Book: Горькие плоды смерти



Горькие плоды смерти

Элизабет Джордж

Горькие плоды смерти

Купить книгу "Горькие плоды смерти" Джордж Элизабет

Elizabeth George

A BANQUET OF CONSEQUENCES

Copyright © 2015 by Susan Elizabeth George

© Бушуев А.В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

За три года и три месяца до описываемых событий

Спиталфидлс, Лондон

Поездка в Марракеш была короткой, всего на уикенд, и Лили Фостер решила, что им хватит одного чемодана, причем небольшого. Что же с собой взять? Начиная с середины ноября в Лондоне противно, холодно и пасмурно, но в Северной Африке все будет иначе. Бо́льшую часть времени они будут нежиться в шезлонгах рядом с бассейном. Когда же они будут возвращаться к себе в номер, чтобы заняться там любовью, одежда им не понадобится вовсе.

На сборы ушло десять минут. Сандалии, шорты и футболка для Уильяма. Сандалии, летнее платье и парео для нее. Купальные костюмы для обоих, плюс еще несколько полезных вещей. Вот и всё.

Собрав чемодан, она принялась ждать, что, по идее, должно было продолжиться менее получаса – это подтвердил и ее взгляд на пластмассовые настенные часы над кухонной плитой. Увы, вместо тридцати минут ожидание растянулось более чем на два часа, в течение которых она посылала любимому эсэмэски и звонила, но ни разу не получила ответа.

Вернее, ответом ей был приятный голос автоответчика: «Это Уилл. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню». На что она сказала: «Где ты, Уильям? Я думала, что у тебя дела только в Шордиче. И почему ты все еще там в такую мерзкую погоду? Перезвони, как только получишь это сообщение, хорошо?»

Потом Лили подошла к окну. С небес по-прежнему лило. Само небо было темным и злым, затянутым дождевыми тучами. Даже в хорошую погоду этот жилой массив не радовал глаз: унылые кирпичные многоэтажные коробки, как будто наугад разбросанные из пригоршни на плоском участке земли, растрескавшиеся тротуары, все в шишках и колдобинах… Неудивительно, что местные жители не замечают их в упор, предпочитая вытаптывать газоны.

В такую погоду, как сегодня, это место смотрелось, как смертельная ловушка, не оставляющая места даже лучику надежды. Они здесь чужие, и Фостер это знала. Здесь ей было плохо, но Уиллу – еще хуже. К сожалению, это единственное, что они сейчас могут себе позволить. Именно здесь им придется прожить какое-то время, пока ее бизнес не встанет на ноги, а бизнес Уильяма и он сам не обретут уверенность в завтрашнем дне.

Бизнес Уильяма. Это была щекотливая тема. Он постоянно спорил с клиентами, а людям, которые платят вам деньги, это не нравится.

– Ты обязан учитывать их мнение, – постоянно твердила ему Лили.

– Заказчики не должны мне мешать, – возражал он. – Я не могу сосредоточиться, когда они начинают от меня что-то требовать. Ну почему они это делают? Я же им все сразу объясняю!

Все правильно, подумала Фостер. Его манера общения с клиентами – это тоже часть проблемы. Ему давно пора ее пересмотреть.

Она хмуро посмотрела на улицу. Внизу, на тротуаре, не было ни души и, разумеется, никакого Уильяма. Хотя, по идее, в данный момент он мог бы выйти из машины и, подняв воротник, со всех ног броситься к узкой башне, в которой располагался лифт.

Вместо него Лили увидела женщину на балконе здания, стоящего под углом к их дому. Женщина снимала с веревки белье, и ее светло-желтое сари трепетало на ветру. Что касается остальных балконов с их унылым бельем, детскими игрушками и редкими горшками с чахлыми растениями, а также этими вечными тарелками спутникового телевидения, что бы на них ни находилось, все это было брошено на произвол судьбы и мокло под дождем.

А еще через стекло доносился нескончаемый городской шум: визг автомобильных шин на мокром асфальте, когда машины слишком быстро сворачивали за угол, лязг металла на соседней строительной площадке, где снова что-то строили и перестраивали… Все это было рядом, но из окна, в которое смотрела Фостер, ничего не было видно – был только слышен вой сирены «Скорой помощи», спешащей в больницу, и где-то совсем рядом – буханье басов из колонок включенной на всю мощь стереосистемы, дабы весь мир был в курсе музыкальных предпочтений ее владельца.

Лили отправила Уиллу очередное текстовое сообщение, а через пару минут, не получив ответа, позвонила ему еще раз.

– Уильям, – сказала она, – ты должен был получить мои сообщения. Если, конечно… Черт побери, неужели ты снова отключил звук? Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь. К тому же это очень важно. Я не хочу говорить, но… О, черт, черт, черт!.. Послушай. Я запланировала сюрприз на наш юбилей. Знаю, знаю, ты скажешь, что десять месяцев нельзя назвать юбилеем, но ты понимаешь, что я имею в виду, так что не тупи. В любом случае, этот сюрприз предполагает, что мы должны в определенное время кое-где быть, поэтому, если ты не отвечаешь мне лишь потому, что почему-то решил играть в молчанку, пожалуйста, перезвони!

После этого ей не оставалось ничего другого, как ждать. Между тем на часах одна минута неумолимо сменяла другую. Женщина попыталась убедить себя, что у них еще уйма времени и они успеют добраться до Стенстеда. Дело было за малым: чтобы Уильям вошел в дверь. Все остальное было готово. Паспорта уже лежали в ее сумочке, билеты были распечатаны, план путешествия в другую страну, пусть даже всего на уикенд, составлен.

Наверное, зря она ничего не сказала ему еще утром. С другой стороны, Уилл был расстроен тем, как идут его дела в Шордиче, и Фостер остереглась, не зная, как он отреагирует. Некоторые клиенты имели привычку вмешиваться в его работу. Даже когда у него возникала прекрасная идея, которая, как он знал, отлично впишется в их владения, они начинали указывать ему, пытались руководить его действиями, и это при том, что сами же наняли первоклассного специалиста. А Уильям Голдейкер, несомненно, им был. Знаток своего дела, визионер, художник и чернорабочий в одном лице. Дайте ему запущенный клочок земли, и он превратит его в райский сад.


К тому моменту, когда его старенькая «Фиеста», наконец, выехала из-за угла с Хинидж-стрит, Лили прождала его уже целых четыре часа. Поездка в Марракеш накрылась. Деньги выброшены на ветер. Они опоздали. Оставалось найти того, кто в этом виноват.

Где его носило? Чем он занимался? Почему, черт возьми, не брал трубку?! Потому что сделай он это раньше – это так просто, Уильям! – она бы рассказала ему о своих планах. Они могли бы встретиться в аэропорту. И сейчас с довольным видом сидели бы рядышком на борту гребаного самолета, который нес бы их к солнцу, океану и прочим приятным вещам.

Глядя, как он вылезает из машины, Фостер всячески взвинчивала себя. Она тщательно выбирала слова. «Черствый» и «бездумный» возглавляли список. Но затем, когда Голдейкер проходил под уличным фонарем, женщина увидела его лицо. Она обратила внимание на его походку, когда он в вечерних сумерках шагал к лифту, на его понурые плечи. «Только не это!» – подумала Лили. Она знала, что произошло.

Уилл потерял клиента из Шордича. Это был уже второй случай за три месяца. Оба проекта закончились скандалом, гневными обвинениями. Это со стороны Уильяма. Со стороны заказчиков же было требование вернуть внушительный задаток, основная часть которого была уже потрачена на закупку всего необходимого.

Лили проводила его глазами, пока Уильям шел, ныряя из одного круга света уличных фонарей в другой. Потом он исчез из виду, и тогда она отнесла сумку в спальню и задвинула ее с глаз долой под кровать. К тому времени, как Фостер вернулась в гостиную, ключ Голдейкера уже поворачивался в замочной скважине. Когда же дверь открылась, она уже сидела на продавленном диване со смартфоном в руке, проверяя электронную почту. «Приятной поездки, дорогая!» – это послание матери не слишком подняло ей настроение.

Уильям увидел ее сразу – иначе и быть не могло по причине малого размера квартиры – и поспешил отвести глаза, но затем его взгляд вернулся к ней. От Лили не скрылось, как тот скользнул от ее лица к телефону.

– Извини, – произнес Голдейкер.

– Я посылала тебе сообщения, я звонила тебе, Уильям, – сказала Фостер.

– Знаю.

– Почему ты не отвечал?

– Я разбил телефон.

У него был с собой рюкзак, и в качестве доказательства своих слов он расстегнул его и вытряхнул содержимое на диван. В том числе и телефон, который Уилл протянул Лили. Действительно, разбит…

– Ты его машиной переехал или еще что-то? – спросила женщина.

– Разбил лопатой.

– Но…

– Ты все время… Не знаю, Лили. Я не мог ответить, а ты все время… Он все звонил и звонил, а тут на меня свалилось все это. Моя голова… она была готова лопнуть, треснуть, взорваться! Единственным доступным мне тогда способом заставить его замолчать было стукнуть по нему лопатой.

– А что, собственно, случилось?

Уильям не стал складывать вещи обратно в рюкзак, оставив их валяться на диване. Он прошел через всю комнату к креслу-качалке и сел. Лили впервые получила возможность разглядеть выражение его лица. Уилл моргал вдвое чаще обычного. Так бывало, когда все валилось у него из рук.

– Все хреново, – признался он.

– Что?

– Всё. Я. Работа. Всё на свете. Всё паршиво. Хуже некуда. Точка.

– То есть ты потерял клиентов в Шордиче?

– А ты как думаешь? Я ведь вечно что-то теряю! Ключи от машины, блокноты, рюкзак, клиентов… Тебя. Только не отрицай это, Лили. Я теряю тебя. Именно это – давай посмотрим правде в глаза – ты и хотела сказать мне, не так ли? Ты названивала мне, ты отправляла текстовые сообщения, требуя, чтобы я перезвонил тебе и чтобы ты могла сказать мне то же, что и все остальные. То есть послать подальше. Верно я говорю?

Теперь он моргал в три раза чаще обычного. Ему нужно было успокоиться. Фостер по собственному опыту знала: есть несколько способов утешить Голдейкера, если его начинало заносить слишком далеко. Поэтому она медленно заговорила:

– Я вообще-то собиралась свозить тебя в Марракеш. Нашла дешевый отель с бассейном и прочими прибамбасами. Хотела сделать тебе сюрприз. А зря, мне следовало сказать тебе о нем сегодня утром – хотя бы о том, что я купила кое-куда билеты, – но в таком случае… Черт, как я не подумала! – Она закончила фразу довольно нескладно. – Просто мне казалось, что так будет прикольнее.

– У нас нет денег на такие вещи.

– Моя мать дала мне в долг.

– Значит, теперь и твои родители знают, как все хреново? Знают, какой я лузер? Что ты им рассказала?

– Не им, а ей. Одной лишь матери. Я ничего ей не говорила, а она не спрашивала. Она не такая, Уильям. Она не лезет в мои дела.

«В отличие от твоей мамаши», – мысленно добавила женщина, но вслух говорить этого не стала.

И все-таки Уилл это понял. Его взгляд тотчас сделался колючим и пронзительным. Так обычно бывало, когда речь заходила о его матери.

Впрочем, он не стал развивать эту тему.

– Мне следовало с самого начала понять, что это самые настоящие мудаки, – сказал он. – Но я не понял. Почему я никогда не вижу истинную суть людей? Они заявляют, что хотят что-то особенное, и я могу дать им что-то особенное, что им непременно понравится, если только они не станут мне мешать. Но нет, покажи им чертежи и эскизы, чтобы они дали на них «добро», и каждый день подавай отчет за каждый потраченный пенс! Я не могу так работать.

Он встал и подошел к тому самому окну, глядя в которое Лили провела почти целый день. Она не знала, что ему сказать. Но сказать ей хотелось следующее: если он не может работать под чьим-то контролем, если он способен работать только в одиночку, ему все равно придется научиться ладить с людьми, потому что если он этому не научится, он снова и снова, раз за разом, будет наступать на одни и те же грабли.

Ей хотелось сказать ему, что он не умеет находить с людьми общий язык, что никто – пусть он даже не надеется – не будет отдавать в его распоряжение свой сад или даже часть сада, чтобы Уилл преобразил его сообразно своему творческому импульсу. «Что, если людям не понравится твоя задумка?» – хотела спросить Фостер. Но ведь она говорила это и раньше, и уже не раз спрашивала его об этом, и они снова вернулись к тому же, к чему возвращались уже не раз.

– Это все Лондон, – неожиданно произнес дизайнер, повернувшись к оконному стеклу.

– Что Лондон?

– То, что Лондон – причина всему. Здешние жители… они другие. Они не понимают меня, а я не понимаю их. Мне лучше уехать отсюда. Это единственный ответ, потому что я не собираюсь больше жить за твой счет.

Уилл повернулся к Лили. На его лице было то самое выражение, которое появлялось, когда клиенты задавали дурацкие, как ему казалось, вопросы. И оно сигнализировало, что он уже принял решение. Лили поняла: сейчас она узнает, какое именно.

– Дорсет, – произнес Голдейкер.

– Что Дорсет?

– Мне нужно вернуться домой.

– Твой дом здесь.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Я весь день думал и принял решение. Я возвращаюсь в Дорсет. Я начну все сначала.

Спиталфилдс, Лондон

Она вытащила его из дома, несмотря на дождь. Предложила сходить в «Гордость Спиталфилдс». Это было недалеко. Гастрономический паб с интерьером в кремовых тонах и темно-синими, набрякшими от дождя маркизами. Зато внутри подавали приличный сидр, а где-нибудь в уголке всегда можно было найти пару свободных столиков. Уилл поначалу упирался: «Я не могу себе это позволить, Лили, и не хочу, чтобы за меня платили, даже ты!»

Она сказала ему, что это деньги ее матери, предназначенные для трат в Марокко, и поэтому какая разница, когда у них все общее, правда?

– Это… это некрасиво, – произнес художник, и это его слово наводило на мысль, что за каждым решением, принятым им после того, как он лишился клиентов, так или иначе стоит его мамочка – от разбитого телефона до заявления о возвращении в Дорсет.

Терпение Лили, похоже, находилось на исходе, и она была бессильна что-либо с этим поделать.

– Ты ведь разговаривал с нею, не так ли? – спросила она. – Ты рассказал ей прежде, чем сообщил мне. Почему ты так поступил?

– Дело не в моей матери, – сказал Уильям.

– Дело всегда в ней, – возразила Фостер и шагнула в «Гордость Спиталфилдс».

Она была так зла на Уилла, что ей даже было безразлично, войдет он следом за ней или нет. Но он вошел. Они сели за единственный свободный столик рядом с дверью в женский туалет, откуда им в лицо – всякий раз, когда кто-то входил или выходил из него – бил слепящий флуоресцентный свет. Играла музыка.

Айпод или айфон был присоединен к чему-то явно спутниковому, потому что звучали исключительно старые хиты в стиле «кантри-энд-вестерн». Главным образом это были песни Джонни Кэша, разбавленные вещицами Вилли Нельсона, Пэтси Клайн, Гарта Брукса, Рэнди Трэвиса и группы «Джаддс».

– Ты не ответил мне, Уильям, – сказала Лили.

Голдейкер огляделся по сторонам, затем снова посмотрел на нее.

– Неправда, я сказал тебе, что… – начал было он.

– Ты пытался сбить меня с толку, вот что ты делал, – перебила его Лили. – Так что давай вернемся в самое начало. Ты говорил со своей матерью. О том, что случилось, ты сначала рассказал ей, и лишь потом – мне.

– Я же сказал, дело не в моей матери.

– Дай я угадаю, о чем был ваш разговор. Она велела тебе вернуться домой в Дорсет. Она убедила тебя, что там можно «начать сначала». Пообещала поддержку и помощь – свою плюс твоего отчима. Когда же ты навсегда оторвешься от них?

– Я не собираюсь жить с матерью. Во всяком случае, постоянно. Лишь до тех пор, пока не встану на ноги. Так будет лучше.

– Боже, я как будто слышу ее голос! – раздраженно бросила Лили.

– Я думаю про Шерборн, – сказал Уильям. – Или Сомерсет. Может, Йовил, потому что там дешевле жить, но работу проще найти в Шерборне. Там есть деньги. Даже мама говорит…

– Я не хочу слышать о том, что говорит твоя мать.

– Это Лондон, Лили. Это попытка хоть как-то зацепиться в Лондоне.

– У меня есть свое дело. И я не жалуюсь.

– Татуировки, верно. Но ведь это, в конце концов, Лондон. А вот то, чем пытаюсь заниматься я… тем, что я люблю и умею, здесь… Здесь, в Лондоне, люди не воспринимают меня так, как мне нужно. Ты сама сказала: это идеальное место, где можно оставаться анонимным, но если кому-то нужно нечто большее, чем анонимность, этого не произойдет. Я слышал, как ты это говорила. Мне здесь неуютно. Я терпел это лишь потому, что со мною была ты.

Лили посмотрела в сторону бара и раздраженно подумала о том, каким модным стал в последнее время Спиталфилдс. А все Лондонский Сити, что тихой сапой проникает сюда, возводя одну за другой уродливые стеклянные башни. Даже здесь – подумать только, всего в двух шагах от узеньких улочек Уайтчепела, где Джек Потрошитель когда-то охотился за своими жертвами! – полным-полно молодых женщин в узких офисных юбках и молодых мужчин в деловых костюмах, заигрывающих друг с другом, потягивая из бокалов белое вино.

Белое вино, причем здесь, в Ист-Энде! Вот он, знак того, что ничто не стоит на месте, что прогресс беспощаден и что словосочетание «идти путем прогресса» применимо не только к обществу, экономике, науке и всему прочему, но также и к людям. Лили же была ненавистна сама идея постоянных изменений, к которым приходится вечно приспосабливаться. Впрочем, знала она и то, что бороться с этим бесполезно.



– Так, значит, все? – спросила она.

– Ты о чем?

– О нас с тобой. О ком же еще?

Уилл потянулся через стол к ее руке. Его ладонь, накрывшая ее сжатую в кулак руку, была влажной.

– Ты тоже можешь переехать в Дорсет. Можешь открыть там салон, – предложил он. – Я уже разговаривал с…

– Да. Верно. Со своей мамочкой. И она заверила тебя, что этот ваш Дорсет позарез нуждается в моих татуировках.

– Вообще-то… да, коли на то пошло. Ты предвзято к ней относишься, Лил. Она не меньше, чем я, хочет, чтобы ты тоже переехала туда…

Декабрь, 14-е

Спиталфилдс, Лондон

Уилл не ожидал, что Лили съедет с квартиры первой. Если честно, он надеялся, что она останется с ним – этакое постоянное присутствие в его жизни, – пока сам он не соберет вещи и не уедет. Но нет, через два дня она съехала, бросив его одного на четыре дня, пока мать с отчимом не приехали на хлебном фургоне, чтобы забрать в Дорсет вещи, не поместившиеся в его «Фиесту».

Четыре дня одиночества стали для него cущей пыткой. Уилл остался наедине с собственной головой. В голове же у него обитали голоса.

Они сообщали ему о том, что он и без того уже знал: что он профукал возможность жить с Лили. Что в очередной раз доказал, какой он лузер. Что он жалкий дрочила и урод с самого первого дня, как появился на свет. Не веришь? Иди, взгляни на себя в зеркало, Уилл! Что он и сделал. Вошел в ванную, посмотрелся в зеркало и увидел в отражении то, что ненавидел в самом себе.

Смехотворный рост. Ты кто, карлик? Деформированное правое ухо. Твой отец пластический хирург; он, что, не может, на фиг, сделать тебе операцию? Густые брови, нависшие над глазами. Ты, что, под гориллу загримировался, чувак? Губки бантиком, словно у купидона, придававшие лицу кукольное выражение…

Да ты страшен, как моя жизнь, чувак. Можно подумать, она этого не замечала? Как будто она слепая… Да ни фига! Ты дал ей повод, и она им воспользовалась, чувак, и кто осудит ее за это?

Как ты думаешь, сколько ей потребуется времени, чтобы раздвинуть ноги перед кем-то другим? Причем кто-то другой сделает это так, как надо. Никаких отговорок, никаких пилюль, никакого яростного бум-бум-бум за десять секунд, никакого «извини, так получилось». Настоящий перепихон, на какой ты – давай посмотрим правде в глаза – никогда не был способен.

Уилл позвонил бабуле – в надежде отвлечься от того, что творилось в его голове. Но стоило ему признаться ей, что он возвращается в Дорсет, как она сказала своим резким, прокуренным голосом старой колумбийки:

– Не будь дураком, Гильермо. Этот твой план… Ты совершаешь ошибку. Ты уже говорил с Карлосом? Он скажет тебе то же самое.

Но какой смысл разговаривать с Чарли? У брата своя, сказочная жизнь, во всех отношениях полная противоположность его собственной.

« – Дорсет? – переспросит Чарли. – Да ну его на фиг, Уилл! Не надо тебе ни в какой Дорсет. Ты видишь в ней решение проблемы, ты, идиот, а ведь она вот уже двадцать пять лет и есть твоя главная проблема».

Брат никогда не поверит в то, во что не поверила бабушка, во что не смогла поверить Лили, и в этом-то и была вся загвоздка. Каролина Голдейкер не горела желанием видеть сына дома постоянно. Впрочем, не горел им и он сам.

– Это временное решение, Уилл. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли? – сказала она ему по телефону.

Мать не позволила ему строить никаких планов, пока он не согласился: пару-тройку недель, чтобы прийти в себя, а потом попытаться заново начать свой бизнес. Уилл думал про Шерборн. Да-да, пусть это будет Шерборн.

А пока ему придется подождать в Лондоне, сказала мать – до тех пор, пока она и его отчим не смогут приехать за ним. По воскресеньям пекарня не работала, так что они приедут в Лондон в воскресенье. К этому времени он придет в себя, верно? Уильям сказал, что постарается. А потом съехала Лили.

Вскоре после этого у него двинулась крыша, и голоса в голове затараторили без устали. Через сутки он позвонил матери и спросил, можно ли ему приехать раньше, до воскресенья? Он привезет кое-какие вещи в своей «Фиесте», а затем, в воскресенье, съездит обратно, уже вместе с ними, и заберет остальные.

– Не глупи, дорогой, – ласково ответила Каролина. – Неужели нельзя потерпеть до воскресенья? Ведь можно? – И, не получив ответа, она осторожно поинтересовалась: – Скажи, Уилл ты принимаешь лекарства?

Он ответил, что да, принимает, и не стал говорить, что Лили ушла. Не хватало еще, чтобы мать узрела связь между первым и вторым – лекарствами и Лили! Лучше не стоит.

Четыре дня тянулись, как тягучая ириска. Не нашлось ничего, что отвлекло бы его от мыслей о том, кем он был. В тот день, когда приехала мать, Уилл нервно расхаживал по комнате и легонько ударял себя по лбу. Когда же приблизился час ее приезда, он ждал у окна, как брошенный хозяином пес.

Вскоре дизайнер увидел, что на улицу въехал фургон. Увидел, как из кабины вылезла мать, чтобы, как обычно, помочь отчиму заехать на автостоянку.

Взмахами рук она показывала, куда ему ехать, а затем подошла к окну водительского сиденья и что-то сказала. Потом последовали еще несколько взмахов. В конце концов старина Алистер сумел-таки припарковать фургон, не задев при этом соседние машины.

Наблюдая за всем этим балетом, Уилл почувствовал, как в нем поднимает голову Это. Он попытался его подавить. Быстро заморгал, в два раза чаще обычного, и откуда-то изнутри, из некоего места, которое ему никак не удавалось обуздать, с клекотом вырвались слова.

– Сраный десант прибыл, – произнес он и прижал ладонь ко рту. Веки его продолжали плясать, как безумные. – Сраный ублюжий дождь с градом.

Он отступил от окна и попытался придушить эти мерзкие слова. Но они упрямо слетали с его губ, извергаясь наружу, как зловонная жижа из забитой канализации.

– Сука – тварь – ублюдок – хватит вые… ться!

Звякнул дверной звонок. Голдейкер подошел к домофону и открыл входную дверь, давая гостям возможность вызвать лифт. Затем с силой ударил себя, но не почувствовал боли.

– Сраная тачка веселых долбое… в Робин Гуда! – вырвалось у него.

Распахнув дверь, он быстро отошел в другой конец комнаты, а затем поднес запястье ко рту и впился в него зубами.

Послышались их голоса, нежный – матери и с хрипотцой – Алистера. Он услышал, как мать сказала:

– Все будет хорошо.

Через несколько секунд они вошли к нему в квартиру.

Каролина заговорила первой, озабоченная тем, что сын открыл им дверь подъезда, даже не спросив, кто это.

– Уилл, милый, – сказала мать, – ты не должен этого делать, не зная, кто пришел к тебе. Это может быть любой. Тем более что в этой части города…

Поняв, в каком он состоянии, она умолкла.

Его глаза заморгали в три раза чаще обычного. Он схватился за живот, пытаясь удержать рвущиеся наружу непристойности – те били, как хлыст, предназначенный исключительно ей:

– Сука – тварюга – падла – мокрощелка!

Женщина не стала на него обижаться.

Воскликнув «о, господи!», она бросилась к сыну через всю комнату и обняла. Уильям прижался к ней, но слова продолжали извергаться из него мерзкой блевотиной. Он отпрянул от матери и, шагнув к стене, начал биться о нее головой. Но отвратительные, гнусные слова продолжали слетать с его губ.

Он услышал, как она сказала:

– Дорогой, это всего лишь припадок. Это всего лишь слова. Ты не такой, как они, ты хороший. Но ты должен попытаться…

Художник рассмеялся безумным смехом.

– Е… ть во все дырки!

– Неплохая идея, – услышал он голос отчима.

– Не мешай мне, Алистер! – резко оборвала мужа Каролина. – Может, ты пока начнешь собирать его вещи? И даже отнесешь их в фургон?

– Да где же они, его вещи? – спросил отчим. – Уилл, дружище, ты так ничего и не собрал? Или ты забыл, что мы с твоей матерью приедем за тобой?

– Неужели ты не видишь, в каком он состоянии? – отозвалась его жена. – Придется… Или нет. Сейчас мы возьмем только кое-что из одежды, а Лили потом может прислать нам остальное. Я напишу ей записку. Кстати, почему ее здесь нет, Уилл? Где Лили?

– Лили – сука е… ная, поет трубадур.

Теперь Голдейкер едва ли не выкрикивал эти слова, и потому врезал кулаком по стене. Дизайнер почувствовал, как мать обняла его за плечи и попыталась отвести на середину комнаты, но он рывком высвободился и бросился в кухню. Там обязательно найдется нож, и тогда он сможет отрезать себе язык или хотя бы сделать себе больно. Он был уверен: только боль способна прекратить это мерзкое словоизвержение.

– Прекрати, Уильям! – крикнула у него за спиной Каролина. Она следом за ним прошла в кухню, и ее руки сомкнулись у него на груди. – Прошу тебя!

– Каро! – крикнул из гостиной Алистер. – Возможно, парень не хочет никуда ехать?

– А придется, – ответила женщина. – Ты посмотри, в каком он состоянии! Уилл, послушай меня. Хочешь, я позвоню в «Скорую помощь»? Чтобы тебя отвезли в больницу? Или еще куда-нибудь? Но ведь ты этого наверняка не хочешь, а значит, должен прямо сейчас успокоиться, взять себя в руки.

– Я могу позвонить Лили на мобильный, – предложил Алистер. – Могу попросить ее приехать. Если не ошибаюсь, ее салон рядом? Она сегодня работает?

– Не говори глупостей, – отмахнулась его супруга. – Сегодня воскресенье. Оглянись вокруг. Она ушла. Лили – проблема, а не решение. Ты только послушай, что он говорит. И сразу все поймешь.

– Но его слова не значат…

– Еще как значат!

Уилл вырвался из материнских объятий и схватился за голову.

– Вилки, ложки и ножи, с кем ты трахался, скажи. И вы двое тоже трахаетесь, как вонючие козлы, и я тоже так могу – трах – трах – трах, потому что ей так хочется, ведь даже Иисус и Мария, и те долбились по-черному, потому что… чем еще ему было заняться первые тридцать лет?

– Боже праведный! – ужаснулся Алистер.

– Довольно, Уильям, – Каролина развернула сына лицом к себе, и он понял, что теперь моргает в четыре раза чаще обычного, потому что почти не видел ее. – Немедленно прекрати, – строго сказала она. – Если ты этого не сделаешь, мне придется позвонить по телефону девять-девять-девять и тебя заберут бог знает куда. Разве ты этого хочешь? Где твои лекарства? Ты упаковал их вместе с вещами? Отвечай мне, Уильям. Немедленно!

– И когда он кончил на кресте, гребаная сука засунула ублюдка в жопу…

– Так не пойдет. Алистер, ты подождешь меня внизу? – попросила Каролина.

– Не хотел бы я оставлять тебя одну, дорогая, – возразил ее муж.

– Всё в порядке. Ты же знаешь, если нужно, я смогу справиться с ним. Он не набросится на меня. Ему надо просто успокоиться.

– Если ты думаешь, что…

– Да.

– Уговорила. Если что, звони мне по мобильному. Я буду внизу.

Дверь квартиры закрылась за Алистером.

– Довольно! – рявкнула после этого на сына Каролина. – Ты слышишь меня, Уилл? Ты ведешь себя, как двухлетний ребенок, и я этого не потерплю. Как вообще ты довел себя до такого состояния, когда ты отлично знаешь, что нужно делать, чтобы его не допустить? Господи, неужели ты не можешь даже пять минут отвечать за свои поступки?!

– Манда в бутылке.

Мать встряхнула Уильяма так сильно, что он лязгнул зубами, после чего развернула его лицом к комнате.

– Вон, долой с моих глаз! – крикнула она. – Угомонись. Прямо сейчас. Сам знаешь, что нужно делать, так что давай, делай! И не заставляй меня повторять тебе это еще раз!

Спиталфилдс, Лондон

Выйдя из дома, Алистер Маккеррон направился прямо к фургону. Сегодня то, что творилось с Уиллом, напугало его даже больше, чем обычно. Такого сильного приступа у пасынка он не мог припомнить.

В самом начале, когда сын Каролины перебрался в Лондон, у Алистера возникли надежды. Уилл нашел себе девушку, странноватую, всю в пирсингах и диких татуировках, но, в конце концов, какое это имело значение? Ему также удалось начать свое дело, которое первое время шло очень даже неплохо.

Он даже стал общаться со своей бабушкой. И если он пропустил мимо ушей совет матери ни в коем случае не общаться с отцом и его новой женой, кого это волнует? Главное, он пытается встать на ноги, и случайное огорчение вряд ли способно сильно его подкосить. Во всяком случае, Алистеру так казалось.

– Пусть он расправит крылья, Каро, – обычно говорил он супруге. – Ты же не можешь вечно его баловать.

Каролина же отнюдь не считала, что балует сына. Он была уверена, что поступает как образцовая мать. Потому что быть образцовой матерью для своих сыновей являлось для нее самым главным делом, и она дала Алистеру понять это в самый первый момент, когда он – к собственной вящей досаде – по уши влюбился в замужнюю женщину.

Какое-то время он считал себя счастливцем – еще бы, ведь у него есть она! С той минуты, когда он увидел ее на рождественском представлении. В антракте Алистер сидел в баре, потягивая невинный апельсиновый сок и восторженными глазами наблюдая за нарядно одетыми семьями. Одни протискивались к барной стойке, чтобы выстроиться в очередь за мороженым, другие покупали сувенирные программки, а он положил глаз на нее и тотчас же решил познакомиться. Сам он пришел туда с пятью своими племянниками и племянницами. И Каролина утверждала то же самое: мол, привела на спектакль двоих племянников. Они сейчас где-то бегают и шалят. Именно так она и сказала. В том, что «племянники» на самом деле были ее сыновьями, она призналась позже.

– Я не знала, что ты подумаешь, – объяснила она потом Маккеррону.

То есть она не знала, что он подумает, когда узнает, что она замужем. И притом неудачно. К несчастью, она была связана узами брака с человеком, который проявлял интерес к «постельной атлетике» не чаще четырех раз в год. Тем не менее она была за ним замужем.

Он ничего дурного не подумал бы, заверил ее Алистер. Лишь то, что она стройна и потрясающе красива: волны темных волос, красивая грудь, огромные темные глаза и такие сочные губы, что у него захватывало дух при одном взгляде на нее. Отчасти причина его восторга крылась в том, что она, сказочная принцесса, пожелала поговорить с ним – жалким лягушонком, невзрачным коротышкой-очкариком с редеющими волосами, а вовсе не тем мачо, о котором мечтают женщины и кем он сам когда-то мечтал быть: спецназовцем, машиной для убийства, увешанным наградами солдатом и все такое прочее.

Увы, судьба-злодейка позаботилась о том, чтобы этого не случилось: в детстве после травмы его нога, как назло, срослась неправильно, сделав его на всю жизнь хромым, ковыляющим неудачником, обреченным вечно носить ортопедический башмак. Прощайте, мечты поступить на военную службу, которая наверняка сделала бы из него того, кем он хотел стать!

В тот вечер в антракте они весело болтали о наступающем празднике, о том, как важно встретить Рождество в кругу семьи, о его родителях в Шотландии, о ее матери в Лондоне, о том, что они будут делать и с кем увидятся. О себе она рассказала крайне мало. Он – гораздо больше. Позже, когда звонок пригласил зрителей обратно в зал, Алистер сунул ей свою визитку и застенчиво сказал, что если она когда-нибудь пожелает встретиться, чтобы выпить по стаканчику чего-нибудь эдакого или по чашке кофе, или же ей будет интересно посмотреть его бизнес…

– Что за бизнес? – спросила Каролина.

– Утилизация и переделка, – ответил Маккеррон.

– Переделка чего?

– Увидите сами.

Если честно, он не ожидал, что из этой встречи что-то выйдет, однако не прошло и двух недель, как она заглянула в его магазинчик на Уайткросс-стрит. Там Алистер продавал то, что своими руками мастерил из разного хлама, который находил на гаражных распродажах, в лавках старьевщиков и даже на свалках. Огромные заводские шестерни становились столами, из клюшек для игры в поло получались лампы, с помощью слоя лака металлические садовые стулья превращались в антиквариат, подернутый благородной патиной, мастерски скрывавшей пятна ржавчины и облупившуюся краску. Выброшенная мебель обретала новую жизнь.

Каролина была очарована. Ведь, не стоит кривить душой, он прекрасно знал свое дело. У нее же было полно вопросов: например, как он решал, во что именно переделать старую вещь. И Алистер опустил страждущую руку в фонтан ее восхищения. В магазине были люди, но ему не терпелось избавиться от них, чтобы полностью одарить Каро своим вниманием.

Он заикался и краснел, всячески пытаясь скрыть то, что было написано у него на лице: а именно животное желание, которое он не имел возможности удовлетворить.

Она осталась до закрытия магазина, а затем они пошли чего-нибудь выпить. Три часа болтали о том о сем, и единственным, что Алистер запомнил о том вечере, было то, что его сердце готовилось вырваться из груди, а мошонка сгорала от похоти.

Подойдя к машине, его спутница призналась ему, что он ей нравится: то, с каким интересом он ее слушает, то, как ей хорошо и приятно в его обществе…

– Что странно, ведь я почти не знаю тебя, – призналась она. – Но у меня такое чувство, что я…

Он не удержался и поцеловал ее. Была ли это животная похоть или что-то другое, но он должен был почувствовать ее в своих объятиях. К его удивлению, Каролина ответила на поцелуй. Губы ее раскрылись, и она прижалась к нему всем телом. Когда же его руки скользнули от ее талии выше, к пышному бюсту, чей вес он тотчас ощутил у себя на ладонях, она не издала даже писка протеста.



Казалось, Алистер вот-вот потеряет сознание, так сильно ему хотелось ее. Он лишь потому сумел взять себя в руки, что они находились на улице, где было полно людей. Отпустив ее, он вытер губы тыльной стороной ладони и, любуясь этим дивным созданием, попытался придумать, как ему извиниться, как ей все объяснить и как ему вообще дальше быть с ней. А ему очень хотелось быть с ней и дальше.

Она заговорила первой:

– Мне не следовало… не нужно было этого делать…

– Нет, это я виноват. Это все спиртное, ты же такая красивая, что я…

– Дело в том, что я замужем, – выпалила женщина. – Мальчики, что были со мной в театре… на спектакле… Они мои сыновья. Я же… Что-то со мной не так, если я захотела увидеть тебя снова, хотя и не имею права… Мне хотелось, чтобы ты поцеловал меня, прямо сейчас. Я ничем не могу это объяснить, кроме как… тем, что ты не такой, как… О боже, я должна идти! Правда, мне нужно идти.

Она пыталась открыть дверь машины, и Маккеррон заметил, как сильно дрожат ее руки. Поэтому он взял у нее ключ и открыл сам.

Каролина повернулась к нему.

– Как бы мне хотелось…

Не закончив фразу, она уехала.

Алистер не успел сказать ей, что ему плевать, что она солгала ему, назвав сыновей племянниками, что умолчала про мужа, хотя и была замужем, что даже будь у нее три ноги и две головы – ему все равно плевать. Самым главным для него было слово «вместе». Он влюбился в нее прежде, чем узнал имена ее детей.

И теперь, спустя семнадцать лет, он по-прежнему ее любил. Алистер посмотрел на дом, в котором сейчас страдал Уилл, и мысленно вернулся к своей Каро, несмотря на все их неурядицы. Вернулся мысленно и к несчастному парню.

Именно из-за Уилла они переехали из Лондона в Дорсет. Продали все, что у них было, чтобы купить бизнес, о котором Маккеррон тогда не имел ни малейшего понятия. Он считал, что выпечка хлеба – исключительно женское занятие. Во всяком случае, когда он был ребенком, в их доме дело обстояло именно так.

Впрочем, это была профессиональная пекарня, процветающее дело с собственным домом, в который он мог привезти Каролину и ее детей. Поэтому Алистер купил эту пекарню и даже взял на работу бывшего владельца, чтобы тот научил его, что нужно делать с мукой, дрожжами, солью, сахаром и всем прочим, что потом превращалось в хлеб, булочки, плюшки, пирожки, пирожные и другие кондитерские изделия. За эти годы Алистер обзавелся семью булочными в разных городах графства, и хотя жизнь пекаря была далеко не сахар – ни свет ни заря на ногах, сон урывками, – по крайней мере, он был в состоянии обеспечить семью.

У Каролины хватило своих забот, особенно с Уиллом. Вот и сегодня в этой квартире с пасынком случился припадок, какого ее муж еще ни разу не видел. Оставалось лишь надеяться, что Каролина сотворит чудо, поможет сыну избавиться от страданий. Если же нет, несчастного парня придется госпитализировать или хотя бы вызвать ему «Скорую». Ни то, ни другое не гарантировало семейного мира.

Зазвонил мобильник. Алистер выхватил его из консоли между двумя сиденьями фургона.

– Как он там? Всё в порядке, дорогая? – спросил он.

Но это была не Каролина, хотя в трубке и прозвучал женский голос.

– Алистер, с тобой всё хорошо? У меня все утро было такое чувство, что с тобой случилось что-то нехорошее.

Он снова посмотрел на дом, на окна гостиной в квартире Уилла, и с удивлением отметил, как участился его пульс.

– Я в Лондоне, – ответил он. – Но я рад, что ты позвонила.

За три года до описываемых событий

Апрель, 6-е

Бромли, Лондон

Сначала в планы Лили не входило мириться с Уиллом. Напротив, она собиралась начать новую жизнь. Она и раньше так поступала – более того, знала, что, если потребуется, поступит так еще и еще раз. Потому что это вовсе не так трудно, как казалось многим женщинам ее возраста. Лили записалась на кулинарные курсы и быстро стала своей в группе любителей вкусно покушать, которые, так же, как и она, считали, что питаться недорого вовсе не значит давиться бургерами из американского фастфуда и что следует почаще наведываться в лучшие продуктовые ряды на всех рынках Лондона – от Спиталфилдс до Портобелло-роуд.

Кроме того, Фостер записалась в танцевальный класс. Преподаватель-аргентинец прозрачно намекнул, что будет только рад делиться своей жгучей мужской красотой и крепким, загорелым телом с любой женщиной, которая того пожелает. А еще Лили присоединилась к группе женщин, которые, дабы всегда быть в отличной физической форме, рано утром каждую субботу налегали на весла на Темзе. Короче говоря, она преобразила свою жизнь, о которой ей пришлось забыть в течение тех десяти месяцев, пока она была с Уильямом Голдейкером. Она дала себе слово, что больше никогда не вляпается в такое «счастье». Но затем он ей позвонил.

И к ней как будто вернулся тот, старый Уилл. По словам последнего, у него все было хорошо. Он сдержал свое обещание и жил один, а не у матери. Он снова встал на ноги и теперь обитает в Йетминстере. Лили знает, где это? Недалеко от Шерборна.

Разумеется, она не знала. Все, что ей было известно о Дорсете, легко поместилось бы в чайной ложке. Тем не менее она сказала ему, что это прекрасные новости, и он продолжил грузить ее рассказом о своем новом жилище.

– Это небольшой деревенский дом, недалеко от центральной улицы. Впрочем, здесь все от нее недалеко. Совсем крошечный, две комнаты внизу, две наверху, зато с обалденным садом. Ты должна увидеть, что я с ним сделал, Лил. И у меня в деревне уже появился первый клиент. Один чувак, проходя мимо, остановился посмотреть, что я сотворил с садом, и спросил, могу ли я сделать то же самое и для него. Сказал, что хочет сделать сюрприз для жены, которая сейчас в Австралии, гостит у дочери и внуков. Хочет сделать ей приятное, чтобы она раздумала эмигрировать. И самое главное – я знал, что так и будет, если я уеду из Лондона, – его полностью устраивает то, как я работаю. Я сказал ему, что он получит в конце, но как я это сделаю и сколько это будет стоить, я не знаю, потому что – я сказал ему – невозможно заранее рассчитать полную стоимость. Но работаю я только так. Со своей стороны, я буду держать его в курсе моих планов, и если он дает «добро» на те или иные расходы, я приступаю к новому этапу.

– Это просто класс, Уилл, – порадовалась за него Фостер.

– Я знал, что ты скажешь. Так ты приедешь?

Лили знала, что он это спросит, только услышала в трубке его голос. Пока бывший бойфренд грузил ее, она пыталась приготовить ответ, но так и не придумала ничего лучше расплывчатого «я не знаю».

– Я хочу, чтобы ты увидела все своими глазами, – произнес Голдейкер. – Дом. Сад. И другой сад, над которым я сейчас работаю. Заказ небольшой, зато у меня полностью развязаны руки. Я знал, Лили, что все дело в Лондоне. Шум, машины, пробки, толпы народа… Город – это не мое. Так ты приедешь?.. Послушай, здесь нет тату-салона. Я узнавал.

– Откуда ему быть, в деревне-то?

– Я имею в виду Шерборн, Лил. Йовил. Шафтсбери. Я не говорю про Дорчестер или Уэймут, но здесь точно нет. Ты же понимаешь, что это значит?

Конечно, она понимала. Она может переехать в Дорсет и открыть там тату-салон – вот чего ему хочется. Загвоздка в том, что этого не хочется ей. Уж слишком много возникает вопросов, начиная от «кому в деревне нужны татуировки?» и кончая его матерью.

– Твоя мать наверняка рада, что у тебя все хорошо, – сказала Фостер, зондируя почву.

– Конечно, рада. Но сейчас речь не о ней. Да, она помогла мне снова встать на ноги – и это всё. Я с нею теперь практически не вижусь. Нет, я, конечно, привел в порядок ее сад. Но это было, когда я жил у нее и Алистера. Теперь она хвастает им перед людьми, которые приходят в пекарню с заказами. Некоторые из них тоже проявляют к саду интерес. Она поддержала меня, Лили, только и всего. Теперь я живу самостоятельно. Со мною всё в порядке, я преуспеваю. Ну, так как? Приедешь ко мне, чтобы в этом удостовериться? Клянусь, я сделаю все, чтобы ты осталась довольна. Нам было хорошо вместе, мне и тебе. И я знаю, что нам будет снова хорошо вместе. Я лишь прошу тебя сделать еще одну попытку. Ты дашь мне такой шанс?

Женщина задумалась. Ее тянуло к Уиллу, когда тот был в лучшей своей форме. Ей импонировал его энтузиазм. Увы, теперь она знала, что есть в нем и что-то другое.

– Боюсь, я не вижу в этом смысла, Уильям, – сказала она. – В Дорсете я никогда не заработаю себе на жизнь. Но даже если б и заработала, вдвоем нам там было бы жутко неуютно.

– У тебя кто-то есть? – неожиданно спросил художник. – Что ж, я тебя не виню. После того, что ты пережила из-за меня… Для меня это была черная полоса. Но сейчас я в полном порядке. Я даже принимаю новое лекарство от словоизвержений. Ни одного припадка с тех пор, как я вернулся домой. Сама видишь, это все стресс. Я должен был предвидеть, что могу сорваться в Лондоне. Зря я позволил брату уговорить себя попытать счастья в Лондоне. Я не такой, как он. Сказать по правде, я не могу даже вспомнить, по какой причине я перебрался туда.

«Чтобы оказаться как можно дальше от своей мамочки, – подумала Лили. – И твой брат хотел для тебя того же самого». Но вслух она этого не сказала. Голос у Уилла был бодрый, и к тому же он сдержал свое обещание. А еще он был ей не безразличен. Был и будет.

Похоже, дизайнер уловил, что она колеблется, и истолковал это в свою пользу.

– Это так просто, Лили, – сказал он. – В деревне есть железнодорожная станция. Мне придется сделать поезду знак, чтобы тот остановился. Это так старомодно, не правда ли? Но если ты скажешь мне, когда прибывает твой поезд, я обязательно приду и помашу машинисту. И послушай еще: после того, как я покажу тебе мою деревню, мы поедем в Ситаун. Там есть площадка для кемпинга с видом на море. Я как-то раз ночевал там один, и это было классно. Там несколько миль пешеходных троп. Есть паб, есть магазин. Деревня. Можно прогуляться до утеса Голден-Кэп. Знала бы ты, какой оттуда открывается вид! И если погода будет хорошая… пусть прохладно, лишь бы без дождя…

– Кемпинг? – спросила женщина, потому что знала, что это означает: палатка, тесное пространство, близость, которой ей вряд ли хотелось…

– Можно вести себя просто как друзья, – быстро ответил Голдейкер. – То есть я хочу сказать, что я ничего от тебя не жду и не требую. Мы не будем ничего планировать, потому что такой между нами будет уговор. Можешь не беспокоиться на этот счет.

Слова буквально сыпались из него, что не могло не настораживать. Впрочем, пока Фостер слышала от него исключительно разумные вещи. При словоизвержениях все бывало иначе. Это был нормальный разговор, пусть даже взволнованный.

– Уговорил, – согласилась она. – Но будем просто друзьями, Уильям. В любом случае я должна быть честна перед тобой.

– Значит, у тебя все-таки кто-то есть.

– Нет-нет! Я тут кое с кем встречалась, но в данный момент у меня никого нет. Просто я хотела сказать, что не хочу жить в Дорсете. Я – лондонская девушка. И чтобы ты это знал. Если вдруг отзовешь свое приглашение, я отлично тебя пойму.

– Ни за что! Вот увидишь, ты изменишь свое мнение, как только посмотришь на Дорсет. Ты ведь никогда там не была, верно?

– Овцы меня никогда не интересовали.

Голдейкер рассмеялся своим типичным мальчишеским смехом, которого Лили не слышала в те последние ужасные дни в Лондоне.

– Подожди! Посмотрим, что ты тогда скажешь, – заверил он ее.

Апрель, 14-е

Ситаун, Дорсет

Как оказалось, в Дорсете были не только овцы. Ее встретили меловые холмы, покрытые изумрудным ковром весенней травы, рощи, в которых уже раскрывались листья, прекрасный смешанный лес – сосны, каштаны, березы, дубы… С открытых пространств открывался прекрасный вид на огромные, похожие на чашу долины. Округлые очертания склонов то там, то здесь нарушали интригующие волнообразные линии, по всей видимости, следы средневековых пахотных террас, за долгие века буквально въевшиеся в почву.

В общем, это была типичная сельская местность с живыми изгородями, помечавшими границы выпасов и полей, с деревенскими домами из камня и кирпича, уткнувшимися в землю носом у самого края дорог – Лили они почему-то напомнили сосущих мать щенят. И повсюду были церкви, как будто жители Дорсета знали о загробной жизни нечто такое, о чем не ведала вся остальная страна.

Как и обещал, Уильям встретил ее в Йетминстере, на станции, где взмахом руки остановил поезд. Он крепко ее обнял, а затем отступил назад и окинул взглядом. Его лицо светилось здоровьем и счастьем, чего Лили почти никогда не видела в Лондоне. Он провел ее по Йетминстеру. Деревня с ее сложенными из известняка домами стояла в окружении зеленых пастбищ и полей, неподалеку от величественных красот Шерборна с его замками и знаменитой школой. Художник торжественно показал подруге крошечный коттедж, как будто тот являл собой подлинную жемчужину архитектуры.

Он отвел Лили в сад, чтобы та могла им полюбоваться, – и она им действительно залюбовалась – садом, который преобразился его стараниями. Здесь были и причудливая беседка, которую в один прекрасный день скроют побеги недавно высаженной глицинии, и выложенная камнем тропинка, змеившаяся по окаймленной пышным травянистым бордюром лужайке, и крошечная двухуровневая терраса для шезлонгов, и цветочные горшки… Растения в них были выбраны не случайно. Скромные сейчас, они предстанут во всей своей красе, когда весна перейдет в лето. Фостер сказала, что у нее нет слов, и это было правдой. В свою очередь Голдейкер сказал, что не сомневался, что ей понравится. То же самое она скажет и про Ситаун, и потому они отправятся туда с ночевкой.

Все прочее даже не упоминалось. Ни слова не было сказано о его матери, за что Лили была особенно благодарна. Что ни говори, а Каролина Голдейкер – выйдя замуж за Алистера, она не стала менять фамилию на Маккеррон, оставив ту, что носили ее сыновья, – всячески пеклась о благе младшего сына, даже если Фостер было неприятно это признавать.

Пока они ехали в Ситаун, откуда открывался вид на залив Лайм-Бэй, у нее из головы не выходил кемпинг. Было не просто холодно – вопреки сезону, было еще и ужасно ветрено. Создавалось такое впечатление, что этот пронизывающий ветер прилетал через всю Европу откуда-то с Уральских гор, замораживая все, что только встречалось у него на пути. О чем Лили и сказала Уильяму.

– Не бери в голову, – ответил тот. – У нас будет палатка, два стеганых одеяла и два спальных мешка, а пока мы заберемся на Голден-Кэп, то успеем согреться. Ты захватила с собой шапку?.. А перчатки?.. Так что не замерзнем.

Несмотря на свое название, Ситаун[1] оказался деревушкой. Расположен он был на приличном расстоянии от бухты, у подножия массивной складки горы, своим гребнем укрывавшей его от зимних штормов и ветров, прилетавших со стороны Ла-Манша. По сути, это было небольшое скопление летних домиков, что характерно для многих приморских городков. В оформлении окон и узких садиков господствовала морская тематика. Перевернутые вверх дном рыбацкие лодки ожидали сезонной покраски. Повсюду, ударяя в нос крепким рыбным духом, были разбросаны крабовые ловушки, поплавки и сети.

Кемпинг располагался за пределами деревни и выходил прямо к морю. Узкая дорога, по которой они ехали, петляла мимо его территории, спускаясь затем вниз по склону, который, в свою очередь, резко заканчивался галечным пляжем. Здесь между камнями журчал ручей, то скрываясь под ними, то появляясь рядом с соленой водой. Пейзаж, как и обещал Уильям, впечатлял.

А все благодаря огромным утесам, закрывающим пляж от ветров. Одним из них и был Голден-Кэп, самая высокая точка во всем графстве. Утес почти на шестьсот футов вздымался над бухтой Лайм-Бэй. По словам Уилла, с него открывается потрясающий вид не только на море и городок Лайм-Реджис, что лежал к западу от них, но и на весь Дорсет, что во всей своей красе простирался в сторону севера.

Голдейкер сказал, что подъем на утес поможет им согреться, но сначала они должны поставить палатку. Кроме того, рассказал он, внизу, ближе к морю есть паб «Якорь» – видишь его, Лил? Они зайдут туда основательно поужинать, после того, как спустятся вниз.

Площадка кемпинга состояла из двух частей – обе находились с восточной стороны дороги, что вела к берегу, напротив утеса Голден-Кэп.

В одной части кемпинга стояли сдававшиеся напрокат трейлеры, а чуть ниже, на террасе естественного происхождения, была устроена палаточная площадка. Несмотря на ветер и холод, на поросшем травой участке стояло с десяток ярких палаток самых разных расцветок.

– Сразу видно, англичане, – сказала Лили, покачав головой.

Уильям рассмеялся. Ничто не способно помешать англичанину, если тот вознамерился отдохнуть.

Они свернули на территорию кемпинга. Припарковав машину, Уилл быстро зашагал к маленькому домику, чтобы заплатить за право пользования крошечным лоскутком земли, на котором они поставят палатку. Минут через пять он вернулся, и они принялись устанавливать свое временное жилище. На это ушло примерно полчаса. Оставив внутри спальные мешки и одеяла, пара приготовилась совершить марш-бросок к утесу Голден-Кэп, чтобы полюбоваться морским – и не только – видом.

Они зашагали вперед, следуя указателю. Уильям шел первым. Рюкзак за спиной, уверенная походка… Время от времени туристы отдыхали – спешить было некуда. Они делали остановки, чтобы нащелкать побольше снимков. Или же покопаться в рюкзаке Уилла, в котором Лили обнаружила плитки шоколада, орешки, фрукты, воду и даже бутылку красного вина и два стакана. Сев спиной к огромному валуну, они любовались долиной Маршвуд-Вейл, что простиралась перед ними, плавно изгибаясь вверх, к древней крепости, которая, как сказал Уилл, называется Пилсдон-Пен. Еще месяц, добавил он, и зеленую мантию Голден-Кэп украсит своим буйным золотым цветением дрок.

Когда они, наконец, поднялись на вершину утеса, там все оказалось так, как и обещал Лили ее друг. Увы, ветер был таким сильным, что они не стали задерживаться слишком долго. И все же с запада, в сером полуденном свете, им подмигивал полумесяц Лайм-Реджис, а на востоке Юрское побережье[2] Дорсета так и манило полюбоваться пляжем Чезил-Бич, протянувшимся на целых восемнадцать миль. Неудивительно, что с такого расстояния самые дальние валуны казались булыжниками, а то и вообще галькой размером с горошину. Изгибаясь, эта длинная береговая линия как будто заключала в объятия огромную лагуну, которая сейчас тускло поблескивала в неярких лучах солнца.

Море в этот день было серым, однако небо – голубым. По небу, как будто убегая от солнца, неслись облака. Птиц почему-то не было, что Лили нашла странным. Она ожидала увидеть здесь чаек, но их нигде не было видно. Единственным звуком был нескончаемый вой ветра.

– Только чокнутый мог привести меня сюда, – сказала она Голдейкеру. – Здесь даже птицы – и те не выдерживают.

На что тот радостно откликнулся.

– Поплывем во Францию? – предложил он. – Мне кажется, я доплыл бы.

Уилл посмотрел на свою спутницу; его лицо было по-мальчишески задорным и лукавым. И тут же импульсивно, хотя и слегка застенчиво – что очень понравилось его подруге – спросил:

– Лили, могу я поцеловать тебя?

– Странный вопрос от парня, с которым я делила стаканчик для зубных щеток, – фыркнула женщина.

– Так это значит «да»?

– Пожалуй, так.

Он наклонился и поцеловал ее. Нежный поцелуй, не предполагавший ничего большего. Что тоже ей понравилось. И она ответила на него, чувствуя, как в глубине ее, как когда-то, проснулось желание.

Ситаун, Дорсет

По пути обратно в кемпинг Голдейкер поцеловал ее снова. На этот раз он не стал спрашивать разрешения – просто внезапно остановился, и Лили по выражению его лица поняла, что за этим последует. Она поймала себя на том, что ей этого хочется, хотя в этом же таилась и опасность.

– Я вернула мою прежнюю жизнь, Уилл, – сказала она. – Не хотелось бы снова ее потерять.

– Давай не будем говорить об этом, – произнес он. – Пока. Я не говорю, что никогда не будем, потому что для меня многое изменилось. Я тоже стал другим.

– Что ты хочешь этим сказать? У тебя кто-то появился?

– Я не стал бы просить тебя приехать сюда, если б у меня кто-то был. Надеюсь, что и ты бы не приехала, будь у тебя кто-то.

– Я же сказала, что у меня никого нет.

– Но ведь был же? За последние месяцы? А вот у меня не было, и…

– Уильям! – В интонации, с которой Лили произнесла его имя, прозвучало предостережение.

– Ладно, проехали, – быстро произнес молодой человек. – Меня это не касается.

Они зашагали дальше.

В ту ночь они занимались любовью. Фостер не могла сказать, что стояло за желанием Уильяма – помимо физиологии и некой животной похоти, которая обычно возникает, когда мужчина и женщина оказываются в тесном пространстве после приятного совместного дня. С ее стороны это было что-то вроде пятьдесят на пятьдесят. Наполовину похоть, если быть честной с самой собой. И наполовину любопытство, если быть еще более честной.

Потому что раньше их совокупления были столь яростными, что завершались, едва успев начаться, вслед за чем следовало жалкое извинение и обещание, что «в следующий раз все будет по-другому». И хотя каждый раз все оставалось по-прежнему, Лили все равно надеялась, что что-то изменится. Так что теперь ей было просто любопытно.

Поэтому она позволила Голдейкеру соблазнить себя, как только заметила признаки того, что ему этого хочется. Серьезный взгляд, прикосновение его теплой руки к ее затылку, когда они возвращались из паба, в котором поели, то, как нежно он убрал ей за ухо прядь волос. Когда же он, без всяких предисловий, сказал ей то, к чему она давно привыкла: «Хочешь заняться со мной любовью, Лили?», женщина по достоинству оценила его новое мужество. Уилл честно признался в том, чего ему хочется, вместо того, чтобы делать вид, будто все получилось само собой. Что, в свою очередь, заставило ее задуматься о том, не была ли ее собственная похоть источником его бед.

На этот раз она позволила ему взять инициативу в свои руки, разрешила быть ведущим в их дуэте. И затем они некоторое время лежали рядом на боку, держась за руки и положив переплетенные пальцы ей на бедро.

– Я люблю тебя, – произнес Уилл. – Сейчас и всегда.

Лили улыбнулась, но не сказала тех слов, которые он ожидал услышать. Она подумала, что услышит его протест, что он начнет просить большего, как это бывало в прошлом, но ошиблась. Вместо этого Уилл улыбнулся и проговорил:

– Итак… Как тебе было?

– Ты отлично знаешь, как мне было. Но, Уильям… – Фостер ожидала, что он насторожится, но этого не произошло, о чем свидетельствовало открытое выражение его лица. – Это ничего не меняет, – добавила она. – Согласна, здесь красиво. Но я все равно не хочу уезжать из Лондона.

– Пока, – сказал ее друг. – Добавь слово «пока». Ты же знаешь, оно ждет, когда его произнесут.

– Ну, я не знаю…

– Пока, – подсказал молодой человек.

Лили поняла, что он предлагает ей компромисс, и согласилась:

– Пока не знаю.

Уильям протянул руку и прикоснулся к ее соску. Она мгновенно ощутила то, что ей и полагалось ощутить: ей стало жарко между ног – верный признак того, что она готова принять его.

– А ты развратник, – сказала она ему.

– Ты еще не знаешь, каким я могу быть, – ответил он.

Апрель, 15-е

Ситаун, Дорсет

Лили выспалась гораздо лучше, чем ожидала выспаться в палатке, на земле и в жутком холоде. Она спала без сновидений, крепко, и когда проснулась, то увидела на парусине палатки солнечный ореол. Тогда женщина откатилась на свою сторону, чтобы посмотреть на спящего Уильяма, но его на месте не оказалось.

На какой-то миг она ощутила себя Джульеттой в склепе, однако классическая строчка «а мне ни капли не оставил» относилась к сильной жажде, а не к желанию вечного покоя. Ее мучили и жажда, и чувство голода; правда, последнее было непривычно, потому что обычно, проснувшись, она не хотела есть.

Фостер потянулась, зевнула и пошарила рукой в поисках разбросанной одежды. Было видно, как из ноздрей у нее вырывается пар – как у фыркающего быка. Она не испытывала ни малейшего желания вылезать голой из-под стеганого одеяла и из спального мешка.

Как оказалось, сделать это было нелегко, однако, с кряхтениями и стонами, ей это все же удалось. Женщина несколько раз окликнула Уильяма, но он так и не откликнулся. Она расстегнула на палатке молнию и высунула голову наружу, навстречу прекрасному утру. На небе не видно было ни облачка, но по-прежнему нигде не было птиц. Наверное, улетели в Испанию, решила Лили. Разве можно винить их за это?

Она позвала Голдейкера еще раз, моргая от яркого утреннего света. Его нигде не было, как не было никого и возле соседних палаток. Либо было слишком холодно, либо слишком рано, либо и то, и другое. Взгляд на часы подсказал, что сейчас семь тридцать. Недовольно проворчав, Лили юркнула обратно в палатку.

Черт, такое ощущение, будто рот и глотка покрыты тонким слоем песка! Здесь где-то должна оставаться вода, надо срочно ее найти… Кроме того, женщине хотелось в туалет, но с этим можно было и обождать. В рюкзаке у Уилла наверняка есть вода, сообразила Лили и на четвереньках подобралась к нему.

Внутри оказался апельсин, оставшийся после их «пиршества» на вершине Голден-Кэп, несколько миндальных орешков, обломок шоколадной плитки и – слава богу! – бутылка, в которой оставалось еще примерно на четверть воды. Эти сокровища Фостер достала, вытряхнув содержимое рюкзака на спальные мешки. Среди всего прочего оказалась и тонкая записная книжка в кожаной обложке.

Решив, что ничего в ней, кроме идей Уилла на темы ландшафтного дизайна и его набросков, не будет, Лили ее открыла. Затем, открутив колпачок бутылки, выпила всю воду и посмотрела на открытые страницы записной книжки. Все так и есть. Несколько беглых набросков фонтана здесь, садового пруда там, выложенное камнем русло пересохшего ручья… Но затем содержание записей изменилось. Это был дневник, написанный почерком Уильяма.

Лишь позже девушка поняла, что ей следовало сразу осторожно положить записную книжку на место, оставив в тайне интимные мысли своего бойфренда. Но то самое любопытство, которое было второй составляющей ее желания заняться с ним в минувшую ночь сексом, теперь подтолкнуло ее к знакомству с его дневником.

Было видно, что писал Голдейкер в спешке, лихорадочно занося на бумагу суматошные мысли, которые фактически отражали его словоизвержение, когда то находило на него. Но в отличие от словоизвержений, в этих записях не было ничего непристойного. «Выздоровление. Процесс. Не что-то такое, что происходит через день. Процесс означает движение и иногда изменение. Пережить это и продержаться до будущих лучших дней».

Лили нахмурилась, но все поняла. Это его самые первые дни, и он тогда боролся.

А кто не боролся бы? Уилл потерял свой еще не оперившийся бизнес, он потерял ее. И ему было плохо. Девушка перелистнула две страницы и глянула еще на один эскиз – на этот раз комплект вазонов, в изобилии засаженных растениями. Затем она продолжила читать:

«Случилось снова. Разговор за ужином, как всегда, но речь заходит о Лили, и я срываюсь, и ничто не способно это остановить, пока то, что способно, это не останавливает. Затем, позже, снова, и если нет другого способа, что мне с этим делать, бесполезно даже пытаться…»

По спине у Фостер пробежал тревожный холодок. Следующая запись:

«Звонил Чарли. Сказал, есть ответы на все. Брось, Уилл, говорит он. Тебе нет причин бояться. Но это никакой не страх, и он не знает, что это никогда не было страхом, это все внутри, именно там все и происходит».

Где-то снаружи, вдалеке, залаяла собака. Затем, уже совсем близко, заурчал и заглох автомобильный двигатель. Кто-то пять раз с силой нажал на акселератор, в надежде на то, что двигатель заработает. Затем еще кто-то крикнул, мол, хватит, сколько можно, люди еще спят, живо прекрати, идиот гребаный. Но Лили лишь смутно слышала эти слова, равно как и плач неожиданно проснувшегося ребенка. Она читала:

«Поэтому я присмотрелся и понял: оно было все время, презрение, как он и сказал и якобы всегда знал, только он не все знает, я же не могу понять, как, когда, я никогда не понимал этого раньше, только теперь я, наконец, это понял и хочу умереть».

Добравшись до этих слов, Фостер явственно ощутила страх. «Хочу умереть!» – кричали буквы страницы. Девушка поспешно перевернула ее и начала проникновение в сознание человека, которого никогда толком не знала.

Ситаун, Дорсет

Уильям вышел из крохотного магазинчика с едой для завтрака. Ему пришлось ждать до восьми часов. Ровно во столько открывался магазин. Но ничего страшного. Он подождет.

Сев на крыльцо, Уилл принялся любоваться утренним солнцем над гладью залива. Проводил взглядом двух ранних туристов, шагавших по изумрудной зелени восточного склона утеса, что высился над галечным пляжем.

Этот утес был куда более хрупким, чем Голден-Кэп. На нем тут и там виднелись таблички с предупредительными надписями: «С дорожки не сходить», «Опасный обрыв», «Неустойчивый грунт»… Главная опасность заключалась в том, что на первый взгляд утес казался совершенно невинным: пологий подъем, поросший скошенной луговой травой, ведущий к обзорной площадке и лазурному небу. Кое-где были расставлены скамейки для отдыха тех, кто устал от ходьбы. Обидно, правда, что погнутые ветром низкие кусты орешника не помогали укрыться от непогоды.

Уилл глубоко вдыхал утренний воздух. Он снова стал собой прежним. За последние недели – никаких припадков, и причиной тому стал вовсе не ставший едва ли не религиозным ритуалом прием лекарств. Просто он выздоравливал от Лондона, от вторжения в его работу посторонних людей, от давления со всех сторон человеческой массы – тех людей, которых он не знал и которым не мог доверять. А также благодаря тому – и Уилл это знал, – что он поселился отдельно от матери.

В этом Лили была права. И в то же время неправа. Он должен был вернуться в Дорсет, чтобы выздороветь, но должен был сделать это самостоятельно, доказать самому себе, что может жить один. Жить в Дорсете без матери. Жить в Лондоне без Чарли и Индии. Не цепляться за Лили, как тонущий человек, который уходит под воду и тащит за собой спасателя.

Он знал лишь то, что ему нужен покой, который может подарить только сельская местность, будь то пологие зеленые холмы с крестьянскими фермами, морской берег с его великолепными утесами и удивительными обнажениями горных пород, глубокие карманы лесов и огромная, прекрасная, опрокинутая чаша голубого неба. Ему нужен Дорсет, чтобы ощутить себя здоровым физически и духовно. Он устал быть бормочущим всякую ересь недоделком, который боится любой тени. Даже собственной. В сельской местности в чулане или под кроватью нет никаких чудовищ. Здесь есть лишь одна только сама сельская местность.

Его мать это знала. И Лили это тоже поймет.

Лили, подумал Голдейкер. Вчера он почувствовал, что способен вернуть ее. Нет, конечно, на это уйдет время, но время у них было, потому что они молоды и впереди у них еще долгие годы.

Ей ничто не мешает закрыть свой салон в Лондоне. И приехать к нему в Дорсет. Более того, он уже присмотрел место для ее тату-салона, хотя пока не сказал ей об этом. Главное, не торопить ее, а лишь нежно увещевать, что теперь у него получалось очень даже неплохо. И Лили поймет, что это ее судьба.

Да, из-за него она пережила жуткое время, но он знал: любовь такой женщины, как Лили, сдается не сразу.

Когда магазинчик открылся, молодой человек купил там все, что нужно для завтрака. Правда, ему пришлось слегка задержаться, чтобы принести для них обоих свежезаваренный кофе. Зная, какой она любит, Уилл специально попросил с молоком, но без сахара, после чего направился с покупками обратно в кемпинг.

Вернувшись, он увидел, что его подруга еще не встала. Бросив пакеты со снедью на землю, Уилл поставил на плоский камень две чашки с кофе и, опустившись на корточки перед входом в палатку, задумался над тем, как ему ее разбудить – лаской, поцелуем в шею?

Но Лили не спала. Он увидел это, как только расстегнул молнию на палатке. Более того, она была одета и сидела по-турецки на своем спальном мешке, нагнув нежную шею. Пробор разделил ее рыжие волосы на две части, открыв глазу белую кожу.

– А, так ты… – начал было Уильям, но ее испуганный возглас не дал ему договорить. Она быстро положила руки на колени, в попытке прикрыть то, что до этого рассматривала. Голдейкер сразу понял, что это. Лили произнесла его имя.

– О боже! – вырвалось у нее, и она мгновенно изменилась в лице, как будто его раскололи молотком.

Уилл со сдавленным криком попятился назад, вон из палатки. Куда бежать, на что смотреть, что делать, кого спросить…

Он бросился вверх по склону в сторону моря.

За два месяца до описываемых событий

Июль, 20-е

Виктория, Лондон

То, что привело инспектора Линли в кабинет суперинтенданта полиции Изабеллы Ардери, не имело ничего общего ни с каким расследованием. Зато имело прямое отношение к тому, что, по идее, вообще не должно было его волновать: сержант Барбара Хейверс вот уже два месяца держится тише воды, ниже травы, не позволяя себе никаких взбрыков.

Заветным желанием Линли всегда было, чтобы его давняя коллега узрела, наконец, свет разума и начала одеваться, говорить и вообще вести себя в манере, призванной снискать одобрение начальства, в чьих руках была ее судьба. И вот теперь он обнаружил, что та версия Барбары Хейверс, которую он все эти годы надеялся увидеть, отнюдь не ровня той Барбаре Хейверс, чье безумное общество неизменно вдохновляло его на их совместные подвиги.

Если честно, она бесила его с того самого дня, когда ее назначили ему в помощь. Увы, беда заключалась в том, что в былые деньки, когда бравада и самоуправство буквально лезли из нее наружу, Барбара была в два раза лучше любого из своих коллег, за исключением разве что сержанта Уинстона Нкаты. Да и тот, по большому счету, был на ее уровне, но ничуть не выше, не считая вкуса в одежде. Но эта, новая, якобы улучшенная версия Хейверс, строго следующая всем правилам?..

Кому стало лучше от того, что теперь она держит все мысли при себе, пока не станет ясно, с какой стороны дует ветер? Меньше всего это шло на пользу интересам установления истины. С другой стороны, до сих пор у Барбары не было абсолютно никакого выбора в том, что касалось линии поведения. А все потому, что в столе Изабеллы Ардери лежал подписанный рукой самой Барбары запрос о переводе, который вмиг отфутболил бы ее в глухомань, на север страны.

Одно неправильное движение – и в документе будет проставлена дата, гарантирующая ей удивительную новую жизнь в Бервике-на-Твиде. Вакансии там, разумеется, не было. Но у Изабеллы имелись свои люди в самых верхах, а как известно, услуга за услугу. Мало кто из главных констеблей[3] в стране отказался бы иметь в своих должниках суперинтенданта лондонской полиции. По этой причине Линли и решил поговорить с Ардери. Он решил попытать счастья – уговорить начальницу отвести дамоклов меч, занесенный над головой Барбары.

Войдя в кабинет Ардери, Линли вежливо спросил, нельзя ли им кое о чем побеседовать.

Изабелла занималась какими-то бумажками, однако тотчас отложила их и с интересом посмотрела на инспектора. Тот знал: начальница, удивленная его почтительным тоном, моментально что-то заподозрила.

Она отодвинула кресло и встала, а затем подошла к довольно старому серванту у дальней стены и, налив из кувшина стакан воды, предложила его Линли. Тот отказался.

– Садись, Томми, – сказала Изабелла, но сама осталась стоять.

Инспектор знал, что, усевшись, сделает ей приятно, ибо тем самым унизит себя как в ее глазах, так и в своих собственных, поэтому не стал торопиться опустить пятую точку на стул. Вместо этого он встретился с ней взглядом. Ардери ждала, когда же он, наконец, примет решение. И он его принял.

– Если ты не против, я постою, – сказал он.

На что она ответила:

– Как хочешь.

Они с ней были одного роста. Он – благодаря наследственности, она – благодаря тому, что носила туфли на двухдюймовых каблуках. Каблуки добавляли ей роста до шести футов и двух дюймов – как у него, и когда он стоял перед ее столом, кончиками пальцев опираясь на столешницу, они могли смотреть друг другу прямо в глаза, зрачок в зрачок.

Линли понимал, что не может, как говорится, сразу взять быка за рога. С другой стороны, какой смысл тратить четверть часа на бессмысленные любезности. И он сказал:

– У меня тут проблема с Барбарой Хейверс, шеф.

Изабелла Ардери прищурилась.

– Что же эта несносная особа натворила на этот раз?

– Ничего. И в этом вся проблема.

– Потому что?..

– Потому что то, что сейчас она делает – если точнее, два последних месяца, – она делает не самым лучшим образом.

– Она приспособится.

– Это меня и беспокоит. То, какой она была и как она работала… Все это исчезает с каждым днем. Эта ее новая версия…

– Мне нравится эта ее новая версия, – не дала договорить инспектору Ардери. – Очень приятно знать, что я могу спокойно прийти утром в свой кабинет, и в него никто не ворвется и не станет трезвонить по телефону, требуя моего присутствия в руководящих инстанциях, чтобы обсудить ее последний прокол.

– Но в этом-то вся суть! – воскликнул инспектор. – Чтобы хорошо делать свое дело, приходится время от времени спотыкаться. Стоит же стать излишне осторожным, начать опасаться дисциплинарных взысканий или судебных разбирательств, бояться пройти через внутреннее расследование, или… – Томас помедлил. Если он выложит остальное, начальница мгновенно поймет, что у него на уме, а он не был уверен, что это ему нужно. Изабелла не любит, когда ей дают советы.

– Или? – Ардери поднесла стакан к губам и отпила из него. Пряди ее светлых волос на миг взметнулись, открывая взгляду золотые серьги, затем снова легли на место.

– Или когда тебя силой переводят на новое место, – добавил ее подчиненный, ибо терять ему уже было нечего.

– Ах, вот что! – Изабелла поставила стакан на стол, после чего села и жестом предложила последовать ее примеру. На этот раз инспектор принял предложение.

– Так вот зачем ты пришел, – произнесла Ардери. – Давай не будем топтаться на месте и избавим друг друга от пустопорожней болтовни. Мне и так ее хватает, когда я разговариваю с отцом моих сыновей. Ты хочешь, чтобы я аннулировала запрос о переводе сержанта Хейверс на новое место?

– Думаю, так было бы лучше для всех.

– А вот меня, Томми, такое положение вещей вполне устраивает.

Линли подался вперед, к ее столу. В ответ на его движение суперинтендант невольно отпрянула назад.

– Этот самый запрос о переводе, который ты заставила ее подписать, мешает ей работать в лучшем ее стиле, с полной самоотдачей, – заявил Томас. – Думаю, тебе было прекрасно известно, к чему это приведет, когда ты вынудила ее поставить под этой бумажкой подпись.

– Мы с тобой по-разному трактуем понятие «ее лучший стиль». Для меня «ее лучший стиль» – это роль осведомителя желтой газетенки…

– Шеф, она лишь намеревалась…

– Не считай меня дурочкой. Ты не хуже меня знаешь, что Барбара сливала информацию газете «Сорс», что она злоупотребляла служебным положением. Будучи офицером лондонской полиции, она имела наглость проводить собственное расследование, не подчинялась приказам и даже самовольно ушла в отпуск. Уехала, черт возьми, за границу и вляпалась в неприятности в чужой стране.

– Я ничего не отрицаю. Но и ты, как никто другой, знаешь, что такое постоянно работать под зорким оком начальства. Когда тебя постоянно разглядывают в увеличительное стекло, когда ты знаешь, что одно неосторожное движение – и тебя переведут на другое место или вообще дадут коленом под зад…

– Сержанту Хейверс следовало бы подумать об этом раньше, прежде чем она отправилась в Италию, не потрудившись оформить отпуск, прежде чем подробности расследования стали известны этому мерзкому журналюге, ее дружку, прежде чем она вынудила меня перевести на другое место другого инспектора лишь потому, что она, видите ли, не уживалась с ним в одном отделе.

– Думаю, ты прекрасно знаешь, что он ей никакой не «дружок».

– Кто?

– Тот журналист. Что же касается перевода Джона Стюарта в другой отдел, ты ведь не станешь отрицать, что он сам подписал себе приговор.

– На счету у твоей Хейверс чертова дюжина дурацких выходок, которые возмутили не только меня, но и вышестоящее начальство. Ты сам отлично это знаешь.

– Я бы сказал, что это преувеличение, – заметил Линли.

– Свой сарказм оставь при себе, Томми. Он тебе не идет.

– Извини, – сказал инспектор.

– Хочешь ты того или нет, но придется довольствоваться нынешним положением дел, да и ей тоже. Если Барбара не способна работать в команде, равно как и подчиняться известным требованиям в том, что касается поведения, то пусть ищет себе другую работу. Кстати, я могла бы предложить ей несколько вариантов трудоустройства, но все они связаны с овцами и Фолклендскими островами. Боюсь, правда, что мои вакансии вряд ли покажутся ей привлекательными. Впрочем, довольно. – Изабелла встала, и Линли понял, что разговор окончен. – У тебя еще есть ко мне вопросы? Меня ждут дела, да и Барбару тоже. Надеюсь, она уже явилась на работу. Причем вовремя, хорошо одетая и готовая выполнить любое порученное задание.

Этого Томас не знал. Сегодня утром он еще не видел сержанта Хейверс. Тем не менее Линли не моргнув глазом солгал суперинтенданту – мол, да, так и есть, хорошо одетая и готовая выполнить любое поручение, Барбара Хейверс уже на работе.

Виктория, Лондон

Линли шел по коридору, направляясь к себе в кабинет, когда услышал у себя за спиной Доротею Гарриман. О ее приближении возвестила морзянка каблуков-шпилек по линолеуму пола, а также ее привычка обращаться ко всем коллегам исключительно по фамилии и званию.

– Детектив-инспектор Линли! – окликнула она его.

Томас обернулся, и Доротея тоже воровато оглянулась.

Он подождал, пока она его догонит. Взгляд, брошенный ею в направлении кабинета Ардери, подсказал ему: эта дама – секретарша их отдела – явно не отказала себе в удовольствии подслушать разговор между ним и суперинтендантом. Впрочем, Линли удивился бы, будь это не так. Ди Гарриман хорошо знала: в том, что касалось полицейской службы, информация решает все, даже на секретарском уровне.

– Мы можем поговорить? – спросила она и указала на один из лестничных колодцев в центре здания, излюбленное укрытие здешних курильщиков. Те наведывались сюда, чтобы тайком сделать пару затяжек, которые придадут им сил продержаться до того момента, когда можно будет вынырнуть из офиса и, отойдя на необходимое расстояние от входа, раскуриться по полной. Линли последовал за женщиной в дверь.

Два констебля в форме стояли на площадке, скармливая монеты торговым автоматам и ведя разговор о некоем «мерзком ублюдке», который «получил по заслугам, если хочешь знать мое мнение». Доротея дождалась, когда те купят все, что им нужно, и спустятся этажом ниже. Подождав, когда внизу за ними захлопнулась дверь, она заговорила.

– Не хочу сообщать дурные известия, но раз вы все равно ходили к ней… – начала она.

– Господи, надеюсь, я не подтолкнул Ардери к тому, чтобы перевести Барбару в другое место?

– Нет, конечно же. Но будьте спокойны: она этого не сделает, если только детектив-сержант Хейверс сама не подтолкнет ее к этому шагу.

– Вы же знаете Барбару! От нее можно ждать чего угодно. Она в два счета может перейти любые границы, слететь с катушек…

– Вы пытались предотвратить то, что вам кажется неизбежным, – заявила Гарриман. – По крайней мере, я так поняла. Уверяю вас, на самом деле в этом направлении никаких изменений не предвидится, инспектор. – Доротея указала на путь, который она проделала от кабинета Изабеллы, после чего продолжила: – Она считает, что поступила правильно. На попятную она не пойдет.

– Если только не произойдет чуда. Я же пока таковых не видел, – согласился Линли.

– А вообще, детектив-сержант Хейверс выглядит теперь чуть более собранной, вы не находите?

– Дело не в ее внешнем облике. Вы наверняка это слышали.

Доротея опустила глаза, изображая смущение. Впрочем, Томас отлично знал: эта молодая особа не считает для себя зазорным подслушивать под дверью – умение, в котором ей не было равных.

– Согласна, – сказала она, – в ней нет больше того задора, той искорки, что раньше. Сейчас детектив-сержант Хейверс… уже не та, прежняя детектив-сержант Хейверс. Лично мне даже как-то грустно.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, Ди. Но помимо попытки уговорить суперинтенданта не давать хода этому рапорту…

– Чего она никогда не сделает.

– …я понятия не имею, как вернуть Барбару в прежнее состояние, когда ее мозг извергал идеи подобно вулкану, и чтобы при этом этот самый ее мозг не соблазнял ее самовольничать, игнорируя приказы начальства. – Линли вздохнул и посмотрел на свои ботинки, которым, как он заметил, не помешала бы основательная чистка.

– Вот об этом я и хотела поговорить с вами, – призналась Доротея.

– О том, как вновь сделать из Барбары конфетку?

– Можно сказать и так.

– Это как понимать?

Секретарша разгладила несуществующую морщинку на шве своего платья.

Кстати, сегодня на ней было яркое летнее, все в оборках и рюшах, платье и ярко-розовый полукардиган, стиль которого покойная жена инспектора определила бы без колебаний. Увы, сам он сделать этого не мог. Наряд был слишком праздничным для будничного дня в лондонской полиции, но Доротее он очень шел.

– Так, – сказала она. – Похоже, детектив-сержант Хейверс жутко несчастна. Ее не узнать. Она как маятник, который качнулся слишком сильно в одну сторону и теперь слишком сильно качнулся в другую.

– Весьма удачное сравнение, – согласился Линли.

– Лично я считаю, что решение проблем, которые возникли у нее на службе, было всегда, хотя я почти уверена, что оно вам вряд ли понравится, если я о нем расскажу. Думаете, стоит?

– Давайте, а там видно будет, – улыбнулся Томас.

– Ну, хорошо. Дело вот в чем. Она зациклена. Она всегда была зациклена. Она… давайте назовем это сверхзацикленностью. Раньше это касалось только ее работы, расследований и тому подобного. Теперь же она зациклена на том, чтобы не навлечь на себя гнев суперинтенданта Ардери.

– Поскольку в столе у Ардери лежит ее рапорт, я склонен согласиться с таким мнением.

– Значит, этому явно есть причина, вам не кажется?

– Чему?

– Ее сверхзацикленности.

– Я бы сказал, что причина заключается в нежелании Барбары оказаться в Бервике-на-Твиде. Я бы не стал осуждать ее за это.

– Согласна, но это лишь половина дела, детектив-инспектор. Остальное – это то, о чем она не думает. А ведь если об этом думать, это помогло бы ей снять напряжение от мыслей о переводе на север. Так ведь?

– Более или менее согласен, – осторожно произнес Линли. Интересно, куда клонит его собеседница? – Ну, так скажите мне, о чем она не думает и о чем ей следует думать?

Доротея, похоже, искренне удивилась его вопросу.

– Господи, да об этом все только и думают, детектив-инспектор!

– Я заинтригован. Продолжайте.

– Секс, – лаконично ответила Гарриман.

– Секс. – Томас оглядел лестничный колодец, подчеркивая важность того, что собрался сказать. – Доротея, следует ли нам продолжать этот разговор?

– По-вашему, сейчас все помешались на харассменте? Детектив-инспектор Линли, давайте оставим на время политкорректность и посмотрим правде в глаза. – Рукой с наманикюренными пальцами секретарь обвела лестничную клетку, давая понять, что имеет в виду лондонскую полицию в целом. – Детективу-сержанту Хейверс следует думать об этом подобно всему остальному человечеству. Ей же всегда этого не хватало. Из чего следует, что ей нужно почаще думать о чем-то другом, кроме работы и грозящего ей перевода на север. Секс – лучшее лекарство от ее проблем. Подозреваю, что вы знаете это не хуже, чем я. Называйте это любовью, романтическими отношениями, деланием детей, поиском родственной души, желанием остепениться, – да как угодно! В конечном итоге все это сводится к одному. К партнеру. Детективу-сержанту Хейверс необходима отдушина. Некто особый в ее жизни, чтобы ее мир не сводился только к стенам этого здания.

Линли пристально посмотрел на свою собеседницу.

– Вы предлагаете Барбаре найти мужчину. Я вас правильно понял? – уточнил он.

– Да. Ей нужна интимная жизнь. Нам всем нужна интимная жизнь. Скажите, у детектива-сержанта Хейверс таковая когда-нибудь была? Вам даже не нужно отвечать на этот вопрос. Не было. А потом мы удивляемся, почему она вечно во что-то вляпывается…

– Ди, вам никогда не приходило в голову, что не каждая женщина на нашей планете хочет мужчину или нуждается в нем?

Доротея сделала шаг назад и нахмурила лоб.

– Господи, детектив-инспектор, вы что же, утверждаете, что сержант Хейверс – бесполое существо? Нет? Тогда что? Кто она?.. Не смешите меня. Никогда не поверю. Потому что она и этот профессор, ее сосед, у которого очаровательная маленькая дочка… – Гарриман умолкла и задумалась. – С другой стороны, ее прическа… И это странное отсутствие интереса к косметике… И ее абсолютно жуткий стиль в одежде… И все же…

– Мы угодили в кроличью нору? – спросил Томас. – Или это просто интригующая иллюстрация случайных мыслей?

Секретарша смутилась, что было ей совершенно не свойственно, однако героически взяла себя в руки.

– Неважно. Все поддается решению, – загадочно произнесла она. – Но давайте для примера воспользуемся ее другом профессором.

– Таймулла Ажар, – напомнил ей Линли. – Дочь зовут Хадия. Они были соседями Барбары. В качестве примера чего они нам нужны?

– Того, что ей нужно, – заявила Доротея. – Что могло быть, останься они в Англии.

– Барбара и Ажар, – уточнил Линли, дабы удостовериться, что он правильно ее понял. – Что у них могло бы быть. Вместе.

– Именно.

– Секс.

– Да. Секс, отношения, любовный роман, интрижка. Пойди все таким образом, поверьте, она была бы другой женщиной. А ведь это как раз то, что ей нужно – быть другой женщиной. И чтобы помочь ей стать такой? В конце концов, это довольно… В общем, я могла бы оказать помощь.

Инспектор испытал прилив скепсиса.

– Как вы знаете, Ажар и его дочь сейчас в Пакистане, – напомнил он собеседнице. – Насколько мне известно, возвращаться они пока не собираются, Барбара же туда не поедет. Что именно вы предлагаете? Надеюсь, вы не пошлете Барбару на «свидание вслепую»? Что угодно, но только не это.

– Я вас умоляю! Детективу-сержанту Хейверс не нужны никакие «свидания вслепую». Нет. Ситуация, которую мы с вами рассматриваем… здесь нужно действовать незаметно, окольными путями. – Доротея развернула плечи и гордо вскинула голову. – Инспектор, предлагаю вам доверить это дело мне.

– С какой целью? – осведомился Линли.

– С очевидной, – объявила Гарриман. – Той, что, конечно же, принесет ей любовь – в любой форме, какую та способна принять.

– И вы считаете, что это что-то изменит? – по-прежнему сомневался Томас.

Доротея одарила его проницательной улыбкой.

– Доверьтесь мне, – сказала она.

Июль, 23-е

Бишопсгейт, Лондон

Выйдя на станции «Ливерпуль-стрит», Барбара Хейверс спросила себя – какого черта я согласилась на эту авантюру с Доротеей Гарриман? У них с секретаршей отдела имелось только одно общее: две Х-хромосмы – и любое постижение глубин или мелководья их личностей было неспособно изменить сей непреложный факт. Кроме того, Доротея отказалась сообщить конечный пункт их совместной вылазки. Сказала лишь: «Мы начнем с Ливерпуль-стрит, детектив-сержант Хейверс. Я имею в виду вокзал. Мы встретимся там и решим, куда нам отправиться дальше. Но сначала я должна заскочить в одно место на Вентворт-стрит. Вы там были?..»

Позже Барбара поняла: невинность этого вопроса должна была ее насторожить. Увы, в тот момент она не увидела в нем ничего, кроме предложения Доротеи Гарриман вдвоем скоротать свободные от службы часы. Поскольку в день и час предполагаемой вылазки в город она была ничем не занята – впрочем, была ли она в данный момент своей жизни занята хоть чем-нибудь? – Барбара пожала плечами и сказала, что Вентворт-стрит ее вполне устраивает, но нет, она там никогда не была. Она понятия не имела, что можно ожидать в этом районе Лондона, не считая взбесившихся экскаваторов и подъемных кранов и вечного грохота строительных работ. Но в любом случае приглашение составить компанию Доротее Гарриман было ей в новинку.

Хейверс не помнила, когда в последний раз была на вокзале Ливерпуль-стрит, но когда, выйдя из метро, оказалась в огромной его пасти, она точно знала, что раньше это место было совершенно другим. Теперь же это был гигантский торговый центр, совмещенный с вокзалом. Из динамиков гремели объявления, мимо нее куда-то спешили люди с сумками, портфелями и рюкзаками… Полицейские в форме расхаживали туда-сюда, выглядывая потенциальных террористов среди проходивших через рамки металлоискателей мужчин и женщин, молодых и взрослых, пенсионеров и девушек-подростков с пакетами в половину человеческого роста в одной руке и смартфоном в другой.

Они договорись встретиться в цветочном магазине, который, как заверила Барбару Доротея, та найдет без особых хлопот. Так оно и оказалось. Подойдя, сержант увидела секретаршу отдела, без зазрения совести флиртующую с неким джентльменом далеко уже не первой молодости, который пытался вручить ей охапку тубероз.

Хейверс подошла к ним и извинилась за опоздание, сказав в свое оправдание то, что любой лондонец, который пользуется метро, уже давно ожидал услышать, когда кто-то опаздывал на встречу или свидание: «Северная линия. Там на платформе когда-нибудь начнется бунт».

– Ничего страшного, – ответила ей Гарриман и, помахав древнему джентльмену, взяла Барбару под руку и доверительно сообщила: – Я успела выпить латте с обезжиренным молоком, купить новые трусики и отклонить непристойное предложение семидесятилетнего лорда. Вы заметили, что мужчины никогда не принимают близко к сердцу факт своего старения? Зато нас, женщин, постоянно бомбардируют напоминаниями о том, что средний возраст не за горами и мы даже не заметим, как возле глаз появятся морщинки?

Барбара не заметила. Ей никогда не делали предложений, пристойных или непристойных. Что же касается морщинок, то до сего времени ее попытки избежать их ограничивались рассматриванием себя в зеркале не дольше, чем то было нужно, чтобы разглядеть застрявшие между передними зубами частички шпината, в тех редких случаях, когда она ела шпинат.

Они зашагали наверх, к выходу, куда поднимались сразу несколько эскалаторов. Хейверс бросила взгляд на наряд Доротеи, не иначе как предназначенный специально для похода в Восточный Лондон: симпатичные зауженные книзу синие брючки и коричневые с белым балетки. Брючки дополняла футболка в красно-белую полоску и сумочка в тон обуви. Короче, в выходные дни Доротея Гарриман выглядела столь же стильно, что и в дни рабочие.

В отличие от нее, Барбара восприняла слово «вылазка», которое употребила ее спутница, буквально и оделась соответствующим образом: спортивные брюки на кулиске, футболка с броской надписью «Ты разговариваешь сам с собой или делаешь вид, будто я слушаю?» и – по случаю прогулки с коллегой – новые кроссовки. То, что это были высокие кроссовки с леопардовым принтом, кое о чем говорило. По крайней мере, надевая их, сержант именно так и думала. Теперь же ей казалось, что они слегка… не в тему, если можно так выразиться.

Ладно. Проехали. Слишком поздно что-то менять, решила Барбара. Она поспешила вслед за Доротеей к эскалатору и еще наверху решила отпустить ей комплимент. Она сказала секретарю – что потребовало от нее подобрать точное слово, – что та выглядит «потрясно». Гарриман любезно ее поблагодарила, пояснив, что это все ради Вентворт-стрит.

Хейверс была ошарашена.

– Надеюсь, вы не хотите сказать то, что, по-моему, вы хотите сказать? – уточнила она с подозрением.

– Что именно? – уточнила, в свою очередь, ее собеседница.

– Что вы собрались меня преобразить. Это мы уже проходили, Ди. Дохлый номер.

– Господи, нет же! – ответила Доротея. – Я и не думала. Просто завтра днем я приглашена на вечеринку на свежем воздухе и мне совершенно нечего надеть. Ничего, что я не надевала бы в тысячный раз. Это всего пять минут!

– А после этого?

– Если не ошибаюсь, сегодня в Спиталфилдс работает блошиный рынок. Вас интересуют такие рынки, сержант?

– Разве я похожа на человека, который интересуется блошиными рынками? – спросила Барбара. – Признайтесь, Ди, что вы задумали?

– Ничего, – ответила Гарриман и, сойдя с эскалатора, направилась к выходу. Однако она была вынуждена остановиться, когда ее коллега чуть более настойчиво окликнула ее по имени.

– Надеюсь, вы не собралась взять меня на поруки? – строго спросила Барбара. – Или это чей-то приказ? Ардери сказала вам: «Сделайте что-нибудь с сержантом Хейверс, потому что с ней не всё в порядке». И вы спешите встать перед ней по стойке «смирно».

– Вы шутите: что такого я могу «сделать» с вами? Пойдемте дальше, хватит упираться! – заявила Доротея и, на всякий случай взяв свою спутницу под руку, потащила ее дальше.

Вскоре они были в Бишопсгейт, где современный лондонский Сити с его огромными стеклянными башнями неумолимо наползал на Лондон довикторианской эпохи. Точнее, на ту его часть, что именуется Спиталфилдс. Здесь необузданный капитализм делал все для того, чтобы уничтожить историю столицы. Там, где к облакам не успели взмыть новые небоскребы транснациональных корпораций, сетевые магазины, принадлежавшие неизвестным транснациональным магнатам, делали практически то же самое.

Тротуары были запружены людьми. Как и проезжая часть. Но эти толпы нисколько не мешали Доротее. Все так же держа Барбару под руку, она легко прокладывала путь в массе пешеходов, машин, автобусов и такси, если им требовалось перейти на другую сторону улицы. Хейверс ожидала, что она вот-вот нырнет в один из магазинов, мимо которых они проходили, но нет. Вместо этого минут через пять марш-бросок по местным улицам, которые с каждым разом становились все у́же и у́же, вывел их из этого гигантского человеческого муравейника, и они вновь оказались в Лондоне другого столетия.

Внезапно перед ними во всем своем закопченном кирпичном великолепии возникли дома XVIII и XIX веков. В некоторых имелись жилые квартиры, другие оказались сомнительного вида торговыми заведениями. Лавки, где продавались яркие сари, подозрительного вида парикмахерские салоны со средиземноморскими названиями, уцененки, пабы под названием «Ангел» или «Свинья и свисток», кафе, в которых кофе подавали белым или черным, заливая кипятком из чайника растворимый порошок. Через сотню ярдов раскинулся рынок под открытым небом. Прилавки здешних торговцев поражали разнообразием товара. Тут можно было купить все, от деловых костюмов в тонкую полоску до эротического нижнего белья. Торговали здесь и готовой едой: в воздухе витали ароматы карри, тмина, горячего масла и рыбы.

Окинув взором рынок, Доротея с нескрываемым удовольствием вздохнула.

– Знаю, вы всегда задавались вопросом, – сказала она, обращаясь к Барбаре. – Но я не люблю распространяться на эту тему. Мало ли что могут подумать люди.

Хейверс недоуменно насупила брови. О чем это она?

– Вот так я одеваюсь, – продолжила Гарриман, указав на бесконечные ряды торговцев одеждой, что, подобно реке, протянулись вдоль улицы. – Двенадцать фунтов за платье, сержант. Двадцать за костюм. Тринадцать за пару обуви. Относив один сезон, можно их выбросить, потому что они, того и гляди, сами скоро развалятся.

Барбара перевела взгляд с торговых рядов на свою спутницу и покачала головой.

– Я вам не верю, – сказала она. – Вы такое не носите, Ди.

– Конечно, иногда бывает и фирменная вещь, – согласилась Доротея. – Без них нельзя, ведь так? Всегда нужно иметь теперь что-то приличное, что не раз пригодится. Но все остальное – здесь. Дешево сшито и дешево продано, но… – Секретарь многозначительно подняла палец. – Вы даже не представляете, какие чудеса творит с вещью хороший паровой утюг! А пуговицы! Прежде чем что-то надеть, важно поменять пуговицы и подобрать нужные аксессуары.

Спиталфилдс, Лондон

Барбара сомневалась, что медленное прочесывание рынка доставит ей удовольствие – кстати, как вскоре выяснилось, это был знаменитый рынок Петтикоут-лейн. Она не стала мешать Доротее Гарриман в ее охоте за шмотками.

Повторив, что ей требуется платье для предстоящей садовой вечеринки, секретарша добавила к своему рассказу тот факт, что на этом мероприятии будет присутствовать Некий Молодой Банкир. Она твердо решила обратить на себя его внимание. Если детектив-сержант Хейверс согласна молча постоять рядом и понаблюдать, то она не станет возражать.

С другой стороны, если детектив-сержант хочет самостоятельно что-то для себя выбрать, она с радостью порекомендует ей свою любимую лавку, где семья из шести бывших граждан Бангладеш зарабатывает на жизнь изготовлением подделок модных брендов, какие носят знаменитости и пара-тройка модниц из числа членов королевской семьи.

– Я не знаю, как они это делают, – объяснила Доротея. – Не иначе как с помощью хакеров. Стоит кому-то что-то надеть на премьеру фильма, на скачки в Аскоте или для визита в Белый дом, как здесь эту вещь можно найти уже через пять дней. Виртуозная работа. Ну так как, пойдете походите одна – или составите мне компанию?

– Пойду похожу одна, – заверила ее Барбара. Гарриман моментально просияла, однако ее спутница поспешила добавить: – Вон там. – И она указала на продовольственные ряды.

Доротея вздохнула.

– Не поверю, что вы настолько безнадежны, как вы пытаетесь в том меня убедить, детектив-сержант Хейверс, – сказала она.

– Думайте, что хотите, – ответила Барбара и с этим словами удалилась изучать съедобные дары Гулстон-стрит. Те были представлены в изобилии, разнообразны и буквально умоляли их купить.

Она брела по улице, поглощая вторую порцию цыпленка из ресторана индийской кухни, когда наткнулась на витрину магазина одежды, которая буквально выросла перед нею в конце переулка. Заведение называлось «Убойная киска», и его витрина была полностью отдана футболкам.

С бумажной тарелкой в руке сержант подошла ближе, чтобы рассмотреть товар. Увы, все футболки, как назло, были черными, с довольно неприличными рисунками и надписями, что делало их непригодными для носки. Куда в такой пойдешь? Разве что в гости к матери, чье нынешнее умственное состояние не позволит ей по достоинству оценить всю тонкость этих двусмысленностей.

Ладно, фиг с ними, с футболками, подумала Барбара. Она уже собралась отойти от витрины, но тут ей в глаза бросился красочный плакат, прилепленный к витринному стеклу. Плакат сообщал о выходе в свет книги и встрече с ее автором. «В поисках мистера Дарси[4]. Миф о счастливой супружеской жизни», – было написано крупными буквами вверху. Ниже стояло имя автора, Клэр Эббот, и сообщалось, что она будет выступать перед читателями в институте Бишопсгейта. В первую очередь приглашались женщины. Мужчинам предлагалось рискнуть и присоединиться к ним.

Лондон, Спиталфилдс

Барбара решила посетить это мероприятие по двум причинам. Первой стал поздний ленч на рынке Спиталфилдс в обществе Доротеи. Расположившись в небольшом кафе за стильным металлическим столиком на похожих на вытянутые дуршлаги стульях, они утоляли голод фирменными блинчиками. Изящно развернув бумажную салфетку, Гарриман повела разговор, которого ее спутнице удавалось избегать всю свою взрослую жизнь. Нанизав на вилку кусок блинчика с начинкой из курятины и спаржи, она сказала Барбаре:

– Детектив-сержант, хочу спросить у вас напрямую: когда у вас в последний раз был приличный перепихон? Со стонами, всхлипами, с хватанием за спинку кровати. Этакий эротический опус, которым дирижировал мужчина, знающий толк в этом деле. Это, разумеется, исключает лиц мужского пола из числа посещавших частные школы. Вы понимаете, что я имею в виду.

Доротея какое-то время терпеливо жевала, пока сидящая рядом с нею женщина тянула с ответом, глядя на мать с ребенком за соседним столиком. В данный момент там кипела битва двух воль в отношении игрушечного грузовичка, который малышу хотелось покатать по тарелке с едой. Не дождавшись ответа, секретарь сказала:

– Не заставляйте меня клещами вытаскивать из вас правду.

Эти слова она подкрепила бесцеремонным хлопком по руке своей спутницы.

Барбара повернулась к ней.

– Никогда, – произнесла она.

– Никогда – в смысле, что вы никогда не ответите, или никогда… ну вы понимаете…

– В последнем смысле.

– Так вы?.. Вы хотите сказать, что вы девственница, я правильно поняла? Конечно же, нет! – Доротея наклонила голову и смерила коллегу пристальным взглядом. Написанный на ее лице ужас свидетельствовал о том, что ее осенила некая мысль. – Так оно и есть. Боже… Неудивительно. Какая глупость с моей стороны! Когда детектив-инспектор Линли сказал, что…

– Инспектор? О, какая прелесть! Вы с инспектором Линли обсуждаете мою интимную жизнь? – возмутилась Хейверс.

– Нет-нет-нет! Я лишь хочу сказать, что он тревожится за вас. Ваши друзья уехали в Пакистан. Мы все тревожимся за вас… В любом случае, давайте сменим тему разговора.

– Ди, это бесполезно. И вы сами знаете это, потому что вы не идиотка. Давайте называть вещи своими именами. Я работаю с утра до ночи. И когда дело касается секса, то я…

– Только не говорите то, что собираетесь сказать. Еще никто на этой грешной земле не был занят настолько, чтобы не найти времени для секса, – возразила Доротея. – Боже праведный, детектив-сержант, сколько на это нужно? Минут десять? Двадцать? Тридцать, если захотите еще принять душ? – Она подумала и добавила: – Допустим, час, если вам требуется продолжительная прелюдия. Но дело в том…

– …что мы собрались сменить тему разговора, – напомнила ей Барбара. – Давайте лучше поговорим о кинофильмах. О телепередачах. Или о книгах. О знаменитостях. О ком-нибудь из королевской семьи, с огромными передними зубами или без. Выбирайте. Я готова поддержать тему.

– Тогда последний вопрос. Вам нужен мужчина? Вы хотите иметь жизнь вне стен управления лондонской полиции?

– Полицейские оставляют после себя разрушенные браки, – заметила Хейверс.

– Вы только посмотрите на своих коллег!

Барбара взяла в руки меню, чтобы изучить, что еще в нем есть. В данный момент ей явно не помешал бы еще один блинчик, а то и целый десяток.

Увы, ее собеседница упрямо гнула свою линию.

– Господи, я же не о браке! Разве я замужем? Разве я похожа на замужнюю женщину? Разве, глядя на меня, скажешь, будто я отчаянно хочу замуж?

– Если честно? Да, скажешь. Кто из нас час назад щебетал о каком-то типе, на которого нужно произвести впечатление на вечеринке?

– Вообще-то… Допустим, я так сказала. Но цель ведь в другом: произвести впечатление, назначить свидание, перепихнуться – и все. И если это приведет к чему-то большему, я не против. В конце концов, нам всем хочется замуж.

– Нам всем?

– Естественно. Мы врем самим себе, когда говорим, что нам это не нужно.

– Я не вру.

– И я должна в это поверить?

– Брак – это не для всех, Ди.

– Чушь собачья.

Барбара встала из-за стола и подошла к стойке заказов.

– Хочу еще один блинчик, – пояснила она по пути туда.

Когда же сержант вернулась к столу, то поняла: резко оборвав обсуждение своей интимной жизни, она лишь подарила себе паузу в их назревающем конфликте.

Сиденье ее стула – еще недавно занятое ее внушительной попой – теперь было занято не менее внушительным пакетом. Хейверс подозрительно прищурилась, а затем ее взгляд переместился с пакета на Доротею.

– Мне пришлось это купить, – сказала та. – Я знаю, оно вам пойдет. Вы не должны спорить со мной, детектив-сержант Хейверс.

– Вы же обещали, Ди, что не станете даже пытаться меня переделать.

– Знаю, знаю. Но когда я увидела эти… кстати, вы ведь тоже упомянули сегодня мою одежду. Я лишь хотела, чтобы вы поняли: легкая небрежность – это не… Послушайте. Это всего лишь брюки, жакет и рубашка. Просто примерьте их. Расцветка ваша, обещаю вам, жакет будет сидеть как влитой, а брюки…

– Прекратите. Прошу вас. Ну, хорошо, если я скажу, что примерю все это, вы отстанете от меня? – Не дожидаясь ответа, Барбара столкнула пакет на пол и вытащила из сумки кошелек. – Сколько вы заплатили?

– Боже мой, нет! – запротестовала Гарриман. – Это мой подарок, детектив-сержант.

Это положило конец спору. Вернувшись в тот вечер домой, Хейверс засунула пакет с одеждой под диван и выбросила случившееся из головы. Сотрудница полиции вообще забыла бы о злосчастном походе в Спиталфилдс, если бы не «Радио-4», которое она включила, прежде чем приступить к стирке трусов в кухонной раковине. Натянув веревку для просушки, Барбара полоскала исподнее в пене из жидкости для мытья посуды, когда до нее донесся заливистый голос радиоведущего, обращенный к гостю студии:

– Все это, конечно, замечательно, но вы, как мне кажется, оспариваете естественный порядок вещей. Поэтому хочу спросить вот о чем. В какой момент это становится или позой ради славы, или громким заявлением своей позиции?

Ведущему ответил резкий женский голос. Причем не проговорил, а, скорее, пролаял:

– Естественный порядок вещей? Мой дорогой, со времен трубадуров западная цивилизация побуждала женщин верить в то, что «однажды ко мне явится мой прекрасный принц», что вряд ли естественно, а также в то, что – более, чем что-либо другое, – делало женщин зависимыми, необразованными, плохо информированными и готовыми на все, от бинтования ног, как в Китае, до удаления ребер с тем, чтобы получить талию пятилетней девочки и усладить мужской взор. Нам предлагают инъекции, позволяющие скрыть морщины на лице, одежду, по своему удобству напоминающую «ласковые объятья» боа-констриктора, в которую мы должны втискивать жир на боках, краску для волос для борьбы с сединой – мы всегда должны выглядеть молодо – и самую неудобную в истории обувь, потворствующую странным фантазиям, таким, как облизывание лодыжки, сосание пальцев ног, и – уж поверьте! – телесные наказания мальчиков.

Радиоведущий усмехнулся.

– И все же женщины сами идут на подобные жертвы, – заметил он. – Никто их не заставляет. Они платят деньги. Или снимают их с кредитной карточки, в надежде на то…

– Это не надежда. Что я и пытаюсь показать. Это бездумное, механическое поведение, призванное произвести результат, которого, как им внушили, они непременно должны добиться.

– Но мы ведь говорим не о рабах, мисс Эббот. Вряд ли вы станете спорить с тем, что они – добровольные участники… Ведь их никто не принуждает. Разве можно назвать это порабощением? По-моему, нет.

– Какой выбор есть у женщин, если их постоянно бомбардируют образами, которые впечатываются в их сознание с того момента, когда они впервые берут в руки журнал или пульт от телевизора? Женщинам с младенчества внушают, что без мужчины они ничто и что они еще более ничтожны, если в течение шести месяцев после захвата «своего» самца у них в животе не завелся «пузожитель» – Господи, кто придумал это дурацкое слово? И чтобы обзавестись требуемым мужчиной и требуемым пузом, они, черт побери, уходя утром из дома, должны иметь идеальную кожу, белые зубы, ресницы, в меру длинные, в меру изогнутые и в меру черные, а все потому, что вдруг возле их порога им встретится ожидающий их прекрасный принц с охапкой роз.

– Однако вы сами дважды были замужем. Что, если ваша нынешняя позиция – это лишь следствие вашего разочарования неудачными браками?

– Разумеется, можно считать и так, – согласилась собеседница ведущего. – Можно также сказать, что моя нынешняя позиция есть следствие того, что благодаря личному неудачному опыту с моих глаз спала заслонявшая их ранее пелена. Ко мне пришло понимание того, что замужество и материнство, слепо выбранные с целью удовлетворить чье-то определение успешной жизни или же выбранные без учета других вероятностей, лишают женщину тех самых возможностей, которые позволяли мужчинам доминировать над ними, начиная с библейских времен райского сада. Моя позиция следующая: женщины должны иметь право выбора, причем делать это следует с открытыми глазами, хорошо представляя себе все его последствия.

– Что, по-вашему, не включает в себя «они жили долго и счастливо»…

– Поверьте мне, когда Золушка впервые услышит, как ее прекрасный принц шумно пукнет, идею счастливой семейной жизни можно смело сливать в унитаз.

Радиоведующий расхохотался.

– Думаю, на этом можно поставить точку. Мы разговаривали с иконой феминизма Клэр Эббот о ее противоречивой книге «В поисках мистера Дарси. Миф о счастливой супружеской жизни». Завтра вечером в половине восьмого мисс Эббот выступит в Бишопсгейтском институте на встрече с читателями. Приходите туда пораньше, чтобы занять места. Что-то подсказывает мне, что там соберется толпа…

Июль, 24-е

Лондон, Сити

Через восемь месяцев после того, как она ушла от мужа, Индия Эллиот вновь взяла себе девичью фамилию. А все потому, что за две недели до этого она согласилась на второе свидание с мужчиной, с которым познакомилась в автобусе, возвращаясь из клиники в Сент-Дунстан-Хилл в свой задрипанный домишко в Камберуэлле. До этого она носила имя Индия Голдейкер, хотя, если честно, это сочетание ей никогда не нравилось. Фамилию мужа она взяла лишь потому, что на этом настоял Чарли, когда она выходила за него замуж.

– Дорогая, если не изменить фамилию, согласись, какая из тебя замужняя женщина? – кажется, так он сказал, наполовину в шутку, наполовину всерьез. – Нет, ты, конечно, замужем, но оставить девичью фамилию – это все равно, что прятать этот факт от всего мира.

В общем, она уступила ему. Ведь если Чарльз на чем-то настаивал, он всегда добивался своего. В конце концов, что такое фамилия? Сущая мелочь. Так что какая разница? Чарли было приятно, что Индия взяла его фамилию, ей же хотелось его порадовать.

Поначалу их отношения складывались идеально, и все остальное тоже было близко к совершенству. Но теперь, все эти восемь месяцев после того, как ушла от него, Индия знала, что проявила излишнюю уступчивость в браке. Она также была вынуждена признать, что была абсолютно очарована матерью своего любимого.

В первый раз, когда Чарли представил ее Каролине Голдейкер, Индии показалось, что ею восхищаются, что ее обнимают искренне и что ей очень рады. В тот день в Дорсете, когда Чарльз отправился в пекарню отчима посмотреть новый нагревательный элемент для огромных печей, Каролина доверительно сообщила Индии за чаем, как она рада, что «Чарли наконец-то кого-то нашел, после всех его долгих колебаний и нерешительности, причина которых – полученное им образование». Затем, через четыре дня после их знакомства, будущая свекровь прислала ей шарфик, который купила в торговом центре «Свонс-Ярд» в Шафтсбери, сопроводив подарок короткой запиской: «Милой Индии в знак искреннего восхищения от мамы Чарли».

Расцветка шарфика идеально гармонировала с цветом ее лица, как будто Каролина заранее изучила невесту сына с головы до ног и теперь знала, что ей идет, а что нет.

«Милой Индии» было написано и на открытке, которая прилагалась к серебряному браслету, который – ну кто бы мог подумать! – Каролина нашла «в одном из местных благотворительных магазинов. С любовью, от мамы Чарли». За браслетом последовала нитка бус, сумочка и очередная мелочь из антикварного серебра. Не всё сразу, конечно. И не каждый день. Даже не каждую неделю. Но Каролина продолжала присылать подарки по почте или же передавала их с Чарли, когда тот приезжал в Шафтсбери, а делал он это регулярно, навещая мать и отчима.

Затем одним воскресным днем, когда они с Чарли отправились в Дорсет на обед, Каролина доверительно сказала ей:

– Спасибо тебе, что ты даришь мне радость, Индия. Всю жизнь я хотела иметь дочь – только прошу тебя, не говори это моим мальчикам! – и мне очень приятно делать тебе подарки, когда мне попадается на глаза какая-нибудь милая вещица. Только не притворяйся, будто тебе нравится абсолютно все! Что-то совершенно не глянулось? Передари подруге. Я нисколько не обижусь.

Эта женщина была такой разумной, такой общительной! Она была готова до бесконечности делиться историями про «ее мальчиков». Постепенно Индия стряхнула с себя свою обычную сдержанность, убежденная в том, что ее скованность в общении с матерью Чарли – это не что иное, как результат, вернее, недостаток ее собственного воспитания. Дочь карьерных дипломатов, она выросла в убеждении, что когда живешь кочевой жизнью, меняя города и страны, то единственные люди, кому можно безоглядно доверять, кто в любой ситуации, особенно в чужой стране, при соприкосновении с чужой культурой, всегда придет на помощь, – это родители.

Но Каролина Голдейкер не была чужестранкой. Она родилась в Колумбии, однако с раннего детства живет в Англии. Неудивительно, что вскоре Индия была просто очарована этой женщиной. Поэтому, когда они с Чарли поженились и Каролина спросила ее: «Ты можешь называть меня мамой?» – Индия, хотя ее собственная мать была жива и здорова и, по правде говоря, была единственным человеком, кого ей хотелось называть матерью, все-таки согласилась.

Она убедила себя, что в этом нет ничего страшного. Собственную мать она всегда называла «мама́» с ударением на втором слоге, как то принято у представителей британского высшего общества, так что слово «мама» для нее почти ничего не значило. А вот для ее свекрови это значило многое, и она этого не скрывала. Когда Индия в первый раз назвала ее «мамой», лицо Каролины буквально просияло от радости, равно как и лицо Чарли. Когда мать отвернулась, он шепнул жене: «Спасибо», и Индия прочла в его голубых глазах любовь и благодарность.

Нет, конечно, не все в их отношениях было идеальным. Случалось всякое. Но Индия трезво задавала себе вопрос: а какой брак идеален? Из разговоров с собственной матерью и подругами она знала, брак – это череда компромиссов, а также чересполосица семейных бурь и непогожих дней в отношениях супругов.

Но в этом был смысл. У вас есть спутник жизни, с которым вы живете рядом, взрослеете, обретаете житейскую мудрость. Ведь без этого жизнь и жизнью назвать нельзя.

Лично Индии сильно помогло то обстоятельство, что когда они с Чарли познакомились, он был аспирантом и писал работу по психологии. Случилось это однажды днем в клинике, где она работала. Чарльз лежал на столе для акупунктуры, а она, чтобы его успокоить, что-то тихо приговаривала, вводя первую из тонких иголок в кожу черепа нервного пациента. Будучи дипломированным психологом, Голдейкер знал, как люди меняются в браке, как развиваются их отношения. Когда же он начал работать практикующим психологом, его познания в этой области росли с каждым днем.

Когда они поженились, он уже был преуспевающим психотерапевтом, чьи знания и опыт помогали Индии и ему самому преодолевать трудные моменты их взаимоотношений. И хотя ей не нравилось, что он имел привычку прибегать к терапевтическим методикам, особенно в те моменты, когда разногласия между ними приобретали чересчур острый характер, стоило ей сказать, что он «снова взялся за свое», как Чарли тотчас прекращал разговаривать с нею как с пациенткой и спешил извиниться. А стоило ему это сделать – с видом, полным раскаяния, сказать «прости, дорогая» – как любой конфликт гас сам собой.

Увы, все это закончилось, когда в Дорсете погиб его брат Уилл.

Один-единственный истеричный звонок Каролины стал первым ударом по отношениям Индии с мужем. Постепенно она осознала, сколь хрупкими те были на самом деле. Смерть Уильяма была полна вопросов. Как, где, почему?..

Впрочем, то были лишь мелкие подробности чудовищного факта: Уилл взбежал на вершину меньшего из двух утесов в приморском городке под названием Ситаун. Утес, который повыше, вздымается над каменистым берегом на высоту 650 футов, а второй, пониже, ставший местом его гибели, – на 500 футов, резко обрываясь вниз. Только один человек знал точно, что в тот ужасный день подтолкнуло Уилла на этот шаг. Остальные верили во что-то свое – в то, во что они были готовы поверить, или, наоборот, не готовы, – или же просто отказывались посмотреть правде в глаза.

Чарли был из числа последних. Индии было трудно в это поверить, и еще труднее – жить дальше, зная об этом. Мой муж – психотерапевт, говорила она себе. Тогда почему же он, словно страус, прячет голову в песок, избегая собственных чувств и правды? Но именно так и было. Чарльз избегал упоминать имя брата, изображал фальшивое веселье – этакий оптимист, шутник и все такое прочее, которое она, как предполагалось, должна была воспринимать как настоящее. А чего стоили его вечные шутки, совершенно не смешные, или неуместные замечания, совершенно не в его духе? Постепенно Индия начала сомневаться в том, что она вообще знала своего мужа. Все это было призвано помочь ему пережить дни, превратившиеся для него в одну сплошную мучительную пытку, и это при том, что каждое мгновение буквально кричало про страшную правду, которой он отказывался посмотреть в глаза и которую отказывался принять. Он не сумел помочь собственному брату.

Смерть Уилла вовсе не была той ужасной случайностью, когда кто-то слишком близко подошел к краю обрыва, который, будучи смесью глины и песка, оказался предательски неустойчив. Нет, Уильям не позировал для фото на фоне моря, не взбежал вверх по склону под воздействием наркотика, выскочив из туристической палатки, в которой ночевал вместе с Лили Фостер. Нет, это был намеренный стремительный бросок к вершине утеса при свете дня, причем его возлюбленная бросилась за ним следом.

Лили Фостер видела весь этот ужас – единственная свидетельница того, как молодой человек спрыгнул с утеса навстречу собственной смерти. Там, внизу, он ударился головой о камень, вслед за чем шаткий край обрыва обрушился на него сверху, как будто в насмешку похоронив его под собой.

Как же сохранить душевное здоровье, когда твой единственный брат свел счеты с жизнью? Способ сохранить его наверняка был. Его просто не может не быть. Индия была в этом уверена. Увы, Чарли Голдейкер упрямо отказывался его искать. А Индия Эллиот – которой она теперь снова стала и которой будет и дальше – терпела это, так же как и прочие тяготы их брака, ровно столько, сколько смогла физически. Ее хватило всего на два с половиной года после смерти Уилла. Потом она поняла – пусть даже понимание это далось ей с великим трудом, – что бывают времена, когда можно спасти только одну жизнь – собственную.

Частью этого спасения был уход от Чарли. Другой частью, как ей казалось, стал Натаниэль Томпсон, к которому она согласилась прийти на второе свидание. Правда, он предпочитал, чтобы его называли Нэт. Индия же предпочитала называть его полным именем – так ей нравилось больше, – однако уступила его пожеланию.

– Хорошо, пусть будет Нэт, – сказала она.

И когда после семи совместных поездок в автобусе от Сент-Дунстан-Хилл до Камберуэлла он спросил ее, не желает ли она выпить бокал вина в одном заведении рядом с Камберуэлл-Грин, Индия ответила: спасибо, эта идея ей нравится, вот только от Камберуэлл-Грин, если она там выйдет, до ее дома будет далековато.

Бокал вина превратился в ужин с последующим кофе. Когда они вышли на улицу, час был уже поздний, и Натаниэль по телефону вызвал такси и поехал вместе с ней, а затем отправился домой после невинного поцелуя в щечку и обещания «увидимся завтра».

Индия сочла такую перспективу вполне реальной. Свидание с Нэтом Томпсоном показалось ей очень даже заманчивым, чего она от себя не ожидала. Поэтому, когда на следующий день в автобусе Нэт сказал ей о новой выставке в картинной галерее Тейт, которую он подумывает посетить, и полюбопытствовал, нет ли у нее интереса составить ему компанию, если у него будет два билета, она ответила положительно. И после этого вновь стала называть себя Индия Эллиот. Чарли обнаружил это, когда позвонил ей в клинику. Разумеется, он расстроился.

– Подумай сама, Индия. На моем месте расстроился бы любой.

Но она стояла на своем.

Это было до того, как появилась его мать. Хитрая Каролина записалась на прием в ее клинике. Что еще хитрее – под фамилией Маккеррон. Индия равнодушно скользнула глазами по медицинской карточке, которую вынула из держателя на двери кабинета иглоукалывания, не придав фамилии пациента особенного значения. Некто К.К. Маккеррон. Новенький, увидела она. Вернее, новенькая. Замужем. Сорок девять лет. Страдает от непонятных болей в бедре.

– Миссис Маккеррон… – сказала Эллиот, входя в кабинет, но, едва переступив порог, осеклась, держась за дверную ручку.

Первыми словами Каролины были:

– Пожалуйста, Индия, не сердись на меня. Я подумала, вдруг ты не захочешь меня видеть, если я запишусь под фамилией Голдейкер. Я тут приехала в Лондон, чтобы присутствовать на мероприятии Клэр, и заодно решила… Сейчас сама видишь…

Она сидела на стуле в углу кабинета.

Свет был тусклым, как и полагается свету в больнице, отстроенной на руинах того, что некогда было древней церковью эпохи англосаксов, в свое время перестроенной сэром Кристофером Реном. Ее развалины – результат немецких бомбардировок – теперь стали садом в виде концентрических окружностей. Был здесь фонтан, призванный своим журчанием приглушить шум уличного движения на Лоуэр-Темз-стрит, зеленые насаждения и лужайки, а также древние стены без крыши, вздымающиеся к небу. От творения самого Рена оставалась лишь башня, в которой и разместилась клиника. Маленькие комнатки и несколько окон – вот и всё.

Индия не знала, что на это сказать, и потому ограничилась коротким:

– Я не сержусь.

Что, кстати, было правдой. Она не была уверена, что почувствовала, неожиданно увидев в кабинете свекровь. Разве что удивилась тому, что Каролина еще больше прибавила в весе. Однако, судя по биению пульса в ушах, что-то Эллиот все-таки испытала и понимала, что ей же самой будет лучше, если она поймет, что именно.

Положив медицинскую карту на стол, Индия села на стул врача. Теперь ее и свекровь разделала только кушетка для процедур.

– Смотрю, ты занялась собой. Новая прическа, новый цвет волос, косметика тоже новая… – прокомментировала Каролина. – Даже не знаю, что на это сказать. Неожиданно как-то. Ты всегда была такой естественной…

– Верно. Была, – согласилась врач, но ничего не добавила из того, что могла бы. Что ее якобы естественный облик на самом деле был искусственным и создан по настоянию Чарли, чтобы угодить его матери. Каролине Голдейкер не нравились молодые женщины, которые, по ее словам, стремились изменить свой «природный» облик. Чего Чарльз никогда не мог объяснить, так это того, почему его мать этого так не любила. Сама она регулярно красила волосы и щедро пользовалась косметикой. Увы, совместными усилиями свекровь и Чарли вынудили ее обойтись без туши для ресниц и губной помады даже в день свадьбы. «И о чем только я тогда думала?» – спросила теперь себя Индия.

Каролина открыла сумочку. На какой-то миг Эллиот решила, что свекровь пришла сделать ей подарок и сейчас достанет его из сумки. Со своей стороны, она, разумеется, откажется. Вместо этого «пациентка» извлекла пачку бумажных носовых платков, как будто зная, что те понадобятся ей уже в ближайшие минуты.

– Мне сказали, что теперь ты Индия Эллиот. По телефону, когда я записывалась на прием. Я спросила про Индию Голдейкер, но мне сказали, что ты теперь Эллиот. Как же это понимать? Он и без того безутешен. Это же окончательно его убьет! Нет-нет, ничего не говори! Выслушай меня, это займет всего одну минутку, и я уйду.

Индия знала, чем все это закончится. Она и без того отвратительно чувствовала себя из-за того, что ушла от Чарли. Ощущение было такое, будто она, шагая по улице, наступила на кого-то, кто лежит раненый на тротуаре, истекая кровью. Но она также сделала все – как ей казалось, – чтобы помочь мужу справиться со смертью брата, и теперь он должен был сделать что-то сам, без посторонней помощи. Но не делал.

Каролина как будто прочла мысли невестки. Наверное, те были написаны на ее лице.

– Горе не имеет конца, – сказала она. – Нельзя требовать, чтобы кто-то быстро пережил смерть – тем более такую, как смерть Уилла, – как то бывает, когда скорбишь о смерти друга или даже супруга. Ведь это был его брат. – Ее подбородок задрожал при слове «брат». Индия поняла, как нелегко Каролине вспоминать про самоубийство младшего сына. Тем не менее она заговорила дальше, хотя по ее щекам кривыми дорожками уже ползли слезы. – Другого брата у него не будет. Уилла не соберешь по кусочкам, чтобы начать жить дальше. У тебя самой нет ни сестер, ни братьев. Тебе не понять, насколько близки они были. Чарли заменял Уиллу отца, когда у него не было настоящего, неравнодушного отца, хотя ему самому тогда было всего десять лет. Но он всегда оказывался рядом с Уиллом, когда тот нуждался в товарище, в защитнике. Он был для него тем, чем не смог для них стать родной отец. Индия, пойми, у меня и в мыслях не было баловать моих сыновей. Но когда ребенок в беде, когда ему плохо, мать должна что-то делать, если хочет избежать чего-то худшего, что только может случиться. И такое случилось. И вот теперь, когда Уилла больше нет, Уилла, его единственного брата, Чарли лишился еще и тебя. Ты не должна так поступать Ты должна понять, к чему это приведет, должна понять, как я боюсь…

Каролина вскинула руки в умоляющем жесте.

Индия подошла к свекрови. Ей был понятен глубокий страх этой женщины. Та боялась за старшего сына – вдруг он тоже наложит на себя руки? Индия сама этого опасалась. Именно страх за него вынуждал ее более двух лет оставаться с ним рядом, пока не случится нечто такое, что заставит Чарли взяться за себя. Но она устала служить ему опорой, подушкой безопасности, этакой жилеткой для его слез, и уход от него стал для нее единственным спасением.

– Ему требуется помощь, – сказала Индия. – Он знает это, но ничего не делает. Он говорит, что его помощь – это я…

– Так оно и есть.

– …но мы с вами знаем, что это неправда. Он потерял большинство своих пациентов. Перестал выходить из дома. В иные дни он даже не одевается. Просто лежит на диване и смотрит в потолок. Когда же я обращаюсь к нему с вопросом или пытаюсь о чем-то говорить, или…

– Я знаю, знаю, – сказала Каролина и расплакалась. – Ты имеешь право на другую жизнь. Но разве ты не видишь?..

Он скомкала один бумажный носовой платок и, вытащив новый, промокнула им мокрые щеки. Это действие как будто успокоило ее, потому что когда она заговорила снова, ее голос изменился. Из него исчезли умоляющие нотки, зато появились рассудительность и одновременно… нежность.

– Ты могла бы, Индия, хотя бы не подавать сейчас на развод?

– У меня нет таких намерений, – заверила ее врач.

– Слава богу! Потому что, понимаешь, он сейчас сам не свой, особенно после того, как ты стала встречаться с другим мужчиной, и если он получит документы, в которых…

Эллиот не дослушала ее, ибо в этот момент поняла все. Она ни единой душе не сказала о том, что встречается с другим мужчиной. Даже собственной матери. И если Каролине Голдейкер известно, что у нее завелся ухажер, она могла это узнать только одним образом.

Ей сказал Чарли. Позвонил и сообщил. И его мать, как это за нею водилось, бросилась выручать своего мальчика, теперь единственного.

Впрочем, это было еще не самое худшее. Потому что Индия не рассказывала ему о своих свиданиях. Он мог узнать об этом, только если сам за нею следил.

Спиталфилдс, Лондон

Единственным реальным свидетельством того, что Чарли Голдейкер вот уже две недели не выходил из дома, были пакеты с мусором и холодильник. Первые начали накапливаться в прихожей, словно поникшие дебютантки, отчаявшиеся заполучить партнера для танцев. А второй был пуст, за исключением куска заплесневелого сыра, трех яиц и картонки с молоком, чей «аромат» намекал на то, что самым мудрым решением будет немедленно вылить ее содержимое в кухонную раковину. За исключением этого, не было ничего – во всяком случае, на первый взгляд, – что говорило бы о том, что Чарльз не высовывал на улицу носа из их бывшей общей квартиры, с тех пор как увидел жену с другим мужчиной.

До этого у него бывали хорошие дни и плохие дни. Плохих, конечно же, было больше, однако случались и такие, когда, проснувшись утром, ему удавалось собрать достаточно сил, чтобы сбросить с себя ту неподъемную тяжесть, что как будто расплющивала его, придавливая к матрацу. В такие дни он выходил из дома. И хотя Чарльз не имел сил встречаться с пациентами, он мог хотя бы ходить по улицам, наблюдать за людьми и пытаться осмыслить то, что читал в выброшенных газетах, когда те попадались ему на столиках в уличных кафе. Впрочем, он быстро забывал то, что читал, как забывал о том, где был и что видел.

Жизнь же вокруг него шла своим чередом. В Сити целый день не смолкал шум уличного движения. Утром народ катил на работу, вечером с работы. Тротуары были запружены офисными служащими, продавцами и снующими в толпе подозрительными типами в джинсах и черных куртках с капюшонами. Рынки на Мидлсекс-стрит и Гулстон-стрит не знали отбоя от покупателей. Чарли смотрел на все это любопытным взглядом постороннего. Его собственная жизнь дала трещину и как будто застыла на месте. С трудом верилось, что для всех остальных борьба за существование продолжалась.

Так оно и есть, решил он. Вечная борьба, попытки примириться с реальностью, которая всякий раз иная, которая меняется изо дня в день. Вам кажется, что вы занимаетесь своим делом, пребывая в иллюзии, что находитесь именно там, куда всегда стремились. Как вдруг на следующий день вся ваша жизнь летит под откос. Нет, Голдейкер знал, что такое в принципе возможно. Не зря же он потратил годы, учась на психотерапевта. Увы, все это он знал применительно к другим людям, но отнюдь не к себе самому.

Ему же следовало понимать, насколько хрупок тот лед, на котором он построил свою жизнь. Тем более что жизнь любого человека – вещь крайне хрупкая. Ему также следовало бы быть готовым к тому, что в любой момент его мир покачнется на своей оси, и лишь в отчаянии ухватившись за немногие знакомые вещи в нем, он сможет удержаться и не соскользнуть со своей персональной планеты в забвение.

После смерти Уилла Чарльз прилип к Индии. Затем, когда она ушла от него, – к своим оставшимся пациентам. Когда же его покинули даже эти несчастные души, чтобы найти того, кто каждую неделю выслушивал бы их скорбные истории, а не просто безучастно наблюдал за ними, он стал цепляться за собственный дом. «Ар-деко», называла их квартиру Индия. «Чарли, Чарли, мы обязательно должны ее купить!»

Самая крошечная из всех пересмотренных ими квартир, эта поражала изумительными лепными карнизами и потрясающими книжными полками. А чего стоили начищенные до блеска перила, полы из твердых сортов дерева, сияющий кафель! В общем, шик и блеск, призванные разить наповал. Им следовало уйти оттуда, как только они переступили порог квартиры, но Индия влюбилась в нее с первого взгляда. Голдейкер же хотел порадовать ее, в знак благодарности за все то, на что она пошла, чтобы сделать ему приятно. Вернее, чтобы сделать приятно его матери. В то время для него было крайне важно, чтобы Индия понравилась Каролине.

Что думали другие про его выбор спутницы жизни, Чарли совершенно не волновало. А вот одобрение матери было для него самым главным на свете. Индия позволила себе усомниться в этом, однако настаивать не стала. «Почему она была такой уступчивой? – задавался он вопросом. – Почему не пыталась спорить со мной?»

Впрочем, ответ на этот вопрос был ему известен. Все неизменно сводилось к желанию угодить Каролине. Невозможно было даже заметить перемен в самом себе, ибо стремление угождать этой женщине становилось частью вашего «я».

Чарли как раз размышлял об этом, когда в замочной скважине повернулся ключ. Голдейкер был в этот момент в кухне. Здесь он повесил на стену небольшую белую доску, на которой каждый день записывал свои дела.

Необходимость в ней возникла еще до смерти Уилла. Чарли был волонтером со стажем и, когда у него не было пациентов, оказывал людям помощь в любое время дня. Он выгуливал собак из приюта в Баттерси, работал на «горячей линии» для потенциальных самоубийц – чертовски удачная шутка, думал он теперь, – читал в домах престарелых газеты и книги пенсионерам со слабым зрением, помогал группе малоимущих подростков обрабатывать садовый участок на южном берегу Темзы.

Увы, вскоре даже на это ему уже не хватало сил. Одно за другим он забросил свои добрые дела. Когда дверь квартиры открылась и его окликнул голос матери, Чарли как раз стирал с доски последний пункт в списке.

Затем Голдейкер услышал шаги Каролины – та вошла в гостиную. Она увидит, что он спит на диване. Знай Чарли, что мать нагрянет к нему, он спрятал бы постельное белье. Увы, ей не понять, почему он не может заставить себя спать в кровати, которую когда-то делил с Индией. И вообще, пока Индия не забрала из квартиры свои последние вещи, он не осмеливался прикасаться ни к одной из них, ибо все они были полны воспоминаний о ней.

Чарльз услышал, как мать вздохнула и, окликнув его снова, направилась в сторону спальни. Он не ответил. Квартира была такой крохотной, что она обнаружит его в два счета. Чарльз уже водил толстой резиновой губкой по слову «самаритяне», когда у него за спиной раздался ее голос:

– Почему ты не ответил мне, Чарли? Обернись и дай мне взглянуть на тебя. Пожалуйста.

Молодой человек выполнил ее просьбу. Каролина медленно выдохнула и покачала головой, как будто говоря: «Тсс, не говори ни слова!», и снова вышла.

Впрочем, она быстро вернулась обратно. В руке у нее было зеркало, которое она принесла из ванной. Женщина поставила его перед сыном.

– Взгляни, прошу тебя! – сказала она, поднеся зеркало к его лицу.

Он посмотрел на свое отражение, которое не желал видеть.

Впалые щеки, небритый подбородок. Глаза – голубые, как у отца и деда по материнской линии – были слипшимися и красными от недосыпа. Волосы растрепаны. Все, что не вместилось в зеркало – Голдейкер это знал, – было столь же непривлекательным. Он не помнил, когда в последний раз переодевался или даже принимал душ. Плечи его были безвольно опущены, а грудная клетка как будто впала. Когда-то он нарочно так горбился, причем много лет, чтобы скрыть свой истинный рост и пощадить чувства младшего брата.

Его взгляд скользнул с отражения в зеркале на лицо матери. Прочтя в ее глазах любовь и нежность, психолог попытался «отзеркалить» ей те же самые чувства. Он даже повернул зеркало так, чтобы она могла увидеть в нем и свое отражение.

– Как там говорится? «Врачу, исцелися сам…» – пробормотал он с тоской в голосе.

– Не надо, – оборвала его гостья. – Это не имеет отношения к Уиллу, и ты это знаешь.

Под словом «это» имелось в виду, что она – некогда стройная – после смерти его брата сильно располнела и теперь была вынуждена скрывать излишек веса под просторной одеждой и огромным количеством этнической бижутерии. Вот и сегодня Чарли заметил на ней одно украшение, некогда принадлежавшее Индии. Как-то раз вечером Каролина забрала его с полочки в ванной.

Позже Индия увидела на ней эту безделушку – да и Чарли тоже, – но никто из них не сказал по этому поводу ни слова. Боже, подумал он, что с ними не так, когда дело касается его матери?

– Тогда в чем причина? – спросил Голдейкер и отвернулся к доске.

– Кортизон, Чарли. Мое бедро. И ты прекрасно это знаешь.

– А! – отозвался он. – Впрочем, как знаешь. Если надуманные инъекции кортизона для твоего «бедра» помогают тебе справиться с утратой Уилла, то пожалуйста. На самом же деле истина не столь страшна. Ты просто пытаешься заглушить свое горе обжорством, мама.

– А что делаешь ты, Чарли?

Психотерапевт беспомощно усмехнулся и положил губку на полочку под доской.

– Понятия не имею.

Было слышно, как мать опустила зеркало на стол. Сын тотчас обернулся.

– Давай не будем, – сказала Каролина. – Нам обоим и без того тяжело.

Чарли кивнул.

– Значит, перемирие.

Мать подошла ближе и обняла его.

– Ты самый лучший, – шепнула она. – Ты мое второе «я», Чарли.

Это был их секрет.

– У нас с тобой одна душа на двоих, – бывало, говорила Каролина сыну. – Наверное, так обычно бывает у матери с первенцем.

Чарльз никогда с ней не спорил и ни разу не признался, что знает правду. Вот и теперь он ничего ей не сказал – зато моментально напрягся, снова услышав эту ложь. Мать, должно быть, это почувствовала.

– Давай поговорим, – сказала она, выпуская его из объятий. – Нам есть что сказать друг другу.

Каролина повела его за собой в гостиную. Здесь, прежде чем что-то сказать, она осторожно свернула одеяло и сдвинула простыни, поморщив нос от исходившего от них запаха. Простыни она тоже свернула комом, а затем сделала то же самое с наволочкой, которую сняла с подушки. Все это женщина отнесла в спальню, а когда вернулась, села на диван и жестом предложила сыну последовать ее примеру.

Потом Каролина оглядела комнату. Она, конечно, заметила, как здесь все изменилось с уходом Индии. Забрав свои последние вещи, жена оставила ему лишь фотографию в рамке – немое свидетельство того, кем она была раньше. На ней Индия и Чарли были запечатлены на террасе, на крыше дома. В руках бокалы с вином, на лицах улыбки. Индия в летнем платье, в ушах у нее массивные серьги, а губы накрашены ярко-розовой губной помадой. На Чарльзе полосатая рубашка с закатанными рукавами. Они знакомы уже три недели, и девушка еще не встречалась с его семьей. Неудивительно, что они пока идиотски счастливы. «Посмотри, какой я была до того, как изменилась ради тебя», – как будто говорил этот снимок.

Каролина была неглупа и тотчас все заметила. Она взяла фотографию в руки и долго ее рассматривала, а затем осторожно поставила на прежнее место, на столик рядом с диваном.

– Мы были чересчур близки, – произнесла она. – В этом вся проблема.

Чарли ничего не ответил. Он понял: мать имела в виду близость не с Индией, а с ним самим.

– Зря я пошла у тебя на поводу. Например, когда ты хотел, чтобы у меня был ключ от этой квартиры, мне следовало ответить твердым «нет», – продолжала гостья. – Я должна была сказать: «Теперь ты живешь с Индией, а не со своей матерью». Тогда все было бы по-другому. Я, конечно, не первая мать, которой хотелось сохранить близкие отношения со взрослыми детьми, но, похоже, я переусердствовала. Когда ты женился на Индии, я восприняла ее как родную дочь. Я мечтала установить с нею духовную связь. Увы, я оказалась слепа. Я не смогла разглядеть, что такая связь ей не нужна. Что она ее не желает.

Голдейкер вновь промолчал. Он понимал: мать рассчитывает услышать от него опровержение, страстное уверение в том, что крах его брака – не ее вина. Что, кстати, так и было. Увы, он не смог заставить себя произнести эти слова. Тем самым он открыл бы дверь для доверия, а у него не было желания делиться с матерью наболевшим. Равно как и выслушивать ее собственные признания.

Каролина прикоснулась к его руке.

– Я повидалась с нею, Чарли. Мне в любом случае сегодня нужно было в Лондон, и я зашла к ней в клинику. Нет, пока ничего не говори! Я знала, что ты был бы против. Но ты сам сказал мне, что она с кем-то встречается… Что мне еще оставалось? Если есть хотя бы малейший шанс заставить ее понять причину… Ты ведь понимаешь: я должна была этим шансом воспользоваться.

По идее, ему следовало возмутиться: мать, не предупредив, отправилась на встречу с его женой, чтобы просить за сына. Увы, ему было неприятно даже начинать разговор на эту тему. И психолог поступил так, как поступал когда-то со своими пациентами – до того, как они покинули его. Он пристально посмотрел на мать.

Каролина еще крепче сжала ему руку.

– У нее с ним не было близости. Я прямо спросила ее об этом. Что еще я могла сделать? Индия сказала, что он даже не был у нее дома. Она даже понятия не имеет, где он живет; знает лишь, что где-то в Камберуэлле. Думаю, одно это говорит тебе о многом.

Чарли почувствовал, что внутри у него что-то шевельнулось. Он не мог дать этому определение, не мог даже просто подобрать слово. Но, что бы то ни было, это придало ему сил, чтобы произнести:

– О чем это мне говорит, мам?

– Что еще ничего не решено, что это лишь временно, что Индии нужно все обдумать, так же, как и тебе. Такое иногда случается. Это еще не конец света.

– Это лишь вопрос времени, – возразил Голдейкер. – Индия красива. Этот тип хочет ее. Она не откажет ему, ведь она никогда никому не отказывает… и тогда… Сама увидишь, чем это кончится…

Каролина встала с дивана и подошла к окну, выходившему на Лейден-стрит. Поднеся правый кулак ко рту, она легонько постучала костяшками пальцев по губам. Чарльз знал: она едва сдерживается, чтобы не накричать на него. Нетерпимая ко всему, что шло наперекор ее желаниям, мать обладала крутым нравом, хотя и редко его показывала.

– Чарли, ты должен отойти от края, – сказала она, все так же глядя в окно. – У тебя нет тех проблем, какие были у твоего брата. Никогда не было. Но даже Уилл…

– Не надо про Уилла, мама.

– …пытался вернуть это жуткое создание с татуировками и пирсингами по имени Лили Фостер. И поверь мне, я совершенно в это не вмешивалась, равно как не намерена и лезть в твои отношения с Индией.

Он пристально посмотрел на мать. Та отвернулась от окна и поймала на себе его взгляд.

– Дорогой, я должна была выяснить, что за отношения у твоей жены с этим человеком. Теперь мне это известно, и я ставлю на этом точку. У тебя есть информация – это всего лишь невинное знакомство, не более того – и теперь, когда ты знаешь это, для тебя настало время вернуть ее. Ты не смеешь сидеть безвылазно в этой квартире день за днем и ждать…

– Я не смогу, мама.

– Разумеется, сможешь.

– Дело не в Индии, а в том, что случилось. Мне от этого не уйти. Я пытался, я пытаюсь и не могу с себя это сбросить.

Каролина вернулась к дивану и, сев рядом с сыном, обняла его за плечи и пригладила волосы у него на виске.

– Послушай меня, сынок, – начала она. – Ты все никак не можешь пережить не столько смерть Уилла, сколько то, что ты не смог помочь ему. А ведь ты, Чарли, помог стольким людям! Ты помогаешь своим пациентам, Чарли, но и помимо них, посмотри, скольким ты помог по доброте души, в свое свободное время. Но Уиллу помочь ты не смог, и я тоже не смогла, как не смогли и врачи, которые его лечили. А все потому, что причина сидела слишком глубоко. Душевный недуг медленно убивал его, и все мы были бессильны этому помешать. У него была работа, которая доставляла ему радость, но, как оказалось, этого было мало. Равно как и усилий Лили. И моих с вашим отчимом усилий.

– Мне не хватило умений. А ведь они у меня есть.

Женщина повернула голову сына к себе – так, чтобы он посмотрел ей в глаза.

– Ты всю свою жизнь был преданным любящим братом. Он забрал это у тебя, когда…

Она осеклась, но, сделав над собой усилие, продолжила:

– Когда он спрыгнул с обрыва. Однако ты должен найти в себе силы, чтобы жить дальше, потому что, если ты этого не сделаешь… Прошу тебя, Чарли, сделай хотя бы просто попытку…

Каролина умолкла. Но ее сын видел, что в эти мгновения в ней что-то происходит, как будто из глубин ее души пробивается нечто сокровенное.

– Я пообещала себе… – медленно, с видимым усилием, произнесла мать, и ее голос дрогнул. Она вскинула руку, давая понять, что ей нужно мгновение, чтобы взять себя в руки. Чарльз не стал ее торопить, и через секунду она заговорила снова. – Пожалуйста, не забывай о том, что я тоже любила его. Он слишком долго был средоточием моей материнской любви. Я водила его к специалистам, к детским психологам, консультантам, психиатрам… Я находила для него школы, которые, как мне казалось, подойдут для него, я ползала на коленях перед твоим отцом, умоляя его дать денег на эти школы, но он не давал. Он не давал денег для родного сына, Чарли. И он, твой отец, при всех его талантах, отказался сделать операцию, которая хотя бы частично избавила бы Уилла от страданий из-за его уха… этого врожденного уродства… из-за которого его вечно дразнили. «Ради бога, Каролина, угомонись, – говорил он. – Просто ты никогда не видела настоящее уродство. Ты сама только и знаешь, что вечно подчеркиваешь его дефект. Да что там, любой недостаток! А потом удивляешься, почему сын чувствует себя неполноценным… Какого черта ты это делаешь?»

Вновь ненадолго замолчав, Каролина продолжила вспоминать:

– Я пыталась найти другие источники, но их не было. И кто я была такая? Всего лишь женщина, которой нужна работа, чтобы в доме на столе была еда. Если б не Алистер, мы бы все оказались на улице.

Отчасти это была правда, отчасти ее фантазии, но Чарли вновь не стал с нею спорить. Мать до сих пор переживает смерть Уилла. И если ей легче от того, что в ее воспоминаниях события прошлого предстают в несколько ином свете, нежели он сам их помнил, то кто он такой – он, отшельник, безвылазно сидящий в квартире, которую раньше делил с женой, – чтобы порицать ее за это? Кроме того, ее причитания по поводу Уилла уводили их от разговора об Индии и о нем самом, так что Голдейкер не собирался ее останавливать.

Впрочем, вскоре Каролина вновь затянула старую песню.

– Но дело не во мне. Не в моих бедах, тревогах и чувствах, – сказала она. – Речь идет о тебе. Теперь ты – единственный, кто у меня есть. Мне больно думать о том, что ты заперся в четырех стенах. Я страдаю при мысли о том, что ты одинок. Если я потеряю еще и тебя… – Она заплакала, а затем, успокоившись, добавила: – Извини. Я не хочу лить слезы. Но иногда… Я знаю, ты меня поймешь: иногда хочется умереть, потому что сколько еще можно страдать? Это я к тому, что прекрасно знаю, каково тебе сейчас. Со мною то же самое. И если я не смогу тебе помочь… Позволь мне помочь тебе. Во имя всего святого, обещай мне, что ты попытаешься взять себя в руки!

Чарли встретился с ней взглядом. В ее глазах застыла боль. Боль, которую испытывает любая мать, потерявшая более чем одного ребенка. И хотя она не знала, что сын это понял, он не стал ей этого говорить.

– Я попытаюсь, – пообещал Чарльз.

Каролина обняла его.

– По шагу за один раз – это все, о чем я тебя прошу. Ты же сможешь, правда?

– Я попытаюсь, – повторил он.

Торнфорд, Дорсет

На первый взгляд приглашение на ужин выглядело вполне невинным, и Алистер Маккеррон его принял. Хотя сам он был хозяином, а она – его работницей, в принципе их можно было считать коллегами. Что такого, если они разделят трапезу? И даже если та состоится дома у работницы, а не в ресторане, в этом нет ничего предосудительного.

Шэрон Холси трудилась на благо его пекарни уже не один год. Рано овдовев – уже в двадцать четыре года, – она, несмотря на стесненные обстоятельства, исключительно благодаря своему упорству и трудолюбию, сумела поставить на ноги двух детей. Дочь стала врачом-онкологом и жила в Сан-Франциско, а сын-лингвист поселился в Страсбурге. Конечно, Шэрон, как и все матери, сильно скучала по детям. Другое дело, что материнскую тоску она лечила упорным трудом, благодаря чему вскоре стала правой рукой Алистера.

Классический трудоголик, она не мыслила прожить без работы даже дня, что не могло не сказаться на положении дел в пекарне. Бизнес Алистера развивался и рос. Вскоре он уже владел семью булочными в разных городах графства, и каждая приносила приличный доход.

Холси управляла ими, работая в каждой по полдня раз в неделю, чтобы быть в курсе дел. Она следила за тем, как удовлетворялся покупательский спрос, вела бухгалтерскую отчетность, заказывала необходимые припасы, выплачивала зарплаты работникам, принимала на работу и увольняла, давая Маккеррону возможность делать то, что он умел лучше всего. Он пек хлеб, а нелегкое бремя управления бизнесом тащила на собственных плечах его помощница.

Он искренне восхищался этой женщиной, хотя Каролина за глаза называла ее «серой мышкой». Но даже если скромность и печать забот на лице и делали Шэрон внешне похожей на мышку, ей было не занимать энергии и целеустремленности, не говоря уже о том, что она буквально фонтанировала новыми идеями. Она уже работала в пекарне, когда ту приобрел Алистер, и бывший хозяин от всего сердца посоветовал ему: «Делайте что хотите, дружище, лишь бы Шэрон была довольна. Прибавка к жалованью? Новая машина? Квартира в Париже, черт побери? Не жадничайте, и она ни за что вас не подведет». Так оно и было.

Жила миссис Холси на Черч-роуд в Торнфорде – деревушке милях в восемнадцати от Шафтсбери, в старинном фермерском доме. Когда-то это была процветающая ферма, чьи угодья простирались позади дома, который теперь с обеих сторон оказался зажат рядом небольших сельских домиков. Обманчиво маленький снаружи – с трудом верилось, что в нем хватает места даже одному человеку, – внутри он простирался далеко в обе стороны от небольшого коридора с каменным полом, являя собой странный лабиринт комнат, которые со временем были превращены в гостиную, столовую, рабочий кабинет, кухню и игровую комнату для детей, хотя дети теперь здесь больше не жили. Из коридора лестница вела на второй этаж, где расположились три спальни.

В доме были низкие потолки, удобная мебель, репродукции на стенах, кружевные занавески на окнах и цветы из сада Шэрон. Один Бог ведал, когда эта женщина выкраивала время, чтобы заниматься садом. Холси вечно была в работе и колесила по всему Дорсету, зорко следя за тем, чтобы «Свежая выпечка Маккеррона» соответствовала самым высоким стандартам качества.

Они встречались два раза в месяц, чтобы обсудить дела. Вот и сегодня была очередная такая встреча. В разговоре Алистер обмолвился о том, что Каролина сейчас в отъезде – помогает Клэр Эббот рекламировать новую книгу.

– Вот как? – откликнулась Шэрон. – Тогда почему бы тебе не прийти сегодня ко мне на ужин? Я утром запекла в духовке свиную рульку. Нам на двоих хватит.

– Разве ты не хочешь оставить часть на завтра? – спросил ее шеф.

– В этом нет необходимости, – ответила миссис Холси. – Давай, Алистер! Я-то привыкла ужинать одна, но ты – нет. Кстати, надолго она уехала?

– Каро?

Этого Маккеррон точно не знал. После смерти Уилла они все больше и больше отдалялись друг от друга. Самоубийство ее младшего сына явилось для обоих тяжким ударом, хотя он и оправился после этой утраты быстрее, чем она. Что и следовало ожидать, сказал себе Алистер. Он любил мальчиков Каролины – всегда любил, – но что греха таить, это ведь не его дети. Он никогда не относился к ним, как настоящий отец, неразрывно связанный с ними кровными узами.

А Каролина отказывалась это понять. В том, что ее муж быстро оправился после этой трагедии, она усматривала недостаточную любовь к Уиллу. Маккеррон же никак не мог ее в этом разубедить. В конце концов им стало легче избегать друг друга, чем смотреть друг другу в глаза и думать о том, что в данную минуту думает его спутник жизни.

– Думаю, ее не будет пару ночей, – ответил мужчина. – Они в Лондоне, у Клэр там дом.

– Повезло же ей! – сказала Шэрон, причем, как понял Алистер, без всякой задней мысли.

В ней совершенно не было зависти, как не было и потребности цепляться за прошлое, в котором она потеряла того, кого любила. Шэрон нисколько не похожа на Каро, подумал Алистер. Но даже сама эта мысль показалась ему сродни измене. Уж если он согласился поужинать с сотрудницей, то должен хотя бы хорошо думать о своей жене.

Шэрон впустила его в дом. В прихожей ощущался аромат свежесрезанных роз, стоявших в массивной вазе. Розовых, как и щеки самой хозяйки. Холси или воспользовалась к его приходу румянами, или просто почему-то засмущалась.

Она принарядилась к ужину, и на ее фоне Алистер почувствовал себя неловко. Вечер был по-летнему теплым, и Шэрон была в сарафане, открывавшем загорелые плечи, и босоножках на босу ногу. Маккеррон заметил у нее на груди россыпь веснушек, которая чуть ниже стыдливо пряталась в глубине выреза, а вокруг левой лодыжки – тонкую золотую цепочку, которой он раньше не видел.

Да и сами ноги оказались стройнее, чем он предполагал. А какая красивая у нее кожа, гладкая и чуть золотистая от загара! В отличие от нее, Алистер недавно проснулся после дневного сна и надел свою обычную одежду, в которой приходил в пекарню, – джинсы с постоянно белыми от муки швами и рубашку, которую, как обычно, застегнул под самое горло. Правда, сегодня из-за жары он закатал рукава.

До него только сейчас дошло, что следовало бы захватить что-нибудь с собой: цветы, вино или торт. Черт, как же он не додумался! Он сказал об этом вслух, но Шэрон покачала головой:

– Ерунда. Мы старые друзья – ты и я, – и давай с самого начала обойдемся без лишних условностей, договорились?

Ее фраза «с самого начала» должна была, по идее, заставить гостя подумать о том, что он делает в Торнфорде, но он воспринял ее, как случайный набор почти ничего не значащих слов.

Шэрон предложила выпить. Летом сама она предпочитает легкий крюшон «Пиммз», сказала она. Но у нее есть на выбор хорошее пиво, сидр и джин. Хотя за ужином они – решение окончательное – будут пить вино.

– Не хочу, чтобы ты закончил вечер мертвецки пьяным и заснул где-нибудь на дороге, – пошутила хозяйка дома.

Маккеррон выбрал «Пиммз» и, по приглашению Холси, прошел вслед за ней на кухню посмотреть, как она будет его готовить. Оттуда они перешли в сад позади дома. За садом раскинулись угодья старой фермы, которые, на их счастье, не подверглись вторжению новой застройки.

Алистер и Шэрон устроились в садовых креслах рядом с молодым деревцем лабурнума, с зеленых ветвей которого свисали длинные коричневые стручки. Дерево это было настоящим украшением сада. Однако хозяйка высадила его лишь после того, как выросли ее дети.

– Я всегда боялась, что они станут есть стручки, – пояснила она. – Я могла бы сказать им, что они ядовитые, но ты сам знаешь, как это бывает с детьми. Потеряй я хотя бы одного из них после того, как ушел из жизни их отец… – Шэрон осеклась и быстро добавила: – Извини, Алистер. С моей стороны бестактно говорить о таких вещах. Просто я нервничаю. Гости у меня бывают нечасто. И еще я слегка опьянела.

– У тебя лишь немного раскраснелось лицо, только и всего, – сказал ее начальник и тотчас решил, что брякнул глупость. Ну почему он не умеет непринужденно вести себя с женщинами?

– Неужели? – произнесла женщина. – Это не спиртное. Я… Э-э-э, просто я воспользовалась румянами, хотя обычно этого не делаю. Наверное, я выгляжу страхолюдиной, если ты это заметил. Лицо как у клоуна, да?

– Неправда, никакой ты не клоун, – возразил Алистер. Он сделал глоток крюшона, а затем еще один, надеясь, что алкоголь развяжет ему язык. Однако это не помогло: он не нашел ничего лучшего, как спросить: – И давно он умер?

На лице его собеседницы промелькнуло удивление.

– Кевин? Больше двадцати лет назад, – ответила она и сделала глоток из бокала.

– Ты никогда не рассказывала…

– Как он умер? Гангрена, – сказала женщина и, увидев на лице Алистера удивление и ужас одновременно, поспешила пояснить: – У него были проблемы с кишечником, и он запустил болезнь. В этих странных кармашках в его кишечнике застревали семена и прочая гадость. Развилась инфекция. Ему следовало правильно питаться, но он никогда не следил за своим здоровьем, и это его сгубило.

– О боже! – прошептал Маккеррон.

– Никому не пожелаю такой смерти. Долгие месяцы он не вылезал из больниц. Стоило ему в очередной раз попасть на операционный стол, как ему каждый раз что-то там отрезали, но болезнь всякий раз возвращалась снова.

– Сколько лет ему было?

– Когда он умер? Двадцать семь.

– И ты осталась одна…

Шэрон протянула руку, не давая гостю задать новые вопросы.

– Алистер, это неважно. То есть, конечно, важно, но в этой жизни нас всех что-то ждет. – Помолчав, она добавила: – Как там Каролина справляется со своей утратой? Я давно не видела ее в пекарне.

Поскольку Холси затронула эту тему первой, ее шеф решил, что не будет ничего дурного в том, если он ей кое-что расскажет. Со дня смерти Уилла прошло больше трех лет, а она все никак не может оправиться, тихо признался Алистер. Она ест, она читает, она смотрит телевизор, сказал он, и это всё. Он боится – и это лишь одно из его опасений, – что она ест чересчур много. Как бы это не свело ее саму в могилу. От еды ее отвлекают лишь два дела: это Женская лига в Шафтсбери и работа на Клэр Эббот.

Слава богу, подумал Алистер во время разговора, второе воистину спасает ей жизнь. Впрочем, это спасало жизнь и ему.

Шэрон явно не ожидала это услышать. Похоже, он ляпнул лишнее – а все алкоголь! Это он развязал ему язык. Маккеррон отвел глаза и посмотрел на поле, где мирно паслось стадо овец, этакие пушистые облачка на зеленом небе. Холси сказала, что ей больно слышать о его невзгодах.

– Особенно последнее. Ты так много работаешь и… Мне жаль, что у вас с Каролиной такое происходит, – добавила она.

– Да ничего не происходит, по правде говоря, – ответил ее гость с печальным смешком. – За последнее время – ничего.

Он не стал говорить ей, что еще задолго до того, как Уилл погиб, в его отношениях с женой произошло охлаждение. Опьяняющую страсть, которой он пылал к ней, а она – к нему, вряд ли можно было долго поддерживать. Но он надеялся, что это чувство, понизив градус накала, со временем перерастет во взаимопонимание, взаимную преданность и заботу, в нежные совокупления в супружеской постели и одарит их общими детьми. Увы, со временем первоначальное пламя похоти его супруги стало угасать, и Алистер понял: такая вещь, как супружеская любовь, Каро просто не интересна. Более того, в конечном итоге он пришел к выводу, что никакого первоначального пламени с ее стороны отродясь не было.

Он не сказал об этом Шэрон и поклялся себе, что никогда этого не сделает. Не столько потому, что это было бы предательством по отношению к жене, сколько из-за того, что это многое говорило о нем самом. Миссис Холси наверняка спросила бы его: «Но почему ты тогда до сих пор с нею?», и в ответ ему пришлось бы признаться, что потребность Каролины в нем – подтвержденная тысячью разных способов – дает ему возможность почувствовать себя тем, кем он не чувствовал себя раньше: важной персоной в глазах другого человека.

Почувствовав на себе взгляд Шэрон, Маккеррон заставил себя посмотреть ей в глаза. Он не заметил в них жалости и сочувствия, как того опасался, особенно после такого признания. Скорее, его помощница была слегка растеряна, если не сказать, заинтригована.

– Боже, как же это обидно! – были ее слова.

Бишопсгейт, Лондон

Как назло, Барбару задержали дела на работе, и она приехала в Бишопсгейтский институт лишь в четверть девятого. Тот находился на той же улице, что и мрачного вида здание полицейского участка. Внутри, на плакате рядом с входной дверью было указано, в каком направлении ей следовать, если она желает попасть на встречу Клэр Эббот с читателями. Встреча проходила на одном из верхних этажей. От лифта к залу вел коридор, стены которого являли собой пестрый ковер в стиле «ар-деко», сложенный из изразцов ярко-зеленого и нежно-желтого цвета.

Хейверс пошла туда, откуда доносился шум – смех, протестующие выкрики и усиленный динамиком женский голос, чьи скрипучие нотки подсказали девушке, что в данный момент она слышит самую знаменитую феминистку. В конце коридора стояли открытыми двойные двери. Барбара направилась к ним и вскоре оказалась у входа в просторный зал с паркетным полом и белыми стенами, похожий на танцевальную студию. В помещении, залитом резким светом люминесцентных ламп, стояли складные металлические стулья с красными матерчатыми сиденьями. В дальнем конце зала имелось небольшое возвышение для выступающей, которая в данный момент расхаживала по нему с микрофоном в руке.

До этого дня сержанту Хейверс ни разу не доводилось видеть эту известную феминистку. Клэр Эббот поразила ее своим внешним видом, хотя внешность эта не имела ничего общего с привычными канонами женственности, что сразу же понравилась Барбаре. Широкоплечая, хорошо сложенная и высокая, Клэр была одета в свой любимый, прекрасно сшитый, но небрежно помятый костюм из черного льна, под которым виднелась кремового цвета блуза.

Воротник ее был наполовину приподнят и наполовину опущен, но не потому, что небрежность была нынче в моде. Скорее, так было задумано специально. Этот воротник был отчасти скрыт длинными, до плеч, седыми лохмами, такими же унылыми, как дождливое ноябрьское небо. На носу у Эббот были очки в массивной оправе. Время от времени она сдвигала их по переносице выше или же вообще снимала и начинала ими размахивать, как бы подчеркивая ими свои слова. Судя по звукам – точнее, топоту, – которые она издавала, расхаживая по помосту, Барбара сделала вывод, что на ней ботинки военного образца.

Слушателями являлись, главным образом, женщины. В основном это были конторские служащие среднего возраста и помладше, кое-кто в сопровождении мужчин. Судя по смущенным лицам последних, те явно стеснялись того, что попали сюда. К сожалению, все стулья были заняты, и Хейверс встала у стеночки в задней части зала.

Там суетилась некая толстуха непонятного расового происхождения, кричаще одетая и увешанная тоннами побрякушек, мешая представительнице издательства раскладывать на столе книги. Недалеко от Барбары, тоже прислонившись к стене, стояла еще одна женщина в черном, внешне похожая на писательницу, возможно, даже ее родственница.

Правда, женщина у стены была куда более модной разновидностью Клэр Эббот. Ее темные с проседью волосы были коротко подстрижены и взъерошены стильным «шухером», а черно-серый прикид явно был куплен не на соседней Вентворт-стрит. На руках у нее сидела мохнатая рыжевато-черная собачонка смешанных кровей, на которой, вопреки погоде и здравому смыслу, был надет ярко-зеленый жилет. Эта дама с улыбкой наблюдала за писательницей, в то время как вторая слушательница, крикливо одетая толстуха, отрываясь от книжной выставки, поглядывала на Клэр косым взглядом, как будто давала понять: чем раньше закончится мероприятие, тем лучше.

Впрочем, Барбара ее не винила. В зале – что было типично для Лондона – отсутствовал кондиционер, так что там стояла страшная духота. Окон же было не открыть по причине их отсутствия. Зато, как будто в насмешку, там имелся всего один вентилятор, который лениво гонял теплый воздух возле стола с книгами – чем дело и ограничивалось. Тем не менее никто не торопился уходить, тем более что Клэр Эббот как раз начала отвечать на вопросы собравшихся.

Сначала последовали вопросы на темы семьи и брака. На них Клэр отвечала коротко, только «да» или «нет». Да, она была замужем, но детей у нее нет. Ее первый брак продлился ровно девятнадцать месяцев. Ей самой тогда было девятнадцать, мужу – двадцать один. «Господи, да мы были совсем детьми!» Ее второй брак, десять лет спустя, продолжался дольше. Когда кто-то поинтересовался, не является ли ее новая, вызвавшая немалые споры книга результатом ее неудачного брачного опыта, Эббот восприняла вопрос совершенно спокойно, так же, как совсем недавно в эфире «Радио-4».

– Так скажет лишь тот, кто считает распад брака чем-то вроде жизненной неудачи, в то время как это может быть результатом взаимного решения, основанного на понимании различий во взглядах по поводу будущего, – заявила она. – Проснувшись однажды утром, мы с моим мужем поняли, что, если не считать полученного в Оксфорде образования, у нас с ним нет ничего общего, разве что любовь к пицце. Что касается моего второго мужа, то он мечтал получить назначение на Ближний Восток. Я же не хотела жить в стране, где женщин в изнурительную жару заставляют заворачиваться в черные простыни. Как и в случае с первым мужем, мы расстались друзьями.

– А если одна из сторон хочет разорвать брак, тогда как другая этого не желает? – спросил кто-то из зрителей.

– А если причиной развода становится измена? – поинтересовался кто-то еще.

Затем последовала пулеметная очередь других вопросов:

– Разве наше предназначение на земле не состоит в развитии нашего сознания и духовного начала в мирном взаимодействии с другими духовными существами?

– Неужели вы не верите в великий промысел Божий? Зачем ему было создавать мужчин и женщин, равно как и самцов и самок других биологических видов, если те не станут соединяться ради произведения на свет потомства?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, но Клэр Эббот отвечала на них спокойно. Она оставалась невозмутимой и явно не собиралась каяться в своих философских взглядах. Наконец, по знаку женщины в черном, похожей на ее сестру, писательница в заключение произнесла следующее:

– Мой редактор подсказывает мне, что пора начинать подписывать книги, но позвольте прежде сказать вам следующее. Я отнюдь не призываю никого из вас расторгать брак или даже избегать его. Я лишь прошу вас проанализировать собственные убеждения и понять, какие из них являются результатом вашего собственного ощущения того, кто вы такие, а какие, напротив, есть результат давления со стороны внешних сил, навязывающих вам, кем вам быть. Брак сам по себе может быть неплох, особенно если вам нравятся такие вещи, как регулярный секс с постоянным партнером и знакомое лицо по утрам в кухне за завтраком. Но зависеть от него во всем, помимо близости с партнером, – это чистой воды безумие.

Она обвела зал взглядом и продолжила:

– Нет ничего зазорного в желании иметь семейный очаг, семейные традиции, которые затем передать потомству. Равно как и вполне нормальна потребность в регулярном сексе с постоянным партнером. Но на эти вещи нельзя полагаться, когда речь идет о личностной удовлетворенности. Именно по этой причине глупые книжки кончаются словами «и жили долго и счастливо», в то время как честные книги кончаются смертью Анны Карениной под колесами поезда. Давайте не будет забывать о том, что Ромео и Джульетта покончили с собой, Джиневра и Ланселот разрушили Камелот, а мадам Баттерфляй совершила сепукку. Всему этому есть причина, и мудра та женщина, которая это поймет. Откройте глаза! Поймите, счастливого конца не будет, если только вы не будете работать, как проклятые, чтобы достичь чего-то, что вы сможете так назвать. В этом смысл книги «В поисках мистера Дарси», – улыбнулась она и добавила: – Которую я рекомендую вам покупать в неограниченном количестве. А сейчас позвольте мне подписать желающим книги, после чего мы покинем это помещение, чтобы выпить холодного сидра в ближайшем пабе.

Вознаградив Клэр Эббот аплодисментами, присутствующие начали подниматься с мест и собирать вещи.

Похожая на сестру писательницы женщина, которая оказалась редактором, поставила собачонку на пол и обратилась к гостям мероприятия:

– Давайте выстроимся в очередь вдоль стены. Обещаю, что даже если для этого я буду вынуждена надеть на Клэр Эббот намордник, я не позволю ей делать ничего, кроме как ставить автограф на ваших книгах, так что самое большее через час вы все будете свободны.

Пока Эббот шла сквозь толпу к столу, обвешанная побрякушками толстуха, сидевшая за столом с книгами, разорвала упаковку самоклеющихся цветных листков для заметок.

По пути к столу Клэр время от времени останавливалась, чтобы поблагодарить тех, кто отпускал ей комплименты, громко смеялась в ответ на чьи-то слова, пожимала руки и принимала визитные карточки, которые на ходу засовывала в карман брюк. Наконец она добралась до стола и уселась на стул. Толпа желающих купить ее книгу устремилась вперед.

Если б не их малоприятный разговор с Доротеей Гарриман, Барбаре ничто не мешало бы в этот момент уйти. Но тот разговор, плюс интервью на «Радио-4», плюс то, что она сегодня услышала на встрече с читателями во время презентации книги, заставили ее тоже встать в очередь. Впрочем, себе она покупать книгу не собиралась. Хейверс не была жадной до книг, если не считать любовных романов, от которых у Клэр Эббот наверняка встали бы дыбом волосы. Но ей было ясно, что ход мыслей Доротеи Гарриман нуждается в некоей серьезной корректировке, а книга «В поисках мистера Дарси» – это и есть то, что позволит эту самую корректировку произвести.

Автограф-сессия была отлично продумана. Клэр заняла место в самом конце стола с книгами. Толстуха в кричащем прикиде тем временем передала клейкие листочки редактору, которая – держа рядом с собой собачонку – шла вдоль очереди, записывая на листках имена тех, кому будет посвящен автограф на приобретенном ими экземпляре книги. Продавщица бойко делала свое дело, однако вскоре стало ясно, что обещание редактора управиться с раздачей автографов за один час окажется невыполненным. Слишком многим хотелось поговорить с Эббот. Впрочем, похоже, никто против этого и не возражал. Шум голосов вокруг Барбары свидетельствовал о том, что писательница умеет провоцировать дискуссии. Неудивительно, что очередь, состоявшая из женщин и немногочисленных храбрых мужчин, двигалась вперед черепашьим шагом, хотя сама книга шла «на ура». В зале теперь было жарко, как в сауне. Продавщица книг как можно более вежливо пыталась поторопить читателей, но было ясно, что их кумир никуда не спешит.

Хейверс была рада, что сегодня мудро захватила с собой на службу сменную одежду. По крайней мере, ей сейчас не пришлось париться в колготках, юбке и одобренной Изабеллой Ардери блузке с высоким воротником и длинным рукавом. Нырнув в женский туалет, девушка переоделась в футболку, брюки на шнурке и удобные кроссовки. Не сказать, что ей тотчас же стало прохладней, но по крайней мере, она не испытывала потребности избавиться от лишней одежды, рискуя быть арестованной за публичный стриптиз.

Этот ее наряд и послужил причиной ее разговора со знаменитой феминисткой. Минут через сорок пять после начала раздачи автографов Барбаре удалось пробиться к столу и купить экземпляр книжки «В поисках мистера Дарси». Приклеив к ней листок с именем «Доротея», она услышала, как скрипучий голос Клэр Эббот произнес:

– «На восьмой день Господь сотворил бекон».

За этими словами последовал смешок и вопрос:

– Где вы это купили? Я тоже хочу точно такую.

До сержанта Хейверс дошло: писательница прочла надпись на ее футболке.

Крикливо одетая толстуха подняла голову и что-то шепнула Эббот, однако та даже ухом не повела. Вместо этого она спросила Барбару:

– Вы должны непременно сказать мне, где купили эту штуку. Хочу явиться в ней на ежегодную консультацию к моему терапевту, чтобы выслушать очередную нудную лекцию о холестерине. Моя главная слабость – сливочный варенец. Скажите, а можно получить надпись с варенцом вместо бекона? Где вы ее раздобыли?

– На рынке Кэмден-Лок, – ответила Хейверс. – Думаю, вам там запросто сварганят футболку с варенцом, если у них ее нет. Эту тамошние умельцы сделали по моему заказу.

– Так это ваше творчество?

– Надпись? Да, мое. За все мои прегрешения, – ответила Барбара.

– Мне нравится, – заявила Клэр. – Скажите, а где этих умельцев найти на рынке? Я абсолютно серьезно. Я обязательно должна купить такую майку.

– Ближе к Конюшне, чем к шлюзам. Но рынок работает только по воскресеньям, плюс надо два воскресенья, чтобы они выполнили заказ и…

– Все понятно. Кэмден-Лок по воскресеньям. Отлично. Увы, порой приходится забыть про свое отвращение к ордам обезумевших любителей шопинга. Думаю, это как раз тот случай. Вы не могли бы написать, где мне искать эту лавчонку, чтобы я?..

– Клэр, дорогая… – Толстуха в побрякушках поторопила Барбару взглядом, мол, давай-ка ты, моя милая, закругляйся.

– Если хотите, я могу сама купить вам футболку, – скороговоркой пообещала сержант. – Если вы действительно ее хотите. Это не проблема. Я живу недалеко от рынка.

– О, вы оказали бы мне огромную любезность, хотя я бы не хотела утруждать вас…

– Клэр!.. – зашипела ее полная помощница.

Писательница повернулась к ней и быстро сказала:

– Да, да, Каролина. Я знаю, ты делаешь все для того, чтобы я не отвлекалась от дела. Я готова подчиниться. У тебя есть мои визитки? Передай мне одну.

Вытащив из кармана просторной цветастой туники, скрывавшей ее формы, изящную серебряную визитницу, женщина по имени Каролина извлекла из нее визитную карточку, которую и передала писательнице. Та протянула ее Барбаре.

– Здесь два адреса, в Лондоне и в Шафтсбери, – пояснила она. – Пишите по любому из них. Каролина, у тебя не найдется двадцать пять фунтов? К сожалению, у меня с собой нет денег, но как я могу допустить, чтобы эта милая женщина… Извините, я не спросила, как вас зовут… – Эббот посмотрела на книгу, которую девушка протянула ей для автографа. – Доротея? – сказала она, взглянув на приклеенный листочек.

– Барбара Хейверс, – представилась сержант. – Это подарок. Я имею в виду, книга. Вот… – Порывшись, она достала из сумочки свою визитку и передала ее Клэр.

Та с благодарностью приняла ее и положила в карман к прочим визиткам, которые, как заметила Барбара, люди совали ей во время раздачи автографов. Со своей стороны, она сунула в карман брюк карточку Эббот и пообещала прислать футболку по почте. От двадцати пяти фунтов, предложенных Каролиной, сержант отказалась.

– Пусть это будет мой подарок, – сказала она и пошла прочь, уступив очередь другим людям.

Впрочем, далеко отойти девушка не успела. Выйдя в коридор, она направилась к лестнице, когда услышала у себя за спиной чей-то голос:

– Простите!..

Барбара обернулась. Перед ней стояла та самая крикливо одетая толстуха – Каролина.

– Я – Каролина Голдейкер. Помощница Клэр Эббот, – представилась та и, неуверенно посмотрев на Хейверс, добавила: – Я не знаю, как лучше это сказать, но, если я не буду присматривать за нею, она в два счета угодит в какие-нибудь неприятности.

Не поняв, что та имела в виду, сержант решила дождаться пояснений.

– Я должна вернуться к ней, поэтому буду краткой. Могу я попросить вас вернуть мне ее визитку? Когда дело доходит до встреч с людьми, Клэр порой бывает ужасно импульсивна. Заводится буквально на глазах и раздает обещания, которые не может выполнить. Я стараюсь, по мере возможности, ограждать ее от этого. Вы уж извините меня. Мне это крайне неприятно, но такая у меня работа.

– Это вы про футболку?..

Каролина сделала огорченное лицо.

– Не воспринимайте ее серьезно. И не вздумайте покупать футболку. Просто она такая. Ей нравится встречаться с людьми, нравится болтать с ними, а потом… Она ничего не может вспомнить, когда ей начинают звонить в дверь или домогаться ее по телефону. В таких случаях она спрашивает меня, почему я не остановила ее, прежде чем она что-то кому-то пообещала. Поэтому, если вы не возражаете…

Барбара пожала плечами и, сунув руку в карман брюк, достала визитку и вернула ее Каролине.

– А что вы делаете с визитными карточками, которые у нее набираются во время таких мероприятий? – полюбопытствовала она.

– Она отдает их мне, а я выбрасываю их в мусорную корзину на выходе, – бесхитростно ответила толстуха, засовывая визитку в карман. – Такая вот она.

Бишопсгейт, Лондон

Стоя в другом конце зала, Рори Стэтем пристально следила за происходящим и, разумеется, не могла не заметить маневр Каролины Голдейкер. Та, как за нею водится, пыталась поторопить Клэр. Кстати, именно в этом Каролина видела смысл своей работы.

– Я ее напоминальщица, – называла она себя. – Одному господу ведомо, как бы она успевала со своими делами, не напоминай я ей о них!

Рори находила это утверждение странным. Сама она работала с Эббот еще с того времени, когда та писала свою первую книгу под названием «Внутриутробная дилемма». К сожалению, сей блистательный, удостоившийся хвалебных отзывов, полемически заостренный труд разошелся в обескураживающем количестве 3561 экземпляр, после чего благополучно канул в Лету. Как редактор Клэр, Рори упросила ее написать десяток других книг и бесчисленное количество статей для разных изданий, с тем чтобы расширить круг ее читателей. Книга «В поисках мистера Дарси» также была результатом ее уговоров, причем успех книги радовал Стэтем ничуть не меньше, чем саму Клэр. Но вот что отнюдь не радовало Рори – так это присутствие в жизни писательницы Каролины Голдейкер. Она не раз пыталась выяснить у Эббот, что подвигло ее взять в помощницы эту женщину. Увы, причины подобной симпатии до сих пор оставались для редактора загадкой.

Клэр никогда не нуждалась ни в каких помощницах – ни в ком, кто направлял бы ее, руководил ею, о чем-то ей напоминал или иным образом не давал ей сбиться с пути истинного. Однако вот уже какое-то время Каролина Голдейкер именно этим и занималась.

– Немножко организованности мне не повредит, – так объяснила это Эббот. Слишком легкомысленно объяснила, подумала Рори. Ей почему-то казалось, что только этим дело не ограничивалось.

«Ревнуешь, Рори?» – спросила она себя.

Нет, она не ревновала. Но все-таки что-то почувствовала.

Поэтому, когда Рори увидела, как Клэр о чем-то весело болтает с женщиной в футболке, от ее взгляда не ускользнуло, что за происходящим зорко наблюдает и Каролина.

Редактор прекрасно знала, что произойдет, если Голдейкер последует за этой женщиной в футболке, когда та выйдет из зала, и поэтому она дождалась возвращения Каролины. Судя по выражению лица помощницы Клэр, свое дело та сделала. В следующую секунду Стэтем вылетела из зала, и Арло увязался следом за ней. Оказавшись в коридоре, она бросилась в сторону лестницы, чтобы догнать уходящую женщину в футболке.

– Простите!.. – окликнула она ее и, подняв Арло с пола, решительно взяла пса под мышку. Тот не стал протестовать – даже не тявкнул. Похоже, он давно привык к такому обращению и чувствовал себя чем-то вроде живого щита для своей хозяйки. Благодаря ему Рори могла не обращать внимания на свой участившийся пульс.

Женщина обернулась. Боже, как ужасно она была одета! Впрочем, редактор не стала ее в этом винить. В здании стояла невыносимая духотища, и не имей Стэтем привычки строго одеваться на подобные мероприятия, она сама вполне могла прийти в похожем наряде – правда, все-таки без надписи на футболке. Женщина поправила висевшую на плече бесформенную торбу и тыльной стороной ладони вытерла капельки пота над верхней губой.

Рори догнала ее у лестницы.

– Я заметила, как миссис Голдейкер отправилась за вами следом, когда вы вышли из зала, – сказала она и, бросив взгляд на открытую дверь, сменила тему. – Да. Верно. Это не совсем так. Я привыкла наблюдать за всем, что имеет отношение к Клэр, и поэтому я наблюдала. Я видела, как она вручила вам визитку, видела, как вы ушли, видела, как Каролина последовала за вами, и поняла, что потом было. – Поставив Арло на пол, Стэтем открыла сумочку и, покопавшись в ней, достала визитницу, из которой извлекла визитки Эббот и свою собственную. – Что-то подсказывает мне, что вы не навязчивая поклонница.

– Я из полиции, – ответила обладательница необычной футболки. – Меня зовут Барбара Хейверс.

– Понятно. Миссис Голдейкер порой чересчур плотно опекает Клэр, оберегая ее от всего, что она считает нежелательным для своей подопечной, что может отвлечь ее от высокого предназначения писателя и лектора. Я же, со своей стороны, знаю, что никто и ничто на этой земле не способно отвлечь Клэр Эббот от работы, потому что работа подпитывает ее энергией. Она по какой-то причине пожелала вручить вам свою визитку. Берите…

С этими словами Рори протянула визитку Барбаре. Однако не успела та ее взять, как Стэтем уточнила:

– Вы ведь не навязчивая поклонница, правда? Вы точно служите в полиции?

Хейверс переложила книгу с автографом под мышку и, сунув в сумочку руку, извлекла из потрепанного бумажника служебное удостоверение, а также визитную карточку, на которой, помимо имени, были указаны все сопутствующие ее должности подробности, из которых следовало, что она член группы, «отвечающей за безопасность Лондона» и сотрудница Скотленд-Ярда.

Рори посмотрела на первое и взяла в руки второе. Все ясно. Стоящая перед ней Барбара Хейверс – детектив-сержант из отдела по расследованию убийств. Редактор ни разу в жизни не встречала настоящего детектива.

– Отдел по расследованию убийств. О боже… – прошептала она. – Не сочтите за дерзость, но позвольте спросить у вас: Клэр дала вам свою визитку именно по этой причине?

Барбара указала на свою футболку.

– Я пообещала ей купить точно такую же на рынке Кэмден-Лок и прислать почтой. Она сказала, что наденет ее, когда в следующий раз пойдет на прием к своему врачу.

– Это вполне в ее духе, – подтвердила Рори и протянула женщине из полиции визитку писательницы. – Прошу вас, возьмите это. Клэр никогда не раздает свои визитки без серьезных на то оснований. Будет лучше, если вы пошлете футболку по адресу в Шафтсбери, чем по лондонскому. Она вернется в Шафтсбери по завершении рекламного тура. Если, конечно, вы готовы подождать… скажем, месяца полтора?

– Без проблем, – ответила сержант. – Но я могу послать футболку ее издателю, если это создает проблемы для ее помощницы.

– Для Каролины? Выбросьте эту мысль из головы! Клэр Эббот ни в ком не нуждается, кроме самой себя. Кстати, я ее редактор. Виктория Стэтем. Или просто Рори. А это Арло, – добавила она, вновь взяв песика на руки.

– Я его уже видела, – призналась Барбара. – Ему жарко в жилете, вам не кажется? – Она указала на холщовый жилет собачки. На зеленом фоне были начертаны три большие белые буквы «СПП». – Что такое СПП?

– Собака Психологической Поддержки, – ответила Рори.

Женщина-полицейский нахмурилась.

– Психологической… чего?..

– Мне с ним легче появляться на публике. – Не желая вдаваться в подробности роли Арло, редактор поспешила задать встречный вопрос: – Так вы серьезно восприняли просьбу Клэр? Вы ее выполните?

– Конечно, выполню, – ответила Хейверс. – Но я должна кое-что сказать.

– Что именно?

– Чтобы кому-то понравилась моя футболка? Знаете, такое в моей жизни впервые.

Камберуэлл, Южный Лондон

С каждым днем к Индии Эллиот мало-помалу возвращалось ее прежнее «я». То самое «я», которое являло собой образец уверенности в себе и умение быстро находить друзей, «я», которое совсем рано, еще сидя на коленях у отца, училось «минимизировать потери, когда это нужно». Отец деликатно научил ее этой стороне жизни. «В этом нет ничего постыдного, моя девочка, – говорил он. – Лучше положить чему-то конец, чем продолжать проигрывать дальше».

Индия пока не решила, применим ли принцип минимизации потерь к ее браку с Чарли, хотя и подозревала, что такое возможно. Нэт Томпсон был частью причины, которая крылась за этим. Пусть она пока не уверена в том, что Нэт займет постоянное место в ее жизни, но его общество было ей приятно. И все же при этом ей меньше всего хотелось бы снова стать послушным, если не сказать безгласным, приложением к мужчине, которому она не безразлична.

Эллиот была с ним откровенна. Как женщина, ушедшая от мужа, но не успевшая с ним развестись, она решила, что будет справедливо сказать Нэту правду, и поэтому на третьем свидании объяснила ему ситуацию. Они отправились в Сомерсет-Хаус на выставку работ Матисса, побродили там по залам, а потом съели по куску шоколадного торта. Вот тогда Индия и рассказала своему спутнику о Чарли, о смерти Уилла и о самой себе.

Но начала она не с этих тем. Не в ее привычках было вываливать подобного рода вещи первому встречному. Этой сдержанности Эллиот научилась еще в детские годы. В свое время отец говорил ей так: «Держи карты ближе к себе, Индия, и никому их не показывай». Ему всегда нравились картежные метафоры.

Поэтому она начала с невинных вопросов – о школе, семье, работе; в конце концов, дело дошло до вопроса о семейном положении Натаниэля. Был ли он когда-нибудь женат? Ему тридцать четыре года. В таком возрасте вполне можно иметь за плечами неудачный брак. Однако он ответил на этот вопрос словом «нет».

– Я всегда был поздним цветком. А ты? – спросил Томпсон свою приятельницу.

– Я ушла от мужа и живу отдельно, – призналась Индия. – Я… я прошла через сложный период, да и он тоже. Дело в том, что в нашей семье… произошло самоубийство.

Нэт нахмурился.

– Сочувствую. Надеюсь, это не кто-то из ближайших родственников?

Его слова стали для Эллиот своего рода сигналом, и она выложила ему все про брата своего бывшего мужа. И, как оказалось, Натаниэль умел сочувствовать.

После этого свидания было еще одно. В этот раз Нэт взял ее с собой показать свою работу. Он был специалистом по консервации старых зданий, и его последним завершенным проектом было несколько богаделен в Стритэме, которые оказались под угрозой сноса. Спрятанные за кирпичной стеной, из-за которой доносился грохот дорожных работ, они ждали своей участи и вскоре бы наверняка пали под натиском экскаватора, не встань Томпсон на их защиту. Ведь эти дома – история Лондона, объяснил он Индии.

– Если никто не выступит открыто против их сноса лишь потому, что они старые и находятся в плачевном состоянии, мы потеряем частичку себя, – сказал он и, пожав плечами, добавил: – Я, наверное, старомоден, но такой уж я человек.

– Неправда, ты ничуть не старомодный, – возразила его спутница.

– Рад это слышать, – ответил он.

Позже в тот вечер, проводив женщину до дома, Натаниэль поцеловал ее на прощание. Индия к тому времени уже начала сомневаться, нравится ли она ему, так что тот поцелуй пришелся весьма кстати. Более долгий, чем ожидалось, он вскоре сделался и более интимным, и она поняла, что ей это очень нравится. Когда они отступили друг от друга, Нэт сказал:

– Ты мне нравишься, Индия.

– Ты мне тоже, – отозвалась женщина.

На что ее спутник ответил:

– Нет, я имею в виду, что ты мне действительно нравишься. Как в… даже не знаю. Я не слишком большой спец по этой части. Как я уже сказал, я поздний цветок. – Похоже, на ее лице он прочел «о, нет!», потому что поспешил добавить: – Я хотел сказать другое. Просто я никогда не умел говорить правильные слова, и поэтому то, что я говорю тебе сейчас…

Даже в слабом свете лампочки над крыльцом Индия заметила, что Нэт покраснел.

– Рядом с тобой я испытываю некое серьезное желание. Такое со мной случается редко, далеко не с каждой женщиной, – попытался он объяснить. – Наверное, это потому, что женщины, с которыми я обычно сталкиваюсь, носят строгие «двойки» – кардиган и джемпер из одинаковой шерсти, нитку жемчуга и большие ридикюли, набитые газетными вырезками со статьями о зданиях, которые они хотят сберечь. Но, возможно, причина в другом. Просто…

– Тсс, – прошептала Эллиот. – Со мною то же самое. Пожалуйста, поцелуй меня еще раз.

Томпсон исполнил ее просьбу. Затем, в свойственном ему духе, он собрался уйти, предварительно убедившись, что она вошла в дом и замкнула изнутри дверь. Правда, сначала Натаниэль дождался, когда она подойдет к окну гостиной, которая также служила ей процедурной. Увидев, как Индия помахала ему рукой, он развернулся и зашагал прочь.

Примерно через тридцать секунд раздался звонок в дверь. Полагая, что это Нэт, что он вернулся к ней, Индия с улыбкой распахнула дверь. Но на пороге стоял Чарли.

Камберуэлл, Южный Лондон

Чарли знал: она подумает, что это вернулся тот тип, а не он. Он понял это по ее лицу, которое все еще пылало от недавнего поцелуя. Она решила, что этот олух вернулся за тем, что логически – как день за ночью – следует за поцелуем.

Голдейкер заметил, как она мгновенно изменилась в лице и посмотрела на улицу – очевидно, ища глазами этого болвана, – а затем снова на него. Хотя глаза ее спрашивали, какого черта он здесь делает, сказала она совсем другое:

– Ты ужасно выглядишь, Чарли.

Впрочем, какая разница? Психолога ничуть не удивило, что ее первая фраза касалась его внешности. В конце концов, он хорошо успел разглядеть этого ублюдка, который всего несколько секунд назад лез языком в рот его жене и, по сравнению с ним, делал это не ахти как умело.

– Ты собралась спать с ним, верно? – Это были первые слова Чарльза, хотя в его планы не входило их произносить. Они сами слетели с его языка, и он тотчас же пожалел о них. Но, поскольку слово не воробей, он продолжил: – И, по-твоему, это будет нормально? Это будет чудесно. Это будет как раз то, чего ты…

– Я ничего не собираюсь, Чарли, – возразила Индия.

– Ты думаешь об этом. Постоянно. Каждый день. Ты фантазируешь о том, как все будет, когда тебя возьмут силой, вместо того, чтобы соблазнить партнера, а затем вскормить его грудью в своих объятиях, как дитя, пока ты сама…

– Прекрати. Не надо. Не унижай самого себя.

Эти слова как будто окатили Голдейкера ведром холодной воды.

– Именно поэтому, – с горечью произнес он.

– Что именно?

– Вот поэтому я тебя и не отпущу. Ты понимала меня с самого начала. Даже в самый первый день, во время иглоукалывания, ты уже знала.

– Не передергивай. В тот первый день ты был для меня рядовым пациентом, который нервничал. Ты ничем не отличался от других. Кстати, как там твоя головная боль?

– При чем тут она? Боль приходит, уходит и снова возвращается. Она не имеет значения. Значение имеет другое.

Чарли указал на улицу, затем на дом, а потом на Индию, после чего спросил:

– Кто он? Пациент?

– Мы с ним познакомились случайно.

– Где?

– Чарли…

Господи, все шло совсем не так, как он планировал! Он пришел сюда лишь затем, чтобы начать с ней все сначала. Но увидев ее с ним… увидев, как этот тип целует ее – и это при том, что он сам еще не забыл вкус ее губ и то, какие при этом бывают ощущения… Это просто добило его.

– Нет, – сказал психолог. – Это не пациент. Ты уже один раз прошла этим путем, и ты не настолько глупа, чтобы его повторять. Думаю, ты действительно с ним познакомилась где-то. Где? В пабе? В Интернете? Вы ехали в дождливый день в одном такси?

– В автобусе, – призналась Индия.

– Чего не произошло бы, не уйди ты от меня. Тогда ты просто не оказалась бы в автобусе, тебе не пришлось бы ездить в Сити… отсюда. Это опасно, Индия. Тебе не следует жить здесь одной.

– Неправда. В любом случае, это то, что мне по карману. У меня здесь кабинет, который по выходным дает мне возможность заработать немного денег. – Женщина указала на табличку на эркере гостиной. «Акупунктура», – было написано на ней, а под этой надписью значились часы приема по субботам и воскресеньям.

– Деньги? Это не проблема. Деньги я тебе дам, – произнес Голдейкер.

Эллиот посмотрела ему в глаза.

– Чарли, прошу тебя, не надо.

Она знала, что слова о деньгах – пустой звук, если только это не деньги от его матери.

– Так ты пустишь меня в дом? – спросил Чарльз.

Он заметил, что она сглотнула комок, и даже представил себе, будто слышит этот звук.

– Не вижу смысла, – ответила женщина. – Я имею в виду… мои отношения с Нэтом.

– Так вот как, значит, его зовут… Нэт. Господи, что за имя! Он, что, какое-то насекомое? Жук. Клоп. Клещ. Или Моль. Или лучше Москит? Ему ведь любое из этого подойдет, верно?

Чарльз знал: Индия не стала обижаться на этот дурацкий допрос лишь потому, что ее бывший супруг сильно расстроен и ей больно это видеть. Кстати, в этом она вся. С другой стороны, она явно довольна тем, что он, наконец, вылез из своей берлоги в Спиталфилдсе. И все же его приход сюда, практически сразу вслед за визитом Каролины к ней в клинику для того, чтобы «замолвить словечко», наверняка скажет Индии больше, чем ему хотелось бы.

Так и получилось. Хозяйка дома пропустила его дурацкие расспросы о Нэте мимо ушей. Зато поинтересовалась:

– Что тебе на этот раз сказала твоя мать? Чем она угрожала?

– Она желает мне счастья. Она напугана. Да и кто бы не испугался? В ее-то положении! После того, что случилось с Уиллом.

– Да, с Уиллом. Но ведь ты не Уилл. И никогда им не был. Ты должен вытащить себя из этой трясины. Ты захлебнешься в ней, если этого не сделаешь.

– Я захлебнусь в ней без тебя.

– Ты лучше других знаешь, какую глупость сейчас сморозил, – заявила Индия.

Чарли машинально протянул руку к ветке остролиста, который рос в массивном горшке рядом с крыльцом. Схватив ее, он потянул ветку на себя, чтобы сломать, но лишь сморщился от боли, когда колючки впились ему в большой палец. Эллиот наблюдала за ним. Она не остановила его даже после того, как он попробовал отломить другую ветку – разумеется, с тем же самым результатом.

Голдейкер уныло смотрел в сторону улицы. Ни души. Никто не увидит, как он, вопреки ее воле, ворвется в дом и… что сделает? Уподобится средневековому феодалу, который владел ее телом, но жаждал власти и над ее душой?

– Мы предназначены судьбой друг для друга, – произнес он, обращаясь скорее к улице, чем к Индии.

– Чушь, – покачала головой его бывшая супруга. – Никто никому не предназначен.

– То же самое можно сказать про тебя и этого твоего жука. Клеща. Москита. Ну, хорошо, Нэта.

– Согласна.

Чарли вновь повернулся к ней.

– Так ты обещаешь, что не станешь?.. И то, что сейчас между тобой и этим типом, не перерастет в нечто большее?

– Я этого не говорила и не говорю. А ты уходи, – сердито сказала Эллиот и отступила назад.

Чарльз понял: сейчас она захлопнет дверь. Он попытался ее остановить, для чего прижал ладонь к гладкой поверхности крашеного дерева.

– Я хочу войти. Хочу увидеть, как ты живешь. Хочу понять, почему ты ушла, почему ты здесь и почему желаешь и дальше здесь оставаться.

– Ты все уже и без того знаешь. Сейчас все должно быть именно так. Ты встревожен, ты напуган, ты думаешь, что, если сделать то, что тебе кажется правильным, мы сможем вернуться в прошлое. Но это невозможно. Слишком много всего произошло. Сейчас можем лишь ждать, пока нам не станет ясно, как жить дальше – вместе или отдельно.

Чарльзу показалось, будто дом качнулся прямо на него, и он машинально выбросил вперед руку, чтобы не дать ему рухнуть. Внезапно он понял, что должен действовать. Потребность эта была столь же острой, как потребность в воздухе у человека, который знает, что тонет.

– Я хочу быть вместе, – ответил он. – Я сделаю все, лишь бы нам быть вместе. Все, что угодно, сделаю.

Индия посмотрела на него с искренним состраданием, возвещавшим, что сейсмический сдвиг в их любви, увы, необратим.

– Я знаю, Чарли, ты сделаешь все, что угодно, – сказала она. – Но разве ты не видишь? В этом-то и вся проблема.

Спиталфилдс, Лондон

– Скажи честно, – спросила Виктория Стэтем, – ты когда-нибудь готовила еду на этой кухне?

Сидя за металлическим столом в подвале древнего дома Клэр на Элдер-стрит, они с нею производили «аутопсию» событий вечера.

Вместе с Каролиной Голдейкер они только что закончили типичный для Эббот ужин, остатки которого стояли перед ними в контейнерах, пакетах, мисках и коробках и лежали на вощеной бумаге. Там были сыр, виноград, печенье, оливки, орешки, разрезанные персики, багет и тонкие ломтики салями.

Каролина ушла первой, чтобы с трудом доковылять до спальни, а Клэр и Рори остались. В данный момент они допивали вторую бутылку вина. Кроме них, на кухне был лишь Арло, который спал на полу, положив лохматую голову на ногу хозяйки.

Услышав этот вопрос, писательница огляделась по сторонам. За эти годы она сделала в кухне ремонт, как, впрочем, и в остальной части дома. Когда она купила его – а это было в те дни, когда Спиталфилдс считался отстоем, – это была сущая развалюха, которую вряд ли бы пожелал приобрести уважающий себя человек. Теперь же дом стоял в ряду себе подобных на узкой, мощенной булыжником улочке, где когда-то нашли приют французские ткачи-гугеноты. Жили они в кошмарных условиях, в сырых темных помещениях, где царили болезни, а зловоние нищеты был бессилен смыть даже дождь. До самой середины двадцатого века это было, по сути дела, гетто. Теперь же – что, кстати, в последнее время было типично практически для всего Лондона – найти жилище по средствам в этом престижном районе считалось великой удачей.

Клэр не стала радикально менять внешний облик дома. И поступила правильно.

Входная дверь была по-прежнему исписана желтыми граффити, а в наружных цветочных ящиках – там, где они остались, а не свалились с окон – торчали засохшие цветы и, кое-где, птичьи гнезда. Окна никогда не мылись, а криво висящие жалюзи как бы намекали на то, что красть в доме нечего. Рори это казалось разумным: Спиталфилдс менялся буквально на глазах, так что с ремонтом фасада можно было подождать. Кроме того, дом неделями стоял пустым, пока Эббот бывала в Дорсете или же колесила по всей Англии с рекламными турами.

А вот внутри это жилище было шикарным. В том числе и кухня, которой, по признанию хозяйки, она практически никогда не пользовалась.

Разумеется, она готовила здесь завтрак, ответила писательница на вопрос редактора. Или же заглядывала сюда, чтобы сделать себе сандвич. Разогревала суп. Ну и, конечно же, приносила сюда купленную в супермаркете готовую еду, если это считается стряпней. Стэтем рассмеялась и сказала, что нет. На ее вопрос: «Тогда зачем тебе такая навороченная кухня, безумная ты женщина?», у Клэр нашлось объяснение – мол, «зато на нее приятно посмотреть».

Она долила себе и Рори остатки вина.

На улице, над их головами, раздались звуки шагов бегущего человека. Кто-то что-то крикнул, ему что-то крикнули в ответ… С улицы в открытое окно цокольного этажа потянуло слабым запахом сигаретного дыма.

– Сегодня ты была в ударе, – сказала Рори. – Насколько я понимаю, тому были причины. Какие же именно? – Эббот не ответила, и она добавила: – Признайся, ты в последнее время не приводила сюда мужчину? Любовника, у которого на тебя появились виды?

– Меня завела моя аудитория, – призналась феминистка. – Прямо передо мною сидели несколько женщин – явно какая-то религиозная группа. Стоило мне взять микрофон, как они буквально начали расстреливать меня взглядами. Господи, обожаю подначивать таких, как они!

– Твоя книга сделала свое дело, Клэр, – улыбнулась редактор. – Кстати, мы готовим девятую допечатку тиража. Ты в курсе?

– Ну, это все благодаря Дарси, – заявила Эббот. – Я не настолько глупа, чтобы думать, будто книга пользовалась бы успехом сама по себе. Тут главное – название. И концепция обложки, идеально отвечающая названию. Узкие лосины, высокие ботфорты, соблазнительный вырез рубашки, рюши, романтично-небрежно причесанные волосы, горящий взгляд, направленный на Элизабет Беннет… Какая женщина не возжелала бы мистера Дарси? Готова спорить, его захотела бы даже ты. Да что там, даже гетеросексуальный мужчина!

– Ты просто ужасна! – рассмеялась Рори. – Но, с другой стороны, это правда.

– Что именно? В том смысле, что Дарси мог бы заставить тебя любить мужчин, или то, что ты гениально придумала название и обложку книги?

– Последнее, – призналась Стэтем. – Эти кремовые брючки в обтяжку…

– Ага! – обрадовалась Клэр. – Значит, он все-таки присутствует, верно? В глубине твоего сознания. Ты мечтаешь ощутить на себе его жгучий взгляд. Любая женщина ждет этого, несмотря на свою ориентацию.

– И ты тоже?

Писательница посмотрела подруге в глаза, но отвечать не стала. Вместо этого она отрезала ломтик салями, положила на него внушительный кусок сыра и отправила в рот.

– Спасибо богу за импортную еду, – сказала она, прожевав. – Ну, а ты что скажешь?

– Про еду? Я обожаю импортную еду, – кивнула редактор.

– Я не о том. У тебя на горизонте кто-нибудь появился?

Рори наклонилась к Арло и пробежала пальцами по его лохматой спине.

– Вряд ли я снова решусь на такое.

Клэр задумчиво кивнула, мысленно взвешивая то, что хотела сказать. Что, кстати, было для нее характерно лишь в компании друзей. На публике же она становилась чем-то вроде пушки, выстреливая, словно снарядами, язвительными импровизированными ремарками. А вот с близкими людьми Клэр вела себя совершенно иначе. Осторожная и осмотрительная, она знала, как легко можно ранить словом, и потому неизменно проявляла деликатность.

– Не хочу говорить тебе, мол, то, что произошло, было целую вечность тому назад. Потому что это не так, – сказала она своей собеседнице. – Кстати, Рори, сколько лет уже прошло? Девять?

– Почти.

– И ты проделала трудный путь, прежде чем снова вернулась к жизни. Но для таких, как ты, существует последний шаг. В отличие от меня, ты не создана для одиночества. Где-то есть женщина, которая хочет получить то, что ты можешь ей предложить, и которая готова это принять.

Внутри у Стэтем что-то как будто отвердело. Словно некая часть ее «я» онемела от шоковой заморозки. Так бывало всегда, когда правда не договаривалась, и сейчас был именно такой случай. Она потянулась за своим бокалом.

– Ты это знаешь, верно? – спросила она писательницу.

Та постучала пальцем себе по виску.

– Тебе следует слушаться тетю Клэр. Она знает, что говорит.

– В таком случае…

Рори бросила взгляд на лестницу, ведущую наверх, в жилую часть дома. Это была автоматическая реакция с ее стороны – проверить, не подслушивает ли их кто-то.

Эббот посмотрела туда же и нахмурилась. Обычно она тонко улавливала настроение собеседников и потому поняла: тема разговора сейчас изменится.

– Послушай, Клэр, – произнесла Рори. – Сегодня вечером произошло нечто из ряда вон выходящее…

И она поведала ей о том, что Каролина забрала у одной женщины визитную карточку, которую та получила от самой писательницы. Редактор назвала ее «женщиной в футболке», которая, кстати, оказалась сотрудником лондонской полиции.

– Я говорю это лишь потому, что не в первый раз замечаю, как Каролина переходит границы, – заявила Стэтем. – А теперь секунду помолчи и выслушай меня. Я понимаю, что часть ее работы в том и состоит, чтобы оберегать тебя от неприятностей, когда ты слишком щедро относишься к людям. Но после того, как я поговорила с этой женщиной, детективом из Скотленд-Ярда…

– Детективом из Скотленд-Ярда? – хохотнула Клэр. – Я чувствую себя этакой мисс Марпл!

– Дай мне договорить. Пообщавшись с этой женщиной, я выяснила, почему ты дала ей свою визитку, – из-за ее футболки. Причем, пока вы с нею разговаривали, Каролина была рядом и прекрасно знала, почему ты дала ей визитку, – чтобы та женщина могла послать покупку по почте на твой адрес. Послушай, я знаю, что это не мое дело…

– Моя жизнь – твое дело.

– Но стоит ли позволять ей так своевольничать? Ты могла дать визитку кому угодно. Вдруг кто-то хотел пригласить тебя выступить с лекцией, принять участие в конференции или семинаре, пригласить в турне по Европе иди даже Америке, где, как мы обе знаем, имеются практически неограниченные возможности для раскрутки твоих книг…

– Сразу чувствуется твоя деловая хватка, – игриво заметила Эббот.

– Это – часть моей работы. Но эта ситуация… Это куда более серьезно. Она не имеет права переходить границы.

Клэр потянулась за своим бокалом и, взяв пригоршню оливок, принялась задумчиво отправлять их в рот одну за другой. Сначала Рори подумала, что ее собеседница решила не отвечать ей, но ошиблась.

– Послушай. Я вряд ли смогла бы обходиться без ее помощи, – заговорила, наконец, писательница. – Согласна, я не умею приструнить ее, когда она позволяет себе вольности, но она поступила так, как на ее месте поступила бы и ты.

– Ты думаешь, я стала бы выуживать твои визитки из карманов людей, которым ты их вручала? Это вряд ли.

– Просто она следит за тем, чтобы я не отклонялась от дел. Только и всего.

Увы, редактора писательница не убедила. Было в Каролине Голдейкер нечто такое, что сильно тревожило Рори. Вот только что? Ей никак не удавалось найти этому определение.

– Ты хотя бы объясни мне, почему она начала ездить вместе с тобой? Раньше в подобных поездках тебе не требовался поводырь. – Внезапно в голову Стэтем пришла нехорошая мысль. – Клэр, скажи, в чем дело? Ты не заболела? Вдруг случилось что-то такое, и ты больше не можешь справляться сама?

– Моя дорогая, я здорова, как бык, – хохотнула писательница. – Если только ты не имеешь в виду раннее слабоумие или что-то типа того… Успокойся. Ничего подобного. Я отлично себя чувствую. Крепка, как лошадь. Извини за сравнения с животными. Я уже дважды сравнила себя с ними. Черт, нехороший знак!

– Я не шучу. Ты всегда поручала мне следить за ходом автограф-сессий. Всегда просила меня сопровождать тебя в поездках. И вот теперь ты берешь нас обеих. И у меня возникает законный вопрос: если с тобой всё в порядке, если у тебя нет проблем со здоровьем, то, может, с тобой происходит нечто такое, о чем я должна знать?

Клэр взяла еще несколько оливок и пристально посмотрела на Рори.

– О чем ты? – спросила она.

– Не знаю. Я спрашиваю, потому что мне тревожно за тебя. Послушай, я понимаю, что она нужна тебе в Шафтсбери. Она занимается твоей почтой, составляет график мероприятий, договаривается о встречах и даже убирает твой дом и готовит для тебя еду. Но сверх всего этого… Клэр, скажу честно. Мне кажется, она слишком глубоко влезла в твою жизнь.

– Потому что я привезла ее с собой в Лондон? Подумаешь! Это ведь ничего не значит. Она хотела увидеть своего сына. Он живет недалеко отсюда, и Каролина сегодня днем проведала его. – Как и Стэтем, ее собеседница, прежде чем продолжить, бросила взгляд на лестницу. – Подумай сама. Ее младший сын погиб три года назад, незадолго до того, как мы с тобой познакомились. Он совершил самоубийство. Причем даже при всем желании это невозможно было принять за несчастный случай. С тех пор она сама не своя. Я отлично ее понимаю: она потеряла дорогого для нее человека, а когда такое случается, тот, кто остался в живых… – Клэр, по-видимому, уловила настроение Рори, потому что поспешила добавить: – О, боже! Извини…

– Всё в порядке. Фиона не убивала себя.

Эббот кивнула и нахмурила лоб. Редактор поняла: ее собеседница решила, что ляпнула лишнее – не иначе как из-за вина. Они все из-за него слегка поглупели.

Арло заснул у ее ног и теперь негромко похрапывал. Стоило ей посмотреть на него, как у нее тотчас защемило сердце – так всегда пишут в романах – от любви и нежности к этому милому существу.

– Я бы точно умерла без этой чертовой собачонки, – неожиданно призналась Виктория.

– Ну, уж вряд ли. Лучше скажи спасибо своему собственному мужеству. А вот у Каролины его нет. Она так и не сумела справиться со своей потерей – за исключением того, что пришла ко мне работать.

– Это она тебе так говорит?

– Я сама это вижу.

– И ты пытаешься сделать для нее то, что сделала для меня? Даешь ей время и место, просто для того, чтобы… Я не знаю… чтобы просто вернуться к жизни?

– Я просто даю ей работу.

– Но она хотя бы хорошо ее выполняет?

– Не особенно. По крайней мере, не всю.

– Тогда почему бы ей не заняться чем-то другим? Допустим, только вести твой дом?

Клэр встала из-за стола, чтобы убрать остатки еды. При этом ей не хотелось тревожить спящего Арло, и она сказала Рори, чтобы та оставалась на месте.

Писательница любила этого поганца, пусть даже и не так сильно, как его хозяйка, и относилась к нему с не меньшей благодарностью: без Арло Стэтем никогда бы не вернулась к нормальной жизни.

– Я пыталась, но она наотрез отказалась, – сказала Эббот. – Вообще-то, в самом начале она вела мой дом, но все время заявляла, что способна на большее. Изыскания, идеи, поиск нужных людей для интервью, редакторские услуги, разработка и поддержка веб-сайта, работа с «Твиттером» и блогами, целый пласт работы, который в издательстве ты заставила бы меня делать самостоятельно и от которой я бы точно отлынивала. Она попросила меня дать ей возможность проявить себя, показать, что она может быть мне полезна, и я – за мои грехи – решила дать ей этот шанс. Господи, дорогая, да разве я могла поступить иначе? Кто знает, подумала я, вдруг здесь, в Шафтсбери, я открою настоящий кладезь талантов?

– И как? Что из этого получилось? Она помогает тебе работать над следующей книгой? Она ведет от твоего имени блог? Обеспечивает тебе популярность за счет «Твиттера»?

Клэр завернула салями в бумагу и принялась раскладывать оливки и виноград по отдельным коробочкам.

– Думаю, ты сама знаешь ответы на эти вопросы, – вздохнула она.

– Тогда почему ты не уволишь ее? Или хотя бы не скажешь ей: «Боюсь, моя дорогая, тебе придется вести дом. Потому что все остальное – не твой уровень. Точка.»?

– На самом деле все не так просто.

Рори нахмурилась. Эббот явно что-то недоговаривала. Редактор чувствовала это едва ли не кожей, как тех призраков гугенотов, бродивших ночью по улицам Спиталфилдс – казалось, протяни руку, и ты прикоснешься к ним.

– Скажи мне, почему. Пожалуйста, – попросила Стэтем.

Клэр – в этот момент она убирала еду в холодильник – как будто задумалась над ее просьбой. Впрочем, ответила она лишь после того, как вернулась к столу и села.

– У нас, женщин, есть обязательства друг перед другом, каких нет у мужчин. Я всю жизнь пыталась следовать этому принципу.

– Так было у тебя со мной. Я знаю.

– Поэтому когда я познакомилась с Каролиной – это было на заседании Женской лиги в Шафтсбери – и услышала ее историю, то подумала, что просто обязана протянуть ей руку помощи, если это хотя бы в малой степени избавит ее от страданий. Самой мне удивительно везло в жизни, и поэтому я…

– Ты выросла у черта в заднице, на овцеферме на Шетландских островах. У тебя был брат, который однажды ночью…

– Да. Верно. Давай не будем об этом, прошу тебя. Куда важнее то, что у меня были родители, которые верили в меня, дали мне отличное образование и возможность путешествовать по миру. Я провела удивительный год в Юго-Восточной Азии, где у меня открылись глаза: я увидела, как живут женщины в том мире, где господствуют мужчины, не говоря уже о настоящей нищете, и что они вынуждены терпеть. И так далее и так далее. А Каролина рано, хотя и неудачно, вышла замуж, лишь бы только уйти от матери, но так и не смогла обрести собственную силу и смысл жизни. Подобно другим женщинам, этим смыслом она сделала своих детей. А потом один из сыновей покончил с собой. В моей жизни мне не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. А когда кому-то везет, как повезло мне… – Клэр пожала плечами. – По-другому я тебе это объяснить не могу. Скажу лишь, что такой уж я человек.

Рори задумалась. Все, что сказала ей подруга, было правдой. Клэр Эббот действительно верила в женскую солидарность. Она прожила большую часть жизни в этом убеждении. Так что не было ничего удивительного в том, что она делала для Каролины Голдейкер. И все же Стэтем было тревожно.

– Да, похоже, я должна с тобой согласиться, – сказала она, слыша сомнение в собственном голосе. – Но… надеюсь, она не мешает тебе в работе над новой книгой? Кстати, как та продвигается? Она должна стать блестящим продолжением «Дарси». Скажу честно, у меня слюнки текут каждый раз, когда я думаю об этом.

– В данный момент продвигается со скрипом – мешает вся эта шумиха по поводу «Дарси». Но, дорогой редактор, я обещаю сдать ее в срок!

– Если не сможешь, сообщи мне. Мы вытащим ее из каталога.

Клэр отмахнулась.

– Я всецело отдаюсь делу. Как говорится, кую железо, пока горячо. Ты сама отлично знаешь, – заявила она. – Я намерена сдать ее в срок, чтобы нам с тобой и дальше жить безбедно и счастливо, сытыми и знаменитыми.

Июль, 31-е

Виктория, Лондон

Шагая через лабиринт зоны безопасности, Линли не сразу понял, что женщина, ждущая его возле одного из лифтов, – это Доротея Гарриман. Он еще ни разу не видел секретаршу читающей книгу и по этой причине не сразу обратил внимание на ее элегантный костюм и идеально уложенные светлые локоны, служившие своего рода визитной карточкой Доротеи. Томас окончательно узнал ее лишь после того, как она окликнула его, как обычно, присовокупив к его фамилии звание.

– Почему у вас руки в краске, детектив-инспектор Линли? – полюбопытствовала она. – Кстати, след краски у вас и на волосах, над правым ухом.

– Правда? – Потрогав слипшиеся волосы, полицейский убедился, что Гарриман права. Конечно, уже сам цвет кричал о том, что это краска. Будь она просто коричневой, так ведь нет же – фуксия. – Ну да. Похоже, я слишком мало использовал сегодня утром шампуня, – сказал Томас и, чтобы лишить ее возможности повторить вопрос, задал свой собственный: – Что вы читаете? Смотрю, вы с головой погрузились в чтение.

Доротея закрыла книгу и протянула ее Линли.

– Полная чушь, – прокомментировала она.

Инспектор прочитал название. «В поисках мистера Дарси. Миф о счастливой супружеской жизни». Обратив внимание на имя автора, он по привычке быстро пролистал страницы, рассчитывая увидеть свежее фото известной феминистки. Фотография в книге была.

В последние годы Клэр Эббот заметно изменила свой имидж: у нее теперь были седые волосы и колючий взгляд, буравящий того, кто смотрел на фото, из-за очков в массивной оправе, которая вышла из моды лет этак семьдесят назад.

Томас уже собрался вернуть книгу владелице, однако Доротея вскинула руки, как будто давая понять, что больше не желает иметь ничего общего с этой вещью. Двери лифта открылись, и они вместе вошли в кабину. Секретарша нажала кнопку своего этажа и прислонилась к перилам вдоль стенки.

– Вам не нравится? – любезно осведомился Линли, кивая на книгу.

– Чушь собачья! – фыркнула Гарриман. – Бред лесбиянки, ненавидящей мужчин и все на свете.

Инспектор не стал с нею спорить. Он отлично всё понял.

– Насколько я понимаю, вы читаете ее не для того, чтобы предварить прыжок в пучины брака? – поинтересовался он.

– Ее дала мне детектив-сержант Хейверс, – ответила Доротея и, посмотрев на табло с мелькавшими номерами этажей, со вздохом указала на книгу. – Боюсь, это результат нашего первого совместного опыта вне стен Скотленд-Ярда.

– Вы хотите сказать, Ди, что отвели ее в книжный магазин?

Секретарша в упор посмотрела на собеседника.

– За кого вы меня принимаете? Я повела ее на Мидлсекс-стрит. Фактически я открыла ей источник, из которого пополняю мой гардероб. Пусть и не весь. Это я к тому, что у меня есть отдельные базовые вещи – не в прямом смысле слова отдельные, а скорее, целые блоки, – из которых человек со вкусом и чувством стиля может начать выстраивать хотя бы основу своего гардероба.

Если честно, Линли мало что понял из ее слов. Тем не менее он попытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Понятно, – промямлил Томас и стал ждать продолжения.

Двери лифта открылись. Они вышли в коридор, и Доротея заговорила снова:

– Можно сказать, я показала ей все. Объяснила, как что делается. Мы прошлись по аксессуарам и обсудили важность хорошего парового утюга и как при помощи новых пуговиц сделать ту или иную вещь на вид более дорогой. Я даже рассказала ей, где их можно купить, потому что если кому-то нужен винтаж, то нужно знать, где его найти.

– Винтаж? – переспросил Томас.

– Ну да, винтажные пуговицы, детектив-инспектор. Обтянутые кожей. Перламутровые. Костяные. Даже бакелитовые. Берется очень простой костюмчик, фунтов за двадцать, и…

Линли удивленно поднял брови.

– Да, да, такие существуют! – заверила его собеседница. – Вы, конечно, такой никогда не наденете, даже под дулом автомата, но…

– Я не об этом. Я собирался спросить, где такое можно купить…

– На Мидлсекс-стрит. Как я и сказала. Поэтому если вы купите костюм, или пиджак, или что-то еще и замените пуговицы на что-то… более шикарное… люди станут обращать больше внимания на пуговицы, чем на сам костюм, а поскольку эти пуговицы особые, люди решат, что и костюм тоже.

– Понятно. – Томас поднял книгу. – А это?

– Она сказала, что увидела плакат с рекламой этой книги. Понятия не имею, где, потому что уже через пятнадцать секунд после того, как я привела ее на рынок, она испарилась в направлении прилавков с едой.

– Странно, почему я не удивлен?

– Конечно, книжку она купила не там. Там она якобы купила несколько тарелок тайской еды. Во всяком случае, по ее словам. Но потом она дала мне это… – Гарриман кивком указала на книгу. – И сказала, что нам пора закругляться с нашим походом по вещевому рынку. «Спасибо тебе большое, Доротея». Не спрашивайте, как эта книжка попала к ней в руки. Возможно, кто-то дал ей ее в надежде, что… да на что угодно. Я не знаю.

Линли открыл книгу и увидел автограф автора.

– Она подписала ее для вас! – удивился он.

– Быть того не может! – Увидев титульную страницу, секретарша вытаращила голубые глаза, но тотчас сощурилась, как будто до нее дошел замысел Барбары. – Она ведь сделала это в шутку, как вы считаете? Она думает, что для меня самое главное в этой жизни – подцепить себе мужчину. Да, я считаю, что для женщины это самое главное. И я найду своего мужчину, и он избавит меня от всего этого… – Доротея обвела рукой вокруг себя… – и отвезет… в Суррей, где мы купим себе симпатичный сельский домик и обзаведемся детишками.

– Наверняка не в Суррей, – мрачно заметил Томас, однако при этом улыбнулся.

Гарриман тоже улыбнулась, правда, несколько натянуто.

– Тогда в Беркшир, – заявила она. – Или в Букингемшир.

– Да, пожалуй, – согласился Линли.

– И все-таки я перевоспитаю ее, детектив-инспектор. Да, пусть первый план не сработал, не спорю. – Доротея на миг нахмурилась и постучала подошвой по полу. – Садоводство? Грядки и овощи? В этих садоводческих центрах можно познакомиться с массой самых разных мужчин…

– Господи… – пробормотал Томас.

– Тогда «домашний ремонт своими руками». Можно походить по таким магазинам, поспрашивать тамошних продавцов, которые будут только рады… – Внезапно в голову женщины пришла новая мысль. – Кстати, это возвращает нас к тому, откуда мы начали. Вы так и не ответили мне, откуда у вас в волосах краска? Вы не производите впечатление домашнего умельца.

– Доротея, существуют глубины, о которых вы даже не догадываетесь, – ответил полицейский.

– Гм. Но цвет фуксии, детектив-инспектор Линли?

– Пусть это останется нашим секретом, – сказал Томас.

Белсайз-парк, Лондон

Краска цвета фуксии была нужна исключительно для контраста. Горизонтальная полоска шириной шесть дюймов над белым кафелем ванной комнаты, как он узнал, называлась «шоссе». В остальном ванная была светло-серой, с темно-серыми полотенцами и редкими пятнами все той же фуксии, которые Дейдра называла «вспомогательными». Эти последние включали вазу, коврик в горошек на полу и вертикальную полосу, нанесенную специальной краской на жалюзи, закрывавшие двойной стеклопакет («энергосберегающий, Томми»), который она там поставила.

Окно, электропроводка и сантехника – вот три вещи, которые Дейдра Трейхир побоялась выполнить сама. Остальную часть дома она отремонтировала своими руками, дюйм за дюймом, в свободное от работы время. Работала же она в лондонском зоопарке, ветеринаром крупных животных. Когда у Линли возникало несколько свободных часов или же ему хотелось видеть ее, он был всецело к ее услугам, помогая с ремонтом. Надо сказать, что квартира была в ужасном состоянии. Дейдра купила ее лишь затем, чтобы иметь жилье рядом с работой. Отсюда она сможет ездить на велосипеде, заявила женщина. И как только квартира будет отремонтирована, она сможет жить там в свое удовольствие.

Если у Томаса и имелись сомнения относительно этого проекта, то Дейдра вскоре их развеяла. «Вот увидишь», – сказала она и делом доказала, что через пару месяцев будет жить в новой квартире. Первым делом женщина взялась за ванную, и фуксия была в ней завершающим штрихом. Линли предложил свою помощь, но не потому, что сам был мастером по части малярных работ – скорее, наоборот, – а потому что это был единственный способ проводить с хозяйкой этой квартиры несколько часов в неделю.

Когда же она дала ему ключ, Томас пришел к ней в тот же вечер. Он принес пиццу на ужин, которую купил по пути, и пока ее нес, старался не думать о том, что свой последний кусок пиццы съел еще в бытность студентом.

Придя к Дейдре, Томас поставил пиццу на пол в эркере – здесь они обычно ели, когда он приходил к ней. Роль стульев выполняли две походных табуретки, а стол заменяло старое окно ванной, положенное на две ржавые кастрюли для варки лобстеров, которые, по словам хозяйки, отыскались в мусоре позади дома, когда она наняла грузчиков, чтобы те вывезли оттуда замызганную плиту и позорный допотопный холодильник, брошенный прежними хозяевами.

Кухни пока не было. Практически не было и спальни. Трейхир спала на раскладушке в спальном мешке, выбрав из двух комнат, предназначенных под спальни, большую. Как и кухня, эта комната оставалась в том же запущенном виде, как и в тот день, когда Дейдра купила квартиру: сущий кошмар с дырами в стенах и с окном, которое было наглухо закрашено синей краской.

Ремонт спальни стоял в списке работ едва ли не последним. Следующей на очереди была кухня, объяснила женщина. «Какой у тебя опыт по части кухонь, Томми?» – спросила она, и Линли честно признался ей, что не больший, чем по части ванных.

Природа их отношений оставалась такой, как Дейдра ему и сказала в самом начале. Она оставляет за собой некое личное пространство, в которое он не вхож. Инспектор понимал: по ее мнению, так и должно быть.

Тем не менее он не оставлял попыток вытащить ее наружу из этой скорлупы и даже начал задаваться вопросом, говорит ли в нем задетое самолюбие или здесь все же есть нечто большее. Ответа у него пока не было. Впрочем, посмотреть на Трейхир, так она и впрямь была уверена в себе и абсолютно самодостаточна, что только прибавляло ей загадочности.

Томас прошел в кухню, проверить, что там сделано. Ага, в соответствии с планом, сегодня, еще до его прихода, был поставлен стеклопакет. У дальней стены дожидались своей очереди высокие двустворчатые двери столовой, где в настоящий момент имелся лишь узкий выход в сад. Хотя французские окна и были на очереди следующими, их установят, как только будет готова сама стена, а до этого еще далеко. Все остальное же пока оставалось прежним.

Линли вернулся в комнату, будущую гостиную. Он захватил с собой «В поисках мистера Дарси». Достав из кармана пиджака очки, водрузил их на нос и в ожидании хозяйки погрузился в чтение. Книжка начиналась с развенчания мифа про Тристана и Изольду. Автор утверждала, что миф этот есть не что иное, как источник современных представлений – разумеется, ошибочных – о романтической любви, корни которых уходят в далекое прошлое, в давнюю, созданную много столетий назад историю о рыцаре, его прекрасной даме и великой невозможности их страсти.

Инспектор успел изучить половину истории Тристана, когда услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ Дейдры. Отложив книгу в сторону, он снял очки и встал с раскладного стульчика. Трейхир вошла и закатила в комнату велосипед.

– Томми, я не заметила возле дома твоей машины, – было первое, что произнесла женщина. Она даже обернулась через плечо, как будто желая убедиться, что не ошиблась. – Ты же не мог приехать городским транспортом.

– Как хорошо ты, однако, меня знаешь… Я оставил машину на стоянке и пришел оттуда пешком. Кстати, я захватил еду, – сообщил ее гость, указав на коробку с пиццей.

– Скажи, а за машиной кто-то присматривает? Или ты платишь какому-нибудь двенадцатилетнему лоботрясу за то, что он стирает с капота пыль?

– Ему уже пятнадцать, – улыбнулся Линли.

– И он счастлив, что у него есть такая непыльная работенка… Ты разрешаешь ему сидеть в твоей машине?

– Боже мой! Я бы вряд ли зашел так далеко.

Дейдра прислонила велосипед к стене и, подойдя ближе, чмокнула Томаса в щеку и сказала:

– Держись от меня подальше. Я должна принять душ. Кстати, а что ты принес на ужин?

– В турецком ресторане была скидка на козленка.

– Тогда почему я вижу коробку из-под пиццы?

– Хитроумная маскировка. Выйди я из ресторана с их фирменной коробкой, меня, того гляди, растерзала бы бесчинствующая толпа.

– Хмм. Да. Надеюсь, что «козленок» состоит из оливок, грибов и моцареллы.

– А иначе зачем я живу в нашей родной стране?

Трейхир рассмеялась, и Линли предпринял повторную попытку шагнуть к ней ближе. Но она вскинула руку: мол, не смей приближаться.

– Сегодня были слоны, – сообщила она. – Честное слово. Я должна принять душ.

С этими словами ветеринар юркнула в коридор и, шмыгнув в ванную, закрыла за собой дверь. Она была любительницей подолгу принимать душ, так что инспектор знал: ему придется подождать.

Он снова достал очки, вернулся на походную табуретку, взял в руки книгу и бокал вина, которое они не допили еще три недели назад, и вновь погрузился в чтение.

Вскоре Томас добрался до второй половины легенды, посвященной Изольде, дочери ирландской царицы-колдуньи. Изольда, эта вторая половинка куртуазного романа, была идеалом женственности. Линли как раз перешел к авторскому анализу этого тезиса, когда из ванной вернулась Дейдра – он уловил ее приближение по свежему аромату мыла. Встав у него за спиной, женщина положила руку ему на плечо и спросила:

– «В поисках мистера Дарси»? Господи, да что же это ты читаешь! Ищешь подсказки, как достичь мужского совершенства? Или хочешь узнать, почему женщины до сих пор без ума от этого… этого…

– Кого? – переспросил Линли, посмотрев на нее.

– Ведь этот Дарси – ужасный сноб.

– Согласен, предложение руки и сердца было вынужденной уступкой с его стороны, – произнес Томас. – Но, в конце концов, любовь порядочной женщины заставила его встать на колени. По крайней мере, нас заставили в это поверить, вместе с утверждением о том, что, несмотря на самую отвратительную во всей литературе свекровь, Дарси и его супруга смогли прожить счастливую жизнь в своем огромном поместье в Пемберли, среди творений Ван Дейка и Рембрандта, рядом с прекрасной речкой, где водилась, если мне память не изменяет, отменная форель.

– Наверное, это был их счастливый билет. Люди любят свежую форель. Так о чем здесь написано? – спросила Дейдра, кивком указав на книгу.

Гость поведал ей о происхождении книги, закончив словами:

– По мнению Доротеи, Барбаре следует отвлечься от неурядиц на службе. Причем отвлечься сексуальным образом. Со своей стороны, Барбара, похоже, считает, что Доротее не помешало бы изменить свою точку зрения на мужчин.

– Похоже, дружба тоже заключается на небесах, – усмехнулась Трейхир. – А ты как считаешь?

Линли положил книгу на пол и встал.

– Я просто занялся легким чтением, пока ты была в душе.

– Ну и как, изменились ли твои взгляды после знакомства с книгой?

– Все это чертовски сложно, не правда ли?

– С запутанными отношениями обычно так и бывает. Поэтому я и избегаю их, предпочитая им животных.

Томас посмотрел ей в глаза, и женщина спокойно выдержала его взгляд. В ее взгляде не было вызова – подобное было ей не свойственно. Дейдра всегда говорила правду. Именно этим она ему и нравилась.

– Верно, – сказал Линли. – Но давай не будем отвлекаться от главной темы. Я тебя еще толком не поприветствовал.

– Оно даже к лучшему. Из-за слонов. Надеюсь, душ сделал свое дело.

– Я тоже надеюсь, хотя это вряд имело бы большое значение.

– Ты хотя бы представляешь, как пахнут слоны?

– Это стоит в списке моих желаний.

Инспектор легонько поцеловал ее – один раз, а затем еще… Его пьянил ее запах, хотя это был всего лишь запах мыла и шампуня.

Дейдра оборвала поцелуй – правда, не сразу, за что Томас был ей благодарен – и посмотрела на него с нескрываемой нежностью.

– Ты пил вино, а я нет, – сказала она. – Так нечестно.

– Это можно легко исправить.

– Отличная идея.

Хозяйка дома подошла к импровизированному столу и открыла коробку с пиццей. Линли не сводил с нее глаз. Он мысленно отметил естественную раскованность ее движений, когда она, убрав за уши мокрые пряди волос, села и взялась за кулинарный шедевр из оливок, грибов и моцареллы. Откусив кусок, посмотрела на Томаса.

– Божественно, особенно после дня в обществе слонов, – объявила она и куском пиццы указала на его складную табуретку и на лежавшую на полу книгу. – Расскажи мне про поиски мистера Дарси и про то, как потом они жили долго и счастливо. Я уже заметила, что в заголовке есть слово «миф».

Камберуэлл, Южный Лондон

На часах было полвосьмого, когда Чарли Голдейкер позвонил в дверь крошечного дома Индии на Бенхилл-роуд. Света в окнах не было, но он сказал себе, что хозяйка может находиться в дальней комнате. Увы, ее там не было.

Когда на его звонок никто не ответил, Чарльз сошел с крошечного крыльца и отступил назад, чтобы посмотреть на окна второго этажа. Никаких признаков человеческого присутствия он не заметил.

Незваный гость огляделся по сторонам. Нет, ему ничто не мешало позвонить бывшей жене по телефону и высказать все, что он хотел, однако он решил, что лучше прийти самому. Что же теперь делать?

В конце концов, Чарли решил прогуляться до Камберуэлл-Черч-стрит, которая упиралась в Бенхилл-роуд. Если ему повезет найти приличный паб, он скоротает там часок-другой, а потом вернется, в расчете на то, что к этому времени Индия уже будет дома.

И он зашагал по улице. Впрочем, ушел недалеко. Он находился напротив ничем не примечательного желтого дома, похожего на общественный клуб по интересам, когда из открытых дверей донеслось звонкое, радостное пение. Чарли замедлил шаг.

Кто-то исполнял госпелы[5], причем а капелла. Воодушевление поющих, а также слова заставили его остановиться и прислушаться. «Кровь Авеля во мщение/ в ответ небесам/ Но кровь Иисуса кроткого/ несет прощенье нам». Поскольку песня не закончилась, любопытство вынудило Голдейкера перейти на другую сторону улицы. Только тогда он понял, что никакой это не клуб по интересам, а дом молитвенных собраний местной общины пятидесятников, а то, что он слышит, – репетиция церковного хора. «Пусть окропит она собою/ наши грешные сердца/ И дьявол вмиг повержен/ И ликованью нет конца», – пел теперь хор.

Из вестибюля Чарли заглянул внутрь. В алтарной части на ступеньках лестницы расположился хор примерно из сорока человек, перед которыми стоял дирижер. На глазах у Голдейкера он указал на солиста. Тот шагнул вперед и громко запел следующую строфу. Чарльз отметил, что хор представлял собой пеструю мешанину представителей самых разных рас – этакая Организация Объединенных Наций в масштабах одной церковной общины. Все были в повседневной одежде, в том числе и дирижер. Впрочем, психолог легко представил их себе в воскресенье, когда они, облаченные в красные, голубые или золотистые мантии, станут, как и в данный момент, пританцовывать в такт песне.

Он уже склонялся к тому, что послушать хор будет гораздо приятнее, чем торчать в пабе, когда внезапно заметил среди хористов Индию. К его удивлению, она пребывала в том же радостном состоянии, что и остальные участники хора, хлопала в ладоши и подпевала солисту.

Чарли был ошарашен. Подумать только! Индия, его кроткая жена, поет в расово смешанном хоре и получает от этого явное удовольствие… Такой он ни разу ее не видел. Голдейкер сделал шаг назад и оглядел вестибюль, а затем подошел к подоконнику, на котором были разложены религиозные брошюры, и встал, прислонившись к нему. Он подождет здесь и послушает.

Хор тем временем исполнил еще четыре песни. Чарльз поймал себя на том, что пение улучшило ему настроение. Затем репетиция закончилась, и он услышал, как дирижер принялся раздавать указания по поводу воскресной службы.

– Тебе, Иззи Болтинг, лучше прийти вовремя. Обещаю, я ни за что не позволю тебе с опозданием проскользнуть в хор, плюхнуться на задницу и в очередной раз выставить нас идиотами, – сказал он в заключение.

– Выбирайте слова, пастор Перкинс! – выкрикнул кто-то. Последовал взрыв смеха, и хористы начали расходиться по домам. Из прохода донесся топот ног.

Увы, прежде чем участники хора вышли в вестибюль, в церковь шагнул какой-то мужчина. Чарли мгновенно отпрянул назад. В незнакомце он узнал того самого типа, ухажера Индии, Нэта. Тот, по всей видимости, пришел, чтобы встретить ее после репетиции. И хотя он никак не мог узнать Голдейкера, тот застыл на месте как вкопанный.

Так он стал свидетелем встречи этих двоих – своей бывшей жены и ее хахаля. Оба даже не заметили его присутствия.

Индия вышла в вестибюль вместе с последними хористами и тотчас же направилась к Нэту.

– Ты пришел. Замечательно, – сказала женщина. – Мне нужно буквально на пять минут заскочить домой, – произнесла она, подставляя для поцелуя губы. – От тебя пахнет шоколадом.

– Это я специально, – ответил ее ухажер. – Хочешь еще?

Индия рассмеялась и отстранилась от него.

И в этот момент она увидела стоящего возле окна Чарли. Ее лицо тотчас же сделалось белым как мел, на основании чего Голдейкер сделал вывод, что она уже спит с этим идиотом. Мучительное осознание этого факта буквально парализовало его.

– Чарли! – воскликнула Индия. – Что ты здесь делаешь? Как ты узнал, где искать меня?

Из ее слов тот заключил: она решила, что он снова начал ее преследовать. Чарли открыл было рот, чтобы возразить, запротестовать. Увы, услышав из уст Индии имя ее первого мужа, Нэт покровительственно обнял ее за плечи. Интересно, подумал Голдейкер, что она наговорила про меня этому типу? Что он еще не врубился, что между ними все кончено? Или что он пытается урезонить ее, объяснить, что из последних сил старается изменить в себе то, что, по ее словам, ему нужно изменить? Или же нечто большее?.. Вроде того, каково ей было с ним в те моменты, когда он закатывал слезливые истерики, требуя от нее быть Мадонной и блудницей одновременно, чтобы он мог, наконец, все забыть? Нет, такое Индия вряд ли стала бы рассказывать. И все-таки она наверняка выдала этому говнюку Нэту что-то, потому что на его лице промелькнуло нечто похожее на глубокое презрение. Как будто он знал самый постыдный секрет Голдейкера.

– Чарли, что ты здесь делаешь? – повторила Индия свой вопрос.

– Я случайно проходил мимо и решил заглянуть, – глуповато, хотя и честно признался психолог.

– Здесь случайно не проходят те, кто живет в другом конце Лондона.

– А он? – кивнул Чарльз на Нэта.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – сказала Индия. – Ты снова ходишь за мною по пятам, разве не так?

– Она пока еще не звонила в полицию, – встрял в их разговор ее приятель, – но если это не прекратится, она позвонит. Вы ведь знаете, что за это бывает, не так ли?

Чарли ощутил первый прилив злости.

– Заткнись! – огрызнулся он. – Это тебя не касается!

Нэт шагнул ближе. Индия положила руку ему на плечо и сказала, обращаясь не к нему, а к бывшему супругу:

– Мы собирались поужинать.

– Как я понимаю, на меня приглашение не распространяется. Третий лишний и все такое, – съязвил тот. – Подумаешь, постылый муж, который становится на пути у жены и ее любовника. Она ведь сказала тебе, что я ее муж? – спросил он у Томпсона.

– Пока что, – ответил тот.

Чарли был готов наброситься на этого придурка. Эх, врезать бы кулаком по его смазливой роже, подтащить к церковному окну и со всех сил стукнуть лбом о стекло! Увы, он понимал, насколько смехотворны его мечты. Хотя Нэт и был на пару дюймов ниже его, он был в прекрасной физической форме и мог легко постоять за себя. А еще Голдейкер заметил, что его рука – не та, что крепко лежала на плече у Индии, а другая – уже сжалась в кулак.

– Нэт, ты подождешь меня минуту на улице? – быстро произнесла Индия.

Ее воздыхатель ответил не сразу. Он оценивающе посмотрел на Чарли, и тот понял: в глазах этого высокомерного нахала он – жалкий хлюпик. Однако Индия вновь окликнула Нэта по имени, и тот кивнул.

– Если я вдруг тебе понадоблюсь…

– Спасибо, дорогой, – сказала женщина, и стоило ей произнести последнее слово, как ее лицо залилось краской смущения. Нэт вышел из церкви, и она повернулась к Чарльзу: – Я не нарочно. Так получилось. Прости.

Несмотря на владевшую им злость, Голдейкер почувствовал, что его душевная боль внезапно стала столь велика, что ею пульсировала каждая клеточка его тела.

– Индия, я знаю тебя как свои пять пальцев, – сказал он.

– Спасибо, – отозвалась она. – А сейчас скажи мне, зачем ты пришел сюда? Если дело в Нэте, то с твоей стороны некрасиво…

– Я пришел пригласить тебя на поминовение Уилла. – Если Индия не заговорит о Нэте, можно сделать вид, пусть всего на мгновение, что того не существует в природе, решил Чарльз. – Я подумал, вдруг ты захочешь прийти.

Индия озадаченно нахмурилась.

– Но ведь заупокойная служба уже была. Перед кремацией.

– Ты не так меня поняла. Речь идет о памятнике. Мемориале. Состоится церемония посвящения. Я надеялся, что ты… – От волнения слова застревали у Чарльза в горле. – Я был бы благодарен тебе, если бы ты приехала.

– Куда?

– В Шафтсбери.

После этих его слов Индия как будто возвела вокруг себя защитную стену, гордо вскинув подбородок.

– Если это дом твоей матери, то я туда ни ногой.

– Нет, не там. Чуть ниже Бимпорт-стрит из земли бьет ключ…

– Где именно?

Чарли отмахнулся от ее вопроса.

– Не важно. Это чуть ниже дома Клэр Эббот. Мама сможет приходить туда – к источнику – в рабочие дни, если у нее вдруг возникнет желание вспомнить об Уилле или помедитировать.

Психолог откашлялся. Он никак не ожидал, что поддастся эмоциям.

– Это своего рода подарок от Клэр Эббот. Знак сочувствия маминому горю, – объяснил он. – Она даже пригласила дизайнера. Думаю, это будет пара скамеек и мемориальная плита с именем Уилла. Может, что-то еще. Подробностей не знаю. Пока шли работы, Клэр мне время от времени звонила. Сейчас все готово. Она под каким-нибудь предлогом приведет туда маму, а мы, остальные, будем их там ждать.

– А твой отец?

– Для мамы это было бы настоящей пощечиной, – презрительно фыркнул Чарли. – Нет, его не пригласили. Будут Клэр, Алистер, я… Я надеялся, что ты тоже придешь. Я искал Лили, чтобы пригласить и ее, но не нашел. Думаю, придут дамы из Женской лиги в Шафтсбери. Точно не знаю. Я лишь… Понимаю, наверное, я много от тебя требую, тем более сейчас, когда в кадре нарисовался твой Нэт…

Заметив, что женщина смягчилась, он умолк.

Голдейкеру было неприятно думать, что причиной тому была лишь жалость. Ничего, он как-нибудь это переживет, лишь бы она согласилась приехать в Шафтсбери! Они отправятся туда вместе, и он сможет провести с ней целый день. Он докажет ей… что-то… что-нибудь… то, что нужно доказать, чтобы она согласилась вернуться к нему.

– Конечно, я приеду, – пообещала Индия и протянула руку, но так и не прикоснулась к нему. – Поверь, Чарли, мне жаль. Я сильно переживаю. Ты же знаешь.

– Надеюсь, не из-за него, – сказал Голдейкер, кивнув на выход из церкви, возле которого Индию поджидал этот тип.

– Мне нет причин переживать из-за Нэта.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сама не знаю.

За шесть недель до описываемых событий

Август, 10-е

Шафтсбери, Дорсет

Жительница Лондона, Рори Стэтем всегда приезжала в Шафтсбери с одним и тем же чувством: будто ее уносит течением прочь от цивилизации, туда, где ветер приносит из широкой заболоченной чаши долины Блэкмор зеленый песок, отчего сам город уныл зимой и слишком подвержен превратностям английской погоды всю остальную часть года.

Лично для нее все претензии Шафтсбери на красоту сводились к живописной, мощенной брусчаткой улочке под названием Голд-Хилл, причем этот короткий, спускавшийся вниз с холма «проспект» предлагал случайному туристу всего две достопримечательности.

Первая состояла в возможности усладить взор вереницей довольно симпатичных старых домиков, прилепившихся к склону холма. Вторая предлагала – тем, кто имел глупость спуститься по улице вниз, – совершить тяжкое восхождение назад, в центр городка к церкви Святого Иоанна. В ясный день отсюда, с асфальтовой дорожки так называемого Паркового променада, открывался изумительный вид на чашу Блэкморской долины. Оттуда можно было увидеть даже далекие зеленые бугорки холмов Хэмблдон и Балберроу, а еще дальше – меловые гребни и известняковое плато острова Пурбек, лежащего в тридцати пяти милях от этого места. По мнению Рори, ничего другого заслуживающего внимания в городе не было.

Клэр Эббот всегда утверждала, что этот вывод ее редактора был полной чушью. Мол, на рыночной площади в центре городка есть вполне приличная средневековая церковь, а рядом с нею – ратуша, которая, хотя и была построена в XVIII веке, по крайней мере, выглядит достойной соседкой старинного храма.

Ах да, еще – хотя там и имелось великое множество благотворительных магазинчиков для такого маленького города, в Шафтсбери были также и пабы, чайные, отель, супермаркет, магазины одежды и полицейский участок. Все, что нужно для жизни, утверждала писательница. На все настойчивые вопросы Виктории о том, как Клэр может проводить столько времени в этом захолустье, когда у нее есть дом в Лондоне, та обычно отвечала коротким:

– Потому что это не Лондон, Рори.

После чего добавляла, что само отсутствие в Шафтсбери лондонских соблазнов или – «чего уж тут говорить!» – даже тех немногих, какими мог похвастаться Шерборн, и есть та самая причина, почему она предпочитает жить здесь. И вообще, заявляла она не раз, король Альфред правильно поступил, когда решил основать здесь город. Тот стоял на стратегически важном месте и был прекрасно защищен уже тем, что отсюда можно было издалека увидеть приближение врага.

Когда же Рори спросила подругу о том, от каких врагов прячется здесь она сама, та рассмеялась и сказала, что ее единственные враги обитают у нее в голове. Мол, стоит ей сесть за письменный стол, как они поднимают страшный шум, мешая ей работать. Но ветер их всех перекрикивает, добавила она.

Редактору было нечем на это возразить. Ветер здесь и впрямь был еще тот. Дом Клэр на Бимпорт-стрит, в западной части городка, был обращен фасадом на юго-восток. И хотя просторная лужайка перед ним давала возможность понежиться на солнце, сидя в старых садовых шезлонгах, сад позади дома страдал от того же, что и весь Променад, – от безумного ветра, насквозь продувавшего всю долину. Налетая один за другим, его порывы разбивались о заднюю стену дома Эббот. Задним садом можно было пользоваться лишь в самую хорошую погоду. Все остальное время он, как и сам город, был жертвой своего местоположения и особенностей рельефа.

Подъехав к дому Клэр, Рори открыла чугунные ворота – знак того, что дальше простираются частные владения. За воротами к стоянке для гостей вела короткая подъездная дорожка, а дальше располагался гараж, где стояла старенькая «Джетта» писательницы. Сейчас, в разгар лета, в листве дубов, что росли между домом и улицей, не было ни ветерка. Стэтем вылезла из своего «Фиата» и шагнула к задней двери, чтобы достать из машины переноску с Арло. Выпущенный на свободу пес принялся с радостным визгом носиться по лужайке, обнюхивая землю и «помечая» цветочные клумбы.

Стоял прекрасный день – теплый, ясный, сухой и безветренный. По прогнозам, завтрашний день ожидался такой же, если не лучше. Что было просто замечательно, потому что назавтра планировалось открытие мемориала, который Клэр создала в память о младшем сыне Каролины Голдейкер.

Рори и Арло приехали в Шафтсбери по случаю этой «церемонии», как ее назвала Эббот. Редактор не имела представления, что это будет, и, если честно, предпочла бы уклониться от этого мероприятия. Слишком много было у нее неотвеченных вопросов о том, что касалось Каролины Голдейкер, и все они вызывали у нее нехорошие мысли.

Но Клэр проявила настойчивость. Когда же дело касалось Клэр, Виктория обычно сначала колебалась, а потом уступала.

– Скажем так, я хотела бы видеть тебя здесь в качестве моей подруги, – сказала писательница. – Пожалуйста, пообещай, что приедешь, Рори. Потом мы могли бы… ну, не знаю… например, прокатиться в Чезил-Бич. Или в Корф-Касл? Или возьмем Арло и прогуляемся до замковой горы? Как скажешь. Называй свою цену.

Стэтем сказала ей, что никакой цены называть не будет, и пообещала приехать. Обещание это она сдержала. Подойдя к дому, редактор позвонила в звонок. Увы, ей никто не ответил. Тогда она порылась в сумке в поисках кошелька, где хранила ключи к обоим домам Клэр. Свистом подозвав Арло – мол, довольно, дружище, прекращай исследовать кусты, – вошла в дом и позвала хозяйку по имени.

Ответа не последовало. Тогда гостья позвала Каролину – с тем же результатом. Впрочем, какая разница? Она знает дом как свои пять пальцев.

– Ну, что ж, тогда заходим, – сказала Рори, обращаясь к своей собаке.

Войдя, она занесла сумку в спальню, которую обычно занимала, бывая в этом доме. Затем открыла окно и выглянула наружу – полюбоваться видом. Арло тем временем носом проверил, соответствует ли комната его собачьим стандартам.

Взгляд Рори тотчас выхватил место, которое Клэр выбрала для мемориала. Ярдах в пятидесяти за задним садом вниз уходила узкая полоска брусчатки Брич-лейн. На ее северной стороне, чуть дальше вдоль улицы, Стэтем заметила белый тент, а под ним – стопку складных стульев, ожидавших той минуты, когда их аккуратно расставят.

Возле стульев, о чем-то оживленно беседуя, стояли три человека. В одном из них Рори узнала Клэр. Руки у писательницы были сложены на груди, а взгляд устремлен на бивший под тентом ключ, который, журча, стекал в небольшой пруд, окаймленный недавно высаженным кустарником. Главными элементами мемориала были высеченные из известняка скамьи, а также нечто, что в данный момент было накрыто чехлом – по всей видимости, мемориальная плита.

Редактор задумчиво наблюдала за этой сценой. Странно, почему Клэр решила увековечить память молодого человека, которого она даже в глаза не видела? Для Рори это было загадкой. Пока что она смогла выудить у подруги лишь то, что, по ее мнению, это «порадует Каролину». Расспрашивать дальше Стэтем не стала, решив, что так будет лучше. Порадовать Каролину? Впрочем, тотчас возник другой вопрос: с какой стати Клэр вдруг возжелала порадовать свою помощницу?

Рори отвернулась от окна и посмотрела на постель. Нужно застелить простыни и натянуть наволочку. Она направилась к комоду, чтобы достать постельное белье.

Арло потрусил следом за ней. Хозяйка наклонилась, чтобы погладить его и сказать, какой он хороший мальчик, после чего покопалась в комоде с бельем. Сделав в спальне все что нужно, она спустилась по лестнице в кухню, где заварила себе чай, а собаке налила плошку воды.

Когда чай был готов, она отправилась на поиски подстилки для пса, которую специально хранила для приездов в Шафтсбери. Подстилка нашлась на стиральной машине. Разложив собачье ложе в гостиной с окнами на передний сад, гостья устроилась там же с чашкой чая и тремя лимонными печеньями.

Она едва успела поставить блюдце с печеньем на столик в эркере, как до ее слуха донесся звук открываемой двери. Затем дверь захлопнулась, и по плитке коридора застучали чьи-то каблуки. Рори встала и, подойдя к двери, увидела Каролину Голдейкер. В руках у той была стопка писем и небольшой сверток.

Увидев редактора, Каролина вздрогнула и невольно вскрикнула. Стэтем сочла ее реакцию странной: господи, ведь ее машина стоит бок о бок с машиной Клэр! Да и сама Каролина наверняка припарковала свой автомобиль рядом с ними…

Голдейкер же от неожиданности уронила сверток и стопку писем.

– Рори, ты напугала меня! – воскликнула она. Арло, который выбежал поприветствовать ее, виляя хвостом, женщина проигнорировала и, лишь скользнув по нему взглядом, вновь повернулась к гостье: – Клэр не говорила мне, что ты приедешь. Если б знала, я ждала бы тебя в доме.

– У меня есть ключ, – пояснила Виктория. – Арло! – прикрикнула она на пса, когда тот принялась обнюхивать ноги Каролины. – Вернись в свою постель!

Голдейкер посмотрела на пса так, будто хотела убедиться, что тот не утащит с дивана подушку, чтобы затем измочалить ее зубами.

– И все-таки… – сказала она. – Впрочем, не важно. Но я не приготовила для тебя комнату.

– Не проблема, – ответила Рори. – Я уже все сделала сама.

– Понятно, – Каролина бросила взгляд на лестницу. – И все же странно, что Клэр тебя не встретила, – сказала она и через секунду осторожно добавила: – Извини, Рори, но я должна задать тебе этот вопрос. Клэр ведь знает, что ты приехала, не так ли?

Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, но в нем все равно сквозило любопытство.

– Она пригласила меня, – ответила Стэтем.

– Странно, почему она ничего мне не сказала…

Рори едва не спросила, зачем ее собеседнице так необходимо знать о том, кто едет к Клэр в гости, однако ограничилась следующим:

– Она слишком занята. Наверное, просто забыла.

– Собрались куда-то вдвоем? – спросила Каролина. – Вернее сказать, втроем. Ты ведь всегда берешь с собой собачку, не так ли?

– Разумеется, – любезно ответила редактор.

– Об этом она мне тоже ничего не говорила. Может, у нее какое-то мероприятие, о котором она забыла мне сказать? Вы собрались на какую-то конференцию?

– Нет, просто я приехала ней в гости, – покачала головой Рори.

– И это в самый разгар рекламной кампании по книжке про Дарси? Удивительно. – Голдейкер улыбнулась. – Впрочем, какая разница? Если только ты не решила устроить ей сюрприз.

– Я ведь уже сказала: она в курсе, что я приеду, – повторила Стэтем.

– Тогда странно, что она не встретила тебя.

– Ты уже сказала это, – заметила Виктория. – Причем дважды.

– Просто потому… – Каролина выдохнула и стряхнула с плеч густую гриву темных волос. – Хочу предупредить, Рори, в доме не слишком много еды. Конечно, я съезжу в город и зайду в магазин, когда у меня будет время. Но если б я знала заранее…

– Нет-нет, даже не вздумай! – заявила Стэтем. – Я долго сюда ехала и с удовольствием прогуляюсь до центра города. Я смогу купить все, что надо. Да и Арло тоже не помешает прогулка.

– Вот это было бы замечательно, – ответила Каролина. – Ты не могла бы сделать это прямо сейчас? Чтобы я могла решить, что приготовить на ужин.

– Вообще-то я собиралась выпить чашку чая, – ответила Рори самым любезным тоном, на который была способна. – Не беспокойся насчет вечера. Я с радостью отведу Клэр куда-нибудь поужинать.

С этими словами Стэтем вернулась в гостиную, оставив Голдейкер разбирать почту и делать все прочее, чем та собиралась заниматься в данный момент. Гостья с удовольствием выпила чаю, съела второе лимонное печенье и взяла в руки журнал «Их величества», который Клэр неизменно покупала, чтобы посмеяться над фоторазворотами и восторженными репортажами о безвестных королевских семьях всего мира. Рори погрузилась было в это занимательное чтение, когда услышала у дверей гостиной голос Каролины. Она подняла голову.

Голдейкер держала перед собой футболку, на которой были еще свежи складки в тех местах, где она была сложена. На груди футболки по черному фону шла надпись: «На восьмой день Господь создал сливочный варенец», а под надписью была изображена кучка этого самого варенца с торчащей из него десертной ложечкой.

– Должно быть, это от женщины, которая была на автограф-сессии в Бишопсгейте, – улыбнулась Стэтем. – То есть в свертке была эта футболка?

Каролина, похоже, не разделяла ее радости.

– Какими судьбами это попало сюда? – спросила она. – Клэр всего лишь проявила любезность. Ты ведь ее знаешь – она не умеет отказывать людям. Меня для того и наняли, чтобы я вместо нее их отшивала. Рори, я забрала визитку Клэр у этой особы, зная, что Клэр совершенно не нужна эта нелепая футболка. Она всего лишь дружелюбно держалась с нею – только и всего. Просто чтобы той было приятно. Например, американцы будут вам всегда улыбаться, но это еще ничего не значит. Но как так получилось, что эта футболка была куплена и отправлена прямо сюда, ей домой? Боюсь, я буду вынуждена сказать тебе, что думаю по этому поводу.

– Что именно? – вежливо поинтересовалась редактор.

– Что ты за моей спиной отдала визитку Клэр этой докучливой особе. И это при том, что ты видела, как я забрала у нее эту визитку. Ты ведь наверняка это видела, иначе б не дала ей новую визитку.

– Если ты все и так знаешь, зачем задавать мне вопросы, Каролина?

Голдейкер вошла в гостиную и бросила футболку на спинку кресла.

– Тебе ведь ужасно не нравится, что я работаю на нее, верно? – С этими словами она остановилась прямо перед Рори.

– Вообще-то, нет, – сказала та, отложив журнал. – Я, правда, не совсем понимаю, что именно ты делаешь для нее и что делает тебя такой незаменимой, ведь Клэр может нанять на твое место кого угодно.

– Чепуха! Ты терпеть не можешь, что я точно выполняю ее указания, потому что обычно это то, что лично тебе не нравится. Поэтому позволь кое о чем тебя спросить. Ты думаешь, мне приятно быть ее привратницей? Приятно вечно следовать за ней хвостом и прибирать ее дерьмо?

Редактор пристально наблюдала за своей собеседницей. От нее не скрылся огонь в глазах Каролины.

– Дерьмо? – переспросила она. – О чем ты говоришь?

– О том, что, сколько бы лет ни было вашей так называемой дружбе, до тебя так и не дошло, что Клэр Эббот – вовсе не та, кем ты ее считаешь. Скажи честно, насколько хорошо ты ее знаешь?

Рори поняла, к чему клонит Каролина. Та явно провоцировала ее на конфликт, которого гостья писательницы отнюдь не желала.

– А как хорошо любой из нас может знать другого человека? – спокойно спросила она.

– В моем случае – достаточно хорошо, чтобы я могла сказать тебе, что Клэр – не та, кем ты желала бы ее видеть. Уж поверь мне. Это правда, как и то, что я живу и дышу.

Стэтем встала. Она уже допила чай, и хотя у нее оставалось еще одно печенье, она предпочла оставить эту женщину делать то, что та считает нужным, и предоставить ей самой размышлять о том, кто кого и каким образом знает, и почему это так важно.

– Я иду в город, – объявила редактор. – Пойдем, Арло. Тебе ничего не нужно там купить, Каролина?

– Ты – тот самый клин, – ответила Голдейкер.

– Не поняла?

– Ты не просто пытаешься вбить клин между мной и Клэр. Ты и есть тот самый клин.

– Это всего лишь футболка, – терпеливо произнесла Виктория. – Ты из пустяка создаешь…

– Я не дура, Рори. Думаешь, я не знаю, что ты при каждом удобном случае напоминаешь Клэр о том, что у вас с нею общее прошлое, тогда как я всего лишь наемный работник? Ты ведь считаешь ее умной и талантливой, верно? Но ты понятия не имеешь о том, что на самом деле происходит и какие усилия мне приходится прикладывать, чтобы она не позволяла себе ничего лишнего, чтобы не попадала в ситуации, из-за которых она мгновенно погубит свою репутацию. Что, кстати – будем называть вещи своими именами, – она, возможно, делает в данный момент.

Стэтем растерянно заморгала.

– Сейчас я поведу Арло на прогулку, – спокойно сказала она. – Хочу купить в городе что-нибудь из еды. Насколько я понимаю, ты занимаешься ее почтой. Давай больше не будем обсуждать Клэр. Пойдем, Арло.

С этими словами она прошла мимо Каролины к входной двери, взяв с табуретки поводок, который оставила там, войдя в дом, и пристегнула его к ошейнику собачки.

И услышала, как Каролина произнесла за ее спиной:

– Сама знаешь, она никогда не даст тебе того, чего ты от нее ждешь. Она же знает, что именно поэтому ты и болтаешься здесь.

Рори застыла на месте, держась за дверную ручку. Дверь была частично открыта, и Арло успел выскочить наружу.

– Я болтаюсь здесь, как ты выразилась, лишь потому, – медленно ответила она, – что мы с Клэр Эббот дружим не первый десяток лет. В данный момент я предлагаю тебе заняться работой, за которую тебе платят деньги. Я же пока схожу в супермаркет.

Шафтсбери, Дорсет

Вечером Клэр развеяла все тревоги Рори по поводу Каролины Голдейкер. Они на удивление хорошо поужинали китайской едой, которую редактор купила в сомнительного вида магазинчике на Белл-стрит, после чего удалились в сад, чтобы насладиться приятной безветренной погодой.

Они допивали бутылку белого вина. Арло мирно дремал, лежа возле ног хозяйки.

– Она просто курица-наседка. Только и всего, – сказала Эббот.

– Ты даже не представляешь, что она мне наговорила, пока тебя не было, – возразила ее гостья. – Послушать ее, так это катастрофа вселенского масштаба, что ты забыла, в котором часу я должна была приехать.

– Но ведь я не забыла.

– Знаю. И какое имеет значение то, что у меня есть свой ключ от дома? Но она все долдонила об одном и том же. Потом начала делать странные намеки на тот счет, кто ты на самом деле. Или кем я тебя ошибочно считаю. По ее словам, только ей известна твоя суть, которую ты тщательно от меня скрываешь.

Клэр отвернулась на спинку скамейки и сделала вид, будто любуется видом. Вечерело, и в чаше долины Блэкмор, с ее деревушками и редкими фермами, замерцали огни, а на небе показались первые звезды.

– По-моему, все эти непонятные вспышки гнева – следствие того, что ей выпало пережить за последние несколько лет. Да и теперь, по ее словам, у нее не все ладится с мужем, – сказала писательница в оправдание своей помощницы.

– Но какое отношение это имеет к тому, что она говорила мне о тебе?

– Никакого. Но мы с тобой знаем, что люди справляются с жизненными невзгодами самыми разными способами. Ее способ состоит в том, что ей кажется, будто я сбиваюсь с нужного курса, и потому она считает своим долгом вечно направлять меня на путь истинный. Я же так и не смогла разубедить ее. Наверное, мне следует взять отпуск…

Эббот умолкла, как будто раздумывая, куда бы ей съездить.

– Ты собралась отдохнуть? – уточнила ее подруга.

– Ты же знаешь, как я ненавижу отдых. Каких трудов мне стоит оторваться от работы хотя бы на один уикенд. Но, с другой стороны, можно попробовать притвориться.

– Это чистой воды безумие – делать вид, будто отправляешься в отпуск, лишь бы отдохнуть от человека, который работает на тебя. Клэр, господи…

– А кто сказал, что это попытка отвязаться от нее? – неожиданно произнесла писательница. Держа в руке бокал, она подошла к краю лужайки, где из трещин в каменной стене торчали побеги папоротника, луговые маргаритки и ярко-зеленые листья антуриума.

Клэр потрогала маргаритки, а одну даже нервно покрутила в пальцах.

– Просто я дам ей шанс разобраться, что там у нее с Алистером, – сказала она. – Признайся, Рори, ты ведь ее терпеть не можешь? Надеюсь, она не упоминала Фиону?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Мне показалось, что в последнее время она проявляет возросшее любопытство по отношению к людям. А все потому, что, как мне кажется, считает своим долгом оберегать меня. Она как будто просвечивает всех.

– Просвечивает? Это как?

– Не знаю. Например, задает массу вопросов.

– Обо мне?

– Обо всех, с кем я встречаюсь или кого знаю. Якобы исключительно ради моей безопасности.

– Можно подумать, ты нуждаешься в защите! С какой стати ей взбрело в голову, что тебе нужен сторожевой пес?

Клэр покачала головой и снова повернулась к Рори.

– Я не знаю, – ответила она. – Скажи, она часом не заводила разговора о том, что случилось? Не говорила с тобой о Фионе?

Редактор заверила ее, что нет, не говорила.

– Но ты ведь скажешь мне, если она это сделает? – настаивала хозяйка дома.

Рори очень хотелось спросить в ответ: «Почему ты меня об этом спрашиваешь? Что это значит?» Но все разговоры о Фионе были настолько опасны, что она сказала другое:

– Не надо беспокоиться обо мне. Согласна, порой она способна застать меня врасплох, возникая как будто из ниоткуда с какими-то фактами из моей жизни. Понятия не имею, откуда они ей известны, но этим она вряд ли может причинить мне вред. Что было, то было. Это уже не секрет.

Эббот вернулась к своему креслу и села, а затем, взяв бутылку, разлила оставшееся вино по бокалам.

– Я хочу, Рори, чтобы ты кого-то нашла, – сказала она. – Тебе нужна пара.

Редактор заставила себя усмехнуться.

– Ты уже говорила об этом, – сказала она, подняв бокал. – Не могу поверить, что слышу это от тебя. Тем более после выхода в свет «В поисках мистера Дарси» или, как в моем случае, мисс Дарси.

– Я не утверждаю, что ты будешь жить долго и счастливо после того, как кого-то найдешь, – возразила Клэр. – Зато твоя жизнь наверняка будет более яркой и полнокровной, чем последние годы.

– А ты?

– Я? – Писательница снова бросила взгляд в темноту. – Господи, такой, как я, меньше всего нужен партнер!

Август, 11-е

Шафтсбери, Дорсет

Индия не стала говорить Нэту Томпсону о том, что поедет в Дорсет вместе с Чарли: она убедила себя, что в этом нет необходимости. Поскольку женщина собралась добираться туда на своей машине – так будет легче отбыть по окончании мероприятия, – в некотором смысле она действительно собиралась ехать туда одна.

Они выехали из Лондона на двух машинах, проделав по лабиринту улиц южных пригородов путь в направлении шоссе М3. Дальше они поехали быстро – движение на трассе было слабое – и прибыли в Шафтсбери вскоре после полудня. Поскольку церемония открытия мемориала должна была начаться не раньше трех часов дня, им предстояло убить гораздо больше времени, чем Индии хотелось бы. Но когда Чарли предложил перекусить в «Митре», она не смогла отказаться, боясь показаться невежливой.

Ресторанчик расположился недалеко от веера брусчатки рыночной площади, на пути к мрачному известняковому фасаду церкви Святого Петра, и был построен из такого же известняка, почерневшего от мха и сырости.

Вывеска сообщала о том, что каждый понедельник здесь устраивается вечер викторин и любой посетитель имеет возможность поучаствовать и даже получить главный приз. Из этой же вывески можно было узнать, что блюдо дня на сегодня – это мясная запеканка, жареная треска с картошкой, а также жаркое с брюссельской капустой и молодым картофелем. Правда, чье мясо пошло на пресловутое жаркое, вывеска умалчивала.

Индия вошла вслед за Чарли внутрь. Она не была голодна – напротив, у нее возникли проблемы с желудком. Сказать по правде, ей не хотелось обнадеживать бывшего супруга. Она вообще не знала, как ей себя с ним вести – не только сейчас, а с того самого момента, как он прикатил к ней в Камберуэлл, позвонил в дверь и, когда она открыла ему, произнес с наигранной веселостью:

– Готова отправиться в дорсетскую глушь?

Все ясно, это новый Чарли безуспешно пытался заслонить собой Чарли прошлого.

И вот теперь они вошли в паб, и Голдейкер взял с барной стойки два меню.

– Умираю от голода, – сообщил он. – А ты? Будешь жаркое?

– Пожалуй, нет. Я на диете. Борюсь с лишним весом, – сказала Индия.

– Зачем тебе это? – игриво спросил Чарльз и не удержался от нового вопроса: – Или Нэту нравятся богатые и худышки?

Его спутница оторвала взгляд от меню и пристально посмотрела на него. Заметив выражение ее лица, Голдейкер поспешил добавить:

– Прости. Это не мое дело. Только… вообще-то да, более или менее мое.

– Давай не будем об этом, Чарли.

– О чем? О том, что ты моя жена и спишь с другим мужчиной?

– Я не…

– Что «не», Индия? Ты не моя жена? Или у тебя нет нового любовника?

Эллиот резко отодвинулась от стола.

– Прости, – поспешил извиниться психолог. – Я обещал. Не уходи. Я не буду… – Он крепко сжал вездесущий контейнер с горчицей, стоявший на столе рядом с солонкой и перечницей. – Я не хотел… Честное слово, у меня это вырвалось непроизвольно. Я буду… Как бы это точнее выразиться? Хорошим. Да. Я буду хорошим.

– Я не собиралась уходить, – успокоила его Индия. – Просто хотела сделать заказ.

– Давай это сделаю я!

– Я предпочитаю платить сама за себя.

Женщина направилась к стойке, и Чарли поплелся за нею. Правда, он держался сзади, дав Индии возможность расплатиться за заказ – чашку томатного супа, булочку и бутылку минеральной воды «Перье», – после чего сделал свой заказ. Он не проронил ни слова, пока они снова не сели за столик, а затем продолжил разговор: рассказал историю о чертовски трудной ночи с «самаритянами», и еще одну, о волонтере из собачьего приюта в Баттерси. Обе истории были призваны проиллюстрировать тот факт, что Чарли Голдейкер возвращается к нормальной жизни.

Индию так и подмывало сказать, чтобы он не особенно старался. Объяснить ему, что порой бывает так, что слишком много воды утекло и вернуть ничего нельзя, и что, похоже, это их случай. Но чтобы убедиться в этом, ей требуется время. Ей необходимо разобраться в собственных чувствах, в своем отношении к нему, в том, как и почему, когда они были вместе, она потеряла себя прежнюю, и, прежде всего, понять, чем ее околдовал Нэт Томпсон, что есть в нем такого, чего никогда не было в Чарли. К сожалению, Эллиот не могла этого сделать, не подтолкнув их обоих к той грани отчаяния, которое ее муж тщетно пытался от нее скрыть.

Поэтому она заставляла себя слушать его, насколько хватало сил, и даже сказала, кивнув:

– Я рада за тебя, Чарли.

Когда же ей наконец стало невмоготу и дальше выслушивать его фальшивое бодрячество, она накрыла его руку своей рукой и произнесла:

– Не надо. Мне больно видеть тебя таким, как сейчас. Так же, как мне было больно видеть тебя безвольно лежащим неделями на диване.

Голдейкер тотчас умолк. Тягостное молчание затянулось почти на целую минуту, после чего он улыбнулся и сказал:

– Иногда я сталкиваюсь с тем, что ты вообще ничего не знаешь обо мне.

Индия отложила ложку в сторону.

– И что это значит? – поинтересовалась она.

– Это значит, что со мной все в порядке. – Заметив на ее лице нечто среднее между состраданием и отчаянием, Чарльз добавил: – Ну, хорошо. Может, все далеко и не так безоблачно, но я на пути к выздоровлению, что, как мне кажется, ты одобряешь.

– Я пытаюсь. Прошу тебя, только не затевай ссору!

Чарли откинулся на спинку стула и огляделся по сторонам, как будто искал глазами того, кому он мог бы адресовать следующую свою фразу.

– Я больше не знаю, кто ты такая. Может, ты женщина Нэта? – спросил он небрежно.

– Я ничья. Я не чей-то придаток и ни от кого не завишу. Ни от Нэта, ни от тебя.

– Ты – моя жена. Как это ты сказала? «Я та, кто сегодня и в будущем хочет быть твоей, равно как и ты – моим». Разве это не твои слова брачного обета?

– Прошу тебя! – взмолилась Индия. – Не надо! Давай не будем омрачать сегодняшний день и портить друг другу настроение!

– А завтра?

– Могу я сейчас этого не знать?

Психолог задумался. Дверь паба открылась, впустив внутрь дыхание свежего летнего воздуха и группу туристов с рюкзаками за спиной и альпенштоками в руках. Они были в прекрасном настроении, галдели и даже заявили, «что готовы съесть целую свинью с поросятами, так как дьявольски голодны».

Заметив Эллиот и ее собеседника, туристы вежливо кивнули.

– Извини меня, Индия. Спасибо за то, что приехала. Для меня это многое значит, так же как и для моей мамы, – сказал Чарли, то ли искренне, то ли из-за присутствия посторонних людей.

Женщина не стала ломать над этим голову.

– Она в курсе? – И указала куда-то за двери, имея в виду мемориал и предстоящее мероприятие.

– Не имеет ни малейшего понятия, если Клэр Эббот говорит правду… И как только Клэр удалось все это провернуть, ни слова не говоря маме! Ведь от нее невозможно что-то утаить – особенно то, что ей положено знать.

Шафтсбери, Дорсет

Когда Чарли и Индия подошли к мемориалу, там уже собрался народ. Большинство гостей Голдейкер знал – это были работники его отчима, из пекарни и семи разбросанных по всему Дорсету булочных, где Алистер торговал своей выпечкой. В их числе была и вдова средних лет, что-то вроде управляющего, а рядом с нею стояли несколько дамочек из Женской лиги Шафтсбери. Их было нетрудно узнать по шляпкам, которые они надевали по любому случаю, достойному, по их мнению, данного головного убора.

На Брич-лейн из земли бил ключ. Клэр Эббот вложила свои деньги за право устроить рядом с ним мемориал в память Уилла. Самое главное, подумал Чарли, ей удалось сотворить из этого клочка земли нечто такое, что наверняка понравилось бы его покойному брату. Да что там! Уилл и сам мог бы спроектировать такой мемориал.

Родник наполнял каменную чашу, а из нее вода, переливаясь через край, стекала вниз по склону холма. Вокруг, на каменной площадке, изрезанной бороздками бегущей воды, стояли несколько простых скамей из известняка. Дальше со всех сторон был разбит небольшой садик с лужайкой и кустарниками, посредине которого был установлен валун, в данный момент прикрытый зеленым брезентом, – по всей видимости, кенотаф.

Мероприятие почтила своим присутствием даже мэр Шафтсбери, важного вида дама, надевшая по этому случаю на шею цепь – символ своей власти. Явились на церемонию и члены городского совета.

Разумеется, здесь же была Клэр, а еще незнакомая женщина с пятнистой собакой непонятной породы, причем обе держались близко к писательнице. Чарли пошел поздороваться с ними, но сначала предложил руку Индии. Та ее приняла, за что молодой человек был искренне ей благодарен. Они вместе пересекли клочок иссушенной летним зноем травы, и Эббот представила их обоих Рори Стэтем и ее собачке Арло.

– Как вам это удалось, ни слова не сказав маме? – спросил Чарли у Клэр. – Она ведь явно не в курсе?

– Насколько мне известно, пока что она в полном неведении, – подтвердила писательница. Чарльз обратил внимание, что Эббот, по своему обыкновению, была вся в черном. Правда, костюм на ней успел помяться – наверное, потому, что был сшит из льняной ткани. Ведь что еще наденешь в такую жару? Седые волосы феминистки были небрежно убраны в конский хвост.

– Ее сегодня не было на работе, и я даже слегка испугалась. Но я позвонила Алистеру, и он пообещал мне привести ее, – рассказала писательница.

– Надеюсь, она не приболела? – спросил Голдейкер.

– Честно? Думаю, что они с Алистером поругались. Он всячески юлил, избегая прямого ответа. «Сегодня она не в себе» – так он сказал. – Произнеся эту фразу, Клэр глянула на свою спутницу, но Рори Стэтем никак не отреагировала на ее слова. – В любом случае, Алистер найдет предлог, чтобы привести ее сюда. Явись она сегодня на работу, я могла бы предложить ей прогуляться, но раз нет… Кстати, а вот и он. Да, я рада видеть тебя, Индия. Я заняла для вас два места впереди. А пока, если вы извините меня…

Чарли кивнул, а Клэр зашагала к фургону, из которого вылезала его мать. Рори осталась стоять на месте. Она по-прежнему не проронила ни слова. Взяв собачонку на руки, редактор принялась задумчиво поглаживать ее по голове, пристально наблюдая за прибытием Каролины.

Остановив фургон, Алистер обошел вокруг него и, открыв для жены дверь, протянул ей руку, но та сделала вид, будто не заметила ее. В результате она неуклюже выбралась из машины сама. Чарльз не сомневался: это должно было смутить ее, особенно в присутствии людей.

В первый момент его мать была явно ошарашена увиденным – белый тент, натянутый над подковой из четырех рядов стульев с центральным проходом, улыбающиеся, нарядно одетые люди, мэр и, наконец, ключ посреди недавно высаженного скверика. Затем взгляд Каролины упал на Чарли и Индию, и она моментально изменилась в лице.

Оно как будто осветилось. Полная женщина быстро прошла мимо Клэр, мимо остальных людей, мэра, членов городского совета и дам из Женской лиги Шафтсбери, чтобы прежде всех подойти к Чарли и его жене.

– Мои дорогие… я так рада! – воскликнула она. Ее взгляд скользнул с сына на невестку, а рука сжала руку Чарльза. Тот понял: мать решила, что эта торжественная церемония снова свяжет его и Индию, упрочит их брачные узы. Хотя одному богу известно, почему они могли бы избрать местом для этого именно Шафтсбери. Впрочем, подумал психолог, ее умозаключение было не таким уж и необоснованным. Один только белый навес, не говоря уже о расстановке стульев, явно намекал на некое событие матримониального характера.

Прежде чем Голдейкер успел разубедить мать, к ним подошла Клэр. Указав на стулья с табличками «Для почетных гостей», она предложила прочим присутствующим занять те сиденья, что остались.

Церемония началась с выступления мэра, которое Чарли слушал вполуха. Мэр с благодарностью говорила о проекте Клэр Эббот, позволившем подчеркнуть естественную красоту этого места. Теперь жители Шафтсбери смогут не только любоваться отсюда красотой Блэкморской долины, но и под журчанье ручья отдохнуть душой и помедитировать.

По мнению Чарльза, глава города слегка затянула свою речь. Он отключился, перестав ее слушать, и посмотрел на мать. Каролина безмятежно наблюдала за церемонией, но, похоже, ее уже начали терзать смутные сомнения. Похоже, мероприятие было устроено вовсе не затем, чтобы Чарли и Индия объявили на нем о воскрешении своего брака.

Затем мэр предоставила слово Клэр. Та подошла к накрытому брезентом камню и, сложив у груди ладони, произнесла:

– Каролина. Алистер. Чарли. Индия.

После этого, обменявшись взглядом с Рори, она заговорила дальше:

– Утрата любимого человека – всегда ужасная вещь. Так было со всеми вами, когда не стало Уилла. И хотя мне не довелось знать его лично, я видела и знаю, как вы переживали его утрату. Особенно ты, Каролина. Когда из жизни уходит молодой человек, любой родитель боится того, что, поскольку жизнь его ребенка оборвалась столь преждевременно, велика вероятность, что сам факт этой жизни будет забыт. Не его родными, конечно, но другими людьми, всеми теми, кто никогда не знал их ребенка, теми, с кем, не уйди он от вас, мог бы соприкасаться. Надеюсь, что, благодаря этому месту, такого не случится. Надеюсь, оно подарит вам всем хотя бы каплю душевного покоя. Это место уже давно было моим любимым. Каждый день, проходя мимо во время прогулки, я думала о том, как прекрасно было бы превратить его в то, что вы видите сейчас. Но с одним добавлением – городской совет любезно позволил мне это сделать. Алистер?..

Чарли понял: это намек его отчиму. Маккеррон встал и предложил руку жене. Он подвел ее к Клэр, которая, в свою очередь, сняла с мемориала брезент. Под брезентом оказалась бронзовая табличка. Пока Каролина ее разглядывала, Эббот зачитала вслух посвятительную надпись и строки Шелли на смерть Джона Китса:

– В память о дорогом Уильяме Фрэнсисе Голдейкере. «От пагубы мирской навеки защищен, отныне не скорбеть ему, что сердце холодно, а голова седа».

На табличке были также выбиты даты жизни и смерти Уильяма и изображение венка.

На миг воцарилась звенящая тишина. Затем, как будто по чьему-то безмолвному знаку, со склона холма ниже Брич-лейн слетела большая стая скворцов и на несколько секунд черным облаком повисла над мемориалом.

Каролина молча шагнула к камню с памятной табличкой. Алистер все время был рядом с нею. Те несколько мгновений, пока птицы парили над мемориалом, мать Уилла была бессильна выдавить из себя хоть слово.

– Ему бы здесь понравилось, – наконец проговорила она. – Это место подарило бы ему радость… – Голос Каролины дрогнул, и она умолкла.

Маккеррон обнял ее за плечи.

– Обязательно подарило бы, – тихо сказал он.

В следующую секунду Каролина шагнула к Клэр Эббот.

– Спасибо тебе. Это так важно для меня, – обратилась она к писательнице.

И, наконец, будучи больше не в силах сдерживать обуревавшие их чувства, присутствующие зааплодировали в такт хлопанью крыльев. Мэр указала на ключ с его каменной чашей, приглашая всех полюбоваться этим чудом, а также ближе рассмотреть мемориальный камень. Чарли тотчас принял ее предложение, и Индия последовала за ним. Толпа перемешалась. Загудели голоса. Всеобщих похвал удостоился и камень с его красивой бронзовой табличкой, и родник с прудиком, и скамьи, и живописный садик.

Затем прозвучало объявление о приеме, который состоится в доме Клэр Эббот. Это было неподалеку, на Бимпорт-стрит. Всех пригласили на дневной чай – выпить бокал шампанского, пообщаться, насладиться в саду летним солнышком.

Народ потянулся к дому Клэр. В следующий миг Индия схватила Чарльза за руку и, бросив взгляд в сторону Брич-лейн, воскликнула:

– О боже, Чарли!

Там, словно зловещий призрак, стояла молодая женщина, одетая во все черное. Голдейкер мгновенно понял, кто это. Но дело было даже не в ней. Потому что из-за ее спины появился его отец Фрэнсис в сопровождении своей новой жены по имени Сумали, с огромным букетом азиатских лилий в руках.

Шафтсбери, Дорсет

Взгляд Индии выхватил лишь молодую женщину. Та изменилась так сильно, что Эллиот не сразу поняла, что перед нею Лили Фостер. В какой-то момент она незаметно присоединилась к церемонии.

Лишь когда Лили махнула ей рукой, Индии стало понятно: бывшая возлюбленная Уилла – она же свидетельница его гибели – каким-то образом узнала про открытие мемориала. Одному богу известно, как и откуда она здесь взялась.

Индия шагнула прочь от Чарли и в этот момент заметила Фрэнсиса Голдейкера и его молодую жену. После этого их с Чарльзом пути разошлись. Он направился к отцу – не иначе, чтобы выяснить, как у того хватило наглости привезти сюда эту свою тайку, живую причину его развода с их матерью. Индия же направилась к Лили.

Та не решилась подойти ближе чем к четырем припаркованным поодаль автомобилям. Когда же Индия приблизилась к ней, Лили шагнула за поворот Брич-лейн, чтобы ее не заметил никто из тех, кто находился возле мемориала.

Лили было не узнать. Куда только подевалась юная девушка, которую Уилл в Лондоне привел познакомиться с братом и его женой! Вместо прежних симпатичных рыжих кудряшек из-под черной шляпы на плечи уныло свисали иссиня-черные пряди, а на лице появилось еще больше пирсинга. В носу виднелось массивное кольцо. Кроме того, на Фостер было длинное, до пят, черное платье. От прежней Лили оставались лишь ботинки «Док Мартенс», торчавшие из-под подола.

Индии не нужно было спрашивать, что такого случилось с Лили, что она так сильно изменилась. Причина была очевидна. Правда, в случае этой девушки она была гораздо мучительнее. Бросившись вдогонку за Уильямом, когда тот спрыгнул с утеса в Ситауне, она с трудом пробралась к его бездыханному телу. Впрочем, Лили не была там первой – внизу, на пляже, уже находилось несколько человек. Однако она прибежала туда раньше, чем кто-либо догадался избавить ее от кошмарного зрелища – камней со следами крови и мозга ее возлюбленного.

Каролина Голдейкер обвинила ее в смерти сына – сразу после того, как закончилась заупокойная служба, предшествовавшая кремации. Убитая горем, не отдающая отчета в своих словах, мать Уилла набросилась на девушку с упреками. О том, что Лили в Дорсете, Каролина узнала лишь после гибели сына. До этого она понятия не имела, что они, взяв с собой палатку, вместе поехали в Ситаун.

Она не знала ничего, за исключением того, что сын пытался вернуть Лили Фостер, и заявила, что причиной смерти сына стала именно Лили. Ведь кто как не она эгоистично его отвергла! «С ним никогда не случалось никаких срывов, пока в его жизни не появилась ты, самовлюбленная маленькая стерва!» Между обеими женщинами разыгралась некрасивая сцена, и с тех пор Индия больше не видела Фостер.

– Привет, Лили, – сказала она, протягивая к ней руки. – Пожалуйста, не уходи. Ты ведь пришла посмотреть мемориал, верно?

Но подруга Уильяма даже не сдвинулась с места. Индия заметила у нее в руке пухлый конверт, который она прижимала к груди. Индия опустила руки и встала напротив, глядя ей в глаза. За прошедшее с их последней встречи время девушка похудела настолько, что стала похожа на скелет.

Ее запястья, торчавшие из рукавов, были тонкими, как у ребенка. Правда, в отличие от ребенка, татуировки теперь покрывали их куда гуще, чем раньше, когда Уилл был еще жив. Рисунки уходили дальше, под рукава, но что там было изображено, Индия могла только догадываться. Глаза у Лили были красными и опухшими, как будто она принимала наркотик или недавно плакала.

– Что с тобой? – спросила Эллиот. – Куда ты пропала? Где ты была?

– Здесь, – ответила Фостер.

– В Дорсете? В Шафтсбери? С тех пор, как Уилл… Но почему?

– Она знает. Спроси у нее, – сказала Лили и кивнула в сторону мемориала.

– Кто? Не Клэр же? Значит, Каролина?

– Значит, Каролина.

– Ты живешь у них? – спросила Индия и тут же поняла смехотворность этого вопроса. Мать Уильяма обвинила эту девушку в смерти сына. Вряд ли та согласилась бы после этого поселиться у нее. – Ладно, проехали. Я сказала глупость. Где ты теперь живешь?

– Здесь, – снова ответила Фостер.

– В Шафтсбери? Но почему… Лили, что ты здесь делаешь? Не может быть… – Это даже хуже, чем Чарли, подумала Эллиот. Хотя Чарли страдал, как никто. Но со стороны Лили это, скорее, напоминало самоистязание.

– Татуировки, – расплывчато ответила девушка.

– Да, на твоих руках. Их теперь даже больше, чем раньше.

– Я делаю татуировки другим. Так же, как и в Лондоне. Я нашла здесь свободную нишу и заняла ее.

– Татуировки в Шафтсбери? То есть ты открыла тату-салон? Неужели на них есть спрос?

– Есть. Но даже если б и не было, это неважно. Я здесь не поэтому. Я здесь из-за нее. Потому что, пока она не понесет кару за Уилла, все остальное не имеет смысла.

При слове «кара» Индия вздрогнула.

– Ты хочешь сказать… – начала она и замялась. – Лили, я ни за что не поверю, что ты здесь по своей воле. Рядом с ними. После того, как… Учитывая то, что она думает о тебе… после того, что она наговорила тебе во время кремации…

– О, именно это мне и нужно! Быть ближе к источнику.

Индия приготовилась спросить, что это за источник, но в следующий момент со стороны мемориала донеслись возбужденные голоса. Она обернулась, но изгиб улицы не давал возможности что-то увидеть. Однако Индия узнала крик Каролины и сердитый голос Алистера. Там явно что-то произошло. А поскольку рядом с мемориалом Эллиот видела Фрэнсиса Голдейкера с новой женой, она легко представила себе, что это могло быть.

Она вновь повернулась к Лили. Взгляд девушки был устремлен в ту же сторону, где, похоже, назревал скандал. Ей показалось, что Фостер явно была в курсе его причины. Не ускользнуло от Индии и то, что девушка довольна, а значит, каким-то образом причастна к тому, что там сейчас происходит.

– Это ведь ты пригласила их? – спросила Индия. – Зачем, Лили? Но, в первую очередь, как ты узнала сама?

Ее собеседница пристально на нее посмотрела.

– Теперь мое главное занятие – быть в курсе всего, что происходит с Каролиной. – С этими словами она сунула своей собеседнице в руки конверт. – Это для Чарли. Он просил, – пояснила она. – Передашь ему?

Индия не горела желанием никому ничего передавать, тем более что от Лили исходила некая подозрительная аура. Как будто она задумала что-то дурное.

– Что здесь? – спросила Эллиот.

– Просто передай ему и все.

– Почему бы тебе не сделать это самой?

– Потому что я не могу.

Индия отказалась взять у нее конверт, и Лили ничего не оставалось, как уронить его на высушенную зноем траву. Резко развернувшись, она зашагала вверх по улице, в направлении центра города.

Шафтсбери, Дорсет

Сначала Клэр заметила букет азиатских лилий и лишь потом – хорошенькое личико женщины, которая держала его в руках. Затем ее взгляд упал на мужчину, сопровождавшего эту женщину, и ее тотчас охватил ужас. Подумать только, в этот и без того эмоционально насыщенный день Фрэнсис Голдейкер имел наглость появиться здесь! Более того, привел с собой женщину, ради которой он – по словам Каролины – бросил дом и семью и пренебрег родительскими обязанностями.

К счастью, большинство приглашенных на церемонию уже шагали по Брич-лейн наверх к дому писательницы, и поэтому не ведали ни о появлении Фрэнсиса Голдейкера, ни о том, что произошло вслед за этим.

Увидев бывшего мужа с его новой женой, Каролина как будто сделалась меньше ростом. Она окликнула Алистера, и тот поспешно встал перед нею, как будто прикрывая ее своим телом от возможной опасности.

– Кто это, черт побери?.. – спросила стоявшая рядом Рори.

– Бывший муж со своей новой женушкой, – вполголоса ответила Эббот.

– О господи! Клэр, ты ведь их не приглашала!

– Конечно, нет. Пожалуй, я смогу их куда-нибудь увести.

С этими словами писательница шагнула вперед, а ее подруга вернулась к горстке «законных» гостей.

Чарли Голдейкер двинулся к своему отцу. Ни о чем, похоже, не догадываясь, Фрэнсис и его новая супруга встретили его улыбками. Увы, стоило Фрэнсису положить руку на плечо сына, а Чарльзу – ее сбросить, и отцовской улыбки как не бывало. Сумали этого не заметила, так как вглядывалась в лица оставшихся гостей.

– Эти цветы, – сказала она, – для твоей мамы, Чарли. Она…

– Живо убирайся отсюда сию же секунду! – прошипел младший Голдейкер. – Какого черта ты притащился сюда?! Да еще привел Сумали! Ты когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя?

Услышав его слова, Клэр мысленно поблагодарила Бога за то, что они были сказаны тихо и не донеслись до слуха окружающих. За ее спиной Рори прозрачно намекнула тем, кто еще оставался под навесом, что им пора расходиться:

– В доме Клэр мы начнем с шампанского. Пойдемте за мной.

Шагая к Голдейкерам, Эббот прошла мимо Каролины и Алистера – те все еще держались на расстоянии от Фрэнсиса и Сумали. До ее слуха донеслось, как Каролина сказала:

– С какой стати кто-то…

– Дай я займусь этим, Каро, – ответил ей муж.

Этого еще не хватало, подумала Клэр и поспешила опередить Маккеррона. Чарли тем временем орал на отца, требуя, чтобы тот побыстрее убирался прочь и забирал с собой свою тайскую шлюху – что явно пришлось Фрэнсису не по вкусу. Когда сын сбросил со своего плеча его руку, кровь отлила от его лица, а теперь из-за воротника по его шее к щекам поползли красные пятна.

Сумали отступила назад и опустила голову, то ли от растерянности, то ли от стыда.

– Выбирай слова, недоносок, иначе я вырву твой мерзкий язык! – вспыхнул Фрэнсис.

Прекрасно, подумала писательница.

– Я – Клэр Эббот, – решительно представилась она чете Голдейкеров, а затем, встретившись с Фрэнсисом многозначительным взглядом, добавила: – Вы, как я поняла, отец Уилла и Чарли?

Незваный гость охотно ухватился за ее слова.

– Спасибо за ваше приглашение. Я надеялся… Похоже, зря я это делал.

Клэр нахмурилась.

– Вы?! – накинулся на нее Чарли. – Господи, что это, Клэр?! Какая-то извращенная шутка?

У Эббот не было возможности ответить ему, потому что между ними вырос Алистер. От ярости он весь ощетинился, так что даже волоски на его мощных руках – и те встали дыбом.

– Вон отсюда! – гаркнул он. – Два раза я повторять не стану!

– Это мемориал в память о моем сыне… – возразил Фрэнсис.

– Ну, ты сказанул! – вмешался в разговор Чарли. – Твой сын. Твой сын.

– Думаю, я имею право здесь находиться, Алистер, – стоял на своем его отец.

– Да я был для Уилла отцом дольше, чем ты! – выкрикнул Маккеррон. – Еще с тех самых пор, когда он был сопливым мальцом. Ты уйдешь сам или мне сделать что-то, чтобы ты убрался отсюда? И не вздумай даже на шаг приближаться к ней. Клянусь богом, я сверну тебе башку!

Все поняли, что под словом «она» он имел в виду Каролину. Та отошла к мемориальному камню и приняла позу защитницы, как будто Фрэнсис и Сумали явились сюда исключительно для того, чтобы изгадить его прежде, чем он простоит хотя бы год.

– Я уйду не раньше, чем посмотрю на мемориал, – холодно заявил старший Голдейкер.

– Для этого тебе придется пройти сквозь меня, – процедил Алистер. – Ты даже не соизволил приехать на кремацию. Какой из тебя, на хрен, отец? И тогда, и сейчас? Бедный парень, с его уродливым ухом, которое ты отказывался ему исправить, и это при том, что у тебя были и средства, и талант, и…

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – возразил Фрэнсис. – Дорогая, – он повернулся к жене и протянул ей руку, – мы положим цветы возле памятника и после этого уйдем. Ты не против?

Сумали посмотрела на него. Было видно, что она намного моложе мужа. Ее темные волосы были распущены и достигали талии, и солнечные лучи играли на них и на ее смуглой, гладкой коже.

– Как скажешь, Фрэнсис, – ответила Сумали и взяла мужа под руку. Тот попытался сделать шаг в направлении мемориала, но ему в грудь уперлась ладонь Маккеррона.

– У тебя проблемы со слухом? – раздраженно спросил он. – Я же сказал тебе…

– Убери руки! – процедил Голдейкер-старший. – Иначе я за себя не отвечаю!..

– Даже в лучшие времена ты был лишь наполовину мужиком, – бросил ему Алистер, – и мы оба это знаем. Ты на самом деле хочешь, чтобы я изничтожил остальную твою половину?

– Прошу тебя, Фрэнсис! – вмешалась Сумали.

Она нагнулась, положила у ног Маккеррона охапку душистых лилий и пообещала:

– Если вы положите это рядом с мемориальным камнем, клянусь, мы не станем подходить ближе.

– Не позволяй этому мужлану запугать тебя! – велел ей муж.

– Заткнись! – процедил Чарли. – Алистер прав. Он был мне и Уиллу в большей степени отцом, чем ты. Так что не делай вид, будто ты здесь ради Уилла. Ты здесь ради самого себя.

– Мы лишь положим цветы рядом с камнем, – произнес его отец.

– Да что ты говоришь!..

С этими словами Голдейкер-младший шагнул вперед и принялся топтать злосчастный букет. Фрэнсис тотчас набросился на него, а Алистер, в свою очередь, накинулся на Фрэнсиса.

– Только тронь парня, и я тебя убью! – рявкнул он.

– Прекратите! – взвизгнула Сумали.

Клэр вцепилась в Маккеррона. надеясь тем самым предотвратить назревающую драку. Увы, своим поступком она лишь все усугубила.

Алистер был ниже Фрэнсиса, но зато оказался гораздо плотнее его. Голдейкер-старший врезал ему кулаком в подбородок, чем вынудил потерявшую равновесие Клэр выпустить его. Маккеррон тотчас же сцепился с Фрэнсисом. Когда же Сумали попыталась их разнять, Чарли схватил ее и, оттащив прочь, толкнул на землю, давая отчиму возможность разделаться со своим противником.

Мужские драки всегда отвратительны и проходят молча. Они вовсе не похожи на те драматичные, азартные поединки, которые показывают в кино. Эта схватка продлилась не более двух минут. Алистер боднул Фрэнсиса в солнечное сплетение, чем сбил его с ног. Однако в следующий миг он, локтем захватив шею противника в замок, рывком заставил его подняться. Когда же Маккеррон, потный, тяжело дышащий и с багровым лицом, еще сильнее стиснул Голдейкеру шею, Клэр попыталась оттащить его от противника. Но увы, нынешний муж Каролины был силен, как бык. Пудовым кулаком он несколько раз ударил Фрэнсиса в лицо.

– Чарли, сделай хоть что-нибудь! – крикнула Эббот.

– Ничего, он это заслужил, пусть получает! – отозвался Голдейкер-младший.

– Он же убьет его!

– Надеюсь, у него это получится.

– Фрэнсис! – взвизгнула Сумали.

– Алистер! Прекрати! – Это, наконец, очнулась Каролина – она бегом бросилась к ним от памятника. – Прекратите! Кому говорят! – крикнула она.

В следующий момент к ним подбежала и жена Чарли, Индия. Она вцепилась в Алистера, чтобы помочь Клэр оттащить его от Фрэнсиса. Совместными усилиями женщины отволокли разъяренного Маккеррона прочь. Хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, его противник остался лежать на помятом газоне.

К нему подползла Сумали. Фрэнсис все еще пытался отдышаться. Его жена полными ужаса глазами обвела присутствующих.

– Что вы за люди такие?! – бросила она всем стоящим рядом.

Актуальный вопрос, подумала Клэр.

Шафтсбери, Дорсет

На их счастье, Рори вовремя успела отвести людей от мемориала. Сейчас те или уже были в саду дома на Бимпорт-стрит, или, по крайней мере, по пути туда и не могли слышать шума драки. У мемориала оставалась лишь сама Клэр и непосредственные участники этой безобразной сцены.

Оба – и Фрэнсис Голдейкер, и Алистер Маккеррон – были с головы до ног в грязи, и на лице Фрэнсиса уже расцвели синяки. Просто удивительно, подумала Клэр, что за такое короткое время можно так основательно кого-то отколошматить…

Лицо Алистера тоже успело опухнуть от полученного удара. Брюки у него были разорваны на колене, а пиджак и рубашка перепачканы чем-то похожим на собачьи экскременты. На шее у Фрэнсиса темнели кровоподтеки, а его прекрасный летний костюм нуждался в починке. Но хуже всего пришлось Сумали – та, морщась от боли, прижимала к груди запястье.

Первые слова, произнесенные старшим Голдейкером, были адресованы не Алистеру, а Чарли:

– Я мог бы убить тебя за это. – Он встал на ноги и помог подняться жене, после чего добавил: – Только посмей приблизиться к ней, хотя бы на пятьдесят шагов…

– Фрэнсис, не надо! – взмолилась Сумали.

– Он ударил тебя, и я засажу его за решетку!

– Оставь парня в покое! – рявкнул Маккеррон. – Это наше с тобой дело. Будь хотя бы раз мужиком, ты, жалкий недоделанный хлюпик…

– Хватит! Довольно! Прошу тебя, Алистер! – оборвала его Каролина и повернулась к Фрэнсису: – Я не знаю, зачем ты пришел. Я не знаю, зачем ты привел ее с собой. – Ее подбородок дрогнул. – Но ты же видишь, что…

– Мы пришли, потому что нас пригласили! – не дал ей договорить бывший муж. – Нам оставили сообщение на телефоне. Мы же, по своей наивности, восприняли это приглашение как знак того, что ты не только, наконец, образумилась, но и, похоже, решила начать жить в реальном мире вместо того, который ты себе вообразила.

Каролина моментально повернулась к Клэр, а Алистер угрожающе шагнул вперед, явно собираясь ответить на оскорбление.

На этот раз Чарли остановил отчима.

– Это ты! – с упреком бросила писательнице Каролина. – Это ты позвонила… Но зачем?.. Неужели ты и в самом деле считаешь, что тем самым могла заставить меня… О господи!..

Она даже прикрыла рот ладонью, что дало писательнице возможность возразить ей:

– Я и понятия не имела. Неужели ты думаешь…

– Ты это все спланировала заранее, ведь так? – наступала на нее Каролина. – Эта… Фрэнсис и эта… явились, чтобы унизить меня.

– Каролина, это абсолютно не так, это неправда, – начала оправдываться Эббот.

– Их пригласила Лили, – неожиданно произнесла Индия. – Я только что разговаривала с ней. Насколько я поняла из ее слов, это она пригласила их.

– Лили? Она здесь? – удивился Чарльз и вместе с остальными посмотрел в сторону, где были припаркованы автомобили.

– Эта чертова тварь… Если она здесь, я пойду и разберусь с ней, – пробормотал Алистер.

Каролина заметно побледнела.

– Лили пришла к мемориалу? Клэр… неужели ты… пригласила и Лили Фостер?

Сказав это, она не выдержала и расплакалась. Казалось, будто причиной ее слез было само имя Лили Фостер.

– Где ты ее видела? – спросил Чарльз у бывшей жены.

– Тут рядом, чуть дальше по улице, – объяснила Индия. – Но, Чарли, она так изменилась! Она просила меня передать тебе это. – С этими словами Эллиот наклонилась, чтобы поднять с земли конверт, который уронила, когда бросилась разнимать драку.

– Не открывай! – крикнула Каролина. – Вдруг там бомба!

Младший Голдейкер в упор посмотрел на мать.

– Сомневаюсь, что Лили увлеклась изготовлением бомб, – проворчал он.

– Откуда тебе знать, какой она стала? – возразила его мать. – Она ведь точно чокнулась. Не смей открывать конверт. Алистер, скажи ему!

Маккеррон коротко рассказал им про Лили Фостер. Оказалось, что та объявилась в Дорсете полтора года назад. Начала она с того, что стала ходить по его магазинам, где ничего не покупала, но зато вступала в разговоры с местными жителями и советовала им ничего не брать в этих лавках, утверждая, что в хлеб якобы что-то подмешивают, чтобы их отравить. Затем девушка взялась наблюдать за пекарней, непонятно чего ожидая; она стояла рядом с ней и следила за тем, что там происходит, делала какие-то записи и что-то загадочно бормотала.

Однако стоило владельцу пекарни позвонить в полицию и заявить на нее, как она тотчас же переместилась на дорогу. Правда, ненадолго: прошла всего неделя, и Лили снова начала слоняться возле его дома. По утрам Маккеррон начал находить возле двери всякую мерзость: собачьи какашки, дохлую птицу, полуразложившийся крысиный трупик и, наконец, кошачью голову.

– В конце концов она получила предписание суда за злостное нарушение общественного порядка, – добавил в заключение Алистер. – Больше мы ее не видели.

– Она сказала мне, что у нее в городе тату-салон, – сообщила Индия.

– Откуда ей стало известно про мемориал? – неожиданно задал вопрос Фрэнсис.

– Она сказала мне, что знает все, – призналась Эллиот. – Сказала, что теперь ее главное занятие – знать все о том, что происходит в жизни каждого из вас.

– В чьей именно? – уточнила Клэр.

– Каролины. Алистера. И она сказала, что еще принесет вам немало бед, – заключила Индия, бросив взгляд на мужа. – Твоя мать права, Чарли. Не вскрывай конверт. Выбрось его. Сожги. Лили уже не та, что раньше. Не жди от нее ничего хорошего.

Чарльз повертел конверт в руках. Его клапаны были запечатаны скобками степлера, а на лицевой стороне крупными буквами было написано его имя.

– С тем же успехом она могла отправить его по почте, – произнес молодой человек. – Она знает, где я живу. Наверное, это какая-то ерунда.

– Отдай это в полицию, парень, – посоветовал его отчим.

– Прошу тебя, Чарли, прислушайся к Алистеру! – взмолилась Каролина. – Эта мерзавка доставила нам столько бед! И если из-за нее теперь что-нибудь случится с тобой… Если это что-то ужасное – то, что там, внутри… у полиции будет еще один повод выдвинуть против нее обвинение. Нужно же что-то сделать, чтобы заставить ее оставить нас в покое.

Голдейкер-младший кивнул и пообещал отнести конверт в полицейский участок. Имя Лили Фостер там наверняка хорошо известно.

Настоящее время

Сентябрь, 29-е

Мэрилебон, Лондон

Виктория Стэтем призвала на помощь все свое терпение, чтобы еще раз втолковать все сидевшей напротив нее даме – литературному агенту. Увеличить аванс ее клиенту невозможно. Почему? Потому что в издательстве лежат десять тысяч экземпляров последней книги автора и, похоже, весь тираж придется уценить. Увы, хотя находка останков Ричарда III на автостоянке в Лестере и пролила свет на противоречивую личность этого короля, однако вряд ли еще одна книга об исчезновении принцев крови в Тауэре…

Прямо посередине своей речи Рори увидела в окно своего кабинета, как приехала Клэр Эббот. Заметив тащившуюся за ней хвостом Каролину Голдейкер, редактор нахмурилась. Похоже, все ее доводы относительно того, что эту женщину следует оставить в Шафтсбери, не возымели успеха.

– Извините, – сказала Стэтем. – Я, безусловно, пойму профессора Окерлунда, если он пожелает предложить свою книгу другому издательству.

С этими словами она встала. Арло последовал ее примеру. Пес потянулся и посмотрел на вместительную сумку литературного агента, из которой торчал завернутый в бумагу сандвич. Увы, Арло был слишком благовоспитанным псом, чтобы даже приблизиться к нему, хотя Рори видела, как ему хочется это сделать.

Она дружески, но решительно распрощалась с литературным агентом и отправилась поприветствовать Клэр, которая приехала подписывать книги – это предстояло сделать на целой тысяче экземпляров «В поисках мистера Дарси», которым предстояла отправка в страны Европы.

Эббот добавила, что Каролина будет ей в этом помогать, после чего они вдвоем отправятся в Кембридж на мероприятие в колледже Люси Кавендиш, где должны состояться жаркие дебаты между писательницей и ее высокопреподобием Мэридонной Пэтчис. Последняя, широко известная женщина-священник и давняя выпускница колледжа, была ярой сторонницей «места женщины на кухне», как называла ее Клэр.

Они с Каролиной заночуют в Кембридже. Утром Эббот отправится на радиопередачу, после чего днем выступит с лекцией.

Сопровождаемая верным Арло, Рори отвела Клэр и Каролину в конференц-зал, располагавшийся немного дальше по коридору. Там ее помощница уже распаковала пачки с книгами, и те аккуратными стопками высились на полу и на столе. Редактор заметила, что, увидев их, Голдейкер недовольно поджала губы.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала она писательнице.

– Не сдавайся, пока вообще не останется сил, и тогда я помогу тебе, – ответила та.

– Тут их столько… – Каролина бросила взгляд на Рори, и той показалось, что между Клэр и ее помощницей проскользнуло нечто недоговоренное.

– Я тоже помогу, – пообещала Стэтем. – Книги уже открыты, поэтому времени уйдет не так много.

– Но у тебя же есть и свои дела? – осведомилась Голдейкер.

– Не настолько важные, чтобы они помешали мне помочь вам. Ты ведь сегодня нездорова, Каролина, не так ли?

– Слегка.

– Может, тебе лучше остаться дома?

– Я не настолько больна. Клэр, ты готова?..

Рори ничего на это не ответила.

Когда они справились примерно с десятой частью книг, Каролина заявила, что ей нужно в туалет, и это на время избавило подруг от лишней пары ушей.

– Если ей нездоровится, зачем ты берешь ее собой в Кембридж, Клэр? – спросила Стэтем.

К ее удивлению, писательница ответила следующее:

– Ей нужно развеяться.

Затем, посмотрев в открытую дверь на Каролину, которая со всех ног торопилась по коридору в туалет, Клэр добавила:

– Это все из-за Алистера. У него роман с другой женщиной. Причем, похоже, серьезный.

– У Алистера? Ты говорила, что у них возникли проблемы, но я всегда думала, что он предан Каролине. Откуда это стало известно?

– Фотографии. Кто-то анонимно прислал их Каролине на мой адрес.

– Кто же мог это сделать?

– Думаю, это дело рук Лили Фостер, – сказала Клэр и кратко объяснила Рори, кто такая эта молодая женщина, после чего проговорила: – Это вполне в ее духе – раскопать что-то такое, что больно ранит Каролину, а все потому, что та считает ее виновницей смерти Уилла. И наоборот.

– Они это точно знают?

– Что это она отправила фотографии? Сомневаюсь, что это можно как-то доказать. Тот, кто их прислал, поступил вполне мудро, отправив их из Дорчестера.

– А кто эта женщина, прекрасная дама Алистера? – задала Стэтем новый вопрос и фыркнула. – Боже, откуда эта архаичная лексика?.. Ну ладно, кто она такая?

– Шэрон Холси. Работает в его пекарне. После разоблачения Алистер бросился Каролине в ноги, прося прощения, и обещал впредь не делать глупостей. Но Каролина не намерена ничего прощать до тех пор, покуда он не уволит эту женщину.

– Почему же он не хочет ее уволить?

– По всей видимости, Шэрон Холси вот уже много лет держит в руках его бизнес, не давая ему развалиться. По словам Алистера, без нее все рухнуло бы через считаные недели. Поэтому он и не думает увольнять ее, и они с Каролиной зашли в тупик. Вот поэтому-то… – Клэр обвела жестом конференц-зал, пока Рори продолжала выкладывать перед нею открытые книги, а она сама – подписывать их, – …я и беру ее в эту короткую поездку. Хочу дать ей возможность на день-другой вырваться из плена семейной драмы.

– Какой от нее будет толк в Кембридже, если она по-настоящему разболеется? Она будет не в силах нести собственный чемодан.

– Чемоданы могу донести и я. В самом деле, Рори. – Писательница посмотрела на подругу и сдула несколько седых прядей, упавших ей на лоб. – На бедняжку свалилась целая куча дерьма. Сначала самоубийство Уилла, затем нервный срыв Чарли, да еще его брак трещит по всем швам… Затем ее мучила Лили Фостер. И вот теперь это. Скоро у нее, пожалуй, крыша поедет. И это при том, что она так и не оправилась от утраты сына…

– Прекрати, Клэр. Хочет ли она сама прийти в норму?

Услышав такое, Эббот опешила и, выпрямившись, в упор посмотрела на своего редактора.

– Странный какой-то вопрос ты задаешь, – сказала она.

– Извини, – поспешила Рори загладить свою резкость. – Не подумай, что я такая бессердечная. Но люди обычно справляются со своим горем. Это процесс, и если человек стремится вновь вернуться к нормальной жизни, он что-то для этого делает. Вступает в группу себе подобных. Ищет себе отвлекающее занятие. Прилагает усилия и борется. Про нее можно сказать такое?

Отложив ручку в сторону, Клэр отодвинула от стола стул и похлопала по сиденью, приглашая подругу сесть. Та подчинилась, и Арло последовал ее примеру, запрыгнув ей на колени.

– Да, ты смогла это сделать, – произнесла писательница. – Ты сумела побороть себя. Но она потеряла сына, и хотя мы с тобой бездетные, думаю, мы обе согласимся с тем, что не может быть в жизни ничего хуже этого. Любовь матери к ребенку… Это совсем не то, что любовь, которую ты испытывала к Фионе… Я не хочу сказать, что это чувство сильнее или лучше, – поспешила добавить Клэр, когда Рори отвернулась. – Просто оно другое. Хотя бы в силу того, что женщина родила ребенка, а потом его вырастила… Согласись, материнство меняет женщину. Вот почему потеря ребенка и возвращение к нормальной жизни будет для нее иным, чем когда мы теряем просто любимого человека.

– Впервые слышу от тебя слова сострадания, – сказала Виктория, чувствуя, сколь печально звучит ее собственный голос. Увы, скрыть это ей не удалось.

– Вообще-то я не лишена сострадания. И кто, как не ты, должна это знать.

– Знаю, – ответила Рори и накрыла руку Клэр своей ладонью. Машинально обе женщины потянулись друг к другу и соприкоснулись лбами.

– О, господи! Похоже, я помешала вашему моменту нежности? – зазвенел позади них возмущенный голос.

Подруги, как ужаленные, отпрянули друг от друга. В дверях застыла Каролина.

Стэтем встала и поставила Арло на пол.

– У меня через четверть часа назначена встреча, – сказала она Клэр. – После нее я вернусь, чтобы посмотреть, как вы тут справляетесь с книгами.

С этим словами редактор, сопровождаемая собачкой, вышла из конференц-зала.

Шагнув за порог, она услышала за спиной голос Голдейкер:

– Клэр, это же абсолютно непристойно! Неужели она не может не распускать руки?

Сентябрь, 30-е

Бейсуотер, Лондон

Рори закончила плавать в свое обычное время, вскоре после восьми утра. Она всегда приезжала в бассейн как можно раньше, что для нее означало четверть седьмого. Хотя сегодня все было по-другому. Причиной стал вчерашний звонок Клэр. Та позвонила ей поздно вечером, чтобы сообщить о том, что произошло в колледже Люси Кавендиш.

С печальным смешком Эббот призналась, что ей страшно жаль ее высокопреподобие Мэридонну Пэтчис. Та крайне неудачно выбрала место для участия в дебатах.

– Когда кто-то в своем толковании того, что значит быть женщиной, полностью исходит из Священного Писания… – рассказала она затем. – Сама знаешь, чем это чревато, когда вокруг – преподавательницы университета.

– Распятие на кресте, если мне будет позволено заимствовать образ из все той же Библии, – хмыкнула Стэтем.

– Гм, может, лучше побивание камнями? Зато должна тебя порадовать: книга расходилась очень даже хорошо. Скажу больше, на встрече не нашлось ни одной женщины, которая пожелала бы представить себе жизнь бедняжки Элизабет Беннет после замужества. Когда опускается занавес, начинаются серые будни. Пемберли, черт бы его побрал.

– Похоже, ты была в своей стихии, – улыбнулась Рори.

– Да, дорогая, была.

– А Каролина? – не удержалась от вопроса редактор. – Как она вела себя?

– К сожалению, вынуждена признаться, что мы только что обменялись с нею колкостями, и она поспешно удалилась в свой номер. Боюсь, что этим вечером я испортила ей настроение. Я пообещала ей, что все закончится к десяти вечера, однако встреча затянулась до половины двенадцатого, что ее порядком разозлило. Впрочем, не смею винить ее. Началась автограф-сессия, которая затем растянулась до бесконечности. Когда люди подходили к моему столу, каждому хотелось поговорить со мною. Разумеется, все надежды Каролины взять это дело под свой контроль моментально рухнули. Как ни старалась, она оказалась бессильна отогнать желающих пообщаться со мною.

– Она изымала твои визитки у тех, кому ты их давала?

– Может быть, точно не знаю, – усмехнулась Клэр, а затем, громко зевнув, добавила: – Боже мой! Ты только посмотри, который час!

Сказав это, она положила трубку.

Наплававшись, Рори вылезла из бассейна. В данный момент все дорожки были заняты. Ту, которую редактор только что покинула, заняли прежде, чем она успела снять очки и взять полотенце. В огромном помещении стоял оглушающий гул голосов, в воздухе воняло хлоркой…

Не стоит здесь задерживаться, решила Стэтем.

Встав со сложенного полотенца – это был его обычный наблюдательный пункт, – Арло томно потянулся и посмотрел на хозяйку так, как будто усомнился в разумности ее утреннего распорядка дел. Рори похлопала его по голове и свернула полотенце. После бассейна настала очередь парилки. Здесь песику предстояло ждать хозяйку минут пятнадцать, лежа в предбаннике на скользком белом кафеле, которым были облицованы протянувшиеся вдоль стен скамьи.

Кроме Виктории, в парилке было еще семь женщин разной степени обнаженности. Не высидев в духоте и пятнадцати минут, она отправилась принимать душ.

Лишь после душа, когда Рори уже одевалась, она обнаружила на мобильнике текстовое сообщение. Пришло оно в половину девятого и было отправлено с номера Клэр. Стэтем тем временем оделась и высушила волосы. На звонок писательницы она ответила без нескольких минут девять.

Ей ответила Каролина Голдейкер, и Рори моментально ощутила прилив абсолютно иррационального раздражения. Господи, что позволяет себе эта особа? Почему у нее в руках мобильник Эббот? А дальше что будет? Она получит доступ к ее кредитной карточке?

– Каролина, мне недавно звонила Клэр, – начала редактор. – Она сейчас…

– Это не Клэр. Это была я! – взвизгнула Голдейкер. – Клэр больше нет. Рори, Клэр умерла!

Торнфорд, Дорсет

Алистер ответил на звонок Каролины, завтракая на кухне в доме Шэрон Холси. Он не планировал оставаться у нее на ночь. Когда он в первый раз порвал отношения с Шэрон, то сказал жене, что это «глупая интрижка, и ничего более», как будто тем самым мог вычеркнуть Холси из своего сердца, и себя – из ее. Во всяком случае, прежде чем попасться, он переспал с нею всего пять раз. Вряд ли это можно назвать романом. С другой стороны, чтобы положить конец их отношениям, нужно было придумать им какое-то название, верно? Нельзя же просто взять и сказать: «Давай завязывать с этим делом, старушка, ни к чему хорошему оно не приведет!» Тем более что это было бы неправдой. Макеррон очень быстро обнаружил, что «это дело» было связью не только тел, но и душ. Правда, он не смел признаться в этом самому себе. Даже не решался о таком подумать. Вдруг Шэрон поймет это по его лицу, почувствует, что его неотвратимо тянет к ней?..

В тот первый вечер после ужина в ее старом фермерском доме Алистер не потащил ее в постель. Он настоял, что поможет ей вымыть посуду, и вообще задержался у нее дольше, чем собирался, – они до изнеможения проговорили долгих шесть часов. Как выяснилось, у них было много общего. Оба выросли в многодетных семьях, где измученные ежедневными заботами мать и отец не могли уделить им внимания. У обоих в детстве имелись свои сокровенные мечты, которым, увы, не суждено было свершиться.

Мечта Шэрон: пожить в Новой Зеландии, работая с дельфинами. Мечта Алистера: абсолютно неосуществимое желание быть военным, постоянно носить оружие и убивать им тех, кто угнетает невинных. Они посмеялись над своими детскими мечтами, которые все еще жили в их сознании.

– Я представил тебя с дельфинами, – сказал Маккеррон своей коллеге.

– А я, Алистер, не могу представить тебя убивающим даже муху. Кого угодно, но только не тебя, – заявила Холси. – И вообще, не с твоей…

– Ты имеешь в виду мою ногу? – уточнил мужчина. – Это все виноват тот тип, из-за которого она неправильно срослась. Это надо же было так сделать… Не врач, а кусок собачьего дерьма!

– Я хотела сказать, не с твоей тонкой натурой, – поправила себя его собеседница. – А твоя нога… Это всего лишь нога. Одна короче другой? Я видела твой второй башмак и знаю, как он устроен.

– Меня не взяли в армию. Я вообще никому не был нужен, – признался Маккеррон. – Ну, кроме Каро. Для нее я был вполне себе мужчиной.

– Глупости. Конечно же, ты мужчина, – ответила Шэрон.

Она затащила его в постель в их третью встречу. Правда, то была не ее постель. И не его. Миссис Холси позвала его в Йовил, на встречу с работниками тамошнего магазина. По ее словам, это «пошло бы на пользу делу, когда к работникам приезжает самый главный начальник».

Обычно Маккеррон ложился в постель сразу после того, как фургоны отвозили утреннюю выпечку в магазины, разбросанные по всему Дорсету. На работе он был уже в половине третьего утра и, пробыв пять часов на ногах и почти не спав ночью, нуждался в коротком сне. Однако совет Шэрон имел смысл. Не вздремнет ли он пару часов? Что он от этого потеряет? Практически ничего, подумал тогда Алистер.

Встреча в магазине прошла в соответствии с планом, но вот вторая его часть оказалась для Маккеррона полной неожиданностью. По плану они с Шэрон отправились в соседнюю гостиницу выпить кофе. Кофе привел их в номер на втором этаже, который миссис Холси заказала заранее. Как она пояснила: «Я заказала тебе номер, Алистер, чтобы ты немного поспал. Подозреваю, что ты сейчас еле держишься на ногах. Может, все-таки поднимешься наверх и вздремнешь?»

Он согласился, а затем – да простит его бог! – добавил:

– Но только с тобой.

Вот так все и началось. И потом он не чувствовал абсолютно никакой вины – скорее, безмерную благодарность за то, что господь подарил ему эту удивительную женщину.

Странно, но так оно и было. Шэрон принадлежала ему. Чтобы он заботился о ней, любил ее, лелеял, и… «Что еще? – спрашивал он себя, когда они расстались в первый раз. – Что, о господи, мне теперь делать?»

Ответа у Алистера на это не было, и он начал его искать. Единственным же доступным ему способом получить этот ответ было снова оказаться с ней в постели.

Маккеррон сказал себе так: ему нужно понять, что они значат друг для друга. Ведь если ему придется принимать решение, что же им делать дальше, он должен точно знать: то, что происходит между ними – это отнюдь не та животная похоть, которая воспламеняла его в первые дни с Каролиной.

В результате, теперь Каролина занимала его мысли основную часть времени. Но разве могло быть иначе? Разве можно бросить женщину, которая прошла через то, через что прошла его жена? Для нее это был бы смертельный удар. Алистер же на такое никогда не пойдет.

Каролина стирала его белье, готовила ему еду – и вот вдруг он скажет ей, что влюбился в другую женщину, причем даже сильнее, чем когда-то в нее. И добавит: «Давай посмотрим правде в глаза, Каро, что у нас с тобой есть общего? Не слишком много, не так ли? Будет лучше, если каждый станет жить своей жизнью».

Они с Каролиной собирались ужинать в саду, и он с трудом представлял себе этот момент.

Впрочем, до этого сценария не дошло, потому что жена пришла к столу с пачкой фотографий, присланных неизвестно кем. Слава богу, что на них был запечатлен то лишь долгий поцелуй, то как они с Шэрон держались за руки или как он гладил ее по восхитительной попке. Нет, конечно, уже это было скверно. А вот реакция Каролины напугала Алистера. Никакой ярости, никаких слез, никаких обвинений. Лишь предложение, которое она сделала, когда Маккеррон оторвал взгляд от фотографий, которые она положила ему на тарелку вместо привычного сандвича.

Она готова убить себя, если это то, чего он хочет, сказала Каролина. «Я вижу, что ты ее любишь. Я вижу, что ты хочешь ее, и кто посмеет обвинить тебя, потому что посмотри, на кого я стала похожа. Но это потому, Алистер, что я не могу пережить смерть Уилла, – добавила она. – Я пытаюсь, но мне не удается, и поэтому я ничего не могу тебе дать. Ты значишь для меня все на свете, но я никогда не была всем на свете для тебя. Я не разведусь с тобой, потому что при разводе ты потеряешь слишком много, когда дело дойдет до финансовой стороны, а ты этого не заслуживаешь. Но я убью себя, если ты этого хочешь».

Бог свидетель, он этого не хотел! Маккеррон вскочил на ноги и стал умолять ее простить его «за эту глупую интрижку с Шэрон». Он сам не понял, как это произошло, сказал он тогда.

Он почему-то начал рассказывать ей про магазин в Дорчестере, про новое помещение в Паундбери, про то, что пришлось уволить продавщицу в Корфи и что нужно привозить больше выпечки в Уорхэм… Какое это имело значение? Он лепетал что-то бессвязное, он умолял, он признавался в том, в чем считал нужным признаться, лишь бы Каролина поверила в то, что он не испытывает к Шэрон Холси никаких чувств.

И Алистер почти убедил себя в этом. Он нашел в себе мужество заявить Шэрон, что их ничто не связывает, ни сейчас, ни в будущем. «Чуточку разнообразия, верно?» – так он тогда сказал и заставил себя уйти прочь, лишь бы не видеть, как его помощница побледнела и изменилась в лице, сраженная этим его заявлением.

Два дня и три бессонных ночи Алистер чувствовал себя этаким благородным героем. А затем позвонил Холси. Он не мог без нее, признался Маккеррон.

– Ты создана для меня, – сказал он ей.

Когда они, вновь насытившись любовью и глядя друг другу в глаза, лежали на ее старой металлической кровати, Алистеру казалось, что он со всем справится.

Потерять половину того, что он имел, – подумаешь, какая ерунда, ведь у него останется Шэрон! Он отдаст Каролине дом. Он отдаст ей половину магазинов. Если придется, он отдаст ей душу. Однако, когда он коснулся этого вопроса, жена подтвердила свое обещание делом. Вскрыла себе вены, чтобы он понял, что она не шутит.

Алистер был пойман в ловушку, но не мог расстаться с Холси и пока лишь пообещал и себе, и ей, что обязательно найдет выход.

И он не стал лгать, когда зазвонил его мобильник и голос Каролины произнес:

– Где ты, Алистер? Я сначала звонила домой, но ты не ответил. Только не говори, что я тебя разбудила. Ты ведь провел ночь с ней, так ведь? Ты решил, что тебе дозволено разбить мне сердце?

Маккеррон посмотрел на Шэрон. Та стояла у плиты в домашних тапочках и халате. Ее по-детски редкие волосы спутались так, что им не помешала бы расческа. Холси посмотрела на Алистера, и выражение его лица заставило ее насторожиться.

Она подошла к нему – он сидел за столом – и, встав у него за спиной, обняла его за плечи, а потом прижалась щекой к его макушке.

– Ты не разбудила меня, – ответил он в трубку.

– А как насчет остального? Ты же сейчас с нею, не так ли? – спросила миссис Голдейкер и, помолчав секунду, добавила: – Почему бы тебе просто самому меня не убить? Придумайте на пару с ней план, чтобы избавиться от меня. Ведь это то, чего тебе хочется, верно? И кто посмеет обвинить тебя в том, что ты хочешь от меня избавиться? Посмотри на меня, какой я стала. Посмотри, кем я стала. У меня в жизни больше ничего нет. Я звоню тебе, чтобы сказать, что все кончено. Все, к чему я ни прикоснусь, обращается в прах. Одним своим существованием я отравляю воздух. Уилл это знал. Знаешь и ты. И Клэр… О боже, Клэр…

Алистер нахмурился.

– Что с Клэр? Каро, что с Клэр?

– Она умерла. И я сейчас с нею одна. Я звонила Чарли, но он не отвечает. Так что мне нужен ты, поэтому я тебе и звоню. Вовсе не за тем, чтобы проверить, где ты. И не потому, что я наполовину сошла с ума и хочу тебя, хочу сохранить тебя. Она умерла ночью, скоро приедет полиция. Мне нужен ты, Алистер. Если мне придется одной разговаривать с полицейскими, если мне придется добираться до дома одной… Я не знаю, что мне делать и кому звонить, кроме тебя… А ты сейчас с Шэрон… не так ли, я знаю, что ты с ней и провел ночь у нее и вряд ли ты захочешь приехать ко мне, но я прошу тебя, прошу… пожалуйста.

– Каро, – заволновался Маккеррон, – Каро, держись, дорогая. Я скоро буду.

Холси разомкнула объятия и, подойдя к плите, занялась яичницей с беконом, а затем положила в тостер ломтики хлеба.

– Шэрон. Тут… Клэр Эббот… С ней что-то случилось в Кембридже, и Каро там сходит с ума, – сказал ее любимый.

Подруга принесла ему тост и тарелку с яичницей, добавив к ней жареные помидоры, грибы и большую, с горкой, порцию фасоли. Это был настоящий английский завтрак, какого он уже многие годы не ел дома.

– Сначала поешь, Алистер, – тихо сказала женщина. – Ехать ведь далеко.

Отель «Риверхаус», Кембридж

Из-за дорожных работ на шоссе Рори приехала в кембриджский отель лишь к полудню. Ощущение было такое, будто она застряла в ночном кошмаре, от которого невозможно пробудиться. Ее разговор с Каролиной был прерван рыданиями на том конце линии. Тем не менее из ее обрывочных фраз Стэтем более-менее смогла сложить картину случившегося.

Радиоинтервью Клэр было назначено на половину одиннадцатого, но Каролина знала, что та, будучи «жаворонком», встает рано. Знала она и то, что писательницу нельзя беспокоить, когда та работает, и что Эббот обязательно будет работать, потому что ей нужно закончить статью для журнала, срок сдачи которой истекает на днях. Так что она постучала в дверь писательницы лишь в восемь утра. Не получив ответа, Голдейкер забеспокоилась.

Скорее всего, решила она, Клэр спустилась в ресторан отеля и сейчас завтракает. То, что писательница обычно завтракала гораздо раньше этого времени, не вызвало у ее помощницы особой тревоги. Вчера они легли поздно. Неудивительно, что сегодня Клэр встала позже обычного.

Однако в ресторане ее не оказалось. От портье Каролина узнала, что нет, мисс Эббот не выходила на прогулку, ни к берегу реки, ни в каком-либо другом направлении. Насколько известно, она все еще у себя в номере.

Постучав в дверь ее комнаты второй раз и не получив ответа, Голдейкер вернулась к себе. Поскольку у них с Эббот были смежные комнаты, она вошла к ней через свою. Почему она сразу так не поступила? Именно это и хотела узнать Рори.

«Потому что мне тысячу раз было сказано не беспокоить Клэр, когда та работает!» – ответила Каролина. И вообще, она ведь не знала, что случилось с Клэр. Что та, бездыханная, лежит на полу, причем мертва она вот уже несколько часов. Лишь тогда Голдейкер бросилась к телефону…

На вопрос редактора о том, как Каролина узнала, что Клэр мертва, та взвизгнула:

– Можно подумать, ты сама не знаешь, как выглядит человек, который мертв вот уже несколько часов?! Хочешь, чтобы я тебе это описала во всех подробностях? Я позвонила портье. Дежурный тотчас прибежал сюда и вызвал «Скорую помощь», но похоже, что было уже поздно. Ей даже не стали делать искусственное дыхание, потому что в этом не было смысла. Ты понимаешь? Мертвый, он и есть мертвый, и я не знаю, что случилось. Сердечный приступ, или инсульт, или что-то другое, я не знаю…

В Кембридже Рори поставила машину на автостоянке отеля «Риверхаус». Отель располагался на берегу реки на расстоянии пешей прогулки от знаменитых колледжей города – это было современное строение из дерева и стекла, удачно вписавшееся среди старых развесистых ив и сикомор.

Надев на Арло жилет, Стэтем пристегнула к ошейнику поводок и направилась к стойке портье. Она как раз открывала дверь, когда ей навстречу, в сопровождении полицейского в форме, вышел коренастый мужчина. Судя по его словам – «все опечатать и ждать дальнейших распоряжений», – он тоже имел отношение к местной полиции.

От присутствия полиции Рори сделалось нехорошо. Арло моментально это почувствовал и стал толкать ее ногу в направлении большого ящика с растением, на который она могла бы при необходимости присесть, если у нее закружится голова.

– Клэр Эббот? – обратилась она к кряжистому мужчине.

Тот остановился. Кивнул полицейскому в форме – мол, занимайся делами – и стал ждать, ничего не отвечая редактору, пока его спутник не ушел. После этого он представился – старший суперинтендант Дэниел Шихан. А кто она такая?

Сначала Рори употребила слова «близкая подруга», затем назвалась коллегой и лишь после этого сообщила, что она лондонский редактор Клэр Эббот. В Кембридж она приехала потому, что ей рано утром позвонила помощница Клэр, Каролина Голдейкер.

– Где Клэр? – добавила Виктория. – Что случилось? Как там она?

Уже задав все эти вопросы, она моментально поняла неуместность последнего. Каролина не могла ошибиться – во всяком случае, после приезда «Скорой помощи». До этого – возможно, но никак не после. К ее собственному ужасу, из глаз у редактора потекли слезы.

Собака снова ткнулась носом ей в ноги. Полицейский взял ее под руку и провел в отель, в фойе, где усадил на диван и сел рядом. Арло лег на пол у ног хозяйки. Полицейский наклонился и погладил лохматую голову песика.

– Как я понял, ты у нас пес-помощник? – спросил он у Арло, прежде чем заговорить с Рори.

По его словам, полиция пыталась выйти на ближайших родственников покойной, но не смогла ничего добиться от женщины, обнаружившей тело. Пришлось дать ей слабое успокоительное, чтобы она хоть немного пришла в себя. Эта женщина настояла, чтобы ей разрешили кому-нибудь позвонить, попросить, чтобы за нею приехали. Мол, она вряд ли сможет одна добраться домой, когда ей придется уехать отсюда. Не могла бы мисс Стэтем назвать имена родственников покойной? Перед тем как состоится вскрытие, необходима официальная процедура опознания умершей, причем само вскрытие будет произведено, как только…

– Вскрытие? – переспросила редактор.

То есть тело Клэр вскроют, разрежут… Сдвинут в сторону кожу… Удалят и взвесят внутренние органы, а жуткий разрез на груди зашьют… Рори прижала ладонь ко лбу. Арло запрыгнул на диван и положил голову ей на колени.

– Для тревоги нет никаких оснований, – сочувственно произнес Дэниел Шихан и, взяв ее руку в свою, легонько пожал ее пальцы, после чего позвонил портье. Можно принести чаю? А печенья? Чайный кекс тоже устроит, если таковой у них найдется. Затем Шихан повернулся к плачущей рядом с ним женщине.

– Таковы правила, – пояснил он. – Когда внезапно умирает здоровый человек, необходимо установить причину его смерти. Поэтому – вскрытие. Но до этого родственники должны официально опознать покойную. У нее был муж? Дети? Братья или сестры?

– Никого, – ответила Рори. – Родители давно умерли, детей нет. Есть брат, но они уже много лет не общаются. У них… были сложные отношения.

Больше ничего говорить не нужно, подумала Стэтем. По словам самой Клэр, ее старший брат был частью хорошо забытого прошлого. Она больше не питала к нему ненависти за то, что он сделал с нею, одной темной ночью лишив ее невинности. Напротив, целых два десятилетия она пыталась его простить. Дело закончилось тем, что писательница просто вычеркнула его из своей жизни.

– Клэр была бы против его присутствия здесь, – добавила редактор. – Если можно, я опознаю ее сама.

Дэниел ответил, что отдаст на этот счет распоряжение.

– Могу я спросить?.. – задала вопрос Рори. Полицейский выжидающе посмотрел на нее, оставаясь дружелюбным и проявляя явное сочувствие, за что женщина была ему благодарна. – Я не вполне понимаю, что здесь делает полиция.

Принесли чай – на уже накрытом передвижном столике. Слава богу, там стоял фарфоровый, а не ужасный металлический заварочник. Фарфоровые чашки и блюдца. Кувшинчик с молоком. Сахарница. На тарелочке имбирное печенье, пять штук. Шихан хмуро посмотрел на это скромное угощение, затем поднял крышку чайника, перемешал его содержимое и разлил по чашкам.

Разломив пополам печенье, старший суперинтендант спросил у Рори, можно ли угостить Арло. Та мгновенно прониклась к нему симпатией. Дэниел коротко сообщил ей, что любой звонок по номеру 999 берется на заметку полицией. Любая смерть считается подозрительной до тех пор, пока не доказано обратное. По этой причине в отель и был отправлен дежурный офицер.

Полицейский убедился, что факт смерти имел место, опечатал место, в котором та случилась, и позвонил дежурному инспектору.

– В данном случае – мне, – пояснил Шихан. – В настоящее время у нас нехватка сотрудников.

– То есть это не означает чей-то злой умысел? У меня в голове не укладывается, как кто-то… – Стэтем широко открыла глаза, из последних сил стараясь снова не расплакаться.

– Скажем так, свидетельств злого умысла не найдено. Возле кровати лежит опрокинутый стакан, только и всего. Не терзайте себя сомнениями на этот счет.

«А в остальном?» – мысленно спросила себя женщина. Как можно не терзаться сомнениями, пока точно не известно, что случилось с Клэр?

– Мне позвонила ее помощница, – сказала она. – Вы можете сказать мне, где она?

Полицейский ответил, что Каролина у себя в комнате. Она заявила полиции, что эта внезапная смерть разбудила в ней страдания, какие раньше терзали ее в связи с утратой сына. Так что сейчас она сама не своя.

– Кто станет осуждать эту несчастную женщину? – заключил Шихан.

«Действительно, кто?» – подумала Рори.

Спиталфилдс, Лондон

Чарли Голдейкер понял это по голосу Алистера, как только тот произнес:

– Это ты?

На вопрос пасынка, что случилось, Маккеррон ответил:

– Мне нужно в Кембридж. Было бы неплохо, если б ты поехал со мной. Понимаешь, твоя мать и я… К сожалению, у нас тут с нею проблемы…

– Что случилось? – снова спросил Чарльз, кончиками пальцев чувствуя, как участился его пульс, и еще сильнее сжал телефон. – В Кембридж? Алистер, что с мамой?

– Нет, нет! – поспешил успокоить его отчим. – Умерла Клэр Эббот. Скоропостижно скончалась. Она и твоя мать…

– Клэр Эббот? О, господи! Как это произошло?

– Они с твоей матерью поехали в Кембридж по каким-то делам. Клэр хотела, чтобы Каролина, как обычно, поехала с ней. Мол, там нужно было продавать книги, ну и все такое прочее. Она умерла ночью, и твоя бедная мать нашла ее утром. Она позвонила… она была не в себе. Сказала, что в Дорсет в таком состоянии ей одной возвращаться нельзя, поэтому я должен…

– Умерла? – Чарли все еще пытался осмыслить то, что Клэр Эббот, которая в его представлении была этакой небожительницей, действительно умерла. – Это какой-то несчастный случай? Господи, она ведь ничего с собой не сделала?

– Ничего не знаю, кроме того, что она умерла. Знаю только, что твоя мать позвонила мне и сказала, что в нынешнем состоянии не способна одна вернуться домой. Она просто не сможет сесть в поезд, сделать в Лондоне пересадку и при этом еще тащить свой чемодан. По телефону ее было трудно понять, она твердила что-то невразумительное. Я понял лишь, что полиция уже прибыла туда, и ей пришлось отвечать на вопросы. От чего ей сделалось еще хуже.

– Полиция? – повторил Голдейкер. Эх, встряхнуть бы, как тот герой мультфильма, собственные мозги, чтобы не переспрашивать собеседника!

– Копы задавали твоей матери какие-то вопросы, но это в порядке вещей. Они ведь обязаны допросить того, кто нашел… ее. Клэр. Того, кто нашел Клэр, а этим человеком была твоя мать. Лучше б это была горничная или кто-то другой. Но так уж вышло. Она жутко расстроилась. Все, что мне известно, – это то, что там сейчас полиция и эта ее Рори, близкая подруга Клэр, та самая, что повсюду ходит с собачкой, помнишь? Она тоже там. Такие вот дела, парень. Мне нужна твоя помощь, потому что у меня с твоей матерью сейчас не лучшие отношения. Кроме того, она просила, чтобы ты тоже приехал. Кстати, она звонила тебе, но ты почему-то не ответил.

– У меня все утро были пациенты. Я только сейчас освободился.

– Можешь не объяснять. Так ты поедешь? Разумеется, не один. Я заеду за тобой, и мы отправимся туда вместе. Ну как, поедем, Чарли?

– Разумеется, – ответил психолог. – Но, боже мой, Алистер, после истории с Уиллом это может подтолкнуть ее…

– Знаю, – сказал отчим.

Они договорились. Маккеррон в тот момент был уже в пути и звонил с автозаправки на шоссе. Чтобы ему не пришлось колесить по всему Лондону, они назначили место встречи, а Чарли, в свою очередь, отменил оставшихся пациентов. Какая ужасная ирония судьбы, подумал он.

Насколько ему известно, Клэр Эббот была воплощением физического здоровья – в отличие от его матери, которая, как известно, пребывала не в самой лучшей телесной форме. За последние годы она набрала избыточный вес, грозивший ей инфарктом или инсультом. Господи, как же так получилось, что Клэр скоропостижно умерла?!

Отель «Риверхаус», Кембридж

Сидя в садовом кресле, Рори наблюдала за тем, как шумные туристы, неумело орудуя шестом, пытаются плыть по реке на плоскодонной лодке. И почему они решили сделать это самостоятельно, вместо того чтобы воспользоваться услугами лодочника в соломенной шляпе? Кстати, их здесь вон сколько! По этой причине незадачливые гребцы кружились на одном месте, тогда как туристы более мудрые, разумно отдавшие себя в руки профессиональных лодочников, сидели спокойно, наслаждаясь речной прогулкой в направлении Грандчестера.

Позади нее, за одним из выставленных на газон столиков, сидела Каролина Голдейкер. Она отказалась от подаваемого в отеле дневного чая, который ей настойчиво предлагали муж и сын, заявив, что не хочет ни пить, ни есть. За кого они ее принимают? Умерла Клэр, неужели они не понимают этого? Из ее жизни вырван еще один человек…

«Вырван до срока из материнского чрева», – пришло вдруг в голову Виктории. Как странно, подумала она, всего одно-единственное слово способно вызвать в памяти строчку из Шекспира, причем абсолютно не связанную с недавними событиями.

Она отлично поняла Каролину, когда та отказалась от бутербродов, булочек и сластей, поскольку сама весь день ничего не ела. Только нашла что-то для бедняги Арло. Тому не пришлось предлагать дважды: пес в два счета расправился с предложенным угощением. Что же касается ее самой, то от одного только вида и запаха еды Стэтем становилось муторно. Она с трудом заставила себя выпить чашку чая.

Сын и муж совместными усилиями вывели Каролину из отеля. Когда они спустились вместе с нею по лестнице вниз, в вестибюль, женщина уже едва передвигала ноги. Она сообщила им, что задыхается в помещении и не в состоянии сдать сама свой гостиничный номер. Во всяком случае, не сейчас, когда на нее все пялят глаза, зная, что это она нашла бездыханное тело Клэр. Не иначе как люди думали, что она как-то причастна к случившемуся.

«А все эти чертовы легаши!» – прошипела она. Это они настояли на том, чтобы допросить ее подальше от ее номера и от комнаты Эббот. Все видели, как они провели ее в конференц-зал, и теперь думают, что она как-то связана с тем, что случилось глубокой ночью.

Пока что известно было лишь то, что Клэр умерла между полуночью и тремя часами утра. Но даже это было не более чем предположением со стороны судмедэксперта. Сказать нечто большее можно будет лишь позднее, в том числе и назвать точное время и причину смерти.

Еще сидя за столом с чаем, Рори спросила Каролину, почему полиции понадобилось ее допросить. На первый взгляд это был вполне невинный вопрос, но, когда она его задала, холодный ответ Голдейкер – «С чего ты взяла, что они хотели меня допросить? Неужели ты только что поглупела?» – вынудил редактора отодвинуть от стола стул, встать и отойти к низкой стене, отделявшей сад от берега реки.

Вдогонку ей полетел голос Каролины:

– Или ты совсем дура? Мне казалось, что ты уже поняла, что она легла спать в добром здравии, а ночью умерла, и копы хотят знать, что с нею случилось! Видела ли я что-нибудь, слышала ли я что-нибудь, почему я не зашла к ней, когда ей стало плохо…

Стэтем обернулась. Поскольку в саду были и другие люди, пришедшие туда выпить чаю, она вернулась к столу и, понизив голос, спросила:

– Когда ей стало плохо? Что они хотели этим сказать?

– То, что она была на полу, Рори. То, что дверь между двумя смежными комнатами была открыта, – стала объяснять Каролина. – По их мнению, все это выглядит чертовски подозрительно… Как будто у меня имелся подлый план ее убийства, правда, одному богу известно, с какой целью.

Чарли протянул к ней руку.

– Мам, ты сейчас не в себе, что неудивительно в таких обстоятельствах. Но, может, будет разумнее вернуться в отель, найти какую-нибудь комнату и там спокойно поговорить?

– Конечно, я не в себе! – неожиданно выкрикнула его мать. Люди за другими столиками с интересом обернулись на нее. Не удостоив их вниманием, Голдейкер заговорила дальше: – И ты сидишь здесь… нет, вы только посмотрите на него, как он сидит и таращится на меня, будто я с Марса! Про нее ведь не скажешь, что она не в себе, не так ли? Нет, нет, кто угодно, только не наша дорогая Шэрон!

Рори поняла, что Каролина имеет в виду Алистера и его любовницу, и посмотрела на Чарли. Тому явно было неловко.

Редактор снова села, а Арло внезапно заскулил. Собачьим нутром он понимал: происходит что-то не то, однако инстинкт пока еще не дал ему команды защищать хозяйку. Да, она была рассержена, но не испугана.

– Ты не слышала ее? – неожиданно спросила Стэтем у Каролины.

– Как ты смеешь говорить со мною таким тоном?! Тоже мне, коп! – окончательно вышла та из себя. – Я спала. Я ни черта не слышала! Что я должна была слышать? Случись у нее инфаркт, инсульт, да что угодно, она не стала бы издавать никаких звуков.

– Но если ей хватило сил добраться до двери между двумя вашими комнатами, то почему она не позвала тебя? Она открыла одну дверь, но почему не открыла другую?

– Потому что та была заперта, понятно?! – взвизгнула Каролина. – Потому что я заперла ее. Потому что мне хотелось хотя бы раз побыть одной. Я ведь не хотела приезжать сюда – или ты забыла? Я приехала ради нее. Но ты считаешь, будто это она оказала мне честь, взяв меня с собой. Поэтому я заперла дверь и пошла спать. Если б я зачем-то понадобилась ей ночью, она могла, черт возьми, позвонить мне по телефону!

К их столику подошел официант с кувшином воды в руках и что-то сказал на ухо Алистеру. Не иначе, что они могут пройти в отель, где им предоставят отдельную комнату.

Маккеррон встал. Чарли последовал его примеру. Было видно, что тот чертовски рад, что хотя бы кто-то из гостиничного персонала догадался предложить им то, о чем он только что говорил матери, а именно уйти из сада.

– Мама, давайте продолжим наш разговор в другом месте… – сказал он, подходя к ней.

– Она знала, что ты заперла дверь? – спросила тем временем Рори.

– Конечно, знала. Мы с нею обменялись парой колкостей, – ответила Голдейкер. – К тому же я ужасно устала от нее за вечер. Поэтому, захлопнув эту чертову дверь, я сказала ей, что запираюсь на ключ. И вообще, что отныне я требую для себя отдельный номер, и никто не осудит меня за это. Хватит с меня этих идиотских смежных комнат.

– Клэр сказала мне о том, что вы с нею поцапались, – кивнула Стэтем. – Чего она не сообщила, так это тему вашего разговора.

– Прекрати! – крикнула Каролина.

– И все же я настаиваю, чтобы вы… – поспешил вмешаться официант.

– Послушать тебя, так можно подумать, что я… Что там у тебя в голове? Что я убила твою бесценную гусыню? Что я помешала ей и дальше нести для тебя золотые яйца? – кипятилась Каролина. – На фига мне нужно было это делать?! Или ты забыла, что, помимо всего прочего, в таком случае я тотчас же лишаюсь работы?

– А чего еще ты лишаешься? – поинтересовалась редактор.

Краем глаза она заметила, как из отеля в сад вышел щеголеватого вида мужчина, который направился прямиком к ним. По его дежурной улыбке Виктория догадалась, что это управляющий.

Ей страшно хотелось получить ответ на свой вопрос, а Каролина тем временем пришла в еще большее возбуждение. Рори не сомневалась, что сумеет выудить из нее то, что в ином случае эта женщина наверняка оставила бы при себе.

– Что еще, Каролина? – повторила она. И наплевать, слышит ли еще кто-нибудь ее вопрос!

– Что?! – огрызнулась Голдейкер.

– Ты сказала «помимо всего прочего». Что ты имела в виду?

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – вмешался в разговор подошедший управляющий. Смахнув с рукава несуществующую пылинку и сделав любезное лицо, он кивнул на соседний столик, занятый туристами с фотоаппаратами. Вот уж кто явно сгорал от нетерпения, желая лицезреть финал разыгравшейся перед ними драмы. Что же до официанта, то он воспользовался первой же возможностью удалиться, оставив начальника разруливать ситуацию.

– Всем, что в моих силах, – многозначительно добавил управляющий.

– Всё, с меня хватит! – заявила Каролина, не обращая на него внимания. Тем не менее она встала со стула. Рори последовала ее примеру.

Управляющий, по всей видимости, решил, что добился своего, широко улыбнулся и сказал:

– Да-да, если вы пройдете вот сюда…

– Я же сказала: с меня хватит! – выкрикнула Голдейкер. – Ты стоишь здесь, как хныкающий истукан… – Эти слова предназначались Алистеру. – …А она тем временем обвиняет меня бог знает в чем, потому что ее подруга умерла этой ночью! Можно подумать, Рори, мы не знаем, что тебе было от нее нужно! И каково это, знать, что тебе больше ничего не светит?

– Терпение, лапонька, – невнятно проговорил Маккеррон.

Супруга резко повернулась к нему:

– Это ты ее так называешь? Свою дешевую шлюху? Лапонька?!

– Ради бога, мама! – взмолился Чарли.

Взбешенная женщина шагнула к нему, но не для того, чтобы ударить, а лишь торопясь отдать себя в сыновние объятия.

– Отвези меня домой, Чарли. Прошу тебя. Отвези меня домой!

Камберуэлл, Южный Лондон

Индия не призналась бы в этом почти никому, но в последнее время она пристрастилась получать новости исключительно из Интернета. Именно так поздно вечером она узнала о скоропостижной кончине Клэр Эббот. Сообщение это появилось в небольшой боковой врезке, призванной отвлечь пользователя от того, что, собственно, вынудило его выйти в Сеть.

В данном случае фактов было всего ничего: «В возрасте пятидесяти пяти лет скончалась знаменитая феминистка». Фразу сопровождало фото Клэр. От неожиданности Эллиот на мгновение забыла, что, собственно, она искала во Всемирной паутине.

– Что-то случилось? – спросил стоявший за ее спиной Нэт.

Она тотчас вспомнила, что собиралась сделать: найти небольшой романтичный отельчик где-нибудь в Норфолке, если, конечно, таковой там имеется. Поскольку погода была хорошей, Томпсон предложил провести уикенд где-нибудь подальше от Лондона, и они остановили свой выбор на Норфолк-Бродсе[6]. Что может быть лучше бодрящего морского воздуха и прогулок по песчаным дюнам? Сначала можно заглянуть в знаменитую деревушку Хорси-Мер и оттуда продолжить путешествие…

Индия с восторгом встретила это предложение и взялась отыскать место для ночлега. И вот теперь Нэт стоял у нее за спиной, положив ей руки на плечи. Он наклонился и поцеловал ее в макушку.

– Клэр Эббот, – ответила женщина и щелчком «мыши» вывела заметку на экран. Факты были крайне скудны. Кембридж. Отель «Риверхаус». Прибывшая на диспут с женщиной-священником, известной своими консервативными взглядами, Клэр Эббот умерла этой ночью. Причина смерти не указывалась.

– Это та самая женщина, у которой работает мать Чарли, – пояснила Индия. – Ужасно. Нэт, ей было всего пятьдесят пять! Представляю, в каком состоянии сейчас Каролина!

Эллиот уже рассказала своему другу про мемориал Уилла, про то, как на церемонии появилась его бывшая возлюбленная и какой скандал разыгрался из-за того, что на открытие также приехал Фрэнсис Голдейкер и его молодая жена-тайка.

Она не собиралась посвящать его в подробности, но Натаниэль дважды звонил ей в тот долгий день, беспокоясь из-за ее отсутствия. Его вопрос «тебя не будет весь день?» прозвучал столь проникновенно, что женщина тотчас выложила ему все, в том числе и рассказав про просьбу Чарли поехать вместе с ним на церемонию в Шафтсбери.

Последнее стало причиной незначительных трений в их еще окончательно не сложившихся отношениях. Впрочем, все разрешилось само собой, как только Индия объяснила Нэту, что если б не ее случайная встреча с Лили Фостер, все подумали бы, что это Клэр пригласила Фрэнсиса Голдейкера на открытие памятника с целью позлить Каролину.

На вопрос Томпсона о том, почему все так подумали бы, она ответила:

– Потому что такие они люди. Самое странное, Нэт, что весь этот хаос в семье Чарли сначала казался мне нормальным явлением, но в конце концов я все-таки ушла от них.

– А наша поездка в Бродс? – Мужчина кивком указал на монитор.

– Она состоится, – заверила его Индия. Правда, она тотчас засомневалась в этом, глядя на лицо Клэр Эббот, строго смотревшей на нее с экрана. Не самое лучшее фото, тем более в данных обстоятельствах. Странно, подумала Эллиот, как трудно, оказывается, уловить на фото внутреннюю суть человека. Каким уровнем мастерства нужно обладать, чтобы…

– Ты чем-то озабочена? – заметил Нэт. – Дело в этой женщине? В Клэр Эббот?

– Не совсем, – ответила Индия и задумалась. – Наверное, мне следует ей позвонить, – произнесла она затем, как будто пытаясь убедить в этом саму себя.

– Кому? – спросил Натаниэль и, пододвинув оттоманку ближе к столу, сел. Теперь его голова была на уровне головы его подруги, хотя и оставалась немного в тени. Его глаза казались совсем темными. Он в упор смотрел на Индию.

– Каролине, – ответила та. – Я могла бы выразить ей сочувствие. В конце концов, я несколько лет была ее невесткой… и формально до сих пор ею остаюсь…

– Гм. Верно. Кстати, когда мы поговорим об этом? – С этими словами Томпсон погладил ей затылок, как бы придавая некую небрежность своему вопросу.

– О чем? – спросила Эллиот.

– Индия… – произнес Нэт голосом разочарованного отца, чей ребенок увиливает от разговора о содеянном им проступке. – О тебе и Чарли. О том, что ты ему скажешь и когда.

Женщины тут же обмякла и вздохнула.

– Очевидно, я избегаю этого разговора.

– Очевидно, – согласился ее друг. – Сколько уже месяцев?

– С тех пор, как мы с тобой?.. – улыбнулась Эллиот, поймав себя на том, что готова утащить его в постель, лишь бы доказать, что ему нет причин беспокоиться по поводу судьбы ее брака. – Обещаю, ты узнаешь об этом в ту самую минуту, как только я решу с ним поговорить, Натаниэль Томпсон.

– Два месяца, двадцать дней, четыре часа и… – Нэт посмотрел на часы. – Тридцать семь минут. Нет, тридцать восемь.

– Ты шутишь! – рассмеялась его подруга.

Мужчина взял ее за руку и поцеловал ей ладонь.

– Насчет минут, конечно, шучу. Но что касается месяцев и дней, то все точно. Я считал дни. Я говорил тебе, на что в первую очередь обратил внимание тогда в автобусе?

Индия мотнула головой.

– На то, как увлеченно ты читала. Прошло несколько дней, прежде чем ты, оторвавшись от книги, подняла голову и удостоила меня взглядом, – рассказал Натаниэль.

– Неужели? Странно. Совершенно не помню этого первого взгляда.

– Я не удивлен. – Томпсон переплел ее пальцы со своими. – По всей видимости, тогда все было для тебя еще слишком свежо.

– Что свежо?

– Твой уход от Чарли. Так когда ты ему скажешь, что больше не вернешься к нему?

Индия высвободила руку и снова посмотрела на монитор, на умное, проницательное лицо Клэр Эббот. Та точно сочла бы ее нынешнюю жизнь классической иллюстрацией поговорки «из огня да в полымя». Уйти от одного мужчины к другому? После такого короткого периода свободы? Эббот этого не одобрила бы, и кто осудил бы ее за это?

«Кто он такой, этот Натаниэль Томпсон, что мне о нем известно?» – мысленно спросила себя Индия, а вслух ответила:

– Пока не знаю.

– Ты не знаешь, когда скажешь ему, или не знаешь, готова ли навсегда уйти от него?

– И то, и другое, – сказала женщина.

Они находились во второй спальне ее крошечной квартиры, которая служила одновременно гостиной и рабочим кабинетом, поскольку настоящая гостиная по выходным превращалась в кабинет акупунктуры. Комната была маленькой, но Нэт нервно расхаживал по ее периметру. Этот человек был высокого роста, отчего казалось, что он заполняет пространство не только своим физическим присутствием, но и чувствами.

Странно, подумала Индия, мне придется жить с человеком, который не скрывает своих эмоций, как и Чарли до смерти Уилла. «В чем же секрет их привлекательности?» – задумалась она. Ее решимость не оказаться рядом с копией собственного отца? Но кто сказал, что именно так и будет? По идее, ей как раз-таки следовало выбрать мужчину, похожего на ее отца-дипломата.

– Так что же у нас с тобой? – спросил Нэт. – Небольшое разнообразие в твоей скучной, монотонной жизни?

– Неправда, и ты сам это знаешь. – Эллиот отвернулась от компьютера и посмотрела ему в глаза.

– Ты еще ни разу даже слова не сказала о своих чувствах. Я откровенен с тобой – вон оно, мое сердце, открыто нараспашку со всеми его чувствами. Что же мешает тебе, если не Чарли? Что в нем такого, Индия? С каких пор беспомощность стала вдруг такой привлекательной?

– Давай не будем ссориться. Если я не сказала этого, то не потому, что я сомневаюсь, а потому… – Женщина замолчала, подыскивая нужные слова, чтобы объяснить то, что сама понимала лишь смутно.

– Что?

– Не знаю, Нэт. Честное слово, не знаю. Кстати, в беспомощности нет ничего привлекательного. Просто я не хочу наносить ему смертельный удар.

– Но как ты тогда поступишь? Оставишь нас с тобой в подвешенном состоянии?

– Неправда.

Натаниэль снова принялся расхаживать по комнате. Шаги привели его к окну, из которого была видна улица и запущенный палисадник размером с небольшой чемодан.

– Он тебе не пара, – сказал мужчина, обращаясь, скорее, к виду из окна, чем к Индии, и тут же обернулся, чтобы посмотреть на ее реакцию.

Его подруга знала: вид у нее растерянный. Она не произнесла ни слова. Это было бы бестактностью по отношению к Чарли.

– Именно так ты и отреагировала, – произнес Нэт, как будто в ответ на ее немой вопрос. – И еще ты сказала: «Так давно».

– Я этого не говорила.

– Вообще-то, говорила. Перед тем, как заснуть. На грани яви и сна. Так хорошо тебе не было уже давно. И мы оба знаем, почему.

Женщину уязвили его слова, хотя сказанное было сущей правдой.

– Прошу тебя, давай не будем ссориться, – повторила она.

Нэт снова подошел к ней и, подняв с кресла, обнял.

– Не будем, – пообещал он. – Не будем, когда дело доходит до правды. Не будем из-за этого ссориться.

Октябрь, 1-е

Холлоуэй, Лондон

Именно благодаря бегству с блиц-свидания – подумать только! – Барбара Хейверс ровно через сутки узнала о скоропостижной кончине Клэр Эббот. Она вернулась домой, выжатая как лимон, после неких утомительных совместных действий, как будто призванных лишить ее последних сил – к вящему удовольствию суперинтенданта Изабеллы Ардери.

Стиснутые зубы, искусанные губы, вонзающиеся в ладони ногти, прикушенный язык – все это начинало сказываться на ней. Барбара была не уверена, надолго ли хватит этой ее новой личности. Ее голова точно могла взорваться в любую минуту. В этом даже не приходилось сомневаться. Неудивительно, что Бервик-на-Твиде уже начал казаться ей райским местом. Поэтому, обессиленно плетясь по подъездной дорожке эдвардианского особняка, позади которого она жила – свой «мини» ей приходилось парковать практически на Хэверсток-Хилл, – Хейверс была готова на что угодно, но только не на блиц-свидание.

Это была идея Доротеи Гарриман. Причем та задалась целью во что бы то ни стало воплотить ее в жизнь. Увы, взгляды секретарши отдела нисколько не изменились под влиянием книги «В поисках мистера Дарси». Как выяснилось, книжку она лишь пробежала глазами, после чего сунула ее Линли. Судя по всему, отказавшись от мысли преобразить свою коллегу внешне, Доротея выбрала новый способ положить конец удручающему состоянию вещей под названием «личная жизнь Барбары».

Ди заявила, что блиц-свидание позволит Хейверс замочить ноги в реке, в которой якобы плавают стаи активных, бесхозных самцов. Та попыталась протестовать. Ее никогда не интересовала ловля мужских особей в мутной воде. На что Доротея заявила следующее:

– Ловлей мужчин, детектив-сержант Хейверс, интересуются все. Только этим, и ничем иным. Так что никаких «но».

– Как это понимать? – не поняла Барбара.

Тогда Гарриман была вынуждена признаться, что «все хотят видеть вас снова, сержант Хейверс. Мы уже, мягко говоря, отчаялись вернуть вас».

На сердитую фразу Барбары – «я же, черт возьми, никуда не пропадала!» – секретарша заявила:

– Вы понимаете, что я имею в виду. Помните про Бервик-на-Твиде? А про суперинтенданта Ардери? А про то, что вы супер-пупер-как-хороши? Видите ли, хотя со стороны детектива-инспектора Линли это и был настоящий подвиг – он хотя бы попытался вытащить вас…

– Что?! – вскричала Барбара. – Что он сделал?

– О боже! Кажется, я ляпнула лишнее. Это всё нервы. Послушайте, давайте хотя бы попытаемся, хорошо? Назовем это новым опытом, чем-то таким, о чем вы расскажете вашей маме, когда встретитесь с нею в следующий раз… Договорились? А потом… – Доротея на миг умолкла, не иначе как задумавшись над этим «потом». – Потом я отведу вас на ужин. За мой счет. Называйте любой ресторан.

– Я скорее дам вырвать себе ногти на ногах! – заартачилась Хейверс.

– А вот этого не надо. Я хочу, чтобы вам было что вспомнить, кроме Бервика-на-Твиде. Так что никаких «нет». Вы не имеете права отказаться от чего-то такого, чего даже не пробовали.

И вот теперь Барбару ожидал таинственный вечер. Гарриман откопала для них приключение среди рекламных объявлений в газете «Досуг». Напечатанное мелким шрифтом, объявление это притаилось под другим, рекламировавшим «профессиональный тайский массаж прямо в вашем гостиничном номере». Мероприятие должно было состояться в Холлоуэе, по соседству – ну кто бы мог подумать! – с Королевской женской тюрьмой.

Замечательно, подумала сержант, направляясь к пабу, в котором должно было состояться это мероприятие. Надзирательницы в свободное от службы время ищут любви. Похоже, она идеально впишется в это место.

Доротея ждала ее у входа. На сердитые слова Барбары: «Вы с ума сошли, Ди? Вы в самом деле считаете, что приличный человек может сюда прийти?» – она не моргнула даже глазом.

– Мы будем блистать, как жемчужины среди… в общем, мы будем блистать и сиять, – ответила она и повела коллегу за собой внутрь, прежде чем та успела возразить, что вообще-то жемчужины не блистают и не сияют.

Помещение было украшено… в меру. Под потолком крест-накрест были подвешены две гирлянды из крепированной бумаги, а над столом регистрации парили накачанные гелием воздушные шары. За столом сидели три особы, которые собирали деньги и выдавали талончики на выпивку. Кроме того, на столе лежали бейджики с надписью: «Привет! Меня зовут…», на которых нужно было написать черным маркером свое имя. Сделав это, прибывшие надевали бейджик и отходили в сторонку, слоняясь по залу и исподтишка наблюдая друг за другом.

Пять рядов длинных столов указывали, где должны будут разместиться участники блиц-свиданий. На каждом столе к металлической подставке была прикреплена табличка. «25 – 30» – было написано на первой из них, «31 – 40», «41 – 50» «51 – 60» и «60+» – на остальных. Вдоль каждого стола стояли стулья для участников, а посередине, примерно на равном расстоянии, были расставлены вазы с пластмассовыми маргаритками.

Корпулентный брюнет с прилизанными волосами, явно крашеными, начал «объявлять правила», которые, впрочем, оказались достаточно просты.

Кстати, его имя Санни Джек Домино, сказал ведущий, и сегодня он будет за ними «присматривать». Делать это он будет при помощи таймера, который держал в руке и пиканье которого продемонстрировал гостям, сопроводив его звяканьем колокольчика, вроде тех, которым пользовались городские глашатаи.

На каждое «свидание», пояснил он, дается пять минут. Услышав сигнал таймера, все получают тридцать секунд, чтобы закончить беседу, после чего он звонит в колокольчик. Кавалеры перемещаются на стул справа, дамы остаются на месте. «Вы можете сообщить личные подробности кому угодно, – сказал он. – Единственное требование – продолжайте двигаться».

Услышав про личные подробности, Барбара подумала, что зря не захватила с собой визитки на тот маловероятный случай, если удастся с кем-то познакомиться. Она даже слегка расстроилась по этому поводу, но в следующий момент Джек Домино объяснил смысл табличек на столах: участники блиц-свиданий садятся за столы в соответствии со своим возрастом.

– И не жульничать! – предупредил он гостей, продемонстрировав неестественно белые зубы.

Все это напомнило Барбаре школу. Под бодрые заверения Санни Джека, что их ждет приятный вечер, участники направились к своим столам. Со словами «на старт, внимание, марш!» ведущий начал отсчет драгоценных пяти минут.

Довольно скоро Барбара поняла: в то время как женщины честно заняли свои «возрастные ячейки», лишь малое число мужчин поступили так же. Остальные скостили себе по десятку лет, а кое-кто по два или даже по три. В результате она оказалась в обществе кавалеров в возрасте от сорока одного до шестидесяти семи лет.

Ее хватило на три свидания. Первый мужчина оказался жарким поклонником горячих блинчиков со сладким сиропом и бутербродов с маслом – неудивительно, что после этого он с трудом помещался на стуле. Мужчина не сводил с Барбары глаз, по всей видимости, ожидая, когда она начнет развлекать его. Ей же абсолютно не хотелось этого делать.

На следующем свидании она оказалась напротив джентльмена, который сразу признался, что ему давно не тридцать, а если честно, то шестьдесят семь. «Но мне нравятся молоденькие и шустренькие, и я здоров, как бык». Свое признание он сопроводил подмигиванием и откровенно неприличной комбинацией указательного пальца правой руки и колечка из указательного и большого – левой.

На третьем, ее последнем свидании сидевший перед ней тип требовательно спросил: «Какую музыку вы слушаете? Потому что если не ту, что нравится мне, у нас с вами ничего не получится».

В этот момент Барбара встала из-за стола и решительно направилась к выходу. Не успела она шагнуть за порог, как возле нее возникла Доротея.

– Детектив-сержант Хейверс! Вы не смеете!..

Девушка поняла, что спасти ее может только ложь. Она показала мобильник.

– Мне только что позвонили, Ди. Сегодня вечером у меня по графику дежурство, и вы знаете, как…

Махнув рукой, она вышла на улицу.

Кстати, неплохо было бы где-то перекусить. Хейверс не успела поужинать, а после безумного блиц-свидания у нее уже урчало в животе. С мыслями о жареной рыбе с картошкой она зашагала дальше.

Как назло, вскоре пошел дождь – причем не слабенький осенний дождик, смывающий с деревьев летнюю грязь, а настоящий ливень. А у нее, конечно же, не было с собой зонта.

На ее счастье, шагов через пятьдесят Барбара наткнулась на газетный кисок, в который поспешила зайти, чтобы переждать дождь. Выразительный взгляд женщины в хиджабе за прилавком намекнул ей, что следует что-нибудь купить. Что она с радостью и сделала, приобретя мятную жевательную резинку, пластмассовую зажигалку и свою любимую бульварную газетку под названием «Сорс». Заплатив за покупки, сержант поинтересовалась, где тут ближайшее кафе. Выяснилось, что рядом, через восемь-десять домов чуть дальше по улице.

В кафе Хейверс заказала порцию жареной пикши с картошкой. Столов там не было – только длинный пластиковый прилавок вдоль стен.

Перед прилавком стояли табуретки, обтянутые винилом сомнительной чистоты. Садиться на них не хотелось, но есть рыбу с картошкой под дождем не хотелось еще больше. В утешение Барбара подумала, что прилавок хотя бы достаточно широк, чтобы разложить на нем газету. Действительно, чего еще можно желать в дождливый вечер?

Так она узнала о том, что широко известная феминистка, писательница и лектор Клэр Эббот скончалась в возрасте пятидесяти пяти лет. Впрочем, материал о ней занимал отнюдь не первую страницу.

Ибо та было отдана шокирующей новости: некий футболист, ранее заявлявший, что обожает свою жену и верен ей («Вот уж чему никогда нельзя верить!» – язвительно подумала Барбара), вот уже три года как имеет любовницу, которую поселил в Испании на берегу моря.

«Я верен им обеим, – утверждал он. – Не понимаю, чего еще вы от меня требуете!» Похоже, для него не было проблемой ни то, что жена недавно родила ребенка – на фото она выходила из дома с младенцем на руках и безутешно рыдая, – ни то, что его любовница беременна. «Я всего лишь человек!» – заявил он, когда выяснилось, какой он мерзавец.

Хейверс быстро пролистала газету до пятой страницы, где продолжалась эта грязная история. Вот так, по пути к продолжению, она наткнулась на фото Клэр Эббот и сообщение о ее смерти. Хотя точная причина не называлась, судя по всему, это был инфаркт. Жаль, она была еще совсем не старой, подумала Барбара.

Мысль об инфаркте заставила ее критически покоситься на жареную рыбу и картошку. Может, побрызгать их солодовым уксусом? Будем считать, что это компенсирует отсутствие за ужином полезных для здоровья овощей.

Октябрь, 4-е

Мэрилебон, Лондон

Рори Стэтем сидела молча. Дэвид Дженкинс читал, переворачивая страницу за страницей. Арло был рядом с хозяйкой – лежал возле ее ног.

Дженкинс не поднял головы с того момента, как попросил ее сесть у дальнего края его стола, и женщина была рада этому. Насколько она поняла, он разделял ее озабоченность, что неудивительно. Он почти три десятка лет был лечащим врачом Клэр.

Когда Виктория позвонила ему и попросила принять ее в конце дня, потому что его пациентка, Клэр Эббот, скоропостижно скончалась пять дней назад, Дэвид охотно пошел ей навстречу.

– О господи! Да. Конечно. Но, боюсь, я смогу принять вас не раньше половины седьмого.

Ее это устроило. Хотелось бы вместе с ним изучить отчет о вскрытии, сообщила она.

И вот теперь редактор не спускала с него глаз, боясь пропустить его реакцию на то, что она уже прочла сама: острая сердечная недостаточность с летальным исходом, вызванная внезапной аритмией. Она не могла сказать, что это значит, за исключением того, что Клэр стало плохо с сердцем.

Как такое могло случиться? Рори казалось, что если с сердцем у ее подруги что-то было не так, то врач должен был это знать и наверняка предупредил бы ее об этом. Она мучительно ждала того мгновения, когда Дженкинс закончит читать.

Дэвид был мужчиной в возрасте. Он тепло приветствовал посетительницу, когда та пришла к нему, а главное, благосклонно отнесся к нежданному присутствию в своем кабинете Арло. В глазах Рори это был типичный представитель старой породы лондонских докторов с Харли-стрит, даже если его кабинет располагался отнюдь не на этой улице.

На медике был костюм-тройка, несколько неудобный и плотный для этого времени года. На кончике носа у него блестели очки со стеклами-полумесяцами, из ноздрей и ушей торчали волоски, а завершала эту картину старомодная бородка, явно из прошлого века. Как ни странно, все это еще больше расположило к нему Стэтем.

Наконец Дженкинс поднял голову и снял очки, после чего достал из бумажника квадратный лоскуток ткани и протер стекла. Затем нахмурил кустистые брови и откатился в кресле на колесиках от стола.

Ранее он включил вентилятор, чтобы в нагретом солнцем кабинете было не так душно. Теперь же врач выключил его и сказал:

– Признайтесь честно, какое место вы занимали в жизни Клэр?

– Я ее редактор и друг, – ответила Рори, чувствуя, как по ее щекам покатились предательские слезы. Женщина прижала пальцы к верхней губе, чтобы не расплакаться. Она поступала так уже много дней, будучи не в силах совладать со своим горем. Директор издательства осторожно предлагал ей взять отгул, но она отказалась. Остаться наедине с собственными мыслями было выше ее сил. Что угодно, только не это.

– Мы были очень близки, Клэр и я, – добавила она. – Родственников в Англии у нее нет, и я была для нее той, кто возьмет все на себя, если вдруг что-то случится…

Стэтем опустила голову. Арло, напротив, поднял свою и вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Понятно, – сказал Дэвид. – А ее тело?..

– Его привезут… Сейчас оно на пути в Шафтсбери. Будет кремация, но дата пока неизвестна, поэтому тело побудет какое-то время в морге.

Разговор о судьбе останков писательницы показался Рори бесчеловечным. В ее глазах это было не только осквернением того, кем была при жизни Клэр Эббот, но и предательством их былой дружбы, и она поспешила изменить тему разговора:

– Ведь наверняка были какие-то свидетельства… как-то… где-то… Разве она не знала, что у нее больное сердце?

Опираясь локтями на стол, Дженкинс сцепил длинные пальцы под подбородком.

– С сердцем такое иногда случается. Сопутствующий приступ? А вот это уже наводит меня на нехорошие мысли.

Редактор ухватилась за его последние слова. Это ведь наверняка что-то значило, хотя она и не могла сказать, что именно.

– Такое иногда случается у детей, – задумчиво продолжил медик. – И, как правило, сопровождает высокую температуру. Но со взрослыми такого не бывает. Не говоря уже о том, чтобы причиной была аритмия… Довольно странно, ведь у мисс Эббот не было никаких признаков опухоли мозга или даже застарелого шрама от черепной травмы. Нет этого и в заключении. Даже намека. Я на секундочку…

С этими словами Дженкинс вышел из кабинета. Когда он вернулся, в руках у него был толстый скоросшиватель, который оказался историей болезни – вернее, здоровья – Клэр в течение ее многолетнего общения с личным врачом.

Несколько минут Дэвид просматривал содержимое папки. Когда же Рори собралась спросить его, что он ищет, врач сказал ей, что никаких упоминаний о травме головы здесь нет.

Раз в год Клэр проходила медицинское обследование – «что весьма похвально», добавил врач. Лишь в возрасте пятидесяти лет она впервые настояла на колоноскопии, электрокардиограмме, проверке плотности костей и стрессовом тесте для определения выносливости сердца. Кроме того, Эббот ежегодно проходила все положенные «женские осмотры». Как было бы хорошо, добавил от себя Дженкинс, если б все остальные его пациентки были столь же внимательны к собственному здоровью.

– Зато она неправильно питалась, – с печальной улыбкой возразила Стэтем. – Сомневаюсь, что она хотя бы раз в году нормально пообедала. И еще она любила вино. Но это, пожалуй, всё. Она даже не курила. И то, что случилось с нею… Я до сих пор не понимаю, как такое может быть…

– Как я уже сказал, такое случается, – произнес медик. – Даже с людьми, у которых здоровье, как у марафонцев.

Когда дело касается человеческого организма, добавил он, здесь может произойти все, что угодно, и без всяких объяснений. Это одна из величайших загадок жизни.

– Сочувствую, – сказал в заключение Дэвид. – Теперь я вижу, сколь многое Клэр значила для вас. Да и для других людей, как я понял из того, что они прочтут о ней. – Врач ласково и печально улыбнулся. – Эта ее книга. Она была смелым мыслителем, не так ли? Какая это огромная потеря для вас и всех тех, кто ее знал…

Октябрь, 5-е

Виктория, Лондон

Барбара Хейверс решила, что отловить инспектора Линли и поговорить с ним будет проще всего на служебной автостоянке, и поэтому приехала на работу на сорок минут раньше обычного. Когда инспектор, наконец, прибыл, она уже поджидала его на его обычном парковочном месте.

Девушка отступила, пропуская коллегу. К слову, ожидая Томаса, она выкурила шесть сигарет – затоптанные окурки валялись у ее ног. Не успел он выключить двигатель, как Барбара ловко вскочила к нему в машину. Линли вздохнул – непроизвольная реакция с его стороны на исходивший от нее терпкий табачный дух, который он был вынужден вдыхать в 7.52 утра.

Не дав ему возможности побрызгать в салоне освежителем воздуха, Барбара сразу же заговорила:

– Вы делаете все, что в ваших силах. Я это вижу, сэр. Кстати, раньше я этого не понимала. Я была зла, как черт. Но я подумала, и теперь мне ясно, к чему вы клоните, и я более-менее это ценю. Но вы должны бросить это дело, потому что ничего у вас не выйдет.

Линли задумался над ее словами.

– Это вы о чем, Хейверс?

– Она никогда не порвет этот чертов рапорт о моем переводе в другое место. Во всяком случае, не при моей жизни и не при вашей. И я отлично ее понимаю. На ее месте я тоже не стала бы этого делать. Мол, сама виновата и все такое прочее. Между прочим, я ни о чем не жалею, и будь что будет.

Томас отвел взгляд. Впрочем, смотреть здесь было не на что. Разве только на бетонную стену подземной парковки, которая в данном месте являла собой мокрый кусок шершавой поверхности, очертаниями напоминавший королеву Викторию в последние годы ее правления. Зрелище это было непривлекательным сразу по ряду причин. Барбара уже собралась было высказаться на сей счет, когда Линли произнес:

– Хотите честно? Вас не узнать. Вы больше не выкладываетесь по полной. Ваша работа оставляет желать лучшего. Причем вот уже несколько месяцев. Мы все – и вы, и я, и Изабелла – это знаем. И какая, в конечном итоге, польза от того, что вы больше не выкладываетесь по полной?

– Я пытаюсь найти себя, – ответила сержант. – Вернее сказать, пытаюсь что-то сделать в этом направлении.

– В направлении чего?

– Всего этого.

– Могу я поинтересоваться, что вы имеете в виду под «всем этим»?

У Хейверс кольнуло в груди. Ей было ясно, куда клонит ее коллега и что ей нужно делать, чтобы парировать его удар: быть краткой и поскорее уйти.

– Работу, сэр, – ответила она. – Просто не мешайте мне ее делать. – С этими словами сержант взялась за дверную ручку, собираясь открыть ее и вылезти наружу. – Но в любом случае, спасибо. Ценю ваше…

Линли остановил ее.

– Я знаю, что это такое – тосковать по другому человеку, – сказал он негромко.

От его слов девушке стало только хуже. Теперь она не могла просто так взять и уйти, и он, черт побери, это знал. Барбара откинулась на спинку сиденья и теперь смотрела прямо перед собою на силуэт вдовствующей королевы Виктории и ее тройной подбородок.

– Я знаю, сэр, – сказала она. – И в моем случае, я также знаю, насколько это глупо. Хелен была вашей женой, и ее убили. В моем случае это всего лишь соседи, и они лишь переехали в другое место.

– Любовь – это любовь, – ответил инспектор. – Господь свидетель, не нужно иметь общую кровь, или свидетельство о браке, или что-то другое, чтобы страдать от утраты! Уходя, человек исчезает из нашей жизни, но не исчезают наши чувства к нему. Справиться с этим требует монументальных усилий воли.

Барбара повернулась и посмотрела на Томаса. Его темно-карие глаза – столь неожиданные для того, чьи волосы летом выгорают до цвета соломы – были устремлены на нее и полны тем, чего она явно не заслуживала: искренним – сержант это знала – состраданием.

Да, ситуации у них разные, как ни пытайся он придать им сходство. Ничто не сделает их похожими. И все же она многим ему обязана и должна сказать ему это единственно доступным ей способом – косвенно.

– Спасибо вам за это, – произнесла девушка.

– За что?

– За то, что вы только что сказали. Вы порядочный человек, несмотря на ваши изысканные манеры, фамильное серебро и портреты предков.

– Ах, вот как…

Они умолкли, разглядывая внутренности его машины – ручки, датчики и прочие загадочные штуковины.

Барбара заговорила первой.

– С другой стороны, – сказала она, – как вы думаете, сможете вы убедить ее отвязаться от меня? Не начальницу… я имею в виду Доротею. Вчера вечером она вытащила меня на блиц-свидание, а последние два дня прожужжала мне уши про танцевальный класс. Я малость остудила ее рвение, сославшись на плоскостопие, но сомневаюсь, что она готова принять это за уважительную причину.

Линли кивнул и с трудом удержался от улыбки.

– С другой стороны, – сказал он, – хорошая румба – это замечательно. Это, конечно, не то, что танго, но очень близко.

Хейверс тоже улыбнулась.

– Да пошли вы куда подальше со своими танцами, сэр!

Оба прыснули со смеху.

Они вместе вышли с парковки и поднялись на лифте наверх, где, выйдя из кабины, разошлись в разные стороны. Барбара направлялась к своему столу, когда ее остановил кто-то из молодых детективов. Телефонное сообщение, сказал он и протянул ей листок бумаги.

Звонила некая Рори Стэтем, и само сообщение было коротким. Просьба срочно перезвонить по поводу Клэр Эббот. Упоминание последнего имени помогло сержанту Хейверс вспомнить, кто такая эта Стэтем. Та женщина, которая присутствовала на автограф-сессии в Бишопсгейте. Она еще дала ей вторую визитку, потому что первую у нее изъяла помощница знаменитой феминистки. Барбара достала мобильник и позвонила по указанному номеру.

– Слава богу! – Это были первые слова, которые произнесла Виктория Стэтем. После этого она тотчас добавила: – Нам нужно поговорить. Наедине. Это связано с Клэр. Она умерла в Кембридже и…

– Я читала в газете, – ответила Хейверс. – Мне очень жаль. Сердечный приступ?

– В том-то и дело. У нее никогда раньше не было проблем с сердцем. У меня есть отчет о вскрытии. Я отнесла его врачу, и тот сказал… Послушайте, мы можем встретиться? Я приду к вам. Или встречусь с вами где угодно, в любое время. Это крайне важно!

Судя по голосу, собеседница Барбары была сама не своя. Впрочем, ее можно понять. И вообще, девушка поймала себя на том, что, похоже, становится экспертом по этой части. Во всяком случае, ей так кажется.

– Могу встретиться с вами часов в одиннадцать, – ответила она. Это было время ее перерыва. – Но вам придется прийти ко мне. И еще предупреждаю заранее: если к этому времени возникнет что-то срочное, встречу придется отменить.

Она терпеть не могла ставить условия, тем более в такой резкой форме, но что ей оставалось? Рори Стэтем ответила, что встреча в одиннадцать часов в стенах Скотленд-Ярда ее вполне устраивает. Она будет там в назначенное время.

Виктория, Лондон

Ровно в одиннадцать ожил телефон – снизу звонила Виктория Стэтем. С нею был Арло, и охранники на входе отказались пропустить ее собаку внутрь.

– Сейчас спущусь, – сказала Барбара. – Они, наверное, решили, что вы на завтрак накормили его взрывчаткой.

В фойе, как обычно, было полно полицейских, гражданских служащих и посетителей. Хейверс быстро заметила в толпе Рори. Та ждала возле одного из огромных окон первого этажа, откуда открывался вид на бесчисленные бетонные заграждения, надежно защищавшие сердце лондонской полиции от грузовиков отдельных индивидуумов, напичканных взрывчаткой.

Пробравшись сквозь толпу к редактору, Барбара протянула для приветствия руку и мотнула головой в сторону выхода. Будет проще поговорить на улице, пояснила она. Далеко отходить они не будут, потому что у нее, к сожалению, мало времени.

Они перешли на другую сторону улицы. Резкий осенний ветер гнал по мостовой опавшую с соседних платанов листву. Рори протянула сержанту пухлый желтый конверт.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала она. – Я не знаю, к кому еще мне обратиться. Говорят, что она умерла от… Говорят, что были две причины: сердечная аритмия, а затем приступ. Вот только ее врач… врач Клэр… видел результат вскрытия… я захватила его с собой… И он сравнил его с медицинской картой Клэр. Он много лет был ее лечащим врачом и сказал мне, что в ее медицинской карте нет никаких свидетельств того, что могло бы объяснить этот приступ. Никаких черепно-мозговых травм. Никаких опухолей. Ничего.

Барбара отметила про себя, как взволнована ее собеседница. Похоже, нервничал и ее песик. Сидевший у ног Рори Арло заскулил, и хозяйка взяла его на руки, взяла как ребенка.

– А ее сердце? – спросила Хейверс.

– Вы про аритмию? – уточнила Стэтем и облизала губы. Было видно, что она колеблется, и сержант повторила вопрос.

– Он сказал, что такое бывает, – наконец ответила Рори. – Что такое иногда внезапно случается. Частый пульс, замедленный пульс, сбои и все такое. Только, понимаете, Клэр проходила всякие осмотры. Все проверки, в том числе и сердца, какие только можно представить. И чтобы такое произошло…

– Вы что-то подозреваете? – задала вопрос Барбара.

– Не знаю, – ответила редактор. – Видите ли, в Кембридже она была не одна. С нею была Каролина Голдейкер – помните ту женщину на встрече с читателями в Бишопсгейте? Ту самую, которая отняла у вас визитку Клэр? Она была там. У них были смежные комнаты. Каролина замкнула дверь между ними, чтобы Клэр не смогла…

Стэтем переложила Арло с одного плеча на другое, как будто это могло помочь ей успокоиться.

– Слишком много всего, что лично мне не нравится, – сказала она. – И я не знаю, куда обратиться.

Сотрудница полиции кивнула. То, что дверь, соединявшая смежные комнаты, была заперта, еще ничего не значит, и, скорее всего, так и было. И все же она открыла конверт и вынула из него отчет.

Затем сержант быстро пробежала документ глазами. Рост, вес, отметины на теле, состояние и вес внутренних органов, токсикология, содержимое желудка, состояние мозга… Беглое знакомство с отчетом позволило Барбаре сделать вывод, что заключение о приступе, вызванном сердечной аритмией, было правильным.

Она подняла глаза и посмотрела на Рори, и любые слова тотчас застряли в ее горле прежде, чем она успела их произнести. Редактор же заговорила снова:

– Они выдали мне ее тело, и я… я отправила его в Шафтсбери. Видите ли, ее родители давно умерли, а ее брат… Клэр была бы против того, чтобы ее тело забрал брат. Других родственников у нее нет, и мы с нею были как семья, с тех пор как… – Виктория судорожно вздохнула. – Дело в том, что девять лет назад я потеряла близкого человека. Мы вместе отправились в отпуск и…

Арло негромко тявкнул, и его хозяйка вздрогнула. Она продолжала прижимать песика к себе и, по всей видимости, невольно сделала ему больно. Рори, извинившись, опустила его на мостовую, как будто он понимал ее слова, что, скорее всего, так и было. Оставаясь в такой позе, она подняла голову и посмотрела на Барбару.

– Клэр помогла мне справиться с моим горем. И вот теперь ее нет. У меня до сих пор это не укладывается в голове… – произнесла она.

– Понимаю, – сказала сержант.

Сказать по правде, она была в растерянности. Ей хотелось помочь Стэтем, но она не знала как. Черт побери, подумала девушка, сколько же в этом мире горя и боли! Как вообще кому-то удается дожить до преклонных лет?

Она засунула отчет обратно в конверт и сказала то единственное, что могла сказать:

– Могу я оставить это у себя? Пока я ничего не могу обещать. Это выглядит убедительно. И все же есть шанс, что что-то пропустили. Я же, не будучи специалистом… Это я к тому, что с телом пока ничего не следует делать. Я свяжусь с вами.

На нее тотчас, подобно цунами, обрушилась волна благодарности.

– Спасибо, спасибо вам! – произнесла Рори и зарылась лицом в жесткую собачью шерсть. – Значит, вы позвоните мне?

– Обязательно, – пообещала Барбара.

Виктория, Лондон

Она рассчитывала на помощь коллег-криминалистов, Пусть кто-нибудь из них посмотрит отчет о вскрытии, который дала ей Рори Стэтем. Впрочем, этого не понадобилось. В результате короткого разговора с Линли отчет остался у него. Проходя мимо ее стола, он остановился и пригласил Барбару пообедать вместе с ним.

– Ну как? Я угощаю. Нужно кое-что отметить, – заявил инспектор.

– Что именно? – поинтересовалась девушка.

– Завершение дела. По крайней мере, на одном фронте. Скажу честно, это было нелегко. Пришлось задействовать все мои дипломатические таланты. Так что мы оба заслужили вкусный обед.

В относительно приличном ресторане лондонской полиции Томас признался коллеге, что у него состоялся разговор с Доротеей Гарриман. Та согласилась, что идея с блиц-свиданиями была с ее стороны ошибкой. «Я даже не представляла, что мужчины способны так сильно занижать свой возраст, – сказала Ди. – Мне всегда казалось, что это прерогатива женщин. У меня самой состоялись свидания с пятью потенциальными кавалерами, которые – клянусь вам! – не были даже на день моложе сорока лет, детектив-инспектор Линли».

Барбара облегченно вздохнула, и Томас поспешил поднять руку, чтобы она не подумала, будто Доротея отказалась от романтических планов в ее отношении. По крайней мере, как он выразился, секретарша еще не распрощалась с надеждой уломать детектива-сержанта Хейверс составить ей компанию для совместных посещений школы танцев.

– Могу лишь добавить, что она обещала «отложить это на какое-то время», – честно сообщил Линли.

– Спасибо, сэр, – поблагодарила Барбара. – От танцев я как-нибудь отобьюсь. Можете спать спокойно.

– Могло бы помочь, если вы через неделю-другую сообщите ей, что у вас… – Линли запнулся, подыскивая нужное слово. – Кто-то появился. Или хотя бы что-то.

– Что-то? – переспросила девушка. – Типа романтической привязанности к собственному авто? Боюсь, для этого мне понадобится ваша «Хили Эллиот»[7]. Я обратила внимание, какими глазами вы смотрите на нее, сэр.

– Согласен, это любовь. Но я имел в виду… может, некое новое хобби? Вы слишком заняты, чтобы это были танцы… черт, что бы такое придумать?

– Вышивание чайных полотенец или наволочек для ящика в комоде, где хранится мое приданое? – язвительно уточнила Барбара и покачала головой. – Ничего, как-нибудь отобьюсь от нее без всякого вранья. Кстати…

Она открыла конверт, в котором лежал отчет о вскрытии.

– Мне это вручили, – сказала сержант и поведала про все остальное: Клэр Эббот, ее скоропостижную кончину, Рори Стэтем, ее собственное обещание помочь этой женщине и все такое прочее. – Я пробежала его глазами, – добавила она. – На первый взгляд все вроде бы ясно. Но, может быть, вы…

Линли достал из кармана пиджака очки. Они с Барбарой уже заказали еду, и пока ту еще не принесли, инспектор погрузился в чтение.

– Вы правы, Барбара, – произнес он. – На первый взгляд, все вроде бы ясно. Только одно место внушает некоторые сомнения. Хотя вероятность все равно мала.

И он заговорил про токсикологический отчет. Была проведена самая простая проверка, сказал он, что Хейверс, несомненно, заметила. Такая проверка предполагает поиск в организме следов химических веществ как легального, так и нелегального характера: амфетаминов, барбитуратов, бензодиазепинов, марихуаны и кокаина, а также других наркотиков. Присутствие любого из них влечет за собой более сложную проверку для точного определения количества и формы данного вещества. Например, эксперты проверят, было ли это лекарство от насморка или же кристаллический метамфетамин. А в случае Клэр Эббот была проведена дежурная токсикологическая экспертиза, не выявившая наличия наркотиков, и поэтому дальнейшее исследование такого рода не проводилось.

– Если нет следов наркотика, – сказала Барбара, – с какой стати делать что-то еще? Все и так понятно, не так ли?

– Верно, если вы не считаете, что смерть могла быть вызвана чем-то таким, что простая экспертиза не смогла обнаружить, в отличие от более сложного комплексного исследования. Для этого нужны анализы образцов крови, мочи и тканей. Газовые хроматографы, масс-спектрометры. Это также предполагает немалые денежные расходы, которых можно избежать при очевидном экспертном заключении… – Линли посмотрел на ту часть отчета, в котором стояло заключение судебно-медицинского эксперта: «Внезапная сердечная аритмия, вызвавшая приступ, повлекший за собой смерть».

– Но именно так и было, – сказала его собеседница.

Томас снял очки, сложил их и снова убрал в карман.

– Верно. Но если имеются какие-либо сомнения в причине смерти, то нужно выяснить, что могло вызвать и сердечную аритмию, и приступ. Это же, – он побарабанил пальцами по отчету, – зависело от любопытства судмедэксперта и, к сожалению, от материальной базы, которой он располагал. Если нет свидетельств того, что кто-то мог быть напрямую причастен к ее смерти, эксперту нет необходимости глубоко копаться в этом деле – если все понятно и так, и у него нет никаких подозрений.

– То есть при подозрениях потребовалось бы повторное вскрытие? – уточнила Барбара.

– Да, – ответил Линли. – Что непросто в сложившихся обстоятельствах, ибо ничто на то не указывает.

Сержант задумалась. Вряд ли повторное вскрытие проведут лишь на основании одной только просьбы подруги покойной. Потребуется участие адвокатов, магистратов[8], коронеров и один бог ведает кого еще. Но если лондонская полиция слегка подтолкнет это дело… Наверняка вмешательство со стороны Скотленд-Ярда многое ускорит и многое упростит.

– Думаю, это то, что нам нужно, – задумчиво произнесла девушка.

– Повторное вскрытие? Без единого признака того, что при первом была упущена хотя бы незначительная деталь…

– Запертая дверь, – сказала Хейверс. – Между двумя смежными комнатами.

– Это вряд ли можно считать уликой.

– Знаю. Но эта женщина, сэр. Рори Стэтем. У меня такое впечатление, что Клэр была ее единственным близким человеком, фактически ее семьей, ну или она для нее была семьей… Я что хочу сказать… если это поможет ей успокоиться и снять подозрения… Расходы, если что, можно будет оплатить из наследства Клэр Эббот. Тогда Рори не придется до конца жизни мучиться вопросами: кто, как и зачем это сделал? Она будет знать. Это того стоит, не правда ли?

Она знала, что последнее не вполне справедливо – если не сам факт, так то, что она его озвучила. Причина смерти жены самого Линли была окутана молчанием парня, который так и не назвал имя того, кто был с ним в Итон-Террас в день убийства Хелен. Таким образом, Томас не знал, зачем тот застрелил его жену. И вполне возможно, никогда этого не узнает.

Линли молча кивнул. Взяв отчет судмедэксперта, он положил его на пол рядом со своим стулом, и после этого они с коллегой принялись за еду.

– Спасибо, инспектор, – поблагодарила Барбара.

Октябрь, 11-е

Шафтсбери, Дорсет

Индия не сказала Нэту о том, что собирается на похороны Клэр Эббот. Ей удалось убедить себя, что она поступила так лишь потому, что была не способна объяснить даже самой себе, зачем она туда собралась. Как в таком случае она сможет что-то объяснить своему другу? Впрочем, истина состояла совершенно в другом.

За последние десять дней они с Томпсоном виделись четыре раза, и в двух случаях он заводил разговор о Чарли. Нет, они не ссорились, однако упоминание имени бывшего мужа Индии создавало между ними напряжение, которое рассеивалось с немалым трудом.

Одна половинка ее «я» понимала, что она играет в игру с самой собой, игру, в которой – если она не примет решения – ей не придется сталкиваться с последствиями, о которых в данный момент ей ничего не известно. Другая же хорошо знала: отказ принимать решение – это уже само по себе решение.

А последствия будут таковы: она увидит, как Натаниэль Томпсон уходит из ее жизни.

– Он хочет, чтобы ты вернулась к нему, – сказал Нэт. – Ему нужно твое сочувствие. Люди же, Индия, порой ошибочно принимают сочувствие за любовь.

– Ко мне это не относится, – был ее ответ.

Но она умолчала о том, что страдания Чарли всегда ее трогали. Когда это случилось, старый отцовский совет о минимизации потерь предполагал не здравый смысл, а лишь легкий выход из отношений, на которые Эллиот когда-то возлагала большие надежды, так, увы, и не сбывшиеся.

Но признайся она Нэту, что вынуждало ее тянуть с решением, он сказал бы, что это и есть именно то, на что и рассчитывал Чарли. То, что, по его мнению, ей и положено было чувствовать. И все же Индия не воспринимала ситуацию именно такой. Напротив, она считала, что бывший муж, потеряв ее, прилагает все силы к тому, чтобы оправиться от удара, который мог бы свалить его окончательно. Она не могла не думать об этом, хотя бы потому, что у них было общее прошлое.

Его просьба поехать вместе с ним на похороны Клэр Эббот была вполне здравой. Голдейкер видел в этом свой долг по отношению к собственной матери. В конце концов, она сопровождала Клэр в ее поездке в Кембридж, где та умерла. Более того, именно она обнаружила бездыханное тело писательницы. Это и все, что было потом, – прибытие полиции, вопросы, на которые у нее не было ответов, утрата подруги и одновременно работодательницы – выбило Каролину из душевного равновесия. Ну и, конечно, страданий ей добавил и роман Алистера с Шэрон Холси…

Индия первый раз слышала об этом. Роман? Господи, у кого?! У Алистера?

– Кто бы мог подумать, верно? – сказал Чарли. – Причем он тянется уже давно. Мать требует, чтобы он ее уволил, но Алистер на это не пойдет. Говорит, что она «опора его бизнеса». Я несколько раз был у них после того случая во время открытия мемориала, пытаясь их помирить. Бесполезно.

По его словам, от того, что на Каролину свалилось сразу столько несчастий, на похоронах или позже вполне может произойти очередной скандал. Чего лично Чарльз хотел бы избежать.

Собственно, ради этого он и хотел взять Индию с собой. Сославшись на то, что ей нужно назад в Лондон, можно будет быстренько отметиться ради приличия и так же быстро уехать. Чарли признался, что ему это нужно в любом случае. Сейчас у него восемь пациентов, и двое из них записаны к нему на прием на утро следующего после похорон дня. Не хотелось бы их отменять.

Индия ведь знает, что у него снова появились пациенты, не так ли?

Эллиот не помнила, говорил он ей об этом или нет. Если честно, она была слишком увлечена Нэтом, чтобы вообще о чем-то помнить. Но Чарли вновь говорил совсем как прежний Чарли, и ее опять потянуло к нему. Пусть не так, как раньше, но все же.

Так она оказалась в церкви Святого Петра рядом с рыночной площадью в Шафтсбери. Не самое лучшее место для проведения заупокойной службы, решила Индия. В какой-то момент церковный совет, разумеется, из лучших побуждений, постановил «модернизировать» интерьер средневекового здания. По этой причине храм был ярко освещен изнутри и имел деревянный пол вместо каменного, а его паперть напоминала скорее букинистический магазин, чем вход в дом молитвы.

Не было здесь и восхитительного запаха замшелого камня, как это обычно бывает в старых церквях. Впрочем, в данном случае его вполне мог перебивать аромат цветов, которые здесь были повсюду. Судя по их количеству, Клэр Эббот была любима многими. Цветами был обложен не только ее гроб – вдоль всего центрального прохода были расставлены корзины с букетами, и алтарная часть тоже была вся в цветах.

В церкви собралась огромная толпа пришедших сказать покойной последнее «прости»: феминистки, представители издательских и научных кругов, а также те, кто знал ее по Шафтсбери, включая дам из Женской лиги. Индия узнала их по красивым шляпкам, в которых они присутствовали на летней церемонии, когда открывали мемориал Уилла.

Вспомнив про лето, Эллиот огляделась. Лили Фостер нигде не было видно. И слава богу, подумала женщина, раз ее здесь нет, никаких скандалов, похоже, не предвидится. Что хорошо. Ибо уже в первую секунду, когда они с Чарли встретили его мать в ее доме на окраине города, Индии показалось, что Каролина была настроена на скандал. Причин тому, как выяснилось, было две.

Первая – это отсрочка кремации тела Клэр Эббот, так как назначено повторное вскрытие. Каролина заявила, что это неприлично и в этом нет никакой необходимости. К чему это повторное осквернение тела покойной? Причем по прихоти некой особы, которая никак не может смириться с тем, что Клэр скоропостижно скончалась.

– Это все происки Рори Стэтем, – сообщила Каролина сыну с невесткой. – Она к кому-то сходила, что-то там сказала и добилась своего.

А в ответ на осторожные слова Чарльза «вряд ли так бывает, мам» она и вовсе вышла из себя.

– Что ты об этом знаешь?! – рявкнула миссис Голдейкер, однако, заметив, как сын изменился в лице, поспешила добавить: – Прости, Чарли. Я не нарочно. Просто в последнее время я вся на нервах.

Ее нервы были второй составляющей будущего скандала. А все потому, что Рори Стэтем «налетела на дом Клэр, как чертов ангел мщения». Она поменяла замки и заявила, что в дом запрещено входить. Причем так будет до тех пор, пока она, как литературная душеприказчица Эббот, не осмотрит рукописи покойной и не составит их опись.

Эта особа уже тщательно просмотрела все рукописи Клэр, которые та завещала библиотеке своего колледжа в Оксфордском университете. Что касается дома, то он со всем его содержимым отходил в собственность Рори, которая вольна распоряжаться всем этим по своему усмотрению. Лондонский дом достанется колледжу, а деньги писательницы – «все-все», как сказала Каролина – достанутся все той же Рори.

– Она получила от Клэр все, что хотела, – подвела итог Голдейкер. – Кроме… ну, ты сам знаешь, чего.

Самой Каролине Эббот не оставила ничего.

– Меня это нисколько не удивило, – добавила она. – Большинство людей вообще ничего не знает о Клэр Эббот. Ее скаредная натура – это лишь одно из многого.

Тогда Каролина не стала распространяться о прочих неизвестных миру сторонах натуры покойной, и откажись Индия от поездки в Шафтсбери, она не услышала бы о них сейчас, по окончании службы. Никакой траурной кладбищенской церемонии не планировалось, так как в ближайшие дни тело Клэр будет предано огню в крематории, а ее прах будет отдан на хранение согласно ее воле. Куда и кому именно, Рори не сообщила.

Звуки музыки – к счастью, не какой-то там неприличной поп-песенки, что в последнее время все чаще звучат в английских церквях, – возвестили о том, что служба завершилась. Все встали. Гроб покатили на колесиках по проходу назад к выходу.

До этого момента Индия не видела никого из близких Клэр Эббот. Затем все присутствующие последовали за гробом к выходу, и Эллиот узнала подругу покойной, Рори. В сопровождении своего верного песика она шла во главе группы людей, а сразу за нею шагали двое мужчин примерно ее возраста, каждый под руку с женщиной.

Индия услышала перешептывания про бывших мужей покойной и их жен и решила, что это очень даже мило. Похоже, никакой неприязни между Клэр Эббот и мужчинами, за которыми она когда-то была замужем, не было.

Снаружи, у входа в церковь Святого Петра, все перемешались. Как назло, поднялся ветер. Судя по серым тучам, надвигалась гроза. Было решено перейти в ресторан «Митра», где уже были накрыты столы с закусками и напитками.

– Мы только заглянем внутрь и сразу уйдем, – сказал Чарли своей бывшей жене. – Или нет, все-таки съедим хотя бы по сандвичу, чтобы не останавливаться по пути обратно в Лондон?

Разумно, подумала Индия. И они присоединились к группе людей, шагавших к старой гостинице позади церкви, где Рори устроила поминки. Когда они вошли внутрь, к столам уже выстроилась очередь. Похороны всегда пробуждают чувство голода.

Виктория Стэтем стояла на пороге у самого входа. Рядом с нею были те двое мужчин, которые вышли из церкви сразу следом за ней. Входящим внутрь людям она представляла их как мистера Вайсберга и мистера Тарта, больше ничего о них не сообщая.

Мать Чарли и Алистер шли сразу следом за ними. Эллиот услышала короткий разговор, который последовал между Рори и Каролиной сразу за представлением бывших мужей писательницы. Поскольку тело Клэр предстояло кремировать, Стэтем спросила у ее помощницы, как та смотрит на то, чтобы добавить вторую памятную табличку на большой камень у родника на Брич-лейн, рядом с табличкой, на которой было выбито имя Уилла Голдейкера.

Каролина прижала руку к груди.

– Вы про что? – вежливо спросила она.

– Я про вторую табличку на мемориальном камне, – ответила редактор таким тоном, как будто никаких дальнейших разъяснений не требовалось, ибо и без того все было ясно.

– На которой будет написано, что Клэр установила камень в память об Уилле? – спросила мать Уильяма.

Индия обернулась на нее. Ей показалось, что Каролина намеренно изображает тупость. Похоже, Чарли разделял ее мнение, потому что сказал:

– Мама, это будет табличка в память о самой Клэр.

– О Клэр? – переспросила Голдейкер. – Ты имеешь в виду ее имя, и даты, и все прочее? На мемориале Уилла?

Ее шея побагровела. Похоже, Алистер воспринял это как недобрый знак, поскольку тотчас же взял ее за локоть, словно намереваясь подвести ее к столам. Каролина смерила его негодующим взглядом.

– Это невозможно, Рори, – заявила она. – Согласна, это далеко от моего дома, и я не смогу часто туда приезжать, но, как бы то ни было, это мемориал в память о моем сыне.

Стэтем раскрыла рот, но ничего не сказала, лишь коротко кивнув.

Каролина прошла мимо нее к столам.

– Не переживайте, – успокоил Викторию Алистер, имея в виду не то свою жену, не то смерть Клэр – один бог ведает, что именно.

Чарли и Индия нарочно пропустили вперед несколько человек, чтобы те стали своего рода барьером между ними и Каролиной в очереди к столам.

– О чем она только думает? – шепнула Эллиот. – Какая разница? Тот камень огромный. Там хватит места для еще одной таблички. К тому же он далеко от ее дома…

Чарльз бросил взгляд на мать.

– Уилл. Похороны, – вздохнул он. – Упоминание его имени. Для нее это было как будто вчера.

– Не говори глупостей. Камень – это просто камень.

Психолог укоризненно посмотрел на бывшую жену. Не в ее духе кого-то критиковать, тем более свекровь. Кто как не она сама несколько лет подряд меняла свою внешность, пока не стала похожа на серую мышку и тем самым смогла угодить Каролине Голдейкер?

– Это глупость, и ты это знаешь, – повторила Эллиот. – Она вечно прикрывается Уиллом, чтобы оправдать свое поведение. Как только ты миришься с этим? И почему Алистер это терпит?

– Она моя мать. Я ни на кого ее не променяю, – ответил Голдейкер.

– Но это не объясняет позиции Алистера.

– Зато позволяет объяснить присутствие в его жизни Шэрон Холси. После моей матери она для него сущий подарок. Возможность приятного перепихона. Чего, по большому счету, хочет большинство мужчин.

– Неужели? – удивилась Индия.

– Я сказал большинство мужчин, дорогая. – Слово «дорогая», похоже, вырвалось у Чарльза машинально. Они посмотрели друг на друга, и Голдейкер поспешил продолжить: – Она просто не понимает. Как и большинство людей, она просто бредет по жизни, не думая о том, как ее слова влияют на окружающих.

– Большинство людей знают, что похороны требуют понимания горя других людей, – заметила Эллиот. – Большинство людей знают, что похороны – не место для склок. Они требуют соболезнования горю и – если это нужно – дипломатии. Рори Стэтем расстроена и хочет сделать что-то доброе в память о Клэр. Даже если твоя мать не хочет, чтобы мемориал Уилла был осквернен чужим именем или что еще там с ним может случиться, она могла бы сказать: «Поговорим об этом позже, дорогая».

– Согласен.

– Тогда…

Чарли удивленно выгнул бровь.

– Тогда что?

Вот это действительно был вопрос. Не только для Чарльза в его отношениях с матерью, но также и для его бывшей супруги. Что будет дальше?

Дальше был быстрый перекус за столиком, к которому их взмахом руки подозвала Каролина. Индия нацепила на лицо маску вежливости. В конце концов, съесть сандвич с помидором и ветчиной можно за считаные секунды.

К тому времени раздражение Каролины, похоже, пошло на убыль. Когда ее сын с невесткой сели, она призналась:

– Я не отдавала себе отчет, что говорю. Простите меня. Перед тем как уйти, я извинюсь перед Рори. Это все из-за Уилла. Просто я вспомнила все, что случилось…

– Тяжело тебе пришлось, лапонька, – согласился Алистер.

– Вы останетесь на ужин? – спросила Каролина у Индии и Чарли. – Может, переночуете у нас? Завтра мы можем пойти к мемориалу Уилла. Там рядом растет такое красивое деревце… Люди уже начали повязывать на него ленточки. Памятные ленточки, так они называются. Узкие полоски розового или голубого атласа. Люди пишут на них имена своих близких и привязывают их к ветвям дерева. Это так трогательно! Я буду рада, если вы останетесь на ночь, а завтра мы сходим туда вместе.

Ей ответила Индия:

– Боюсь, не получится. Из-за меня. Я должна вернуться. Рано утром у меня будут пациенты. Думаю, что и у Чарли… – Она посмотрела на сидящего рядом молодого человека, чтобы морально поддержать его, однако заметила, что он смотрит в окно. Женщина проследила за его взглядом и похолодела: снаружи стояла Лили Фостер.

Как и тогда, Лили была во всем черном. На голову у нее по причине дождя был накинут капюшон, длинный дождевик достигал лодыжек. У Индии не возникло сомнений в ее намерениях. Своим появлением на улице в Шафтсбери она никак не могла нарушить предписание суда за злостное нарушение общественного порядка, даже если в соседней гостинице сейчас находится Каролина Голдейкер.

Чарли встрепенулся и произнес:

– Мне жаль, мама, но боюсь, я тоже не смогу. Рано утром я должен быть в Лондоне. Пациенты, сама понимаешь. С другой стороны, чертовски приятно снова чувствовать себя нужным людям.

С этими словами он положил ладонь на руку Индии.

Увидев это, Каролина просияла и даже потянулась через стол, чтобы прикрыть руку сына своей. Совсем как в «Трех мушкетерах», отметила про себя Эллиот. Правда, свекровь не успела это сделать, потому что в следующий миг они с Чарли разъединили руки.

– Вообще-то нам нужно ехать прямо сейчас, – сообщил психолог.

– Вы скоро вернетесь? – спросила его мать. – Вы вдвоем? Потому что я должна сказать, как чудесно…

– Скоро, – ответил Чарли.

Они попрощались, и Алистер встал, чтобы обнять их обоих. Каролина же осталась сидеть. Слава богу, она сидела спиной к окну и поэтому не могла видеть ни улицу, ни Лили Фостер. А Чарли с Индией попрощались с Рори и через считаные секунды вышли из «Митры». Заметив их, Лили сразу перешла на другую сторону улицы.

Не хватало еще, чтобы кто-то заметил эту девицу в окно! Бывшие супруги поспешили в направлении автостоянки на Белл-стрит в надежде, что Фостер последует за ними. Так и случилось.

Оказавшись перед сберегательным банком, который образовывал одну сторону треугольника, служившего рыночной площадью Шафтсбери, все трое остановились.

– Почему ничего не сделано? – резко спросила Лили у Чарльза. – Ты же сказал мне… ты обещал… Но ничего не сделано, и она по-прежнему живет себе дальше. Ты же, похоже, не собираешься ничего делать. Ты хотя бы прочел то, что я тебе дала?

– Лили, советую тебе держаться подальше от моей матери, – предупредил ее Голдейкер. – Иначе ты попадешь в большие неприятности, а ведь тебе это вряд ли нужно.

– Я хочу, чтобы она страдала.

– Ты должна уйти отсюда прежде, чем она выйдет из «Митры», или же будет скандал. Этого нельзя допустить. Во всяком случае, не при твоих отношениях с полицией. Договорились?

– Я хочу, чтобы она умерла, – заявила Фостер.

Индия заметила, что, несмотря на ее слова, лицо Чарли было полно сочувствия к этой странной молодой девушке. Он обнял ее за плечи и заговорил решительно, но в то же время по-доброму:

– Ты должна трезво смотреть на вещи, Лили. Если ты не можешь справиться с собою, то, что происходит в твоей голове, будет чревато для тебя неприятностями.

– Я хочу, чтобы все изменилось, – отозвалась Фостер.

– Все и так меняется. Ничто не стоит на месте. Теперь тебе нужно уйти, да и нам пора ехать.

Видимо, что-то в голосе Чарльза убедило Лили, что оставаться ей тут опасно, что не стоит искушать судьбу, поджидая Каролину Голдейкер. Она кивнула и, бросив на Индию страдальческий взгляд, развернулась и зашагала прочь. Бывшие супруги смотрели ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за углом.

– Что с нею? – спросила Эллиот. – Что она хотела сказать? Что ты должен был прочесть?

– Думаю, она имела в виду тот конверт, – ответил Голдейкер. – Тот самый, что она передала тебе в тот день, когда открывали мемориал Уилла.

– Ты сказал, что отнесешь его в полицию. Неужели ты этого не сделал? Чарли, она точно не в своем уме! С нею опасно связываться. Скажи мне, что ты передал тот конверт в полицию.

– Конечно, передал, – заверил Индию Чарльз.

– И что с ним стало?

– Копы сразу вспомнили ее имя, когда я сказал, что получил его от Лили. Мне велели ждать полицейского, который занимается ее делом. Он должен был вскрыть конверт.

– Он вскрыл его? При тебе? Там ведь могла быть бомба! Письмо-бомба или что-то в этом роде… Или даже что-то похуже. То, что террористы кладут в конверты, чтобы убить тех, кто его откроет… Как это называется? Споры сибирской язвы, кажется… Там вполне могли быть споры сибирской язвы. Чарли, она чокнутая. Она… – Индия не смогла даже закончить свою мысль, настолько потрясло ее то, что ее бывший муж мог пострадать от содержимого конверта.

От ее слов лицо Голдейкера немного смягчилось.

– Не бери в голову, – сказал он тихо. – Там были просто какие-то безумные записки, которые она сочинила после смерти Уилла. Что-то вроде «Я обвиняю». Список обвинений в адрес моей матери, которая якобы в ответе за все, что случилось с Уиллом. Уже сам почерк говорил о том, как страстно Лили желала страданий моей матери. Полицейский просмотрел эти бумажки и сказал, что приобщит их к ее делу. Лично мне это было неприятно, я как будто усугубил и без того незавидную участь Лили. Но что я мог сделать? Я должен был передать их полиции. Вот и вся история.

– Но, по ее словам, ты обещал ей…

– А что мне оставалось? Ты сама видела, в каком она состоянии. Она позвонила мне, и я пообещал ей «справиться с делами», но только если она будет держаться как можно дальше от моей матери, чтобы ее не арестовали.

Психолог бросил взгляд вдоль улицы – туда, где только что скрылась Лили Фостер.

– Я пытаюсь удержать ее, Индия. Смерть моего брата и без того повлекла за собой много жертв. Не хочу, чтобы Лили пополнила их число.

Октябрь, 13-е

Фулхэм, Лондон

Когда Рори Стэтем вернулась в Лондон, на часах была половина одиннадцатого вечера. Последние дни были долгими и малоприятными, а их пиком стала некрасивая ссора с Каролиной Голдейкер, закончившаяся тем, что редактор выставила ее из дома Клэр Эббот, а сама, вся взвинченная, уехала из Шафтсбери.

Уже на полпути к дому, остановившись на автозаправке, Рори поняла, что забыла сумочку с туалетными принадлежностями. Она отругала себя за то, что Каролина в очередной раз вывела ее из себя. Вернувшись в Фулхэм, Стэтем чувствовала себя совершенно разбитой. Сил оставалось лишь на две вещи: выгулять на ночь Арло и принять ванну, после чего лечь спать.

Погода изменилась, причем надолго. В глазах Виктории это меланхоличное время года стало скорбным фоном для скоропостижной смерти Клэр. Осень обрушилась на них бесконечными ливнями и порывами ветра, яростно срывавшими листья с деревьев.

Свет тоже стал другим. Золотистый днем, он с каждым днем все стремительней сменялся ранними серыми сумерками. Рори со страхом ждала приближения зимы, не представляя себе, как переживет ее без своей единственной подруги.

Выгуляв собаку, она вернулась к машине и забрала из нее пластиковую сумку с корреспонденцией Клэр и еще одну – с едой и игрушками Арло. Переносную конуру она оставила в машине. Ничего страшного, если та подождет до утра.

Поставив обе сумки на крыльцо, Стэтем задумалась о том, готова ли она к выполнению предстоящих задач. За последние два дня редактор уяснила себе, что процесс разборки личных вещей Эббот – не говоря уже о ее бумагах и книгах – займет не один месяц. Ей же отчаянно не хотелось всем этим заниматься. Тем более что для этого придется возвращаться в Шафтсбери, что, в свою очередь, означало необходимость время от времени общаться с Каролиной Голдейкер.

Чтобы гарантировать безопасность дома в Шафтсбери в свое отсутствие, Рори уже распорядилась об установке в нем сигнализации. До своего отъезда она также сменила в доме все замки – разумеется, к великому неудовольствию бывшей помощницы Клэр. Утром редактор сообщила Каролине, что в ее услугах больше нет необходимости. Впрочем, чтобы как-то компенсировать потерю работы, ей будет выплачено трехмесячное содержание.

На вопросы Голдейкер – «Но кто же будет разбирать ее почту? Кто будет заботиться о доме? Следить за тем, чтобы дело Клэр продолжалось?» – Виктория удивленно выгнула бровь. Ее подруга тридцать один год своей жизни посвятила писательской и просветительской деятельности, и Стэтем затруднялась назвать имя той, кто понесет факел феминизма дальше. Никакого другого светоча нет, ибо нет никого, кто обладал бы репутацией, равной репутации Клэр Эббот. По крайней мере, в обозримом будущем.

Но даже если бы такая женщина и нашлась, ей потребовались бы долгие годы, чтобы приобрести такую же армию поклонниц и последовательниц, какая была у Клэр. Или Каролина Голдейкер считает себя такой персоной? Вряд ли.

Рори ответила ей, что со всеми делами справится сама, поскольку является душеприказчицей литературного наследия Клэр. А поскольку ей хотелось просмотреть бумаги покойной не торопясь, без всякой спешки, для этого потребуется привести все в порядок, и процесс этот затянется на много месяцев.

Все это время почта писательницы будет перенаправляться на лондонский адрес ее редактора, дом в Шафтсбери раз в неделю будет убирать какая-нибудь клининговая компания, а система сигнализации будет гарантировать его сохранность от возможных посягательств грабителей. Впрочем, Шафтсбери – место тихое, не слишком популярное у воров-взломщиков. Феминистское наследие Клэр рано или поздно найдет своих продолжательниц, как это обычно бывает. Что же касается новой книги, то Рори займется этим сама и, если потребуется, сама же ее закончит. Однако не исключено, что издательство наймет для этой цели кого-то другого.

– Новая книга? – Каролина посмотрела на Стэтем так, будто та заговорила на некоем тарабарском языке. – О чем ты говоришь? Нет никакой новой книги!

– Конечно же, книга есть, – возразила Виктория. Несмотря на то, что она запаслась терпением, редактор поймала себя на том, что вот-вот сорвется на крик. С другой стороны, присутствие этой женщины способно кого угодно вывести из себя.

– Неправда, никакой книги нет, – стояла на своем Голдейкер. – Не знаю, что она там говорила… Я все пытаюсь втолковать тебе, что Клэр была совсем не та, кем ты ее считала. Пойми же, Рори, я проводила с ней по многу часов каждый день и знаю, что она ни над чем не работала.

– Каролина, в сутках двадцать четыре часа, – возразила Стэтем. – Сомневаюсь, что ты находилась при ней круглосуточно. Ее рабочие привычки…

– Я отлично знаю ее рабочие привычки – и то, что ни над какой книгой она не работала. У тебя есть тому свидетельства? Какие-то материалы для новой книги? Последние два дня ты не вылезала из ее кабинета. Пиши она новую книгу, ты это сразу заметила бы.

Рори ничего не ответила, и ее оппонентка поспешила добавить:

– Не знаю, как это сказать… не хочется злословить, но правда состоит в том, что Клэр понятия не имела, о чем ей писать дальше. Разве она тебе этого не сказала? Что вообще она тебе говорила?

В данный момент Стэтем не горела желанием вникать в сочинительство подруги, ее намерения, рабочие привычки и тому подобное. Если Клэр что-то писала по ночам, откуда Каролине это знать? И хотя – да, при первом беглом изучении вещей покойной ничего такого не обнаружилось, Рори знала, что столь малое количество свидетельств скромной продуктивности писательницы еще ничего не значит. Ее папки и рабочие материалы были разбросаны по всему дому, записи и наброски валялись повсюду. Чтобы просмотреть все это, потребуются многие месяцы.

Оставив без внимания то, что лично ей показалось неуместной, хотя и безошибочной ноткой триумфа в последних словах Каролины, редактор при первой же возможности уехала из Шафтсбери.

В конце концов, решила Рори, она уже преподнесла бывшей помощнице Клэр воистину царский подарок, выплатив ей трехмесячное содержание и дав пятнадцать минут на то, чтобы забрать свои вещи – вернее, все, что было на ее рабочем столе. В течение этой четверти часа Виктория оставалась с ней в одной комнате, следя за тем, чтобы Голдейкер не забрала ничего, кроме личных вещей.

И вот наконец она почти дома! Рори вместе с Арло вошла внутрь. Ее квартира находилась на втором этаже. Отцепив поводок от ошейника, она велела псу идти вперед, а сама, с сумками в руках, поднялась по лестнице следом за ним. Арло, виляя хвостом, подождал ее у двери в квартиру, и как только его хозяйка открыла дверь, первым делом побежал в кухню. Стэтем услышала, как он несколько раз ткнулся носом в стоящую на полу миску. Усмехнувшись, она тоже прошла на кухню, где налила собачке воды и дала корма. Лишь после этого она поставила на плиту чайник.

Бросив взгляд на стол, она увидела, что на автоответчике мигает огонек. Женщина нажала на кнопку воспроизведения, достала из кухонного шкафа чай и пинту молока из холодильника. Перелив молоко в кувшин, она поставила на стол заварочник и прослушала сообщения на автоответчике.

От сестры, от матери, от управляющего, затем кто-то дважды повесил трубку, и наконец: «Звонила на ваш мобильный, но вы не ответили», – произнес женский голос. Типичный рабочий класс, подумала Рори. Если судить по акценту, откуда-то из Западного Лондона. «Это Барбара Хейверс, – продолжила звонившая женщина. – Готовы результаты повторного вскрытия. Хотелось бы встретиться с вами и поговорить. Это то, что вы думали. Названа иная причина смерти». Дальше Барбара Хейверс оставила ей два телефонных номера – своего мобильника и служебного телефона. Если Стэтем позвонит ей, они договорятся о месте и времени встречи…

Да, подумала Рори. Она знала это. Знала.

Она посмотрела на часы. Одиннадцать двадцать. Звонить в это время сержанту Хейверс на мобильный невежливо – та, возможно, уже спит. Поэтому редактор позвонила по служебному номеру и оставила голосовое сообщение. Завтра она весь день будет дома или «уже сегодня, когда вы получите это сообщение», сказала она, и если у Барбары будет время, они легко смогут встретиться. Тем более что она сама ждет этой встречи.

Сказав это, Рори заварила чай и задумалась о сообщении, оставленном Хейверс: иная причина смерти. Она знала, что сердце у Клэр крепкое, как у быка! Как хорошо, что она не поверила всем этим словам о том, что у ее подруги случилась фатальная сердечная аритмия!

Шафтсбери, Дорсет

Алистер встал в полночь. Лег он в девять, но спал лишь урывками. Вставать ему нужно было в два ночи, и, проснувшись в половину одиннадцатого, он отказался от дальнейших попыток уснуть. Ему не хотелось лежать в постели – по крайней мере, в этом доме.

За последние двенадцать дней Каролина стала неузнаваема.

Она как будто много лет прятала в себе совершенно другого человека, который вырвался наружу лишь после смерти Клэр Эббот. Или же появление подруги Клэр, Рори Стэтем – сначала в Кембридже, а затем в Шафтсбери – окончательно ее добило. Так это или нет, Маккеррон не знал. Зато он понимал другое – эта новая Каролина непременно и окончательно добьет его самого.

«Так же, как Уилла», – подумал мужчина, осознавая, что это чудовищная мысль. Он поспешил выбросить ее из головы и, уткнувшись лицом в ладони, сел на край кровати. Здесь, в этой постели, он уже целую вечность спал один. И одиночество это, если только он не предпримет никаких действий, продлится до конца его дней.

Каро же была вся в трудах и заботах. Первым делом она вычистила каждый сантиметр дома, вылизав его сверху донизу, – начала еще на рассвете и трудилась, как безумная, целый день до глубокой ночи. Старыми зубными щетками вычистила швы между кафельными плитками. Ползая на четвереньках, вымыла тряпкой деревянный пол. Вымоченными в воде с добавлением уксуса тряпками отдраила все оконные стекла и вытерла их насухо газетами. Дочиста выскоблила плиту и холодильник. Вынув из кухонных шкафчиков все их содержимое, протерла их внутри ватными тампонами. Из комнат вынесла всю мебель, которую тщательно отполировала. Вытащила из дома ковры, выбила их и пропылесосила, а затем занесла ковры обратно и вернула в комнаты мебель, на которой теперь не было видно ни единой царапины. Из платяных шкафов был выброшен весь старый хлам. Занавески были выстираны, стены вычищены, потолки и осветительные приборы надраены до блеска. При этом за все время уборки Каролина не проронила ни слова, и только когда работа была закончена, ее прорвало. Она выплеснула все.

Свое детство и все свои обиды на одинокую мать-колумбийку, которая не хотела ее, но была вынуждена сохранить ребенка и которая привезла ее из далекой страны, что была, как Каролине известно, ее настоящей родиной. Наличие в ее жизни одного-единственного человека, который по-настоящему ее любил. Это ее замечательная, ласковая колумбийская бабушка, которая подарила ей красивого котенка – его пришлось оставить, когда они с матерью перебрались в Лондон, где ей было так одиноко…

Ранний брак стал для нее бегством – да-да, бегством, как ты понимаешь, от матери-колумбийки, которую давно бросил мужчина, сделавший ей ребенка… Это ее замужество за хирургом, которому было наплевать на нее после того, как он получил от нее все, что хотел, ему было наплевать и на двух его сыновей…

Которых он не любил, ты слышишь меня, он не мог их любить, потому что любил только себя, и один из этих сыновей ужасно страдал с самого детства, потому что у него было жутко деформированное ухо, слышишь меня, деформированное ухо, маленький рост, словесное недержание, которое он не мог контролировать, и никто никогда не понимал его, и никто не помогал ей воспитывать его, она сама помогала ему, служила ему…

И так до тех пор, пока муж не ушел от нее, и он бросил ее, прежде чем она успела сама уйти от него, потому что он вроде как был, но вроде его и не было, при этом он желал прикасаться к ней, но знает ли он, что она чувствовала… ты хотя бы имеешь представление о том, каково это, Алистер…

И каково ей было, когда он ее бросил, и как она увидела его в тот вечер на рождественском представлении, как это вновь помогло ей ощутить себя нормальным человеком, и она впервые почувствовала нечто иное, кроме отчаяния, которое долгие годы преследовало ее из-за того, что она заставила себя сделать то, что от нее потребовала сделать собственная мать…

Так что брось меня, если хочешь, а когда я убью себя, спляши на моей могиле, потому что я вижу это в твоих глазах каждый день, вижу, как ты этого ждешь. Как ты сравниваешь меня с ней и проклинаешь тот день, когда я позвонила тебе по телефону и сказала, что ушла от него, дорогой, приезжай ко мне, потому что я спала с тобой и думала, что мне судьбой предназначено быть с тобой после этого, потому что зачем иначе я спала с тобой, если это было не навсегда?

Маккеррон накричал на нее. Хотел даже ударить, чтобы заставить замолчать. Только и всего. Но потом она замолчала на целых двое суток и не выходила из своей комнаты, и он начал опасаться, а также начал надеяться, и спросил себя, что такого случилось с ним, что страх и надежда стали для него одним неразделимым целым? Да, я спас ее, подумал он. Я спас ее, разве не так, спас от мужа и кошмарной ее жизни с ним, но кто теперь спасет меня самого?

Он встал в темноте с кровати и подошел к окну. Дорога рядом с домом была подсвечена слабым лунным светом. Вдоль другой стороны улицы тянулась живая изгородь, отгораживавшая владения фермера. Там, в тени, виднелась человеческая фигура. Она явно замерла в ожидании, следя за домом. Лили Фостер, подумал мужчина. Кто же еще может бродить, как зомби в ночи, в надежде, что их постигнут всяческие беды?

Выданное полицией предписание не остановило ее. И Алистер всегда знал, что так и будет.

Она была переполнена ненавистью. Пока она не добьется того, чего там она добивалась, она не оставит их в покое. Правда, теперь Фостер стала намного умнее, чем вначале, когда появлялась в пекарне, когда пыталась забраться в дом Маккеррона, когда преследовала их с Каролиной, когда что-то кричала им издалека и вблизи и когда подбрасывала к порогу какашки, дохлых птиц и тому подобную мерзость.

Даже если он позвонит в полицию в такой поздний час, она исчезнет прежде, чем полицейские прибудут на место. Так будет, даже если Лили и не увидит, как он подойдет к телефону, наберет номер и шепнет: «Она вернулась, она возле дома, она угрожает своим присутствием, она хочет причинить нам вред, и вы должны помешать ей».

Полиция приедет, но не найдет на траве у изгороди никаких следов. Пусть земля там и мягкая, Лили Фостер теперь умная, она знает, где ей стоять, и никаких следов она не оставит.

Он был беспомощен перед лицом ее постоянного присутствия. А она как будто ожидала каждого шага внутри дома, которые сделают он или Каро.

Боже, подумал Алистер, что такое со всеми нами? Уилл мертв, брак Чарли трещит по швам, сам я – муж, получивший отставку в собственном доме, а Каро… Кем она теперь стала? В кого превратилась? Он давно не узнаёт в ней ту женщину, на которой когда-то женился, всем сердцем испытывая надежду на лучшее будущее.

Теперь это сердце принадлежит Шэрон. И поскольку сегодня ночью ему не спится, он поедет к ней. Поэтому Маккеррон обулся, спустился по лестнице и вышел на улицу. Оказавшись в ночной тьме, он даже не пытался приглушать рев мотора своего хлебного автофургона. Ехать к Холси восемнадцать миль, и он быстро домчит туда, как будто полетит над дорогой. Потому что в конце пути его ждет любимая женщина.

У него был свой ключ от ее дома, и Алистер вошел внутрь. Тихо, почти на цыпочках, в полной темноте он поднялся по лестнице.

Шэрон не завешивала шторами окна своей спальни. Как выяснилось, она никогда этого не делала. Ей нравилось, когда лунный свет скользил по ее комнате, нравилась возможность видеть звезды, и она видела их, потому что окно было на задней стене дома и выходило на выпас, и не было никаких барьеров, кроме ограждения из колючей проволоки и темнеющего леса вдали.

Она спала, и Маккеррон застыл, не сводя с нее глаз. Он позволил себе ощутить силу своего желания. С Шэрон, если им будет дана свобода идти по жизни своим путем, все казалось возможным. Ему пришло на ум слово «да», и это «да» включало в себя все, что отметало прочь такие вещи, как долг, обязательства, обещания… Он сказал себе, что, если останется с Каролиной, то не проживет и дня.

Алистер поклялся, что не даст никаким обстоятельствам разрушить его жизнь с этой прекрасной женщиной, что сейчас лежит перед ним и безмятежно спит.

Шэрон открыла глаза. Она нисколько не испугалась и не вздрогнула, как повела бы себя любая другая женщина, разбуженная мужчиной у ее постели. Она тотчас поняла, кто перед нею, потому что сразу сбросила с себя одеяло и протянула ему руку.

На ней была тонкая ночная рубашка, сквозь прозрачную ткань которой ее ночному гостю были видны коричневые кружки сосков и темный треугольник между ног. Когда Холси с вопросительной интонацией произнесла имя Алистера, он сказал, что всего лишь хотел ее увидеть.

– Тебе не спится? – спросила она его.

Он ответил, что да, этой ночью ему не спится, но это не имеет значения, потому что ему все равно через два часа на работу.

– Тогда, может, займемся любовью? – был ее следующий вопрос.

– Нет. Я просто хотел посмотреть на тебя, – последовал его ответ.

Тогда она села в постели, сняла через голову ночнушку и бросила ее на пол, а затем легла на бок, и в эту секунду Маккеррону вспомнилась картина, которую он видел когда-то давно, в каком-то лондонском музее, куда он забрел, чтобы укрыться от неприятного зимнего дождя. На той картине была изображена пышнотелая обнаженная женщина, лежащая на боку, на которой было одно лишь жемчужное ожерелье. Руки ее были закинуты за голову, а в углу стояла… по всей видимости, служанка. «Кажется, чернокожая?» – попытался вспомнить Алистер. Этакий страж уязвимой наготы своей хозяйки.

Обнаженная женщина как будто предлагала себя художнику, как сейчас, закинув одну руку за голову, а вторую положив на бедро, предлагала ему себя Шэрон. Он придвинул к постели единственное кресло и спросил, не холодно ли ей лежать так, ничем не накрытой.

Она сказала, нет, потому что в комнате тепло. Хотя окно и было приоткрыто на ночь, никакого сквозняка не чувствовалось. Шэрон спросила, не хочет ли он лечь к ней в постель.

– Ты ведь не спал этой ночью, не так ли? – прошептала она, а потом добавила, так тихо, что ее друг не услышал бы, если бы не прислушивался: – Что она сделала?

Маккеррон помотал головой и сказал, что ей не о чем беспокоиться. Потому что она – его бодрствование и его сон. Она – земля, по которой он ступает.

Не сходи с ума, Алистер, сказала ему Шэрон. Я просто плоть и кровь.

Не для меня, ответил он ей.

Октябрь, 14-е

Фулхэм, Лондон

Барбара позвонила Рори заранее, через несколько минут после того, как, приехав на работу, обнаружила на телефоне ее сообщение. Впрочем, Стэтем ей не ответила – не иначе как была в ду́ше или выгуливала собаку. Поэтому Хейверс оставила ей сообщение о том, когда Виктории следует ее ждать в Фулхэме, и спокойно отнеслась к тому, что ей не ответили. У нее и без того хватало дел, причем поважнее. А первым в их списке значилось разрешение уйти с работы в рабочие часы.

Сержант задумалась. Благодаря вмешательству инспектора Линли стало возможным повторное вскрытие. У Томаса имелось два ценных знакомства, которыми он воспользовался в типичной для него аристократической манере: судмедэксперт был его однокашником по Итону, а с суперинтендантом из Кембриджа они – вместе с Барбарой – в свое время пересекались, расследуя несколько лет назад смерть одной студентки, чье тело было найдено возле реки. Проанализировав результаты первого вскрытия, первый из этих двух ценных знакомых дал официальное заключение о необходимости повторного рассмотрения обстоятельств смерти Клэр Эббот. А второй в ответ на оказанную когда-то услугу живо отреагировал на телефонный звонок Линли, предоставив в его распоряжение кембриджских полицейских. Ничего, с них не убудет, подумала Барбара. В конце концов, парням из Кембриджа никто не стал пенять на то, что первое вскрытие не отличалось особой тщательностью. Томас, неисправимый дипломат, стремился ни с кем не портить отношений, и Хейверс не стала возражать против его плана. Тем более что она рассчитывала на его дипломатические таланты, с тем чтобы заполучить заветное разрешение и в рабочее время отправиться в Фулхэм.

Изабелла Ардери вряд ли бы это одобрила. Барбара Хейверс была нужна ей там, где она могла ее видеть, могла управлять ею и наброситься на нее с нападками в любой момент, как только та сделает неверный шаг. Не исключено, что она уже купила Барбаре билет без даты до станции Бервик-на-Твиде, пребывая в уверенности, что девушка не сможет долго работать без всяких огрехов.

Так что вряд ли Ардери даст ей «добро» на вылазку в Фулхэм в рабочее время. Вместо этого она велит Линли воспользоваться услугами курьера. Или даст указание сделать это ему самому. Или скажет, что это дело можно поручить какому-нибудь констеблю.

На что Томас, конечно же, возразит, что такое простое дело, как поездка сержанта Хейверс к той женщине в Фулхэм – это именно то, что нужно начальнице, чтобы проверить уровень профессионализма сержанта и реальную глубину изменений в ее характере. Вряд ли Изабелла собирается вечно держать ее на коротком поводке, и единственный способ проверить, можно ли доверять ей, – это дать возможность где-нибудь напортачить.

Он так и скажет – Изабелла, подумала Барбара. Та же потребует, чтобы он называл ее «мэм», «шеф», или «босс», или даже «суперинтендант». На что инспектор захочет напомнить ей те потные мгновения, когда он стонал, или бормотал, или выкрикивал ее имя, лежа вместе с ней на комковатом матраце где-то в Лондоне. Это, конечно, может сработать и против него, но Хейверс решила, что вряд ли. Когда того требовали обстоятельства, Ардери и Линли, как бывшие любовники, прикрывали друг друга независимо от того, готовы они были это признать или нет.

Поэтому когда Томас, после его встречи с Изабеллой, подошел к девушке, протянул ей отчет и сказал: «Не переходите за эту линию, Барбара», это не стало для нее сюрпризом. В свою очередь, она, сделав честные глаза, пообещала быть образцовым сотрудником полиции – и, что самое главное, не солгала.

В первые мгновения сержант спокойно отнеслась к тому, что, нажав кнопку звонка входной двери напротив имени Рори, она не дождалась ответа. На улице начинал накрапывать дождь, но на Барбаре был плащ, а дверной проем служил довольно надежным укрытием от ветра и даже позволил закурить сигарету. Усладив легкие никотином, Хейверс позвонила в звонок еще раз.

И вновь тишина. Судя по табличке с именами жильцов, Виктория Стэтем жила на втором этаже. Барбаре показалось, что из-за балконной двери при втором звонке послышался собачий лай.

Что уже настораживало. Сержант нажала на другую кнопку, и ей ответил мужской голос. Она представилась и пояснила, что привело ее сюда. «Не могли бы вы открыть входную дверь и впустить меня в дом?» – спросила она. Дело в том, что ей не ответила обитательница квартиры номер три, но она слышала, как в той квартире залаяла собака…

– Черт побери, может, вы заодно пристрелите эту гадкую псину?! Лает вот уже несколько часов, – сообщил сосед Рори, и через секунду входная дверь открылась.

Барбара бросилась вверх по лестнице. На втором этаже была всего одна дверь, и именно из-за нее доносился собачий лай. В ответ на стук девушки лай усилился. Наверху хлопнула квартирная дверь, и кто-то, громкая топая, устремился по ступенькам вниз.

По голосу Хейверс узнала того самого жильца, что просил пристрелить пса. Мужчина рассказал, что тот не дает ему работать. Он же тщетно пытается сделать это с раннего утра. Он занят изучением процессов, которые происходят на мировых финансовых рынках, но собачий лай мешает ему сосредоточиться. Может, она что-нибудь сделает? Потому что если полиция не способна отреагировать в течение пяти часов с того момента, как ее вызвали, то, черт побери, кому нужна такая полиция?!

И тогда Барбара поняла: вместо того, чтобы отреагировать на звонок, ее коллеги из местного полицейского участка, у которых и без того было дел выше крыши, задвинули жалобу на собачий лай в самый конец списка вызовов. Достав служебное удостоверение, сержант дала возмущенному джентльмену возможность его изучить, после чего сообщила, что прибыла не для того, чтобы заниматься запертым в помещении животным – явно страдающим, подчеркнула она, – а для того, чтобы поговорить с хозяйкой квартиры. Знает ли он, где она?

Откуда, черт побери, ему это знать, ответил сосед и добавил, что если она не в состоянии что-то сделать с этой дворняжкой… пусть та хоть трижды называется гребаной собакой-помощницей, он не потерпит, чтобы…

С такими соседями, подумала Барбара, разве кому-то нужны бродяги, пристающие к прохожим на улицах, и торговцы наркотой в ближайшем парке? Поблагодарив джентльмена за его глубокую озабоченность благополучием хозяйки квартиры, она предложила ему вернуться к себе. У нее возникли самые серьезные мысли насчет того, куда именно, но она не стала делиться ими с разъяренным соседом.

Затем Хейверс вышла из дома и при помощи сложенного несколько раз отчета о вскрытии, который она захватила с собой вместе с сумкой, заклинила входную дверь. При этом она поискала взглядом портье или консьержку – это было маловероятно для такого дома, но всегда стоит надеяться на лучшее. Никого не увидев, девушка позвонила в одну из квартир на первом этаже. Вдруг у кого-то есть запасные ключи?

И вновь неудача. Барбара вышла на улицу.

У нее было несколько вариантов. Первый – позвонить местным полицейским и попросить их взломать дверь в квартире Рори Стэтем. Второй – позвонить по номеру 999 и попросить о том же самом. И в том, и в другом случае придется прождать несколько часов. Этого она позволить себе никак не могла, ибо тем самым навлекла бы на свою голову гнев Изабеллы Ардери. Оставался третий вариант.

Фасад дома украшала массивная глициния, которой на вид было не меньше пятидесяти лет. Ее толстый, перекрученный ствол тянулся вверх до самой крыши четырехэтажного здания. С нее еще не облетела листва, что, конечно же, должно было послужить некоторой помехой, не говоря уже о дожде. Зато она росла близко к балкону, на который выходили французские окна квартиры Виктории Стэтем. Если Барбаре повезет, они могут оказаться открытыми.

Хейверс решила, что сможет забраться по глицинии на балкон, потому что на ней было немало крепких на вид побегов, а балконная дверь, к счастью, находилась всего лишь на втором этаже. Барбара мысленно похвалила себя за то, что сегодня надела крепкие уличные ботинки, а не туфли-лодочки, в которых можно в два счета свалиться на землю.

С другой стороны, до киношного Тарзана ей далеко. Еще бы, в такой паршивой физической форме! Но что ей еще остается? И девушка шагнула к глицинии. Первая попытка оказалась неудачной – она довольно болезненно шлепнулась на землю, – однако следующая попытка увенчалась успехом.

К тому моменту, когда Барбара добралась до балконных перил, спереди она была вся мокрая от влажных листьев. Спина у нее, впрочем, тоже была мокрой, но уже от дождя. Слава богу, перила оказались мраморными, но она на всякий случай проверила их устойчивость. Вроде крепкие.

Пока все шло нормально. Чтобы перебраться на балкон, не потребовалось никакого прыжка, вроде тех, что обычно показывают в телефильмах.

Балкон находился на расстоянии вытянутой руки от сержанта. Хейверс вскарабкалась по стволу чуть выше, и тот угрожающе затрещал. Барбара же, уповая на удачу, бросилась на балкон. Она приземлилась животом на каменные перила и повисла на них лицом вниз, попой вверх, мысленно поблагодарив небеса за то, что сейчас на ней чистые трусы. Наконец, решительно дрыгая ногами, с оханьем и кряхтеньем перевалилась на балкон.

Правда, приземлилась девушка прямо лицом в лужу. Смачно выругавшись, она кое-как поднялась на ноги. Кстати, сделать это оказалось непросто, так как поверхность балкона состояла из скользких мраморных плит. Барбара едва не свалилась на край перил, поскользнувшись – ну кто бы мог подумать! – на мхе. «Разве мох растет на мраморе?» – удивилась она. Но он рос там, образуя миниатюрные континенты, выступающие над поверхностью лужи.

Сержант посмотрела на свою одежду. На плаще была сломана молния, бежевая юбка оказалась безнадежно изгаженной, колготки все в дырах, башмаки поцарапаны… Можно только представить себе, на что теперь стало похоже все остальное!

Собачий лай, раздававшийся внутри квартиры, переместился ближе к окнам. Было слышно, как Арло отчаянно скребется обо что-то по ту сторону оконного стекла. Черт, шторы, как назло, задернуты, и ничего не видно! Увы, присутствие в квартире Арло, его возбужденное состояние и отсутствие хозяйки наводили на самые худшие подозрения.

Барбара подергала балконную дверь. Разумеется, та оказалась закрытой. «Как же иначе?» – подумала девушка. Она огляделась в надежде найти способ проникнуть в квартиру, но не обнаружила ничего подходящего. На балконе не было даже обычного цветочного горшка с чахлой азалией.

В общем, вариантов было всего два. Первый – выбить стекло ногой, второй – локтем. Хейверс мысленно прикинула, какой крупный кровеносный сосуд может пролегать в ноге и следует ли ей рассчитывать на удачу. Лучше не стоит. Если она случайно перережет его, то истечет на балконе кровью прежде, чем сможет проникнуть внутрь. Предпочтение было отдано локтю.

Встав к балконной двери спиной и мысленно поблагодарив небеса за отсутствие двойного остекления, Барбара с громким криком, который она подглядела в фильмах про восточные единоборства, вогнала локоть в стекло.

Разбилось оно лишь с третьего раза, но ведь главное – результат! Все время, пока девушка била по стеклу, она пыталась успокоить несчастного пса, который уже после первой ее попытки зашелся безумным лаем.

Когда стекло со звоном разбилось, сержант решила, что кто-то где-то наверняка позвонил в местную полицию. Странно, но сирены пока еще не было слышно…

Убрав торчащие осколки, Барбара осторожно просунула руку внутрь. Балконные двери не были заперты на задвижку ни вверху, ни внизу. Тогда она нащупала ключ, торчащий в замке, и, повернув его, шагнула в комнату.

– Арло, хороший мальчик. Хорошая собачка, – произнесла Хейверс, мысленно поблагодарив судьбу за то, что песик Рори – не немецкая овчарка. Тогда бы он точно сначала оторвал незваной гостье руку, а затем вцепился в лицо. Стоило девушке шагнуть из-за штор, как Арло тотчас рванул ей навстречу. Было видно, что он рад ее видеть: скуля и повизгивая, пес подполз к ее ногам. Хейверс протянула к нему руку, и он принялся ее обнюхивать.

Собачью проверку она прошла.

После этого Барбара огляделась. Плотные шторы создавали в комнате темноту, однако заглушить запахи они не могли. Запахи фекалий, мочи и чего-то еще. Рвоты? Рвоты, смешанной с кровью?

Волоски на руках у Барбары тотчас встали дыбом. Сержант раздвинула шторы, и в комнату хлынул тусклый уличный свет. Она уже знала, что найдет в квартире. Так и было. Рори Стэтем скорчилась на полу гостиной в мучительной позе, забившись между диваном и стеной.

Челси, Лондон

Вручая Барбаре Хейверс отчет о повторном вскрытии, Линли был уверен, что вскоре ситуация разрешится. Сержант должна была довести информацию до сведения Виктории Стэтем, а его копию он передал полиции Кембриджа. Смерть Клэр Эббот была или убийством, или самоубийством. Более тщательное токсикологическое исследование выявило причину ее смерти, но не механизм, посредством которого ядовитое вещество проникло в ее организм.

– Это азид натрия, – сказал Томас Барбаре, протянув ей отчет о повторном вскрытии. Взяв бумаги, она спросила – вполне обоснованно, – что такое азид натрия. Линли и сам раньше этого не знал, но успел позвонить своему давнему другу Саймону Сент-Джеймсу и задать ему этот вопрос. «В лабораториях он используется в качестве консерванта, чтобы замедлить рост бактерий в реагентах, – сообщил инспектору специалист в области судебной медицины. – Это смертельный яд. Так это им была убита та женщина в Кембридже?» – уточнил он.

– Если это вещество проглотить, – сообщил Барбаре Линли, – оно окажет схожее действие с цианидом, только не так стремительно.

– Значит, Рори Стэтем не ошиблась в своих подозрениях? – удивилась Хейверс.

– В том, что это была неестественная смерть, – да. Но то, что это убийство, еще надо доказать.

Томас высказал предположение, что со стороны Клэр Эббот это могло быть самоубийство. Но Барбара на это лишь презрительно фыркнула. Эта женщина была на пике славы и успеха, сказала она. На что Линли возразил, что многие знаменитости на пике славы и успеха нередко сводят счеты с жизнью. В свою очередь, сержант снова возразила ему, сказав, что Эббот никогда бы не наложила на себя руки, тем более в тот момент, когда ее новая книга пользовалась такой бешеной популярностью. Но что мы знаем об этой женщине, парировал Томас.

– Мы кое-что знаем о человеческой природе, сэр, – возразила Барбара. – Позвольте сказать вам одну вещь: Клэр Эббот никогда не убила бы себя сама. Это все равно, как если бы я отказалась от сдобного печенья на завтрак.

Резонно, ответил Линли. Однако убийство это или самоубийство, но смерть Клэр Эббот – не их дело. Им занимается старший суперинтендант Дэниел Шихан, а они лишь помогают ему нужной информацией. Во всяком случае, теоретически.

Зазвонил телефон. Томас надеялся, что это Дейдра Трейхир. Он не видел ее несколько дней и скучал по ней больше, чем был готов в этом признаться. Но оказалось, что звонила сержант Хейверс, хотя сразу понять это было трудно, так как в трубке был слышен собачий лай, как будто пес лаял прямо в ее мобильник.

– Ее отравили, сэр, – сообщила Барбара, голос которой так и звенел возбуждением. – Клянусь богом, ее отравили! Я нашла ее на полу. Вокруг нее лужи рвоты, и, как мне кажется, она в коме и…

– Рори Стэтем? – уточнил инспектор.

– Кто же еще, по-вашему, черт побери?!

– Она жива?

– Она еле дышит. В ней едва теплится жизнь. Я вызвала «Скорую». За ней приехали и отвезли в больницу.

– Где вы сейчас? Господи, Барбара, чья это собака лает?!

– Ее, чья же еще! Я в ее квартире. У нее собака, что-то вроде поводыря у слепых. Ее пес сейчас с ума сходит, оставшись без хозяйки.

– Вы можете его куда-нибудь определить?

– Погодите. – В трубке снова раздался лай, еще громче прежнего. Затем неожиданно стало тихо, и Барбара заговорила снова. – Пес в ее спальне. Черт побери! Я совершенно не разбираюсь в собаках, но если б он мог говорить, то наверняка рассказал бы нам много интересного.

– Вы звонили в полицию?

– Я и есть полиция. Мы – полиция. Послушайте, инспектор, способ, по всей видимости, одинаков. Тот, что применили в отношении Клэр…

– Азид натрия.

– …применили и к Рори.

– Может быть. Но это не наше дело, Барбара. Если угодно, то это дело полиции Фулхэма.

– Вещество одно и то же. Убийство и покушение на убийство. Обе женщины были знакомы друг с другом. Были связаны самыми разными отношениями. Профессионально. Лично.

– Тем не менее…

– В вашей власти многое, и я хочу, чтобы вы этим воспользовались. Вы сами понимаете, почему. Что это значит. Для меня. В глазах у всех я могла бы, наконец…

Хейверс умолкла – теперь в трубке раздавалось лишь ее надрывное дыхание.

Когда после некоторой паузы она произнесла: «Инспектор, вы должны мне помочь», – Томас не сразу нашел, что сказать в ответ. И все-таки он сказал:

– Барбара, вы претендуете на чужое расследование. Судя по тому, чем вы там занимаетесь, я удивлен, что местное отделение еще не выслало к вам констебля.

– Зачем им кого-то присылать? Подумаешь, кого-то отвезли в больницу! Это все, что им сейчас известно. Вот и отлично. Пусть так будет и дальше. В вашей власти сделать так, чтобы так оно и было.

– О боже! Вы только подумайте, что только что сказали! Именно такой ход мыслей…

– Ну хорошо. Я все поняла. Критика принята, и все такое прочее. Встретимся в больнице Челси и Вестминстера. Это единственное, о чем я вас прошу.

– И вы рассчитываете, что я в это поверю? Даже если я соглашусь приехать в больницу, какой в этом смысл?

– Такой, что мы можем поговорить с тамошними медиками. С врачами. С кем угодно. Послушайте, парамедики не захотели прикасаться к ней, когда я сказала им про азид натрия. Даже надели костюмы химической защиты. Поэтому прямо сейчас в больнице врачи будут искать у нее следы яда, и если мы поговорим с ними, то узнаем, с чем имеем дело.

– Мы ни с чем «не имеем дело».

– Не говорите чушь! Кто-то сначала устранил Клэр Эббот, а затем проник сюда, чтобы сделать то же самое с Рори Стэтем. Давайте встретимся в больнице, сэр, и узнаем, что случилось с Рори! Если я ошибаюсь, то, клянусь вам, я утрусь и вернусь на Виктория-стрит. Но пока…

– Хорошо. Я встречу вас там. Главное, чтобы нам с вами потом не пожалеть об этом.

– Не волнуйтесь. Не пожалеем. Клянусь. Жду вас.

– Ловлю вас на слове, сержант Хейверс.

Больница находилась на Фулхэм-роуд, а дорога до Челси была сущим кошмаром. Транспортный поток и дождь, как будто сговорившись, испытывали на прочность человеческое терпение. Лишь проехав каким-то мудреным маршрутом через престижные кварталы Белгравии и верхнего Челси, Линли через сорок пять минут добрался до больницы. Хотя в ночное время дорога туда заняла бы не больше десяти минут.

Дождь хлестал беспощадно. Оставив машину на автостоянке, Томас поднял воротник старого, еще отцовского макинтоша и зашагал по улице в обратном направлении. Отделение экстренной помощи было местом не для слабонервных. Туда до приезда Линли доставили семь жертв аварии в районе моста Баттерси, где столкнулись легковой автомобиль, грузовик и несколько велосипедистов. Окровавленные и стонущие люди лежали на каталках, а медицинский персонал лихорадочно суетился возле них, отдавая друг другу распоряжения. По интеркому время от времени раздавались требования тем или иным врачам ответить на телефонный звонок либо отправиться в радиологию или прямо в операционную.

Инспектор не ожидал, что станет свидетелем этого зрелища. Не говоря уже о том, что это не предвещало ничего хорошего во всем, что касалось сбора информации о Рори Стэтем.

Томас принялся выглядывать в толпе Барбару Хейверс. Впрочем, она окликнула его первой. Обернувшись на ее голос, он увидел, что она шагает к нему по коридору, который вел к лифтам.

Сержант Хейверс была с ног до головы в грязи. Линли мог лишь мысленно молиться о том, чтобы, вернувшись на Виктория-стрит, она не попалась на глаза Изабелле Ардери. Что, подумал он, случится довольно скоро, ибо он не поставил Изабеллу в известность о последних событиях.

– Что случилось? – спросил инспектор.

– Они привезли ее…

– Я имею в виду, что с вами, Барбара? Господи, что вы такое сделали с собой?!

Девушка посмотрела на свою одежду и поморщилась. Глядя на нее, можно было подумать, будто она с головой нырнула в контейнер с обрезками веток и прочим садовым мусором.

– Я упала. Более или менее, – туманно объяснила она.

– Что именно?

– Не поняла?

– Что более и что менее?

– Скорее, менее. – Сержант оглянулась по сторонам, как будто надеялась сбежать, так как знала, что сейчас последует. – Послушайте. Мне пришлось вломиться внутрь, сэр. Там, напротив дома, растет глициния, и я…

– Умоляю, вас, избавьте меня от подробностей! Где она?

– В изоляторе. Будет там до тех пор, пока они не узнают наверняка. Они надели костюмы химзащиты и даже не прикасались к ней. Эта гадость – штука опасная. Говорят, ей крупно повезло, что она осталась жива.

– Что они с нею делают?

– Точно не знаю. Здесь такая свистопляска… – Барбара обвела рукой вестибюль с его толпами. – Я пошла следом за ними… но дальше меня не пустили. Рядом с изолятором есть стулья и кофейный автомат, и я ждала… – Сержант ладонью пригладила волосы, хотя лучше выглядеть она от этого все равно не стала. – Арло в моей машине. Он не может оставаться там вечно, и я надеюсь…

– Кто такой Арло?

– Пес. Ее пес. Я же не могла оставить его в одного квартире! Если мне поручат расследовать это дело, кто-то должен будет о нем позаботиться. Я подумала, вдруг вы захотите… Ну, вы понимаете… На то время, пока она пробудет в больнице.

Прежде чем ответить, Линли смотрел на нее добрых десять секунд.

– Хейверс, вам никогда не приходило в голову, что в один прекрасный день вы зайдете слишком далеко? – поинтересовался он. – Я имею в виду, в отношениях со мной.

– Я знаю лишь, что вы любите животных, сэр.

– Неужели? Могу я спросить, как вы пришли к такому умозаключению? Равно как к умозаключению о том, что это дело будет поручено вам?

– Но ведь у вас в Корнуолле есть лошади? – произнесла девушка, отвечая на первый вопрос и избегая ответа на второй. – Я знаю, что вы катаетесь верхом. Вы любите кататься верхом, не так ли? А у вашей матушки такие прекрасные собаки… Ретриверы, кажется? Или все-таки борзые?

Линли только вздохнул.

– Отведите меня туда, куда они поместили ее, – велел он своей коллеге.

Сержант Хейверс направилась обратно к лифтам. На третьем этаже Томас последовал за ней по другому коридору, а потом еще по одному. Пройдя его, они оказались перед закрытыми дверями, попасть за которые можно было лишь при условии, что их откроют изнутри. За ними, по всей видимости, и лежала Рори Стэтем, пока врачи предпринимали меры для спасения ее жизни.

К радости Линли, Барбара Хейверс больше ничего не сказала. В явной попытке снова расположить его к себе, она сходила к кофейному автомату и принесла два стаканчика с бодрящим напитком. Они молча пили кофе, когда из изолятора, на ходу снимая с себя защитный костюм, вышла какая-то женщина.

– Это та самая, кто… – шепнула Барбара и встала. Томас последовал ее примеру.

Хейверс хватило ума – учитывая ее сегодняшний внешний вид – не показывать свое служебное удостоверение. Эту честь она предоставила Линли, догадываясь, что, глядя на нее, врач вряд ли поверила бы ей, назови она себя сержантом лондонской полиции.

Судя по бейджику, врача звали Мэри Кей Биглоу. Высокая и худая, она в данный момент выглядела сильно измученной. Интересно, подумал инспектор, сколько часов эта женщина провела на дежурстве? Он объяснил медичке, что его спутница Барбара Хейверс – та самая, кто обнаружил Рори Стэтем, так как у них на утро была назначена встреча. Поскольку ей была известна причина недавней смерти близкой подруги мисс Стэтем, Клэр Эббот, она заключила, что Рори каким-то образом имела контакт с тем же веществом, азидом натрия. Линли не стал использовать слово «убийство», хотя и понимал, что приход в больницу полиции наводил на такую мысль.

Мэри Кей ответила, что утверждать что-то еще рано, однако все меры предосторожности уже приняты. Пациентку лечат, как при симптомах отравления цианидом, – это единственный способ лечения при подозрении на отравление азидом натрия, если, конечно, врачи имеют дело именно с ним. Поэтому в данный момент пациентка получает внутривенно нитрит натрия и тиосульфат натрия.

Врач также сообщила о горизонтальном нистагме, порхающем треморе и высоком содержании лактатов в крови, а также о резко упавшем уровне калия. Сразу по прибытии пациентки Биглоу определила у нее остановку сердца, однако были приняты все меры для ее спасения. В данный момент состояние ее было стабильно критическим. Пациентка находилась в коме.

На вопрос Барбары, когда с Рори Стэтем можно будет коротко переговорить, врач ответила уничижительным взглядом.

– Если она останется жива в ближайшие сутки, это будет настоящее чудо. Но ни о каких разговорах не может быть и речи, – заявила она.

– Но это же азид натрия! – воскликнула Хейверс. – Тот самый яд, которым отравили…

– Да, это похоже на действие азида натрия, – согласилась Мэри Кей.

Судя по выражению лица Барбары, ответ врача ее удовлетворил. Как только Биглоу направилась к кофейному автомату, она повернулась к Линли.

– Я поняла это, как только увидела ее на полу, – сказала сержант. – Ей чертовски повезло, что я проникла к ней в квартиру, инспектор. Кто-то явно рассчитывал на то, что она долго пробудет одна и ее найдут не сразу. Эти женщины, она и Клэр Эббот, были связаны в жизни, и вот теперь – этим отравлением. Мы имеем смерть в Кембридже и покушение на убийство в Фулхэме, и не мне вам объяснять, что это значит. Или хотя бы что это может значить, если вы примете мою сторону.

Томас понимал это, но был не готов сделать шаг в этом направлении.

– Барбара, я не могу просить Изабеллу… – начал было он.

– Изабеллу, – с нажимом произнесла сержант. – Можете, черт побери, еще как можете!

Сам виноват, подумал Линли. Странная форма безумия подтолкнула его вступить в отношения с начальницей, и хотя это безумие проистекало из его горя, вызванного смертью Хелен, вряд ли это служило ему оправданием. Он никому не сказал даже слова о том, что стал любовником суперинтенданта Изабеллы Ардери. И бог свидетель, та тоже молчала по этому поводу. Но Хейверс не проведешь. Она сделала правильный вывод. Неправильным было лишь то, куда тот мог ее привести.

Почему-то она вбила себе в голову, что их с Ардери связь давала инспектору некую власть над суперинтендантом, в форме то ли шантажа, то ли некоей сентиментальной ностальгии по тому времени, которое они вместе провели в постели. Эх, знала бы сержант, насколько она заблуждается!

– Суперинтендант все решает сама, – сказала Томас Барбаре.

– Отлично. Значит, придется ее обработать. У вас получится. Надо будет поставить в известность Кембридж. Это тоже сделаете вы. Придется передать им результаты повторного вскрытия Клэр…

– Я уже отослал их Шихану. И даже поговорил с ним. И я вижу, куда вы клоните. Но это же нечестно. Этим, – инспектор кивнул на дверь изолятора, – должна заниматься местная полиция. Это их прерогатива. Смерть Клэр Эббот должна расследовать полиция Кембриджа. Если им понадобится помощь, они всегда могут…

– Шафтсбери, – сказала Хейверс. – Вы забываете о Шафтсбери.

– А что Шафтсбери?

– Там жила Клэр Эббот. И там же живет Каролина Голдейкер.

– Кто это?

– В ту ночь, когда умерла Клэр Эббот, она была в одном номере с нею. И Рори Стэтем недавно была в Шафтсбери, где они наверняка так или иначе общались.

– Вы хотите сказать, что это она убила Клэр Эббот? А потом попыталась убить Рори?

– Я пока ничего не утверждаю, но хотелось бы все выяснить. И в вашей власти помочь мне в этом. – Барбара несколько раз переступила с ноги на ногу. – Вы хотите видеть меня прежней? – спросила она. – Ведь все вы хотите видеть меня прежней, не так ли? Так верните меня! Но только на моих условиях. Дайте мне разорвать тот рапорт о переводе, доказав ей, на что я способна. Это единственный способ заставить ее это сделать. Клянусь вам, сэр! Я умоляю вас. Прошу вас, не вынуждайте меня становиться перед вами на колени!

Боже, такая, как она, способна любого привести в бешенство, подумал Линли. С другой стороны, какой ей смысл держаться за работу, если она не в состоянии выполнять эту работу так, как могла бы?

Челси, Лондон

Линли не сразу вернулся на Виктория-стрит, хотя и взял с Барбары Хейверс обещание, что сама она отправится именно туда. Доехав до Кингс-роуд, он влился в бесконечную вереницу машин, такси и автобусов, двигавшихся в направлении Слоун-сквер, и в конце концов зигзагами выехал к реке. Здесь, на углу Чейн-роу и Лордшип-плейс, стоял кирпичный дом его друга Саймона Сент-Джеймса.

Томас решил, что если и пытаться вступить в схватку с Изабеллой Ардери, то нужно хотя бы быть в курсе основных фактов. Дверь ему открыл сам Сент-Джеймс, появившись на пороге в обществе своей любимицы, длинношерстой таксы со странной кличкой Пич[9].

Обнюхав ноги гостя, в том числе и подметки его ботинок, Пич сочла их приемлемыми, после чего вернулась к своему прежнему занятию, а именно к выклянчиванию у хозяина кусочка тоста, который тот в данный момент жевал. Запоздалый «перекус», признался Саймон. Не желает ли Линли составить ему компанию? Правда, им придется самим заварить кофе и поджарить тосты. К сожалению, сейчас он дома один, и на помощь звать некого – ни жена, ни тесть не смогут помочь им в кулинарных делах.

Томас вежливо отказался и последовал за хозяином в комнату слева от входа, которая служила Сент-Джеймсу одновременно кабинетом и гостиной. Впрочем, вряд ли это место могло служить для приема гостей, так как было заставлено книгами от пола до потолка. Крошечный пятачок одной стены занимал небольшой викторианский камин, а все свободное пространство другой – черно-белые фото жены Саймона.

Сент-Джеймс признался гостю, что тот застал его за чтением, указав при этом на письменный стол, где среди стопок книг – видимо, научных монографий – стояла чашка кофе и тарелка с тостами. Что привело его друга в Челси, осведомился хозяин дома, если он отказывается даже от кофе и тостов?

Саймон сел в одно из двух обтянутых кожей кресел, стоявших перпендикулярно к камину напротив антикварного вида диванчика, на котором в данный момент, так и не дождавшись угощения, вертелась такса, по всей видимости, устраиваясь поудобнее перед тем, как вздремнуть. Гостю хозяин дома указал на второе кресло, на всякий случай еще раз спросив у Линли, уверен ли тот, что не хочет кофе.

– Абсолютно, – заверил его Томас. – Я только что выпил кофе в больнице Челси и Вестминстера. В знак примирения с Барбарой. Кстати, вполне себе удобоваримое пойло, что даже странно. Почти как в том кафе в Виндзоре, в которое мы с тобою часто хаживали.

Сент-Джеймс улыбнулся.

– Порошковый кофе, порошковое молоко, горячая вода из-под крана и кубики сахара, которые не растворяются… Смею предположить, в больнице вы оказались не ради этого кофе? – пошутил он.

Линли рассказал старому другу о Рори Стэтем, о том, как и в каком состоянии его коллега нашла несчастную женщину. Поставив кофейную чашку на столик между креслами, Сент-Джеймс включил лампу, чтобы разогнать сумрак дождливого дня.

– Полагаете, что это снова азид натрия? – спросил он.

– Хейверс считает именно так. С другой стороны, мисс Стэтем все еще жива. Такое возможно, Саймон? Когда мы с тобою говорили об этом, у меня возникло впечатление, что любая доза этого вещества смертельна.

Эксперт запустил пятерню в волосы. К слову, те у него всегда были длинными, взъерошенными и, завиваясь на кончиках, падали ниже воротника. Затем он зевнул, однако тотчас же извинился, сказав, что это все навевающая сон природа научных монографий, будь они неладны, и ответил на вопрос гостя. Все зависит от количества ядовитого вещества, сказал он, и от метода его применения. Например, в смеси с водой или кислотой он превращается в ядовитый газ. Вдыхание этого газа приводит к резкому снижению кровяного давления, за которым следует блокировка дыхания и смерть. Принятие яда вместе с едой или питьем – опять-таки, в зависимости от количества – стремительно дает такие симптомы, как кашель, головокружение, головная боль, тошнота и так далее. Что вовсе не обязательно приводит к летальному исходу, если вовремя приступить к лечению.

Однако здесь есть один нюанс, добавил Сент-Джеймс: при попадании в желудочно-кишечный тракт азид натрия смешивается с желудочным соком, делая жертву отравления опасной для окружающих.

– Образуется азотистоводородная кислота, – объяснил Саймон. – Неудивительно, что, общаясь с той женщиной, которую нашла Барбара, врачи предприняли меры предосторожности. Они не знают, каким способом отравляющее вещество попало к ней в организм, однако тот факт, что она все еще жива, указывает на то, что отравление произошло не в результате вдыхания газа, а скорее потому, что она проглотила яд с едой или питьем.

Линли задумался о том, мог ли кто-то проникнуть в квартиру Рори Стэтем и подмешать яд ей в пищу или питье, которые хранились у нее в холодильнике. Вполне вероятно, что у кого-то мог быть запасной ключ, но скорее всего, она могла, сама того не ведая, пригласить отравителя к себе домой. В конце концов, достаточно всего пары секунд, чтобы, пока хозяйка куда-то вышла, незаметно подсыпать яд… во что? В сахарницу? В картонку с молоком? В пачку мюсли?

– Конечно, – сказал Сент-Джеймс, как будто размышляя вслух, – это вещество настолько токсично, что, даже если его частички были на одежде той женщины, что умерла в Кембридже, это могло привести к тяжелому отравлению. И если эта вторая женщина, как ее имя, Томми?

– Рори Стэтем.

– Если у Рори Стэтем был контакт с азидом натрия при прикосновении к одежде…

– С какой стати ему быть на ее одежде?

– Если она сама себя отравила. Если не предприняла мер предосторожности, подмешивая яд в воду, чай, кофе, вино, в прохладительный напиток.

– Барбара тысячу раз отвергла предположение о самоубийстве Клэр Эббот, Саймон. Она была на пике профессионального успеха. – И инспектор поведал другу все: про Клэр, ее книгу, продажи, скандальную репутацию автора, о которой Сент-Джеймсу, давнему читателю газет, было хорошо известно. – Барбара утверждает, что это невозможно.

– Порой в самоубийство трудно поверить, – согласился эксперт. – Все это – ее слава, как феминистки и писательницы – лишь внешние признаки успеха. Что же касается души Клэр Эббот… Все могло быть иначе.

– Хорошо, на мгновение представим, что это так – что она приняла дозу азида натрия, чтобы свести счеты с жизнью; но где, скажи на милость, она могла раздобыть это вещество?

– В лабораториях, больницах, частных клиниках, – ответил Сент-Джеймс. – В любом месте, где имеются реактивы.

– А как обращаться с ним, попади оно в чьи-то руки?..

– Если кто-то ее убил, ты это хочешь сказать?

– Именно.

– Тот, кто его раздобыл, должен был заранее знать о его смертоносных свойствах, особенно при вдыхании в виде газа или пыли. Однако риск можно минимизировать. Хирургическая маска, латексные перчатки, тщательная чистка и стирка собственной одежды, а еще лучше – ее утилизация после того, как в ней работали с ядом, подмешивая его во что-нибудь. Это существенно снизило бы риск, как я уже сказал.

– А что потом? Допустим, было использовано не все количество азида натрия? Куда девать остаток?

– Это белый кристаллический порошок, – пожал плечами Саймон. – От него можно и не избавляться, достаточно замаскировать под что-то безобидное. Можно во что-то плотно укупорить и выбросить вместе с мусором, чтобы оно оказалось на свалке. Мир сходит с ума от угроз террористов. Мне же кажется, что правительству пора обязать мусорщиков обзавестись собаками, чтобы те обнюхивали мешки с бытовыми отходами на предмет азида натрия.

Линли кивнул. Разумное умозаключение. И все же он сказал:

– Мне кажется, есть десятки, если не сотни, способов отравить человека, не прибегая к чему-то настолько опасному для жизни самого отравителя.

– Конечно. Но, Томми, не забывай о том, что первый патологоанатом, производивший вскрытие, сделал вывод, что это был приступ, вызванный сердечной аритмией. Не заподозри ее подруга, что здесь что-то нечисто, не будь она знакома с Барбарой, не попроси ты меня ознакомиться с результатами первого вскрытия, – и возможное убийство все приняли бы за естественную, хотя и скоропостижную смерть, на чем все и закончилось бы. В данном случае – если это действительно убийство, – орудие было выбрано блестяще. Теперь тебе остается найти того, кто в совокупности обладает врожденным умом, хитростью и способностью ненавидеть жертву так сильно, чтобы расправиться с нею.

– И с Рори Стэтем.

– Верно. И с Рори Стэтем. Такая вот работа идет тебе прямо в руки.

– Нет, это будет работа Барбары, если все пойдет по-моему, – ответил Линли.

Виктория, Лондон

– Сколько у меня есть способов сказать «нет», Томми? – спросила суперинтендант Изабелла Ардери и аккуратно сложила на тарелке вилку и нож, показывая, что с блюдом покончено. Она заказывала камбалу, а Линли – стейк. По словам Изабеллы, ее заказ был приготовлен самым превосходным образом. Увы, ее сотрапезник не мог сказать о себе то же самое.

Он уговорил ее пойти с ним пообедать в ресторан Скотленд-Ярда вместо ее обычного «перекуса», состоявшего из сандвича в кабинете за столом или же вообще на ходу. Начальница приняла его предложение, и они поели вдвоем в спокойной обстановке, где им никто не мешал, так как в этот час в ресторане уже никого не было. Это дало Томасу возможность как бы невзначай завести разговор о смерти одной особы и об отравлении другой, а также о двух расследованиях и вполне логичной необходимости наладить обмен информацией между этими двумя на первый взгляд независимыми расследованиями.

– Поскольку здесь так или иначе было замешано Шафтсбери, возникало немало сложностей, и кто поручится, что нечто важное для выяснения истины не окажется за кадром, не будет отброшено, проигнорировано или намеренно заметено под ковер? – рассказывал он. – В конце концов, дело может закончиться внутренним расследованием из числа тех, что тянутся месяцами, портят всем кровь и стоят кучу денег. Мы же этого не хотим, не так ли?

– Нас это не должно касаться. – Ардери говорила довольно мягко, но Линли уловил в ее глазах холодный блеск предостережения.

Тем не менее инспектор продолжал гнуть свою линию. В данном случае, подчеркнул он, суперинтенданту неплохо бы задуматься о происхождении азида натрия. Он ведь должен был откуда-то появиться? Потом яд осторожно подмешали в некое вещество, которое жертва проглотила, вдохнула или же оно проникло в организм через кожные покровы. Значит, необходимо провести экспертизу личных вещей обеих жертв. Изабелла согласна с этим, не так ли?

– Разумеется, но, боюсь, не в нашей власти отдавать распоряжения насчет каких-либо судебных экспертиз, – заявила Ардери. – Могу я попросить счет? Пусть каждый заплатит сам за себя. Ведь я не пошла у тебя на поводу, как ты надеялся. В противном случае я буду чувствовать себя виноватой за то, что ты заплатил за меня, что вызовет у меня несварение.

– Выслушай меня, – попросил Линли.

– Когда уже нет никакой разницы, верно? – вздохнула женщина и, кивком подозвав официанта, попросила принести кофе. – Хорошо. У тебя есть десять минут. Рассказывай.

И Томас рассказал ей, что в результате ошибочного заключения кембриджского патологоанатома, который счел, что Клэр Эббот умерла от естественных причин, вещи покойной, которые находились в Кембридже и ранее побывали в местной полиции, затем были отправилены ее подруге и редактору Рори Стэтем.

Эти вещи – где бы они сейчас ни находились, предположительно в Шафтсбери, – необходимо вернуть в Кембридж для тщательного исследования. Тем временем квартирой Стэтем должны заняться криминалисты. Кроме этого, необходимо самым внимательным образом осмотреть оба дома Эббот. Одним должны заняться полицейские Шафтсбери, другим – люди из полицейского участка Бишопсгейт, поскольку тот – ближайший к ее лондонскому дому.

При этом следует признать: шансы, что все эти следственные группы будут работать в тесном контакте, обмениваясь любой информацией, способной пролить свет на то, что случилось с обеими женщинами, увы, мизерные.

Изабелла даже бровью не повела. Ее лицо оставалось бесстрастной маской даже в тот момент, когда принесли кофе, а также молоко и сахар, к которым она, впрочем, даже не притронулась.

– Один и тот же человек убил первую женщину и едва не убил вторую, – сказал Линли. – Мы имеем дело с одним и тем же инструментом убийства…

– Пока точно неизвестно, Томми, имеем ли мы в первом случае дело именно с убийством, – возразила его начальница. – Кроме того – если только ты у нас не ясновидец, – еще не доказано, что второй случай идентичен первому.

– Послушай, Изабелла…

Суперинтендант пристально посмотрела подчиненному в глаза.

– Шеф, но может ли быть иначе, если состояние обеих практически одинаково? – сделал еще одну попытку убедить ее инспектор.

– Ну да, одна мертва, вторая пока еще жива…

– Она в коме. Отчаянно цепляется за жизнь.

– …я бы не решилась назвать эти два случая идентичными. Кстати, и ты, Томми, тоже. И сержант Хейверс. Ведь, как я понимаю, это все как-то связано с Барбарой Хейверс, верно? Ты не стал бы приглашать меня на обед лишь затем, чтобы уговорить меня передать это расследование тебе. Неужели тебе больше нечем заняться?

Линли решил подойти к делу с другой стороны. Уцепившись за предыдущую фразу собеседницы, он сказал:

– Лично я сильно сомневаюсь, Изабелла, что трезвомыслящий человек выберет азид натрия, чтобы свести счеты с жизнью.

Ардери бросила на него колючий взгляд, недовольная тем, что он в который раз назвал ее по имени, но ничего не сказала. Томас же продолжил:

– Подумай сама. Две женщины, одна в Кембридже, другая в Лондоне. Обе фактически были одни, когда это случилось. Обе стали жертвами одного и того же смертельного яда.

– Согласна, это подозрительно, или как ты там обычно говоришь в таких случаях, – кивнула Изабелла. – Но только в том случае, если вторая женщина была отравлена тем же самым ядом. Чего мы – когда же ты, наконец, уяснишь это для себя! – пока не знаем. Но в любом случае, мы не станем лезть в чужое расследование. Потому что так не делают. Насколько мне известно, расследование смерти в Кембридже начнется в тот момент, когда тамошняя полиция получит отчет о повторном вскрытии, что произойдет уже сегодня, если уже не произошло. Полиция Фулхэма займется делами, как только определится ситуация со второй женщиной, которая – согласись, мы пока не можем этого отрицать – могла совершить попытку самоубийства.

– Она звонила Барбаре Хейверс, оставила сообщение, и они договорились о встрече. Не похоже на пролог к самоубийству. Согласись, вряд ли ее звонок Барбаре предполагает отчаяние, которое бы подтолкнуло ее покончить с жизнью.

– Она потеряла подругу, Томми. Любимого человека. Она никак не ожидала, что та скоропостижно скончается, и потому была убита горем. Ей казалось, что мир рухнул, а ее собственная жизнь утратила всякий смысл… – Заметив выражение лица Линли, Ардери поспешила добавить: – Господи. Извини меня. Я не подумала.

Впрочем, ее собеседник не собирался развивать тему смерти Хелен.

– Она не стала бы лишать себя жизни, чтобы бросить собаку одну в квартире, – привел он еще один аргумент. – Она бы как-то распорядилась насчет животного.

– С каких это пор ты стал защитником животных? И где она, кстати?

– Ты о ком?

– О собаке, конечно. Что с ней? Если ты уже не отвез ее в Баттерси…

– Это не простая собака, а специально дрессированная, – ответил Линли. – Я не собираюсь отдавать ее в собачий приют, пока ее хозяйка в больнице.

– И? Где же она? Только, пожалуйста, не говори мне, что ты привязал это несчастное существо к ножке стола.

– Обычно я не привязываю собак, – сухо ответил инспектор.

– Черт побери, Томми!..

– Она внизу.

– Что?

– Пес. Внизу. Он лежит под моим столом. Кстати, он ни к чему не привязан.

– Ты невозможен! Сделай с ним что-нибудь, немедленно! Ты не можешь устраивать на службе свой личный собачий приют. Хотя, если честно, порой мне кажется, что у нас тут настоящий зоопарк.

– Конечно. Зоопарк, – подтвердил Линли, уже зная решение проблемы с собакой Рори Стэтем. – Это лишь на короткое время. Я знаю, куда его определить.

– Тогда займись этим делом.

– А как насчет второго?.. Шеф, вам хватило одного телефонного звонка, чтобы договориться с Бервиком-на-Твиде. Я знаю, что и сейчас вам тоже хватит одного телефонного звонка. Кроме того… Барбара намерена доказать вам, что она ценный кадр. Чтобы вы перестали сомневаться на ее счет.

– Она ждет, что я разорву на клочки ее рапорт. Но, должна сказать тебе, этого не произойдет.

Томас вздохнул. Они с Ардери так и ходят кругами – и вечно возвращаются к одному и тому же.

Он потянулся за оставшейся на тарелке булочкой и, спрятав ее в карман, кивком попросил официанта принести счет.

– Зачем тебе эта булочка? – потребовала у него отчета Изабелла.

– Отдам ее псу, – ответил Линли.

Октябрь, 15-е

Белсайз-парк, Лондон

На следующий день ему снова пришлось продержать Арло у себя на работе – спасибо коллегам, предложившим помощь.

Те сотрудники, кто был в данный момент свободен, выгуливали пса, другие тайком совали ему под стол еду, третьи в случае возможной опасности спешили спрятать его в мужском или женском туалете. Благодаря их совместным усилиям пребывание собаки в стенах Скотленд-Ярда в течение всего дня оставалось для суперинтенданта Ардери тайной. Кстати, Линли потребовался всего один этот дополнительный день – вечером он договорился поужинать в обществе Дейдры.

Этот вечер обещал знакомство с ее новой кухней, в которой, как заявила Дейдра, она приготовит для него вкусный праздничный ужин, соответствующий той красоте, которую ей в ходе ремонта удалось создать в этом святилище кулинарного искусства. Пока что Томас видел кухню лишь краем глаза – Дейдра тогда не разрешила ему войти внутрь, заявив, что ей еще предстоит «самая серьезная часть работы». По этой причине сегодня инспектор, направляясь к ней в гости, помимо Арло, захватил еще и шампанское.

Дейдра увидела рядом с ним пса сразу, как только открыла входную дверь.

– Ой, кто это у нас здесь? – воскликнула она. – Какой милашка! Ну и мордашка у него! У тебя теперь собака, Томми?

Линли ловко увильнул от ответа. Сунув хозяйке бутылку шампанского, он чмокнул ее в щеку и сообщил правду:

– Я соскучился по тебе.

– Неужели? – удивилась женщина. – Прошла всего неделя. Или уже десять дней? Неважно. Я тоже скучала по тебе. Извини, ушла в ремонт кухни с головой. Использовала каждую свободную минутку. Зато теперь все готово. Ты должен это увидеть.

Томас проследовал за ней и в восхищении застыл в дверях.

Все, кроме электропроводки и водопроводных труб, Дейдра, как обычно, сделала своими руками. Нет, она просто удивительная женщина, подумал инспектор.

Это была Кухня с большой буквы, шедевр дизайнерского искусства. Всевозможные штуки из нержавеющей стали, гранитные столешницы, кафельная плитка, стильные кухонные шкафчики, современное освещение, плита с шестью конфорками, микроволновка, кофеварка… Паркет на полу, стеклопакеты на окнах, стены заново оштукатурены и идеально покрашены. Уютная столовая зона с французскими окнами, выходящими в будущий сад.

Линли повернулся и посмотрел на Дейдру.

– Интересно, есть ли что-то такое, чего ты не умеешь? Помнится, я не понадобился тебе, чтобы заменить стекло тогда, в Корнуолле.

– Это когда ты его разбил, пытаясь забраться в мой коттедж? – улыбнулась хозяйка.

– Неужели? Нет. Но это дало тебе работу, я же видел, что она была тебе нужна.

– Возможно, – ответила Трейхир. – Но, наверное, куда больше мне нужен был ты.

– Это та самая фраза, которая обычно уводит мужчин и женщин прямиком в спальню.

– Неужели?

– Скажи мне, что ты уже закончила с ее ремонтом.

– Спальни? Пока еще нет.

Кстати, задумался Линли, это решение отложить ремонт спальни напоследок продиктовано необходимостью сначала закончить более сложные дела, или же она просто пытается держаться от него на расстоянии? Впрочем, он не особенно возражал, когда подруга предлагала ему устроиться в спальном мешке на раскладушке.

Увы, это не позволяло ему оставаться у нее на ночь, что, разумеется, слегка раздражало. Как и то, что она по-прежнему упрямо отказывалась оставаться на ночь в его доме. Дейдра ужинала с ним и позволяла себе соблазниться предложением провести часок-другой в его спальне, но этим все и ограничивалось. Не из-за Хелен, объяснила она ему. Просто боится, что привыкнет проводить в его доме слишком много времени.

– Что плохого в том, что ты привыкнешь? – спрашивал ее полицейский.

– Думаю, ты сам знаешь ответ на этот вопрос, – сказала Трейхир и обвела рукой его дом на Итон-террас.

Линли заставил себя посмотреть на это жилище ее глазами. Дело не в том, что антиквариат в этих комнатах принадлежал его предкам еще тогда, когда не считался антиквариатом, и не в картинах на стенах, не в столовом серебре в серванте или фарфоре в буфете. Само наличие этих вещей подчеркивало разницу между ними. Это был своего рода Рубикон, который, по мнению Дейдры, ни он, ни она не могли перейти.

Взяв шампанское у него из рук, она достала два бокала, а затем извлекла из холодильника поднос с закусками, чтобы устроить, как она выразилась, «шведский стол».

Сама Дейдра не ела сегодня с утра и рассердится, если он не голоден, сообщила хозяйка. Она разлила шампанское, и они чокнулись бокалами. Взяв руку своего гостя, Дейдра прижала ее к своей щеке.

– Я так рада видеть тебя, Томми! – сказала она. После чего спросила про собаку.

– Ах да, Арло… – вспомнил о песике инспектор.

Он кратко рассказал все, что знал, о том, какую роль играл этот пес в жизни Рори Стэтем, а также о состоянии Рори, которая теперь лежала в реанимации, и о смерти ее подруги, Клэр Эббот. Он объяснил Дейдре, как к нему попала собака Рори, и сообщил о роли Барбары Хейверс в этом деле.

Трейхир была в курсе того, насколько шатко положение у Барбары в Скотленд-Ярде. Линли еще несколько недель назад поведал ей о том, что сержанта Хейверс ждет перевод на север Англии, якобы по ее же «просьбе». О чем он умолчал, так это о своей причастности к недавнему клубку событий – смерти в Кембридже и отравлении в Лондоне, если, конечно, последнее было отравлением. Что, кстати, потребовало от Томаса сделать второй, куда менее официальный, звонок старшему суперинтенданту полиции Кембриджа Дэниелу Шихану.

А все из-за Изабеллы, убедил он себя перед тем, как связаться по телефону с Шиханом. Она столь же упряма в отношении Барбары Хейверс, как сама Барбара упряма в своем желании включиться в расследование, которое не относится к ведению лондонской полиции. Но если упрямство сержанта Хейверс могло, как казалось инспектору, принести положительный результат, то упрямый отказ Изабеллы дать Барбаре пространство для маневра был как будто специально рассчитан на то, чтобы та еще раз оступилась.

В разговоре с Шиханом Линли был честен и не стал ничего скрывать. Наоборот, он сообщил своему кембриджскому коллеге чистую правду. Сержант Хейверс должна расследовать дело о смерти Клэр Эббот, с тем чтобы доказать свою профессиональную состоятельность суперинтенданту Изабелле Ардери, сказал Томас.

А еще, добавил он, это расследование нужно ей для того, чтобы многое доказать самой себе. Она получит возможность действовать в соответствии с указаниями суперинтенданта Ардери: подчиняясь приказам свыше, в то же время следовать собственным инстинктам – в рамках разумного, конечно же.

Дэниел помнил Барбару, что было неудивительно: в свое время, расследуя в Кембридже убийство студентки, они с Хейверс провели несколько дней в его участке, выступая посредниками между тамошней полицией и руководством колледжа Святого Стефана. И как только Линли объяснил, в чем заключается сложность ситуации – одна смерть, одно отравление тем же ядом, два места преступления и третье место, где у первой жертвы был дом, – Шихан согласился в меру своих сил помочь ему в деле привлечения к расследованию Барбары.

Когда такая договоренность была достигнута, ярость Изабеллы, если честно, слегка обескуражила Томаса. Ее вопль – «Инспектор Линли, немедленно ко мне в кабинет!!!» – напомнил ему школьные дни, хотя лично его никогда не вызывали для хорошей взбучки в кабинет директора, ибо он был образцовым учеником. Когда же суперинтендант не разрешила ему закрыть дверь ее кабинета – дабы ее недовольство стало известно всем, кто находился рядом – он отнесся к их разговору, как к малоприятной неизбежности, которую просто следует пережить.

– Ты намеренно провернул этот сговор вопреки моим распоряжениям! – прошипела начальница. – Черт побери, я не я буду, если не подготовлю бумаги для твоего перевода куда-нибудь на Гебриды!!!

В ответ на мягкую, хотя и абсолютно фальшивую реплику провинившегося полицейского – «Шеф, я представления не имел…» – Ардери схватила карандашницу и запустила ею в него.

– Молчать, черт тебя побери!!! – рявкнула она. – Я разговаривала с Шиханом, он обратился ко мне с просьбой, подготовил почву, а все остальное – история. И все же я заставлю вас выслушать меня, инспектор, причем внимательно! Если вы еще раз проигнорируете мои указания по кадровым вопросам или чему-то другому, я напущу на вас бюро по расследованию внутренних жалоб прежде, чем вы поймете, откуда на вас обрушился удар. Да как вы посмели проворачивать у меня за спиной ваши аферы?! Не говоря уже о возмутительном оправдании ваших действий – якобы ради расследования, которое, между прочим, даже не относится к нашей юрисдикции!..

– Изабелла… – Линли шагнул к двери, чтобы закрыть ее.

– Стой, где стоишь! – рявкнула на него Ардери. – Я не дам тебе сдвинуться с места даже на дюйм, пока ты не выслушаешь меня до конца! Понятно?

Инспектор пристально посмотрел на нее и сделал вдох, чтобы успокоиться.

Суперинтендант, очевидно, заметила это, потому что сказала:

– Не привык к такому обращению? Твоя светлость ни разу за свою карьеру не получала головомойку? Так выслушай же меня. В следующий раз, когда ты посмеешь интриговать, этот раз станет твоим последним. Я здесь старшая. Ты – нет. Это не игра, инспектор. Ваших шахматных фигур здесь нет. А теперь убирайтесь к черту с глаз моих долой!

Линли шагнул к выходу, получив на это разрешение, но вместо того, чтобы выйти, закрыл дверь.

– Убирайся! – снова вспыхнула Ардери.

– Изабелла! – воскликнул он.

– Шеф! – крикнула разъяренная женщина. – Начальник! Мэм! Суперинтендант! Ты когда-нибудь делаешь то, что тебе не хочется делать?

Томас шагнул к ней. Ардери сидела за столом, но он не стал подходить к ней, а просто остановился напротив и тихо проговорил:

– Тебе кажется, будто я занимаюсь самоуправством в делах, которые меня не касаются.

– Чертовски верно сказано.

– Чего ты в упор не видишь, так это что в данный момент от нее никакой пользы.

– От нее никогда никакой пользы.

– Неправда. И сейчас, и раньше. Да, она трудный человек. Ей нужна твердая рука. Она…

– Ты спятил.

– …считает, что способна угодить тебе лишь в том случае, пока держит свои мысли при себе, до последней буквы ограничивая себя тем, что ей было приказано. В результате она действует на таком узком поле, что в ней не остается ничего из того, что когда-то сделало из нее хорошего полицейского, – ее упрямство, ее желание рисковать, немного изобретательности, если тебе угодно. Ей нужно дать возможность доказать себе и вам, что она способна сразу на две вещи: быть отличным полицейским и по-прежнему подчиняться приказу, когда слышит его. Вы знаете это, шеф. Я знаю, что вы знаете, потому что вы сама – отличный полицейский.

– Прежде всего, она не умеет подчиняться приказам, когда не слышит их! – оборвала его Изабелла.

– В том-то и дело, – согласился Линли. – Согласен, тут мне крыть нечем. Но хотелось бы увидеть…

– Ты не обязан ничего делать. Ты становишься таким же несносным, как и она, я же не позволю никому, кто находится у меня в подчинении…

– Согласен, шеф, я нарушил правила, – смиренно ответил Томас. – Я это знаю. Если вы хотите натравить на меня бюро внутренних расследований, я это пойму и приму, как лекарство.

– Сколько угодно! Вот только не надо демонстрировать мне свое благородство! Иначе меня сейчас вытошнит прямо на стол.

Инспектор удивленно посмотрел на начальницу. Та ответила ему испепеляющим взглядом.

– Что ты хочешь от меня? – спросил он.

– Чтобы ты служил примером, – отчеканила она. – Чтобы выслушал меня. Чтобы проявил хотя бы капельку уважения. – Изабелла резко отвернулась к окну. Впрочем, это было сделано скорее машинально, нежели намеренно. Ее пальцы сжались в кулаки. Линли знал, что это означает: ей хотелось выпить. Ардери хранила спиртное в сумочке или в ящике письменного стола – две или три крошечных бутылочки джина или водки, которые выдают во время авиаперелетов или бог знает где еще. И это он ее до этого довел.

– Изабелла, прости меня, – произнес Томас.

Женщина покачала головой, но ничего не сказала. Линли тоже.

Наконец она повернулась к нему.

– Я назначаю тебя ответственным за это расследование. Даже не вздумай спорить. Но это еще не значит, что ей все дозволено. В ту секунду, когда она скажет хотя бы слово какому-нибудь журналюге…

– Она не скажет.

– Тогда убирайся отсюда. Оставь меня, Томми.

– Изабелла…

– Шеф, – поправила его суперинтендант. – Шеф…

– Ты не…

– Не пожалею об этом? – Изабелла выгнула бровь. – Ты это собирался сказать?

Что было не так, и они оба это знали. «Ты ведь не будешь пить?» – этот вопрос буквально повис между ними.

– Извини, – сказал инспектор. – Я буду следить за каждым ее шагом.

– Давай, не то последствия будут самые скверные.

– Понял, – ответил Линли.

– Свободен, – произнесла его начальница.

Вечером Томас пересказал все это Дейдре, закончив словами:

– Слава богу, она не знала, что в это время пес оставался у меня в кабинете.

– Ну, ты даешь, Томми! Отлично ее понимаю, – усмехнулась его подруга.

– В этом-то все и дело, – согласился Линли. – Я тоже это понимаю.

– То, что касается собаки?

Арло нашел в гостиной кучу пыльных простыней и разворошил ее, а затем шумно вздохнул и устроился своей мохнатой тушкой на полу, чтобы вздремнуть. В лондонской полиции он провел долгий и утомительный день: гулял, кушал и служил объектом всеобщего обожания.

– Ах, да, собаки, – произнес Томас. – Его зовут Арло. Я не знал, куда его деть, и взял к себе. Понятия не имею, что это за порода, но он прекрасно выдрессирован. Скорее, это человеческая тень, а не собака.

Ветеринар опустилась перед псом на корточки. Арло поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. Женщина протянула ему руку. Он обнюхал ее пальцы и снова положил голову на лапы. Впрочем, собачьи глаза по-прежнему смотрели на Трейхир. «Все-таки я неотразим», – подумал Линли.

Дейдра не стала противиться его обаянию.

– Конечно, Томми, – сказала она.

– Что?

– Я присмотрю за Арло, пока его хозяйка в больнице. Поскольку он дрессированный пес, я могу брать его с собой на работу. Когда работаешь в зоопарке, какая разница, животным больше, животным меньше… Думаю, он будет ездить в корзинке, которую я поставлю на багажник велосипеда. Тесновато, конечно, но ничего, привыкнет. – Трейхир погладила Арло по голове. – Какой же ты у нас породы, дружок? Мы это непременно выясним.

– Не дворняжка? – поинтересовался Томас.

Дейдра прикрыла собачьи уши и оглянулась через плечо на Линли.

– Не оскорбляй его, прошу тебя! – произнесла она, после чего добавила, обращаясь к псу: – Он не нарочно, Арло. Мужчины иногда бывают такими… Как бы это точнее выразиться?.. Они бывают ужасно невежественными, когда дело касается генеалогии.

– Я привык считать, что в этом отношении я не из их числа, – парировал полицейский.

Его подруга встала и с нежной улыбкой оглядела его с ног до головы.

– Хочешь знать правду? – спросила она. – Ты вообще не из их числа.

Октябрь, 16-е

Фулхэм, Лондон

Выбора у Барбары Хейверс не было. Она мечтала расследовать это дело. Она уже его расследовала. И для нее было важно доказать, что она способна работать, не выходя за рамки дозволенного – что, собственно, в данный момент и грозило ей отнюдь не безоблачным будущим в Бервике-на-Твиде. И, главное, она легко могла там оказаться.

И вот теперь перед ней замаячила совершенно иная перспектива: расследование обстоятельств смерти Клэр Эббот и отравления Рори Стэтем отдадут ей одной. Частично это был ее индивидуальный путь к искуплению грехов и славе, частично – перчатка, брошенная ей суперинтендантом Изабеллой Ардери.

Но сержант вдруг обнаружила, что ее перехитрили, сделав лишь шестеренкой в механизме, которым управлял инспектор Линли. Согласитесь, это было далеко от воплощения ее девичьих грез. Более того, оказалось, что ей придется работать бок о бок с коллегой, сержантом Уинстоном Нкатой.

Барбара отлично знала, зачем к ней приставили Уинстона. Томас хотел, чтобы Нката зорко следил за тем, чтобы она не сбилась с пути истинного, а любая ее творческая мысль становилась бы известна ему уже через наносекунду.

Это было унизительно. Несправедливо. Нечестно.

На ее робкое «но, инспектор…» Линли ответил стальным взглядом поверх очков, и она тотчас же поняла, что разговор лучше оставить.

Мельница слухов ускорила обороты, как только в ее жернова попала новость о ссоре Томаса с суперинтендантом Ардери. По словам главного источника информации – по имени Доротея Гарриман, – дело дошло до того, что начальница чем-то кинула в инспектора.

– Орала как пьяный студент, шляющийся по улице в два часа ночи, – таковы были слова секретарши. – Признаюсь честно, детектив-сержант Хейверс, я испугалась, что буду вынуждена вмешаться.

В общем, дальнейшие споры с инспектором Линли исключались. И Барбара была вынуждена смириться: увы, за ее нынешней жизнью будет зорко следить высоченный детина, бывший уличный хулиган из Брикстона. Впрочем, судьба могла обойтись с ней куда более жестоко, решила она.

Для Хейверс и Нкаты начался их первый день вдвоем. Уинстон сидел за рулем своей новенькой «Тойоты Приус». Барбара попросила высадить ее возле больницы Челси и Вестминстера. Она зайдет проведать Рори Стэтем, а он пусть отправится осматривать ее квартиру, предложила девушка и объяснила напарнику, что надеется задать пострадавшей несколько вопросов – если, конечно, та пришла в сознание. Если они будут заниматься делами параллельно, это позволит сэкономить время и усилия и…

– Я пойду вместе с тобой, Барбара, – ответил Уинстон.

Напарница посмотрела ему прямо в глаза.

– Уинни…

На это Нката пожал плечами и сказал:

– Да мне не влом.

И Барбара поняла: спорить бесполезно.

Доктора Биглоу они нашли рядом с изолятором. Впрочем, им хватило нескольких слов, чтобы понять: сегодня никаких разговоров с Рори Стэтем не будет. Состояние пациентки, как объяснила им врач, стабильное, но это никоим образом не следует воспринимать как хороший знак. При таких отравлениях люди пару дней могут находиться в стабильном состоянии, но затем оно резко ухудшается и они умирают. Такое нельзя исключать, и нет, она не позволит им даже взглянуть на Рори, тем более что та все еще не пришла в сознание.

Тогда полицейские поехали на квартиру Стэтем, где застали трех криминалистов. Те, злые, сидели в микроавтобусе перед домом, дожидаясь, пока кто-нибудь откроет им дверь на место преступления. Надев комбинезоны, перчатки и бахилы, они протянули защитный комплект Барбаре, после чего озабоченно посмотрели на Уинстона, как будто сомневались, что найдут для него соответствующий размер. Впрочем, каким-то неведомым образом они ухитрились нарядить и его.

Здесь, в доме Рори, Хейверс с облегчением отметила, что Нката не стал возражать по поводу разделения обязанностей. Начнет он с опроса жильцов соседних квартир. Нужно было выяснить, были ли у Виктории гости в тот день или вечер, когда произошло отравление. Тем временем Барбара с коллегами собиралась отправиться в квартиру редактора, где они соберут все, что могло содержать азид натрия.

Перед порогом квартиры криминалисты надели дополнительные костюмы химзащиты. Поскольку для Барбары костюма они не захватили, ей посоветовали вообще не заходить внутрь. Впрочем, тот факт, что ей предложили комбинезон, свидетельствовал о том, что эти парни знали: она проигнорирует их совет. Так оно и было. Сержант сказала им, что уже побывала в квартире и, как видите, по-прежнему жива. Так что нет ничего страшного в том, если она заглянет в квартиру еще разок. Правда, на всякий случай, в соответствии с правилами осмотра места преступления, девушка набросила на голову капюшон комбинезона и надела перчатки.

Войдя в квартиру, криминалисты рассеялись по всем комнатам, чтобы заняться своей работой, а Барбара прямиком направилась к письменному столу Рори. Над столом висел помещенный в рамку плакат, на котором французские красотки лихо отплясывали канкан. Она уже собралась сесть в кресло и взяться за дело, когда один из экспертов кивком указал на дверь в кухню, добавив, что на автоответчике мигает огонек.

Хейверс подошла к телефону, пару секунд понаблюдала за работой криминалиста, который был занят тем, что вытаскивал все из холодильника, и попыталась угадать, где на телефоне кнопка воспроизведения. И как только поняла это, то сразу же прослушала все четыре сообщения, что были на автоответчике.

Первое было от женщины, позвонившей для того, чтобы сказать, что профессор Окерлунд еще раз подумал об авансе и что хотя он не в восторге от предложения, однако не желает прерывать прекрасные во всем прочем отношения с ее издательством и по-прежнему считает, что его предложение книги про маленьких принцев и уместно, и своевременно. Более того, профессор не сомневается, что продажи книги докажут его правоту. Барбара не поняла, о чем идет речь, помимо того, что это было как-то связано с изданием некой книги. Зато понять второе сообщение оказалось гораздо проще.

«Рори, это снова Хизер. Отец считает, что мама не хочет устраивать вечеринку. Говорит, она рассердится, если мы ее все же устроим. Будет лучше, если мы отведем ее куда-нибудь в ресторан. Позвони мне, договорились? Я пыталась звонить тебе на мобильный. Почему не отвечаешь?»

Затем прозвучал голос самой Барбары, сообщивший Стэтем, что она скоро приедет с результатами повторного вскрытия.

И, наконец, звонок помощницы Виктории из издательства: «Рори, ты что, устроила себе выходной? Ты не забыла, что сегодня днем у тебя встреча с мистером Ходдером?»

Сержант сделала в блокноте заметки по каждому звонку, после чего принялась искать мобильник Стэтем. Тот оказался подключен к зарядному устройству и лежал на столике возле дивана. Его тоже надо было самым тщательным образом осмотреть и проверить звонки. Идеальная работа для Уинстона, когда тот закончит пугать соседей. Нката с любой техникой на «ты», тогда как сама она полный ноль в том, что касается гаджетов сложнее пульта для телевизора, да и к пультам тоже относится с опаской.

Барбара вернулась к столу и стоящему с ним рядом деревянному канцелярскому шкафу с двумя выдвижными ящиками. Начать девушка решила со шкафа. В нем обнаружилась стопка скоросшивателей, причем на каждом были наклейки с аккуратно написанными женскими именами.

В скоросшивателях оказались всевозможные печатные материалы: распечатки статей из Интернета, журнальные и газетные вырезки… В свое время кто-то провел не один час в библиотеке, занимаясь их поисками. Просмотрев их, Барбара поняла, что это темы будущих книг, а может даже, и предложения, которые Рори делала авторам, чье имя значилось на том или ином скоросшивателе.

В первой папке лежали вырезки про конкурсы красоты среди детей в США. На таких конкурсах пятилеток и шестилеток наряжают, красят и делают им прически, превращая маленьких девочек в миниатюрные подобия взрослых женщин. Вторая папка содержала жуткие материалы о женском обрезании в странах Африки. В третьей рассказывалось о частых «случайных» пожарах в кухнях молодых замужних женщин в Индии, чьи семьи были не в состоянии раскошелиться на «приличное» приданое.

Нашлись в папках и материалы об изнасилованиях все в той же Индии, а также о побивании камнями женщин, обвиненных в супружеской измене, – обычная история в странах, где у власти стоят исламские фундаменталисты. Следующей темой было умерщвление новорожденных младенцев женского пола в Китае. Сержант поискала на этих скоросшивателях имя Клэр Эббот, но не нашла.

Вернулся Уинстон.

– По нулям, – коротко сообщил он. – Только одна чувиха внизу. Несла какую-то хрень о «ненормальной растрёпе», которая якобы ломилась в дверь Рори пару дней назад. Это ее слова, а не мои, Барб. Извини. И это все. Кроме этого, никто ничего не знает. Похоже, она тут особо ни с кем не общалась. А ты что нарыла?

– Причины, чтобы завязать с мужиками навсегда, – ответила Хейверс.

– Например?

– Материалы, которые собирала Рори. Ты можешь сходить в спальню и посмотреть, что там?

Нката отправился выполнять ее просьбу, а Барбара вытянула второй ящик. Там тоже оказались скоросшиватели, в которых, судя по всему, хранились предложения новых книг. Она быстро их просмотрела, в надежде наткнуться на имя Клэр Эббот, и на этот раз оно отыскалось.

На этикетке одной из папок было написано: «Анонимный адюльтер. Клэр Эббот». Внутри был титульный лист с полным названием: «Сила анонимного адюльтера: свидания по Интернету и распад семьи». Клэр, судя по всему, уже написала предисловие, а также составила оглавление и краткий синопсис будущей книги. Сержант сделала вывод, что перед ней не что иное, как заявка на книгу. А вот без расшифровки названия можно было бы и обойтись. Анонимный адюльтер? Такое заглавие зацепит кого угодно. И даже если новая книга продавалась бы не столь стремительно, как «В поисках мистера Дарси», все равно успех ей был обеспечен.

Первый криминалист уже собрался покинуть квартиру, прихватив с собой все до последней мелочи из ванной комнаты Рори, когда из спальни вернулся Уинстон Нката со стопкой фотографий в одной руке и пачкой писем в другой. И снимки, и письма были перехвачены эластичной резинкой.

– Нашел на прикроватном столике, – пояснил Уинстон. – Похоже, Барб, ничего стоящего там нет. – Он подошел к письменному столу. – Только стопка книг возле кровати, нераспакованный чемодан с траурным нарядом и ее собственная одежда в стенном шкафу и в комоде.

Все фотографии имели отношение к личной жизни Рори. На снимках она была с какой-то молодой женщиной, явно на отдыхе. Письма были написаны одним и тем же почерком, а в углу каждого стояло имя – Эббот.

Хейверс просмотрела конверты, но ни один не открыла. Письма нужно было непременно изучить, но сделать это можно было и позже.


В верхнем ящике стола Барбара нашла ноутбук, который передала Уинстону, чтобы тот отвез его на Виктория-стрит вместе с мобильником Рори. Прежде чем криминалисты унесут чемодан, в который в таком случае она в ближайшие несколько дней заглянуть не сможет, сержант решила быстро ознакомиться с его содержимым. Тем временем Нката решил воспользоваться возможностью проверить звонки на телефоне Рори.

Чемодан лежал на полу спальни рядом с комодом. Беглый осмотр навел Барбару на мысль, что вещи в нем могут вообще не принадлежать хозяйке квартиры, хотя Уинстону этого с первого взгляда не понять. Как не поняла бы и сама Хейверс, не узнай она кое-как сложенную вещь, лежащую поверх других, свернутых столь же неаккуратно.

Это была черная льняная блуза с белой полосой от плеча до низа. Стоило Барбаре взять ее в руки, как ей сразу вспомнилась Клэр Эббот: как она стояла в ней перед пришедшими на лекцию в Бишопсгейт, как расхаживала взад-вперед по сцене с микрофоном в руке, как отвечала на вопросы публики… В тот вечер сама Хейверс приобрела экземпляр книги «В поисках мистера Дарси».

Или Клэр Эббот взяла эту блузу на время у Рори Стэтем, чтобы выступить в ней перед читателями, или все вещи в чемодане принадлежали Клэр Эббот.

Отель «Риверхаус», Кембридж

Несмотря на то что дождь лил с серых небес как из ведра, Линли прибыл в Кембридж в приподнятом настроении. Как выпускник Оксфорда, он понимал: признавать красоту Кембриджа с его стороны крайне нелояльно, но не признавать ее было просто невозможно. Даже в проливной дождь там открывался потрясающей красоты вид: причудливая архитектура колледжей, просторные лужайки, увенчанные золотыми кронами деревья… А по ту сторону реки, за величественными башнями колледжей, раскинулся и сам город.

И повсюду были студенты – ехали на велосипедах, прогуливались, бегали трусцой, проносились на роликах мимо преподавателей, погруженных, как хотелось думать Томасу, в дискуссии по поводу насущных вопросов нашего времени. Инспектор даже пожалел о том, что совершенно оторвался от интеллектуальной жизни. Будь он менее честен, он бы поверил, что все это и было причиной его прекрасного расположения духа.

Прежде чем уехать с работы, Томас позвонил Дейдре. Якобы чтобы узнать, как там Арло. Да-да, он просто хочет убедиться, что с песиком всё в порядке, сказал он ей.

– То есть ты звонишь ветеринару, чтобы справиться о здоровье собаки, отданной ему на попечение? – усмехнулась Трейхир. – Глупость неимоверная, но с Арло всё в порядке. Как выяснилось, львы ему гораздо интереснее, чем слоны.

– Я тебя понял, – признался Линли. – Должно быть, это отголосок пресловутой собачье-кошачьей вражды.

– Вполне возможно. Послушай, дорогой, мне нужно кое-куда метнуться. У меня встреча. Мы можем поговорить позже?

Конечно, они могут поговорить позже.

Дорогой. Это обращение прозвучало впервые. И это «впервые» было из разряда вещей, о которых молодая женщина XVIII века не преминула бы сделать вечернюю запись в своем дневнике.

Томас понимал, насколько смехотворны его потуги отыскать в простом слове какой-то особый, скрытый смысл. С другой стороны, Дейдра не особенно разбрасывалась такими словами – как и вообще проявлениями нежности, – не вкладывая в них чувств. Что же это за чувство? Линли был не вполне уверен, что знает ответ. Но ему нравилось думать, что это свидетельство того, что в их отношениях что-то сдвинулось.

В отеле «Риверхаус» он показал служебное удостоверение и попросил позвать управляющего. С момента смерти Клэр Эббот прошло две недели, и первым пунктом в повестке дня был опрос персонала отеля, дежурившего в тот вечер, когда знаменитая феминистка стала жертвой азида натрия.

Удостоверение сотрудника лондонской полиции моментально даровало ему доступ к мистеру Луи Фрайеру, седовласому джентльмену в щегольском костюме в тонкую полоску с гвоздикой в петлице. Как выяснилось, суперинтендант Дэниел Шихан уже ввел его в курс истории, связанной со смертью Клэр Эббот. Во всяком случае, теперь управляющий знал об этом больше, чем в то утро, когда ее бездыханное тело было обнаружено в одном из номеров отеля. И хотя причина смерти Эббот была ему неизвестна, теперь он знал, что ее сочли подозрительной. Вполне естественно, что его главной заботой была репутация отеля. Ведь кому понравится, когда постояльцев увозят в морг сразу после проведенной в его стенах ночи!

Продемонстрировав подозрительно белые зубы, мистер Фрайер пригласил Линли в свой кабинет. Там слова «убийство» и «самоубийство» сотворили чудеса, пробудив в нем готовность к сотрудничеству. Тотчас же откуда-то взялся график дежурств персонала в тот вечер, когда закончился земной путь Клэр. К сожалению, этих людей сейчас на работе нет, уточнил Луи, передавая Томасу список. Они трудятся в вечернюю смену, и поэтому выйдут на работу лишь во второй половине дня. Он, конечно, может позвонить им и распорядиться, чтобы они пришли прямо сейчас, и с радостью это сделает. Однако прежде им с инспектором, пожалуй, стоит обсудить такой деликатный вопрос, как возможный ущерб репутации отеля.

На это Линли ответил, что не может ничего обещать. Тем не менее он сделает все, что в его силах, чтобы отель не засветился в газетах.

– Самым правильным будет, не поднимая особого шума, пригласить персонал, чтобы я мог поговорить с людьми и отпустить их, – предложил полицейский. – Кроме того, хотелось бы осмотреть номер. Думаю, это можно сделать прямо сейчас, пока я буду ждать ваших сотрудников.

– Номер? – спросил Фрайер, снова сверкнув фарфоровыми зубами.

– Да, тот, в котором умерла Клэр Эббот, – ответил Линли.

– Но вы ведь не станете искать там улики, инспектор? Да, стакан был перевернут, но это единственное, что было не так, когда нашли тело этой несчастной женщины. А теперь, две недели спустя… С тех пор в номере несколько раз делали уборку, и вы надеетесь там что-то отыскать… Что там можно найти? Отпечатки пальцев или что-то еще?

Томас сухо заверил управляющего, что не захватил с собой набор для снятия отпечатков пальцев, равно как и увеличительное стекло. Просто ему хочется взглянуть, где все это случилось. Его так и подмывало добавить, что он не надеется спустя две недели найти спрятавшегося за гобеленом убийцу, однако решил, что его собеседник вряд ли поймет столь тонкий намек.

Фрайер отправился за ключом и пообещал заодно попросить своего помощника обзвонить всех, кто работал тогда в вечернюю смену.

– Я распоряжусь, чтобы принесли кофе и пирожные, – пообещал он, как будто для того, чтобы люди пришли в отель в нерабочее время, требовалась некая разновидность подкупа.

Учитывая репутацию знаменитой феминистки, Линли не удивился тому, что и управляющий, и дежурные на стойке регистрации помнили Клэр Эббот как недавно умершую здесь женщину. Запомнили они и ее помощницу, которая, по их словам, закатила в саду отеля некрасивую сцену. Чтобы уладить скандал, пришлось даже вызывать старшего официанта, а затем и самого мистера Фрайера. Что было причиной ее истерики, сказать не мог никто. Но там, кроме этой скандалистки, были двое мужчин, а также еще одна женщина и ее собака.

В номере Клэр Томас обнаружил балкон, выходящий в сад. С балкона открывался прекрасный вид на старинный город и на реку Кем. Вся в оспинах от капель дождя, она неторопливо несла свои воды в двух шагах от низкой стены сада. Линли проверил запор балконной двери. Тот оказался не слишком надежным, однако дополнительная безопасность обеспечивалась за счет металлического штыря, что вставлялся в направляющую, по которой скользила дверь.

Мебель и другие элементы интерьера были стандартными для всех отелей. Правда, из этой комнаты в смежную вели две двери, каждая из которых для пущей безопасности запиралась изнутри.

В данный момент вторая дверь была заперта, но инспектор предположил, что вторая комната была идентична той, в которой он находился. Письменный стол в нише, телевизор с плоским экраном на стене, стол и стулья напротив балконной двери, широкая кровать, с обеих сторон которой стояло по тумбочке и светильнику… На стенах висели акварели, изображающие сценки университетской жизни тех далеких дней, когда студенты еще носили черные мантии.

Полицейский проверил замок на двери в смежную комнату со стороны комнаты Клэр Эббот. Работает идеально. Затем он подошел к нише, где на письменном столе лежала брошюра с информацией о предоставляемых отелем услугах.

В первую очередь его интересовало меню заказов в номер. Ага, вот оно, с указанием времени, когда такой заказ можно сделать. Как выяснилось – в любое время. Правда, после одиннадцати часов вечера выбор блюд существенно ограничивался. Из чего Линли заключил, что в отеле должен быть дежурный повар.

Как только пришел первый работник вечерней смены, мистер Фрайер выделил Томасу для общения с персоналом конференц-зал. Работники кухни принесли для своих коллег, работающих в вечернюю смену, кофе и пирожные. Инспектор поговорил с официантом, и тот описал ему мужчин, которые находились в саду вместе с помощницей Клэр, когда за чаем произошел пресловутый скандал. По его словам, это были ее муж и сын. Они приехали, чтобы отвезти ее домой в Дорсет, так как она была не в том состоянии, чтобы добраться туда самостоятельно.

Линли также узнал, что вечером на кухне остается всего один человек и что заказы на доставку еды в номер принимают на стойке регистрации, откуда те передаются на кухню.

Ночным поваром оказалась пенсионерка, ранее работавшая в столовой Королевского колледжа. Она вернулась на работу, как только поняла, что проводить в обществе мужа двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю вовсе не способствует счастливой супружеской жизни. Муж сделал то же самое, призналась она, и теперь работает неполную неделю. Правда, в отличие от нее, он трудится днем, в то время как она – по вечерам. Только так, решили они, можно дожить до золотой свадьбы, не убив друг друга.

Работая в Королевском колледже, эта женщина научилась запоминать людей в лицо, а также подмечать их повадки и странности. Тот факт, что она работала по вечерам на кухне совсем одна, развил в ней склонность к болтовне. Переброситься словом было не с кем, и в ожидании заказов от постояльцев отеля она проводила время – что ей еще оставалось делать? – за чтением Полного собрания сочинений Шекспира. Поэтому, когда ее разбудили и попросили прийти в отель для беседы с полицейскими – «потрепать языком», как она сама выразилась, пенсионерка жутко обрадовалась и теперь надеялась оказаться полезной. Кофе с пирожными еще больше расположили ее к общению.

Женщина вошла в конференц-зал, готовая к продолжительной беседе.

– Будет что рассказать внукам, – призналась она Линли, поправляя кардиган трикотажного костюма-двойки. По ее словам, ее никогда раньше не допрашивала полиция. Сегодня же с нею беседует не кто-нибудь, а детектив из самого Скотленд-Ярда! Она даже чувствует себя этакой подозреваемой из детективного телесериала. И он просто обязан допросить с пристрастием, сказала она Томасу.

– Вы имеете на это полное право, мой дорогой, – заключила повариха. Дорогой, подумал инспектор, и его настроение тотчас же упало. Наверное, ему не стоит строить иллюзий по поводу этого слова со стороны Дейдры.

Ему ужасно не хотелось расстраивать свою собеседницу, но поскольку время было на вес золота, выбора у него не было. Заметив, что она захватила с собой книгу заказов, Линли сделал ей комплимент – мол, она хорошо подготовилась к их разговору. Не вспомнит ли она, поступали ли на кухню в тот роковой вечер заказы из номера Клэр Эббот и были ли они доставлены ей в номер?

Да, один такой поздний заказ был. Два одинаковых блюда. Томатный суп с раками – «Мое коронное блюдо. По моему настоянию его включили в меню сразу, как только я пришла работать в отель, неужели вам не сказали?» – а затем крабовый салат и деревенское масло, два стакана воды и два бокала белого вина. Собеседница с гордостью добавила, что и супница, и тарелки вернулись на кухню пустыми.

К этой информации ночной портье – тот, что отвечал за доставку еды в номер, – смог добавить лишь то, что обе женщины ждали заказ в комнате Клэр Эббот. Он очень хорошо это запомнил, потому что одна из них была недовольна тем, что в обоих стаканах с водой был лед, а ведь она специально попросила, чтобы лед положили только в один стакан.

– Она еще какое-то время возмущалась по этому поводу, – добавил портье. – И тогда вторая женщина сказала ей, чтобы она перестала ныть – это были ее слова, – и вообще проворчала: «Черт побери, можешь выпить и свое вино, и мое, лишь бы только ты прекратила свое нытье!»

– Странно, что вы все так точно запомнили, – заметил Линли. – Наверное, потому, что часто доставляете заказы в номер?

Да, верно, признался ночной портье. Но он запомнил это потому, что одна из женщин умерла, а еще потому, что когда он спустя какое-то время вернулся, чтобы забрать столик на колесиках, который уже был выкачен в коридор, то услышал, как те женщины орали друг на дружку.

– Орали? – удивился Томас. Это было действительно странно. Ведь они наверняка знали, что в соседних номерах есть и другие постояльцы!

– Ну, не то чтобы орали, скорее, разговаривали на повышенных тонах, – уточнил портье и добавил, что сообщил об этом полицейским. Те уже допрашивали его вместе с другими работниками отеля, дежурившими в ночную смену, когда умерла та женщина, которой приносили в номер еду. Поэтому он так хорошо и запомнил все, что случайно подслушал.

– И что это было? – спросил инспектор.

– Сначала одна сказала: «Хватит, между нами все кончено!» Тогда вторая заявила: «Поскольку я кое-что про тебя знаю, между нами никогда ничего не будет кончено!» Или что-то в этом роде. Обе были страшно сердиты, когда разговаривали, – добавил сотрудник гостиницы. – И как только вторая закончила фразу, дверь громко захлопнулась.

Виктория, Лондон

– Это мог быть кто угодно, – произнесла Барбара, повернувшись к Линли. Она принесла показать ему фотографии и письма, найденные в квартире Рори Стэтем. Сначала они просмотрели фото – письма Линли отложил на потом.

Они сидели в его кабинете. Было уже далеко за полдень, и на улице лил дождь, бесконечно барабаня в единственное окно. Сержанту Хейверс это почему-то напомнило старые добрые времена, и хотя к ней и приставили сторожевого пса в образе Уинни, она поймала себя на том, что испытывает ностальгию, сидя рядом с Томасом. Кстати, на лице у него было задумчивое выражение – как хорошо оно ей знакомо! – что означает, что он с нею не согласен.

– Вполне возможно, – согласился Линли, – однако, по словам ночного портье, во время его дежурства никто из постояльцев к его стойке не подходил, так что, скорее всего, он слышал голос миссис Голдейкер. У них еще случился неприятный разговор, ссора. Я имею в виду, по рассказу портье.

Выяснилось также, что утром Каролина Голдейкер позвонила на стойку портье и попросила, чтобы ей в комнату принесли дорожный набор.

– Ну, вы знаете, как это бывает, – добавил Томас. – Постояльцы вечно что-то забывают или теряют багаж в поездке, и отель предоставляет им самое необходимое.

К сожалению, по словам ночного портье, в отеле дорожных наборов не оказалось. Просто они закончились. Были заказаны новые, но их еще не доставили. Он объяснил это миссис Голдейкер. В свою очередь, она спросила, открылся ли уже их магазин, где продаются всякие необходимые мелочи. Портье ответил ей, что нет, и тогда она пришла в ярость.

– Мол, что это за отель такой, кричала она, в котором даже нет дорожных наборов, – подвел итог инспектор. – И потребовала, чтобы кто-то ради нее сходил в аптеку.

– В час ночи? – удивилась Хейверс.

– Гм. Да. По его словам, он опешил. Как можно рассчитывать на то, что ночью аптека будет открыта? Он так и сказал ей, разумеется, вежливо. Бедняга специально это подчеркнул, когда мы с ним разговаривали. Можно предположить, что к этому моменту терпение его было на исходе. «К сожалению, мэм, ничего поделать нельзя, но может, я могу помочь вам как-то еще?»

– И?..

– Она бросила трубку. Вы ведь с нею встречались, не так ли?

– Лишь мельком. Она наехала на меня, когда я купила книгу Клэр Эббот, но это, пожалуй, и всё.

И Барбара поведала коллеге историю, в которой фигурировала Каролина Голдейкер, визитка Клэр и Рори Стэтем.

– Кстати, не в обиду будь сказано, а почему вдруг Клэр Эббот дала вам свою визитку? – поинтересовался Томас.

– Она положила глаз, – попыталась уйти от ответа сержант.

– На что именно?

– Вы не одобрите.

– Не одобрю? – не отставал от девушки Линли.

– Я имею в виду мою футболку. На мне была футболка с надписью про бекон. Только не надо смотреть на меня так, сэр, будто я никогда не надевала ее на работу.

– Ах, вот оно что! И миссис Голдейкер попыталась помешать мисс Эббот перенять ваш стиль одежды?

– Скорее, миссис Голдейкер пыталась помешать моему общению с мисс Эббот.

– А при чем тут футболка?

– Я отправила ей такую же футболку по почте. Правда, на ней было написано не про бекон, а про сливочный варенец.

– Приятно слышать.

– Это более здоровый продукт?

– Ну, это еще как сказать… – ответил Линли и, пошуршав папками на столе, вытащил из одной отчет о вскрытии. Согласно предварительным выводам, азид натрия был в каком-то из блюд, которые ела Клэр Эббот, или, что более вероятно, в выпитом ею вине.

– Кстати, вы упомянули про воду со льдом. Один стакан со льдом, второй безо льда. Их трудно перепутать, не так ли? – спросила Хейверс.

– И это тоже, – согласился ее собеседник. – В комнате также был найден опрокинутый стакан, хотя я не уверен, что это для нас важно.

– Почему?

– Будь в нем азид натрия, кто-то другой мог контактировать с ядом. Однако в Кембридже после смерти Клэр Эббот никто не заболел, что дает основание предполагать, что она проглотила всю смертельную дозу.

В комнату с мобильником Рори в руках вошел Уинстон Нката. Линли поднял голову от бумаг.

– Все звонки и текстовые сообщения, похоже, не запаролены, – сообщил напарник Барбары. – Есть и фотки. На последних одиннадцати эта ваша Эббот и прорва людей в саду. Похоже, что пьют шампанское и чай.

С этими словами Уинстон передал мобильник инспектору. Тот сначала просмотрел снимки, а затем передал телефон Барбаре.

– Вы наверняка кого-то уже видели раньше. Узнаете кого-нибудь? – спросил он у нее.

Девушка вгляделась в фотографии. Все они были сделаны на какой-то церемонии возле ручья на склоне холма на фоне сельской местности.

– По-моему, это Дорсет, – сказала она. – Адрес второго дома Клэр – Шафтсбери. Именно туда я отправила почтой футболку.

На одном из снимков держала речь женщина с цепью мэра города на шее. На другом была Клэр Эббот, тоже выступающая с речью. Следующий снимок – Клэр снимает покрывало с мемориального камня. Рядом с нею – Каролина Голдейкер. Следующий – Каролина обнимает Клэр. А теперь Клэр обнимает какой-то малосимпатичный мужчина, лысоватый, с брюшком и в очках в золотой оправе. Затем крупный план мемориального камня с бронзовой табличкой. Мемориал, сразу же поняла Барбара.

«Уильям Голдейкер», – написано на табличке. Под именем – какие-то стихотворные строчки и даты жизни и смерти. Хейверс мысленно произвела подсчет.

Когда этот человек умер, ему было двадцать шесть лет.

Должно быть, это сын Каролины, решила сержант и сообщила Линли, что, помимо Эббот, узнала на снимках лишь Каролину Голдейкер. Затем, похоже, Рори вручила мобильник кому-то другому, чтобы сфотографироваться вместе с Клэр. Это был какой-то другой сад – сад самой писательницы? – где люди пили шампанское и чай с сандвичами, о чем только что упомянул Уинстон Нката.

Узнав Рори, Барбара поделилась своими мыслями с Линли:

– Похоже, что фотки были сделаны летом. На открытии какого-то мемориала. А поскольку мемориал посвящен сыну миссис Голдейкер, она, стало быть, живет где-то неподалеку.

– И?.. – непонимающе вскинул брови инспектор.

– Она их общая знакомая, – произнес Нката. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в типичной для себя манере, сложив руки на груди.

– Вероятно, Рори виделась с нею за день до того, как я нашла ее в квартире, – добавила Барбара. – Она оставила мне сообщение. Я перезвонила ей, сообщила о результатах вскрытия и предложила встретиться. А она перезвонила, вернее, тоже оставила сообщение. Она только что вернулась с заупокойной службы по Клэр, сказала она, где, как я понимаю, виделась с Каролиной Голдейкер.

– То есть обе женщины получили дозу яда, пообщавшись с Каролиной Голдейкер, – заметил Уинстон.

– Давайте не будем гнать лошадей, – сухо заметил Линли. – Для начала было бы неплохо иметь мотив. Лишь потом можно ткнуть в кого-то пальцем.

– Может, мне разыскать ее? – предложила Хейверс.

– Начните с телефонного звонка, – ответил Томас. – Если она в Шафтсбери, сходите к ней вдвоем.

– Но, сэр, может, для Уинни имело бы больший смысл… – попыталась возразить девушка.

Линли укоризненно посмотрел на нее. Барбара называла это «Тот Самый Взгляд». Она обиженно надулась.

– Я позвоню, – проворчала сержант. – Собирай манатки, Уинни. Похоже, в Дорсете нас ждет веселое времечко.

Шафтсбери, Дорсет

Чтобы следить за ходом утренней выпечки, Алистер Маккеррон был вынужден спать в два захода – ночью и днем. Не успел он стряхнуть с себя дневной сон и принять душ, как на него набросилась Каролина. Алистер был занят тем, что рассматривал себя в большое зеркало в ванной комнате. Если честно, мужчина был не в восторге от того, что видел, – он явно растерял былую форму.

Алистер и в молодости не был красавцем, однако во время жизни в Лондоне хотя бы пытался поддерживать форму, катаясь на велосипеде или на байдарке по Темзе. Все это ушло, когда у него появилась Каролина и двое ее мальчишек. Долгие годы их присутствие в его жизни было для Маккеррона куда важнее, чем ежедневная забота о собственном теле.

После знакомства с миссис Голдейкер он отказался от любого тщеславия, возложив на себя заботу о ней и о ее сыновьях, жертвах ее неудачного первого брака. Единственное, за чем Алистер следил, так это за своими редкими вьющимися волосами, подкрашивая их, чтобы не было видно седины. Он делал это раз в месяц, и это был его маленький секрет.

Увы, ворвавшись в ванную, жена застукала его за этим занятием. Баночка с краской для волос, как назло, стояла на полочке перед зеркалом. К его счастью, Каролина не заметила ее.

Не заметила она и того, что он был в чем мать родила, что даже к лучшему, поскольку пузо уже было невозможно скрыть, втягивая его. И даже когда Шэрон ласково говорила ему «не бери в голову, Алистер», это служило слабым утешением. Шэрон говорила, что он нравится ей таким, как есть, и доказывала это своей удивительной изобретательностью в постели. За ее внешностью серой мышки таилось богатое воображение. Это все потому, говорила его любимая, что она его любит. «Любовь заставляет нас дарить радость тому, кого любишь, – заявила она. – Или для тебя это в новинку?»

Резонный вопрос. Маккеррон знал ответ на него прежде, чем она закончила говорить. Когда-то Каролина была настроена радовать его, а он – ее. Потом все изменилось, и хотя они какое-то время продолжали заниматься этим раз в неделю, а затем – в течение нескольких лет – раз в месяц, главное их внимание теперь было сосредоточено на ее сыновьях. Причем из них двоих больше всего внимания получал Уильям.

«Для меня главное – Уилл. Я так переживаю за Уилла». Эти слова стали похоронным колоколом их страсти. Такое случается, говорил себе Алистер. Однако это еще не конец любви.

Но с Шэрон все было по-другому. Маккеррон заводился от одной лишь мысли о ней. И – чудо из чудес – Каролина переменила мнение о его любовнице. Если раньше она требовала, чтобы он «уволил эту жалкую серенькую сучку», то теперь вдруг решила, что миссис Холси играет слишком важную роль в процветании его бизнеса, и поэтому увольнять ее никак нельзя.

По признанию Каролины, она «махнула рукой на все, в том числе и на себя, так что стоит ли удивляться, Алистер, что ты меня больше не хочешь». В общем, она решила изменить характер их отношений, характер, который – как она заявила – толкнул его в объятия другой женщины. Она трижды приходила к нему в те часы, когда он отдыхал от работы, забиралась к нему в постель и предлагала себя, ластилась к нему, пыталась его возбудить, подносила поочередно свои огромные груди к его губам и терлась о них сосками.

Бесполезно. Он не только не реагировал на нее, но и не хотел реагировать. Ведь это было бы греховной изменой по отношению к Шэрон. Каролина плакала. Она заявила, что ее тело больше не возбуждает его. А все из-за веса, который она набрала. А все потому, что она много ела, пытаясь едой заглушить душевную боль после самоубийства сына.

Именно сила ее потребности в нем, в Алистере, и сделала ее непривлекательной в его глазах. Ведь он, как мужчина, предпочитал вести охоту за женщиной, преследовать ее – в их же случае необходимости ни в каком преследовании не было.

Преследование и пленение. «Ведь у тебя все так и было с этой Шэрон?» – спрашивала Каролина. Алистер попытался успокоить жену и сказал: «Каро, не переживай». На самом же деле ему хотелось сказать другое: «Она не такая, как ты, я для нее – весь мир». Только ведь это было совсем не так, верно? Просто Шэрон – это Шэрон.

Маккеррон схватил полотенце, обмотал его вокруг бедер и тем же движением смахнул пустой пузырек из-под краски для волос в мусорную корзину.

– Звонили из полиции, Алистер, – сказала Каролина. – Из полиции. И я не знаю, что думать, кроме как…

Она постучала кулаком по зубам, как обычно делала, чтобы успокоиться.

– А что случилось? – спросил ее муж.

– Им нужно поговорить со мной. Это лондонская полиция. Скотленд-Ярд. Женщина. Она позвонила мне и сказала, что придет поговорить со мной о смерти Клэр. Неужели они считают, что я с нею что-то сделала?

Алистер потянулся за очками, которые лежали на аптечном шкафчике, и повторил:

– А что случилось?

– Я ведь только что сказала тебе, – ответила Каролина.

– Верно. Я имею в виду другое – они тебя в чем-то подозревают?

– Конечно, подозревают. Иначе зачем бы они стали звонить? Зачем им приезжать сюда? Эта женщина сказала, что будет здесь во второй половине дня, чтобы поговорить со мною, и если я хочу, чтобы при этом присутствовал адвокат… Алистер, она разговаривала со мною так, как будто я… Как будто я преступница. Неужели они думают, что я убила Клэр? Зачем мне это нужно?

– Верно, незачем.

– Ты должен остаться со мной. Я не могу быть сегодня одна. Особенно в присутствии полиции. Я не вынесу их взглядов и их подозрений. Они решили, что я в чем-то виновата. Иначе зачем им приезжать сюда из Лондона, когда единственное…

– Конечно, я останусь, – перебил супругу Маккеррон. Что еще ему оставалось? – Но я думаю, они просто проверяют все, что имеет отношение к Клэр и Кембриджу. А поскольку ты была…

– Господи, я собирала ее вещи, я положила их в сумку! Сумку Клэр. У нее не было времени, и я собрала ее вещи для поездки в Кембридж. Рассказать им об этом? Им обязательно это знать? Нет, лучше не надо. Я не стану этого делать. Бог знает, что они подумают!

– Если они спросят, скажи им правду, Каро. Это самое правильное. А пока успокойся. Не надо изводить себя.

– Как же я могу не беспокоиться? Клэр умерла, Уилл умер, и вся моя жизнь полетела под откос…

– Успокойся, – сказал мужчина и обнял жену. – Дай мне одеться, и мы выпьем по чашке чая до их прихода.

Ее голос изменился. В нем прозвучала нежность.

– Ты всегда умел успокоить меня. Спасибо, дорогой. – Каролина подняла голову и поцеловала его. – Я слишком долго вела себя как последняя дура. Это все из-за Уилла. Из-за его проблем, из-за всего того, что мучило его и превращало его жизнь в сущий ад. Но ты всегда был рядом со мной. Ты же знаешь, что ты для меня значишь, верно?

– Знаю, – коротко ответил Маккеррон, чувствуя тяжесть на сердце. – Знаю.

Женщина снова поцеловала его, поцеловала так, как целовала раньше. Она хотела его, как и в прежние времена. Но теперь, в отличие от тех прежних времен, его тело осталось безучастным: его член даже не шевельнулся. Зная, чем это чревато, Алистер отступил назад и посмотрел на Каролину, пытаясь придать взгляду по возможности любящее выражение.

– Теперь лучше? – спросил он.

– С тобой мне всегда лучше.

– Тогда дай я оденусь и приготовлю нам чай.

Каролина кивнула и развернулась, чтобы уйти.

– Она спросила меня, Алистер… – добавила она, подойдя к двери. – Та женщина, которая звонила. Она спросила меня про Рори Стэтем. Она хотела знать, когда я видела Рори в последний раз. Зачем ей это нужно? – Женщина задумчиво нахмурила брови и добавила: – Это было в тот день в ее офисе, когда мы с Клэр пришли туда подписывать книги. В тот же день мы уехали в Кембридж. А потом ночью Клэр умерла. Могла ли Рори?.. Могла она что-то сделать? Как-то навредить Клэр?

Алистер пожал плечами и посмотрел на Каролину, как он надеялся, с любовью и теплотой.

– Оно само выяснится, лапонька. По-другому не бывает.

Шафтсбери, Дорсет

Их изрядно задержал дождь, который не прекращался с раннего утра. Когда Барбара и Уинстон Нката наконец прикатили на его «Тойоте» в Шафтсбери, было уже шесть часов вечера. Ветер дул с такой неукротимой силой, что струи дождя хлестали по городу почти горизонтально.

Каролина Голдейкер жила за городом, у подножия холма. Здесь пейзаж менялся. Узкие улочки с серыми или побеленными домами из песчаника сменялись долиной, где на фоне изумрудной зелени округлых холмов были разбросаны рощи с их осенней листвой, багряной и желтой.

Среди рощ прятались редкие фермы, исчезая вдали, там, где склоны холмов покрывал лес или же на поверхность выходили серые скалы.

Дом Каролины Голдейкер когда-то был частью одной из таких ферм. Он стоял среди построек, образующих подкову – большой каменный дом рядом с дорогой, с невысокой, по пояс, живой изгородью из самшита. К дому вела короткая подъездная дорожка, а рядом красовалась вывеска с надписью «Свежая выпечка Маккеррона». Пекарня была явно построена здесь специально. Она располагалась напротив дома на конце «подковы», и между этими строениями был разбит причудливый сад. Чего здесь только не было! Терраса из песчаника, яма для костра, скамейки, журчащий фонтанчик, пестрые растения в кадках и горшках, бордюры из экзотических трав разной высоты, а рядом гортензии, остролист и вереск.

Стоянка для машин была рядом с пекарней. Нката оставил «Тойоту» напротив окна, в котором виднелось помещение с огромными чугунными печами и сверкающими поверхностями из нержавеющей стали, и они с Барбарой вылезли под дождь. Им тотчас же пришлось нагнуться под напором ветра – тот сбивал с ног, как будто нарочно отгоняя их прочь от дома. По пути к входу напарники прошли мимо еще одного окна, по которому стекали струи дождя. Быстро заглянув внутрь, они разглядели кладовую, заставленную мешками, контейнерами и ящиками. Дальше виднелись мешалки для теста размером со старый «Фольксваген» и противни величиной с походную койку. Похоже, здесь все делалось вручную.

Миновав пекарню, Барбара направилась через сад к дому. Вблизи каменные стены покрывала паутина трещинок. Само здание под серой шиферной крышей, поросшей на стыках мхом, было недавно побелено. С остроконечного козырька над массивной дубовой дверью на крыльцо падала стена дождя.

Нката позвонил в звонок. Тот эхом отозвался где-то в глубине дома.

Дверь им открыла Каролина Голдейкер. Она была не одна – позади нее стоял тот малосимпатичный тип с фотографий в смартфоне Рори Стэтем. Когда Хейверс показала хозяевам дома служебное удостоверение, мужчина обнял Каролину за плечи.

Одновременно с этим Голдейкер произнесла:

– Это вы… – Похоже, она узнала сержанта. – Вы были на автограф-сессии. Да. Футболка.

На что Барбара кивнула:

– Был такой грех.

Она представила Уинстона Нкату, а Каролина, в свою очередь, представила мужчину, стоявшего позади нее. Это был ее муж, Алистер Маккеррон. Он в упор разглядывал Уинстона и, судя по выражению его лица, решил, что не хотел бы сойтись в драке на ножах с этим темнокожим верзилой, пусть даже и полицейским. Барбара же не стала проливать свет на происхождение шрама, украшавшего лицо ее напарника еще со времен его беспутной юности.

Из прихожей с каменным полом Каролина провела их в гостиную справа от входной двери. Оглядев комнату, Хейверс решила, что даже если половину всего, что тут есть, вывезти в тачках на свалку, гостиная все равно останется заваленной всяким хламом. Им с Нкатой придется остерегаться резких движений, чтобы, не дай бог, не перевернуть какой-нибудь столик или не разбить один из как минимум пары миллиардов кувшинов Тоби[10].

Алистер громко откашлялся и предложил гостям чай. Барбара вежливо отказалась, а Уинстон, напротив, поблагодарил за предложение и заявил, что выпьет «чашечку». Хозяин дома торопливо отправился в кухню, а сержант продолжила осматривать комнату. Помимо прочего, здесь имелось немалое количество фотографий, предположительно покойного сына Каролины Голдейкер, а также фото другого молодого человека, видимо, его брата. Оба были запечатлены на самых разных стадиях детства и юности. Когда девушка взяла одну из фотографий в руки, хозяйка пояснила:

– Это мои мальчики. Чарли и Уилл. – И, помолчав, она добавила, видимо с той целью, чтобы гости не заблуждались относительно ее семейного положения: – Алистер не их отец, хотя всегда был для них большим отцом, чем настоящий.

– Настоящий умер? – поинтересовался Нката.

– Нет. Фрэнсис вполне себе жив. Фрэнсис Голдейкер. Он хирург. Живет в Лондоне.

– Какой хирург? – лениво уточнила Барбара, разглядывая фотографию. У одного из молодых людей был странноватый вид. Длинные волосы, как у поколения «Битлз», пухлые, словно, у купидона, губы… Такие соблазнительно смотрелись бы на женщине, но вот парня они явно портили, придавая его лицу недовольное, капризное выражение.

– Пластический, – ответила Каролина. – Делает женщинам подтяжку лица. Или увеличивает грудь. Индустрия молодости и красоты – это золотое дно, как когда-то он говорил. – После короткой паузы она добавила: – Жаль, но он никогда не испробовал свои таланты на нашем Уилле.

Сержант Хейверс поставила фото на место и посмотрела на Уинстона. Обратил ли тот внимание на эту странную последнюю фразу? Каролина Голдейкер, похоже, перехватила ее взгляд и поспешила объяснить, что ее сын Уилл имел родовую травму, деформированное ухо. Можно даже сказать, что ухо как таковое отсутствовало. Но Фрэнсис Голдейкер отказался сделать ему операцию.

– Сыновья занимали в его жизни последнее место, – резюмировала женщина.

Вернулся Алистер, неся поднос с чайником, ложкой и двумя пакетиками сахара.

– Молоко прокисло, – пояснил он, обращаясь к напарнику Барбары. – Извините. Мы сегодня еще не были в магазине.

Каролина все еще не предложила им сесть, но Барбара решила особенно не церемониться. Отыскав глазами кресло, на котором было меньше трех декоративных подушек, она устроилась в нем, и хозяевам не оставалось ничего другого, как сделать то же самое. Нката остался стоять – правда, переместился ближе к камину и поставил свой чай на каминную полку.

– Вы не могли бы рассказать мне про Кембридж, миссис Голдейкер? – спросила Хейверс, а затем, включив лампу, добавила: – Вы не возражаете? Здесь как-то темновато…

– Что вы хотите услышать про Кембридж? – задала встречный вопрос Каролина. Она расположилась на диванчике рядом с камином, и Маккеррон сел рядом с нею. Женщина взяла его за руку и сцепила с ним пальцы.

– Что вы там делали и почему были с Клэр Эббот. Давайте начнем с этого, – сказала сержант.

– Я надеялась услышать от вас, зачем вы приехали сюда, – возразила хозяйка дома.

– Такова процедура, – ответила Барбара, махнув рукой. – Нужно расставить все точки над «i».

Каролина даже не улыбнулась.

– Как умерла Клэр? – переспросила она. – Я сама узнала об этом из газет. Там писали, что ее сердце…

– Приступ, вызванный сердечной аритмией, – сказала ее гостья. – Но затем было повторное вскрытие, и выяснилось кое-что новенькое. Да-да, аритмия и приступ. Все так. Но они… как бы это точнее сказать… имели свою причину?

– Что это значит? – неожиданно вступил в разговор Алистер.

Барбара оставила его вопрос без внимания, зато повторила свой собственный, спросив про Кембридж и про то, что миссис Голдейкер там делала.

Каролина коротко поведала ей о дебатах и автограф-сессии, а также о радиопередаче и лекции, назначенных на следующий день. В своем рассказе она упомянула некий редакторский комментарий о склонности Клэр Эббот унижать людей на публичных форумах, добавив от себя, что именно так Клэр поступила с женщиной-священником, с которой у нее состоялись дебаты.

Стоило ей войти в раж, как ее уже было невозможно остановить, добавила Каролина. Ей давали советы – мол, малые дозы сарказма только облегчат прием лекарства, а вот крупные принесут только вред, – но Эббот никого не слушала и всегда поступала по-своему.

– А какое место в ее жизни занимали вы? – спросила Хейверс. – Были ее ломовой лошадкой? Тянули за нее весь воз?

Алистер счел нужным вмешаться в разговор.

– Скорее, ее глазами, – заявил он. – Клэр не смогла бы отличить день от ночи, не будь рядом Каролины, которая включала для нее лампу.

– Успокойся, дорогой, – сказала Каролина и поведала Барбаре, что с Клэр они познакомились на заседании Женской лиги, здесь, в Шафтсбери, вскоре после того, как та перебралась сюда. Они разговорились, и выяснилось, что писательнице нужна уборщица. Каролина уцепилась за эту работу. Клэр ей понравилась, и она подумала, что уборка в ее доме наверняка поможет ей найти более достойное применение ее талантам. Так и было. К уборке вскоре добавилась готовка и еженедельный поход в магазин за покупками. В этот момент Голдейкер предложила Клэр стать ее домоправительницей. Увы, ведение домашнего хозяйства было далеко не самой сильной стороной писательницы, объяснила Каролина.

– Она так и не научилась этому, когда купила себе дом, поэтому я занималась кухней, кладовой, посудой, бельем… и так далее, – рассказывала женщина. – Потом Клэр спросила, не могу ли я делать то же самое в ее рабочем кабинете. Я согласилась. Мы неплохо ладили, и она стала просить меня подольше задерживаться у нее. Со временем я взяла на себя еще больше обязанностей. Я была счастлива делать все это, хотя временами она была довольно капризной.

– Я слышала, она проявила свой характер в Кембридже, – произнесла Барбара.

Каролина слегка растерянно наклонила голову набок.

– Что вы хотите этим сказать?

– В тот вечер, когда она умерла, между вами произошла ссора. Какова была ее причина?

Голдейкер поерзала на диванчике и выпустила руку мужа.

– Кто вам это сказал? – спросила она. – Рори, да? Вы наверняка в курсе, что она не слишком меня жалует. Всегда меня недолюбливала. Она требовала от Клэр меня уволить. Думает, что я этого не знаю, но я знаю очень многое, о чем она даже не догадывается. Мы с Клэр не ссорились.

– Вас слышал служащий отеля, – сообщил Нката и сделал глоток чая. Его слова прозвучали довольно небрежно – просто констатация факта.

– Если не ошибаюсь, он забирал из вашей комнаты столик на колесиках с тарелками и чашками и слышал ваш разговор, – добавила Хейверс.

– Правда? Вообще-то, я не помню… – ответила Каролина и задумчиво нахмурилась. У нее были нарисованные брови, но нарисованные весьма искусно. Немного подумав, она добавила: – По-моему, это было связано с моим жалованьем. Мы с ней тогда поругались. При всех ее деньгах, Клэр расставалась с ними весьма неохотно. Я объясняю это условиями, в которых она выросла. На овцеводческой ферме, на Шетландских островах. Поэтому, когда дело доходило до оплаты моей работы… – Она пожала плечами. – Даже в своем завещании, хотя я и проработала на нее два года… Впрочем, это как вода под мостом, дело прошлое. Я, конечно, обиделась, но что поделаешь. Тут я была бессильна.

– Интересно, – произнес Уинстон Нката и, пролистав страницы, зачитал слова, которые им передал Линли после допросов прислуги отеля в Кембридже. – «Между нами все кончено». Затем: «Поскольку я кое-что про тебя знаю, между нами никогда ничего не будет кончено». Не очень похоже на ссору по поводу денег.

– Не помню, чтобы я говорила такое. Или чтобы Клэр говорила подобное. Ни у нее, ни у меня не было для этого причин, – заявила Голдейкер.

– Вы знали об условиях ее завещания? – спросила Барбара.

– Послушайте! – раздраженно воскликнул Маккеррон. – Что это за вопросы?..

– Всё в порядке, Алистер, – одернула его жена.

– Ей нужен был свидетель, подписывающий завещание. Это были вы? – спросила Хейверс.

– Я всегда подписывала для нее не одно, так другое, – ответила Каролина. – Сказать вам правду? Я вообще не знала, что у Клэр имеется завещание, пока Рори не начала размахивать им почти сразу после похорон. Она велела мне выметаться из дома. Видите ли, теперь он – ее собственность.

– Как хорошо вы ее знали? – задал вопрос Нката.

– Кого? Рори? Не очень хорошо. Скорее, я знала про нее.

Хозяйка дома немного помолчала, как будто ожидала, что либо Барбара, либо Уинстон схватят эту наживку. Когда же ни та, ни другой не клюнули, она заговорила снова:

– Она была редактором Клэр. И она тоже лесбиянка. Не то чтобы у меня с этим проблемы, просто она была влюблена в Клэр. Она пыталась это скрывать, но разве такое возможно? Кстати, Клэр была гетеросексуалкой. Как она сама говорила, «непрактикующей гетеросексуалкой». Что, конечно, было не так, но вряд ли это важно.

– Что из двух? – спросил Уинстон и отпил из чашки. Ему всегда удавалось придавать своим вопросам небрежную интонацию.

– Что? – не поняла Каролина.

– «Что, конечно, было не так», – процитировал ее Нката. – Что именно? Гетеро или непрактикующая?

– Последнее. У Клэр были любовники, но я сомневаюсь, что она рассказывала о них Рори. Не хотела ранить ее чувства.

– Это как-то на нее не похоже, – прокомментировала Барбара. – Как мне кажется, она всегда была прямой. Когда вы видели ее в последний раз? Я имею в виду Рори.

Каролина повернулась к Алистеру.

– На заупокойной службе. Пять дней назад, верно я говорю, дорогой? – уточнила она у мужа.

Тот кивнул и напомнил супруге, что чуть позже – на следующий день, лапонька, – она тоже ходила в дом Клэр. Это было, когда Рори не дала ей достаточно времени забрать оттуда свои вещи.

– Не иначе как она решила, будто я пришла украсть столовое серебро, – заявила Каролина. – Должна спросить вас… сержант Хейверс, кажется?.. – Барбара кивнула. – Уж не хотите ли вы сказать, что Рори… Что она испытала разочарование в любви? Но ведь такое бывает со всеми нами, не так ли? И мы не… не причиняем объектам нашей любви вреда, не вызываем у них проблем с сердцем и приступами.

– Как раз напротив, – ответила Хейверс. – Рори в больнице.

– Кто-то пытался отправить ее на тот свет, – добавил Нката.

После этих слов воцарилось молчание. Стало слышно, как за окном завывает ветер и барабанит по оконным стеклам дождь. Каролина испуганно вздрогнула. В комнате было зябко. В камин был насыпан уголь, и оставалось только развести огонь. Однако хозяева не потрудились это сделать.

– Вы хотите сказать, что кто-то пытался убить Рори? – выдавила из себя Голдейкер. – Как такое возможно! И зачем?

– В том-то и вопрос, – ответила Барбара.

Шафтсбери, Дорсет

После этого полицейские решили где-нибудь выпить и поэтому отправились назад в город, где в центре обнаружили «Митру». Когда они отнесли на свой столик эль (для Барбары) и лимонад (для Уинстона), Нката первым заметил, что в тот момент, когда они вышли из дома Каролины Голдейкер и ее мужа, им в голову пришла одна и та же мысль.

– Яд – это женское оружие, Барб, – заявил темнокожий сержант.

– Это точно, – согласилась его напарница и, посмотрев на часы, выудила из сумочки мобильник. – Посмотрим, что нарыл инспектор.

Большую часть информации о Рори Стэтем Линли откопал лично. Криминалисты пока не сообщили ему ничего об источнике азида натрия в ее квартире. Техники тоже ничего не сказали о содержании звонков ее мобильника и содержимом жесткого диска ее ноутбука. Но что касается самой Виктории, то Томас переговорил с ее сестрой, от которой узнал, что редактор потеряла свою давнюю любовницу Фиону Рис, которая была убита несколько лет назад. Преступление было совершено в Испании, в районе курорта Коста Брава. Фиона скончалась от множественных ножевых ранений и внутреннего кровотечения из поврежденных органов.

– Они сняли на время летнего отдыха небольшую виллу, – объяснил Линли. – Очевидно, это было довольно уединенное место, раз кто-то осмелился напасть на них.

– Убийцу поймали? – уточнила Барбара.

– Да. Поймали, осудили и дали ему срок. Затем, по словам сестры Рори, она несколько месяцев жила в доме Клэр Эббот в Шафтсбери.

– Каролина Голдейкер утверждает, что Рори была влюблена в Клэр.

– Сестра ни о чем таком не упоминала. «Благодарность» и «близкие подруги» – вот какие слова она употребила, – рассказал Томас.

– Так есть ли какая-то связь между всем этим? – спросила Хейверс, задавая этот вопрос скорее себе, чем Линли.

– Надо подумать, – ответил тот.

Октябрь, 17-е

Шафтсбери, Дорсет

В полвосьмого утра, с мутными от недосыпа глазами, Барбара, спотыкаясь, спустилась вниз по лестнице дома Клэр Эббот. Поскольку у них были ключи от входной двери, а сам дом не был официально объявлен местом преступления, они с Уинстоном решили, что для дела будет лучше, если они заночуют здесь и с утра пораньше займутся осмотром вещей хозяйки, чтобы собрать как можно больше зацепок для поиска ее предполагаемого убийцы.

По этой причине Хейверс заняла одну из свободных спален на втором этаже, а ее коллега – комнату напротив. Они пожелали друг другу приятного сна примерно в час ночи, после того как провели предварительный осмотр рабочего кабинета Клэр. Барбара намеревалась встать пораньше, но кровать была такой уютной, а стук дождя за окном так убаюкивал, что она мгновенно заснула, как будто провалилась в сон, и всю ночь спала без сновидений.

Теперь же Хейверс спустилась по лестнице и двинулась на запах кофе и жарящегося бекона. Уинстона девушка застала на кухне. Он стоял у плиты, в прикиде для бега трусцой: шелковых шортах, фуфайке с капюшоном, кроссовках и с эластичной повязкой вокруг головы, не дающей поту стекать в глаза. Барбара отметила про себя, что у него красивые ноги.

– Черт побери, Уинни! – воскликнула она. – Так ты вдобавок ко всему еще и бегаешь?

– Вдобавок к чему? – уточнил ее напарник, отвернувшись от плиты, где на сковороде шкворчали ломтики бекона.

– Ты не пьешь. Не куришь. Относительно неплохо можешь защитить себя с помощью ножа. А теперь я вижу, что ты умеешь готовить.

– Не, про нож ты ошиблась, – ответил Нката и потрогал шрам под глазом.

– Но ты остался жив, а это главное. К тому же тот, кто целился тебе в лицо, в глаз не попал. Значит, ты умеешь ловко уворачиваться. И бегаешь быстро. Но я хотела бы знать другое. Куда придет этот гребаный мир, если все начнут думать, что «быть в форме» – что бы это ни значило – это самое главное в этой жизни?

Барбара оглядела кухню. При этом она невольно обратила внимание на чистую столешницу, на которую было выложено содержимое четырех пакетов с покупками. О боже, Уинстон уже не только сходил за покупками, но и разузнал, где здесь супермаркет, который открывается в такую рань!

– Ты, случайно, не купил для меня сладких пирожков? – спросила девушка.

Коллега посмотрел на нее, но ничего не ответил.

– Только не говори, Уинстон, будто инспектор велел тебе кормить меня исключительно здоровой пищей. Твое дело – следить, чтобы я ненароком не перешла границ в профессиональном плане. А то, что я ем, – это мое личное дело. Кстати, где мои сигареты? – Хейверс указала на кухонный стол. – Я вчера вечером оставляла их здесь.

– Я выбросил их в мусорку, – признался Нката.

– Что ты сделал?

– В столовой накрыт стол, Барб. Кофе готов. Давай завтракать.

Прежде чем внять его совету, Барбара извлекла из мусорного ведра пачку сигарет. Напарник действительно бросил их туда, где они лежали под скорлупой от пяти яиц. Вытерев краем футболки, в которой она спала в эту ночь, липкий белок, девушка поплелась за Уинстоном в столовую. Кстати, о футболках. Эту украшала надпись «Разбуди меня, когда такса попросится гулять. Румпельштильцхен».

Коллега Барбары приготовил классический английский завтрак. Такой, какой, по всей видимости, по утрам готовила ему мать: яичница, тонкие ломтики бекона, колбаска, поджаренные помидоры, грибы, тосты и джем.

– Самое то, – пояснил Нката, и напарница не стала объяснять ему, что для нее самое то – это сигареты и сладкие пирожки.

Как выяснилось, Уинстон не только сбегал в супермаркет, но и еще раз заглянул в рабочий кабинет Клэр. На столе, рядом с тарелками и столовыми приборами, лежали ноутбук, мобильный телефон и ежедневник писательницы. Ежедневник Нката протянул Барбаре, а сам взял мобильник и включил его. Как и мобильник Рори, это был смартфон. В нем обязательно будет история звонков, текстовые сообщения и, возможно, фотографии. Хейверс тем временем пролистала ежедневник, отмечая про себя даты, когда у Эббот были назначены встречи.

Она быстро выяснила – что, в общем-то, было неудивительно, – что писательница вела активную жизнь, но, к сожалению, не всегда подробно фиксировала это в своем ежедневнике. В течение нескольких месяцев, предшествовавших ее смерти, Клэр записывала рядом с датами встреч лишь имена или фамилии, либо даже только инициалы. Чаще всего это были встречи с женщинами. Самые недавние из них – с некими Гермионой, Уоллис и Линн.

Кроме них, Барбаре попались какие-то Рэдли, Глобус и Дженкинс, а также трижды имя Рори. Еще за последние пять месяцев имели место восемнадцать встреч, помеченных как «Пещера Вуки», Ллойдс, Гришем и Ярн-маркет. А еще три самые недавние были помечены одними инициалами – «МГ», «ФГ» и «ЛФ».

– Черт побери! – вырвалось у девушки. Судя по ежедневнику, им с Уинстоном придется проторчать в Шафтсбери несколько недель!

Она зачитала этот список напарнику вслух. Тот оторвался от мобильного телефона и задал резонный вопрос:

– Что ты думаешь про то, каким образом она их помечала?

– То есть используя имена, названия мест, фамилии или инициалы?

Нката кивнул. Барбара же задумалась.

– Наверное, она хорошо знала тех, кто назван только по имени, – предположила она. – Вдруг это ее друзья? Коллеги-писатели? Другие феминистки? Она видит имя Гермиона и знает, кто это такая. Фамилии – это, скорее, люди малознакомые. Возможно, те, у кого она хотела взять интервью…

– А названия мест? Как оно там? «Пещера Вуки»?

– Места встреч? Или где она выступала с лекциями.

– А инициалы?

Барбара снова посмотрела на страницы ежедневника.

– Любопытно, не правда ли? Если кто-то использует одни инициалы, он точно знает, с кем собрался встретиться, – сказала она. – Согласись, вряд ли бы она стала черкать рядом с датами пару-тройку инициалов, чтобы через неделю чесать голову и спрашивать себя, кто такой на фиг этот самый «ФГ». Поэтому… это могут быть хорошо знакомые ей имена, но слишком длинные, чтобы их записывать полностью.

– Или же она торопилась и поэтому заменила полные имена инициалами.

– Или же не хотела, чтобы кто-то, кроме нее самой, имел доступ к ежедневнику, знал, с кем она встречается.

Шафтсбери, Дорсет

Каролина разбудила его в половине восьмого, меньше чем через полчаса после того, как он рухнул в койку, завершив дневную выпечку, загрузив фургоны и отправив их по магазинам. Алистер уже начал погружаться в сон, когда жена вошла в комнату и негромко позвала его по имени. Было ясно, это она проверяет, крепко он спит или нет.

Не слишком крепко, особенно после того, как она потрясла его за плечо. Он же был измотан до предела еще и потому, что визит полиции, состоявшийся ближе к вечеру, лишил его обычного вечернего сна перед выходом на работу. Ему позарез требовалось несколько часов сна. Когда же Каролина позвала его по имени во второй раз и прикоснулась к его плечу, Маккеррон открыл глаза.

Обычно жена заботилась о своей внешности, но сейчас она выглядела так, будто всю ночь не сомкнула глаз. Ее лицо опухло больше обычного, а под глазами залегли похожие на синяки тени. На Каролине был плащ, на плече – сумочка. Алистер раздраженно подумал, что она разбудила его для того, чтобы сказать, что уходит. Как будто нельзя просто оставить записку? Однако судя по выражению лица женщины, она хотела ему что-то сообщить. Заметив на ее плаще капли дождя, муж понял: Каролина откуда-то вернулась – оттуда, где уже побывала этим утром.

– Слава богу, ты не спишь, – сказала она. – Дорогой, мне ужасно не хочется тебя беспокоить, но ты мне нужен. Мне одной с этим не справиться.

Алистер попытался переварить услышанное.

– Что случилось, лапонька?

Каролина села на край кровати.

– Они сейчас в доме Клэр. Я подъезжала туда и увидела на подъездной дорожке рядом с «Джеттой» Клэр их машину. Они, видимо, еще не закончили свои дела в Дорсете. Они сейчас в ее доме и… Я должна зайти туда и забрать свои вещи, но я не могу встретиться с ними одна, без тебя. С полицейскими. Я знаю, что бываю невыносимой, но после того, как они допрашивали меня так, будто я действительно что-то совершила… как будто такое могло быть… Ты отвезешь меня туда?

– Могу я хотя бы пару часов поспать?

Голдейкер тотчас изменилась в лице. Оно сделалось страдальческим, хотя причину этого Маккеррон смог понять, лишь только когда она заговорила:

– Неужели… ты же не думаешь, что я… что я могла… Ты ведь начинаешь сомневаться во мне, разве не так? Полиция приезжает сюда из самого Лондона и хочет поговорить именно со мной…

С этими словами она встала с кровати.

– Каро, послушай, я ничего подобного не думаю, – возразил Алистер. – Мне просто нужна пара часов сна. Они ведь никуда не уедут, пока находятся в доме Клэр, не так ли? По крайней мере, не сейчас. У тебя ведь есть визитка этой Барбары? Она ведь давала ее тебе? Позвони ей и скажи, что мы заедем, чтобы забрать твои вещички. Скажи ей, пусть немного подождет тебя, если может…

– Для нее ты бы это сделал! – внезапно бросила ему Каролина. – Я понимаю. Странно, но я даже не виню тебя. Больше я просить не стану.

Она вышла, захлопнув за собой дверь. Маккеррон посмотрел ей вслед.

Еще добрые полчаса мужчина лежал в постели, глядя на белую дверь. Он знал: Каролина сказала правду. Шэрон не пришлось бы просить его дважды. Он бы вскочил не раздумывая. Теперь он уже точно больше не уснет. Черт, он ведь вполне может встать и отвезти Каролину туда, куда она просит, к дому Клэр Эббот!

Не спал Алистер не потому, что его разбудила жена. Ему не давали покоя вопросы – мысли со скоростью пятьдесят миль в час устремлялись то в одном, то в другом направлении, как будто он сидел за рулем автомобиля, а тот его не слушался. И куда бы он ни ехал, цель у него почему-то была одна, и звали ее Шэрон Холси.

– Я чувствую себя в ловушке, – так он объяснял ей свое нынешнее состояние, хрипло шепча в ее мягкие волосы. – То есть я не знаю, смогу ли когда-нибудь…

– Тсс, пока еще рано что-то говорить, – тихо, но твердо перебила она его. – И даже через неделю или через месяц. В данный момент разве нам с тобой не достаточно того, что у нас есть?

Нет, подумал мужчина.

Он потянулся за мобильным телефоном на прикроватном столике и позвонил ей.

Шэрон сказала ему, что в данный момент она на пути в магазин в Бридпорте. Она даже съехала на обочину, чтобы принять его звонок. От одного только ее голоса с губ Маккеррона слетел стон, и он почувствовал приятное напряжение в паху. Холси спросила у него, что случилось.

– Я хочу тебя, – ответил он. – Очень глупо, но это так.

Почувствовав, как кровь прилила к паху, он усилием воли заставил себя не простонать еще раз.

– Но ведь я твоя, – ответила его любимая. – Кроме тебя, у меня никого нет. Если честно, у меня уже много лет не было мужчины, с которым мне было бы так хорошо, как с тобой. Мне казалось, что я уже никому не нужна. Я давно не чувствовала себя красивой, а ведь ощущение собственной красоты – важное для женщины желание… Оно порождает желание дарить радость. – Шэрон рассмеялась. – Боже, не могу поверить, что я это говорю!

– Ты некрасивая? – был его ответ. – Посмотри на меня, и ты увидишь того, кто вообще не достоин женского взгляда. Между нами пропасть, Шэрон, но ты перебросила через нее мостик. – Он пощупал собственную эрекцию и тотчас ощутил пульсацию члена – Я хочу быть только с тобой.

– Давай не будем об этом, – сказала Холси. – Я не собираюсь искать никого другого. Да и никто другой мне не нужен. Не беспокойся, хорошо? Не жди от меня никаких неприятных сюрпризов.

– Сюрпризов?

– Я никогда не скажу, что ты мне больше не нужен, если только ты первым не сделаешь чего-то такого. Ну, ты меня понял. И я хочу, чтобы мы были вместе. Даже не сомневайся. Но я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Правда, Алистер. Не хочу ничего больше говорить.

– Ты мой ангел, – прошептал Маккеррон.

– Вряд ли, – усмехнулась его помощница. – Просто я не хочу, чтобы мы вечно сравнивали то, что у нас есть, с чем-то еще. Ты понимаешь, что я имею в виду.

На самом деле он не понимал, потому что как можно было не сравнивать в его ситуации? Потому что вот он сам, вот та, с кем он, и то, каково им вместе. Это с одной стороны. С другой – понимание того, что все могло быть иначе. Как можно не положить эти две ситуации на чаши весов и не сравнить их?

– Я люблю твой голос, Шэрон, – сказал Алистер.

– Глупости. Но раз ты так думаешь, не буду спорить.

– Может, ты убаюкаешь им меня? Тебя сейчас нет со мной, только твой голос. Можешь говорить со мной до тех пор, пока я не усну? Я бы приехал прямо в Бридпорт, ты же знаешь, чтобы просто посмотреть на тебя. Но пока… ты можешь убаюкать меня?

– Конечно, могу, – ответила его далекая собеседница.

Шафтсбери, Дорсет

– Тут есть Гермиона, Барб, – сообщил Уинстон Нката. – Это ведь одно из имен в ее ежедневнике?

Грязная посуда была вымыта, и они снова сидели за обеденным столом, сравнивая эсэмэски на смартфоне Клэр Эббот и записи в ее дневнике.

Клэр от Гермионы: «Нужно поговорить. Расскажу, как вчера пила чай с Л. Тебе будет интересно».

Гермионе от Клэр: «Вино сегодня вечером

Клэр от Гермионы: «В «Митре». В 8.00

Писательница ответила на это согласием.

Барбара отметила про себя, что время встречи с Гермионой отличалось от времени, указанного в ежедневнике. Кстати, и дата тоже. Значит, Клэр разговаривала с нею не один раз. «Расскажу, как вчера пила чай с Л. Тебе будет интересно». Похоже, что у Гермионы была для нее какая-то информация. Может, просто сплетни? Или что-то важное?

Хейверс отправилась в кабинет Эббот, а Уинстон продолжил копаться в смартфоне. Напарники решили, что пока еще рано звонить кому-то из списка Клэр.

В нужный момент они выйдут на всех этих людей. Сделать это будет несложно, так как некоторые из них местные и живут недалеко. Остальных они передадут Линли, и тот займется ими в Лондоне. Пока же нет смысла заранее предупреждать их, что ими заинтересовалась полиция.

Барбара сидела за столом покойной хозяйки дома. В среднем ящике, как она и ожидала, обнаружились канцелярские принадлежности: ручки, карандаши, пачка стикеров, степлер, линейка и коробочка канцелярских кнопок. Впрочем, нашлось здесь и кое-что неожиданное: десять пакетиков презервативов. Одна упаковка была надорвана, как будто ее содержимое подвергалось досмотру.

Отложив все это в сторону, сержант перешла к изучению боковых ящиков. Их было три, два мелких и один глубокий – в таком еще удобно хранить скоросшиватели. В мелких ящиках лежала бумага, визитки, неработающий цифровой диктофон, восковые свечи, фонарик, калькулятор, чековая книжка, календарь Общества охраны исторических памятников, упаковка скобок для степлера, коробочка скрепок и прошлогодний ежедневник. Глубокий ящик оказался заперт.

Чертыхнувшись себе под нос, Барбара поискала в трех открытых ящиках ключ, но не нашла. Тогда она отправилась на поиски связки ключей от дома Клэр, благодаря которым вчера вечером они с Нкатой и вошли сюда.

Ключи девушка нашла рядом с магазинными пакетами, там, где их оставил Уинстон. Помимо двух плоских ключей – один из них был от входной двери – и ключа от машины писательницы, все еще стоявшей на подъездной дорожке, в связке нашелся еще один небольшой ключик. Именно им Хейверс и надеялась открыть глубокий ящик письменного стола.

Ее надежды оправдались. Открыв ящик, она увидела целую коллекцию папок, разложенных аккуратными стопками внутри зеленых картонных футляров. На первой имелись наклейки с описанием ее содержимого – медицинская страховка, страховка на машину, на дом, ценные бумаги и так далее. Ничего интересного. Зато дальше обнаружились папки, имевшие прямое отношение к Каролине Голдейкер. Они-то и привлекли внимание Барбары. Вытащив их, она принялась просматривать лежавшие в них документы.

Это были отчеты о пробеге автомобиля Каролины, а также налоговые документы, связанные с ее работой на Клэр. Тут же оказались и требования, предъявленные ею писательнице по окончании первого и второго года работы. Повышение жалованья, увеличение продолжительности отпуска, частная медицинская страховка, два дня ежемесячно для личных неотложных дел, да еще дополнительная оплата поручений «сверх непосредственных служебных обязанностей». Правда, не уточнялось, что под этим имелось в виду.

На полях напротив этих требований чьей-то рукой, по всей видимости, рукой самой Эббот, были сделаны пометки «согласна» или «чушь». Рядом с требованием дополнительной оплаты поручений стоял жирный восклицательный знак и нарисован обнимающий унитаз человечек, которого тошнило.

Сложив эти папки на угол письменного стола, Барбара принялась перебирать остальные бумаги из глубокого ящика. Вскоре обнаружились две папки, помеченные мужскими именами с добавлением инициалов – по всей видимости, фамилий: Боб Т. и Джон С. Внутри каждой лежало по три листка бумаги – что-то вроде вопросника. Вопросы были написаны тем же почерком, что и имена на наклейках – скорее всего, почерком самой Клэр. «Получается, писательница… опрашивала их?» – подумала девушка. Но стоило ей прочесть вопросы, как все тотчас же стало на свои места. Оба типа были из интернет-сообщества анонимного адюльтера, и Эббот каким-то образом вышла на них.

На самом дне ящика нашелся последний скоросшиватель без этикетки. Заглянув внутрь, Барбара не нашла в нем никаких бумаг – лишь небольшой конверт. Она вынула его из ящика. Конверт был не запечатан, а лишь скреплен скрепкой. Хейверс сняла ее и потрясла конверт. Ей в ладонь упал небольшой ключик.

Она повертела его в руках, мысленно перебирая варианты ответов на вопрос, что он мог отпирать.

То, что ключ хранился отдельно, наводило на мысль, что содержимое тайника, запертого этим ключом, было важно для Клэр Эббот. Барбара подумала было о банковской ячейке, но тотчас отбросила эту мысль, так как на ключе отсутствовал идентификационный номер. Ведь будь это банковский ключ, такой номер обязательно должен был быть на нем.

В комнате стояли четыре картотечных шкафа. Окинув их взглядом, сержант отметила, что они все, как один, без замков. Таким образом, шкафы исключались. А если это шкафчик в каком-нибудь городском фитнес-клубе или сундук с навесным замком где-нибудь на чердаке или в подвале? И то, и другое было возможно, но поскольку Хейверс сейчас находилась в доме Клэр Эббот, ей нужно было поискать там что-то такое, что было бы надежно закрыто на ключ. Поиски надо начинать именно отсюда.

Девушка уже собиралась подняться по лестнице, чтобы узнать, есть ли в доме чердак, когда Нката позвал ее к себе в столовую. Он все еще продолжал корпеть над мобильником писательницы.

– Барб, в ежедневнике есть инициалы «ФГ»? – спросил он.

Барбара обратила внимание, что на нем по-прежнему был утренний наряд для бега. Уинстон снял только фуфайку с капюшоном. Под ней оказалась ослепительно-белая футболка, без единого пятнышка пота от недавней пробежки.

– Да, а что? – спросила Хейверс.

– Готов спорить, что это Фрэнсис Голдейкер, – ответил ей напарник и поднял над головой телефон. – Здесь есть полное имя, адрес и номер мобильника. И пять входящих и исходящих звонков на этот номер.

Нката встал и прошел на кухню.

– Как ты думаешь, зачем ей понадобилось разговаривать с Фрэнсисом Голдейкером? – донесся до нее его голос.

– Чертовски интересный вопрос, – ответила Барбара.

Брондсбери-парк, Лондон

Линли был поражен скромностью дома Фрэнсиса Голдейкера. Он знал, что тот активно участвует в благотворительных акциях в качестве врача. Прежде чем отправиться на беседу с ним, инспектор основательно подготовился к ней, но, тем не менее, почему-то предположил, что в придачу к благотворительной деятельности хирург будет также располагать неслабым доходом, чьим основным источником являются женщины, о которых обычно говорят: «Она слегка себя подправила». Почему-то ему казалось, что успешный пластический хирург наверняка захочет продемонстрировать миру свой материальный достаток, приобретя дорогую лондонскую недвижимость.

Однако в данном случае все было не так. Вместо особняка в Хэмпстеде, Хайгейте или Холланд-парк, Голдейкер жил в самом обычном доме, в самом обычном районе на самой обычной улице. Вдоль улицы тянулся ряд деревьев, играющих в это время года красками осени, но на этом ее красота заканчивалась.

Когда Томас утром приехал к себе на работу на Виктория-стрит, ему позвонила Барбара Хейверс. Ей не давала покоя тема Фрэнсиса Голдейкера и тех бесед, которые, как ей казалось, состоялись у него с Клэр Эббот. С Голдейкером нужно срочно поговорить, заявила она. Ну, а поскольку они с Уинстоном сейчас в Шафтсбери, а Фрэнсис и Линли – в Лондоне, то не мог бы инспектор…

Инспектор – в отличие от Барбары – не проявил рвения, отлично зная, что ее энтузиазм порой вступает в противоречие со здравым смыслом. Но поскольку она впервые после своей самовольной поездки в Италию высказала спонтанную идею, за которой, похоже, не скрывалось никакого корыстного умысла, он согласился съездить в Брондсбери-парк, где – согласно информации Нкаты, которую тот выудил из Интернета – проживал бывший супруг Каролины Голдейкер.

Линли позвонил ему заранее. Как оказалось, хирург готовился к деловой поездке в Индию – он улетал туда уже на следующий день, – и поэтому был дома. Фрэнсис искренне удивился, что с ним желает поговорить инспектор Скотленд-Ярда, однако сказал, что, поскольку он весь день будет дома, Томас может приехать к нему в любое удобное время. И вот теперь, хотя на часах было всего без пятнадцати одиннадцать, Линли и звонил в дверь его дома.

Ему открыл сам Голдейкер – носатый мужчина лет за пятьдесят. Лицо его было сплошь в небольших оспинах – похоже, он удалил не один десяток кожных новообразований. Первым, что пришло в голову Томасу после того, как они представились друг другу, была мысль, что такой известный пластический хирург, как Фрэнсис, наверняка располагал средствами для улучшения собственной внешности. Интересно, почему он этого не сделал?

Похоже, хозяин дома прочел его мысли. Пожав плечами и пригладив рукой редкие волосы, некогда ярко-рыжие, а теперь оттенка выцветшей соломы, он сказал:

– Я мог бы задать вам тот же вопрос.

– Что? – не понял Линли, входя в дом. Коридор был крошечным, зато с красивой плиткой на полу, поднимающейся до середины стен и уложенной еще викторианским мастером, который отлично знал свое дело. На одной стене была видавшая виды вешалка с коллекцией таких же видавших виды зонтов и резиновых сапог под ней.

– Почему вы не удалили шрам на верхней губе? – спросил Голдейкер. – Это можно сделать в два счета. Что же касается меня, – он указал на свое лицо, – то тут пришлось бы потрудиться. У меня же нет ни времени, ни желания.

– А-а-а… – отозвался его гость и добавил, имея в виду свой шрам: – Он служит мне напоминанием о том, каким идиотом я был в шестнадцать лет. Удали я его, я наверняка бы это забыл.

– Интересная мысль. Проходите, инспектор.

Гостиная располагалась слева от коридора, а прямо по курсу на второй этаж вела лестница. Фрэнсис указал на гостиную, и как только они вошли, предложил полицейскому угощение. Линли выбрал кофе. Голдейкер направился было в кухню, чтобы выполнить его пожелание, когда в комнату вошла красивая женщина азиатской наружности и сказала хирургу, что ей пора на работу. На ней при этом уже была медицинская форма. Хозяин нежно поцеловал ее на прощанье, после чего представил гостю как свою жену Сумали.

Та была гораздо младше супруга и являла собой то, что Томас для себя называл кошмаром любой белой женщины: невысокая, с формами там, где им полагалось быть, блестящие волосы до самой талии, идеальная смуглая кожа, миндалевидные глаза, красивые белые зубы и полные, без следа губной помады, губы. Как выяснилось, она была медсестрой, ассистенткой хирурга, и Фрэнсис Голдейкер познакомился с ней на Пхукете, во время одной из своих благотворительных поездок.

Несмотря на то что она спешила на работу, сегодня операций в ее графике не было. Одна ее рука была в гипсе, причем легкая замусоленность бинтов предполагала, что носит она его уже как минимум пару недель.

– Снимут через три дня, – пояснила она, перехватив взгляд Линли. – Это я умудрилась упасть.

– Тебя толкнули, – возразил ее муж и добавил, обращаясь к инспектору: – У нас вышла неприятная стычка с моим старшим сыном на мемориальной службе в память о его брате. Нас пригласила девушка Уильяма, Лили Фостер, но мы понятия не имели, что это приглашение – не более чем жестокая шутка в адрес моей бывшей жены. Мы приехали, стали разбираться с Чарли, и… – он потрогал гипс на руке Сумали, – вот результат.

– Чарли не собирался делать мне больно, – укоризненно произнесла молодая женщина. – Он лишь хотел отвести меня в сторону, подальше от всего.

– «От всего» – это значит, от скандала, – пояснил Голдейкер. – Наше появление было встречено там без восторга.

– Теперь это в прошлом. А рука уже почти в порядке, – сказала Сумали и добавила: – Мне пора, Фрэнсис. Ты уже собрал чемодан? Ничего не забыл?

– Не волнуйся, я им займусь. А тебе хватит изображать из себя наседку.

Азиатка улыбнулась и выразительно посмотрела на Линли.

– Если я не проверю, он забудет даже паспорт.

Супруги тепло и искренно попрощались, как и положено любящей паре. По крайней мере, так показалось Линли. Как только Сумали ушла, он задал логичный вопрос: давно ли они женаты?

– Двенадцать лет, – ответил Голдейкер.

– Есть дети?

– Боюсь, что она неспособна.

– Простите?

Врач задумчиво посмотрел на фото, стоявшее на столе рядом с небольшим камином, и передал его Линли. На снимке была запечатлена многочисленная тайская семья: отец семейства, мать и их одиннадцать детей. Томас узнал среди них молоденькую Сумали – лет семнадцати, такую же красавицу, что и сейчас.

– Она беременела дважды, еще в юности, в четырнадцать и в семнадцать лет, – сказал Фрэнсис. – Оба раза от одного и того же мужчины, кстати, родного дяди. Поскольку она отказалась назвать имя отца будущего ребенка, ее отец оба раза отправил Сумали на аборт. Во время второго ей перевязали трубы. Неудачно. С необратимыми последствиями.

Линли вернул Голдейкеру фото.

– Мое сочувствие и ей, и вам.

– Но какими же скотами порой бывают мужчины! – ответил хирург.

– Именно об этом и хотела поговорить с вами Клэр Эббот? Она ведь брала у вас интервью? Ее, как феминистку, наверняка возмутила история вашей жены.

– История моей жены возмутила бы любого, – возразил Фрэнсис. – Но нет, мы говорили не о Сумали. Клэр хотела поговорить со мной о моей первой жене.

– Каролине.

– Да. – Медик пристально посмотрел на Линли, как будто впервые с момента его прихода серьезно задумался о том, что привело на порог его дома инспектора полиции. – Давайте я принесу вам кофе, – сказал он и вышел в кухню.

Томас воспользовался моментом, чтобы взглянуть на другие фото в комнате. Одни стояли в рамках на камине, другие – на столах. Среди них он заметил снимки Фрэнсиса в компании двух мальчиков, а позже – молодых людей, по всей видимости, сыновей. Один был белокурым, как и его отец, второй – темноволосым.

Белокурый унаследовал рост отца и его крупный нос. Второй был невысок, и на всех снимках у него были длинные волосы, независимо от возраста и моды. При этом волосы были подстрижены в стиле пажа, чем-то напоминая портрет Ричарда III, что в общем-то никак не акцентировало черт его лица. Эта прическа и общая непохожесть братьев заставили Линли вспомнить про «зиму тревоги нашей» и разницу между двумя Плантагенетами[11].

Вскоре вернулся Голдейкер. В руках у него был пластиковый поднос, на котором стояли кофейник, две чашки, сахарница и молочник. Кивком головы он указал на продавленный диван, узкий столик перед которым был завален газетами, пребывавшими на разных стадиях прочтения, журналами и невскрытыми конвертами. Не церемонясь, хозяин дома поставил сверху поднос и сел. Гость последовал его примеру. Оба сидели лицом к холодному камину.

– Скажите, Клэр Эббот называла причины того, зачем ей понадобилось поговорить с вами о вашей бывшей жене? – спросил Линли.

Хирург помешал приготовленное им кофейное варево, нажал до упора поршень френч-пресса и разлил напиток по кружкам. На вопрос он не ответил, сказав лишь следующее:

– Я прочел в газете, что она скоропостижно скончалась. Это как-то… – он обвел рукой комнату и сидящего в ней Томаса, – …связано с ее смертью?

– Вы спрашиваете это потому, что…

– Потому, что вы сказали мне, что пришли поговорить о Каролине, и я не вижу других поводов для нашей беседы.

– Клэр Эббот убили, – сообщил Линли.

Голдейкер был занят тем, что добавлял в кофе молоко. Держа в воздухе молочник, он на мгновение замер и прошептал:

– Боже мой! – Затем поставил молочник на стол и продолжил: – Я понятия не имел. В газетах ничего такого не говорилось…

– Было проведено повторное вскрытие. К сожалению, первое не установило истинную причину смерти, так что пришлось его повторить. Вам известно, что с нею в ту ночь была ваша бывшая жена?

– Когда она умерла? Нет, я не знал. Надеюсь, вы не думаете, что Каролина убила ее?

Фрэнсис с задумчивым видом снова взялся за молочник, а когда закончил возиться с молоком и сахаром, сказал:

– Знаете, инспектор, иногда у этой женщины сносит крышу. Я не стану лгать и уверять вас, будто сильно переживал, когда мы с нею расстались, будь она хоть трижды мать моих сыновей. Но даже несмотря на это, я и отдаленно не представляю ее в роли убийцы.

– Пока мы этого не утверждаем, – заверил его Линли. – Нам известно лишь то, что Каролина находилась в соседней комнате, когда Клэр Эббот умерла, и что именно она наутро обнаружила ее тело. И всё. Поскольку Клэр была ее работодательницей и от ее смерти Каролина никоим образом не выиграла, я с трудом представляю мотивы, подвигнувшие ее убить мисс Эббот. Но затем нам стало известно, что незадолго до своей смерти Клэр разговаривала с вами… Надеюсь, теперь вам понятен наш интерес?

– Но вы же не думаете, что я как-то причастен к ее убийству?

Томас улыбнулся и взял со стола кофейную чашку.

– Расскажите мне о вашей встрече.

Голдейкер задумался, держа чашку в руке.

– Сначала я решил, что она хочет проконсультироваться об операции, – начал он. – Что, наверное, она в курсе того, что я пластический хирург, и хочет что-нибудь с собой сделать. Вообще-то, я этим не занимаюсь, но откуда ей знать. Поэтому, когда она мне позвонила, я ей сразу сказал, что это не по моей части. Она расхохоталась над тем, что я решил, будто ей нужна пластическая операция. Ведь она феминистка! Тогда я подумал, что она хочет написать книгу, каким операциям подвергают себя женщины, которым в восемьдесят хочется выглядеть на восемнадцать. Это явно в ее духе. Но она тут же сказала мне, что звонит совершенно по другому вопросу и вообще, не желаю ли я с нею встретиться?

– Она не сказала вам о целях этой встречи?

– Нет. – Врач сделал глоток кофе и поставил чашку на какой-то журнал, на обложке которого были фотографии детей с «волчьей пастью» – до и после операции. – Сказала лишь то – и мне это показалось странным, – что хотела бы встретиться «на нейтральной территории».

– Что она имела в виду?

– Я задал ей тот же вопрос. Она ответила, что просто не хочет, чтобы на нее что-то вли