесь задерживаться?

— Наверное, никакого, — растерянно нахмурился Сергей. — Я, конечно, привык уже жить тут… И к городу привык… Но раз я случайно здесь оказался, наверное, можно и уезжать. Я не знаю…

Я ободряюще улыбнулся ему.

— На том и порешили. Сейчас я сгоняю на вокзал за билетами на первый же поезд домой. А потом вернусь, и мы позвоним матери. Лады?

— Лады, — осторожно согласился Сергей. — Слушай… А как я тебя называю?

— То есть?

— Брат? Леха? Леша?

— Алексей. В основном Алексей. А я тебя Сергей. Не знаю, почему так сложилось, но мы используем только полные имена.

Я вышел из квартиры на погруженную в темноту улицу. Прошел мимо разломанной лавочки. Мимо короткостриженного типа, топтавшегося в тени у дверей соседнего подъезда. И, выйдя на улицу, снова закурил.

А потом позвонил Жене. Я должен был сообщить ей. Она еще не спала, мало того, наверняка сидела с телефоном в руках, потому что ее голос я услышал после первого же гудка.

— Алло?

— Это я.

— Поняла, — шмыгнула она носом. — Ну что? Что надумал?

— Я нашел Сергея.

В трубке повисла тишина.

— Я нашел Сергея, — повторил я. — Ты слышишь меня? Мы возвращаемся домой. Вместе. Я верну тебе твоего парня. Вы поженитесь и родите мне племянника. И все будет хорошо.

Женя всхлипнула. Я окликнул ее по имени, но она ничего не ответила. Лишь разрыдалась еще громче.

Я знал, почему. Все было слишком сложно. Даже для нее. А может быть, наоборот — все было слишком сложно особенно для нее.

Я направился вдоль рынка к торговому комплексу. Позади автобусной остановки стояли две машины такси с горящими на крышах шашечками. Это было весьма кстати. Я уселся на переднее пассажирское сиденье первой и бросил водителю:

— На вокзал.

— Нет проблем.

— Можете там подождать? Я куплю билеты, а потом поедем назад.

— Нет проблем.

Такси заскользило по пустынным улочкам. Ночью городок выглядел гораздо более симпатичным. Хотя ночью каждый город выглядит приличнее, чем он есть на самом деле.

Я испытывал противоречивые чувства и не знал, какое из них сделать доминирующем. Если тебе и приятно, и досадно одновременно, то как одним словом охарактеризовать происходящее? Никак, пока не выберешь, какая эмоция доминирует.

С одной стороны, я нашел брата. До сих пор я не мог в это поверить, но факты говорили, что все именно так. И было чувство выполненного долга. Я убил несколько недель на поиски Сергея и умудрился ввязаться сразу в несколько неприятных историй, в каждой из которых меня могли убить. Но я выжил, а сейчас я ехал на вокзал покупать два билета в Москву. Огромный груз с плеч и удовлетворение от осознания того, что вопреки всему и всем — полицейским (проклятый Дулкин), родителям (отец, покойся с миром), Жене (господи) — я все-таки нашел брата. Я действительно сделал это.

С другой стороны, все только начиналось. Сергей не был таким, как прежде. Предстояло заново открывать ему мир, который последние 23 года был его домом. И делать все, чтобы его память вернулась, хотя была вероятность, что этого не произойдет никогда.

Странное дело. Чем именно является человек? Памятью, то есть набором воспоминаний о событиях своей жизни, которые благодаря испытанному опыту и делают его личностью с определенными привычками и характером? Или душой, не имеющей к мозгу вообще никакого отношения?

Когда человек умирает, люди верят, что то, что составляло его сущность, отделяется от тела, а не погружается в землю вместе с гробом. А если человек получает амнезию и полностью теряет память? Он остается тем же самым человеком, или твой близкий отделился от тела и ушел в другие измерения вместе с его собственными воспоминаниями о самом себе?

Я не знал.

А еще некоторые будущие проблемы носили и чисто практический характер. Материальный. Потеряв память, Сергей больше не был специалистом с красным дипломом. Его профессиональные навыки ушли вместе со злополучной черепно-мозговой травмой. Он не мог снимать шикарную квартиру в новом доме и не мог претендовать на работу, требующую хоть какую-то квалификацию. Сейчас он был как маленький ребенок, не умеющий ничего. Только этому ребенку было 23 года от роду. В Москве брата не ждала карьера в фирме «Гермес», а сам он уже не мог стать молодым специалистом — фаворитом генерального директора…

Все мысли в нашей голове прокручиваются и перескакивают с одной темы на другую благодаря логическим цепочкам. Весь наш мыслительный процесс — сплошное опутывание себя логическими цепочками. Ты прошел мимо русской избы с печкой, о дыме из трубы, потом можешь задуматься о пожаре, увиденном по телевизору, а кончится все воспоминанием о 50 рублях, которые тебе задолжал Боря из третьего подъезда — племянник пожарного. Так мы поступаем круглосуточно, даже во сне. Но если конечное звено логической цепочки совпадет с первым, мы удивимся. Будет забавно, если Борю-должника мы обнаружим вдруг в той самой избе с печкой, с которой начала раскручиваться цепочка.

Но именно это со мной и произошло.

Я повернулся к таксисту и лютым рыком, напугав его до полусмерти, рявкнул:

— Едем назад! Быстро!

Короткостриженный тип у соседнего подъезда. Тень на углу дома, которую я заметил, когда выходил покурить на балкон. Этой тенью был тот самый тип. Но сейчас, прокручивая в голове возможные варианты будущей истории Сергея, я вспомнил про компанию «Гермес», и память выхватила лицо этого самого типа.

Я уже встречал его раньше. Я видел его в Москве. В день, когда в первый раз пришел в офис «Гермеса» для разговора с Щербаковым. Тип, топтавшийся около временного пристанища моего брата в далеком от столицы Новокуйбышевске, был человеком, с которым несколько недель назад я столкнулся в дверях кабинета.

И тогда, наконец, я понял все. Мутный образ врага, о существовании которого я догадывался с того самого дня, когда узнал об исчезновении Сергея, наконец прояснился. И он обрел не только очертания, но и имя.

— Вызови полицию! Назови этот адрес! — кричал я водителю, тыча пальцем на выползающую из темноты пятиэтажку. — Квартира тридцать восемь!

— Нет проблем, — отозвался напряженный таксист, выкручивая баранку и сворачивая к заезду во двор.

— Вопрос жизни и смерти! — настаивал я. — Позвони им! Скажи, что убивают человека!

Таксист сообразил, что дело действительно серьезно, и в его ответе я услышал твердость:

— Нет проблем.

Мне начинало казаться, что эти два слова составляют весь его словарный запас.

Когда машина влетела во двор, фары ярко осветили узкий двор. Я бросил купюру водителю, выскочил из такси и рванул к подъезду Сергея. Пробегая мимо заполненной под завязку урны, обнаружил торчащую из ее нутра пустую пивную бутылку. На бегу схватил ее за горлышко и прыгнул в зияющее чернотой чрево подъезда.

В несколько прыжков я преодолел пролет первого этажа. На втором горел свет. Я несся вверх, сжимая горлышко бутылки. Моей явары при мне не было, приходилось импровизировать. Преодолел второй. Взмывая на третий этаж, я увидел, что дверь в квартиру Сергея приоткрыта, и лестничную площадку по диагонали пересекала узкая полоска света.

Плечом я распахнул дверь. Она грохнула об стену, затрещали петли. Прыгая в комнату, я увидел распластанного на полу Сергея. Его лицо было залито кровью, и он был без сознания.

Ублюдок был на кухне. При грохоте входной двери он замер, как стоял — с зажженной свечкой в руке, которую готовился установить в центре газовой плиты. Все четыре конфорки были открыты, из решеток с шипением полз газ.

Мы встретились глазами. И я, ревя от ярости, бросился на ублюдка. Бутылка с треском разлетелась о его лоб, и ублюдок пошатнулся. Но он был крепким, а еще он успел прийти в себя после шока от моего неожиданного появления. Противник тут же закрыл руками голову, и два моих удара в челюсть ушли в молоко, скользнув по предплечьям.

Ублюдок врезал мне в челюсть снизу-вверх. Апперкот на улице мало распространен, я просто не был готов к нему. Челюсть клацнула, срезая эмаль с зубов, и по подбородку и скулам разлилась обжигающая, пылающая боль. Я пошатнулся. Убийца воспользовался моментом и вбил свой кулак мне в солнечное сплетение.

Меня отбросило на стену. Противник метнулся, поворачиваясь боком. Каким-то чутьем я предугадал, что сейчас будет, и успел скользнуть в сторону. Убийца сокрушил на стену, около которой я только что стоял, удар локтем. Он был настолько сильным, что в месте удара разлетелась кухонная плитка.

Ярость придавала сил и заглушала боль. Вложив весь свой вес в удар, я обрушил на затылок убийцы оба кулака. Он пошатнулся и упал на колено. Ударом ноги я швырнул противника на пол, прыгнул ему на грудь и принялся избивать. Одну руку тянул к его проклятой глотке, а второй колотил по лицу, чувствуя, как трещат костяшки кулака.

Я разнес ему скулу, содрав с нее кожу. Сломал нос, который ушел в сторону и в мгновение ока налился пунцовой начинкой. Разбил губы и, я надеялся, выбил несколько зубов.

Каким-то образом его ноги вдруг обвили мой корпус. Противник ловко перекинул меня через себя и оказался сверху. Рыча и брызжа слюной и кровью, он что есть силы врезал мне собственным лбом по лицу.

Перед глазами вспыхнула адская карусель. На миг я потерял координацию, не зная, стою я, лежу или падаю. А через это короткое мгновение руки противника вцепились мне в горло.

Его руки были словно из стали. Я чувствовал, как сжимается моя гортань, перекрывая путь кислороду. Я попробовал скинуть противника с себя, брыкая ногами и поднимая корпус, но это было бесполезно — толк в удушении, как и в борьбе в партере, мой противник знал на отлично. А руки сжимались на горле все сильнее. Я рефлекторно открывал рот в рвотном позыве и пытался хватать им воздух, но это было бесполезно — кислороду не было пути в грудную клетку. Карусель в глазах вспыхнула снова, и я почувствовал, что скоро отключусь.

Мои руки были свободны. Ублюдок был неплохим бойцом, но он вряд ли дрался на улицах. Если тебя душат, в кино задыхающийся человек пытается ухватить душителя за пальцы и оторвать их от своей шеи, ослабив таким образом хватку. Я был еще подростком, когда понял, что снимающие это идиоты никогда не были в подобной ситуации. Ведь есть действительно эффективные способы.

Чувствуя, как я проваливаюсь в забытье, я собрал последние силы. Лица ублюдка я не видел, в глазах сменяли друг друга вспышки и темнота. Но я бросил руки вверх. Пальцы нащупали плечи противника. Где находилось лицо, можно было определить лишь наугад. И я воткнул большие пальцы туда, где должны были располагаться глаза ублюдка.

В уши ударил истошный вопль, и сжимавшие мою глотку тиски пропали. Инстинктивно отползая и хватаясь за шею, я различил своего врага. Он вился около холодильника, зажимая ладонями глаза. Кровоточили они или нет, я не видел.

Не без труда я смог подняться, опираясь одной рукой на подоконник. В запястье что-то упиралось. Я скосил взгляд и увидел перевернутую сковороду. За неимением мебели посуду Сергей складировал здесь, у окна.

Вполне сойдет.

Я взял сковороду за ручку. Увесистая. Повернулся к ублюдку и обрушил ее на его макушку. Ублюдок пошатнулся. Я врезал еще несколько раз, пока он не рухнул без сознания на пол, раскинув руки в разные стороны.

Только сейчас я осознал, что воняло газом. Ослабшими вдруг руками я потянул непослушные пальцы к плите и выключил все конфорки. Спотыкаясь, вывалился из кухни и шагнул к Сергею.

— Как ты? — я не узнал собственный голос, сейчас это был жуткий дрожащий хрип. — Сергей?

Я склонился над братом. Ему здорово досталось: ублюдок бил его, пока Сергей не отключился. Я похлопал его по щекам. Сергей слабо приоткрыл глаза.

— Слава богу, — захрипел я и закашлялся, чувствуя, что, скажи я еще слово, раздражение в горле станет слишком сильным, и меня просто вывернет. Вытирая с губ слюни и кровь, я без сил опустился рядом с братом на пол.

3

Когда болит каждый сантиметр тела — это отвратительно. У меня болел каждый миллиметр. Все тело было одним большим комком пульсирующей, саднящей и воющей боли. Руки, горло, лицо. Грудь, которой за последние дни досталось больше, чем за последние пару лет. Рана на спине, которая, надеюсь, к этому времени достаточно затянулась, чтобы не открыться и не закровоточить снова. Я сидел в полицейским воронке, смотрел на сковывающие мои запястья металлические браслеты наручников и старался не отрубиться.

Дверь распахнулась, и в душную кабину хлынул прохладный и свежий ночной воздух. Подняв глаза, я увидел усталого усатого опера неопределенного возраста. Именно по его приказу на меня надели наручники.

— Руки.

Я послушно выставил их. Усатый опер расстегнул наручники. Они характерно щелкнули. Браслеты он сунул в карман. Поднял на меня усталый взгляд.

— В больницу надо?

— Мне бы лучше выпить, что ли.

— Выпьешь. Потом.

— Вы позвонили в Самару?

Усатый опер устало кивнул. Он делал устало все. Смотрел, говорил. Видимо, и в принципе жил. Опер закурил, пока я выползал из машины. Я тоже достал свои сигареты и посмотрел на фургон «скорой помощи», на пороге которого сидел безжизненный Сергей. Врач в синей униформе неотложки светил ему в глаза фонариком, проверяя реакцию зрачков.

— В ЛОВД подтвердили все твои слова, — подал голос усталый усатый опер. — Говорят, даже приехать могут, если нужно что-то подробнее пояснить.

— Мы с ними теперь друзья по гроб, — согласился я.

— Так что произошло? Рассказывай по порядку.

Я пожал плечами. Даже это движение вызывало клокочущую боль во всем теле. Осторожно закурил.

— Его зовут Щербаков, — сказал я. — Николай Андреевич Щербаков. Генеральный директор московской инвестиционной фирмы «Гермес». Мой брат Сергей, он работал у Щербакова менеджером.

— И?

— У Щербакова была любовница. Ее звали Людмила Косникова. Он содержал свою любовницу: оплачивал ее квартиру, купил ей машину — давал ей деньги на все. Месяца полтора назад они возвращались в город из какого-то места под Москвой. Скорее всего, у них там был еще один укромный уголок для свиданий. Ну, вы понимаете, о чем я.

— Да уж, — буркнул опер.

— Ехали на машине любовницы. Она сама была нетрезвой. Скорее всего, Щербаков тоже. Не знаю, кто был за рулем. Это не особо и важно сейчас. Так вышло, что тот, кто крутил баранку, не справился с управлением и вписался в ограждение. Это произошло на Втором Успенском шоссе.

— Я живу в Новокуйбышевске, мне эти адреса ни о чем не говорят, — устало проворчал опер. — Дальше что?

— В аварию они угодили на ее машине. Косникова насмерть. Щербаков был легко ранен. Может быть, лицо разбил о панель при ударе. И вот он стоит ночью на загородной трассе рядом с разбитой машиной и трупом своей любовницы. Быть участником официальных разборок он не мог. Почему, не знаю. Это ваша работа. Мне кажется, из-за жены. Может быть, на нее было оформлено почти все их имущество, и в случае развода она оставила бы его без гроша. А может, и вовсе ей все и принадлежало. Но это наверняка связано с деньгами, с большими деньгами. Поэтому Щербаков не мог рисковать. И он решил смыться оттуда. Он поджег машину, чтобы уничтожить все следы.

— Какие следы?

— Свои. Если он получил травму, там была его кровь. Щербаков поджег машину и смылся. Скорее всего, прошел через лес до следующей дороги. У него был сотовый, который он завел чисто для контактов с любовницей, чтобы жена не узнала. С этого телефона он позвонил моему брату.

— Почему ему?

— Сергей хороший водитель. Он получил права в шестнадцать лет. За семь лет стажа ни единого тычка. Щербаков велел ему приехать и забрать его. Только так он мог добраться в город, не рискуя ничем. Вызови такси, или лови попутку — в случае расследования полиция найдет этих свидетелей. А здесь соучастником поневоле стал собственный подчиненный, на которого можно давить.

Усатый опер устало покосился на Сергея на пороге фургона «скорой помощи».

— С чего ты вообще взял, что все так и было?

— Щербаков добрался до Москвы в машине моего брата. Там он наследил. На коврике под передним пассажирским сиденьем была его кровь. Когда его задержат, можно будет провести экспертизу. Сто процентов, она покажет полное соответствие.

— Хм, — откликнулся опер.

— Сергей честный парень. Он всегда был таким, — продолжал я. — Может быть, даже слишком честным. В наше время это не самое полезное качество. И Сергей не мог просто так все оставить. Он не мог держать все в себе, как требовал Щербаков. Он пришел ко мне. Но я тогда был в СИЗО, а в камере для свиданий все разговоры записываются, и он не смог ничего сказать. Просто намекнул на проблемы. Это его терзало. Наверняка много раз говорил и с Щербаковым. Тот, само собой, затыкал Сергея, сулил ему награду за молчание — вроде сделать его своим любимчиком и протеже. Таким он формально и стал. Помню, я даже удивился: несколько месяцев назад устроился в фирму, а уже приближенный директора — как такое может быть?

— До утра у меня еще много работы, — устало поведал опер. — Давай поживее.

— И тогда Щербаков решил просто избавиться от моего брата. Мне он говорил, что Сергея якобы сам вызвался поехать в командировку. Это было вранье, Щербаков специально уводил меня в сторону. Сергей недавно снял квартиру, они жили там с любимой девушкой, он хотел сделать ей предложение и даже купил кольцо… Какой дурак будет рваться в такой ситуации в командировку? Щербаков организовал эту поездку только для того, чтобы избавиться от свидетеля.

— А что, в Москве нельзя все решить?

Я пожал плечами и тут же пожалел об этом. Боль не отступала. Мне нужно было что-то выпить. Либо обезболивающее, либо алкоголь.

— Риск. Сергея случайно собьет машина, или на него нападут якобы грабители, или что угодно еще — один черт будет проверка и расследование. Так или иначе всплывет фирма Щербакова. А он не хотел рисковать. С командировкой все по-другому. Человек поехал на поезде черт знает куда, а в поезде с ним случилось черт знает что. Все мы в курсе, что на вокзалах процветает криминал всех мастей. Ни у кого даже в пьяном бреду не возникнет идеи связывать нападение в российской глубинке с офисом московской фирмы. Идеальное прикрытие.

Усатый опер устало смотрел на меня, но теперь в его глазах проглядывался интерес.

— И он послал этого кадра?

— Кто такой этот кадр, вы сами узнаете. Навесьте на него первое нападение на Сергея, и он сдаст Щербакова, лишь бы ему срок скостили. Задачей кадра было подсесть к Сергею. А потом на какой-нибудь глухой станции выманить его из поезда под каким-то предлогом. Проломить голову и обчистить. Телефон, документы, вещи. Имитация обычного ограбления. Наверняка планировалось, что Сергея они убьют. Но что-то пошло не так. Скорее всего, этого кадра просто спугнули, потому что остановка поезда в Новокуйбышевске длилась всего минуту. И он не успел добить моего брата. Оставалось только надеяться, что удар был достаточно сильный, и Сергей не выкарабкается. Но Сергей выкарабкался. Правда, потерял память.

— Хм, — устало пробурчал опер. — А как этот кадр здесь оказался?

— Я сам держал Щербакова в курсе событий. Перед последней поездкой я сказал, что еду в Самару. Это рядом с Новокуйбышевском. Слишком рядом. Щербаков занервничал. Его наемник занервничал еще больше, потому что он не был уверен, что Сергей мертв. А потом… — я осторожно, чтобы не расширять излишне грудную клетку, причиняя самому себе боль, вздохнул. — …Скорее всего, Женя. Щербаков был на контакте с ней, изображая переживающего за своего сотрудника доброго шефа. Последний раз мы говорили с Женей рано утром. Наверняка им пришлось подсуетиться, чтобы добраться до Новокуйбышевска так быстро.

Опер кивнул.

— В кармане у задержанного мы нашли билет на самолет. Он в шесть вечера прилетел в аэропорт «Курумоч» в Самаре. Оттуда до Новокуйбышевска часа полтора на такси.

К нам подошел еще один полицейский. Судя по тому, что он был в штатском — очередной опер.

— Юрий Антонович, из отдела отзвонились. Задержанный заговорил.

— Сдал заказчика? Фамилия — Щербаков?

— Да, — полицейский удивился. — Вам тоже звонили, что ли?

Опер устало отмахнулся.

— Надо с Москвой связаться. Исполнитель наверняка должен был отзвонить после работы. Как бы заказчик не соскочил и не смылся куда-нибудь.

Я достал из кармана свой сотовый. Телефонная книжка ограничивалась минимум номеров, которые я успел записать за время пользования этой трубкой. Найдя номер Дулкина, я протянул телефон усталому оперу:

— Вот контакты опера из отдела по розыску пропавших в Москве. Сообщите ему, пожалуйста, все подробности. Он в курсе многого, так что может сразу начать действовать.

Усталый опер подозрительно покосился на меня:

— Не слишком ли ты хорошо шаришь в наших делах для простого парня? Ты случайно сам не из сыскарей? Какой-нибудь под прикрытием?

— Теперь я уже ни в чем не уверен, — хмыкнул я. Смешок получился тоже усталым. Мы с опером были на одной волне.

Нас с Сергеем доставили в местное отделение полиции, чтобы мы подписали необходимые бумаги. Для меня стало уже странной привычкой подписывать полицейские бумаги перед отъездом из каждого города. Нужно было завязывать, пока это не стало традицией.

Впрочем, я уже завязал. Все было кончено. Впереди оставался только один, самый приятный, рывок. Возвращение домой. Вместе с братом.

Было около десяти утра, когда мы прибыли на вокзал Новокуйбышевска. Он встретил нас серостью. Серым сегодня было все, даже небо. Но знаете — я никогда не видел более красивого неба, чем сейчас. В кассе мы купили билеты на ближайший поезд до Москвы. Наш состав прибывал на станцию всего лишь через три часа. Я отдал за билеты практически все остававшиеся у меня деньги, но это стоило того. Мы урвали целое купе. Возвращение домой будет сопряжено с удобствами. Надеюсь, Сергею понравится. Что до меня, то весь путь до Москвы я собирался проспать. Мне нужно было восстановиться, потому что организм существовал на автопилоте, пожирая на свою поддержку последние энергетические резервы.

Мы были налегке. У меня мой верный рюкзак, с которым я — так уж вышло — не расставался с момента выхода из СИЗО. Как давно это было… А у Сергея полиэтиленовый пакет, в который он аккуратно и бережно сложил те жалкие пожитки, которые успел приобрести за месяц обитания в Новокуйбышевске.

С билетами в руках мы прошли в зал ожидания. Я выбрал места в углу, в стороне от основных масс людей, галдящих, спорящих, сопящих или читающих в ожидании своих поездов. Здесь я рассчитывал вздремнуть хотя бы пару часиков.

Но сначала нужно было сделать то, что было нашим долгом. Позвонить матери.

— Мама, это я, — произнеся это, я услышал в трубке сопение. Мать попыталась сказать привет, но из динамика донеслось лишь повторяющееся без остановки «При». Я чуть улыбнулся. — Мама, Сергей со мной. Я нашел его.

В трубке повисла тишина. Я подождал для приличия секунд пять, но тишина не нарушалась ничем.

— Мам, ты здесь?

— Да, — дрожащим голосом отозвалась она. — Ты… Ты… Ты…

— Я нашел Сергея. Он живой. И он рядом. Мы на вокзале. Скоро мы будем дома. Все хорошо. Ты слышишь меня? Сергей жив и возвращается домой.

— Как… Как… Как… Ты… Ты… Го… Го…

Мне было ее настолько жалко, что сжималось сердце. Одна в четырех стенах, она добровольно угасала, не видя больше никакого смысла в жизни. Плевать, что ее старший сын не мог дать ей смысла для дальнейшего существования. Она была моей матерью. А Сергей ее любимым сыном, ради которого определенно стоило жить.

— Не волнуйся, — мягко сказал я.

— Д… Д… Д…

— Я все понимаю. Мам, все в порядке. Хочешь поговорить с ним?

Ее голос дрожал, но она каким-то чудом умудрилась ответить:

— Да!

Я протянул трубку Сергею. Тот морально готовился. Судя по его глазам, задача была не из легких.

— Просто скажи ей то, о чем мы договаривались. Ничего больше. Этого хватит.

Сергей кивнул и взял трубку.

— Алло… Привет, мама… Я в порядке…

Даже сквозь вечные шум и гул, которыми сопровождалось пребывание на вокзале, я услышал доносящиеся из динамика причитания. Мать рыдала, пыталась что-то сказать, не могла вымолвить и слова — и продолжала рыдать. Сергей в смятении слушал ее голос, весь обратившись в слух. Может, он узнал ее. А может быть, почувствовал. Возможно, что он просто слушал рыдания пожилой задроченной жизнью женщины и понимал, что для этой незнакомки он был всем. Целым миром. Такое бывает, хотя мне такого не пришлось испытать ни разу.

Я хлопнул себя по карманам. Зажигалка была, а вот сигареты кончились. Я вспомнил, что последнюю докурил, стоя на остановке в ожидании идущей на вокзал маршрутки. Я тронул Сергея за плечо и шепнул:

— Я пойду, сигарет куплю.

Он кивнул, не глядя на меня. Сергей, как загипнотизированный, слушал голос матери, хотя она не говорила ничего. Просто не могла сказать. Сейчас я был уверен, что Сергей все-таки что-то вспомнил. Нет, не был уверен — верил. Потому, что так должно было быть. Все мы заслужили хороший конец.

Я направился к выходу из вокзала. Шагнув в двери, я вспомнил, как сутки назад впервые оказался здесь и увидел мужичка в оранжевом жилете около киоска через дорогу. Сейчас его не было. Жаль. Я хотел поблагодарить того, кто привел меня к брату. Просто сказать доброе слово. Люди ведь любят слышать добрые слова, правильно? Даже дворники, гопники и родители, предпочитающие одних своих детей другим. Все мы просто люди, которые любят слышать добрые слова в свой адрес, потому что это наполняет нас уверенностью в том, что мы чего-то стоим в этом мире.

Я пересек улицу. Купил сигарет. Открыл пачку. Улыбнулся, снова вспомнив вчерашнего мужичка, и выбросил полиэтиленовую обертку от сигаретной пачки в урну. А затем направился назад к зданию вокзала.

Позади прошуршали автомобильные шины. Тихонько взвизгнул автомобиль, останавливаясь на дороге. Закуривая, я вдруг почувствовал, как кто-то быстро приближается сзади. Знаете, как это бывает — почувствовал спиной. У нас у всех есть органы чувств, о которых мы почему-то не подозреваем — но они есть и, пусть и забытые, исправно функционируют. Я обернулся.

Острая резка боль пронзила мой живот. Лезвие прошило кожу, мышцы и все внутренние органы, которые повстречались ему на пути. Сталь охотничьего ножа вошла в мою плоть по самую рукоятку. Я услышал, как внутри что-то чавкнуло.

— Привет тебе от Кирюхи.

Я поднял глаза. Передо мной было лицо сухощавого типа лет 30 с черной бородкой. Один из рабовладельцев, которого так и не поймали.

Он вытащил нож, и из глубокой раны забила кровь, мгновенно заливая одежду и разбрасывая струйки по старому асфальту под моими ногами. Я выронил сигарету. Прошуршал рюкзак, падая с моего плеча на землю. Я попытался что-то сказать, но голоса не было. Мне оставалось только зажать рану руками, которые тут же окрасились бьющей из брюшины кровью.

В глазах все поплыло. Но я разглядел, как тип с бородкой прыгнул на заднее сиденье легкового автомобиля без регистрационных номеров, и тот рванул прочь.

Я упал, хватая ртом воздух, и ощутил затылком твердую поверхность. Боль звенела во мне, все нарастая, постепенно поглощая меня всего, целиком.

Кто-то в ЛОВД на станции «Самара» все-таки сдал меня бандитам. А ведь я с самого начала опасался, что так оно и произойдет.

Я хотел верить, что мои знакомые опера — один с наколками, второй с золотой цепью на шее — были здесь не при чем. Я хотел верить, что не все в этом мире окончательно сошло с ума.

Валяясь на пыльном старом асфальте и зажимая рану, я чувствовал, как боль, охватывающая весь мой мир сейчас, высасывает из меня жизнь. Она, жизнь, утекала с каждым ударом лихорадочно бьющегося сердца, выталкивающего кровь из разрезанных тканей, органов и сосудов. В глазах чуть прояснилось, и я, бьющийся в агонии, увидел бегущих ко мне с разных сторон людей. Кто-то кричал, кто-то размахивал руками, но я ничего не слышал. Чуть повернув голову, я ощутил вкус крови на губах. Она заполняла глотку с удивительной скоростью. Я кашлянул, выплевывая фонтан алой жидкости.

Значит, дело дрянь.

А потом я увидел затянутое низкими серыми облаками небо, простирающееся прямо надо мной. Оно заполняло собой все. Весь мир перед моими глазами. Все вокруг было небом.

Ранее я соврал. Самое прекрасное небо, которое только возможно, я видел прямо сейчас, лежа на земле и истекая кровью.

Все стало таким настоящим. Каждой клеткой своего агонизирующего тела я вдруг почувствовал жизнь. Вы знаете, что вы никогда не чувствуете жизнь? Вы просто существуете в своих мыслях. В основном в прошлом, а иногда в будущем. А жизнь идет мимо. Я это знаю, потому что я сам жил так все отпущенные мне 25 лет. А сейчас чудо хрупкой и трепещущей, пульсирующей жизни разворачивалось во мне и вокруг меня, и это было волшебно.

Прошлого не было. Будущего не будет никогда. Есть только сейчас. Я-сейчас. Мои сотрясающиеся легкие-сейчас. Небо-сейчас. И вон та птица, проносящаяся где-то далеко, только теперь я видел в ней яркий свет. Такой же, который был повсюду. Птица-сейчас. Свет-сейчас.

Я был несчастным дураком, если никогда не видел этого. Никакой серости не было — ее просто никогда не существовало! Весь мир и мы с вами — это яркий свет. Один яркий блаженный свет. Свет, живущий ради любви к самому себе. И нет во вселенной больше ничего, кроме света.

А потом я ощутил внутри себя кого-то, кто смотрел на меня. Созерцал меня с грустью, сочувствием и пониманием. Как в тот вечер после смерти отца. Но сейчас он пробуждался. Кто-то огромный, сияющий и грустный, все знающий и все понимающий, от пробуждения которого мне захотелось рыдать. Я чувствовал, как он растет во мне, заполняя каждую частицу. Боль уходила, а вместо нее разливался свет. И тогда я наконец осознал, кто это был.

Этим большим, сияющим и грустным был Я.

А потом вдруг по какой-то удивительной причине — или это была догадка, подсказанная подсознанием, впитывавшим каждое услышанное когда-либо в жизни слово, или это было прямое озарение от Меня, знающего Все — я понял все, что мне было нужно понять и узнать.

Я понял, почему отец так относился ко мне. Он никогда не был уверен, что я его сын. В их жизни с матерью было нечто, оставившее этот отпечаток недоверия. Старик страдал всю жизнь, неся в себе этот груз, и не мог ничего с собой поделать.

Меня понесло глубже, и я увидел себя, ребенка, играющего на полу с кубиками. В соседней комнате ругались родители, а я глубоко страдал. Отец оскорбил мать. Я не знал этого слова, но я знал, что оно очень плохое, а мою маму так оскорблять нельзя. Тогда я поклялся себе никогда не говорить таких плохих слов.

Я-свет вырвался куда-то вверх, и выяснилось, что можно перемешаться по миру в мгновение ока. Расстояний больше не существовало.

Комком света я прилетел к Жене и улыбнулся, увидев, что у нее все будет хорошо. Она выйдет замуж за Сергея и будет любить его. Иногда по ночам она будет вспоминать обо мне, ей будет грустно, и она будет тайком плакать. Но это будет только в первые пару лет. Я пришел в эти трудные для нее минуты и сказал ей, что все хорошо. Мы просто люди, а люди всегда ошибаются. Каждый день из года в год люди совершают только ошибки. Никто не сказал людям, как жить. Женя-свет услышала мои слова, а плачущая под одеялом Женя почувствовала покой.

Я-свет поцеловал мать. Смысл возвращался в ее жизнь, а с появлением внуков его станет еще больше. Все у нее будет хорошо. Я простил ее за то, что она несла в своем сердце слова несчастного старика-отца. Ей просто нужна была его любовь и поддержка.

Я-свет увидел брата. Сергей… Память будет постепенно восстанавливаться, кусок за куском, но полностью так никогда и не восстановится. Но Сергей будет знать и помнить всегда, что у него был брат, который вернул ему его имя и его жизнь.

А вот и их ребенок, которого Женя уже носит под сердцем. Это будет сын. И да, его назовут Лешей.

Жизнь будет продолжаться. Люди будут сходиться и расходиться, ругаться и плакать, смеяться и мечтать. Растить детей, строить новую жизнь и сжигать за собой мосты старой. Люди будут и дальше говорить о болезнях и смерти вместо того, чтобы любить. Они будут охранять и дальше свои сумки вместо того, чтобы Творить. Калечить себя и других несчастных в погоне за тем, что они называют ценностями, но что не имеет никакого значения. Повторять одни и те же ошибки из года в год, из поколения в поколение, как растерянная белка в огромном колесе. Как слепой котенок, барахтаться и тыкаться в стены, не видя двери, которая так близко. А перед смертью смотреть на звезды и впервые видеть захватывающий и бесконечный мир любви и света.

Целая планета глубоко спящих, погруженных в вечный анабиоз людей, которые называют этот сон жизнью.

Но мой анабиоз закончен. Я проснулся.

А потом меня не стало.

4 ноября 2015 г.

Обратная связь

Спасибо, что прочитали мою книгу! Если она Вам понравилась, приглашаю присоединиться ко мне в социальной сети В Контакте. На официальной странице «Книги Ильи Бушмина» (http://vk.com/deathroadbook) — всегда лучшие цитаты из уже опубликованных и только готовящихся к печати произведений, анонсы будущих книг и все самые последние новости.

До новых встреч!

Ваш Илья Бушмин.

Купить книгу "Анабиоз" Бушмин Илья

home | my bookshelf | | Анабиоз |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу