Book: Времён крутая соль. Сборник



Времён крутая соль. Сборник

Анатолий Бергер

Времён крутая соль

© А.Бергер, текст, 2012.

© Юолукка, 2012.

Анатолий Бергер — из немногочисленного поколения тех, кто в конце 1960-х предпочёл благополучному продвижению по ступеням служебной (или литературной) карьеры участь изгоя, узника совести, избравшего жребий «жить не по лжи». В «вегетарианские времена», в канун 100-летия Ленина, он сумел «заработать» четыре года Мордовских лагерей и два — ссылки в сибирском посёлке Курагино (статья 70-я УК). Выжил, вернулся, не уехал, не ушёл в политику, остался верен единственному, главному для него в жизни — русской классической поэзии. Не нажил капитала, как некоторые из «политических», на своей лагерной биографии. Продолжал писать, как писал и до заключения — ровно, медленно, приглушенными красками. Пейзажные (и городские) зарисовки, раздумья о вечных нравственных началах, нечастые обращения к истории и судьбе России — вот, пожалуй, и всё… Преобладающий стихотворный размер — самый русский — знаменитый четырехстопный ямб. Строгие точные рифмы, размеренная повествовательная интонация.

Стихи Анатолия Бергера я воспринимаю как чистый, негромкий отклик на прозвучавшие в прошлом веке голоса самых «вершинных» русских поэтов — Баратынского, Тютчева, раннего Ивана Бунина и продолжателей их традиций из «серебряного века» — прежде всего — Ходасевича.

Его природа — наш хмурый Северо-Запад. Его город — исчезающий ныне Петербург, каким он достался подросткам послевоенной поры. Его жизнь — редкие радости, напряжённый труд и постоянное ожидание беды. История человечества для него — непреходящая трагедия.


Из книги: Георгий Васюточкин «На перевале тысячелетий» (страницы публицистики). Издательство Александра Сазанова, СПб, 2011

I

«Ещё двадцатый на табло …»

Ещё двадцатый на табло

И, значит, время не пришло

За Альфой вслед воскликнуть «Бэта!»,

От дантовских спастись причуд,

От достоевских тёмных пут,

От Фауста и от Макбета.


Ещё средневековья мгла

И Гутенбергова игла

Пронзает мозг, и Смерть костями

Стучит и шествует с косой,

И брейгелевский вновь слепой

Ведёт других всё к той же яме,


И до галактик нет пути,

И сколько разуму ни льсти,

Он по привычке лжёт, как прежде,

И грустно глядя на табло,

Ты шепчешь: «Время не пришло»

И вновь вверяешься надежде.

2000

«В ноябре поля замело …»

В ноябре поля замело,

И скукожилась верба враз,

И как будто бы сквозь стекло

Смутно небо глядит на нас.


Что там видно ему с высот

На вселенском его веку?

Ветром спляшет, дождём швырнёт,

Снежной мглой наведёт тоску…

2007

«Заполыхали холода …»

Заполыхали холода

Февральской белизной высокой.

Уходит время навсегда,

Навеки, во мгновенье ока.


Ни солнца блеск, ни снегопад

Остановить его не может,

Внезапно повернуть назад,

Вернуть в тот день, который прожит,


Тот день, который ни за что

Смерть не догонит, не захватит,

Не сможет превратить в ничто,

Напрасно только силы тратит.

2004

«Стоит большая тишина …»

Стоит большая тишина,

И в ней сентябрьские вздохи

Слышней, и чудится — слышна

Речь уходящей прочь эпохи.


Прощальная, сухая речь

При расставании со всеми,

Тысячелетье — гору с плеч

Угрюмо сбрасывает время.


И смотрит: брать нас иль не брать

С собой в век новый — умирать.

2000

«Былого нет, а словно кто-то …»

Былого нет, а словно кто-то

С три короба наплёл и вдруг

Исчез.

И вот теперь забота:

Не позабыть — кто враг, кто друг,

Не позабыть.

И ни полслова

Сказать, не успевая вслед,

Теперь уж в одиночку снова

Шептать себе: «Былого нет».

1994

«Одолевая груз времён …»

Одолевая груз времён

Сквозь полусумерки рассвета,

Брести весь день я осуждён —

О, Господи, за что мне это?


Усталость давняя томит

И нет от памяти отбоя,

Как будто ангел вновь гремит,

Воздев крыла, блестя трубою.


И полыхает небосвод,

И мчится всадников четвёрка,

И что-то сбудется вот-вот —

Ты только вглядывайся зорко.

2010

«Ушёл мой поезд. Не догнать …»

Ушёл мой поезд. Не догнать.

И невпопад стучат колёса.

Всё тот же старый сон опять.

С ночных догадок нету спроса.


Но как темна была тоска,

Как сердце билось и взметалось.

И чудилось — пройдут века,

И сны, но не пройдёт усталость.


И где-то в дальнем далеке

Прощальный отстук промаячит,

Душа, витая налегке,

Вздохнув, поймёт, что это значит.

2011

«Пока бежит тысячелетье …»

Пока бежит тысячелетье,

Года отщёлкивая чётко,

Как будто бы погонщик плетью,

Как будто бы танцор чечётку,


А мы, отставшие внезапно,

Замедленное поколенье —

Бредём, как зэки в путь этапный,

Не дни считая, а мгновенья…

2008

«В образовавшейся лакуне …»

В образовавшейся лакуне

Меж октябрём и ноябрём

Душа расходуется втуне,

Стих скуден, смутен окоём.


Но набирает обороты

Пришедший век на всех парах,

Во все лакуны и пустоты

Вгоняя панику и страх.


И нету места во Вселенной

Среди пространств, среди времён,

Где с мыслью тленной, плотью бренной

Ты был бы спрятан и спасён.

2002

«Мне снилась ночь и небосвод в ночи …»

Мне снилась ночь и небосвод в ночи,

Сверкали зорко звёздные лучи,

В существованье синевы и дрожи

Вплетался неумолчно голос Божий,

И чудилось, он словно диктовал,

И в сновиденья падая провал

Всё безысходней и необратимей,

Я слышал — повторялось чьё-то имя,

И я почти угадывал, а Бог

Произносил как бы за слогом слог…

1991

«Мы в каждом дне, как в западне …»

Мы в каждом дне,

Как в западне,

И выбираться бесполезно —

Отбудет день, и ночи бездна

Как бы провалит нас в себя,

Дневные связи враз рубя,

А утром — выброс на поверхность,

Тугая маятника мерность,

Секунд слепая мельтешня —

Побег под белым флагом дня.

2004

«Знакомых мест не узнаю …»

Знакомых мест не узнаю —

Столба вдали и поворота,

Кустов, вороньего полёта,

Как будто бы в чужом краю,

Хотя всё точно, как вчера,

Не изменяясь ни на йоту —

Тропинка влажная пестра,

Шмель медленную тянет ноту,

И я блуждаю здесь с утра

Строкой, сорвавшейся с пера.

2004

«Бросил дом. Навсегда ушёл …»

Бросил дом. Навсегда ушёл.

В никуда, но только бы прочь.

Бесконечный тянется мол.

Бесконечно тянется ночь.


Катит смертные волны Стикс,

Перевозчик времён старей.

Наступает мгновенье Икс,

Так пускай же пройдёт скорей.

2000

«Не о былом — его как будто нет …»

Не о былом — его как будто нет,

И не о настоящем, о грядущем…

Поговорим на склоне наших лет

О том, потустороннем, тайно сущем.


Там ни рождений, ни смертей, ни снов,

И грани нету между днём и ночью.

Но дальний я оттуда слышу зов,

И что-то мне мерещится воочью.

2005

«Еще так долго до утра …»

Еще так долго до утра,

И ночь неслышна и сера

Сквозь замершие занавески,

И только всплески, всплески, всплески —

Часов размеренный тик-так,

Времён журчащий зыбкий шаг,

Бесперебойный, беспрестанный —

Взаймы живущим Богом данный.

2000

«Прошлое зябкой звездой отдаляется …»

Прошлое зябкой звездой отдаляется,

Словно от тела душа отделяется,

Словно бы смотришь на явь и на сны

Искоса, исподволь, со стороны,


Словно бы всё это ненастоящее,

Кем-то забытое, чуждое, спящее,

Глухо бормочущее иногда:

«Ты-то откуда явился сюда?»

2001

«Что жизнь моя? То сон. То явь …»

Что жизнь моя? То сон. То явь.

То рифмы звон, то скрежет будней.

Судьба, суровый кормчий, правь

Чем правильней, тем безрассудней.


Взбираясь резко на волну

Под хмурой далью небосводной,

Отринув явь, не веря сну,

К звезде взывая путеводной…

2007

«Ночи чёрной настал черёд …»

Ночи чёрной настал черёд

И звезды взошедшей высоко,

О, я помню наперечёт,

Наизусть все приметы рока.


Мне отмеривая срок лет,

Не собьётся время со счёта,

Но небесный дрожащий след,

Полыхающий след полёта…

2007

«На том вселенском циферблате …»

На том вселенском циферблате

Моей секундной стрелки бег

Спешит к неумолимой дате,

Отсчитывая краткий век.


И с горьким трепетным волненьем

Гляжу туда, смиряя страх,

Где грозным звёзд сердцебиеньем

Звенят галактики впотьмах.

2007

«Душа тоскует в межсезонье …»

Душа тоскует в межсезонье,

В осенне-зимнем промежутке,

Где крики горестны вороньи,

Где в сумерках мелькают сутки.


Где чем длинней воспоминанья,

Тем сны прощальней и короче,

Где города теряют зданья,

Где люди дом теряют отчий.


И не с кого спросить ответа —

На то и межсезонье, значит,

И нет ни света, ни просвета —

День прячет ночь, и ночь день прячет…

2007

«От вашей суеты сует …»

От вашей суеты сует,

От вашего разброда —

Душе легко сойти на нет,

Звездой, чей сгинул дальний свет,

Исчезнуть с небосвода.


Меня спаси и сохрани

От этой доли праздной.

Горят небесные огни,

Звеня, блестя, как искони,

Светло, многообразно.

2007

«И всё это кончится — поле с воронами …»

И всё это кончится — поле с воронами,

Ручей этот с ветками, в нём отражёнными,

И небо, что синим глядит недотрогою,

И сам я, бредущий весенней дорогою.

И некому будет воспеть моей строчкою

Вот эту дорогу с внезапною кочкою,

Поля и ручей в редкой наледи-ледени,

Меня самого, что отныне в неведеньи.

2007

«Вчерашний подступает день …»

Вчерашний подступает день,

А следом день позавчерашний,

И всей прошедшей жизни тень

В тот миг темней себя всегдашней.


Как будто память — злой судья,

А не фотограф своевольный,

И жизнь твоя — уж не твоя,

А чей-то путь кривой, окольный.


И по нему тебе брести

До рокового перекрёстка,

Где ждёт с хронометром в горсти

Тот в чёрном, чьё решенье жёстко.

2006

«Ветра, и март, и мокрый снег …»

Ветра, и март, и мокрый снег,

И побелевшие берёзы…

Куда-то движется мой век,

Светя во тьме, смеясь сквозь слёзы…

2003

«В непроглядной тьме небытия …»

В непроглядной тьме небытия

Строчка не блеснёт, звезде подобно.

Лишь Харона проплывёт ладья,

На мгновенье вёсла вздрогнут дробно.


И безвыходная тишина

Дверь закроет на засов железный.

До чего же эта тьма темна,

До чего бездонна эта бездна…

2011

«Деревьев разговоры …»

Деревьев разговоры,

Дрожь листья ворошит.

А век, как поезд скорый,

Безудержно спешит.


Сквозь осени и зимы,

Людских становищ гул

Во мрак непроходимый,

Где правит Вельзевул.


Где нет различий пола

И нет различий зла,

Где не слыхать глагола,

Черна небес зола.


Где роботы маячат.

Где цифры мельтешат,

Где ни о чём не плачут.

Спешат, спешат, спешат…

2011

«Замаячила осень повсюду …»

Замаячила осень повсюду,

Разноцветной дразня бахромой.

Палых листьев взметённую груду

Гонит ветер, как дворник метлой.


И хоть помню от слова до слова

То, что будет, и очередь чья,

Мне анапест является снова,

Заклинанья свои бормоча.


Словно листьев и ветра смятенье

Сочинил и назвал он своим

Самой первой порою осенней,

Когда не было вёсен и зим.

2009



«Среди ноябрьской погоды …»

Среди ноябрьской погоды

Проходят дни, а, может, годы.

Всё тот же ветер, мокрый снег

И неба смутные разводы…

Проходят дни, а, может, годы.

О, Господи, проходит век.


И лужи тёмные зияют,

От скуки словно бы зевают,

Пустые разевая рты,

И в них замедленная морось

Сквозь облаков глухую прорезь,

Дрожа, сочится с высоты.


И нет конца. Ноябрь всё длится.

Всё те же разговоры, лица

На протяженьи долгих лет.

Как лужа тёмная, зияет

Вселенная, как бы зевает,

Заглатывая белый свет.

2006

«В этом веке я так же случаен …»

В этом веке я так же случаен,

Как в египетских «тёмных веках»,

Бедный житель стандартных окраин —

Вся судьба на тетрадных листках.


А кругом — злая схватка империй,

Подавленье души и ума.

И народ, потерявший критерий,

Позабывший, где свет и где тьма.


Ну да что ж?

Тёмный ельник разлапист,

Сыпет осень свою желтизну,

Как тропинка уводит анапест

В даль, таинственность и глубину.

1979

«Воронку в небе просверлив …»

Воронку в небе просверлив,

Выглядывает шар лохматый

И видит медленный залив,

Прибоя слушает раскаты.


Коснулись облаков края

Черты далёкой окоёма…

Но это то, что вижу я,

Но это то, что мне знакомо.


А взгляд небесный, вековой,

Беспамятный, вселенский, грозный

Сквозь облаков нависших слой —

Что видит он из дали звёздной?

2004

II

«Времён крутая соль …»

Времён крутая соль

На вкус мной ощутима,

Вхожу в чужую роль,

Не надобно мне грима.


Я глыбы на плечах

Под властью фараона

За голод и за страх

Таскал во время оно.


Я в готике и мгле,

Страшась видений ада,

Уже почти в петле

Твердил свои баллады.


Я у горы Машук

Знал в удали гусарской,

Что грудь пробьёт мне друг

Свинцом опалы царской.


Я в камерах глухих,

За проволкой колючей

Выращивал свой стих,

Быть может, самый лучший.


А нынче в шуме дня,

В насущном хлебе, в поте,

Не знают про меня

В людском водовороте.


Да мне о том ли речь

В страде моих событий?

Среди моих предтеч,

Когда умру, ищите.

1966

«Здесь брошенные лодки, валуны …»

Здесь брошенные лодки, валуны

И полусумрак пелены небесной,

И ветер, словно перебор струны,

Далёкий гул мелодии безвестной,

Напоминающей о временах

Беспамятных, безлюдных, леденящих,

О бесконечных, тёмных валунах,

Глухих, как небо, как волна звенящих.

2006

«Иеремия к пораженью звал …»

Иеремия к пораженью звал,

Но речь его была словами Бога.

Накатывался вавилонян вал

Всё яростней, и всё не шла подмога.


«Он притупляет воинов мечи!

Военачальники слабеют духом.

А чьи его слова, ты знаешь — чьи?

Народ же тёмен, верит всяким слухам», —


Князья царю кричали.

И во прах

Пал город, золотой Иерушалаим.

Пожар и разрушенье, смерть и страх,

Изгнание — мы помним всё и знаем.


Господь нещаден в правоте своей,

Иеремия был его устами,

Но если вновь под стенами халдей —

Кто прав — боец с мечом, пророк ли в яме?

1988

«Днём настигала их жара …»

Днём настигала их жара.

А ночи миг летучий краток,

Но эта древняя пора

Искала в слове отпечаток.


Звучание небесных сфер

Так ясно слышалось в пустыне,

Диктанта Божьего размер,

Не умолкающий доныне.

2010

«Двух летоисчислений …»

Двух летоисчислений

Свидетель и жилец —

В плену своих сомнений

Измаялся вконец.


В сверканье древней веры

Сквозь сумерки веков

В небесные я сферы

Спешу на Божий зов.


Но в суете житейской,

Листая календарь,

Цифири европейской

Я слушаюсь, как встарь.


И грозно надо всеми,

Гоня земли орех,

Куда-то мчится Время,

Единое для всех.

2010

«Звезда одна-единственная в небе …»

Звезда одна-единственная в небе

Мерцает, раздвигая облака.

Как холодно ей там!

Как древний ребе,

Она пророчит, словно на века.


И в сны мои врывается без спросу,

И вижу я пожары и мечи,

Среди руин пророк длинноволосый

Взывает, и слова, как звёзд лучи.


Он одинок в глухом ряду столетий.

Зол Вавилон и пал Иерусалим.

Но он — звезда ночная на рассвете,

И я во сне рыдаю вместе с ним.

1987

«Туман, дымясь и оседая …»

Туман, дымясь и оседая

И пробираясь меж вершин,

Как Зевса борода седая —

И что древней его седин?


Внизу волна своё бормочет,

И древнегреческий напев

Нам рассказать, быть может, хочет

Про Трою, про Ахилла гнев.


Темнеет небо грозовое

В дрожащей всполохов игре,

И помним только мы с тобою

Про числа на календаре.

2010

«Смешалась зелень с желтизною …»

Смешалась зелень с желтизною

В дали размашистых полей

Под облачною пеленою,

Что нависает всё белей.


Как верен замысел чудесный,

Как прост и точен глазомер!

Размах полей и свод небесный,

И ветер певчий, как Гомер.

2004

«Залива буйная игра …»

Залива буйная игра…

Обрушивается на сушу

Крутая пенная гора,

Страх древний наводя на душу.


Стою недвижно, в даль гляжу,

Даль тёмную времён, быть может,

Так просто перейти межу,

И вот он — век, что предком прожит.


И что ж там? Небо и вода,

Куст, с корнем вырванный прибоем,

Но вера в Господа тверда,

И всё земное взято с боем.


И смерть, не прячась за углом,

Как старый враг, готова к схватке,

А море всё шумит кругом,

И волны пенисты и шатки,


Вот-вот достигнут, захлестнут…

И страх прерывистый и ломкий,

Страх неизбывный тут как тут,

Страх вечный в предке и в потомке.

1994

«Времени песок шершавый …»

Времени песок шершавый

Засыпает без конца

И великие державы,

И на кладбище отца.


Но живущий забывает,

Что туда же канет он,

И в руках пересыпает

Дней минувших Вавилон.

1982

«Событье варварских времён …»

Событье варварских времён:

Набег, сраженье, одиночки

Спаслись… Ни судеб, ни имён,

Хронист не написал ни строчки.


Беспамятна и жизнь, и смерть,

Остались черепки да кости,

Земля и небо, круговерть

Веков на брошенном погосте.

2004

«Говорят обо мне по латыни …»

Говорят обо мне по латыни,

Точно холод вдруг душу кольнул.

О, лекарственный дух поликлиник!

Не триклиния праздничный гул.


Напряжённость, боязнь, унынье,

И, быть может, судьбы перелом.

Говорят обо мне по латыни,

Шепчет мёртвый язык о живом.

1964

«Что старик? Только голос и тень …»

Голос лишь и тень — старик.

Эврипид

Что старик? Только голос и тень,

И со страхом предчувствуешь день,

Когда стих Эврипида далёкий

Камнем ляжет на сердце тебе,

Прозвучит приговором судьбе,

И конец. И сбылись все зароки.


Только голос и тень сквозь века.

Древнегреческого старика

Отличить от живущего ныне

Трудно будет в последний тот миг,

Когда в гроб поспешает старик

По своей стариковской причине.


Только голос, и тень, и тоска.

И считай день за днём, как века.

1998

«Страшен в дни переучёта …»

Страшен в дни переучёта

Похоронный магазин.

Словно ждут гробы чего-то,

Отдыхая от кончин.


Словно сгинул в преисподней

Всадник с древнею косой,

И не слышится сегодня

Стон погибели людской,


Ни икоты той последней,

Нет ни крепа на венках,

Плача в комнате соседней,

Простыней на зеркалах,


Ни затепленной иконы,

Старца бородой в псалтырь,

Только в суете казённой

Планы, сметы да цифирь.


Да пощёлкивают счёты:

Три, четыре, два, один…

Страшен в дни переучёта

Похоронный магазин.

1968

«Неумолкающей воды …»

Неумолкающей воды

Здесь денно-нощные труды,

И ни конца им, ни начала.

Необозримый небосвод

На землю упадёт вот-вот,

И что тогда? Пиши пропало…

Все страхи сбудутся и сны,

И только волны, валуны

Запомнят что-то напоследок.

Тысячелетия назад

Так было, и на древний лад

Повествовал об этом предок.

2004

«Шуми, Гомер, волной залива …»

Шуми, Гомер, волной залива

Свои гекзаметры считай,

Покуда облака лениво

Заходят за небесный край.


Морские медленные байки

Рассказывай из века в век,

Пока цитируют их чайки

И забывает человек…

2003

«Валун, похожий на дельфина …»

Валун, похожий на дельфина,

Как бы плывёт темно и длинно,

С него ныряет детвора,

Смех, крики с самого утра —

Сюжет для вазы эрмитажной,

Краснофигурной, звонкой, влажной,

Где в древнегреческой красе

Мелькают персонажи все,

Где скачут по морской дороге

Дельфины, мальчики и боги,

Знай, скачут в наши времена

Нырять день целый с валуна.

1995

«Как извивалась Пасифая …»

Как извивалась Пасифая

В древесном сладостном плену,

И тяжело дыша, вставая,

— Му, — бормотала, — Ну и ну.

2010

«В грядущую годину гнева …»

В грядущую годину гнева

Плеснёт Медведица ковшом,

А мы с тобой — Адам и Ева —

В раю гуляем голышом.


Стыда не ведая земного,

Дивимся Божьей красоте,

А змей ползёт — и нам ни слова,

Решив, видать, что мы — не те.

2011

«С утра рисует Посейдон …»

С утра рисует Посейдон

Свой древнегреческий автограф

И что-то шепчет, шепчет он

Безумолку, но плох фонограф

Полузабытых тех времён,

И мне не разгадать имён

Ни сказочных и ни реальных

В шуршаньи волн исповедальных.

2001

Продолжение черновика В.Ф.Ходасевича

«Так эллины въезжали в Трою

В утробе грубого коня».

Пошла жестокая резня,

Эней с Анхизом за спиною

Бежал, судьбой своей гоним.

В дали веков маячил Рим,

И дивная строка Марона

Над ним, как царская корона,

Сверкала вспышками огня

И золотых лучей игрою…

«Так эллины въезжали в Трою

В утробе грубого коня».

1994

«В повествовании Помпея Трога …»

В повествовании Помпея Трога

Остановила странная строка,

Чеканной, твёрдою латынью строгой

Проговорившаяся, что войска

Афинян под водительством отважным

Софокла — автора трагедий, чья

Известна мощь,

не пеньем строф протяжным

Бой выиграли, а силою меча.

2007

«Здесь на песке об Одиссее …»

Здесь на песке об Одиссее

Припомнишь вдруг вдвоём с волной,

Богов старинные затеи

Грозят разрухой и войной.

Пружинят паруса тугие,

Смертельно манит зов сирен.

Пускай не мы, пускай другие,

Мы душу отдадим взамен!

Но всё рассчитано до точки,

Судьба навек предрешена.

В гомеровой широкой строчке

Война, разлука и волна.

1999

«Атлант под тяжестью небес …»

Атлант под тяжестью небес

Изнемогал. Ему на смену,

Пружиня ноги, Геркулес

Подставил плечи. Вспухли вены

И вздулись жилы. Полубог

Почуял тягость неземную

И понял — он бы так не смог.

Века летели, чередуя

Жизнь. Смерть. Рожденье. Пот и Кровь…

Тогда прибегнул он к обману,

И ноша небосвода вновь

На плечи рухнула титану.

2011

«Скала высокая, как ночь …»

Скала высокая, как ночь

Под небом звёздного разлёта…

Пой, грек, здесь, иудей пророчь —

Услышит Бог, запишет кто-то.


Дремотой Вечности объят

Проснётся мир и встрепенётся,

И звёзды вдруг заговорят

Безумолку, о чём придётся.

2011

«Как отсветы пожара Трои …»

Как отсветы пожара Трои,

Закат меж веток догорал,

Залив гомеровской волною

Тугой песок перебирал…

О Боги! Давней той порою

Я жил, в той битве давней пал…

2007

«В блеске дня иль в ночном полумраке …»

В блеске дня иль в ночном полумраке

Волнам берег найти нелегко.

— Одиссей! Далеко ль до Итаки?

— Далеко, далеко, далеко…


Хоть с победной войны возвращаться,

Или беженцу пристань искать —

Никогда не устанешь прощаться,

Только некому будет прощать…

2006

«Ни радио, ни телефона …»

Ни радио, ни телефона

В благословенные те времена,

Но облетала Рим строка Марона,

И поступь цезарева легиона

Из дальней Галлии была слышна.

И грохота грознее,

Звонче звона

Высокая стояла тишина,

Грядущего темнела пелена,

Как стая туч у края небосклона.

2004

«От распрей грозных Рим шатался …»

От распрей грозных Рим шатался,

Шёл Цезарь к власти, пал Помпей,

В смятеньи Цицерон метался,

Не ведая судьбы своей.


Учёный муж, властитель слова,

Эллады славной брат родной,

Он в злобу дня ввязался снова

И жертвой стал очередной.


Безумный грех людской гордыни,

С рожденья соблазнивший Рим —

Звон цицероновой латыни

Разбил ты грохотом своим.

2011

«Тяжёлый грезился мне сон …»

Тяжёлый грезился мне сон:

Бродил я в древности глубокой,

Кругом кричали: «Вавилон,

Изгнанничество, воля рока…»


О, как земля была чужда,

Страшны чужие колесницы…

И кто я здесь? И как сюда

Попал? Зачем мне это снится?


Сквозь сон в спасительную явь

Прошусь, как тонущий на сушу,

А Ты, Господь, спаси, наставь

На путь испуганную душу.

2011

«Равенна. Данте. Изгнан навсегда …»

Равенна. Данте. Изгнан навсегда

Флоренцией родной.

В тоске безмерной

Берёт перо.

Строк стройных череда.

Комедия. Часть первая. Инферно.


Я всем отмщу.

Разделите со мной

Мой долгий ад и адские те муки.

Флоренция!

Зову тебя на бой

За всё,

за то, что мы с тобой в разлуке.

2005

III

«Далёкие тасую страны …»

Далёкие тасую страны,

Как фокусник колоду карт,

Смешав британские туманы

И монте-карловский азарт.


И, перекинув мост Риальто

В Канберру или Веллингтон,

Я этим небывалым сальто

Ничуть в душе не удивлён.


Качусь, как перекати-поле —

Кто подберёт, куда прибьёт…

Резон ли перекатной голи

Загадывать что наперёд?


Чужая речь, чужие лица,

Чужой истории черты,

Былое чудится и снится,

Строкой ложится на листы.


Зато строке препоны нету,

И нет над нею топора,

Она летит по белу свету,

Куда несут её ветра.


И уши слушают чужие,

Как в горести глухонемой

Безумно сетует Россия,

Тоскуя по себе самой.

1978

Игорю Бурихину

Неразборчивый почерк прощанья…

И.Бурихин

Прошлое, где ты? Достанет ли тщанья

Восстановить, оживить, воскресить

Твой неразборчивый почерк прощанья,

Смутных чернил узловатую нить?


Оба мы душу запродали слову,

Снова Шемякина ждать ли суда?

Ты и ушёл подобру-поздорову,

И замелькали твои города.


Вольно тебе и раскольно, и больно,

Мне ещё горше в российском углу,

Дымным громадам внимаешь ли Кёльна?

Падаю я в петербургскую мглу…


Что чужеродней нас нынче?

Свиданье —

Горький итог, жёлтый лист на ветру,

Твой неразборчивый почерк прощанья

Я никогда уже не разберу.

1989

«Взлетая с грохотом и звоном …»

Взлетая с грохотом и звоном

Над опрокинутым Гудзоном,

Манхэттен вижу я в упор.

Огромных зданий силуэты —

Они грядущего приметы

Или былому приговор?

Они врастают в поднебесье

И чудятся безумной смесью

Грёз ангельских, бесовских снов.

То сатанинское сверканье,

Слепое с Богом пререканье,

Из преисподней адский зов.

То звуки музыки небесной,

Доселе людям неизвестной,

И уши те спешат зажать,

И нет здесь дьявола и Бога,

А черновик того итога,

Которого не избежать.

1993

«Американский океан …»

Американский океан.

Огромный пляж. Простор бескрайний

Захлёстывает, как аркан

Тебя — и поддаёшься втайне.

Но как знакомо всё! Кричат

И мечутся, и плачут чайки,

Вновь повествуя без утайки

О том, что тыщу лет назад

Известно на земле. Ну, чем

Не Стрельна? Парус одинокий.

Давно написанных поэм

Готовые ложатся строки.

А пятьдесят пройти шагов —

И Брайтон загудит жаргоном.

Так вот он — дальних странствий зов,

Заканчивающийся стоном:

«Зачем?»

Грохочут поезда

Над головой, пестрят витрины,

И океанская вода

Дрожит вдали в обрывках тины.

1993

Цфат

Над пропастью в горах —

Здесь древний город спрятан.

Средневековый страх —

О, как зовёт назад он!


Ущелий гул и гуд,

Тропинок вьются нити,

А улицы бегут,

Как строки на иврите.


И пусть в игре стекла

Блестит товаров груда,

Машинам нет числа,

Но город — текст Талмуда.


Как Далет, Гимел, Бет,

То дом, то синагога.

И Божий жив завет,

И слышен голос Бога.

1996

Италия

Улиц-щелей и небесных соборов конвенция —

Это Флоренция.

Дивных дворцов и зелёных каналов коллекция —

Это Венеция.

Башни, к земле наклонённой внезапно и резко, реприза —

Пиза.

Робкий балкон, строк звучаньем возвышенный тронно —

Верона.

Падуи площади, смертные камни Помпеи,

Рим гладиаторский, дней и веков эпопеи —

Было ли это, взаправду случилось ли с нами

Или во снах мы бредём и ведомы куда-то мы снами?

2003

«В средневековом долгом блеске …»

В средневековом долгом блеске

В синеющий небес проём



Вплывает купол Брунеллески

Над флорентийским шумным днём.


И в этом плаваньи высоком,

Ладонью Божьей вознесён,

Он Божьим созерцаем оком

Придирчиво со всех сторон.

2003

«Пока Венеция, сверкая …»

Пока Венеция, сверкая,

Передо мной красоты рая

Разбрасывала, не таясь,

Сквозь слёзы, словно бы смеясь,

И нижних этажей протяжность,

Стен зеленеющую влажность

Всё глубже погружала вниз —

Запел собор святого Марка,

Блеснув таинственно и ярко,

И в небо голуби взнеслись.

2003

«Туфлёю длинною резной …»

Туфлёю длинною резной

От влажных стен старинных зданий

Отталкиваясь чуть порой,

Пока, дурея от названий

Мостов над бледною водой,

Мы бредим, гондольер ведет

Гондолу, что туфле подобна

Резной и длинной. И поёт

Душа прощально и подробно.

2003

«Венецианских улиц-коридоров …»

Венецианских улиц-коридоров

Мерещится мелькание витрин.

Устав от любопытных частых взоров,

От беспрерывных вековых смотрин,

Как, город — Водяной, ещё покуда,

Цепляясь за горбатые мосты,

Не тонешь ты, старинная причуда

Богов, обрывок сна, узор мечты?

2004

«В сухой жаре среди развалин Рима …»

В сухой жаре среди развалин Рима,

Латинских надписей, фонтанов и колонн

Душа то бодрствует, то спит необоримо,

И снится, снится ей старинный сон.


В чужой толпе невидима, бесплотна,

Страшась быть узнанной и потерявшись вдруг

На сотни, сотни лет бесповоротно —

Преодолеть не может свой испуг.

2003

«Мотоциклетная Сиена …»

Мотоциклетная Сиена,

Спеша из шумных улиц плена

В соборный сумрак и прозрачность,

Господних ликов многозначность,

О старине твоей тоскую,

Хоть и гремящую, такую —

В дорожном шлеме, в чёрной коже,

Тебя я принимаю тоже,

Но предпочёл бы мост горбатый

И блеск венецианских статуй.

2003

Помпеи

Под игом лавы смертоносной

Безвыходно остались вы.

Здесь гул толпы многоголосный,

Тысячелетний гул молвы.


До современности безумий

Вам дела нет — чужая блажь.

И смотрит издали Везувий —

Дымящийся губитель ваш.

2003

«Польша, плачущая в костёлах …»

Польша, плачущая в костёлах,

Польша в гордой конфедератке

И в сияющих ореолах,

Осенивших святые прядки.

Католические извивы,

Драгоценный набор барокко,

Только улочки эти кривы,

Как в старинной сказке Востока.

И остатками каравана

Три джезвейна в песке уснули,

Пахнет кофе темно и пряно

Древним вздохом в нынешнем гуле.

Полумесяц турецкий сладок

В колокольном далёком звоне,

Где святых сияние прядок

На суровой зябкой иконе.

1987

«Родиться в горной деревушке …»

Родиться в горной деревушке,

Где бродят дикие козлы,

Где в снежном блеске гор верхушки,

И ночь темна, как горсть золы.


Где вдаль тропинка зазмеила,

Над бездной тёмною кружа,

Где женское лицо укрыла

Безжалостная паранджа.


Где чабаны и где отары,

Глядит овчарка на костёр…

И дальний силуэт архара

Вечерний сумрак мягко стёр.


Не знать ни города, ни мира,

А только горы весь свой век,

Глоток вина да ломтик сыра,

Да круглый, как луна, чурек.

1984

Целле

Город, начертанный готическим шрифтом,

Не пользующийся лифтом,

Живущий в пятнадцатом, может, веке,

Древней Германии призрак некий.

Как нарисованы окна, двери.

Тангейзер здесь мечтал о Венере,

Рыцарь скакал, спеша из похода,

Вёл проповедник толпу народа.

О двадцать первом веке далёком

Никто не думал и ненароком.

2004

Вальдзассен. Базилика

Древние рыцарские скелеты

В жемчуг и золото разодеты,

Страшно осклабясь, торчат оскалы…

Вот твоя лошадь и доскакала,

Воин времён, не знавших взрывчатки,

В век двадцать первый без опечатки.

Тысячелетье, как сон железный,

Проскрежетав, обвалилось в бездну,

Явь к нам явилась, осклабясь, в гости,

Злато звенит, шевелятся кости.

2004

«В подземелье, крадучись по ступеням …»

В подземелье, крадучись по ступеням,

Блеск свечи взметается с нетерпеньем,

В полутьме проступают древние лица:

Вот священник, вот рыцарь, а вот юница

Из деревни ближней здесь для чего-то

И глядит смешливо, вполоборота.


Как германская речь скрежетала жёстко,

Как свистело копьё, скрипела повозка!

Замок помнит всё, зябко свечка тает,

Краткий путеводитель турист читает.

2004

«Средневековая тюрьма …»

Средневековая тюрьма,

В горах запрятанная глухо,

И надзиратель — смерть сама,

С ключами и косой старуха.


Клочок соломы на полу,

Здесь ночь всегда, здесь камень правит,

И узник, дремлющий в углу,

Следа, исчезнув, не оставит.

2006

«О, средневековое небо …»

О, средневековое небо

Над городом средневековым,

О, древние улочки Хэба,

Под вашим укрылся я кровом!


Внимаю вам благоговейно

И, словно, ловлю вас на слове,

Маячит здесь тень Валенштейна.

Взывая о пролитой крови.


А нынче у ратуши шумно,

Тут ряженая буффонада,

Век новый, как шут полоумный,

Давно уж охрип от надсада.

2006

«Год кончается, словно бы снится …»

Год кончается, словно бы снится,

Всё смешалось в запутанном сне —

Плеск волны, заграница, больница,

Полужизнь, полугибель вчерне.


Ходят лифты, темнеют палаты,

Ночь сиделкой торчит за окном,

А над Прагой взмывают закаты,

Обрываясь то явью, то сном…

2006

«Пройдя моря, вознёсся в небосвод …»

Пройдя моря, вознёсся в небосвод,

И адмиральским мостиком колонна

Над Трафальгарской площадью плывёт

Победно, величаво, неуклонно.


Внизу земного гула суета,

Людей, автомобилей мельтешенье,

А он отныне — небо, высота…

Дым облаков дрожит, как дым сраженья.

2009

Стокгольм

Город, вставший над водою

Лебединой, ледяною.

Взявшие на караул,

Гордо строй свой держат зданья —

Как легки их сочетанья,

Кто так чётко их сомкнул?

Мне глядеть, не наглядеться,

Никуда мне, никуда

От тебя уже не деться,

Лебединая вода.

2010

«Из автобусного салона …»

Из автобусного салона

Промаячила Барселона,

Гауди причуда и блажь,

Где этаж плывёт на этаж,

Где фруктовых фасадов зовы

Золотисты и бирюзовы,

Где Колумб плывёт в облаках,

Как когда-то в морях, в веках.

2008

«Шипит волна, в песок впиваясь …»

Шипит волна, в песок впиваясь,

Над нею польской речи шип,

На свой массаж зовёт китаец,

Грек-говорун давно охрип.


А вдалеке нависли горы,

Обёрнутые синевой,

И ни к чему им разговоры

Толпы болтливой мировой.

2010

«В тишине глухой и поздней …»

В тишине глухой и поздней,

Давней, средневековой…

Нету неба многозвёздней,

Чем в Толедо в час ночной!


Из эльгрековского бреда,

Из готических причуд

Появился ты, Толедо,

Божьих странников приют.


Среди улочек соборных

Бродят медленно они,

Но услышав клич дозорных,

Превращаются в огни.

2008

«В чужой стране и карк вороний …»

В чужой стране и карк вороний

Как бы на чуждом языке,

Как объявленье на перроне,

Как чьи-то крики вдалеке.


Чужие надписи маячат

На остановке на любой,

И только цифры что-то значат,

О чем-то говорят с тобой.


Вот так-то: поклоняйся слову,

Молись ему, как божеству,

И вдруг оно не внемлет зову,

Не подчиняется родству,


Бросает посреди дороги,

Посмеивается назло,

И понимаешь ты в итоге,

Что не подводит лишь число.

1993

«Разбросаны судьбою …»

Разбросаны судьбою

В далёкие края…

И только мы с тобою,

И только ты да я.


В стране благословенной,

Где древних предков прах,

Где море длинной пеной

Твердит строку Танах.


Но где грозит могилой,

Но где крадётся вслед

Потомок Измаила —

Двуногий взрывпакет.


А в гул германской речи

И в сказку братьев Гримм

Освенцимские печи

Свой выдохнули дым.


И некуда податься,

И некуда бежать…

Придётся нам остаться

И здесь ответ держать.


Пусть горше и бесследней,

Но правы мы в одном,

Что тот ответ последний

На языке родном…

2006

IV

«Кнут солёный, жаровня, дыба …»

Кнут солёный, жаровня, дыба,

Да скрежещет перо дьяка.

И за то, знать, Руси спасибо,

Что стоит на этом века.


Что её — волчий взгляд Малюты,

Беспощадная длань Петра,

И гражданские злые смуты,

И советских казней пора.


Что сынов её — пуля-слава,

Вышка лагерная — судьба,

И приветствовала расправы

Раболепная голытьба.


Но сынам ли считать ушибы,

Им ли слёзы лить на Руси?

Ох, спасибо же ей, спасибо,

Спаси Бог её, Бог спаси.

1966

Декабрист

Отчизны милой Божья суть,

Я за тебя один ответчик,

Легко ли мне себя распнуть

Той, царской, площадной картечью?


Легко ли на помосте том

С петлёю скользкою на шее

Ловить предсмертный воздух ртом,

От безысходности шалея?


Легко ль в сибирских тех снегах,

В непроходимых буреломах

Знать, что затерянный мой прах

Не вспомнит, не найдёт потомок?


Легко ль провидеть, что пройдут

Года, пребудут дни лихие.

Нас вызовут на страшный суд

Дел, судеб и мытарств России,


И нашим именем трубя,

На праведном ловя нас слове,

Отчизна милая, тебя

Затопят всю морями крови.


Свободу порубив сплеча,

Безвинных истребят без счёта,

И снова юность сгоряча

Возжаждает переворота.


Легко ль нам знать из нашей тьмы,

Когда падёт топор с размаху,

Что ей пример и вера мы,

И мы же ладили ей плаху.

1966

«Народовольческую дурь …»

Народовольческую дурь

Забудь, великая держава,

Побалагань, побалагурь,

Твои ведь сила, власть и право.


Ничье перо уж не клеймит

Устои нового порядка,

Сей грандиозный монолит

Не тронет пуля иль взрывчатка.


Нет прокламаций, баррикад,

Нет эшафота над толпою,

Пустеет грозный каземат

Над невской сумрачной водою.


Колоколам уж не греметь,

И церковь изредка маячит,

Монарх, преображённый в медь,

Навек теперь в былое скачет.


Всё, как написано в трудах

Вождей, и доводы на всё есть —

Сперва за совесть, не за страх,

Потом за страх, а не за совесть.


Зато ни штормов и ни бурь,

Хоть лагеря, расстрелы, пытки…

Что ж, не ропщи, ведь ропот — дурь.

России прошлой пережитки.

1966

Народное

Раскулачили страну —

Хоть в кулак свисти,

И на ком искать вину,

Господи, прости!


Нависали над страной

Грузные усы,

Стал грузин всему виной,

Господи спаси!


Русь в бараний рог согнул,

Страхи да суды,

Дым заводов, грохот, гул

Стройки и страды.


Всё на жилах кровяных,

На седьмом поту,

Сухарях да щах пустых,

Аж невмоготу.


Коли слово поперёк —

Умолкай в земле,

Властью был отвергнут Бог,

Идол жил в Кремле.


Ох, Россия, край-беда,

Смутен путь и крут,

И тридцатые года

За спиной встают.

1966

«Эсеровский переворот …»

Эсеровский переворот

Военною грозой гремел,

В нём стук копыт и пуль полёт.

Атаки крик и артобстрел.


В глухой ночи штыки застав,

На тёмных улицах войска,

В руках восставших телеграф,

Электростанция, ЧЕКА.


И поруганью предан Брест,

Вожди эсеров у руля,

И взят Дзержинский под арест,

И час до взятия Кремля.


Неужто ночь и пушек гром —

Судьба России на века?

Под чьим ей гибнуть сапогом —

Эсера иль большевика?

1968

Памяти Клюева

Страну лихорадило в гуле

Страды и слепой похвальбы,

Доносы, и пытки, и пули

Чернели изнанкой судьбы.


Дымились от лести доклады,

Колхозника голод крутил,

Стучали охраны приклады,

И тесно земле от могил.


И нити вели кровяные

В Москву и терялись в Кремле,

И не было больше России

На сталинской русской земле.


И Клюев, пропавший во мраке

Советских тридцатых годов,

На станции умер в бараке,

И сгинули свитки стихов.


Навек азиатские щелки

Зажмурил, бородку задрав,

И канул в глухом кривотолке,

Преданием призрачным став.

1967

Смерть Сталина

Как вкопанные, кто в слезах,

Кто в землю невидяще глядя,

На улицах и площадях

Стояли тогда в Ленинграде.


И диктора голос с утра

Над толпами гулко качался,

Стихая печально: «Вчера

Скончался… скончался… скончался…»


Темнели газеты со стен,

И флаги мрачнели, маяча,

И глухо вздымался Шопен

Среди всенародного плача.


И в зимнем пока столбняке

Стыл город и ветры блуждали.

На севере, там, вдалеке,

В бараках за проволокой — ждали.

1967

«Приснился вождь былых времён …»

Приснился вождь былых времён,

Таинственно и странно было,

Я точно знал, что умер он

И помнил где его могила.


— Вы живы? Что произошло?

В газете я читал заметку…

— Газета, знаете ль, трепло, —

Ответил он с улыбкой едкой.


— Но памятник могильный, но

Тот скульптор, с ним едва не драка…

Он удивился: «Вот смешно.

Тот самый! Надо же, однако…»


И вдруг растаял, вдруг исчез,

Как будто и в помине не был,

Как призрак или, может, бес,

России роковая небыль.


А я остался наяву

Читать в газетах некрологи.

На ус наматывать молву

И сны разгадывать в итоге.

1978

«Знаю, дней твоих, Россия …»

Знаю, дней твоих, Россия,

Нелегка стезя,

Но и в эти дни крутые

Без тебя нельзя.


Ну, а мне готова плаха

Да глухой погост

Во все дни — от Мономаха

И до красных звёзд.


И судьбины злой иль милой

Мне не выбирать,

И за то, что подарила —

В землю, исполать.


Кто за проволкою ржавой,

Кто в петлю кадык —

Вот моей предтечи славы

И моих вериг.


Не искали вскользь обхода,

Шли, как Бог велел,

И в преданиях народа

Высота их дел.


Погибая в дни лихие

Оттого в чести,

Что не кинули, Россия,

Твоего пути.

1967

«В полевых да охотничьих …»

В полевых да охотничьих

Ты названиях-прозвищах,

То по-птичьи бормочущих,

То по-волчьему воющих.


То пахнёт в них пожарищем,

То военною смутою,

То народным мытарищем,

Властью деспота лютою.


То печалью церковною,

Когда медленный звон плывёт,

То долиною ровною —

Посреди неё дуб цветёт.

1967

«Перестал ходить паром …»

Перестал ходить паром,

Обивает снег пороги,

Баба тыкву на пороге

Рубит длинным топором.


Сыплет семечки на печь,

Разгораются уголья,

Пересыпанная солью

Русская играет речь.


А за окнами бело,

В белом крыши и заборы

И далёкие просторы,

Где вчера ещё мело.

1973

«Дрожью бьющие туманы …»

Дрожью бьющие туманы,

Шатких листьев вороха,

И хозяйка утром рано

Зарубила петуха.


После куры кровь клевали,

Клочья пуха и пера,

Осень отливала сталью

Брошенного топора.

1974

«Сибирь, о тебе затоскую …»

Сибирь, о тебе затоскую,

Когда окажусь вдалеке,

Припомню деревню лесную,

Большие плоты на реке,


Припомню в избушке крестовой

Мерцанье иконы в углу,

Телёнка протяжные зовы

На рваной кошме на полу,


Горшки, чугунки, занавески,

Хозяина речи о том,

Как в тёмном густом перелеске

Сохатый стоял над ручьём,


Как с первого выстрела ранил,

И зверь, убегая в тайгу,

Деревья крушил и таранил,

И тяжко ревел на бегу…

1974

«Сегодня утром лист пошёл …»

Сегодня утром лист пошёл —

По всей тайге, куда ни глянешь,

Слетает осени в подол

Медь, золото, багрец, багрянец.


И речка ловит на ходу

И гонит вдаль напропалую

Свою добычу золотую

У всех деревьев на виду.


И под ногами впрямь горит

Земля медлительно и пышно,

И каждый шелест говорит

Так явственно, что всюду слышно.

1974

«Река встает и громоздится …»

Река встает и громоздится,

Белея медленно кругом,

И лишь у берега дымится

Вода и лезет напролом.


К ней по истоптанному спуску

Идут, сбегают второпях,

И веет стариною русской

От коромысла на плечах.


Виденье призрачной эпохи,

Что разве в сердце и жива,

И вёдра тихие, как вздохи,

Качаются едва-едва…

1973

«Деревеньки мои, деревушки …»

Деревеньки мои, деревушки —

Коромысла весёлого дужки,

А уж вёдрам и шатко, и зыбко,

В каждом солнце играет, как рыбка.


Деревушки мои, деревеньки,

На завалинке старушки — стареньки,

А над рекой то березник, то ельник,

А на плоту Иван Гладких да брательник…

1975

«Дождь и вокзал — как бы созвучье …»

Дождь и вокзал — как бы созвучье

Разлук и слёз. Ползут темны,

Как поезда, по небу тучи

В дыму и сумерках вины.


А поезда неотвратимо

И утомительно гудя,

Выбрасывая клочья дыма,

Свой гул вплетают в гул дождя.


Навек оконченные встречи

И отзвучавший разговор,

И руки, павшие на плечи,

Срывает, вспыхнув, семафор.


Ещё поблёскивают слёзы,

И лужи пробирает дрожь,

А дальний голос паровоза

Издалека чуть разберёшь.

1987

«Ночной вокзал — весь ожиданье …»

Ночной вокзал — весь ожиданье,

И сгорбленные фонари

Косятся на глухие зданья,

Чьи окна светят изнутри.

Туда зайдёшь — в ночлежку словно,

Там чемоданы и узлы,

Скамьи и лица, гул неровный,

Смесь полусвета, полумглы.

Толпясь у смутного буфета,

С тревогой на часы глядят,

А репродуктор без ответа

Бормочет будто наугад.

Но вот уж стрелка обежала

Свой медленный извечный круг.

Платформа.

Ночь.

Как из провала

Огни и шум возникли вдруг.

Гремит носильщика телега,

Мигает семафора глаз,

И тяжело дыша с разбега,

Вагоны вздрагивают враз.

1986

«Легко ль на букву подбирать слова …»

Легко ль на букву подбирать слова?

На «щ» попробуй и найдёшь едва:

Щепотка, щука, щит, щенок, щеколда,

Щелчок и щепка, щётка, щур да щи —

Язык перетряхни весь, поищи

Во днях замшелых Дира и Аскольда.


…Щетина, щель…

Не позабыть щегла…

Но как рождалась речь, бралась откуда?

Когда-то немоту перемогла.

Не умерла…

И вправду, Божье чудо.

1992

«А на палубе тишь да гладь …»

А на палубе тишь да гладь,

Дождик мелкий и беспрестанный.

Так и плыть бы, переплывать

Все моря и все океаны…


Да куда там! Сухонь-река

В даль далёкую не заводит,

Все извилистей берега,

Там луга и корова бродит.


А вдали купола видны,

Крест маячит на небосклоне.

Никуда от родной страны

Не уплыть по реке Сухоне.

1991

«Новгородский ветер …»

Новгородский ветер — «шелонник»,

Псковский яростный — «волкоед» —

Кто назвал? Найдёшь ли ответ

В меткой строчке старинных хроник?


Иль охотник, знать, у костра,

Слыша волчий вой полуночный,

Молвил скупо да так уж точно —

«Волкоед… Студёна пора…»


Иль рыбак на Шелонь-реке,

Выбирая медленно сети,

Бормотал названия эти,

А рассвет дрожал вдалеке…

1990

«Мёртвая ворона в урне …»

Голодный француз и вороне рад.

В.Даль. Пословицы русского народа

Мёртвая ворона в урне,

Сумрак снежной кутерьмы.

Что прощальней и мишурней

Отступающей зимы?


Так, давно, во время оно,

Перепутав день и ночь,

Армия Наполеона

Уносила ноги прочь.


Посреди зимы холодной,

Озираясь наугад,

Был бы впрямь француз голодный

И вороне мёртвой рад.

2012

«Туман осенний на прощанье …»

Туман осенний на прощанье

Тяжёлой мутной белизной

Скрыл лес вдали, поля и зданья,

Ломая небо кривизной.


И разгадай теперь, попробуй —

Там вправду поле, город, лес

Иль кто-то, обуянный злобой,

Стоит с ружьём наперевес?


И от него тебе не скрыться,

И ты мечтаешь об одном —

Пропасть в тумане, затаиться,

Как бы в дыму пороховом…

2002

«Сон про Украину и Литву …»

Сон про Украину и Литву.

Мазанки и мова всюду. Лето.

Я еще приеду, поживу.

Наяву. Но сбудется ли это?


Я ещё приеду, погляжу.

Нямунас. Скамейка на опушке.

Я не об империи тужу,

Не об общей лагерной той кружке,


Два глотка и дальше.

До кости

Проберёт. Что вышки, частоколы!

Но сегодня разошлись пути.

Где Балис и где теперь Микола…


А во сне-то мазанка бела!

И костёл звонит без передышки…

Утром встал — как будто жизнь прошла,

Фонари в окне торчат, как вышки.

1993

«Перемешались две эпохи …»

Перемешались две эпохи —

Где раздавался львиный рык,

Сегодня лают кабыздохи

И выпятился злой кадык.


И кровью, пролитой в боях

От Подмосковья до Урала,

Теперь торгуют на паях

Политики и генералы.

2007

«Клубится дыма волчий хвост …»

Клубится дыма волчий хвост

Над обгоревшею избою,

Кругом, как брошенный погост,

Зима. Россия. Мы с тобою.

И снегопад. И тишина.

И больше некуда податься.

А где-то там шумит страна.

Какая? Чья? Не догадаться.

2005

«Не убывает снежный март …»

Не убывает снежный март,

Белея зимней сказкой длинной.

Колодой сувенирных карт

Рассыпан пригород старинный.

И что-то чудится вдали,

И взгляд улавливает зоркий…

Валеты. Дамы. Короли.

И банк сорвавшие шестёрки.

2005

«В стране измаянной и скудной …»

В стране измаянной и скудной

Мы доживаем век свой трудный,

Ожесточенье, жалость, жуть

Мы чувствуем попеременно —

Пришла, явилась Перемена,

Сегодня — не когда-нибудь.


Полна торжественного гула,

Нас на обочину столкнула,

Как старика в толпе амбал,

Не слышно строк — шуршат дензнаки,

Нефть брызжет, бомж бредёт во мраке,

Попы и воры правят бал.

2006

«Сгорел собор. Потеряна планета …»

Сгорел собор. Потеряна планета.

Убийцам — слава, проходимцам — путь.

Что, новый век, ответишь ты на это?

Что в эсэмэске предпочтёшь черкнуть?


Век тёмного фанатика и гея,

Упавших небоскрёбов и попсы —

На Страшный Суд явившись, не робея,

Взамен души, что бросишь на весы?

2006

V

«Мы прощаем Петру злодейства …»

Мы прощаем Петру злодейства

За сверканье Адмиралтейства,

За Невы гранитный убор,

За Исаакиевский собор.

Что нам те старинные страхи,

Те стрелецкие дыбы, плахи,

И над сыном неправый суд,

И кровавых сотни причуд,

И разгул наводнений шалый…

Смотрят в белую ночь ростралы,

Светит мрамором Летний сад,

В полдень пушки слышен раскат,

А на камне, волне подобном,

Будто с грозным рокотом дробным

Скачет, в небо вздыбив коня

И ни в чём себя не виня,

Он, смеясь над нашим прощеньем,

Полон яростным вдохновеньем.

1995

«Что город мой, с тобой …»

Что город мой, с тобой?

Ты на ветру

Дрожишь, гудит Нева, кренятся зданья,

И ворон сел на голову Петру —

Дурное предзнаменованье.


Того гляди, услышишь: «Never more»

И сгинет всё, и древней станет тенью,

И только строк обрывки про узор

Чугунный, про державное теченье…

1990

«Мне город шепчет неустанно …»

Мне город шепчет неустанно,

Хоть всё прощальнее и реже,

На Невском или на Расстанной,

Большой Московской и Разъезжей.


То на мгновенье остановит,

То на ходу бормочет шало,

На позабытом слове ловит,

На том, что было и пропало.


Балконов стройные извивы,

Колонн коринфские причуды,

И льды Фонтанки молчаливы,

И зимние на них этюды.


А он всё шепчет неумолчно,

Всё явственней и безответней,

То в утра миг, то в час полночный,

То зимнею порой, то летней.

1990

«Где пахнет чертовщиной вековой …»

Где пахнет чертовщиной вековой,

Где императора убили в спальне,

Где город меж Фонтанкой и Невой

Ещё заброшеннее и печальней,

Куда бежать — уже не от него,

От собственной судьбы, ему подобной,

Заброшенной в ничто и в ничего,

Отброшенной, как чей-то камень пробный.

1994

«Приснился старый дом …»

Приснился старый дом,

Забытые соседи,

Я вспоминал с трудом

Фамилии на меди

Дощечки под звонком,

Покатые перила —

Всё это стало сном,

Всё это явью было.

Ступеней низкий скат

И вид во двор унылый,

Но иногда закат

Сверкал нездешней силой,

Исаакий из окна

Виднелся на мгновенье —

Глухие времена,

Слепые откровенья…

От молодых тех дат

Остались сны да строки,

Да за окном закат

Сверкающий, далёкий,

Да лестниц полумгла,

Свет жалкий вполнакала.

Всё это явь была…

Всё сном прощальным стало…

1995

«Снова к улицам тянет знакомым …»

Снова к улицам тянет знакомым,

Переулкам, дворам проходным,

Обдаёт чем-то тайным, родным,

Хочет за душу взять каждым домом.


И брожу, и брожу день за днём,

Всё мне чудится — молодость встречу,

Только страшно: а что ей отвечу,

Коли спросит — узнать бы о чём…


Потому что она-то права,

Да вот жизнь — но с неё разве спросишь,

И прощально слова произносишь,

Понимая, что это слова…

1990

«На краю квадратной льдины …»

На краю квадратной льдины

Селезень уснул,

Убегает Мойка длинно

В петербургский гул.


На одной торчит он лапке

Яркий, как макет,

Но притом живой и зябкий,

Тает, тает след.


Темных зданий отраженья

Рядом с ним сквозят.

Спит. И видит сновиденья.

Ярок их наряд.

1991

«Где Николе Исаакий …»

Где Николе Исаакий

Золотой послал сигнал,

Водяные чертит знаки

Убегающий канал.


В городском тяжёлом гуле,

В дымно-медленном дожде

Лики дивные мелькнули,

Замерещились везде,

В окнах, в небе, на воде…

2000

«Сидят вокруг Екатерины …»

Сидят вокруг Екатерины,

И царедворский разговор

Ведут державные мужчины —

Русь берегут, несут ли вздор?


Как ни суди, а каждый славен,

Но уваженья к даме нет.

И лишь Суворов и Державин

Стоят — воитель и поэт.

2009

«Восемнадцатый век студёный …»

Восемнадцатый век студёный,

Неотапливаемый век.

Холодеют дворцы и троны,

В лёд врастая, кутаясь в снег.

Не познавший водопровода,

Он пиита строкой согрет,

И «На взятье Хотина» ода

В зябких пальцах Елисавет.

1999

«Фонтаны замерли до лета …»

Фонтаны замерли до лета

В холодной глубине земли,

И как старинная монета,

Сверкают статуи вдали.


Без плеска струй осиротела

Их бронза в зябкой тишине,

И грозное Самсона тело,

И злобный лев — всё как во сне.


Зато пугливо белка скачет,

Свистят синицы на лету,

Берёза лист последний прячет,

А он всем виден за версту.

1978

«Воскресным ранним утром город мой …»

Воскресным ранним утром город мой

Ещё пустынный, словно бы ночной —

Чужим мне показался.

Незнакомо

Блестел адмиралтейский шпиль вдали,

Трамвай на остановке стал.

Вошли

И вышли люди.

Странная истома

Во мне жила, недоспанных минут

Я чувствовал укор, но было ясно,

Как никогда.

Вокзала дальний гуд

И посвист доносился ежечасно,

Канал плескал о камни под мостом,

И памятник вождю торчал убого,

Но чудилось — я в городе чужом.

Трамвай ушёл, и где моя дорога?

1992

«Окраины моей углы и повороты …»

Окраины моей углы и повороты,

Квадратные дома,

Горбатые столбы.

Уехать бы куда, да словно жаль чего-то —

Забора, деревца, лихой своей судьбы?


Отсюда увезли на легковой сначала,

А после «воронки», «столыпинский вагон»,

Но снились мне мосты, соборы и ростралы,

Окраин корпуса в мой не врывались сон.


Лишь только иногда во мгле передрассветной

Вдруг электрички стук маячил в тёмном сне,

Далёкий и глухой, прощальный, безответный,

Дома и пустыри мелькали, как в окне.

1989

«В тот первый час, в тот первый день …»

В тот первый час, в тот первый день

Металась улиц дребедень,

И чудилось мне не на шутку,

Что снится вновь знакомый сон,

А въявь — забор со всех сторон,

И скоро прокричат побудку.


И не могу понять с тех пор —

То впрямь собор или забор?

То всадник ли, гремящий славой,

Иль тёмной вышки страх ночной?

То дрожь трамвая над Невой

Иль злая дрожь колючки ржавой?

1975

«Чёрный всадник на белом коне …»

Чёрный всадник на белом коне

Грозно скачет навстречу волне,

Лупоглазые прожектора,

Тёмных веток глухая игра,

Дивный храм на колоннах своих

Держит древний божественный стих,

Купола отражённо горят

И фигуры святых говорят.

Всадник скачет отчаянно прочь

От молитв и от мрамора — в ночь,

А куда — не узнаешь вовек,

Только ночь, только небо и снег…

Чёрный всадник на белом коне

По ночной тяжко скачет стране.

1985

«Тяжёлым льдом Нева объята …»

Тяжёлым льдом Нева объята.

И всадник чудится черней,

Как прежде, скачет он куда-то,

Вздымаясь сумрачно над ней.


Под небом от зимы усталым

И словно падающим вдруг

Стал город призрачным и малым,

Скрыть не сумевшим свой испуг.

2012

«Как тихо в городе моём …»

Как тихо в городе моём

В неторопливости прогулки,

Когда бредём с тобой вдвоём

И вдруг увидим в переулке

Старинный дом, старинный век,

Приземистый, широкоплечий —

Прервало время, словно бег,

И словно бы бормочет речи

О чём — теперь не разберёшь,

Не оживишь, не восстановишь,

Но тайную почуешь дрожь

И тайный смысл на миг уловишь.

2011

VI

«Зима — привычный собеседник …»

Зима — привычный собеседник.

На лапах елей снег навис,

Обвил стволы берёз соседних

И медленно сбегает вниз.


А там сугробы друг за другом,

Пустая, длинная лыжня,

Кусты торчат, как бы с испугом

Поглядывая на меня.


Но я не трону, не обижу,

И ни о чём не попрошу.

Всё понимаю я, всё вижу,

За ними следом я спешу


Туда, во глубь зимы, которой

Упорно посылаю весть —

О чём? Поведаю не скоро.

Невесть когда ещё, невесть…

2010

«Оттого что зима началась …»

Оттого что зима началась,

Обновилась душа на мгновенье —

В белизне есть великая власть,

В льдистом воздухе тайное пенье.


Кто услышал его, кто успел

Не забыть, записать эти ноты —

Для него мир и звонок и бел.

И небесные вспыхнут высоты.

2009

«С берёзами играя в перегляд …»

С берёзами играя в перегляд,

Бреду среди зимы, снежинок дрожи

Который день, который год подряд —

Привычный, примелькавшийся прохожий.


И кто я здесь, и что держу в уме,

Что выведать хочу у перелеска,

Неведомо забывчивой зиме,

Ни воронью, взлетающему резко,


Ни тишине замкнувшихся небес,

Что и сама порой ответа просит.

Я был. Я есть. Я шёл здесь. Я исчез.

Прощально снег шаги мои заносит…

2009

«Ещё змеились в январе …»

Ещё змеились в январе

Хитросплетения метели,

Ещё в берёзовой коре

Снежинки, угнездясь, белели,


Но утром находила мгла,

И небо пряталось от взгляда,

Ещё кругом зима была,

Но в ней какая-то надсада,


Какой-то смутный полусон,

Какая-то полудремота,

И ветер дул со всех сторон,

И бормотал всё время что-то.

2009

«Одиночество березняка …»

Одиночество березняка,

Дай мне допуск в твою тишину,

И отступит ночная тоска,

Не поддамся я тёмному сну.


Как белы, как прощальны снега,

И уходит в себя небосвод,

Так порою в свои берега

Вдруг уходит реки поворот.


И не видно ни света, ни тьмы,

И от яви сон неотличим,

Только помнишь, что время зимы.

Никуда не укрыться от зим…

2009

«Плывёт февраль ещё студёный …»

Плывёт февраль ещё студёный,

И мёрзнет лес, дрожа и ёжась,

Берёз отчётливей наклоны,

Осин и елей странна схожесть.


Как будто зелень потемнела,

Стволы почти неотличимы,

И снежные на них пробелы,

Как давних лет глухие зимы.


И тишина застыла, словно

На очной ставке с небосводом.

И ветра лишь порыв неровный

Их потревожит мимоходом.

2012

«Под солнцем марта леденящим …»

Под солнцем марта леденящим

Ещё не чувствуешь весны,

Но посвистом синиц звенящим

Зимы мгновенья сочтены.


Её дыханием усталым

Пронизан чёрно-белый лес,

И пахнет слабым снегом талым,

И зябкой синевой небес,


И горькой памятью, с которой

Век вековать и день, и ночь,

Как зэку с буквой приговора,

Что отменить уже невмочь.

2011

«О сколько же мартовских зим …»

О сколько же мартовских зим

Я видел — и не сосчитать мне.

Плывёт снегопад, а за ним

Всё медленней, всё необъятней

Плывёт небосвод, и на миг

Вдруг чудится — время пропало,

И мир лишь сегодня возник,

От снежного ёжась навала.

2010

«На стыке зимы и весны …»

На стыке зимы и весны,

Огнистого солнца и снега,

То карканья, то тишины

Глухой, как слова оберега —

Мгновение длится, как день,

То день вдруг мелькнёт, как мгновенье,

Запутанно — зыбкая тень

Деревьев, как сердцебиенье…

2005

«Зимы недавней след простыл …»

Зимы недавней след простыл —

Да не простыл, скорей прогрелся,

И зеленеет что есть сил

Трава, и звонко лес распелся.


Тяжёлым оком вниз кося,

Ворона шествует вразвалку,

Вдруг каркнет, будто ждёт, что вся

Земля с ней вступит в перепалку.

2010

«В лесу весна перекликается …»

В лесу весна перекликается

С неуходящею зимой,

Та льдом торчит, снегами мается,

Дуреет от себя самой.


Синицы скачут, прочь высвистывая

Предутренние холода,

Берёз звенящих вера истовая

Бела, как прежде, и тверда.


Небесной высоты проталины

Синеющие там и тут,

Нежданны словно и нечаянны,

И словно бы чего-то ждут.

2012

«Последний блеск зимы усталой …»

Последний блеск зимы усталой,

Стволы испещрены резьбой.

На вкус воде подобен талой

Дрожащий воздух голубой.


Хоть напоследок им напиться,

И надышавшись тишины,

У птиц подслушать небылицы

О наступлении весны.


В синичьем слабом перезвоне

Её пароль расшифровать,

На дальнем-дальнем небосклоне

Вдруг разглядеть её печать.

2012

«Меня весна подстерегла …»

Меня весна подстерегла

В холодном парке на окраине

И развлекала как могла,

Пел птичий хор, слепило таянье.


Среди огромной синевы

Мелькало солнце, словно сманивая,

И падало в канавы, рвы,

Торча на дне, как складка тканевая.


Сырые тропы вглубь вели,

Темня, ориентиры путая,

Я уходил на край земли,

Всё дальше с каждою минутою.

2010

«От ветра ли холодного …»

От ветра ли холодного,

Апрельски сумасбродного

Упряталась строка?

А всё-таки я выманил,

А выманил — не выронил,

И вот звенит, легка.


С леском перекликается,

То к облаку ласкается,

Летит скворцу вдогон,

Со мной полузнакомая,

А всё же — та, искомая,

Как сбывшийся вдруг сон.

2010

«Набежала зелёная сила …»

Набежала зелёная сила,

Обступила меня, шелестя,

Словно в детстве. Душа не забыла,

Вот и радуется, как дитя,

Вторит птичьему многоголосью

И готова взлететь в синеву,

Там, где ждут её — милую гостью.

Я же в страхе обратно зову.

2011

«Однообразно, день за днём …»

Однообразно, день за днём

Сменяется за перелеском

Блеск утра вечера огнём,

Огонь вечерний — утра блеском.


А речка медленно бежит,

Торчит валун, поджав коленки,

Всё словно втайне сторожит

Мгновенье этой пересменки.

2007

«Булыжником жары огромной …»

Булыжником жары огромной

Июль на плечи давит нам.

Найти бы уголок укромный,

Где тихо, где просторно снам.


Где льдистая вода в баклаге,

Где кот свернулся на печи,

И чистый, чистый лист бумаги,

И голоса как бы ничьи…

2010

«О том, что птицы мне поют …»

О том, что птицы мне поют

То хором, то поодиночке,

Не расскажу летучей строчке,

Но отыщу в душе приют,

Где эти посвисты и трели,

То умолкая, то звеня,

Мне всё расскажут про меня,

О чём бы день и ночь ни пели.

2011

«Тишиной полны берега …»

Тишиной полны берега,

Рябь дрожащая посреди,

А волна уходит в бега —

Что-то ждёт её впереди?

Стая туч над ней мельтешит,

Блещет молния, не таясь,

А она всё спешит, спешит,

Опоздать как будто боясь.

2007

Июль

Мягкий месяц, названьем своим

Ты атласной подобен подушке,

Риму древнему ты побратим,

И латынь в твоей пенится кружке.


Что тебя в нашу мглу занесло

И в промозглые наши чертоги?

Здесь твоё ненадёжно тепло,

Здесь не благоприятствуют боги.


Но прижился. Белы облака,

И плывёт синева перелеском.

И античные словно века

Обдают в этот миг своим блеском.

2008

«Тяжелый медленный июль …»

Тяжелый медленный июль,

То дни жары, то грозы, ливни —

Попробуй, миг подкарауль,

Что строчку кличет всё призывней.


И как фотограф в объектив,

Поймай блеск сумрака летучий,

И струй огнистых перелив,

И жаркий шорох их созвучий,


И неумолчную их дрожь,

Внезапность тишины просторной,

Когда всей грудью ты вдохнёшь

Мгновенный воздух, будто горный.

2011

«О небе голубом …»

О небе голубом

Немного знают строки.

В блуждании земном

Хватает им мороки.


Людская суета

Не ведает предела,

И помыслов тщета

До смерти надоела.


Вот звёзды и считай,

Зигзаги их полёта,

Но только невзначай

Не сбиться бы со счёта…

2010

«Сосны изогнутая лира …»

Сосны изогнутая лира

В глуши — ни тропок, ни дорог…

И впрямь окраиною мира,

Как бы подтекстом между строк

Земля здесь чудится.

И смутно

Поглядывает небосклон,

И цепкий ветер поминутно

Из лиры извлекает звон.

2009

«Синева с голубизной …»

Синева с голубизной,

Облака вдали.

Не хочу я в мир иной

Уходить с земли.


Говорит со мной волна

И молчит валун.

Знает он, что жизнь одна,

Даром что молчун.


А волна всегда жива,

Всё ей нипочём.

И о чём её слова?

Не понять, о чём.

2009

«Луна ушла за склоны гор …»

Луна ушла за склоны гор.

Распелось утро, ночь пропала,

И голубой небес простор

Затрепетал светло и ало.


А как темнело всё вокруг,

Как звёзды вздрагивали резко,

И был пронизан их испуг

Огнём невиданного блеска.


Внезапно выплыла луна,

И город ожил вновь мгновенно.

Но не погасла ни одна

Звезда во глубине Вселенной.

2010

«Там звезда в глубине небосвода …»

Там звезда в глубине небосвода —

Позывные Вселенной в ночи.

Понимаю и без перевода

Все слова, хоть не ведаю, чьи.


Этот пламень, пронзающий бездны,

Неумолчно со мной говорит,

Сквозь времён тёмный скрежет беззвездный,

Он прорвался в ночи и горит.


Может быть, я последний на свете,

Кто услышал небесную речь —

Позывные вселенские эти,

Чьё задание — предостеречь.

2010

«Не угадаешь в дымке синей …»

Не угадаешь в дымке синей

Дневной дымящейся жары,

В дрожащем небе ломких линий

Слепящей призрачной игры,

Затихшей тишины усталой

И раскалённого песка,

И под платаном тени малой,

Чья благосклонность велика.

2011

«День медлил всё. Дождь силы собирал …»

День медлил всё. Дождь силы собирал,

Среди деревьев ветер пробирался,

Дрожали листья. Облаков развал,

Вдруг потемнев, грозе на милость сдался.


Она уж на подходе. Красный знак

Размашисто и ярко прочертила,

Как подпись высших сил:

«Да будет так!»

И я свидетельствую — это было.

2011

«До чего тишина зеркальна …»

До чего тишина зеркальна…

На речное дно залегло

Небо облачно и прощально —

Меркнет, меркнет реки стекло.


Холод утренний обжигает

Блеском солнечного луча,

Лето в осень перебегает,

Желтизною первой горча.

2011

«Ещё не осень. Как сквозь сон …»

Ещё не осень.

Как сквозь сон

Проблескивает паутина,

Ветра шумят со всех сторон.

Лист вспыхнул — где ж тому причина?


Не подпускает календарь?

Напрасна словарей забота?

И сколько в памяти ни шарь —

Не осень, нет?

Иное что-то.

2005

«Шатался шалый дождь в лесу …»

Шатался шалый дождь в лесу,

И листья вздрагивали дружно,

Когда, сминая их красу,

Стучал по ним. И лужи лужно

(а как ещё?) дрожали враз.

Кусты метались с перепугу,

А дождь, как будто напоказ,

Гудел, шумел, ходил по кругу.

2012

«Осень замедленней …»

Осень замедленней,

Меньше всё сведений,

Певчих, порхающих,

В небе летающих,

Тропами вязкими,

Травами тряскими

Выйдем куда-нибудь,

Господи, с нами будь.

Как не отчаяться —

Осень кончается.

2004

«Облаков собирается стая …»

Облаков собирается стая,

Загораживая синеву…

Осень, осень, весь век тебя зная,

И зову тебя и не зову.


Но тебе и не надобно зова,

Хмурь рассеется, солнце взойдёт,

И всё золото мира земного

Явишь нам от великих щедрот.


А потом нищета, прозябанье —

И школяр на примере таком

Про сложенье и про вычитанье

Всё поймёт, посмотревши кругом.

2009

«В себя вбирая тишину …»

В себя вбирая тишину,

Плывущую невесть откуда —

Бреду. То на небо взгляну,

То вспомню что-то, то забуду.


А лес, разбросанный кругом,

Живёт своей судьбой всегдашней,

Не занят он грядущим днём,

Не ведает про день вчерашний.


О чём-то небу шепчет вдруг,

На миг молчанье обрывая,

К нему вздымая тыщу рук

С мольбою, как толпа людская.

2011

«Полуосени, полузимы …»

Полуосени, полузимы,

Где ни глянь, порассыпаны крохи,

Клочья жёлтой торчат бахромы,

Белой мякоти ахи и охи.


А в канаве то скудный ледок,

То продрогнувшей лужи останки

Ловят дальних небес холодок,

Палый лист заманив для приманки.


И внезапно темнеет с утра,

Так внезапно, что не примечаешь.

И не знаешь, какая пора

На дворе, и ответа не чаешь.

2009

«Замаячила осень повсюду …»

Замаячила осень повсюду,

Разноцветной дразня бахромой.

Палых листьев взметённую груду

Гонит ветер, как дворник метлой.


И хоть помню от слова до слова

То, что будет и очередь чья,

Мне анапест является снова,

Заклинанья свои бормоча.


Словно листьев и ветра смятенье

Сочинил и назвал он своим

Самой первой порою осенней,

Когда не было вёсен и зим.

2009

«Одиннадцатого октября …»

Одиннадцатого октября

Что стало с осенью, ей Богу?

Смешно. Листок календаря

Все листья сбросил на дорогу.

Дождя и ветра крутоверть

Ломилась, наводила страху,

Тяжёлая нависла твердь,

Грозя обрушиться с размаху.

Не умолкая, длился гул

Всё ближе, ближе, откровенней,

Огромен был стихий разгул

В день единиц, в тот день осенний.

2010

«Ноябрь в ноябре …»

Ноябрь в ноябре

Не короток, не длинен.

И в зимней той поре

Нисколько не повинен.


Он с осенью вдвоём

Не друг ни льду, ни снегу,

В туманный окоём

Упёрся он с разбегу.


А что ручей замёрз,

Трава поникла зябко,

И гол берёзы торс,

На пне белеет шапка,


Что иней пал с утра,

Тропинка серебрится —

Природа-то хитра.

Затейница, шутница.

2007

«Наступает околозимье …»

Наступает околозимье,

Что-то чудится в бледном дыме

Застывающих облаков,

По земле вороньё шагает,

Мелкий дождь лесок настигает,

Расшумится — и был таков.


Но ни инея нет, ни льдинки,

Мокрый лист на мокром ботинке

Угнездился и не разъять,

Так и бродим с осенью вместе.

От зимы ожидаем вести,

И тревоги нам не унять…

2009

«К тревогам ноября …»

К тревогам ноября

Душе не привыкать,

Как пасмурна заря,

Черна воронья рать,


Как мглисто в глубине

Обобранных берёз,

В безлистой тишине

Предчувствие угроз.


И с каждым годом так,

Ещё живёшь пока,

Осенний полумрак —

Он тянется века…

2011

«Сырая отшумела ночь …»

Сырая отшумела ночь,

И утро пасмурное встало,

Так в темноте земля устала,

Что пробудиться ей невмочь.

Трава продрогшая дрожит.

И лужи ёжатся спросонья.

Какое-то потусторонье,

Куда ни глянешь, ворожит.

Мелькают тени вдалеке

Среди берёз, осин и сосен,

Зовут ли зиму, гонят осень

Иль просто мечутся в тоске?

2011

«Пришла пора застывших луж …»

Пришла пора застывших луж,

Травы, чью дрожь опутал иней,

Кривых осин густая тушь

На небосвод взирает синий.


И только ели зелены,

Не перекрасит их погода,

Свой караул нести должны

Они в любое время года.


Чтоб хоть немного их развлечь,

Синичьи раздаются трели,

Отрывистая дятла речь

Бубнит им новости недели.

2011

«Отступила усталая сырость …»

Отступила усталая сырость,

Налетела с высот белизна,

Осень, осень, ты с нами простилась,

Словно гость, досидев допоздна.


Предпоследние съёжились листья,

А последние спрятались враз,

И в синичьем отрывистом свисте

Зов зимы угадаешь подчас.

2011

«Сырою тяжестью тумана …»

Сырою тяжестью тумана

Придавлен наступивший день.

Зима вернулась утром рано

В косых снежинках набекрень.


Её заждался лес простывший,

Видать, до ломоты в костях,

Забытый осенью, забывшей

И попрощаться второпях.


И замирают сиротливо

Стволы берёз, осин стволы

Среди белёсого массива

Полутумана, полумглы.

2011

«В одиночестве звенящем …»

В одиночестве звенящем

Долгой осени пустой

Жить и жить бы настоящим

Под небесной высотой.


Листья жёлтые считая,

Трогая берёз стволы,

Строки им о том читая —

До чего ж они белы.


За синичьим пересвистом

Скудной тропкой уходя,

Чуять в сумраке ветвистом

Приближение дождя.


То в тумане растворяться,

Исчезая налету,

Превращаясь, может статься,

В голубую высоту.

2011

VII

Переговорный пункт

Лене

То Петропавловск на Камчатке,

То Брянск, то Киев, то Москва —

О, как пронзительны и кратки

Все торопливые слова!


Но в той кабине полутёмной,

К мембране жадно прислонясь,

Страны невиданно огромной

Невидимую чуешь связь.


Сквозь выкрики телефонистки,

Сквозь семафоры, шпалы, дым —

Родимый, дальний голос близкий

Здесь, въявь, наедине с твоим.

1975

«Только видеть тебя …»

Только видеть тебя,

держать твою руку в своей,

И пусть носит метро,

пусть автобусы скачут,

И маячит прощальное золото

дальних церквей,

Дни и ночи маячит.


Только видеть тебя,

держать твою руку в руке,

И иссохшимся ртом

хватать воздух внезапный и шалый.

Это было

и светит ещё на листке —

Только видеть тебя —

о, Господи Боже, так мало…

1977

«Расстаться — разнести вконец …»

Расстаться — разнести вконец

Сплав изболевшихся сердец,

От неустройств, от неудач,

Обид, ревнивости — хоть плачь.

Расстаться — это значит врозь

Всё то, что пережить пришлось.

Нет, не могу — хоть кровь из жил,

Я не был без тебя, не жил,

Не знал, не ведал, не умел —

Единство душ, единство тел —

От этого нельзя, невмочь

Уйти, сбежать ни в день, ни в ночь.

Любимая, прости. Я вдруг

Представил — ты ушла из рук…

1966

«Я по следам любви …»

Я по следам любви

Ищу тебя упорно,

Ведут следы твои

Меня дорогой торной.


Меж ямин и канав

Измаян я ходьбою,

Кто прав, а кто не прав,

Судить не нам с тобою.


Не плачу и не мщу,

Не путаюсь в причинах,

В кафе тебя ищу,

Среди рядов Гостиных.


Но занят столик наш,

В толпе твой путь неведом,

Да и пустая блажь

Бежать вслепую следом.


Быть может, ты уже,

Верна своей природе,

На новом рубеже,

На новом переходе.


Чужую колею

Пронзаешь каблучками,

Забыла про мою,

Про всё, что было с нами.


Разлуки тёмной дрожь,

И в ней по-рыбьи бьёшься…

Ты хоть во сне придёшь?

На старый след вернёшься?

1966

«Вместе тесно — тошно врозь …»

Вместе тесно — тошно врозь.

Вот расстаться и пришлось,

В той болезной тесноте

Я — не я, и мы — не те.

Что ни слово — то не так,

Что ни дело — то пустяк,

Плохи служба и друзья,

И характер мой, и я,

А тебя со всех сторон

Осаждают — он, он, он,

И бегут твои года

Даром — быть со мной беда —

Ни покоя, ни семьи —

Только тяготы мои,

И в грядущем тот же путь,

И когда ж тебе вздохнуть?

Что ж — коль тесно так вдвоём —

Разойдёмся — и бегом

Прочь — куда бы чёрт ни нёс…

Но откуда привкус слёз

Горький на сердце? И ты

Всё глядишь из темноты,

И болезной тесноты

Сладко помнятся черты.

1968

«Моих любовных неудач …»

Моих любовных неудач

Смотри, строка, не обозначь,

Ты, интонация, не выдай,

Ты, рифма, не рифмуй с обидой,

Да сгинет скорбь моя во мне,

Как будто это всё во сне.

Поэзия — лихой помощник —

Ей только покажи подстрочник

Пустынной улицы ночной,

Где расставались мы с тобой,

Шум электрички подземельной —

И сумрачность тоски смертельной,

Когда в туннеле скрылся стук

И я один остался вдруг.

1968

«Душа устала. Сникли строки …»

Душа устала. Сникли строки,

Тоска не сгинет ни на час,

И снова женские упрёки

Казнят — уже в который раз.


От их жестокости упрямой

Не уберечься всё равно,

Когда судьбой и кровью самой

Неотделимы вы давно.


И вновь глаза заглянут в очи,

И шепот скажет обо всём,

И заблестят глухие ночи

Златым Зевесовым дождём.

1973

Строки жене из тюрьмы

«Я морщинке твоей священной …»

Я морщинке твоей священной

На Голгофе моей молюсь,

Я люблю тебя неизменно,

Жадно, яростно, сокровенно —

Даже здесь любить тороплюсь.

«Вышла замуж за тюрьму …»

Вышла замуж за тюрьму

Да за лагерные вышки —

Будешь знать не понаслышке —

Что, и как, и почему.


И в бессоннице глухой,

В одинокой злой постели

Ты представишь и метели,

И бараки, и конвой.


Век двадцатый — на мороз

Марш с киркой, поэт гонимый!

Годы «строгого режима»:

Слово против — дуло в нос.


Но не бойся — то и честь,

И положено поэту

Вынести судьбину эту,

Коль в строке бессмертье есть.


Только жаль мне слёз твоих

И невыносимой боли

От разлучной той недоли,

От того, что жребий лих.

1969–1970

«Откуда мы с тобою родом …»

Откуда мы с тобою родом?

Из тёмной глубины земли?

Иль рождены мы небосводом.

Где облачные корабли?


А, может быть, морской пучиной

И прародитель наш — прибой,

И только он тому причиной,

Что появились мы с тобой?

2011

Сон

Море злое, белый прибой,

Ярый грохот, дальний раскат,

На песке мы одни с тобой,

Я во сне и тому-то рад.


Пена жадная с лёту бьёт,

Как пустынно, дико вокруг!

Хоть бы чайки плач и полёт

Иль бездомного пса испуг…


Никого. Мы одни с тобой.

Мы прижались плечом к плечу.

Море злое, белый прибой…

Я иной судьбы не хочу.

1971

«И вновь какой-то товарняк …»

И вновь какой-то товарняк,

И мы с тобой бежим вдогонку,

И горизонт вдали обмяк,

Как будто крутят киноплёнку

Замедленную.

Я тебя

Подсаживаю, сам взбираюсь,

И товарняк, в трубу трубя,

Стуча, скрипя, дрожа, толкаясь,

Везёт куда-то нас.

Кино

Иль это сон — всё длится, длится,

Но оборвётся всё равно,

И наземь горизонт валится.

2007

Диптих

1

А если бы не встретились с тобой,

И неизвестной ныне нам судьбой

Кружила колея и завивалась,

И не было бы наших дней, ночей,

И наших нескончаемых речей,

Всей жизни, что когда-то нам досталась…


А было б то, что, к счастью, не сбылось,

Чего изведать нам не привелось,

Но чудится, подсказывает кто-то,

Что ты во снах мелькала бы моих,

Метафорой бы в мой врывалась стих,

Звала звездой небесной в даль полёта.

2

Так оказалось, так сошлось —

Любовью первой и последней

Ты стала мне. Нельзя нам врозь,

Всё было бы темней, бесследней,

Звезду не знала бы звезда,

В ночи прополыхав безвестно,

И опустел бы свод небесный

Необратимо, навсегда…

2001, 2003

«Внимая небу, под сосной …»

Внимая небу, под сосной,

Чьи солнцем зажжены иголки…

О, только б ты была со мной —

Взгляд лёгкий, чёткий росчерк чёлки.


Быть может, там, где синева,

Где галактическая вьюга —

Уйдя с земли, найдём друг друга,

Я буду жив, и ты жива.

2007

«Вот существо единственное в мире …»

Вот существо единственное в мире,

Которое меня на этом свете

Покуда держит. Утреннее небо

Так держит звёзды синевой белёсой,

Им не давая сгинуть, раствориться…

Вот существо, его тепло упорно

Превозмогает, побеждает холод

Глухого одиночества ночного,

Легко проходит сквозь перегородку

Раздельных наших зорких сновидений

И вновь соединяет нас, и снова

Нас двое на земле, да и на небе.

2011

VIII

«Продувал меня Север насквозь …»

Продувал меня Север насквозь,

Полыхал надо мною сияньем,

Я с отцом и матерью врозь —

Отделён от них расстояньем

В тыщу дней, в миллион разлук,

В мириады воспоминаний,

Город мой мне чудился вдруг

Не собраньем мостов и зданий,

А предвестьем далёких бед,

Ну, а вьявь снова ветры дули,

Тыщу дней я был, тыщу лет

В несменяемом карауле.

2007

«О, память, память! Не оставь …»

О, память, память! Не оставь

На произвол судьбы бесследной —

Поступки пусть восстанут въявь,

Событья, строчек отзвук медный.


Всё то, что было, пело, жгло,

Всё то, что чудилось и снилось —

Пока есть память, не прошло,

Погибло, если позабылось.

2007

«А когда вспоминается детство …»

А когда вспоминается детство,

Под Уфою бараки в снегу —

Никуда от печали не деться,

И хотел бы — вовек не смогу.


Завывала пурга-завируха,

В репродуктор ревела война,

И преследовала голодуха

Год за годом с утра дотемна.


И ни сказки забавной и звонкой,

Ни игрушек — весёлой гурьбой —

Жизнь пугала чужой похоронкой,

Заводской задыхалась трубой.


Пахло холодом и керосинкой,

Уходил коридор в никуда,

И в усталой руке материнской

Всё тепло умещалось тогда.

1977

«Мне младенческий облик мой …»

Мне младенческий облик мой

В полутьме мелькнул в сновиденье,

Сновиденьем и полутьмой

Нарисованный на мгновенье.


На меня он, хмурясь, взглянул.

И растаял, и не вернулся,

Я забыл о нём, я уснул

И, тоскуя о нём, проснулся…

2007

«Что случилось, что же случилось …»

Что случилось, что же случилось —

С телом впрямь душа разлучилась

В ту проклятую ночь, когда

Била в колокола беда,

И железно койка скрипела,

И краснела лампа, дрожа,

А душа покинула тело —

Не увидели сторожа.

И ключи в замках громыхали

И гудели шаги вокруг.

Чьи-то шёпоты то вздыхали,

То опять пропадали вдруг…

1974

Суд

1

Лети, былое, прахом,

Казнить тебя пора

Руки единым взмахом

И росчерком пера!


Чтоб насмерть — не воскресло,

Не вырвалось из мглы.

О, как жестоки кресла,

Пронзительны столы!


Глядят глаза лихие

И в голосах тех — яд,

От имени России

Навытяжку стоят.


И не спастись, не скрыться,

Не пошатнуть стены.

Вдали родимых лица

Печальны и верны.


…И этот страх барьера

И эта вот скамья —

Моей судьбины мера,

Отныне суть моя?


Встать, сесть имею право,

Отсчитаны шаги.

Налево и направо

Погоны, сапоги.

2

И чем душа кипела,

Чем был годами жив,

Теперь подшито к делу

И брошено в архив.


Родимые тетради,

Знакомых рифм гурьба,

Дрожь сердца в звонком ладе,

Что ни строка — судьба.


Как трепетно порою

Листал, то тешась вновь

Созвучною игрою,

То правил, черкал в кровь!


Сквозь точки, запятые

Мелькали тем видней

Судьбы перипетии,

Событья прошлых дней.


И всё, как взрывом — смаху,

Бей, штемпель тот, кости!

Грядущее ты к праху,

А нынче — Бог прости!..


В лихие те картоны,

В железо скрепок тех

Моленья, зовы, стоны,

И праведность, и грех.

1970

«Не расплескать бы лагерную кружку …»

Не расплескать бы лагерную кружку,

Передавая другу по несчастью,

Пока на вышке нас берут на мушку,

Собачий клык готов порвать на части.


Дымится чай или, верней, заварка,

До воли далеко, проверка скоро,

И лагерные звёзды светят ярко,

Обламываясь о зубцы забора.

1989

«В проходе тёмном лампочка сочится …»

В проходе тёмном лампочка сочится,

И койки двухэтажные торчат.

Усталого дыханья смутный чад,

Солдатские замаянные лица.

То вздох, то храп, то стон, то тишина.

Вдруг скрежет двери — входит старшина:

«Дивизион — подъём!» И в миг с размаху

Слетают в сапоги. Ремни скрипят.

Но двое-трое трёхгодичных спят,

А молодёжь старается со страху.

«Бегом!» Глухое утро. Неба дрожь.

О, время, ну когда же ты пройдёшь!

И словно мановеньем чародея,

Прошло.

Решётка, нары, и в углу

Параша. Снова лампочка сквозь мглу,

А за оконцем вышки. Боже, где я?

Заборы, лай, тулупы да штыки.

Шлифуй футляры, умирай с тоски.

Кругом разноязыкая неволя,

Я на семнадцатом, на третьем — Коля.

А ты, Россия, ты-то на каком?

А, может, ты на вышке со штыком?

Когда ж домой? Спаси, помилуй, Боже!

Вернулся. Долгожданная пора.

Но не могу сегодня от вчера

Я отличить никак. Одно и то же.

1986

«Тревожны сны — тоска и спешка …»

Тревожны сны — тоска и спешка,

Аэродрома гул густой,

Огни и ночь, и высотой

Как будто правит дух ночной,

И тёмной древнею усмешкой

Его черты искажены.

О, Боже, как тревожны сны!

Потом избушка, ветхий двор,

Прибит к забору умывальник.

Сибирский край. О днях тех дальних

Не позабыть мне до сих пор.

Но в снах всё смешано жестоко,

Как, впрочем, в жизни. И опять

Навек уходит время вспять,

Уходит во мгновенье ока.

И остаётся сон да страх —

Всё, что забыто впопыхах.

1989

«Набежала отовсюду …»

Набежала отовсюду,

Облегла со всех сторон…

Эту белую причуду

Помню веку испокон.


От башкирского барака,

В Заполярье островка,

Лагерей мордовских мрака,

До тебя, Туба-река.


Петербургское глухое,

Полузимье, полумгла —

До весны подать рукою,

Да вот осень обошла…


Помню, помню — рифмой зоркой,

Сном, где вьюги вьётся сеть,

Деда давней проговоркой:

«Не зимой бы умереть»…

2007

«Снова осень дрожит, горя …»

Снова осень дрожит, горя,

Но причуды памяти злы —

Вспоминаются лагеря,

Ржавой проволоки узлы.


И на вышке вновь часовой,

И овчарок водят менты.

Ну, а здесь желтизны прибой,

Листья падают с высоты.


Ни проверок нет, ни команд.

Тропка вьётся в березняке,

А навстречу мне лейтенант

Да с овчаркой на поводке.

2006

«Сибирь, Курагино, зима …»

Сибирь, Курагино, зима,

Туба замёрзла, затвердела…

А всё же ссылка — не тюрьма,

Хоть власть об этом не радела.


И здешний — не тюремный люд,

Хоть и знаток того жаргона,

Как выпьют — песни запоют

В дыму махры и самогона


Про Стеньки Разина челны —

Не про колымские зачёты,

Такие, знаешь, певуны,

Говоруны такие, что ты…

2004

«А Курагино моё всё в снегу …»

А Курагино моё всё в снегу,

А Туба моя недвижна, бела,

Жёсткий холод её взял на бегу

Под уздцы, с тех пор стоит, замерла.


И заснежен вдалеке березняк,

В нём с коровами не бродит пастух,

Вороньё там о каких-то вестях,

Знай, раскаркалось, летит во весь дух.


А Курагино моё далеко,

Сам не знаю, доберусь ли когда,

Вспоминать сегодня сладко, легко,

А была ведь это ссылка, беда.

1990

«Сибирь — печальная любовь …»

Сибирь — печальная любовь.

Два года ссылки в том посёлке,

Где сани на зиму готовь

И жди медведя из-под ёлки.


Здесь лес сплавляли по Тубе,

Скотину содержали в стайке,

И представитель КГБ

Без нас ЦУ давал хозяйке.


И всё. Попал, как птица в сеть.

Тянулся срок, душа томилась.

И впрямь, о чём тут сожалеть?

За что любить — скажи на милость.

2010

«Меж сном и явью миг зубастый …»

Меж сном и явью миг зубастый,

Как будто плоскогубцев щёлк,

Событий, лиц в их смене частой,

Проснувшись, не возьму я в толк.


Но что-то сказано мне было,

Быть может, послано с высот.

Не зря маячило, кружило,

Засасывал водоворот.


И голоса куда-то звали,

И я себя не узнавал,

И резкий щёлк холодной стали.

И яви утренний провал…

2011

«Темней и безжалостней ночи …»

Темней и безжалостней ночи

И многозначительней сны.

Разгадывать их многоточье

Не каждому силы даны,


К тому же и памяти сбои,

Что гаснувший вдруг монитор,

Сон бедственный, ставший судьбою,

Внезапен, как выстрел в упор.


Теперь расшифровывать поздно

И смысла уже не найдёшь,

И сны разбредаются розно,

И ты их не ставишь ни в грош.

2004

«Струй крутящихся частокол …»

Струй крутящихся частокол

Посреди тяжёлых громад,

Он почти до неба дошёл,

Видно, нет для него преград.


Хороша ты, дорога ввысь,

В синевы раздолье и даль…

Как бы мы с тобой унеслись!

Да не пустит земли печаль.

2007

«Я всё внимательней и строже …»

Я всё внимательней и строже

Тот разговор, что начал сам,

Веду, пронзающий до дрожи,

С душой своею по душам.


К чему придём? Судьбой какою

Всё обернётся? Правда в чём?

Мой разговор с моей душою

На тайном языке своём…

2007

«Отринуть беспокойство …»

Отринуть беспокойство

И в медленной тиши

Чертёж мироустройства

Читать умом души.


Но только на мгновенье,

И снова позабыть —

Постигнувший Творенье

Теряет жизни нить.

2006

«Тёмен век и день жесток …»

Тёмен век и день жесток,

И в грядущем смутно,

И какой отпущен срок —

Мыслишь поминутно.


Не суметь, не завершить,

Не минуть износа,

И последнего решить

Не успеть вопроса…


Но шептать от А до Я,

Не забыв ни строчки,

Чувствуя плечом края

Смертной одиночки…

2005

«Во сне мне снились зеркала …»

Во сне мне снились зеркала,

Моё мелькало отраженье

Получужое. Ночь плыла

Почти неслышно, без движенья.


Едва себя я узнавал

Как будто нехотя, прощально,

Ныряя в сумрачный овал

Безмерной глубины зеркальной.


Не убывала тишина,

Рассказывая небылицы

Про тёмные причуды сна

И про зеркал ночные лица.

2009

«Я вброд переходил Неву …»

Я вброд переходил Неву,

Что невозможно наяву,

Но было так на явь похоже,

И так темна была вода,

И я неведомо куда

Брёл, как калика перехожий.


И этот сон я сберегу —

Там, вдалеке, на берегу

Недвижно мать моя стояла,

Объятий нам не разомкнуть…

Темна вода, неведом путь.

Сон, явь… Но разницы так мало.

2009

«Оттого настигает тоска …»

Оттого настигает тоска,

Что на миг оставляет терпенье.

И привычно заводит строка

В дебри смуты, во мглу запустенья.


Там к свиданью готовы давно

Волны Стикса с тяжёлым их гулом,

Тени смертных, нырнувших на дно,

Там бессменным стоят караулом.


И обратных не сыщешь дорог.

Тёмен страх, и жесток, и нахрапист…

Боже! Если бы только помог

Ямб иль дактиль, хорей иль анапест…

2009

«Который год в снегах плутаю …»

Который год в снегах плутаю —

Кого ищу? Чего хочу?

Блеснет весна — на солнце таю

И вместе с осенью шепчу.


Как будто сквозь меня проходит

Земных времён круговорот —

То мечется и колобродит,

То остановится вот-вот.

2012

«Жизнь-дублёр пролетает во снах …»

Жизнь-дублёр пролетает во снах,

Никогда на замену не выйдет,

А умру, и посмертный мой прах

Никогда уже снов не увидит.


Плоть Вселенной приникнет к нему,

И пространств, и времён средоточье.

Поплывёт он в безвестную тьму,

Что во снах моих вижу воочью.

2009

«Всё больше тех на том краю …»

Всё больше тех на том краю,

Уму непостижимом,

С землёй сроднивших плоть свою,

Ушедших в небо дымом.


Строкой ищу ваш тайный свет

И памятью заветной,

Кричу отчаянно вам вслед,

Хоть знаю — безответно.

2007

«И от зимы, и от весны …»

И от зимы, и от весны

Всё больше бед, всё меньше проку,

Сквозь полуявь, сквозь полусны

Я к своему спешу истоку.


И вновь воссоздаю себя

В той суетной знакомой смуте,

Где ненавидя и любя,

Искал судьбы своей и сути.


А век катил, как снежный ком,

Наращивая обороты,

И в гуле грозном и глухом

Мне слышалось: «Зачем ты? Кто ты?»

2010

«Сердцем чувствую помертвелым …»

Сердцем чувствую помертвелым,

Замирая, едва дыша,

Как душа расстаётся с телом,

Расстаётся с телом душа.


Удержать бы её, да где там,

Сил нет пальцем пошевельнуть,

Час прощания с белым светом,

Не избыть его, не минуть.


В смертном мраке охолоделом,

Над вселенскою пустотой,

О, как страшно остаться телом,

Оболочкой навек пустой.

1968

«О, бедная моя строка …»

О, бедная моя строка,

Ведя подсчёт моих печалей,

Была ты на подъем легка.

С тобой играли мы вначале,

Но нынче кончилась игра,

И жить, и умирать пора

Взаправду. Тут не до расчёта,

И не до росчерка пера.

Ну что, небось, примолкла?

То-то.

2008

«Как странно на свете …»

Как странно на свете —

Чем старость сильней,

Тем каждой примете

Прощальнее с ней.


Прощальней, причальней

К иным берегам,

Чей зов всё печальней

Твержу по слогам.

2007

«И не вспомнить и не забыть …»

И не вспомнить и не забыть,

И никак не определиться,

О, печаль вековая — быть,

О, невнятный страх — не родиться!


Плач младенца, сон старика,

А меж ними полёт и бездна,

Катит волны времён река,

Помощь тонущим бесполезна.

2008

«От ночи медленной и тёмной …»

От ночи медленной и тёмной

Душой и телом отходя,

Бред сновидений неуёмный

Забыв, за ним не уследя,

С чем вьяве сталкиваюсь снова,

Кто скажет, свет зажжёт во мгле?

Но нет ни образа, ни слова,

Ни на небе, ни на земле.

2012

«О чём бы век ни бормотал …»

О чём бы век ни бормотал —

Прислушиваюсь с недоверьем,

Давно дивиться перестал

Его чужим павлиньим перьям.


Вороньей хитрости примет,

Вороньей воровской повадки

Ему не скрыть и тыщу лет,

Хоть люди на обман и падки.

2010

«Совопросник века зоркий …»

Совопросник века зоркий,

С ним не ищущий родства —

Сильных мира отговорки

Разбиваю на слова.


Всё на выкрике, на нерве,

Будто гонятся за мной,

И ползут, ползут, как черви,

Обвивая шар земной.

2009

«Душа давно изнемогла …»

Душа давно изнемогла,

И с каждым днём и с каждой ночью

Темней прошедших лет зола,

Смутней — грядущих многоточье.


Не отогнать, не побороть

Предчувствий, снов, слепой тревоги.

Дух вырвется, сорвётся плоть,

Страх смерти станет на пороге.


Вот тут-то строчку бормоча.

И догадаться б наконец-то,

Твоя стезя, а нет — так чья —

Сквозь многоточие до текста?

2009

«Поезд вновь увозит в никуда …»

Поезд вновь увозит в никуда,

И поглядывают косо, вчуже

На меня попутчики, всегда

Присказку твердя одну и ту же:


«Не доехать, не добраться нам.

Ночь кругом и машинист-незнайка»

Я уже давно почуял сам –

Может быть, и правда эта байка?


Всё темней, прощальней за окном,

Знать — не знаешь — поздно или рано,

И не выйти, не вернуться в дом,

Нету в этом поезде стоп-крана.

2012

«Бери, былое, за живое …»

Бери, былое, за живое,

И память правду-матку режь,

Но небо, небо голубое,

Голубизной меня утешь.


Быть может, пропадут безвестно

Судьба и жизнь, как стих вчерне,

Но там, в голубизне небесной,

В небесной той голубизне…

2007

«Венеры в небе полуночном …»

Венеры в небе полуночном

Холодный вздрагивал маяк,

О чём-то сгинувшем, бессрочном

Прощальный подавая знак.

И в этот миг душа летела

Туда, на зов, сходя на нет,

Пока её земное тело

Потерянно смотрело вслед.

2003

«Ночь темнее себя самой …»

Ночь темнее себя самой

В пробужденья внезапный миг,

Окружает библейской тьмой,

Хромоногой речью заик.


Все попрятались разом сны,

И в окне ни звёзд, ни планет.

Предзнаменованья верны,

И от них обороны нет.

2006

«И явь, и сны перемешались …»

И явь, и сны перемешались

В прощальной памяти моей —

Какие-то дела свершались

И затевалось сто затей.


Огни небесные сверкали,

Тысячелетье шло на дно.

А я, как зритель в кинозале,

Гадал, чем кончится кино.


Билет ощупывал в кармане —

Измятый, скомканный — хоть брось.

И узнавал вдруг на экране

Всё то, что снилось и сбылось.

2011

«Давным-давно десятого апреля …»

Давным-давно десятого апреля

Мне снился сон. Как страшно сбылся он.

Сны лгут. Их не поймёшь. Мели, Емеля.

Но лжёт и явь. Все лгут со всех сторон.


Проснулся я с упавшим сердцем. Было

На улице ещё полутемно.

Как будто ночь мне не договорила

Чего-то и теперь глядит в окно.


Поди, спроси. Ни знака, ни намёка.

Бежать, спасаться? От кого? Куда?

Как древний грек, смириться с волей рока?

А сон тот сбылся. Следом шла беда.

2012

«Всё чаще памятью живу …»

Всё чаще памятью живу,

Печалясь жизненным итогом.

Брожу во сне и наяву

По старым тропам и дорогам.


Вот здесь направо бы свернуть.

Да не сбылось, не приключилось.

Судьба наставила на путь,

Душа смиренью научилась.


И не найдёшь на ком вина,

И правда где? И как зовётся?

Во тьму уходят времена,

И памяти не остаётся.

2012

«Действительность ломает душу …»

Действительность ломает душу

Ожесточённо и темно,

Как утопающий на сушу,

Я от неё стремлюсь давно.


Отталкиваюсь, выгребаю,

Далёкий небосвод ловлю,

Волну солёную хлебаю,

Дыханью устоять велю.


Но накрывая с головою,

Затягивая в глубину,

Прикидываясь роковою

Судьбой, как звали в старину,


Она пощады знать не хочет,

Но из последних сил, едва

Плыву. Кругом прибой грохочет

И меркнет неба синева.

2011

«Дождь ночью всё скрипел пером …»

Дождь ночью всё скрипел пером

В черновике своём усталом,

Там явь то притворялась сном,

То чем-то тайным, небывалым.


Но не умел я в темноте

Прочесть, понять, найти отличье,

На миг приблизиться к черте,

Где сна и яви пограничье.

2011

«Я парком шёл. Весна дробила лужи …»

Я парком шёл. Весна дробила лужи,

Ныряя в отражённый небосвод,

Всё было смутно, медленно и вчуже,

Но чудилось — изменится вот-вот.


И вправду резко всё переменилось:

Милиция, скамейка и мертвец —

Он на земле лежал.

Дознанье длилось,

Видать, давно. Замеры делал спец.


Стояли два уазика, набычась,

Виднелись документы на скамье…

О, как же просто человека вычесть

Из общего числа… Причислить к тьме.


Бродяга. Бомж. Невелика утрата.

Сейчас уедут. Всё как бы молчком.

Как сумрачно, прощально, угловато

Край неба в лужу падает ничком.

2010

«Кого прибрал Господь …»

Кого прибрал Господь,

Кто на подмостках быта,

Дух променяв на плоть,

Занудничает сыто.


А были времена —

Сходились параллели:

Те споры дотемна,

Тот поиск высшей цели.


И нету никого…

Сошли, сорвались с круга,

Лишь со строкой родство —

Заветная заслуга.

2011

«Безмолвие, возьми меня в сообщники …»

Безмолвие, возьми меня в сообщники.

Пускай никто не слышит на земле,

О чём молчат стихов моих подстрочники —

Кусты, деревья, небеса во мгле.


Пусть птицы притаятся, не окликнутся,

И зябкий дождь застынет на лету,

Часы споткнутся, и замрут, и свыкнутся,

Что Время им догнать невмоготу.


И солнца зимний отсвет чуть забрезжится

И спрячется обратно в полутьму.

И голос вдруг неслыханный прорежется —

Чей? Божий? Человечий? Не пойму.

2010

«Вот и осень вошла в колею …»

Вот и осень вошла в колею,

С каждым днём всё желтее, желтее,

И привычную песню свою

Запевают ветра вместе с нею.


Этой песни знакомы слова

И затвержены нотные знаки,

И легко с ней приметы родства

Отыскать мне в своём зодиаке.


Как домой захожу в желтизну,

С праздной ветки срываюсь, вращаясь,

И великую чую вину,

В человеческий мир возвращаясь.

2005

«В бегах домашней дребедени …»

В бегах домашней дребедени

Пустых изношенных минут

Далёких дней мелькают тени

И сны забытые живут.


Их посещенья смутны, кратки,

Порою неприметен след,

Как бы с тобой играют в прятки —

Отвлёкся чуть — их нет как нет.


И как же суетно и ломко,

И как-то сиротливо вдруг,

Как нищеброду, чья котомка

Пропала — выпустил из рук.

2009

«Из тесной комнаты привычной …»

Из тесной комнаты привычной,

Где часто дышит циферблат,

Куда доносится частично

Гул уличный, бензина чад.


Где скудный день боится ночи —

Непредсказуемой, чужой,

Обрывистой, как многоточье

За неоконченной строкой,


Где утро брезжит явью бледной

И гонит вновь куда-то прочь,

Я снова ухожу бесследно

В день, шатко падающий в ночь.

2011

«Почти оставшись без зимы …»

Почти оставшись без зимы,

Среди декабрьской разрухи,

Среди полдневной полутьмы,

Спросонья словно бы, не в духе

Глядим вокруг. Земля сыра,

И небо смутным перекосом

Чуть обозначилось с утра.

Неразрешаемым вопросом

Полна природа. Времена

Сместились. Мечется планета,

В оцепенении страна,

В неведеньи строка поэта

2006

«Всё уходит людское и косное …»

Всё уходит людское и косное

Среди сосен, осин и берёз,

Слышно птичье там, многоголосное,

Шелест веток вдруг ветер донёс.


Не сбежать мне сюда и не спрятаться,

В соловьиную трель обратясь,

Скорый поезд за мною докатится,

И настигнет мобильная связь.


С верхней полки в оконце вагонное

Напоследок ещё загляну —

Только ночь там, глухая, бездонная,

Улетает в свою тишину.

2010

«Сны забывчивы, явь упорна …»

Сны забывчивы, явь упорна,

Ночь опять набормочет дню

Неразборчиво, длинно, вздорно.

И опять её обвиню:


— Что ж ты прошлого яму роешь,

Незажившей болью коришь,

Не утешишь, не успокоишь,

Уходя, усмехнёшься лишь?


С настоящим очную ставку

Мне устраивая, шепнёшь:

«Вот тебе и стихи на правку,

Пусть от них пробирает дрожь».

2010

«За часом час и день за днём …»

За часом час и день за днём —

Меж ними не найдёшь отличий,

Меж облаками синь проём.

Он краток, словно посвист птичий.


Не знающим про времена

Как хорошо — для них всё длится

Одна секунда — лишь одна,

В ней море, облако и птица.

2009

«Мне город снился. Улица, как поле …»

Мне город снился. Улица, как поле,

Широкая, деревья и дома

Бревенчатые.

Тишина, приволье…

Вот жить бы здесь и не сходить с ума

От суеты, от маяты, от смуты

Привычной яви, разве на листке

Вернувшись в них, но, Господи, кому ты

О том расскажешь в тихом городке?

2008

«Тоска, откуда ни возьмись …»

Тоска, откуда ни возьмись,

Приходит ближе к полуночи.

Ей говорю: «Уйди, уймись,

Пока ты здесь, мой век короче».


Но с полутьмою заодно

Она плетёт свои страшилки,

Бормочет: «Сбудусь всё равно,

Причины есть и предпосылки».

2007

«Во мгле недоспанных ночей …»

Во мгле недоспанных ночей

Мерещится и пропадает

Какой-то лик — прознать бы чей,

И странная тоска снедает.


Как бы себя не узнаю

Во времени давно прошедшем,

Поймать пытаюсь тень свою

С каким-то рвеньем сумасшедшим.

2005

«Снов предутренних мутный клубок …»

Снов предутренних мутный клубок,

В лабиринте критском кружа…

На другой повернёшься бок —

Успокаивается душа.


Ночь плывёт, летит, колесит,

Кто-то чертит её пути,

Кто-то глазом вещим косит,

Тот, кто душу держит в горсти.

2006

«В длинном блеске солнца дробясь …»

В длинном блеске солнца дробясь,

Рябь залива меняет цвет,

На мгновенье с ней чую связь,

Но мгновенье сходит на нет.


Далеко разошлись пути —

Ей дрожать, полыхать, гореть.

Мне шептать ей: «Прощай. Прости.

Дай мне, Боже, тебя воспеть».

2007

«О дожде с дождём говорю …»

О дожде с дождём говорю,

И о ветре ветру шепчу,

И шпаргалки календарю

То и дело в тетрадь строчу.


Осень, осень, возьми к себе —

Непременный твой секретарь,

Всё делю я в твоей судьбе —

Ржавь и сумрак, пасмурь и хмарь.


Осень, осень, не позабудь,

Я весь век с тобой заодно,

И хоть знаю, куда твой путь —

Всё равно уже, всё равно.

2004

«Душа отстала от стихов …»

Душа отстала от стихов

В тяжёлой суете вседневной,

Не для неё июльский зов,

Древесно-травный зов напевный,

Ни облачные кружева

В небесной синеве приветной,

И пуще всяких зол — слова

Ей далеки и безответны.

Над ней синица, как жонглёр,

Свои подбрасывает трели,

Присевшей бабочки шатёр

Подрагивает еле-еле,

И медуницы аромат

Вдруг обволакивает разом,

И дальних строк певучий лад

Рассказ ей шепчет за рассказом.

2004

«Путём привычным ночь прошла …»

Путём привычным ночь прошла,

Небесные проснулись сферы,

И где звезда пространство жгла —

Тишь, гладь, голубизна без меры.


И тёмных странствий страх гоня,

Душа вернулась, оживая,

В сиянье голубого дня —

Светящаяся, голубая.

2007

«Партиты баховской летучие зигзаги …»

Партиты баховской летучие зигзаги,

И в унисон

Пернатого певца из-под лесной коряги

Весенний звон.


О суете людской и о державе Божьей

Разлёт смычка,

А за окном, сливаясь с листьев дрожью —

Любви строка.

2012

«Вымаливаю строки …»

Вымаливаю строки

У медленной воды,

У тины, у осоки,

У облачной гряды.


И с тайным удивленьем

От вечной их игры

Отдариваю пеньем

Их певчие дары.

2007

«И что нам Блок, когда б не строки?…»

И что нам Блок, когда б не строки?

Шут, неврастеник, манекен,

Семейные дурные склоки,

Слепая жажда перемен.


И этот голос монотонный,

И безысходные глаза,

Когда бы на страну с разгону

Вдруг не обрушилась гроза,


Когда бы не сбылись все сроки

Его пророчеств на Руси —

На что нам Блок? И что нам в Блоке?

От бед своих Господь спаси…

1978

«Душа без рифмы, без строки …»

Душа без рифмы, без строки

Живёт сиротски неумело,

Но всё ж мытарствам вопреки

Творит завещанное дело.


Она бы, может, умерла

Давно — отчаявшейся, гневной,

Когда бы не душой была —

Скороговоркой злободневной.


Но ей дана недаром власть,

Высокое предназначенье:

Свой путь пройти и не пропасть

Бесплодно говорящей тенью.

2005

«Беседует виолончель …»

Беседует виолончель

О сумрачных громах небесных

И о земных внезапных безднах

От нас за тридевять земель,

О вздыбленной волне морской,

Чьи раздаются вдруг раскаты,

И о глухой тоске людской,

Создавшей музыку когда-то.

2007

«Я вмешивался в разговор дождя …»

Я вмешивался в разговор дождя

Своей строкой, он отвечал, гудя,

Я бормотал о днях моих летящих,

Он лепетал о листьях шелестящих,

О крыше, дребезжащей в темноте,

В ответ о смертной я шептал черте,

Но утешал он музыкой небесной

С какой-то силой, людям неизвестной.

2004

«Гекзаметр вмещает бег волны …»

Гекзаметр вмещает бег волны.

Её паденье на берег и плески,

В хорее — ветер, промельки луны

И вздрагивающие занавески.


Ямб — города пружинистая сталь —

Мосты, автомобили и трамваи,

Анапест — две берёзы, речка, даль,

И тянется над лесом уток стая…

1992

«Как в этом хоре голосистом …»

Как в этом хоре голосистом

Пропеть мне ноту хоть одну?

Крылат и звонок, и неистов

Я тоже славил бы весну.


В том царстве красочно пернатом

Подругу пёструю маня,

Между рассветом и закатом

Не умолкал бы я ни дня.


Ручей дрожащий, свод небесный,

Играя в нём голубизной,

Мир травяной и мир древесный

Со мною пели бы, со мной.

2007

«Тяжёл мой век и сны мои темны …»

Тяжёл мой век и сны мои темны,

И каждый новый день таит угрозу,

Но в лес зайду, где трели птиц слышны,

Где солнца луч на миг зажёг берёзу,

Где синева спускается с небес

И шепчет о весне застывшей луже,

И оживает, пробуждаясь, лес,

Ещё дрожа от полуночной стужи,

И снега не боясь, взошла трава,

И прячется как будто от кого-то,

Пусть неказиста и едва жива,

Себе не отдающая отчёта…

2012

«В однообразьи дней моих …»

В однообразьи дней моих

Ловлю внезапные просветы —

Тогда подсказывает стих,

Мелькая, рифма ставит меты.


И возникает на листке,

Как будто контур чуть заметный,

Звон раздаётся вдалеке

И ближе звон ему ответный.


Иная жизнь… Судьбы иной

Изгиб — не встретишь безрассудней…

Неужто сотворённый мной

В глухом однообразьи будней?

2007

«Ожиданье душу истомило …»

Ожиданье душу истомило.

Каждый день обманчиво летуч,

Но недели тянутся уныло,

Сколько нетерпеньем их не мучь.


А меж тем бело, куда ни глянешь.

Снежный лес, как вкопанный, стоит,

Рядом с ним постой и словно станешь

Твёрдым и не помнящим обид.


Что тебе изменчивое время,

Повороты тёмные судеб,

И глухое небо надо всеми,

И людской завистливый вертеп?

2012

Внезапные заметки

* * *

Вчера утром видел на берегу моря, прямо у волны, мертвую чайку. Она лежала распластанная, спрятав голову под крыло, словно спала, и была в ней какая-то спящая тишина, и не было страшной темной покорности, которая всегда так явственна в мертвецах. Волны иногда дотрагивались до нее, как подруги до своей недавней товарки, и во всей бесконечной привычной игре моря не было ни скорби, ни даже умиротворенного сожаления. Чайка все глубже вникала в мокрый песок. Серые перья торчали длинно и чуть взъерошено, слегка потрепанные волнами. Солнце из далекой светящейся впадины между рыхло-белеющими облаками бросало иногда свой луч на чайку, но не тревожило ее сна. Другие чайки были далеко, у темно-синей грани моря и неба, как белая сеть, то вздымались, то снова ложились на воду. Они не помнили о ней, она — о них. Редкие сосны на берегу стояли молча, изредка покачиваясь на ветру. Но уже каркали на ветвях, слетаясь на даровую добычу, тяжелые, темные, внимательные вороны.

* * *

Мысль о древнем Китае не такая, как о древней Индии, или Египте, или Вавилоне. Китай уже тогда — это целое человечество. И человечество это и ужасно, и величественно. И правота его сильна, и неправота его мучительна. Человечество это никогда не знало Бога. Оно поклонялось мудрости, заключенной то в жестких житейских высказываниях Конфуция, то в нарочито расхлябанных гримасничающих сентенциях Лао-цзы, то в тюремно-позвякивающих директивах легистов. И ни в одном слове всех этих мудростей не было Бога. Была государственная убедительность, страшное до глубин понимание человека, мертвая одномерная регламентация его духа и тела — и не было Бога. В единстве этого народа всегда маячила смутная раскосая маска рабства, но проникновения в самую суть людской природы поражали, и нельзя было найти середины в этой бездне азиатской тайны. Это глубинное понимание существа жизни, темное корневое, как у дерева, презрение к смерти. Это покорная вечная привычка к труду и неимоверная адская жестокость, ювелирное мастерство литературы и живописи и чиновничье чванство одуревших от власти выскочек. Это гениальное открытие благости одиночества — о, уплывающая в никуда, затерянная в дальних заводях маленькая лодка отшельника! И бесконечные дикие войны во все почти дни необозримой истории этого народа. Это оболваненные толпы на площадях, славящие очередного владыку. Так что же ты, Китай, что? Кто ты на земле? Так многообразна твоя природа, что мысль человеческая не охватит тебя, как любого завоевателя, ты и ее растворяешь в себе, и мечется она в вечном поиске тебя.

* * *

Лондон — не город для туристов. Его солидные здания, благородные мосты, широкие парки создают впечатление уверенности, ухоженности, значительности. И вдруг под небом выпрыгивает яйцо — огромное, нелепое, стеклянное. Улицы, несмотря на активное движение, кажутся замедленными, строгими. Люди, подобные экспонатам этнографического музея — всех расцветок, но улыбаются, показывают дорогу, охотно останавливаются на наши неуклюжие вопросы. Английские памятники — словно ожившие парадоксы. Вот грустный Карл Первый, а неподалеку, почти напротив — его казнитель Кромвель. Вот Ричард Львиное Сердце на притормозившем коне, а рядом Черчилль с его набыченной летящей походкой, манящий стариной Тауэр, скромный Букингемский дворец, а рядом шикарный парламент, когда-то ратовавший за умеренность и пуританскую скромность. Вестминстерское Аббатство — уставший от посетителей Некрополь. Вы топчете камни, под которыми лежат Байрон и Киплинг — вечная слава Англии, а над ними возвышается, пугая пошлой горделивостью, лакействующий Саути, смиренный Вордсворт и много неизвестных нам пышных мертвецов.

Обитель Генриха Восьмого — одновременно грозное и уютное гнездо хищной птицы. Он и сам тут пролетает, заговаривая с прохожими и покрикивая на пажей — женолюб — женоубийца.

В Национальной галерее блуждаешь между Рембрандтом и Вермеером, ранними итальянцами и поздними голландцами. Да и кого там только нет! В Британском музее бродишь среди Древности — Египет, Ассирия, Вавилон, Персия, Греция, Рим. Узнаешь Вечность в лицо, радуешься Софоклу, Александру Великому, Киру. И это всё Лондон.

2009

* * *

Библиотечный институт, девичий заповедник, унылое напряжение бесконечных лекций, сухие лица преподавателей. Как горестно, наверное, себя чувствовало (если бы могло) старинное здание над Невой, здание, из окон которого видна была площадь с мифологическим Суворовым, с летящим вдаль Марсовым полем. Да и сам город, обозванный партийной кличкой крикливого радикала. Каково ему было? Этим дивным дворцам, мостам, памятникам, всей этой великой причуде Петра, брошенной в скудные советские будни.

Век только ещё перевалил за половину. Что маячило впереди? На дворе стояла непоколебимая советчина, чуть ли не вчера ещё умер главный палач и каратель страны, и многие ещё не отёрли слёзы, многие ещё и не думали возвращаться с его похорон. И молодость наша едва начинала расправлять крылья в горьком застоявшемся воздухе тех лет.

2012

* * *

Ночные сны — подножный корм поэта. На исходе ночи, когда сумрак её еще спаян с прозрачным дуновением рассвета — их время, их царство. Не всегда они дарят сам сюжет стихотворения, но ощущение, из которого рождаются строки — почти всегда, если не успела стереть его безжалостная резинка отдёрнутой занавески или разорвать визгливая пила-ножовка будильника. Но что же в этих снах? Записывать их — занудное дело, хотя Ремизов этим и занимался. Изучать — туманное занятие, хотя Фрейд много преуспел в этом. Лучше всего — рождать из них строки. В снах память запечатлевает самые живые и единственные свои отзвуки. Всё скрытое и глухое, темное и невнятное проявляется в них, как внезапный неотвратимый негатив. В снах душа наша вещает, как дельфийский оракул, или это не душа, а Некто, скрытый тайной завесой. Вещие сны давно тревожат человечество. Библия полна ими. Сны фараона косвенно повлияли на судьбу еврейского народа, приведя его в Египет. Сны Иакова и Навуходоносора, сны пророков и царей. Жена Цезаря во сне предупреждена была о его гибели так же, как жена Александра II через много столетий. Сны — вечные рассказчики, бессмертная Шахразада человечества. Поэту, одаренному снами, они великое подспорье. Хотя и мучают, и мытарят, и сводят с ума. Но без них погасли бы ночи и омертвели бы рассветы… И этой ночью снились мне сны, и утром написал я стихотворение.

1986

* * *

В поэте поёт природное, человеческое только поправляет.

1973

* * *

Поэта учит талант

Поэта учит язык

Поэта учит народ

Поэта учит поэт

Поэта учит мудрец

Поэта учит судьба

Поэта учит Бог

1999

* * *

Нельзя научить писать стихи, можно научить писать стихами.

1987

* * *

Современники обожают мертвых поэтов и посмертные произведения. Даже у Пушкина, у которого слава опережала удачу при жизни, нашли в столе «Медный всадник».

1980

* * *

Литература древней Греции и Рима была по сути своей эпической. Лирика едва пробивалась сквозь железные затворы и скрепы эпоса. Поэты вдохновлялись древними мифологическими сюжетами, только «Фарсалии» гениального Лукана — исключение.

* * *

В «Ромео и Джульетте» гибнут почти все молодые — и яркий Меркуцио, и яростный Тибальт, и сам светлый и сильный Ромео, и благородный Парис, и сияющая Джульетта. Остается только Бенволио, самый бесцветный. Старость торжествует свою победу. Грустное торжество.

1983

* * *

Россия дважды подвергалась великим влияниям — византийскому православию и Петровскому европеизму. В 1917 году было разрушено и то и другое.

Возродится ли?

1984

* * *

Александр Первый — внук Екатерины Второй, Николай Первый — сын Павла Первого. В этом разница между ними.

1996

* * *

Географическая отдаленность страны превращается в историческую.

1979

* * *

Где наша мудрость, потерянная ради знаний? Где наши знания, потерянные ради информации?

* * *

Насильственное добро порождает противовесом зло, которого могло бы не быть без этого насильственного добра.

* * *

Цивилизация есть мировой договор об определённой степени лицемерия.

* * *

Сказать это «клёво» — означает почувствовать себя рыбкой на крючке, проглотившей наживку, сказать «прикольно» — почувствовать себя насекомым, насаженным на булавку ловким энтомологом. Слова — убийцы.

* * *

Многие в России живут в семидесятых годах двадцатого века, но это не вечная молодость — это вечная старость.

* * *

Самое грустное, что в двадцать первом веке нам предстоит прощание не с двадцатым, а с девятнадцатым веком, он остается вдали, как видение, как восемнадцатый век для двадцатого.

1999

* * *

Время — понятие, предполагающее непрерывную текучесть. Поэтому реально существует только настоящее, воспринимаемое нами. Прошлое застывает, утрачивает текучесть, следовательно, перестает быть временем, сливаясь с пространством. Прошлое есть пространство, пройденное нами.

1997

* * *

Величественная наивность Пастернака.

* * *

Я люблю читать книги, в которых примечания не менее интересны, чем основной текст.

* * *

Музыка XVI–XVIII веков поёт, музыка XIX века разговаривает, музыка XX века кричит. В XXI веке музыка утратила мелодию, живопись — рисунок, поэзия — смысл. Утвердилось царство голого короля, беспамятных снобов, жреческого междусобойчика, литературных самозванцев.

1982

* * *

Уйти от поэтического многословия XIX века, от настороженной готовности к разрушению — XX, уйти в XXI век — к самому себе, к диктующей точность точности.

* * *

Первая книга Анатолия Бергера «Подсудимые песни» вышла поздно, только в 1990 году, хотя первые публикации в сборниках и альманахах начались ещё в шестидесятые. Но 15 апреля 1969 года поэт был арестован КГБ и осужден по 70 статье УК РСФСР за антисоветскую агитацию и пропаганду. Состав преступления — собственные произведения: стихи, пьеса «Моралите об Орфее», эссе о поэтах Серебряного века. Срок — 4 года лагеря строгого режима, которые он отбыл в Мордовии, и ссылка на 2 года в Сибирь, посёлок Курагино, Красноярского края. А после долгие годы запрета на всякую публикацию.

Когда же в 1979 году в Париже, в журнале «Эхо» под прозрачным псевдонимом Горный появился отрывок его воспоминаний «Этап» — последовали опять разговоры в КГБ, угрозы, забрезжила опасность новой посадки. Не эмигрировал, хоть солагерники регулярно присылали вызовы, вынужден был отказаться от публикации подготовленного к изданию в Париже стихотворного сборника. Жил в состоянии внутреннего противостояния режиму, думал, писал.

С перестройки начались публикации в официальной печати — антологиях, в том числе подготовленной Евтушенко «Строфы века», сборниках, журналах, альманахах — в России, Америке, Франции, Израиле. Вышло 9 книг стихов и прозы — «Подсудимые песни», «Смерть живьём», «Стрельна», «Древние сновидения», «Стихи и проза», «Монологи», «А где-то там шумит страна», «Недосказанное», в соавторстве с Еленой Фроловой — «Состав преступления». И публикации о нем — в газетах, журналах, книгах, передачи на радио «Россия», «Свобода», израильском радио «Рэка», чешском «Влтава», русском радио Австралии, телепередача на Ленинградском областном телевидении.

В 1990 году Анатолий Бергер был реабилитирован «за отсутствием состава преступления». Шесть лет лагерей и ссылки — и отсутствие состава преступления. С 1992 года — член Союза писателей России.

Это десятая книга — избранные стихи, «Внезапные заметки».


home | my bookshelf | | Времён крутая соль. Сборник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу