Book: Тайна древлянской княгини



Тайна древлянской княгини

Елизавета Дворецкая

Тайна древлянской княгини

Купить книгу "Тайна древлянской княгини" Дворецкая Елизавета

Часть первая

Древлянская земля, Коростень, осень 911 года

Глава 1

Дрожащими руками Предслава подняла череп над головой и повернула так, чтобы взглянуть через него на полную луну. Вливаясь в отверстие на месте выпиленной затылочной кости, белый свет ослеплял; Предслава поначалу невольно зажмурилась, но потом собралась с силами и заговорила:

– Месяц, светлые рожки, белые ножки! Бывал ли ты в Нави, видал ли ты мертвых? Видал ли ты Володимера, Доброгневова сына, Мстиславова внука, Володимерова правнука, – князя древлянского, мужа моего?

Череп она раздобыла у Далибожа, старшего из коростеньских волхвов. Потом три вдовы – волхва Творяна, сама Предслава и старая княгиня Чтислава, ее свекровь, – набрали воды у трех ключей и слили ее в одну большую чару, используемую для гаданий. В ней трижды омыли череп, и теперь он годился для дела, которое Предслава задумала, – вопрошания луны. В новолуние месяц, которого в Яви не видно, светит в Нави и видит всех ее обитателей; набрав силу к полнолунию, он может дать ответ на вопрос, который уже почти три месяца не давал молодой княгине Предславе покоя.

– Муж мой любезный, Володимер свет Доброгневович! – тихим, но твердым и ясным голосом призывала она. После всего, что она уже пережила, очутиться в полночь на вершине Святой горы, под порывами холодного, влажного осеннего ветра, с человечьим черепом в руках, наедине с полной луной, блуждающей меж туч, похожих на громадных черных медведей, – все это было для нее не так уж и страшно. Не так страшно было говорить с мертвым – ибо она точно знала, что муж ее мертв, – как вопрошать понапрасну и не дожидаться ответа. – Если ты в Навь своим путем ушел, то покажись мне на месяце. Если ты между Явью и Навью задержался и к предкам пути отыскать не можешь – встань прямо передо мной!

Она напряженно вглядывалась в лунный свет. Было холодно, руки, державшие стылую кость, тоже вскоре застыли, будто мертвые; холод лился вниз по жилам, и Предславе начало казаться, что вот-вот она и сама окостенеет, перейдет во власть Кощного Бога, истает на ветру и рассыплется грудой костей по гранитной вершине Святой горы…

Лунный свет заливал глаза и словно затоплял голову. Предслава смотрела, ожидая увидеть мужа – его округлое лицо, густые русые кудри, такую же бородку, веселые светло-серые глаза… Ее пальцы еще помнили ощущение его жестких вьющихся волос, которые она часто расчесывала, ноздри трепетали, будто стараясь уловить знакомый запах его пота… Всей душой она напряженно прислушивалась, надеясь учуять приближение его души – настоящей, а не того, что уже не раз приходило к ней…

И вдруг череп замерцал как-то по-особому, оделся неясной дымкой. Перед глазами поплыло, но Предслава не моргала, стараясь удержать это состояние сознания, которое позволяет видеть сокрытое. Череп в ее руках уже не был голой костью: из лунного света соткались покровы, на страшном безносом лике проступили черты лица…

Но это был не Володимер. И вообще не мужчина. Предслава держала в окоченевших ладонях голову женщины – молодой, красивой резкой, пугающей красотой. На мертвенно-белом лице выделялись густые черные брови, ярко-красные пухлые губы, но этот признак любвеобильности не смягчал ощущение ужаса, а напротив, обострял: ведь Кощная Невеста весьма жадна до любви. Волны густых темных волос овевали это лицо; глаза были закрыты.

Предслава смотрела, затаив дыхание, не чувствуя онемевших рук, в которых сжимала голову… чью? Да уж не сама ли Марена явилась ей?!

И в то же время страшное лицо будило смутные воспоминания. Мысль обращалась к далекому прошлому, когда она, Предслава, находилась здесь, в Коростене, стольном городе древлянской земли, но не как его законная княгиня и хозяйка, а как маленькая, трехлетняя девочка, дочь погибшего киевского князя Аскольда и его жены, ставшей пленницей и заложницей. Тогда она мало что понимала и не знала даже, как опасно их положение – ее самой, ее матери, княгини Дивомилы, а потом и родившегося здесь братика. Дивляна старалась не пугать дочь и пыталась быть веселой, уверяя, что скоро они поедут домой и все будет хорошо. Поэтому маленькая Славуня, ни о чем особо не печалясь, играла со своей нянькой, голядкой Снегулей, слушала сказки, которые рассказывала ей бабушка Елинь, и даже не знала, что над их головами сгущались самые черные тучи…

Но опасность, исходившую от этой женщины, чувствовала даже трехлетняя девочка. Колдунья Незвана, в то время первая советчица древлянских князей, внушала ей ужас – своими бесчисленными оберегами, звеневшими на каждом шагу, распущенными темными волосами, подчеркивавшими ее принадлежность скорее к Закрадному миру, чем к белому свету, порывистыми движениями, резким голосом, а главное – пронзительным взглядом серых глаз, блестящих, будто наточенное железо. Она не делала пленницам ничего плохого – во всяком случае на глазах у Славуни, – но при ее появлении девочка трепетала и пряталась возле матери или бабки, чувствуя, что эта женщина грозит гибелью им всем. Даже новорожденному братику, у которого тогда еще не было имени.

Трехлетней девочке весь мир и люди вокруг еще казались слишком большими, так что черты их помнились расплывчато. Особенно плохо она запомнила Незвану, ведь в те дни она боялась смотреть ей в лицо. В последующие годы, слушая бесконечные рассказы матери и няньки о тех грозных временах, она напрасно усиливалась его вспомнить.

Но сейчас Предслава узнала эти черты, которые в последний раз видела маленькой девочкой семнадцать лет назад. Она держала в руках голову Незваны.

Веки мертвой головы дрогнули, черные полукружья ресниц шевельнулись, будто створки ворот Закрадного мира, на которые налегают изнутри… Сейчас она откроет глаза и вонзит взгляд, будто наконечник копья, прямо в сердце своей ускользнувшей жертвы…

Предслава содрогнулась, череп выпал из онемевших, застывших от холода и оттока крови ладоней. Женщина отпрыгнула, а череп упал на камень горы Кременицы и с громким треском разбился на множество костяных осколков.

Княгиня замерла в нескольких шагах, безотчетно потирая застывшие кисти рук и пытаясь прийти в себя. Перед глазами плыли белесые пятна, она моргала, силясь сообразить, что такое видела. Свет полной луны заливал площадку древнего святилища на вершине одной из коростеньских гор, а далеко внизу ему отвечала множеством отблесков вода Ужи. Было достаточно светло, чтобы Предслава, уняв головокружение, разглядела белеющие на камне осколки черепа.

Сосуд неизвестно чьей души лежал разбитый, как это и случается рано или поздно со всяким на свете сосудом[1]. Так удалось ее гадание или нет? Она хотела узнать, ушел ли покойный муж тропой предков или душа его, задержавшаяся на грани мира живых и мира мертвых, теперь ее беспокоит? Но вместо мужа она увидела саму богиню Марену – или колдунью Незвану, что было для Предславы, в общем-то, одно и то же. И чей же это был череп? Где Далибож его взял?

Сойдя наконец с места, Предслава направилась к обчине, где в боковой клети хранилась посуда, всякая нужная утварь и в числе прочего метла для уборки обчины и площадки святилища после принесения треб и жертвенных пиров. Лунный свет набросил на розовато-серый гранит серебристое покрывало, и ей казалось, будто она идет по поверхности молочного озера. Вернувшись с метлой и кованым совком на деревянной ручке, Предслава принялась сметать в кучу осколки черепа. Их в любом случае следует убрать, а тем более если это то, о чем она подумала… Ну, дед Даляня, упырь бородатый! Попросила ведь его как человека! Откуда княгине взять череп – она ведь не хранит у себя в ларе головы убитых мужем врагов! Думала, у волхвов уж наверняка найдется, не она же первая придумала месяц вопрошать! И что он ей подсунул? Сам не знал? Или нарочно?

Сметя осколки в кучу, Предслава тщательно собрала их в совок, стараясь не пропустить ни малейшего кусочка, даже мелкий сор из трещин камня вымела, чтобы не оставить ни пылинки. Глянула в сторону обрыва – нет, отсюда до воды не добросить, только разлетится все по склону Кременицы. Надо нести на берег.

Одной рукой держа совок с осколками, а другой опираясь на метлу, чтобы не споткнуться и снова все не рассыпать, Предслава осторожно направилась к реке. Покинула площадку святилища, прошла мимо обчин, где в дни жертвенных пиров рассаживались за длинными столами старейшины и иные нарочитые мужи Великой Деревляни, через резные ворота вышла за невысокий вал и, старательно нащупывая ногами неровности тропы, стала спускаться. Хорошо, что луна – Марина Чаша – по-прежнему щедро изливала белесый свет, и Предслава хорошо видела дорогу.

Она уже почти дошла до кромки берега и выбирала взглядом место, откуда можно высыпать содержимое совка сразу в глубокую воду, как вдруг из тьмы вынырнула человеческая фигура. Предслава вздрогнула, будто от удара молнии, ее облило разом жаром и могильным хо-лодом.

Володыня! Сердце пропустило удар, потом заколотилось у самого горла, будто вот-вот выскочит наружу, метла и совок задрожали в ослабевших руках. Мужчина, молодой и статный, рост чуть выше среднего, широкие плечи, небольшая бородка… Он все-таки явился! Гадание вышло, Марина Чаша показала ей мужа! И он стоит на земле, прямо перед женой, значит, его душа не ушла в Закрадный мир! Она взглянула в его лицо, уверенная, что узнает черты человека, замужем за которым прожила четыре года, хоть и не слишком часто за это время его видела… И вскрикнула – это был вовсе не он!

Собственный крик донесся до нее слабо и как будто со стороны – Предслава даже не узнала свой голос. А мужчина, в это самое мгновение увидев ее, тоже охнул, отшатнулся назад и едва не бросился бежать, но опомнился. В руке его молниеносно оказался меч – меч, не топор, копье или что другое, Предслава отметила это. Выставив перед собой блестящий в лунном свете клинок, он замер, не сводя с нее глаз…

* * *

Конечно, умные люди не поехали бы осенней ночью через лес, но Рулав уверял, что прожил здесь семнадцать лет и найдет дорогу к Коростеню даже с мешком на голове. К тому же было уже недалеко, и Вояте не хотелось ночевать в очередной веси – вповалку на земляном полу, где хозяйские козы будут наступать на руки и спасибо Велесу, если не ронять катышки на лица. В избах все не поместятся, в овин хозяева не пустят, а в бане ночевать – себе дороже, баенные об эту пору злее злющего: у Доброчи с прошлого раза царапины через всю щеку, а у Светлыни синие пятна на шее. Воята вел с собой всего десять человек, но у Рулава было три десятка – столько приезжих вместит не всякая весь, а ночевать под открытым небом никому не хотелось. И без того намерзлись в дальних дорогах, а гриди хоть и привычные, но тоже ведь не собаки, верно? Поэтому Воята легко поддался на уговоры Рулава, которому после годового отсутствия хотелось поскорее домой к жене, не останавливаться на третий ночлег, а проехать еще немного и добраться до Коростеня хоть затемно. Лет пятнадцать назад князь Ольг приказал прорубить между стольными городами полян и деревлян дорогу через лес, что позволило, при наличии лошадей, заметно сокращать путь: до того по рекам от Киева до Коростеня, все вверх по течению Днепра, Припяти и Ужи, добираться приходилось с неделю и больше, а теперь хватало трех дней – так же, как на путь обратно, вниз по течению. Дорогой часто пользовались, в наиболее низких, топких или грязных в распутицу местах были устроены гати, которые подновляли сами же проезжающие купцы или местные жители.

У Вояты не было причин не доверять Рулаву: тот действительно жил в стольном городе деревлян уже семнадцать лет, с тех пор как заступил в должность кормильца восьмилетнего Володыни Доброгневовича, оставшегося сиротой и единственным мужчиной в роду. В дорогах он тоже относился к людям бывалым: еще отроком Хродлейв сын Торольва покинул родной Свеаланд, много лет ходил по морям с разными вождями, пока не прибился к дружине Одда Хельги, не попал вместе с ним сперва на Волхов, потом на Днепр. Одд конунг, ставший в Киеве князем Ольгом, доверял ему: Хродлейв Добрый, которого здесь стали звать Рулавом, был его рукою и оком в Деревляни, и он же входил в число посольства, снаряженного Ольгом в прошлом году в греческий Миклагард – закреплять плоды победы. Если уж он обещал, что доведет до Коростеня и в темноте, Воята предпочитал ему верить.

Между собой они говорили по-словенски, хотя могли бы и на северном языке: оба знали одинаково хорошо и тот, и другой. Воята, хоть и считался в Ладоге потомком варяжского рода, появился на свет в Вал-городе на Сяси и считал себя скорее словенином, чем варягом. Но варягов в Ладоге от самого ее основания было столько, что кое-как их речь понимали все до последнего рыбака, а «лучшие люди», особенно имевшие варяжские же корни, общались на нем свободно.

Рулав, женатый на деревлянке, так же свободно говорил по-словенски, и только легкий иноязычный призвук давал понять, что этот язык ему не родной.

– Вот здесь все это случилось. – Шестидесятилетний, но еще крепкий и уверенно сидящий в седле варяг показал на одну из гор над Ужей, облитую белым светом луны. По дороге Воята от скуки расспрашивал его, правда ли все то, о чем он с детства слышал еще в Ладоге, и Рулав, как очевидец большинства событий, подтвердил довольно многое, хотя и не все. – Вот это – Кременица, ее еще зовут Святая гора, там святилище. А вон там – Княжья гора, там стоит княжий двор, где мы будем ночевать. Жертвы полагается приносить, конечно, в святилище, но тогда Княжья гора была обложена войском князя Волегостя и никто не мог пройти оттуда на Святую гору, поэтому принесение жертвы устроили прямо в городе, возле стены. Вон с той стороны, где ближе к реке.

Ночью Воята мало что мог разглядеть – только черные громады гор, на которых в свете луны выделялись то часть вала, то особо крупные гранитные валуны, то блеск воды внизу, но кивал. Усталые кони шли шагом, иные из гридей дремали в седлах, особенно киевские, научившиеся этому у степняков.

– И когда княгиня вырвалась, она побежала к этой стороне, к реке. Там нет ворот, и она просто встала над стеной и стала звать на помощь. В это время колдунья и князь Доброгнев догнали ее и хотели выбросить через стену. Но она ухватила колдунью за волосы, и они выпали вместе. Вон склон, по которому они катились. – Рулав показал плетью. Коня он остановил, чтобы Воята мог как следует рассмотреть это место, вошедшее в предания не только Деревляни, но и всей Русской земли[2]. – Если бы княгиня упала первой, а колдунья на нее, то ее дети в тот же день и остались бы сиротами, а боги получили бы свою жертву. Но колдунья при падении оказалась внизу и сразу свернула себе шею. Когда они в обнимку катились дальше к воде, она была уже мертва. Вон там они упали в воду, и там же положили тело колдуньи, когда их выловили. И на том же месте потом ее сожгли, на следующий день. Если бы было светло, ты бы сразу увидел – с тех пор там ничего не растет, даже трава и мох, и на земле видно черное пятно, точь-в-точь такого размера, как была крада. Все остатки костра потом смели и бросили в воду. Но рассказывают, что в полнолуние колдунья иногда выходит из реки и бродит здесь возле гор. Ведь она умерла, никому не завещав своих умений и служивших ей духов, а такие люди, ты знаешь, не умирают до конца. Говорят, она ходит и ищет того, кому сможет передать свою силу, чтобы умереть окончательно. В руках она держит метлу и совок, которыми сметают прах и угли крады – ведь при жизни она была Марой, то есть служительницей Мары, или Хель, как ее называли у нас дома. Теперь, как говорят, она вновь и вновь сметает свои собственные кости.

– А ты сам ее видел?

– Я – нет, не буду врать. Но многие люди видели, из тех, кому можно верить.

Тронув коня, Рулав первым подъехал к воротам. Двое его отроков соскочили с седел и принялись колотить в створки. Ожидая, пока в Коростене проснутся – еще какое-то время надо отвести на смятение, недоуменные вопросы, тревогу, споры, идти ли открывать и кому идти, не позвать ли сперва княгиню и не разбудить ли воеводу, – Воята оглядывался по сторонам. В Киеве он уже бывал, но в стольный город Великой Деревляни, как ее называли сами жители, попал впервые. В каждом жилом месте есть свои предания, и чем оно старше, тем их больше. Но нечасто случается такое, что свидетелем и участником событий выступает не давно почивший чей-то прадед, а живой человек, стоящий перед тобой. Или много лет проживший рядом с теми, о ком говорит предание.



На склоне соседней горы – которую Рулав называл Святой – Вояте почудилось движение. Будто что-то белое – не то птица, не то зверь – мелькнуло и пропало. Отроки все колотили в ворота, кричали, но изнутри пока голосов не доносилось – бабы спросонья накидывают платки и раздувают головни в печи, пытаясь запалить лучину, а мужики обуваются, ругаясь впотьмах. Воята отъехал от ворот, вглядываясь во тьму. Там что-то шевелилось – не так быстро, как ему показалось, но все же. Что-то живое? Или кусты колышутся? Или какие-нибудь белые рушники, повешенные на ветки или на колья в дар богам, дрожат на ветру?

В пятне лунного света показалась белая фигура. Такая рубаха могла быть подношением Макоше или кому-то еще из женских божеств, но рубаху с кожухом могла носить только живая женщина. Воята подъехал ближе. Рассказ Рулава о бродящей по ночам мертвой колдунье был свеж в его памяти, но у той должны быть темные распущенные волосы, и на ходу ей надлежало распространять звон и стук оберегов, а эта фигура двигалась бесшумно, к тому же на голове у нее белел платок.

У того места, где тропа со склона спускалась низко к воде, Воята соскочил с коня и сделал еще несколько шагов. Движение на склоне пропало, и он уже думал, что померещилось – наслушался Рулавовых баек, – как вдруг женщина возникла прямо перед ним.

И при виде ее Вояту прошиб холодный пот. В глаза сразу бросились две вещи: метла и совок в руках. Те самые метла и совок, которыми сметают останки с погребального костра и к которым никто из живых, за исключением жрицы-Мары, ни за какие сокровища не прикоснется. Йотуна мать! Это она! Мертвая колдунья, что ходит уже семнадцать лет и все сметает с прибрежных камней свои кости!

Мысли и знания о том, как надо защищаться в таких случаях, будто волной смыло из головы, и Воята сделал то единственное, для чего ему не надо было думать: выхватил меч и встал, будто готовясь нанести удар. Нечисть и нежить боится острой стали: мертвая не подойдет к живому, который отгородился от нее заточенным франкским клинком.

Женщина вскрикнула птичьим голосом навьи и застыла, держа перед собой метлу и совок, будто меч и щит мертвого воина…


Гость из тьмы не шевелился, и Предслава начала кое-что соображать. Это не Володыня, но это слуга Марены, посланный взамен. Он все-таки ответит на ее вопросы.

– К-кто ты и из какого мира? – стараясь говорить громче, но не в силах одолеть дрожи в голосе, произнесла она.

– Йо… Ч…чего? – глухо донеслось из мрака.

– Кто ты и из какого мира? – уже увереннее, с привычной повелительностью повторила Предслава и даже сделала шаг вперед.

Ее страх сменился злостью: если это тот самый дух, который мучает ее уже больше двух месяцев, то теперь она наконец добьется от него ответа! Совок с осколками черепа она быстро опустила наземь, зато метлу перехватила обеими руками поудобнее, будто копье или дубинку, – в душе поднялась волна решимости, и если этот паршивец откажется отвечать, он у нее испробует метлы!

– Я? – Дух, или кто он там, попятился под ее напором.

Позади него она вдруг заметила что-то огромное и черное; в первый миг вздрогнув от испуга, Предслава тут же с изумлением узнала в этом сгустке тьмы оседланную лошадь! Издалека же прибыл ее гость!

– Ну не я же! – звенящим от гнева голосом воскликнула она. С духами полагалось разговаривать иначе, но у нее вдруг кончилось терпение. – Сколько еще ты будешь меня мучить, синец ты темнообразный! Мало не всю кровь из меня выпил, проклятущий! Чтобы тебе в реку Огненную провалиться! Ты не мой муж! Раз уж явился наконец, то отвечай: что тебе надо? Кто ты такой? Как твое имя? Зачем являешься, чего от меня хочешь? А не то я… – Она замахнулась метлой, и гость попятился, но тут Предслава вспомнила, что метла духу нипочем, и обратилась к более действенному оружию: – А не то у меня плакун-травы с дедовником испробуешь! Отвечай: как твое имя?

– Воята… – к ее удивлению, покорно, но с явным недоумением отозвался ночной пришелец. – Воигнев, Хранимира валгородского и Святодары сын, внук Борониславы и Бьёрна Красноречивого, Святобора и Гневорады…

– Что ты меня морочишь? – неуверенно и подозрительно отозвалась Предслава. – Какой еще Воята?

– Ладожский. Воеводы Велема, Велемысла Домагостича, гридь … и сестрич.

Предслава опустила метлу. Мало того, что она не ждала от предполагаемого духа изложения обычного человеческого рода – имена, которые он называл, были ей отлично знакомы. Так хорошо знакомы, что теперь она не верила своим ушам – ведь это были имена ее собственных родичей.

В наступившей тишине она вдруг расслышала крики; Воята тоже услышал и обернулся. Оставшиеся у ворот гриди увидели фигуру женщины с метлой в руках; люди Рулава, отлично знакомые с местным преданием, мигом смекнули, что перед ними мертвая Незвана, и с воплями пустились бежать: одни исступленно молотили кулаками в закрытые ворота города, другие скатились с седел и метнулись чуть ли не на карачках во тьму, надеясь спастись, пока колдунья-упырица будет отгрызать голову ладожскому пришельцу. А Воятины ладожане, видя, в какой ужас пришли местные, почли за лучшее последовать их примеру: не все слышали рассказ о мертвой колдунье, но и дурак догадался бы, что надо делать ноги.

– Кто это? – Предслава попятилась. Этот странный дух явился не один, а во главе целого воинства! А она тут одна, вооруженная только метлой да оберегающим корнем в мешочке на шее.

– Дружина моя… Моя и Рулавова.

– Рулавова? – Женщина встрепенулась. – Он здесь? Не может быть! Он воротился?

– Все посольство от греков воротилось. Потому мы и приехали – киевский князь Ольг нас послал к княгине Володимеровой, Предславе. Ты… эта… ну, которая… – Воята не решался назвать имя колдуньи, хотя уже сам усомнился: та вела себя как обычная живая женщина. – Да?

– Да, это я, – мрачно ответила Предслава, услышав от гостя свое имя и решив, что он ее и имеет в виду.

– М-м… йотуна мать, – слабым голосом ответил Воята и левой рукой сделал знак Тора, отгоняющий нечисть, в правой продолжая держать меч. – И чего тебе надо, жуть ночная? За костями своими пришла – так подбирай и уходи. А ко мне сунься только – враз голову с плеч снесу, не посмотрю, что ты уже лет пятнадцать как околела.

– Ты что такое городишь? – возмутилась Предслава. – я тебя спрашиваю, а ты отвечай! Зачем ходишь ко мне?

– Да я в первый раз только и пришел! – с досадой, ничего не понимая и не зная, бояться или дивиться, отозвался Воята. – И зачем, уже сказал. Ты от земли уши-то прочисти, если не слышишь! От князя мы киевского, Ольга, с поручением к княгине Предславе. А ты проваливай, откуда пришла, здесь тебе поживы не будет!

– Воята, держись повежливее – ты уже разговариваешь с княгиней Предславой, – раздался из темноты знакомый им обоим голос, и в пятно лунного света вышел Рулав. – Здорова будь, княгиня! – Он поклонился. – Если это и правда ты, а не твой беспокойный дух. Ты еще не умерла, пока нас не было? Не стала блазнем?

– Рулав! – Предслава от удивления едва не выпустила метлу. – А ты не блазень? Откуда ты взялся? И кто это?

– Да я ж тебе два раза назвался, а ты все заладила: кто да кто! – сорвался Воята и тут сообразил. – Постой, ты что сказал? – Он снова обернулся к варягу. – Она – не колдунья? Княгиня?

– Во всяком случае, эта женщина выглядит точь-в-точь как княгиня Предслава. – Рулав кивнул. – Остальное трудно утверждать в полночь полнолуния, да еще возле святилища и жальника. Если ты действительно княгиня – как ты сюда попала?

– Я ходила в святилище гадать по луне. Хотела узнать, ушел ли дух моего мужа в Закрадный мир или это он приходит ко мне…

Предслава запнулась: у нее перехватило дыхание, и при виде Рулава, который уже четыре года по мере сил заменял ей всех старших родичей, она с новой силой осознала, насколько она несчастна и одинока, насколько тяжело и почти безнадежно ее положение.

– Конечно, я все знаю. – Рулав сочувственно кивнул, его голос зазвучал мягче, и теперь в нем слышалась скорбь. – В Киеве нам все рассказали, а что случилось, мы узнали еще там, на Суле, когда проезжали мимо. Князь погиб, как и положено мужчине и воину его происхождения. Он теперь у Одина … или у Перуна, не знаю, скорее так. Ты можешь гордиться им. Но, конечно, мне тоже очень жаль!

Варяг подошел ближе и обнял ее; Предслава бросила метлу, уткнулась ему в плечо и разрыдалась. Чуть ли не впервые за эти месяцы, ощутив рядом с собой надежного близкого человека, она дала волю слезам, пытаясь хоть ненадолго расслабиться и забыться.

Обнимая ее, Рулав провел рукой по ее голове, покрытой повоем: тот прилегал непривычно плотно, и длинных кос, светлых, почти как лунные лучи, под ним больше не было. Три месяца назад двадцатилетняя древлянская княгиня Предслава Волегостевна стала вдовой, и на этом, надо думать, ее беды не кончились.

* * *

Разглядеть ее толком Вояте удалось только в княжьей избе, где в этот поздний час зажгли и светильники, и лучины в таком количестве, что хоть иголки с полу подбирай. Рулав сперва созвал и успокоил разбежавшуюся дружину, потом убедил коростеньскую стражу открыть ворота – оказывается, там никто не спал, кмети ждали возвращения ушедшей на Святую гору княгини, но не решились сразу отворить неведомым гостям. Когда дружина въезжала в город, вокруг уже толпились жители – женщины в платках, наброшенных на криво повязанные повои, мужчины в вотолах, сукнях и кожухах, накинутых на плечи поверх наспех подпоясанных рубах, в незавязанных черевьях. Навстречу Рулаву с воплями выбежала жена – баба лет на двадцать его моложе, в которой Воята уже не мог разглядеть никакой красоты, но старый княжий кормилец явно ей обрадовался. Княгиня исчезла, и Воята уже думал, что больше сегодня ее не увидит.

– Мы можем устроить вас в гриднице, там теперь есть место, – сказал ему Рулав, и Воята хорошо понимал горечь, прозвучавшую в этих словах: в сражении на Суле погиб не только князь Володимер, но и половина его дружины. – Пусть люди располагаются, я велю подать хлеба и еще чего найдут… хотя сам я так устал, что лучше бы сразу лег спать. А баню истопят утром.

Сам Воята тоже мечтал лишь о том, чтобы уйти от пронизывающего осеннего ветра с мелкими каплями дождя и рухнуть где-нибудь в тихом, теплом месте. Но княгиня Предслава не шла у него из мыслей; он так до конца и не был уверен, что это она, а не та мертвая колдунья, о которой рассказывал варяг.

В просторной гриднице, выстроенной неподалеку от княжьих изб, сразу были видны пустые места – тех, кто ушел и не вернется, в отличие от тех мест на лавках и полатях, на которые гриди Рулава с радостью бросали свои заплечные короба и сгружали снаряжение. Помещение заполнилось шумом, вздохами, грохотом, восклицаниями; в воздухе летали капли воды, стряхиваемые в одежды, повис запах мокрой шерсти и кожи, смешанный с печным дымом. Ладожские гриди дразнили коростеньских: своей же княгини испугались, да так, что бежали без оглядки, чуть портки не намочили! Остававшиеся в Коростене Рулавовы гриди здоровались с прибывшими, обнимались, расспрашивали, излагали наперебой самые важные из местных новостей. И кое-что из услышанного повергло Вояту в оторопь – настолько, что даже спать расхотелось.

– Я все же зайду к княгине, – сказал ему Рулав, наспех убедившись, что с дружиной все в порядке. – Она говорила чудные вещи, я даже усомнился, честно сказать, в своем ли она уме. Говорю тебе это только потому, что ты ее родич.

– Уж это точно – странные, – согласился Воята. – Поначалу она вроде приняла меня за мужа… разве я на него похож?

– Что-то есть. – Рулав окинул его взглядом и кивнул. – Он был на несколько лет старше тебя, вы примерно одного роста, сложения… В темноте и с перепугу можно ошибиться. Это меня не удивляет. Знаешь ли, многие мужчины хотели бы, чтобы она приняла их за своего мужа. – Он хмыкнул, но тут вспомнил, что говорит о знатной вдове, и сделал суровое лицо. – Меня удивляет другое: почему она ожидала встретить своего мужа у реки среди ночи, хотя уже знает, что он погиб? Князь Одд ведь сказал, что она давно должна была получить эту весть, да и косы она обрезала, стало быть, знает. Боюсь, тут творятся нехорошие дела…

– Ты не против, если я пойду с тобой? Ведь мы с ней родичи, и мне хотелось бы разобраться…

– Если княгиня не против, отчего же нет? я спрошу, примет ли она нас теперь или отложит до утра.

Но княгиня, видимо, тоже не слишком хотела спать, поэтому пригласила их прийти. Вслед за Рулавом Воята вошел в княжью избу, предназначенную для семьи и ближней челяди. Княгиня сидела у стола: рядом с ней стоял зажженный литой светильник греческой работы, и теперь он наконец смог ее рассмотреть как следует. Еще там, на берегу, он отметил, что она для женщины высокого роста, сложения худощавого и крепкого. Взглянув ей в лицо, он сразу вспомнил киевскую княгиню Яромилу, ее родную, а свою двоюродную тетку: то же продолговатое лицо с правильными чертами, с легкой горбинкой на прямом носу, вот только молодая коростеньская княгиня выглядела исхудалой, из-за чего скулы казались выше, а щеки впалыми. Брови у нее были шире на внутреннем конце и тоньше на внешнем, светло-золотистые – надо думать, как и скрытые под повоем волосы. Розовые губы, более пухлые в середине, и общее изящество черт, в которых отражались, несмотря на печаль и усталость, сильная воля и острый ум, даже под вдовьим платком делали это лицо привлекательным и желанным. Кожух она сняла и для гостей набросила на повой убрус внакидку: скользнув по нему взглядом, Воята отметил узоры со знаками предков, Закрадного мира и полночного солнца. А еще сорочка швами наружу, синяя гладкая понева, называемая «печальной», – убор вдовы, «горевая сряда»[3].

Две челядинки, молодая и пожилая, зевая и убирая волосы, шепотом вяло спорили, надо ли подавать какое угощение или обождать, пока княгиня прикажет. А сама она, кивком пригласив гостей сесть, разглядывала Вояту, подперев щеку кулаком, с тем же любопытством, что и он ее.

– Так, значит, ты… из дружины Велема Домагостича? – спросила она. – Ты уже говорил, но я… думала о другом и плохо разобрала. Ты сын…

– Хранимира валгородского, – обстоятельно пояснил Воята, теперь уже понимая ее состояние и не сердясь, что раньше говорил на ветер. – А моя мать – Святодара, Святобора и Гневорады дочь, Радогневы Любшанки внучка.

– Да, моей матери двоюродная сестра, – Предслава кивнула. – А ты, стало быть, мой троюродный брат…

– Воигнев. Воята. Отец меня Хвидульвом нарекал, но он погиб, когда я на руках у матери был, рос уже с материнской родней и отчимом, а мать мне дала имя по своему стрыю Воигневу.

Предслава снова кивнула: и в Плескове, где она выросла, и в Ладоге, откуда происходила ее мать, было много варягов и чуди и детям в смешанных семьях часто давали по два имени. Даже ее собственная двоюродная сестра Придислава Ольговна, всю жизнь прожившая в Киеве, имела второе имя – Фрейдис.

– Но вы ведь жили в Вал-городе?

– Пять лет назад отчим умер, а мы с матерью и сестрой еще годик в Вал-городе помыкались и перебрались назад в Ладогу, к ее родне. Меня воевода Велем в дружину взял, сестра Гневаша замужем уже за варягом одним, сын у нее…

– Я тебя не помню. – Предслава виновато улыбнулась и покачала головой. – У нас столько братьев…

– И все в дружине воеводской! – Воята ухмыльнулся, но ему согрело душу, что она сказала «у нас», тем самым признавая его за родню. А братьев и правда насчитывалось очень много: четырнадцатилетней девочке, которой она была, когда в последний раз навещала ладожских родичей матери, немудрено было позабыть лица горластых нескладных подростков, под видом воинских упражнений от души тузивших друг друга палками и кулаками. – Я тебя помню немного. – В действительности он помнил скорее то, что дочь плесковской княгини когда-то приезжала в Ладогу, а от нее самой у него оставалось самое смутное впечатление. – Ты сильно выросла. Больше даже на вуйку Ярушу походишь, чем на Дивляну.

– Да, у нас все замечают, – Предслава снова улыбнулась. – я еще пока замуж не вышла, мать переросла. Как там все ваши?

– Слава чурам. Воевода сам приехал – скоро увидишь его, он тебе расскажет про своих. Бабка твоя Милорада все хворает – с весны, летом полегче стало, а теперь опять…

– Бабушка Милуша! – Предслава обеспокоенно всплеснула руками. – Вот беда! А кому же ее лечить – там есть кто-нибудь из ведуний постарше?



– Одна бабка Жданица осталась, да у той уже все спуталось: принимается заговаривать от зубной боли, кончает – на присушку. – Воята чуть усмехнулся и горестно покачал головой, поскольку старую Милораду, мать воеводы Велема, в Ладоге все любили. – У нас теперь в старших ведуньях три сестры: Ведома, Льдиса и Олова. Да они ей племянницы, куда им заговаривать ее…[4]

– Хоть и не лучшие вести, а все легче стало! – Предслава приложила руку к груди. – Подумала о родне – и будто сердце теплым ветром овеяло. Спасибо тебе, и прости, что неласково приняла. Иди, я тебя поцелую! – Предслава встала и шагнула к нему. – Надо было раньше, но там я не…

Воята ухмыльнулся: да, если бы «мертвая колдунья» сразу попыталась его поцеловать, он бы отбивался не шутя. А теперь он, с довольным и отчасти смущенным видом улыбаясь, подошел и наклонился; Предслава коснулась губами его щеки, потом обняла и прижалась головой к плечу, словно была рада обрести опору. Воята почтительно приобнял ее и поцеловал в повой надо лбом. На душе стало легче: вот теперь он сможет думать об этой женщине как о сестре, а не как о княгине чужого племени. Надо же, как далеко разбросала жизнь семена старого родового дерева Радогневы Любшанки!

– Да уж я вроде ничем чуров не обидел, чтобы меня сестры метлой встречали! – Снова усевшись, Воята улыбнулся, уже чувствуя себя свободно. – Что же с тобой приключилось-то? Что ты вдова теперь, мы знаем. Но с чего тебе ночью по горам бегать?

– Я слышал кое-что в гриднице – это правда? – подал голос Рулав. Трепещущий свет от светильника резко выделял глубокие морщины его обветренного лица, и вид у него был очень утомленный и встревоженный. – Говорят, что к тебе по ночам ходит злокозненный дух?

– Правда! Ой, правда! Ходит дух, а кто такой, чего хочет – не ведаю.

Предслава опустила лицо на руки и немного сдвинула повой, будто хотела запустить пальцы в волосы; мелькнула полоска с началом ровного пробора, и Воята убедился, что волосы у нее и правда очень светлые, с легким золотистым отливом. И ему почему-то захотелось еще раз поцеловать ее в этот пробор. Вид этой женщины, такой красивой и встревоженной, такой мужественной и несущей такой тяжкий груз, рождал в груди теплое чувство: смесь удивления, уважения и нежности. Хотелось что-то сделать для нее, помочь, порадовать…

– Нынче вот хотела расспросить его – да не вышло.

– Мы помешали? Уж прости! Кабы знать…

– Да не вы, – Предслава отняла руки от лица. – Она, видать, помешала. Незвана. я ее прежде вас увидела. А о чем спросить хотела – так без ответа и осталось…

Глава 2

Началось все еще в конце лета, когда до круч Коростеня долетали песни жниц с ближних полей, а светлые, как свежая солома, с золотисто-рыжеватым отливом косы Предславы еще доставали до пояса. Однажды ночью она проснулась с ощущением, будто рядом с ней кто-то есть. Причем намерения этого кого-то были совершенно ясны.

– Ладушка моя… – шептал голос, и чьи-то руки скользили по ее груди, щекочущая борода прикасалась к шее и щеке, дыхание обжигало лицо. – Желанная моя, ненаглядная…

Предслава, не понимая, сон это или явь, охнула спросонья и отшатнулась; в избе было темно, хоть глаз коли, но всем существом она ощущала рядом чье-то присутствие.

– Кто здесь? – слабо вскрикнула она, рывком сев на лежанке и прижавшись плечом к бревенчатой стене, покрытой медвединой. Знакомый запах шкуры почти убедил ее, что это не сон, но тем необъяснимее было происходящее. – Кто ты? Веснянка! – повысив голос, крикнула она. – Снегуля!

– Что ты кричишь, лада моя? – Кто-то закрыл ей рот ладонью, другой рукой снова пытаясь обнять, но она все отстранялась и неловко в темноте отталкивала от себя чужие руки, пытаясь отползти по лежанке вдоль стены. Она и понимала дикость происходящего, но странное оцепенение мешало ей закричать. – Это же я, муж твой! Или не признала?

– Муж? – не веря ушам, повторила Предслава. – Володыня?

И осознала, что действительно слышит голос мужа! Но как это могло быть? Еще весной князь Володимер коростеньский ушел с дружиной сперва в Киев, а там, соединившись с силами Ольга киевского и Унебора черниговского, отправился в лодьях и на конях вниз по Днепру. В Переяславле к ним должен был присоединиться князь Берислав, чтобы общими силами двинуться на Сулу. Суляне, возглавляемые своим князем Заславом, уже не раз нападали на проходящие к Греческому морю купеческие обозы с русскими товарами, грабили на пути туда и обратно. Сам-то князь Заслав был не так уж силен, но все отлично знали, что его поддерживают не только прочие северянские князья, но и козары, особенно обозленные тем, что Ольг киевский стал брать с радимичей тот же шеляг с плуга, который раньше радимичские князья платили козарам. Последнее нападение случилось прошлым летом, когда снаряженное Ольгом посольство ехало в Миклагард; этим летом его ожидали назад, и было очевидно, что обоз, наверняка везущий множество дорогих греческих товаров, подвергнется нападению. Поэтому Ольг еще с зимы предложил всем младшим князьям под своей рукой готовиться к походу: Бериславу переяславльскому, Унебору черниговскому – уже почти своему зятю, и Володимеру деревлянскому, своему названому сыну. С восьмилетнего возраста последний из рода деревлянских князей привык считать Ольга киевского «заместо отца», почитал, платил дань по черной кунице от каждого очага – то же самое, что и радимичи. На призыв он откликнулся охотно: во‑первых, он и так почти каждое лето проводил в походах со своей дружиной, а во‑вторых, свободный путь по Днепру был нужен и ему самому. Деревляне деятельно участвовали в торговле с греками, и к ним уходила заметная часть дани, собираемой Володимером с деревлян и дреговичей – завоеванных и покоренных для него Ольгом еще двенадцать лет назад. В то лето Володимер получил меч и сам пошел в поход в сопровождении своего кормильца Рулава и части Ольговой дружины – и был благодарен киевскому князю еще сильнее, чем если бы тот сам покорил дреговичей и преподнес юному князю уже готовое право сбора дани.

Так скоро Предслава мужа домой не ждала, будучи уверена, что после победы над Заславом он и его побратимы-союзники, развивая успех, пойдут вверх по Суле, надеясь вовсе оторвать сулян от Северяни и подчинить Киеву. Князь Ольг действовал очень умно, смело, но продуманно, постепенно и неуклонно расширяя свои владения: подчиняя одних, он тут же предлагал им участие в походе на других, где они смогут и восполнить понесенные потери, и восстановить победами свою честь.

Киевскую дружину возглавлял сын Ольга, Свенельд, двоюродный брат Предславы. Он тоже отличался отвагой и упрямством: они будут наступать, давить сулян, сколько хватит сил, а потом до осени пировать в Киеве в честь победы. И до той поры, когда придет срок отправляться в полюдье, князь Володимер проведет дома не больше месяца, самую распутицу, пока грязь не замерзнет и реки не встанут.

Но уж когда он соберется возвращаться, она об этом узнает! Из Киева примчатся гонцы с вестью, к какому сроку печь хлеб, варить пиво, ставить мед, созывать нарочитых мужей Деревляни на княжьи пиры. Несмотря на молодость, Предслава была хорошей и опытной хозяйкой: ведь она и родилась, и воспитывалась как княжья дочь, и с рождения ее было ясно, что на тот или иной княжий стол она раньше или позже взойдет полноправной хозяйкой. И скорее раньше… Так и вышло: после знаменательного похода на Туров этот самый Рулав привез в Плесков вышитый рушник от молодого князя Володимера – для Предславы Волегостевны. С трехлетнего возраста ее растил отчим, плесковский князь Волегость, а прежнего киевского князя Аскольда ни поляне, ни кривичи не любили вспоминать. Ей тогда было всего только восемь лет, но тем не менее дар приняли и послали взамен другой. В узорах обручального рушника мать Предславы, княгиня Дивомила, сразу узнала руку сестры, а если киевская княгиня Яромила одобряет сватовство, следует его принять. Поставили лишь то условие, что свадьба состоится не раньше, чем невесте исполнится шестнадцать. Против этого никто не возражал: ни сам Володимер, ни его покровитель Ольг. Так и вышло, что с самого детства Предслава знала, за кого выйдет замуж, но мужа впервые увидела на свадьбе – одновременно с тем, как он впервые увидел ее. Уже после того, как их соединили и тот же Рулав деревянным свадебным жезлом снял с головы молодой покрывало-паволоку.

– Откуда ты взялся? – пробормотала она, отталкивая от себя ищущие руки и все еще не веря, что это не сон. В ней поднималось какое-то лихорадочное возбуждение, но от него веяло чем-то нечистым, неприятным. – Никто не знал… не предупредил… гонцов не слал… А дружина? А полон? Сколько ты привел, сколько своих потерял? Как сходили?

– После, после об этом, любушка моя! – Невидимый в темноте гость снова придвинулся вплотную. Весь он источал желание, но ошеломленная Предслава была полна тревоги и недоумения. – Истомился я по тебе, душа моя, сердце мое! Поцелуй же меня, ягодка моя сладкая, малинка моя алая, земляничка лесная!

Горячие губы настойчиво искали встречи с ее губами, но Предслава отталкивала мужчину, изо всех сил упираясь ладонями в грудь. Обычно Володыня не так себя вел: нет, он был пылким мужем, но, возвращаясь из похода, первым делом принимался взахлеб рассказывать о том, как сходили, что видели, с кем бились, какую взяли добычу, что учудил Свенельд и что на это сказал Унята, что стряслось по пути с Гладилой и Втораком, как Дорожко в кустах сел на ежа и выскочил со спущенными портками, как Крепимер на пиру подрался с местными на Случе, как Еловца на Припяти поймали на одной бабе, а ее муж – там над всеми старший… Поболтать он любил сверх всякой меры, особенно когда было чем похвалиться. Но чтобы вот так среди ночи, будто с дерева слетев…

– Как ты в город-то попал? – воскликнула Предслава. – Кто вам ворота открыл? Почему меня не разбудили?

– Зачем будить – я сам тебя разбужу! – из темноты донесся смех. – Или пусть будет сон – слаще сна ты в жизни не видала. Ну, иди же ко мне, лебедь моя белая…

Он с силой обнял ее, придвинулся вплотную, ее руки невольно обвились вокруг шеи мужчины… На нем ничего не было, даже исподки, будто в бане, и под пальцами она вместо теплой человеческой кожи, липкой от пота, ощутила что-то сухое и гладкое, но неровное, прохладное… похожее на чешуйки.

И тут же страстный любовник вскрикнул странным низким голосом – совсем не таким, каким говорил перед этим, – зашипел, как от сильной боли, и резко отпрянул. Потрясенная, дрожащая Предслава, обливаясь дрожью от непонятного ужаса, отшатнулась в другую сторону и безотчетно вцепилась в маленький кожаный мешочек у себя на шее. Залоснившийся, блестящий, двадцать лет назад накрепко зашитый заговоренной ниткой, он хранил в себе корень волшебной князь-травы солонокрес. Корень этот Милорада подарила дочери Дивляне, когда отпускала замуж за киевского князя Аскольда, а та в свою очередь отдала материнский оберег своей дочери, когда провожала ее из Плескова в Коростень за князя Володимера. Солонокрес – одна из самых могучих волшебных трав: он оберегает женское здоровье и дает плодовитость, защищает от всякого зла, чужой зловредной ворожбы и нечисти, помогает сохранять и привлекать силу и мудрость. Повинуясь прощальному наказу, Предслава носила оберег день и ночь, не снимая, и почти забыла о нем, но… похоже, он сослужил ей службу.

– Ш-што это у тебя? – прошипел из темноты досадливый, странно изменившийся голос. – Больно… Ж-жет… Огнем палит палючим… Ножом реж-жет острым… Убери! Сними! Сними да выбрось, слышишь, что я сказал! – с неодолимой властностью вдруг крикнул голос, и рука Предславы невольно дернулась к ремешку…

Но тут она опомнилась. Солонокрес ни разу еще не помешал ее мужу приблизиться к ней, он даже его не замечал. А ночной гость не только заметил – оберег жжет его и режет. Значит…

– Сгинь, пропади, нечистый дух! – крикнула Предслава. – Уходи, откуда пришел! Чур меня, чур! Веснянка! Снегуля! Лугата, просыпайтесь! Огня дайте! А ну, вставайте все!

Она кричала во весь голос; и из темноты послышалось испуганное оханье челядинок. А ее слух уловил тихий шепот… или шипение, или шуршание, от которого шевелились волосы на голове и пробирала нехорошая дрожь, будто что-то чужое, злое трогает саму душу внутри тела.

Когда Снегуля наконец раздула уголек и засветила лучину, в избе не оказалось никого лишнего. И снаружи в городе все было тихо: Коростень спал, и не было никаких признаков того, что княжья дружина находится здесь или поблизости. При свете Предслава окончательно проснулась – вернее, убедилась, что не спит, – и со всей ясностью осознала, что ночной гость никак не мог быть ее мужем. Володимер не мог вернуться домой без дружины, а дружина не могла подойти к городу так, чтобы княгиня об этом не узнала. Не через тын же он перелез к себе домой, будто тать! Да и как бы человек открыл дверь, заложенную засовом, пробрался через сени, где спит кое-кто из челяди?

– Это к тебе налетник прилетал, – сказала ее свекровь, старая княгиня Чтислава, когда утром Предслава рассказала ей о происшедшем. – Змей-налетник, я в молодых годах много о нем слышала. Есть, говорят, такие молодцы зазорливые, что умеют перекидываться и по-змеиному, и по-человеческому. Ты не разглядела его? У него голова, наверное, была как у орла, хвост как у змеи.

– Слава чурам, что я его не видела, если он такой! – Предслава, невыспавшаяся и бледная, снова схватилась за оберег. Ей было страшно и неприятно вспоминать ночь, будто случилось нечто грязное и постыдное.

– Или он мог быть как парень молодой выше пояса и как змеюка-уж пестрый – ниже. Ты говоришь, почуяла у него чешуйки на шее?

– Да. – Предслава содрогнулась от отвращения, снова вспомнив это.

– Значит, это был он – змей летучий. Ведь ты давно мужа не видела. – Старая княгиня тяжело вздохнула, потому что тоже давно не видела единственного сына. – Тоскуешь по нем, поди… А змей чует, где жена тоскует по мужу, вот и приходит… Нужно тебе нарвать травы дедовника, а еще хорошо помогает трава вратига…

– Что это за трава?

– Я не знаю, как она здесь называется. – Княгиня Чтислава родом была моравская княжна и до сих пор иногда употребляла слова родного языка, неизвестные деревлянам. – Еще, мне мать рассказывала, помогает трава тинтявата, троян, чемерика и одолян…

– Одолень-трава от всего помогает. – Предслава хмуро кивнула. – А еще плакун да боронец. Ох, спасибо матушке, что солонокрес мне отдала!

Разбирая травы, для хранения которых у нее был заведен отдельный ларь, Предслава все думала о ночном госте. Конечно, и она знала немало повестей и баек о том, как змей-летавец, змей-налетник посещает женщин, тоскующих по отсутствующим мужьям, прикидывается этим самым мужем, склоняет к любви… и высушивает бедную бабу до смерти. Но почему к ней? Если бы ее спросили, любит ли она мужа, Предслава ответила бы «да»: Володыня ценил ее, не обижал, и хотя они порой ссорились, она не считала свое замужество несчастливым и даже скучала по мужу, когда его долго не было. Особенно под конец отлучки, когда недостатки супруга бледнели в памяти. Но не тосковала до такой степени, чтобы привлечь любовника с Той Стороны! Не теряла вкус к жизни, не вертелась по ночам, не плакала от тоски, не торчала целыми днями на забороле, вглядываясь вдаль и ожидая «ладо свое». Скорее бы змей к Обещанке прилетел, которая вышла за своего Собиню только перед Корочуном и обмирает от любви. Спросить, что ли, не был ли и у нее? Но как спросить – слухи пойдут, что с княгиней нечисто…

Тем вечером Предслава не велела гасить огонь, а челяди наказала по очереди сторожить и не спать. Даже распорядилась пса со двора привести в избу – уж он-то почует чужого, если Снегулю и Веснянку сон сморит. Однако ночь прошла спокойно: свет, присутствие людей и собаки, а также солонокрес, одолень-трава и плакун-трава, которыми она в изобилии обложила лежанку, делали свое дело. Никто не тревожил ее и в следующие несколько ночей, и Предслава уже решила, что навсегда избыла летучего гада, как вдруг пришло известие, дымом развеявшее ее покой.

* * *

Приближались Дожинки, а вместе с ними праздник последнего снопа. Под вечер, когда народ разошелся с полей, Предслава сидела в обчине на Святой горе с женами-большухами, обсуждая предстоящий обряд и распределяя, кто что готовит и какие припасы несет. Из всех трудов страдной поры княгине доставалось сжать только первую и последнюю полоску на ниве, на которой проводились и прочие обряды, заклинающие плодородие всей деревлянской земли. Вдруг у дверей послышались крики: сразу с десяток женщин, детей, подростков, даже мужчин ломились внутрь, крича наперебой:

– Дружина возвращается!

– Князь едет!

– Наши едут по Уже!

– Дружина! Князь!

Все загомонили, Предслава встала. Сердце забилось, вдруг стало жарко. С той ночи она постоянно думала о Володыне и стала уже с необычным нетерпением ждать его возвращения: присутствие настоящего мужа уж точно избавит ее от посещений нечистого духа! Но почему же не предупредил? Вся дружина идет – а у них ничего не готово! Кто же знал?

Она шевельнулась, и все женщины, приняв это за разрешение, гурьбой, с гомоном и воплями, бросились из обчины наружу. У многих там были сыновья, братья, внуки, которых они видели дома так же редко, как Предслава Володыню. Княгиня пошла за всеми, прикидывая, успеет ли забежать на Княжью гору и хоть убрус переменить на нарядный – все-таки муж из похода возвращается! Но нет – выйдя из обчины и глянув со Святой горы вниз, она увидела вереницу лодей уже под самой кручей – некогда идти домой и рыться в ларе. Володимер сам виноват – не предупредил, пусть теперь любуется женой в повседневном платье.

Народ расступался перед ней, и Предслава вышла к круче, откуда было хорошо видно реку, усеянную крупными валунами, и каменистые берега, где приставали лодьи. Тех оказалось меньше, чем она ожидала, и Предслава глянула в сторону поворота Ужи – отстали? Часть дружины уже высаживалась. Она заметила воеводу Крепимера, знакомые лица Володимеровых кметей, кое-кого из нарочитых мужей, сопровождавших князя в походе.

Подошла свекровь, княгиня Чтислава, и встала рядом с ней. Предслава бегло глянула на нее и заметила, что старуха, так же как и она, скользит взглядом по лодьям и так же не находит самого Володимера.

Поначалу она не подумала ничего плохого, лишь удивилась мельком, почему Володыня задержался в Киеве, а дружину прислал домой. Но потом увидела Свенельда и удивилась еще сильнее. Если Володыня остался в Киеве, зачем приехал сын Ольга?

Кмети высаживались из лодей, топтались на берегу и валунах, поглядывали наверх, на гору, будто сомневались, в нужное ли место прибыли. И тут Предславе бросилось в глаза еще одно: у всех рубахи были надеты наизнанку, швами наружу. Поскольку сейчас не Корочун, это могло иметь только одно объяснение – знак скорби по мертвому. Кто-то… умер? Кто?

В первую очередь она почему-то подумала о князе Ольге. Недоуменно глянула на стоявшую рядом Чтиславу, увидела, как та переменилась в лице, и похолодела. Вся застыв, еще не решаясь довести мысль до конца – даже пустить ее по-настоящему в том страшном направлении, – Предслава стояла, опустив руки, будто березка на ветру, и ждала, пока воеводы подойдут к ней.

Свенельд первым вошел в ворота и сразу, без слов, обнял ее. Предслава покорно прильнула щекой к плечу своего двоюродного брата по матери, чувствуя суровый холст верхницы, надетой в дорогу, запах пота, речного ветра, и все еще ничего не понимая и даже не двинув руками, чтобы обнять его в ответ. Свенельд, рослый, красивый парень, ее ровесник, со светлыми, чуть вьющимися, как у отца, волосами, чертами лица напоминал скорее мать, княгиню Яромилу, а значит, был так похож на Предславу, что их легко было принять за родных брата и сестру. На шее его была повязана маленькая, порядком залоснившаяся уже косынка – знак того, что он обручен.

Так ничего и не сказав, Свенельд выпустил Предславу из объятий и развернул лицом к воротам. А там уже стояли воеводы, сопровождавшие Володыню в походе. Народ, тоже чуя неладное, толпился вокруг, лез почти на плечи передним рядам. Висел тревожный гул.

– Ты уж прости нас, княгиня, что с печальной вестью мы пришли к тебе, с вестью нерадостной. – Вперед вышел воевода Крепимер и низко поклонился Предславе. Это был еще не старый, неполных тридцати лет, мужчина, принадлежащий к одному из самых знатных родов, что позволило ему, в сочетании с храбростью и отменным воинским умением, стать старшим воеводой Великой Деревляни. – Прилетали ясны соколы, одного только нет. Все-то мы в Коростень воротились, одного только нет – князя нашего молодого Володимера Доброгневовича.

Предслава не сводила с него глаз, ожидая продолжения; Свенельд обнимал ее за плечи, явно готовый подхватить.

– Видно, так Суденицы рассудили, так Перун порешил, – Предславе поклонился другой нарочитый муж, Собигнев. – Сложил князь наш буйну голову в сече лютой, подсекла его жизнь молодую Мара серпом своим серебряным.

– Что это? – Предслава повернула голову и посмотрела на Свенельда. – О чем они говорят?

Она понимала каждое слово, но при этом ее не оставляло странное чувство, будто к ней обращаются на неведомом наречии заморских племен.

– Плачь, сестра! – Свенельд вздохнул и тряхнул волнистыми прядями. – Нет у тебя больше мужа. Погиб на Суле Володыня наш, в битве с Заславом. Там и погребли мы его, страву и тризну справили. Две седьмицы миновало уже.

У Предславы подкосились ноги, и Свенельд с готовностью поддержал ее. Вокруг образовалась пустота, даже земля, казалось, растаяла. Весь мир исчез, выбросив ее в пространство пустоты. Две седьмицы… Уже две седьмицы как его нет на свете, а она не знала, жила себе как ни в чем не бывало…

– Ой, сыночек мой дорогой… – почти без голоса просипела рядом Чтислава, шатаясь.

– Князя нашего убили! – заголосила сперва одна баба, стоявшая поближе, а потом и прочие. – Кормилец наш! Опора наша! На кого же ты нас покинул, сокол ясный!

– Плачь, сестра! – Свенельд слегка подтолкнул Предславу.

Она немного опомнилась: голос Свенельда пробился в пустоту сознания, напомнил о ее обязанностях. Даже в таких обстоятельствах она должна сделать все положенное, даже если не чует земли под ногами.

– И я думушкой не думала, и я мыслями не мыслила, – начала Предслава сперва тихо, глядя перед собой, но звук собственного голоса словно разбудил ее, и она заговорила громче. – Что придет скорая смертушка к моему да ясну соколу. И пришла-то туча темная в наше тепло-витое гнездышко, и пришла она, прирассыпалась снежками белыми, частыми льдинками, отняла у меня мужа любезного! Как я жить буду, бедная головушка, сирота горемычная, горькая вдовушка…

Она возвышала голос, и ей становилось легче, словно причитание рушило ледяные оковы; но взамен оцепенения приходила боль – объясняя самой себе слова причитания, она начала на самом деле понимать, что случилось. Свенельд выпустил ее плечи и отошел – теперь не стоило мешать сестре, даже если она упадет и станет биться о землю, потому что именно так и должна вести себя вдова, а Предслава, как он убедился, знала, что ей следует делать. Да и как иначе – в их семье все знали свой долг и находили силы, чтобы его выполнить.

Расступись ты, сыра-земля-матушка,

Дай увидеть мне моего ясна сокола,

Моего мужа любезного, друга желанного!

Ты проснись, пробудись, мой любезный друг!

Не покинь меня, сироту горькую!

Как я буду без тебя свой век вековать,

Век вековать, горе горевать…

Следующие несколько дней Предслава провела как во сне. Над Коростенем висел плач и крик: вместе с Володыней погибла и часть дружины, и в городе и окрест появились сразу десятки вдов, рыдающих невест, горюющих матерей. Предслава почти не заметила, как Творяна обрезала ей косы, как ее покрыли белым платом со знаками Марены. Княгиня Чтислава была почти убита гибелью единственного сына и тоже голосила целыми днями, совсем обессиленная слезами и горем, так что сама Предслава пыталась ее утешать – да не знала чем. Если бы остались дети, им было бы легче, но детей Макошь молодой чете не послала: и неудивительно, если муж летом в походе, а зимой в полюдье! Свенельд распоряжался всем в городе, усмирял народ, созывал старейшин на совет и уверял, что все будет в порядке. Князя не вернуть, но беззащитными деревляне не останутся и всего завоеванного не потеряют. А что потеряет она сама, Предслава поначалу не задумывалась, пока ей не напомнили…

Дня через три-четыре – она не была уверена, потому что дни в голове у нее спутались, – она проснулась ночью, снова с ощущением, будто рядом кто-то есть.

– Здравствуй, лада моя любезная, – шепнул прямо в ухо Предславе тихий голос, и она поспешно села. Непривычно короткие волосы лезли в лицо, и она отвела пряди, моргая, вглядываясь в темноту, но не различая ничего.

– Кто здесь? – так же, как и в прошлый раз, спросила она, но теперь уже зная ответ.

– Это я, ладушка моя дорогая, – с грустью ответил голос из темноты. – Разбудили меня слезы твои горячие, вновь пришел я тебя утешить.

Теперь Предслава сообразила, что и в прошлый раз, когда ночной гость приходил к ней, Володыня был уже мертв, только она еще ничего не знала. А значит, это на самом деле мог быть его дух.

– Володыня… – прошептала она. – Ты… пришел? Почему?

– Не могу оставить тебя в горести, лебедушка моя белая. – Чья-то невидимая рука скользнула по ее волосам, по лбу, погладила щеку, и Предслава отпрянула от этого прохладного дуновения. – Не могу уйти, тебя оставить, горемычную, врагам нашим на радость. Как ты будешь одна здесь, кто тебя защитит, кто советом поможет?

Это был голос Володыни, но речи – совсем не его. С застарелым раздражением Предслава вдруг вспомнила, как много, много раз сама говорила мужу эти или очень похожие слова. Каждое лето по зову Ольга киевского Володимер охотно вставал в стремя – на волынян, на угличей, на тиверцев, на савар, на козар… На греков даже ходили однажды, пять лет назад, привезли огромную добычу, что подогрело ратный дух на много лет вперед. А зимой – полюдье по Деревляни и земле дреговичей. Полюдье, выходящее из Коростеня, описывало нешуточный круг: сперва на Днепр, вверх по течению до Березины, оттуда на Случь и вниз до Припяти, где неподалеку от устья Случи стоит Туров, стольный город дреговичей, потом вверх по Припяти до устья Горины, на другую Случь и по ней до истоков, обратно в Деревлянь, там сухим путем на верховья Тетерева, вниз по нему опять на Днепр и наконец на Ужу. Огромный путь – хватало на всю зиму. Да, иначе, кроме как водить дружину по подвластным землям, князь и не смог бы прокормить ту ее часть, что летом отправлялась в походы. Так же были вынуждены делать и прочие князья, с недавних пор заведшие себе постоянную личную дружину, в отличие от прежнего племенного ополчения, созываемого в случае войны. Собирая дань, значительную ее часть дружина там же и проедала на пирах, устраиваемых для нее местными волостями, а остаток шел на припасы для летнего похода. Продавалась «несъедобная» часть – меха, шкуры, лен, воск. Но ведь Володыня мог хоть иногда отправить в поход воеводу Крепимера, а самому пожить дома с женой! Собственно говоря, так и требовал обычай предков: для войны – воевода, для повседневных дел и суда – князь. Но после прихода варягов многое изменилось: и полянские, и деревлянские князья стали все больше следовать обычаям «морских конунгов», для которых война и поход были главным делом жизни.

– Уж сколько лет я сама себе советом помогаю! – в сердцах бросила она, не веря, что обращается к мужу, от которого уже не надеялась услышать ни слова. – Один Рулав мне все четыре года был и защита, и опора, и советчик.

– А детей тоже от Рулава родить хочешь? – Невидимый гость засмеялся. – Да он стар, для этого дела не годится. Подумай, ладушка моя, что теперь-то с тобой будет? С землей деревлянской? я ведь последний мужчина был в роду. Умри я без потомства – кто в Коростене князем сядет? Все Ольг себе заберет. И ты-то кто теперь? Была ты княгиня, а теперь – вдова горькая, горлица на сухом дереве. А будет у тебя сын – он князем станет и род наш навек в Деревляни утвердит. А до его возраста ты полной хозяйкой останешься.

– Где же ты раньше-то был? – У Предславы снова потекли слезы. – Сын! Род утвердит! Не я ли тебе говорила…

Она закрыла лицо руками: давно ее уже мучило и повергало в стыд то, что за четыре года она не сумела родить ребенка, но Володыня только смеялся и уверял, что они еще молоды и будет у них со временем семеро сыновей.

– Теперь-то я понял, что ты правду мне говорила, остерегала! – Невидимый гость оказался рядом, его руки мягко легли на ее плечи. – Но беде помочь можно. Будет у нас сын.

– Да как же! Если я теперь понесу, ославят меня на весь белый свет!

– Не ославят. Он скоро родится, никто не узнает, что не до похода он был зачат, а теперь. И вырастет он, будто из воды выйдет – всего семь лет минет, а он уже будет витязем могучим, всем соседям на страх, деревлянам в помощь. Нигде ему супротивников достойных не найдется, и сам еще и полянскую землю деревлянам под руку приведет.

– Постой! – Предслава отстранилась, сбросила невидимые руки со своих плеч. – Родится? Но как…

– Как все дети родятся: от лона материнского, от семени отцова. Обними меня в последний раз, супруга моя верная, голубка моя белая. Только одно мешает: это… что на шее у тебя… сними это, убери, и скоро будет у тебя сын, утешение и отрада.

Предслава безотчетно положила руку на грудь и коснулась мешочка с корнем солонокреса. И вспомнила, как досадливо, по-змеиному шипел ее гость в прошлый раз, наткнувшись на оберег. И снова ей стало жутко. Умом она знала, что муж мертв, но душой не принимала того, что жизнь ее разбита, что она осталась одна и непонятно, что с ней станется дальше. Оттого все время казалось, что это сон, что вот-вот она проснется и все станет как раньше… Даже в возвращение мужа ночной порой легче верилось, чем в то, что он не вернется никогда… Но этот змеиный шип, его страх перед солонокресом явственно напомнили ей, что теперь этот «муж», кто бы он ни был, ей не пара…

– Отойди, – охнула она, крепче вцепившись в мешочек. От сильной дрожи ей было трудно говорить. – Не верю я тебе. Не будет добра… Какой же сын, если ты… м-мертвый…

– Лучше от мертвого сын, чем никакого, – с лаской, за которой Предславе теперь слышалась тайная досада, продолжал голос ее мужа. – О себе подумай, глупая. Что тебя ждет-то, вдову горькую? Ольг киевский сгонит тебя теперь из Коростеня, а сюда сына своего посадит. Или не для того он сестру мою взял ему в невесты?

Это была правда: одновременно с тем, как Предслава вышла за Володыню, было справлено обручение его сестры, тринадцатилетней Людомилы, со Свенельдом. Обменом невест скрепляется союз двух равных родов, и Предслава, племянница Ольга, послужила средством союза с его стороны. Со времени обручения княжна Людоша жила в Киеве, но со свадьбой Ольг не спешил, хотя возраст обрученных уже это позволял. Он не желал спешно связывать сына знатной женой, от которой не так легко будет отказаться, пока у Володыни и Предславы не родились дети и судьба коростеньского стола оставалась неопределенной. Предслава даже думала, что, успей она родить трех сыновей за время своего брака, Ольг, пожалуй, поискал бы сыну другую невесту. Но теперь, конечно, свадьба состоится в самое ближайшее время, и Свенельд займет в Коростене место погибшего свояка. Брак с Людомилой, внучкой предпоследнего деревлянского князя Мстислава, даст ему это право. И где Предслава, княгиня-вдова, найдет себе место?

– Не противься счастью своему, ладушка моя, – снова шептал ей в ухо ласковый голос; казалось, это говорит сама темнота. – И себя, и род Мстиславов спасешь. Все деды наши из Ирья возрадуются!

Князя Мстислава она видела, но трехлетней девочкой, и помнила очень плохо: в памяти задержался образ крупного человека с громким голосом и большой полуседой бородой, в которой сама она тогда могла бы спрятаться, будто в кусте. Но дед Володыни пользовался в Коростене уважением, и Предслава не раз слышала сетования о том, что от его рода осталось так мало. Помощи в продолжении Мстиславова рода ждали от нее…

– Дашь сыну имя Мстислава, и всю славу дедову и прадедову он воротит и преумножит, – уговаривал ночной гость, ласково сжимая ее руки прохладными ладонями, гладкими, будто у младенца, – совсем не такими, какие бывают у взрослых мужчин, и Предславе мерещилась скользкая, мелкая чешуя на этих сильных руках. Она старалась отнять, освободить свои пальцы, но его руки снова ловили их: казалось, они были везде. У тьмы имелась тысяча рук, обнявшая ее со всех сторон и зажавшая в кольцо… – Обними меня, душа моя желанная, ягода моя сладкая… – И словно тонкий, горячий змеиный язык скользнул по ее лицу.

Предслава вскрикнула: несмотря на темноту, ей вдруг привиделся рядом огромный змей.

– Уйди! – крикнула она. – Сгинь, пропади, не смущай меня! Не желаю тебя, уходи, откуда пришел!

– Пожалееш-шь… – прошептал голос, постепенно тая в отдалении.

Весь остаток ночи Предслава не могла справиться с дрожью и заснуть; она покрывалась потом, ей было то жарко, то холодно, даже велела разбуженной Снегуле сделать ей отвар одолень-травы и лишь под утро забылась. Проснулась она еще более усталой и больной. Никто не удивлялся, относя ее состояние за счет горя вдовы. Но на Свенельда, зашедшего ее навестить, она впервые взглянула по-новому. Вспоминались речи ночного гостя: Свенельду на руку смерть Володыни, теперь он сам станет деревлянским князем. И уже скоро.

Подошли сороковины: последний день, что душа умершего проводит на земле, прежде чем уйти по Велесовой тропе. Снова накрыли столы в княжьей избе и в гриднице, чтобы вместить всех приглашенных, подали поминальное угощение – пшеничную кашу с ягодами черемухи, блины, кисель. Старейшины сидели с суровыми лицами, все в белых рубахах швами наружу.

– Вся родня за столом сидит, только нету одного гостя милого, – причитала старая княгиня Чтислава, – гостя милого, моего сынка любезного, Володимера свет Доброгневовича! Как одно на небе солнышко, так один ты был у родной матушки! Как один на небе светел месяц, так один ты был, князюшка, в земле деревлянской!

Волхвы пели кощуны, описывая путь души на Тот Свет, вспоминали сказания о предках Володыни, с которыми он теперь повстречается. Предслава вступала в свой черед, причитала и жаловалась:

– На кого-ты меня приоставил-то? На кого ты меня припокинул-то? – но делала это скорее по обычаю, за прошедшие дни наконец приняв смерть мужа и смирившись с переменой в своей судьбе.

Гораздо больше ее в это время занимало другое: теперь ей очень хотелось бы знать, что ее муж действительно ушел Велесовой тропой и больше не станет ее тревожить. Ночами она спала плохо: боялась темноты, боялась закрыть глаза, несмотря на то, что ложилась теперь не одна, а между Снегулей и Чтиславой, чье присутствие должно было защитить ее. Огня не гасили до рассвета, но стоило ей опустить ресницы, как темнота вновь тянула к ней сотни цепких рук, рядом слышалось шуршание свивающегося в кольца исполинского змея, пришедшего за ней…

А и спрашивает Велес у Володимера Доброгневовича:

Все ли тебе, молодцу, понравилось,

как твоя душа поминается?

Отвечает молодец, свет Доброгневович:

Все мне, молодцу, понравилось,

Только одно не нравится –

Что жена моя горько плачется,

Горючими слезами заливается… –

пел Далибож, и Предслава действительно не могла удержать слез, слушая, как устами волхва ее муж окончательно прощается с белым светом и кланяется богу Закрадного мира. Хорош он был или плох, но это был ее муж, она с самого детства привыкла связывать с ним свою судьбу, собиралась жить рядом с ним до седых волос, в мечтах видела себя и его в окружении детей и внуков, и ей трудно было по-настоящему принять то, что все мечты развеялись и действительность ее – горькое бесплодное одиночество.

– Был у меня хороший муж, был, да и не стало, – уняв слезы, произнесла она, когда Далибож окончил. – Не стало, да и не надо.

Эти слова тоже предписывал обычай: сегодня был последний день, когда полагалось горевать и причитать по мертвому. После проводов души слезы родных затруднят ее переход к новому рождению и потому вредны; обычай велит вдове смириться с потерей и не мешать умершему идти своей дорогой. И едва ли кто из довольных своим бывшим браком вдов произносил эти слова с большей искренностью, чем Предслава: она надеялась, что теперь-то покойник больше не придет к ней, зная, что она отпускает его.

Всей толпой собравшиеся вышли к воротам и широко распахнули их, давая душе умершего путь на волю. С окна сняли рушник с поминальными узорами, отнесли на жальник и повязали на бдын – столб на кургане князя Доброгнева, отца Володыни. Так уж вышло, что из четверых мужчин последних поколений семьи только он один погиб и был погребен в родных местах. На том завершился поминальный пир; душа молодого князя покинула земной мир, оставшимся пора было думать, как жить дальше.

Еще через день Свенельд со своей дружиной уехал в Киев: убедившись, что в Коростене все мирно, он должен был теперь как можно скорее справить собственную свадьбу и вернуться уже с молодой женой, в качестве нового князя деревлян. Все понимали, что именно так и будет, и даже старая княгиня приободрилась, надеясь на скорую встречу с любимой дочерью, которая останется с ней навсегда и, наверное, еще порадует одинокую женщину рождением долгожданных внуков. Предславу Свенельд на прощание обнимал, утешал, обещал, что он и его отец ее не оставят, уговаривал держаться и обещал прислать за ней людей, когда придет пора ехать в Киев на свадьбу. Старейшины намекали ему, что неплохо бы справить свадьбу здесь, в Коростене, но Свенельд ссылался на старинный обычай, по которому невесту возят к жениху, а не наоборот. На самом деле, как подозревала Предслава, он не хотел привозить Людомилу на родину, пока та не стала еще его женой. Весь в отца, Свенельд был смел, но осторожен и предусмотрителен. А может, сам Ольг ему так приказал.

Предславе он тоже предлагал ехать в Киев уже сейчас, вместе с ним, но она отказалась. Бросить деревлян, потерявших князя и оставшихся сиротами?! Неужели и она, их мать, покинет племя, пока некому его передать?! Молодая вдова более-менее оправилась, взяла себя в руки и снова принялась за дела: разве мало ей приходилось заменять мужа во время его бесконечных походов? Разве мало она отдавала распоряжений и даже разбирала тяжбы между родами, опираясь на совет старейшин и мудрость Рулава? В душе она даже положила себе считать, что Володыня просто ушел в очередной поход. Пока она будет думать, что он вернется… на первых порах это поможет держаться, а со временем она привыкнет жить вовсе без него.

Вот только сам Володыня не радовался ее смирению и не желал уходить. В первую же ночь после отъезда Свенельда Предслава увидела… его. На ларе с выпуклой крышкой горел светильник, и Предслава, разбуженная тихим шепотом, сразу увидела того, кого раньше только слышала. И вскрикнула, различив темную фигуру возле лежанки, лицо с чертами Володыни. Это был он, но настолько мрачный, что казался совсем другим существом.

При жизни Володыня был легким, веселым, даже легкомысленным человеком. В случае каких-то неприятностей он предпочитал махнуть на них рукой, а если они все же не отставали, его довольно красивое лицо с ясными чертами, обрамленное русой кудрявой бородкой, принимало обиженное выражение, как у ребенка, у которого не ладится игра. Но ни разу Предслава не видела у него такого сумрачного лица, такого тяжелого взгляда исподлобья.

– Зачем ты… опять… пришел? – едва владея собой, пролепетала она. Голос из тьмы она еще могла считать мороком, но теперь ночной гость наяву был перед ней. – Или тебя из белого света проводили не по чести? Или мало даров погребальных поднесли?

Хоронили Володыню родичи: Свенельд и Унебор, и Предслава верила, что они все сделали как надо. Даже посмертную спутницу подобрали, из самых красивых молодых полонянок, захваченных на Суле! Так чего ему не хватает?

– Я ведь отпустила тебя. Отчего ты не идешь своей дорогой?

– Не могу уйти, жену молодую покинув, род не продолжив, – непривычно низким голосом отвечал он, и его взгляд жег Предславу, будто уголь, так что хотелось закрыться рукавом. От его присутствия ей было так тяжело, точно на сердце лежал ледяной камень: от этого камня по жилам растекался холод, было трудно дышать.

– Уходи. – Предслава сжала в ладони солонокрес. – Мне не нужно тебя больше. я знаю: от мертвых мужей доброго семени не бывает, если родятся дети от таких, как ты, то не живут долго и матерям добра не приносят. Уж не дала нам Макошь при жизни детей, теперь не надо.

– Не желаешь ты роду моему продолжения! Хочешь землю деревлянскую своему брату Свенельду отдать, Ольгову семени? Мало того, что он с твоим отчимом деда моего Мстислава погубил, стрыя Борислава, отца моего! Теперь вся Деревлянь его роду достанется, а мы, Мстиславичи, сгинем, будто и не было нас! На тебя вина за гибель рода моего ляжет!

– Уходи! – закрывая лицо ладонями, чтобы не видеть этого сумрачного, такого знакомого и такого изменившегося образа, молила Предслава. – Не мучь, не томи меня!

– Неужели любви в сердце твоем вовсе не осталось? – с грустью взывал он. – Покинула ты меня, будто лебедушка малых детушек-лебедяточек. Одна сыра-земля меня теперь приголубит, одна Мара, Темная Мать, любовью согреет – да холодна любовь ее, будто вода Забыть-реки…

– Что же ты на берегу-то задержался? – Предслава отняла руки от лица. – Скажи, почему уйти не можешь, я помогу.

– Потому не могу, что нужна ты мне, березка моя белая. Любовь к тебе не пускает меня со света белого, не могу из рода уйти, продолжения ему не дав. Как смогут все деды наши возродиться, если я нового ростка на нашем корне старом не выращу?

– Нет, уходи, нет! – упрашивала Предслава, одолевая лихорадочную дрожь, смесь отвращения и какого-то болезненного возбуждения.

Наутро она позвала волхву Творяну, мудрейшую женщину Коростеня, и все ей рассказала. Та покачала головой и принялась за дело: притащила целый ворох сушеной полыни, дедовника, обложила ими дом, окурила дымом горящих трав Предславу и прохаживалась посолонь вокруг осиротевшей лежанки, приговаривая:

– Как по берегу лукоморью летел змей по поморью, молода княгиня им прельщалася, от тоски по князе убивалася, белизна ее умалялася, сердце тоской наполнялося, боялась, змей прилетит, ее обольстит. Тебя, змей, не боюсь, Перуну-батюшке поклонюсь. Как мертвому из земли не вставать, так тебе ко мне не летать, утробы моей не распалять, а сердцу моему не тосковать. Заговором я заговариваю, каменным тыном огораживаю, пеленой Макошиной покрываю…

Теперь каждую ночь то Творяна, то Лебедяна, то еще кто-то из волхвов бдительно нес дозор, прохаживаясь вокруг княжьей избы и постукивая в кудес, чтобы созвать своих духов-помощников и тоже поставить на стражу. Но это мерное постукивание лишь усиливало тоску и тревогу Предславы, вместо того чтобы успокаивать; казалось, она слышит шаги незримого существа, идущего за ней, все ближе и ближе…

Заговоры и дым волшебных трав помогли всего на несколько дней, а потом змей явился снова. Так продолжалось ночь от ночи. Никто, кроме Предславы, не видел и не слышал ночного гостя, но ей он не давал покоя. Она потеряла сон, худела, бледнела, не могла есть, и даже днем ей теперь везде мерещилось знакомое сумрачное лицо, спутанные густые кудри, стоявшие на голове шапкой. Если ей и удавалось заснуть, то тяжелые, давящие сны высасывали последние остатки сил вместо того, чтобы взбадривать. Ей теперь казалось, что это она сама застряла посреди Велесовой тропы между Явью и Навью и что лучше бы ей было идти по этой тропе до конца, коли не получается вернуться к обычной жизни. Неужели все вдовы переживают такое?

Глава 3

Ладожанин Воята прибыл в Коростень с самой простой целью – отвезти княгиню Предславу в Киев на свадьбу брата. Князь Ольг рассудил, что в это тяжелое время ей будет приятно увидеть рядом кого-то из материнской родни, способного поддержать ее. Рулав должен был остаться в Коростене за старшего, пока не прибудет новый князь с женой. Появление этих двоих мужчин и впрямь принесло Предславе заметное облегчение: рядом с ней теперь были люди, готовые и защитить, и посоветовать, любящие ее и не зависимые от местных сил. В особенности это относилось к Вояте.

За разговорами они засиделись долго, но в конце концов даже Предслава успокоилась и начала зевать в ладонь. Опомнившись, что гости с дороги, она разбранила себя и приказала всем укладываться спать. Но назад в гридницу Рулав и Воята не пошли: узнав, с чем здесь довелось столкнуться княгине, оба дружно выразили желание остаться и охранять ее от посещений мертвеца.

– Бабы не помогли, может, мы справимся. – Подмигнув ей, Воята вынул меч из ножен, и франкская сталь с особыми черными узорами сверкнула в свете огня. – У порога положу – авось не перейдет, хрен косорылый.

И Предслава даже слегка улыбнулась, услышав такое величание своего загадочного потустороннего гостя. Тем более что Воята выразился еще жестче и тем словно дал ей понять, что трепетать в благоговейном страхе тут не обязательно.

Предслава устроилась на лежанке, Весняна возле нее, а Рулав – на лавке, где обычно спала молодая челядинка. Воята сел на пол возле лежанки, прислоняясь к ней спиной. Из гридницы он велел принести свой топор и держал под рукой. Возбуждение от полуночных ужасов уже схлынуло, усталость брала свое. Как только все разговоры стихли, его веки сами собой опустились, сознание поплыло… В темноте висели огненные пятна, постепенно складываясь в цепочку; она протянулась где-то вдали, будто череда костров, обложившая виднокрай… или последняя полоска заката над самой землей… Или река, где вместо воды течет багровое пламя… И темнота – не просто пустота, это нечто живое… Огромный черный змей ползет, течет, медленно извиваясь, среди серых, будто пеплом посыпанных берегов, и каждый изгиб исполинского тела дышит мощью, равной мощи движения самого времени, которое не остановить никакими усилиями, никакой ворожбой…

Воята вздрогнул и очнулся, безотчетно сжав в ладони рукоять топора еще до того, как открыл глаза.

А открыв их, увидел прямо перед собой незнакомого мужчину.

Привычка воина будто подбросила его; в мгновение ока Воята вскочил, держа топор и равно готовый как к нападению, так и к защите. Сразу было ясно, что явился тот самый гость из тьмы, о котором рассказывала Предслава. Ночной пришелец имел вид молодого, лет двадцати пяти, мужчины, такого же роста, как сам Воята, – чуть выше среднего, но сложением несколько плотнее и шире, с округлым лицом, кудрявой русой бородкой и шапкой таких же волос, с правильными, довольно красивыми чертами лица, но чрезвычайно сумрачным выражением. Взгляд его горящих глаз был прикован к лежащей женщине с таким жадным напряжением, будто одним этим взглядом он стремился выпить из нее жизнь.

Предслава приподнялась на лежанке, сжимая в ладони мешочек с солонокресом и едва не плача от отчаяния: насколько же силен этот дух, если ничто – ни присутствие людей, ни свет, ни острая сталь, ни волшебные травы-обереги – не может защитить от его вторжения! Вскочив, Воята встал между гостем и Предславой, и ей сразу стало легче: дрожь унялась, мысли прояснились.

– Это что еще за уд березовый? – услышала она возмущенный, хриплый после дремы голос Вояты. – Чего приперся? Или тебя сюда звали?

– Звали, – ответил пришелец. Предслава снова вздрогнула: теперь он говорил низким, гулким голосом, совершенно не похожим на голос ее покойного мужа. – Она звала меня. я пришел. Она задавала мне вопросы – я отвечу на них.

Осторожно, стараясь не терять нечисть из поля зрения, Воята покосился на Предславу. Она села и сделала ему знак: отойди. За спиной троюродного брата ей было гораздо спокойнее и теплее, но дух выразил готовность отвечать, и от разговора нельзя уклоняться! Ведь этого она добивалась, когда вышла под свет полной луны с человечьим черепом в озябших руках!

Рулав, разбуженный голосами, сел на лежанке; проснулись и челядинки, но, едва бросив взгляд на мертвеца, охнули и зарылись в подушки и одеяла.

– Да, я звала тебя, – стараясь говорить твердо, что в присутствии Вояты получалось легче, ответила Предслава. Она сама дивилась, настолько укрепило ее дух сознание того, что она не одна. – И я задавала вопросы. Ты готов отвечать на них?

– Я отвечу тебе. Ты звала меня силой Мариной Чаши. Пришел срок тебе узнать больше, чем ты знала.

– Кто ты и из какого мира? – задала она первый положенный при подобных встречах вопрос.

– Я – из Закрадного мира. Я – страж Забыть-реки. Зови меня Князь-Уж.

Предславу наполнили противоположные чувства: и облегчение – это не Володыня, ее муж благополучно ушел к предкам! – и ужас: ведь тот, кто явился ей, был гораздо хуже, чем любой самый злобный мертвец. На реке Великой, где выросла она, или в Ладоге, где росла ее мать, стражем Забыть-реки считали Ящера, воплощение и дух Волхова, Ильмерь-озера, Чудского озера и прочих северных вод. Перебравшись жить в Деревлянь, она узнала, что здесь это божество носит имя Князь-Уж и что река Ужа, на которой стоит Коростень, считается и земным воплощением его, и телом, и местом обитания – как в Ладоге Волхов.

Мельком глянув на Вояту, она удивилась решительному выражению его лица: он совсем не испугался, ни капли, а ведь не мог не знать, кто такой Зверь Забыть-реки! Перед ним стояло божество, наиболее почитаемое в их родных северных местах, но тем не менее всем видом Воята выражал готовность броситься на врага, будто перед ним обычный человек.

На самом деле он все понял – даже больше, чем Предслава. С детства он столько слышал, в основном от деда, волхва Святобора, о хранителе границы между Явью и Навью, что теперь Зверь Забыть-реки казался ему почти знакомым. Но ведь и Воята происходил из правнуков знаменитой Радогневы Любшанки, той, что заново дала начало почти истребленному русью роду ладожских Любошичей – старшего рода словен на Волхове, того, что первым утвердил договор с богами этой суровой земли. Из дев-Любшанок в течение веков выбиралась Дева Альдога – богиня Леля на земле и невеста Волхова. И многие из них в дни больших бедствий, войн, неурожаев, наводнений ушли к своему темному жениху в его подводные палаты. А их братья из поколения в поколение знали, что, возможно, придет день, и самое дорогое существо, юную деву своего рода, придется в свадебном венке поставить на белую доску на воде – порог Нижнего мира, куда она ступит одна. Сколько из них исходили бессильной яростью, желая схватиться с Ящером за свою сестру – но было нельзя, ибо уговор надо выполнять. Все дети в Ладоге знали немало таких сказов, а потомки Любошичей – и подавно, ведь это были предания их собственного рода. И теперь, когда тот же самый Ящер, под другим именем в чужой земле, явился за сестрой Вояты – сына Святодары, внука Гневорады, правнука Радогневы – в нем словно проснулись все те десятки братьев, не имевших права биться за сестру. А он – имел, потому что Зверь Забыть-реки жаждал завладеть ею безо всякого уговора. Значит, правда была за Воятой, и сам Лад Всемирья стоял на его стороне. При виде этих мрачных глаз и темной тени на якобы человеческом лице в нем поднялась волна ярости и жгучей, долго сдерживаемой ненависти – такая мощная, что зубы свело. В нем одном она не помещалась; казалось, эти чувства давно копились где-то снаружи, а теперь устремились в его душу, будто в распахнутые двери. Воята увидел врага, ненависть к которому была гораздо старше, чем двадцать два года его жизни, и начисто смыла его собственный, личный страх, как ливень – каплю росы с листа.

– З-зачем ты пришел ко мне? – пробормотала Предслава, движением руки делая Вояте знак не вмешиваться. Отвага брата придала ей сил, и теперь она была полна решимости выяснить, ради чего Зверь Забыть-реки мучает ее!

– Затем, что ты принадлежишь мне. Ты была обещана мне семнадцать лет назад.

– Что?

– Тебя выбрала себе на смену та, что прежде служила мне.

– Незвана? – Предслава вспомнила лицо колдуньи, которое увидела в лунном черепе.

– Да. Она служила мне и наполнялась моей силой. Она обещала отдать мне твою мать, но та ускользнула. Она обещала выучить тебя и сделать своей преемницей, чтобы ты тоже служила мне. Но она умерла, не успев выполнить обещание. я сам пришел за тем, что принадлежит мне.

– Она не принадлежит тебе! – Возмущенный Воята не мог больше молчать. – Незвана не владела ею и ее матерью и не имела права ими распоряжаться! Княгиня Дивляна – Огнедева, она служит светлым небесным богам, и тебе ее не достать!

– Огнедева – моя невеста. – По мрачному лицу духа впервые скользнула по-змеиному быстрая улыбка. – Испокон веков Огнедев отдают мне.

– Только род имеет право ее отдать!

– Она вошла в род деревлянских князей, и теперь ее род – здесь.

– Деревлянские князья не отдавали ее тебе. Незвана не принадлежала к нему. Это допустимо только с согласия рода и только в дни бедствий великих. И только если Волхов семь дней будет идти назад.

– Я захочу – и Ужа пойдет назад. И будет подниматься, пока не затопит Коростень и все кручи окрест, смоет все живое, так что и следа не останется. Ты обещана мне. Будь моей. – Темные глаза смотрели на Предславу с выражением призыва, в них горела какая-то вкрадчивая страсть, неявное обещание невыразимого блаженства. – я дам тебе такую силу, о какой не могла и мечтать та, прежняя. Ты происходишь от двух княжеских родов, в тебе самая древняя кровь, кровь первых невест Волхова, что течет с неба в бездну, в ней заключена великая сила. Войди в мои воды, и никто из живых, да и мало кто из неживых сможет сравниться с тобой. Ты родишь сына, который удержит для вас Деревлянь и завладеет всей Русской землей. Богами и судьбой ему предназначено стать превыше всех, и ветви рода его протянутся во все стороны, осеняя белый свет. Он станет велик, будто солнце, и так же могуч… Ты будешь его матерью, и слава о тебе останется в веках, пока стоит Всемирье…

Он говорил, а перед глазами Предславы вставал ее собственный образ, изменяющийся на глазах. Она видела себя, одетую сиянием темной силы, себя, способную движением руки убивать и оживлять, и волны этой силы разливались из нее, будто из родника, по всему свету, подчиняя ее воле… Темное солнце, налитое грозовой синевой, стояло над ее головой, будто венец Марены. Она станет темным полуночным солнцем мира, воплощением Марены на земле… как ее мать была воплощением Огнедевы, богини Солонь.

– Нет. – Она зажмурилась и плотнее сжала в ладони солонокрес. – Мне тебя не надо. Если будет у меня сын, то от живого семени, а не от вод Забыть-реки. Незвана не передавала мне своих сил и своей службы. я ничего не взяла у нее и у тебя и ничего тебе не должна. Уходи! Сгинь!

– Пошел ты… – Уловив, что беседа окончена, Воята резко шагнул вперед и подробно объяснил, куда именно Зверю Забыть-реки волочить свой вонючий хвост и все прочее. Выросший в Ладоге, подходящих слов он знал много: словенских, варяжских и даже чудских.

Ночной гость попятился, не отрывая взора от Предславы, но она больше на него не смотрела; прямо на глазах он начал таять, истончаться… и вот уже мелькнуло перед дверью облачко тьмы, будто дыра из белого света в бездну, в никуда… мелькнуло и растаяло.

Огонь загорелся ярче – в присутствии Зверя Забыть-реки, той малой его части, что он посылал в Явь для этой беседы, даже пламя светильника и лучин горело робко, будто пригнувшись и поглядывая боязливо одним глазом. Дышать стало легче. Но Предслава закрыла лицо ладонями и уткнулась в подушку. Теперь она знала, кто и почему ходит к ней. И это было гораздо хуже, чем она могла предположить.

Воята опустил топор и оторопело помянул йотунову мать: сам не верил, что заставил отступить Ящера.

– А ты смел, парень, – подал голос Рулав. Старый варяг сидел на лавке, спустив ноги, и смотрел на молодого с новым уважением. – я многое повидал, но даже мне было не по себе… Ведь этот… это порождение Хель – то же самое, что у нас зовут Нидхёггом?

– Ну, вроде того. – Воята пожал плечами.

– Но ты совсем не испугался! Ты что – родившийся заново Сигурд Убийца Дракона?

– Нет. я первый… или почти… почти первый парень из Любошичей, кто увидел в глаза этого гада… который веками забирал наших сестер… – Воята сжал кулаки, лицо его исказилось от застарелой ненависти, полученной по наследству. – И я имею право послать его к Кощею на хрен! Сотни моих предков в Ирии радовались, глядя на меня сегодня! я сделал то, что все они хотели сделать, но не могли. А ты говоришь – не испугался! Да за такой час полжизни отдать не жалко!

Он сделал знак перепуганной Весняне, будто мошку отгонял. Челядинка немедленно выползла с лежанки и метнулась прочь, к своему обычному месту на полатях. Воята лег на ее место, прямо в одежде поверх одеяла, придвинулся к Предславе и обнял, желая дать понять, что не бросит ее одну, защитит от ходячих покойников и от всех злых духов Нижнего мира. Она ничего не сказала, но он чувствовал, что от его близости ей стало легче. Ощущая рядом живого человека, сильного мужчину и к тому же кровного родича, готового заслонить ее даже от божества Забыть-реки, Предслава почти успокоилась. Впервые за много, много дней ее отпустили тоска и отчаяние одиночества. Ее материнский род был древен, могуч и знатен: сколько вышло из него прославленных воинов, кощунников, целителей, волхвов. И Воята, другой побег того же дерева, ручеек той же реки, сделал ее сильнее даже не вдвое, а больше, словно соединил ее с неисчерпаемой мощью рода, чьи ветви широко раскинулись в Яви, а корни глубоко уходили в Навь. Огражденная этой несметной силой, она почувствовала себя в безопасности. Ведь брат сказал правду – только род имеет право отдать ее Ящеру, а в его лице род решительно отказался сделать это. Даже Зверь Забыть-реки был вынужден считаться с этим, но… едва ли он так просто отступит.

Воята прислонился лицом к повою, который она при мужчинах не снимала на ночь. Даже сквозь лен проникал запах полыни и еще каких-то душистых трав, которыми она мыла волосы. Это была его сестра, женщина его материнского рода, его крови, и он был готов сделать ради нее все на свете. Даже удивился вдруг, как жил столько лет без нее и даже о ней не думал, в то время как она, оказывается, так сильно нуждается в нем! Но теперь все будет иначе.

* * *

Проснувшись и еще не открывая глаз, Предслава сама удивилась тому чувству блаженного покоя, тепла и безопасности, которые наполняли все ее существо. Она даже не помнила, когда испытывала нечто подобное, да и было ли ей когда-либо раньше так хорошо. Все последние месяцы она жила с чувством конца, а теперь у нее вдруг появилось ощущение, будто началось что-то новое, обещая перемены к лучшему, движение вперед – словно зима перевалила за середину и впереди забрезжила если не сама весна, то хотя бы ожидание ее. Что-то такое случилось…

Рядом с ней кто-то лежал: мужчина, это она знала, даже не глядя, от близости сильного тела ее пронизывало ровное тепло. На миг подумалось, что все горькие события последних месяцев ей померещились, привиделись в страшном сне, что все по-прежнему, что Володыня жив и вернулся, и все опять будет хорошо. Но не верилось; под веками стало горячо и влажно от прихлынувших слез – нет, ничего уже не будет, как было…

Она передвинула руку и коснулась чьей-то головы на подушке рядом с собой. Волосы на ощупь были прямые, гладкие и мягкие, совершенно не такие, как у Володыни. Теперь она вспомнила. И открыла глаза.

Воята ровно и почти бесшумно дышал во сне, одной рукой обнимая ее, будто для надежности, чтобы не украли. И ведь было кому украсть! Все в избе еще спали, лучины и светильник догорели, было почти темно, но чувствовалось, что осенний рассвет уже наступает. Вглядываясь в его лицо в полутьме, Предслава думала: а ведь и правда. Вот оно, средство прогнать змея! Ей ведь предлагали… может, напрасно она тянет, не может решиться, своими руками отталкивает средство спасения?

После отъезда Свенельда деревляне были рады и благодарны княгине за то, что она осталась с ними и снова взяла дела в свои руки. Но не только она одна задумывалась о будущем этого племени. В народе пошло брожение: понимая, что скоро над ними сядет пришлый русский князь, деревляне волновались, опасаясь впасть в полную зависимость от Киева, которая до сих пор была не слишком обременительной. Пусть они и платили дань, но у них сидел свой, деревлянский князь, внук Мстислава, и он, хоть и величал киевского Ольга «названым батюшкой», все же был сам по себе. Но теперь деревлянами станет править родной сын Ольга, такой же русин – ибо ладожан, из которых происходила мать Свенельда, здесь всех считали «варягами». Понаедет с ним руси всякой, деревлянам и вовсе вздохнуть станет нельзя! Предслава, занятая своими переживаниями, этого почти не замечала, пока однажды к ней не явились волхвы и старейшины.

– Поплакала ты, княгиня, мужа с честью проводила, да и довольно, – первым заговорил Далибож, когда она пригласила их сесть на лавки в княжьей избе. – Надо думать, как дальше жить станем.

– Вашим князем будет Свенельд, Ольгов сын. Он получит право на власть в Деревляни вместе с женой, Людомилой Доброгневовной, внучкой Мстислава.

– А мы не желаем Свенельда! – выкрикнул Крепимер. Это был человек довольно буйного, горячего нрава, честолюбивый и самоуверенный. – Пусть Ольгов род в Русской земле и сидит, коли сумел утвердиться, а у нас тут не Русская земля! Здесь Деревлянь Великая – стояла она, пока о полянах и руси и не слыхал никто, и стоять будет, когда от них и памяти не останется! Мы им не челядины и не смерды! У нас свое княжение и свой род княжий, будем жить сами по себе!

Старейшины загомонили в знак поддержки – Предслава видела, что Крепимер выражает общее мнение.

– Князь Ольг помог деревлянам привести под свою руку дреговичей, – напомнила она. – Через Киев мы ведем торговлю с греческой землей. Свенельд рассказывал, что докончание князя Ольга с греческими царями наконец утверждено, теперь эта торговля станет еще более выгодной. Разрывать союз с Ольгом было бы неумно и… опасно. Дреговичи тоже захотят получить волю, а сможем ли мы укротить их без помощи Киева?

– Дреговичей мы удержим! – заверил ее Крепимер. – Была бы крепкая рука! – И он улыбнулся ей с намеком, дескать, рука такая найдется. – А Ольг на нас ратью не пойдет – ему путь по Днепру надо оборонять, от Северяни отбиваться, он сам еще с нами союза запросит, мира и дружбы, но только теперь уж безо всяких кун!

И старейшины снова зашумели при напоминании о дани, которую выплачивали Киеву уже семнадцать лет, со времен смерти Мстислава и его сыновей.

– Был у нас добрый князь, да взял его Перун – нужен князь новый, – весомо произнес Далибож. – Не послали тебе, княгиня, боги сыновей, так можешь ты нам нового князя дать, коли выберешь себе мужа.

Предслава не ответила. По древнему праву она, вдова, могла взять в дом нового мужа по собственному выбору, а поскольку она княгиня, то с ее рукой к нему перейдет и право на власть в Деревляни. Мать рассказывала, что в возрасте Предславы ей пришлось делать тот же самый выбор. Как схожи оказались их судьбы: мать и дочь обе овдовели на пятом году замужества! Вот только у Дивомилы к тому времени было уже двое детей: Предслава и ее брат Ярополк Аскольдович.

Дивляна на ее месте решилась и сделала выбор, который мог бы сохранить для нее и детей право на власть в Киеве. Не ее вина, что судьба сложилась иначе. Но Предслава не могла отважиться сказать «да» этим людям. Она отчетливо понимала, что ее согласие обречет всех их на войну с Киевом. Возможно, Крепимер прав и у Ольга киевского не хватит сил воевать сразу и с саварами, и с деревлянами. Но она не могла так сразу сделать этот шаг и послать деревлянских сыновей умирать, даже надеясь на конечную победу. Ведь она – женщина, а противостоять ей будут сам князь Ольг, Свенельд, прочие полянские, князь – Унебор черниговский и Берислав переяславльский. Ей придется бросить вызов не кому-нибудь, а мужу своей родной тетки Яромилы, сестры матери. Одобрит ли такую ее отвагу семья Предславы – мать, отчим Волегость плесковский, братья Ярополк и Володислав? Прочая родня – старый Белотур, двоюродный брат ее давно покойного отца, его сын Ратеня – радимичский князь? Могучий князь смолян и днепровских кривичей Станислав, который тоже считает себя их родичем? Да уж скорее все они поддержат Ольга, потому что к Киеву тянутся нити от каждого из племен и городов, мир и торговля нужны всем, и ей придется сражаться со всей своей родней. Едва ли чуры ее на это благословят.

– Как я, женщина, смогу противиться воле князя Ольга? – наконец ответила Предслава, обводя глазами старейшин. За этим именем стояло слишком многое, а они, кажется, не осознают этого.

– Не ты – женщина, а мужчина, муж твой! – наставительно пояснил Далибож. – Избери мужа себе, княгиня, чтобы был роду достойного, разумом остер, душой отважен, богами и предками любим – он и тебя, и Деревлянь Великую от врагов отстоит!

– Но кто же это? – Предслава в изумлении оглядела собравшихся, внезапно заподозрив, что у них уже готов для нее жених и между собой они ее судьбу уже решили.

– Или сама не видишь, княгиня? – Крепимер низко поклонился, глядя на нее веселыми серыми глазами, и поправил ус. – Стою перед тобой, как лист перед травой!

Предслава смотрела на него во все глаза. Крепимер был не так чтобы красавец, но и не дурен собой, еще молод, силен, удал, славился как отличный боец, и сама она не раз любовалась его воинским умением, силой, напором во время обрядовой борьбы в Медвежий день или на Ярилины велики-дни. Его самоуверенность ей претила, но во время драки им можно было залюбоваться – силой, быстротой, точностью движений. В кругу мужчин его уважали и побаивались; с княгиней он держался неизменно вежливо и почтительно, но Предслава не доверяла ему, понимая, что с ней он совсем не такой, каков на самом деле. Мысль получить его в мужья потрясла ее, но она даже не поняла поначалу, как к ней отнестись. Самой ей бы это не пришло в голову: Крепимер был достаточно привлекателен как мужчина, но слишком самолюбив, упрям, горяч нравом, вспыльчив и склонен к буйству. Отдаться в его власть, вручить ему свою судьбу и судьбу будущих детей ей казалось совсем не разумным.

– Я и родом хорош, и удал, и всем взял! – продолжал он, будто расхваливал товар. – А коли кто против меня – выходи силой помериться!

Он огляделся, будто ждал, что кто-то бросит ему вызов. Прочие старейшины в основном были уже не в тех годах, чтобы с ним бороться, да и во всей Деревляни ему не много нашлось бы достойных соперников. И если кто и сумеет удержать в повиновении дреговичей во главе с их князем Будерадом туровским, то разве что он. Но Ольг… принять сторону Крепимера против собственной родни Предславе казалось диким.

– Не рано ли мне о новом замужестве думать? – заметила она. – Покуда мои косы не отрастут, Макошь и Лада благословения не дадут.

– Благословение мы тебе выпросим, – заверил Далибож, который, кстати, приходился Крепимеру вуем. – А долго ждать – времени нет. Промедлим, упустим срок – сюда новый русский князь явится. Коли сядет, его так просто потом не выкорчевать. А так – созовем вече, спросим, люб ли деревлянам такой князь, да справим свадьбу – и для руси здесь места не будет!

– Не будет! Не надо нам руси! – зашумели старейшины. – Навек за корнем своим власть утвердим!

Эти слова привели Предславе на память прельстительные речи ночного гостя. Кое в чем эти люди правы: две бабки по бокам не спасают молодую вдову от посещений мертвеца. Изгнать его навсегда от ее постели сможет только другой муж – живой. Уж Крепимер не постесняется и бывшему князю, что явится из могилы, врезать с размаху промеж глаз, если вздумает лезть на прежнее место! И насчет «утвердить корень» он тоже не сплошает: у него уже есть пятеро детей. Конечно, женись он на княгине, она сделается его старшей женой, а прежней придется перейти на место младшей, но его дети, из которых трое сыновей, все равно останутся его детьми, причем старшими, и станут сильными соперниками для возможных детей Предславы в борьбе за княжий стол. Жизнь, которую ей предлагали, сулила одни сложности и очень мало радости.

– Я должна подумать, – наконец выговорила она. – Не невольте меня сейчас, люди добрые. Дайте на раздумье хоть три дня.

– Три дня – это можно. – Далибож кивнул, и Крепимер снова улыбнулся ей. – А там тянуть нечего. Будем вече созывать, так, мужи деревлянские?

– Будем! Созывай!

Все стали подниматься, с шумом стуча посохами, кланялись Предславе, прощались и шли к двери. А она осталась сидеть, понимая: еще немного, и эти люди выдадут ее замуж. Они уже все решили. Но и Ольг в Киеве тоже все решил. Давно решил. И именно она, Предслава, окажется между Киевом и Коростенем, будто малое зернышко меж каменных жерновов.

Казалось бы, поддержанное волхвами и старейшиной сватовство Крепимера должно было помочь молодой вдове вновь обрести землю под ногами, но этого не случилось. Был бы здесь Рулав – она могла бы посоветоваться с ним, хотя и сама понимала, что он скажет. Но Рулав, хоть и вернулся в составе посольства от греков, пока оставался в Киеве, и некому было заслонить Предславу от одолевающих ее домогательствами живых и мертвых «женихов».

Оба они, дух Володыни и Крепимер, проявляли настойчивость, не давая ей покоя ни днем ни ночью. Она досадовала на свою киевскую родню, бросившую ее без совета и поддержки: если Ольгу и Свенельду так нужна Деревлянь, они могли бы сразу прислать дружину или хотя бы забрать отсюда ее, Предславу. От Свенельда она знала, что именно этого и хотела княгиня Яромила, сестра ее матери, но Ольг рассудил иначе и не поддался на уговоры старшей жены, чье мнение много для него значило. Позже Предслава поняла, почему он так поступил.

Мертвый бывший муж являлся к ней ночами, а его живой соперник стал навещать княгиню днем, частенько захаживая на княжий двор. Вел он себя почтительно, и ей хотелось довериться ему, переложить на его железные плечи все свои заботы, закрыть глаза, спрятаться за широкую спину, и пусть его разбирается с Володыней, с Ольгом, с самим Кощеем, раз уж ему так хочется власти над деревлянами…

Возможно, она и поддалась бы этому чувству, если бы однажды вечером не услышала во дворе голос Крепени.

Уже совсем стемнело, дул ветер, и Предслава по пути от чулана куталась в темный некрашеный плащ, оставшийся от Володыни. Мельком подумалось, что Крепимер явился к ней и разговаривает перед дверью избы с Весняной, но в ответ ему послышался совсем другой женский голос, и Предслава сообразила, что доносится он вовсе не от княжьей избы.

Хлопнула дверь. Прильнув к стене клети, Предслава увидела Крепимера и одного из его кметей перед входом в «малую избу» – так называли жилище, поставленное когда-то князем Мстиславом после женитьбы младшего сына. После смерти Борислава и отъезда в Киев его молодой вдовы изба осталась пустой и много лет служила приютом только для челяди и гостей: сам князь Володыня и Предслава жили в «большой» княжьей избе. Но год назад «малая» тоже начала дымить окошком: из прошлогоднего полюдья Володыня привез себе младшую жену, по имени Быляна. Говорил, что она дочь какого-то непокорного старейшины и что взял он ее в залог. И не так чтобы Быляна была особо хороша собой: курносая, глаза узкие. Но было в ней что-то шальное, раздражающее, поэтому Предслава не удивлялась, что, бывая дома, Володыня каждую третью ночь проводил у другой жены. Защищенная своим высоким положением, Предслава не замечала соперницы и не унизилась бы до ревности, но в глубине души опасалась: а вдруг та родит первой? А мать наследника, пусть и не княгиня – все же сила…

– Такая девка – ты не поверишь! – заявил Крепимер кметю: как видно, чувства распирали и хотелось поделиться.

И пока он шел через двор, Предславе пришлось выслушать подробное описание того, чем хороша младшая жена покойного князя. Она была и рада, и не рада тому, что оказалась в это время во дворе и что Крепеня ее не заметил: услышанным она была уязвлена, но это же открытие помогло ей опомниться.

– Надо же – только овдовев, узнала, чего муж в другой нашел, – бормотала она себе под нос, проходя к собственной избе. – Видно, Крепене-то одной княжьей жены мало – обеих подавай.

И чего она до сих пор не велела удалить Быляну со двора? Отправлять ее восвояси к родным, пожалуй, будет неразумно: потом родит невесть от кого, а скажет, что от князя, – но выдать замуж было бы весьма неплохо.

– Хоронили бы Володыню здесь – я бы тебя с ним в Навь послала, коли так хороша! – мстительно бормотала Предслава.

– Что ты, матушка? – переспросила Снегуля, снимая с нее промокшую вотолу.

– Ничего.

Снегуля переглянулась с Весняной. «Княгиня-то с духом разговаривает!» – было написано на их встревоженных лицах. А Предслава упала на лавку возле стола и уткнулась лицом в ладони. Нет, Крепеня, ступай откуда пришел! Выйди она за него – а он еще Быляну возле себя посадит, вот позор-то! Жениться не успел, а уже по девкам ходит! Да прямо у нее же в дому!

Назавтра, когда Крепимер явился, она его не приняла, ссылаясь на нездоровье. А сама преисполнилась решимости хоть что-то сделать: выяснить наконец, что за дух к ней ходит и чего хочет, стремясь избавиться хоть от одного из двух своих неприятелей, чтобы сосредоточиться на делах второго. И послала за Далибожем, чтобы спросить, нет ли у него мертвой головы человечьей – средства погадать по месяцу. Вот и погадала…

Нет, от Крепимера ей помощи не будет, думала Предслава, глядя на спящего Вояту и слегка поглаживая его по волосам. Надо же – жила и не знала, что у нее есть такой родич… От мысли, что теперь рядом с ней находится старший брат, не чужой, а свой по крови человек, которому можно доверять, сильный и решительный мужчина, способный за нее постоять, где-то под грудью разливалось блаженное тепло. Два ее родных брата, Ярополк и Володьша, с которыми она росла, оба были младше ее, хотя Яру уже сравнялось семнадцать и родители наверняка подумывают о его женитьбе. Перебравшись в Деревлянь, она довольно часто встречала жившего в Киеве двоюродного брата Свенельда, но относилась к нему с некоторой настороженностью: ведь он был наследником ее мужа, а стало быть, соперником. Зато Воята во всех здешних делах не имел никакой собственной корысти и готов был все силы отдать ради ее, Предславы, благополучия. Ей даже стыдно было, что раньше она совсем о нем не думала. Она пыталась вспомнить Вояту, но подростки, когда-то виденные в дружине вуя Велема и в домах ладожской родни, все ей казались на одно лицо.

Но теперь она приободрилась и повеселела, о том вчера не могла и мечтать. Ну да, к ней повадился сам Зверь Забыть-реки – небось к этой блудливой дуре Былянке не пожалует, велика честь! Давным-давно Незвана пообещала ему трехлетнюю девочку, в которой видела свою будущую преемницу, собираясь погубить ее родную мать. Но передача сил не состоялась. Предслава хорошо помнила рассказы матери и Снегули о тех временах и о том, как они расспрашивали ее, не передавала ли ей тетя-колдунья какую-нибудь куколку, или веточку, или платочек, или хоть пучок травы. Дивляна много лет боялась, что мертвая колдунья найдет способ с Того Света завладеть намеченной жертвой и часто расспрашивала дочь, не чувствует ли та в себе пробуждения неких сил. Об этих ее опасениях Предслава прекрасно знала и сама следила за собой. Теперь выяснилось, что мать боялась не напрасно. Ее спасло раннее обручение – еще не став даже девушкой, она повязала на шею косынку, знак будущего замужества, «покрылась», став недоступной для духа, выбирающего только одиноких. Уж не знала ли о том княгиня Яромила, достойная жена для князя, прозванного Вещим, если присоветовала именно в семье своей сестры искать невесту для Володимера деревлянского?

Впервые за последние месяцы Предслава была совершенно спокойна, мыслила ясно и четко. Будучи сперва невестой, потом женой, она была защищена от Зверя Забыть-реки. Смерть мужа разрушила ее защиту. Она еще не знала об этом, а Князь-Уж поспешил прийти, прикинувшись Володыней. Она не поверила ему в ту первую ночь, солонокрес его оттолкнул – и он отступил, стал ждать, пока она узнает о своей беде, и явился снова, теперь будто душа покойного мужа. Но и тогда она не пошла ему навстречу.

Однако Зверь Забыть-реки – слишком сильный противник даже для самого мудрого волхва, не то что для молодой вдовы, вооруженной разве что корнем солонокреса. Она помнила, чем он грозил ей этой ночью, когда сила Мариной Чаши вынудила его открыться и гласно заявить о своих притязаниях. «Я захочу – и Ужа пойдет назад. И будет подниматься, пока не затопит Коростень и все кручи окрест, смоет все живое, так что и следа не останется…» Перед глазами само собой возникло зрелище – Ужа восстает из каменистого русла, будто исполинский змей, темные вздувшиеся волны захлестывают гранитные кручи Коростеня, смывают избы и частокол, мечутся в водоворотах целые избы, бревна, будто соломинки, сорванные крыши, будто клочки сена, люди, жалобно кричащие, тянущие руки за помощью и исчезающие под волнами… Если она не спустится к нему с берега – Уж поднимется к ней на кручу.

Спасти ее может только одно – свадьба. Но не с Крепимером же! А с кем тогда? Других женихов у нее пока нет.

Исполняя причитания и жалуясь на горькую вдовью долю, Предслава лишь отдавала дань обычаю. На деле она вовсе не боялась пропасть и состариться в одиночестве. С молодыми, знатными, обладающими сильной многочисленной родней и богатым приданым вдовами такого не случается. Хватило бы и четверти ее достоинств, чтобы хоть завтра нашелся новый муж. И наверняка уже и родители – если знают о беде, и князь Ольг вовсю подбирают ей жениха. И не один князь из ближних и дальних обрадовался, прослышав, что молодая коростеньская княгиня, племянница Ольга киевского, овдовела. Ей нужно только выбрать – теперь она не девочка-недоросточек, а взрослая женщина, имеющая право распоряжаться собой.

Предслава посмотрела на Вояту, осторожно провела пальцами по его плечу, сквозь ткань исподки ощущая твердые выпуклые мышцы, потом склонилась, чтобы почувствовать его запах – ей хотелось получше узнать того, кто самой судьбой был поставлен среди самых близких ей людей, и не их вина, что они до сих пор совсем не знали друг друга. Надо же, какой у нее брат – самого Ящера не побоялся! – подумалось ей с удовольствием и гордостью, будто в том была ее заслуга. Наконец и о ней вспомнила Макошь! Появление Вояты казалось ей таким богатым подарком судьбы, что после всех несчастий даже не верилось в такое везение. Весь его облик дышал силой и уверенностью, в каждом движении сказывалась привычка действовать решительно. Сколько она сумела вчера разглядеть при лучинах, и лицом он довольно приятен, но это даже не важно. У Предславы было чувство, будто она может доверять ему безоглядно – как самой себе и даже больше, потому что он ведь мужчина и ее старший брат. Если бы он не был ее братом, она никак не смогла бы так сразу впустить его в свою жизнь, едва ли бы он даже узнал о ее бедах. Но они не были знакомы с детства, она впервые увидела его как мужчину, а уж потом осознала их кровное родство.

И чего она вчера не спросила, женат ли он и на ком? Рубаха… – она скользнула взглядом по его фигуре, – короткая, да и бороду он пока бреет, как неженатый парень. «Вот ведь кому-то повезет с женихом!» – с невольной завистью к неведомой будущей невестке подумалось ей. Предложили бы ей такого – бегом бы побежала… Но увы: через прабабку Радогневу Любшанку они родня в шестом колене, между собой им жениться нельзя…

И вдруг ей в голову пришла мысль – такая, что Предслава сама не поверила и засмеялась вслух. Перевернувшись на спину, она еще подумала немного. Вот это да! Что же она раньше не сообразила! Да, но раньше при ней не было братьев и вообще никакой родни, а пока здесь находился Свентя, «муж» с Того Света не появлялся… Но зато теперь, коли ей нужен жених… с одной стороны, братец Воята никак для этого не подойдет, но с другой – именно он подойдет отлично, как никто другой!

Она опять повернулась к Вояте и слегка потеребила его за плечо. Он пошевелился и в полусне крепче обнял Предславу; она мельком подумала, что он, видно, привык спать не один, а значит, там в Ладоге у него кто-то есть. Еще бы не было – чтобы такой молодец даром пропадал!

– Эй! – шепнула она, придвинувшись к его уху, чтобы больше никто не услышал. – Брате!

– У-ум… – не открывая рта, отозвался он сквозь дрему.

– Жениться хочешь?

– На-а ком? – Воята зевнул, вроде бы не удивившись этому странному предложению.

– На мне.

– А надо?

Предслава опять засмеялась: вот что значит надежный человек! На все готов, только скажи!

– Надо! Прямо сегодня.

Воята наконец открыл глаза, встретил ее веселый взгляд. Ему уже казалось, что он всю жизнь знал двоюродную племянницу матери, и не верилось, что они по-настоящему познакомились только минувшей полночью. Он испытывал блаженство от мысли, что эта молодая, красивая, восхитительная женщина отныне будет любить его в силу общей крови, не требуя никаких достоинств и заслуг – но именно поэтому ему страстно хотелось иметь и достоинства, и заслуги, чтобы оправдать ее любовь и чтобы она гордилась таким братом.

– Но как же?.. – напомнил он. – Мы же… того…

Поднявшись на локте, Воята посмотрел в лицо женщины, лежавшей к нему вплотную. Многие хотели бы, чтобы она перепутала их со своим мужем, как сказал вчера Рулав, и теперь он был полностью согласен со старым варягом. Если бы они знали друг друга с детства – тогда другое дело. Мало ли у него в Ладоге сестер – и ничего. Но с Предславой ему приходилось напоминать себе об их родстве, только это мало помогало. Раннее утро, тепло мягкой княжьей постели, близость молодой красивой женщины произвели на него естественное действие, а о том, что она его сестра, ярая жила ведать не ведала. И он вдруг понял, что если Предслава не шутит, то едва ли он найдет в себе силы отказаться. Ну, подумаешь, родня! Если она хочет…

– Это не по-настоящему, – шепнула она ему в ухо, и Воята сам не понял, что в нем сильнее: облегчение или разочарование. – Это для змея. Есть такой способ, я только сейчас вспомнила. Чтобы змея от вдовы отвадить, надо его удивить тем, чего на свете не бывает. Скажем, ее свадьбой с кровной родней – хоть сыном, хоть братом. Сына у меня нет, а брат теперь есть. Согласен?

– А чего же нет? – стараясь дышать ровнее и не показать, как возбужден, отозвался Воята. – я думал, придется мне теперь меч двенадцать лет ковать, а потом на Забыть-реку идти и там на мосту калиновом бой принимать с чудищем о двенадцати головах, двенадцати хоботах.

– За двенадцать лет он меня изведет досмерти. Сегодня к ночи все и устроим. Он ведь явится, гад. И будет являться, пока я другому мужу не достанусь.

Воята так же смотрел ей в лицо сверху, уже не пытаясь придать взгляду более невинное выражение, потом потряс головой и решительно поднялся:

– Лучше я встану! А то натворим мы тут дел, даже змея не дождавшись.

Глава 4

Когда рассвело, изрядно повеселевшая Предслава оделась и отправилась к Далибожу. Можно было позвать его к себе, но ей хотелось воздуха, хотелось пройтись по осенней ясной прохладе – довольно она насиделась дома в последнее время! Чуть ходить не разучилась. К тому же, навещая старшего волхва, княгиня вовсе не роняла своего достоинства. С чувством, будто заново родилась или выздоровела наконец от долгой тяжкой хвори, вдыхая полной грудью осеннюю свежесть, запах прелой листвы, подмороженной земли, она удивлялась, до чего это, оказывается, приятно. Как же она жила это время – будто под землей! Золото последней листвы под бледно-голубым небом особенно резко бросалось в глаза, слякоть подмерзла, весь мир казался домом, чисто прибранным перед приходом новой хозяйки – Марены.

Воята пошел провожать Предславу: теперь он боялся отпустить ее с глаз. По пути Предслава все поглядывала на него, пользуясь первым случаем наконец разглядеть как следует при дневном свете. Во внешности их не было никакого сходства, по виду и не скажешь, что родня. В обоих присутствовала значительная доля варяжской крови, но в Вояте больше, и в нем она сказывалась сильнее: почти квадратное, скуластое лицо оканчивалось треугольным подбородком, что придавало ему вид соразмерный и даже изящный; правильные черты лица, безупречный прямой нос, глубоко посаженные серые глаза под прямыми темными бровями. Светло-русые волосы, разделенные прямым пробором, красиво осеняли высокий и широкий варяжский лоб. Вид у него был несколько замкнутый, но выражавший решительность, яркость чувств и силу воли. Справа в нижней части щеки сквозь щетину просвечивал довольно заметный кривой шрам, уже старый и побелевший, уходящий на подбородок; Предслава мельком подумала, что его и под бородой будет видно, пожалуй, всю жизнь. Хотела спросить, откуда, но не стала – успеется еще.

На саму Предславу все встречные таращились в удивлении, порой даже забывая поклониться: давно они не видели свою княгиню такой бодрой и красивой! На щеках ее горел румянец, глаза сияли голубыми звездами, даже в походке ощущался прилив сил.

Прогулка вышла длинная: Далибож обитал на Святой горе, но дома его не оказалось, и жена сказала, что волхв пошел к сестре. Пришлось им вновь спускаться по каменистой тропе и идти на другую кручу. Сестра волхва – это мать Крепимера, а у нее и молодого воеводу очень даже можно было застать. В другой раз Предслава предпочла бы вернуться, но теперь она не боялась – ни Крепимера, ни Зверя Забыть-реки! Да и присутствие Вояты, родича княгини, человека из дружины Велемысла ладожского и одновременно посланца Ольга киевского, поневоле вынудит их к осторожности.

Несмотря на ранний час, княгиня оказалась не первой гостьей у старейшины Горелюта – свояка Далибожа. Еще четверо из их родни уже сидели возле стола вокруг ковша с квасом и блюда вчерашних пирогов. Здесь же находился и Крепимер. При виде княгини все разом замолчали, дружно встали и поклонились, но на лицах была растерянность, и Предслава сразу поняла, что говорили о ней. У старейшин вид был встревоженный, у Далибожа – раздосадованный, а черты Крепени выражали напор и обычную самоуверенность. Видать, клялся вую, что еще немного – и уломает упрямую Володимерову вдову. Как бы не так! – Предслава усмехнулась про себя.

Не успела она рассказать хозяевам, кто такой Воята и откуда взялся, как вошел Рулав, и ей стало совсем спокойно. С двумя такими союзниками она не боялась и всего Коростеня, потому что за ними стояли и Киев с Русской землей, и Ладога, и Плесков.

– Хотела я спросить у тебя, батюшка, – начала она, когда ее усадили на почетное место с женской стороны. Бородатые старейшины – в длинных вышитых рубахах, с широкими ткаными поясами – рядком расположились напротив и смотрели на княгиню во все глаза, будто впервые видя. – Эта голова мертвая… где ты ее взял?

Предслава задала вопрос вежливо, но в голосе ее слышался угрожающий намек, будто Далибож сам загубил кого-то беззаконным образом и она об этом знала.

И этот вопрос волхву действительно не понравился.

– На берегу нашел, – буркнул он с неохотой, не глядя на княгиню.

– Ужи?

– А чего же?

– И не знал, чья это голова? Чья душа там жила?

Далибож не отвечал, и Предслава утвердилась в своих подозрениях. Старший волхв мог и знать. Уж он-то умеет в Навь заглядывать и с мертвыми говорить.

– И ты… нарочно мне ее дал? Ты хотел, чтобы я говорила с ней?

– Только она и знала… – Далибож бросил на княгиню угрюмый взгляд. – Мне открыть не захотела, обещала, что тебе самой откроет…

– Что – открыть?

– Что за беда над тобой собирается, княгиня! – пришел на помощь вую Крепимер. Видно, ему-то родич-волхв рассказал все без утайки, не вынуждая, как Предславу, тянуть клещами каждое слово. – Кому твоя мать была обещана, еще в те года, когда князь Мстислав был жив. И ты тоже! И как избыть беду, как отогнать злыдня, что только к вдовам ходит!

– Вот как!

Предслава окинула взглядом лица собравшихся деревлян: никто не был так потрясен открытием, как она, а стало быть, все знали. Видя, что княгиня упрямится, Крепимер и его родич-волхв решили обратиться за помощью… к Незване! Устроить так, чтобы мертвая колдунья сама заставила Предславу поскорее ухватиться за предложенного жениха, убоявшись Зверя Забыть-реки! Но княгиня уронила череп, не дав его прежней хозяйке заговорить.

– Так вы все знаете? – Предслава не рассказывала никому, кроме Чтиславы и Творяны, о посещениях духа и надеялась, что в Коростене об этом неизвестно.

– Слух-то идет, – сдержанно отозвался Горелют, отец Крепени. – Когда змей к простой вдове летает – ее одну погубит. А коли вдова княжья – все племя под тучей ходит.

– Мало нам с Ольгом киевским заботы – еще и змей повадился! – вздохнул его другой свояк, Добычест. – Ты ж решай быстрее, княгиня. Выйдешь замуж – и змей отстанет, и русь тогда уж до нас не дотянется.

– А будешь медлить – и себя, и нас погубишь. А мы не позволим! – отрубил брат Далибожа, Ратибож, суровый и решительный мужик, бывший старшим деревлянским воеводой до того, как получил стрелу в грудь и с тех пор все время кашлял и задыхался.

– Медлить более нельзя! – подтвердил сам Далибож. – Вышло твое время, княгиня. И хорошо, что сама ты ко мне пришла, а не то мы думали сегодня к тебе идти. Сон мне нынче виделся вещий. Явился мне во сне сам Зверь Забыть-реки.

«Надо же – мне тоже!» – подумала Предслава и обменялась понимающим взглядом с Рулавом.

Воята сидел у двери, слегка наклонившись и сжав ладони между колен. Отсюда ему было хорошо видно всех, и взгляд, которым он окидывал деревлянских старейшин, был далеко не дружелюбным. Теперь перед ним сидел не один змей, а целый пяток, нацелившийся терзать жалами его обретенную сестру. Будучи чужим здесь и к тому же моложе всех, он молчал, но его суровое лицо давало понять, что сегодня княгиня уже не так одинока и беззащитна, как была еще вчера. И тот дешевле отделается, кто поймет это вовремя.

– И сказал мне Зверь Забыть-реки, – продолжал Далибож, – что пришел ему срок получить обещанное. Тебя, княгиня. Мать твою, Аскольдову вдову, семнадцать лет назад хотели в жертву ему принести, чтобы избавить от беды и разорения Коростень и племя деревлян. Вызван был дух его и призван за жертвой, но не было тогда дело доведено до конца. А Князь-Уж все ждет. Пока ты вдова – ему к тебе открыта дорога. Сказал он: если не получит свою жертву, то гнев свой тяжкий обрушит на Деревлянь. Поднимется, сказал он, вода в Уже до самых вершин коростеньских, смоет и княжий двор, и все живое, поглотит бездна и людей, и скот.

Сидевшие на лавке старейшины переменились в лице. Видно, на этот счет между ними не было согласия, об этом и шел у них спор перед приходом Предславы. Кто-то из них – скорее всего, Ратибож и до сих пор молчавший молодой волхв Дедилец – выступали за то, чтобы отдать Володимерову вдову Князю-Ужу и тем отвести его гнев от племени. Но вместе с ней они лишились бы и средства сделать Крепимера князем и поневоле вручили бы Деревлянь русинам Ольгу и Свенельду – поэтому остальные возражали. Неведомо, что решит общий совет старейшин и вече, если до них дойдет дело. Но Предславе и то решение, и другое ничего хорошего не обещало.

Но и осознав, какое будущее ей тут готовили, она не столько испугалась, сколько рассердилась. Между судьбами ее и матери было много общего, но много и различного. Дивляна семнадцать лет назад была одинокой беззащитной вдовой, попавшей в Коростень в качестве заложницы от Аскольда, который к тому времени был мертв и не мог защитить семью. Но за спиной Предславы стоял киевский князь Ольг, ее близкий родич – живой, здоровый, а главное, нужный деревлянам в качестве доброго соседа и союзника. Если у них есть немного ума в голове, они не посмеют причинить ей вред, утопить в Уже в жертву Ящеру или даже выдать замуж против воли – потому что это война, и во второй раз Киев, дойди до этого дело, уже не проявит милосердия и разорит деревлян так, что они навсегда лишатся права сами собой управлять.

Однако грозить было еще рано. Все-таки Предслава сама прожила в Деревляни четыре года, сроднилась с этим племенем и считала нужным защитить его от бородатых дураков, которые ради призрачной корысти вели народ к войне и гибели.

– Выйти замуж – дело хорошее, – сдержанно заметила она. – Только что-то жениха достойного я пока не вижу.

Крепимер при этих словах встрепенулся, на лице его отразилось удивление.

– Был один молодец, да веры ему нет, – не давая воеводе заговорить и гневным взглядом пригвождая к месту, продолжала Предслава. – Скажи, Крепимер Горелютович, – или не ты к Быляне захаживаешь? Если забыл – так мы ее призовем и у нее спросим. Да и я напомню – сама видела, как ты от нее выходил по вечернему времени, сама слышала, как ты ее, лебедь белую, нахваливал! Так кого ты в жены взять хочешь – княгиню или наложницу?

Далибож крякнул от досады, старейшины снова переменились в лице. Крепимер, на миг запнувшись, все же не стал отпираться – это казалось ему унизительным.

– Знаешь, стало быть? – вызывающе ответил он. – А и правда! Знаюсь я с Быляной. И чего такого? Буду князем – и жены его будут мои, что одна, то и другая. А Быляна-то посговорчивее тебя. Смотри, княгиня! Сама свое счастье не загуби! А то ведь, коли тебя Князь-Уж хочет, мы тебя ему и отдалим, а я Быляну в жены возьму и с ней деревлянским князем стану!

– Даже не думай! – холодно и презрительно отрезала Предслава, взглядом призвав Вояту молчать. Тот уже кипел, видя такое попрание ее достоинства. – Робу в жены взяв, ты не князем станешь, а только свой род опозоришь! Она не была водимой женой, и ее новый муж не станет князем. Или ты свататься за нее поедешь к родне? Откуда она там, с Горыни? Может, там остался кто? А то ведь князь мне говорил, что всю родню ее перебил. Коли нужна – забирай, все равно мне в хозяйстве от нее пользы мало! Дашь гривну, и владей! Пользуйся моей добротой. А то ведь коли без позволения возьмешь, то сам моим челядином станешь! – Она засмеялась. – Или не так, старейшины?

Старейшины отворачивались в досаде, только Добычест усмехнулся ловкости княгини, но из уважения к севшей в лужу родне прикрыл усмешку ладонью. Взятая как пленница, Быляна принадлежала к княжеской челяди, и после смерти Володимера ею, как и всем его имуществом, владела жена-княгиня. Только Предслава теперь имела право выдавать Быляну замуж, назначать выкуп и прочие условия. В любом другом случае ее новый муж считался бы в лучшем случае похитителем чужой робы.

– А князь Ольг никогда не простит людям, которые обидят племянницу его старшей жены, – добавил Рулав. – Твои права, Крепимере, будут ничто в сравнении с правами Свенельда, мужа Людомилы. Если ты сейчас поведешь себя благоразумно, то сохранишь место воеводы и при новом князе. Но иначе ты можешь потерять не только жену, но и голову.

– Грозить мне вздумал? – Крепимер вскочил, красный от досады.

– Не грозить, а предупредить. – Рулав невозмутимо сидел на месте. – я понимаю, ты молод, воевода. Когда сюда приходило войско Волегостя плесковского, ты еще был ребенком. Но старшие родичи могли бы тебе рассказать, как это неприятно – видеть вражеское войско под кручами и не иметь сил ему противостоять.

– Теперь не те времена, – рявкнул Ратибож. – Тогда князь Ольг подлым обманом князей наших Мстислава и Борислава погубил, войско их разбил. Теперь-то мы на обман не поддадимся. Хочет воевать – пусть приходит, а мы здесь дождемся. И не только Коростень отстоим, но и в Киеве еще сами сядем, как при дедах было.

– Я уже слышал эти старые песни! Те, кто их пел, не доживали до седых волос!

– Да что ты сделаешь, волк беззубый! – горячился Крепимер.

– Я попытаюсь удержать вас от глупостей. Но могу сказать, что намерен делать князь Ольг, если вы пойдете на поводу у этого удальца. – Рулав глянул на старейшин и кивнул на молодого воеводу. – Он уже послал людей к князю Будераду в Туров. И предложил ему союз на таких условиях: земля дреговичей освобождается от дани, а взамен помогает руси усмирить Деревлянь, с которой киевский князь по-прежнему будет брать дань, но теперь уже в двойном размере.

Старейшины примолкли, повисла тишина. Строя свои горделивые замыслы, они рассчитывали на поддержку своих данников-дреговичей. Но было очевидно, кого поддержит Будерад, в надежде избавиться от зависимости!

– Смирите свой гнев, мужи деревлянские, – произнесла Предслава. – Мы уладим дело миром, и я сама буду просить князя Ольга считать деревлян своими друзьями и верными союзниками, как это и было при муже моем, князе Володимере.

– А ты сама-то… – заикнулся Горелют.

На всех лицах читался вопрос: собирается Предслава остаться здесь, приняв нового мужа, или предпочитает уступить место своему брату Свенельду и его жене?

– А я сама сперва должна избавить себя и деревлян от Зверя Забыть-реки. И тогда буду свободна решать, кто достоин стать моим новым мужем, – сказала Предслава, не глядя на Крепимера, который снова вскинул на нее глаза. – Ведь я – княжеского рода, я не лелёшка из ветошки[5] и никому не позволю играть собой. Да будут с вами чуры, мужи деревлянские!

Она поднялась, слегка поклонилась старейшинам на прощание и вышла в сопровождении Рулава и Вояты. Ладожанин так и не сказал ни слова, но одарил собравшихся волчьим взглядом, задержав его на раздосадованном лице Крепимера. Теперь он знал, какую голову змея предстоит срубить первой.

В сенях Предслава обернулась и восторженно сжала его руку. Она одержала победу, пусть еще не окончательную, но теперь все знают, что из нее не удастся сделать бессловесную жертву! И это он, ее брат, позволил ей почувствовать себя такой сильной.

* * *

До вечера никто княгиню не тревожил, хотя жители Коростеня, в основном женщины, собирались перед двором и поглядывали на постройки. Предслава понимала, что по кручам разошлись слухи, и эти женщины, вероятно, надеются увидеть, как огненный змей прилетит и втянется в заволоку облаком огненных искр. Но женских пересудов она не боялась: для нее, княгини, важнее были те решения, что примут мужчины. Но тем на раздумья требовалось время, которое она сама тоже не намерена была потратить даром.

А Предславе предстояло важное дело – подготовка к «свадьбе». Ей было так весело, словно она опять стала восьмилетней девочкой, играющей «в свадьбу» с подружками, и они с Веснянкой, ее ровесницей и прежней участницей тех игр, то и дело давились от смеха. Воята, как выяснилось, очень хорошо знал весь порядок свадебного действа, даже лучше Предславы – он уже не раз исполнял должность «почестного брата»[6] на свадьбах молодой родни, и они быстро договорились, что из самого необходимого требуется сделать, чтобы добиться цели, но не привлечь к этому событию лишнего внимания.

А вот Рулав, когда его посвятили в замысел, обеспокоенно нахмурился и бросил на Предславу пристальный взгляд. Она понимала, что его тревожит. После смерти Володыни право на власть над деревлянами воплощали две женщины: его вдова и его сестра. Теперь все зависело от того, которая из них первой выйдет замуж и тем даст Деревляни нового законного князя. И Рулав был прислан Ольгом не только поддержать вдову бывшего воспитанника, но и проследить, чтобы она как-нибудь не выскочила замуж вперед золовки и без благословения киевского князя.

– Но Воята – мой родич! – объясняла ему Предслава. – Мы не можем играть свадьбу между собой, и потому она, как вещь невозможная, обладает властью избавить меня от Ящера. Если бы он не был моим братом, то ничего бы не вышло!

– Это верно, но когда речь идет о княжьем столе… Бывает, что князья или конунги женятся и на более близких родственницах.

– Я в князья деревлянские не мечу! – хмыкнул Воята. – Что проку в чужой земле? Мне бы только гаду этому хвост оторвать, чтобы не совался куда не звали.

На самом деле Воята имел привычку все вещи называть своими именами и от полноты чувств выражался довольно грубо, так что Предслава иногда поджимала губы и отворачивалась, делая вид, будто не слышала, но эта прямота парня, выросшего среди дружины, ее не сильно коробила и не портила настроения. Она уже полюбила троюродного брата, и ей нравилось в нем все.

Невольно на память приходила собственная настоящая свадьба четырехлетней давности, наполняя душу самыми противоречивыми чувствами. Она не могла не вспоминать, как весь тот день ее била дрожь от волнения и тревоги перед вступлением в новую жизнь; как утомляли и сбивали с толку сложные обряды, большинства из которых она даже не видела из-под непрозрачной паволоки. Эту паволоку, привезенную варяжскими купцами из булгарской земли, купила когда-то для своих трех дочерей Радогнева Любшанка: укрытые белым серкландским шелком от сглаза и всякого зла, подстерегающего невест, выходили замуж Милорада, Велерада, Гневорада, потом их дочери – Святодара, Яромила, Дивомила, Велемила, Льдиса, Олова, Ведома, Синелада и вторая Дивомила, дочь Велема. Но Предслава стала первой невестой из следующего, третьего поколения, и нарочно для нее пожелтевшую от времени паволоку привезли из Ладоги в Плесков, откуда ее снаряжали, а потом доставили назад. Теперь воевода Велем, по словам Вояты, вновь привез ее для дочери Яромилы – Придиславы, но Предслава не печалилась, что ей придется обойтись. Прабабкина паволока напоминала бы ей тот день – когда она сидела рядом с Володыней, которого еще не видела, но он держал ее за руку через достающий аж до пола вышитый рукав, и она знала, что все ее будущее теперь принадлежит этому мужчине. Ей было неловко и тревожно, но в то же время она не сомневалась, что теперь они вот так же, рука об руку, пройдут долгий путь, у них появятся дети, внуки, целый большой род, дом, хозяйство; она будет растить детей, рассказывать им предания и сказки. Развернет перед ними длиннющие родовые полотенца и будет перечислять дедов и бабок по каждой из ветвей: ладожских Любошичей и Витонежичей, полянских Киевичей, в родстве с которыми ее дети будут через мать Аскольда Придиславу Святославну, деревлянских Мстиславичей и моравских князей Ростиславичей, чью кровь принесла сюда Володынина мать, княгиня Чтислава. Воистину, родовое дерево их детей закрыло бы ветвями полмира, от Волхова до Дуная! И в них оно будет дальше расти и ветвиться: в свое время она снарядит замуж дочерей, женит сыновей, станет обучать маленьких внучек силам целебных трав и хитростям рукоделия – и в далеком будущем, когда ее не станет, сама сделается одной из прабабок, чье имя получат по наследству новые дочери рода.

Но ничего этого не было. Четыре бесплодных года – и она вдова, которой, самое лучшее, предстоит все начать сначала… Предслава вздыхала, гнала прочь тоску по несбывшемуся и бросала взгляды на Вояту, надеясь развеселиться. Но и тут обнаруживалась своя горечь: она поймала себя на мысли, что случись ей выходить замуж за Воигнева Хранимировича по-настоящему, взаправду, то она смотрела бы в будущее гораздо увереннее, чем в прошлый раз. Потому что с первого же взгляда на него становилось ясно: за этим человеком любая женщина будет как за каменной стеной.

– У тебя в Ладоге есть жена? – спросила Предслава между делом, роясь в ларе и выкладывая на лавки рубахи, рушники, платки, пояса, скатерть, настилальники. К ее удовольствию, Воята тоже говорил «ларь», в отличие от полян и деревлян, у которых этот предмет домашнего обихода называли скрыней.

– Есть чудинка одна, Юлука. Ее имя-то было Йуолукка, а мать ее больше Луковкой зовет. В походе взяли, вуй Велем мне ее отдал. Ребенок даже был, да помер прошлой зимой.

– Еще будут, – утешила его Предслава, а сама обрадовалась в душе.

Пленница не в счет, а настоящей жены-веденицы у него еще нет и ей, Предславе, пока ни с кем не надо делить его любовь.

– Наверное, будут. – Воята пожал плечами.

Ребенок был слишком маленький, чтобы он успел к нему привязаться: помнился только комочек в льняных пеленах на руках у Юлуки, и гораздо больше ему было жаль ее саму, поскольку она сильно горевала.

– А поход куда был?

– На Вуоктар-озеро[7]. Хорошую добычу взяли… Тому уж года три. Взяли бы еще больше, кабы со словенскими не разругались. От наших-то вуй Велем воеводой был, а от Словенска шурь его Прибыслав. Всю дорогу не могли решить, кто главный – чего один хочет, тому другой нарочно поперек говорит. Каждый другому уступить боится. И все годы так, потому когда в общий поход идут, то старшим воеводой Рерика ставят: он и не наш, и не их, никому не обидно.

– А, Рерик, я его помню! Не женился еще?

– Да он бы, может, и женился, – Воята ухмыльнулся, – да где невесту взять? У нас – Вышеня старый на стену полезет, у них – наши согласия не дают. Да у Рерика и вроде есть жена где-то за морем. Я-то ее не помню, а дед рассказывал, она когда-то приезжала даже в Ладогу да назад уехала – как-то не пожилось ей у нас…

За разговором Предслава доставала множество вещей, распространяющих по избе дух пахучих сушеных трав, – старые, оставшиеся от первой свадьбы свои невестины рубашки-длиннорукавки с особой вышивкой, рушники, все из беленого льна, богато отделанные красным шелком и вышитые красной нитью, пояса, тканные из разноцветных нитей, с хитрыми оберегающими узлами в бахроме на концах. После белизны скорбных одежд вдовы обилие красного, цвета жизни и плодородия, ободрило ее, согрело и взбудоражило. Для Вояты тоже нашлась подходящая одежда – свадебная рубаха, порты и пояс, изготовленные когда-то для Володыни, и Предслава вновь украдкой смахнула слезу. Но все – нельзя плакать, а не то настоящая душа покойного мужа огорчится в Ирии и явится ее утешать! Предслава задавала много вопросов о ладожской родне и тамошних делах; Воята охотно отвечал, и в ее памяти оживала Ладога, куда она изредка ездила еще девочкой вместе с матерью и о которой еще чаще слышала. Чудинские и варяжские слова будили воспоминания детства, и сердце щемило – начинало тянуть туда, будто в родных местах она снова сможет стать маленькой и начать жизнь сначала…

– Ты бы не хотела в Ладоге побывать? – спросил и Воята. – Бабку Милушу проведать, пока жива…

– Ой, хотела бы! Да ведь я вовсе не знаю, что со мной будет. Мою судьбу теперь князь Ольг решает.

– Вуй Велем тебя в обиду не даст! – убежденно ответил Воята и бросил на нее взгляд, ясно говоривший: и я тоже. – Ты-то решила, чего хочешь?

В этом вопросе содержался намек на возможность выбора. Предслава обладала правом дать Деревляни нового князя и сохранить коростеньский стол за собой. Но для этого ей требовался этот самый новый князь, способный выдержать борьбу с Ольгом киевским или хотя бы приемлемый для последнего. Такого человека у нее не было, а кидаться в драку с собственной родней, не имея надежд на победу, – и глупо, и губительно.

– Пусть Ольг решает, – ответила она. – Здесь Свентя сядет, а мне они иного князя в женихи подберут – чтобы свою землю имел и в Деревлянь не лез… Да где же они?

– Кто? Женихов ищешь, может, завалялись?

– Да вроде того. Подержи. – Предслава передала ему большую свернутую скатерть, лежавшую на самом дне ларя. – Макошь-матушка…

– Что такое? – Воята увидел, как переменилось ее лицо, и встревожился.

Ларь у нее, как у богатой невесты, был такой большой, что сама Предслава могла бы в нем спрятаться. В отличие от полян, которые делали свои скрыни с крышками в виде шатра, плесковские кривичи, равно как и ладожане, перенимали у варягов лари с полукруглым верхом, вместе с их названием[8]. В основном отделении хранилась одежда, цветное греческое платье, подаренное князем Ольгом, а в маленьком – украшения, принадлежности для рукоделья, обереги, мешочки с волшебными травами. Опустошив основную часть, Предслава теперь рылась в прискрынке. И чем дольше рылась, тем сильнее у нее холодело внутри. Наконец она повернулась к Вояте, и по ее вытянутому побледневшему лицу он сразу понял: беда.

– Что стряслось?

– Нету, – прошептала она, глядя на него расширившимися глазами.

– Чего – нету?

– Их. Жениха и невесты…

– Каких?

– Лелёшек. Лады и Ярилы. Ну, не знаешь, что ли?

Предслава искала куколок в виде жениха и невесты, оберег, который изготавливается к свадьбе и после того хранит благополучие и лад новой семьи. Хранит в течение всей жизни, а потом возлагается на краду того из супругов, который умрет последним. Нечего и говорить, с какой заботой жены оберегают свадебных лелёшек в глубинах своей скрыни, среди самых дорогих вещей, не показывая никому и никогда. Предслава не искала их нарочно, но в какое-то время, перебирая вещи, вдруг осознала, что не видит оберега, и насторожилась.

Вновь и вновь она перекладывала вынутые рубахи и рушники, надеясь, что две маленькие куколки, связанные свадебным пояском, завалялись где-нибудь в складках, но уже понимала, что этого не может быть.

– Украли. – Наконец она бросила бесполезные поиски и села прямо на свадебную скатерть, которую Воята положил на лавку.

Чем она так встревожена, он понимал и сам. Украсть куколок могли только с одной целью – для ворожбы, чтобы причинить вред семье. А поскольку зла в жизни Предславы в последнее время хватало, то не приходилось сомневаться, что неведомые враги достигли своей цели! Ей стало так страшно, что она обхватила себя за плечи, будто на морозе, дрожа так, что постукивали зубы. Кто-то украл самый важный залог ее благополучия. И вот – муж погиб, а к ней повадился Зверь Забыть-реки…

– Кто мог-то? – спросил Воята.

– А мало ли…

Предслава вспоминала своих врагов. Быляна… Далибож с Крепимером… И не понять, когда произошла кража – она не могла вспомнить, давно ли видела куколок. Зная, что они надежно спрятаны в ларе, к которому не имеет права прикасаться никто, кроме самой хозяйки, она не проверяла их… и не вспомнить, с каких пор.

– И что теперь? – Воята положил руку ей на плечо. – Уж коли муж умер, и тебе от лелёшек вреда не будет. Или как?

Предслава вздохнула. Ее замужество уже окончилось, и со смертью Володимера куколки утратили оберегающую силу. А это означало, что некто похитил их еще при жизни мужа – после не имело бы смысла. Не значит ли это, что смерть Володыни и была целью неведомого злыдня?

А дальше приходилось задать еще один вопрос. Кому это было надо?

Закрыв глаза, Предслава помотала головой и с усилием отбросила тяжкие мысли. Только этого ей сейчас не хватало!

– Давай прикинем. – Она встала, развернула жениховскую рубаху Володыни, которую сама когда-то сшила в Плескове и прислала ему перед свадьбой, и приложила к плечам Вояты. Провела ладонью по его груди, ощутив там под одеждой что-то маленькое и твердое – наверное, оберег. – Смотри, как на тебя сшито. Он потом-то в боках раздался, а на свадьбе был такой, как ты сейчас.

И снова пожалела про себя, что нет у нее настоящего жениха, такого же отважного и надежного, как брат Воигнев Хранимирович – такого, чтобы заслонил ее не только от Змея, но и от бед и напастей на всю оставшуюся жизнь.

Наступил вечер. Нарядившись в белые с красным одежды невесты, Предслава спрятала свои короткие волосы под повоем, а сверху покрылась большим свадебным платком; Снегуля застелила лавку медвединой, а Предслава ушла к лежанке и там села за занавеской.

За окошком стемнело, но в избе горело множество огней и было светло как днем. Участников «свадьбы» собралось мало: кроме княгининых домочадцев, позвали только Рулава с семьей, женой и четырьмя детьми. Но этого хватит, чтобы выполнить все обряды.

Двое сыновей Рулава – Берята и Тур – изображали «женихову дружину» и старались принять удалой и важный вид, что не очень получалось, поскольку им было только пятнадцать и тринадцать. В течение дня сам Воята старательно обучал их, что и как надо делать, и теперь они, вроде как разделив должность «почестного брата», то и дело поглядывали друг на друга, вспоминая, что там дальше. Вместе с Воятой они вошли из сеней, предварительно громко и торжественно постучав, и весьма упорно торговались со своим собственным отцом, который сегодня был «отцом невесты», выкупая место для жениха на скамье. В это время Снегуля причитала, прощаясь с «дочерью», а Весняна и две дочери варяга – Ранница и Красена, пятнадцати и одиннадцати лет, – пели положенные песни. Понимая, по какому тревожному поводу затеяна эта «свадьба», девочки дрожали, но и ликовали – обе только и мечтали о свадьбах. Конечно, эта свадьба игралась гораздо скромнее, чем это делается обычно, тем более в богатых родах, но все основные обряды нужно было выполнить.

Упал соловей на свое гнездечко –

Сел князь молодой на свое местечко!

Получив выкуп, Рулав кивнул, и Снегуля с Весняной вывели за руки невесту и усадили на медведину рядом с женихом. Новоявленная пара старалась сохранять важный вид, но, глянув друг на друга, оба давились от беспокойного смеха. Разговаривать им было нельзя – во время свадьбы жених и невеста считаются находящимися в мире мертвых, откуда «родятся вновь» уже в новом качестве – как муж и жена.

– У меня в доме эта женщина была послушна и честна, теперь передаю ее тебе: держи ее так, чтобы и у тебя она была послушна и честна. Да благословят вас светлые боги! – Рулав поднял каравай над их головами. – Да соединят вас в любви, дадут вам жить в совете и ладу, пошлют вам много детей, доброе хозяйство и много скота!

Снегуля поднесла вышитый свадебный рушник и связала им руки «молодых». После чего Воята повел Предславу к столу, отодвинутому от стены, чтобы можно было обойти вокруг него; они обошли трижды, а потом сели во главе. На столе уже было приготовлено обычное для свадеб угощение: поросенок, жареные куры, пироги, яичница, каша. Перед «молодыми» стояла одна миска и одна ложка, но есть им пока не полагалось. Все расселись, девушки звонко пели:

Ягода с ягодой сокатилася,

Ягода ягоде поклонилася,

Ягода с ягодой обнималася,

Ягода с ягодой в уста целовалася!

Как ни нелеп был этот обряд, Воята исполнял его со всем усердием и целовал Предславу с не меньшим пылом, чем это положено настоящему жениху. От волнения и смущения она почти забыла про Змея и оттого не сразу заметила, что в избе появился еще один гость. Мельком бросив взгляд в сторону двери, Предслава вдруг различила в темном углу смутную фигуру и невольно вскрикнула.

На первый взгляд это был человек, но стоило немного вглядеться, и человеческие черты таяли, растворялись в черной бездне, которая начинала властно затягивать в себя. От черного пятна веяло неумолимым холодом Нижнего мира. Сразу становилось ясно: не кто-то из соседей заглянул на непривычный шум. Явился тот, ради кого было затеяно это странное веселье.

Как у месяца золоты рога,

Ой, Лели, Лели!

Как у солнышка очи ясные!

Очи ясные, распрек… –

пели в это время женщины, но, увидев, как переменилось ее лицо, умолкли на полуслове.

– …расные… – одна в тишине закончила Весняна и тоже обернулась, как и прочие за столом.

Жена и дочери Рулава, ранее только слышавшие от отца о посещениях Зверя Забыть-реки, вскрикнули, пригнулись, будто хотели залезть под стол, и попытались спрятаться за плечами старого варяга. Рулав остался неподвижен, только крепче сжал нож, которым собирался отрезать себе кусок поросенка. Зато Воята подбоченился и усмехнулся.

– А это кто пришел? – с веселым вызовом воскликнул он. – Проходи, не бойся, сегодня всех к столу зовем! Веселье у нас!

С этим гостем ему можно было говорить – ведь тот явился из Закрадного мира, в котором они с Предславой сейчас как бы находились.

– Что за веселье? – Тот шагнул ближе, и снова Рулавовы домашние заохали от изумления: облако тьмы приняло вид покойного князя Володимера. Но даже младшие Рулавовы дети сразу поняли, что это совсем не тот Володимер, которого они знали, пусть даже мертвый, а совсем другой…

– Свадьба у нас, – внешне невозмутимо пояснил Рулав, которому, может, и было страшно разговаривать с божеством Нижнего мира, но он не мог этого показать перед всеми.

– Что за свадьба?

Мнимый князь остановился прямо перед Предславой и устремил на нее неподвижный взгляд. Не поднимая глаз, она крепче вцепилась в руку Вояты, а другой рукой он по-хозяйски обнял ее за плечи.

– Брат сестру берет.

– Что ты говоришь, старик? – Гость из бездны грозно нахмурился, и по избе пробежал порыв холодного ветра, так что язычки пламени лучин и светильников пригнулись и замигали. – Разве может такое быть, чтобы брат сестру за себя брал?

– А разве может такое быть, чтобы мертвый к живой ходил? – дрожа, но четко и уверенно ответила сама Предслава. Сама она не сообразила бы, что говорить, но эти слова были частью обряда, и мудрость предков сказала за нее. – Коли брат не может сестру за себя взять, то и мертвый к живой ходить не может. А коли ходит, так и у меня теперь есть муж, а ты мне не хозяин, так и убирайся прочь! И не возвращайся, пока все сестры за братьев не пойдут, перо лебяжье в воде не потонет, черный камень со дна не всплывет, а песок, на камне посеянный, не взойдет!

Мнимый Володыня вдруг затрясся и стал расти на глазах, так что теперь не только подростки, но и взрослые полезли бы от ужаса под стол, если бы могли хотя бы шевельнуться. Темные дрожащие тени побежали по стенам, откуда-то донесся гул, и все за столом невольно втянули головы в плечи, а младший сын Рулава, Тур, не выдержал и юркнул под скатерть. Облик Володыни сползал с гостя, будто старая змеиная шкура; у всех на глазах он вдруг стал человеком с головой ужа, вместо кожи покрытым тонкой черной чешуей, и те, кто еще не онемел от ужаса, не удержали крика. У всех вдруг потемнело в глазах, избу залила тьма, где лишь вдали тянулась цепь багровых огней, будто костры по виднокраю.

Но все же здесь, в мире Яви, Князь-Уж был далеко не так силен, как в собственных владениях. Тьма схлынула, в избе вновь загорелись лучины. Только холод остался – не то холод осенней ночи, проникавший через заволоку, не то стылое дыхание Кощного. И каждый не мог избавиться от чувства неизбежности: сейчас они прогнали Повелителя Мертвых, но настанет час – и состоится новая встреча. Для каждого, рано или поздно. Своей хитростью они выиграли только краткий миг, ибо срок человеческой жизни лишь мгновение в вечности, куда всякому предстоит отправиться.

– П-получилось? – шепнула Весняна, когда все стихло и лучины загорелись ровно.

– Да, – тихо сказала Предслава, будто встреча с Нижним миром оставила ее без сил и даже без голоса. – Он ушел.

Потом она зажмурилась и уткнулась лицом в грудь Вояты, еще не смея отдаться чувству облегчения.

– Я надеюсь, мы все же можем продолжать нашу свадьбу, чтобы не пропало угощение, – несколько мгновений спустя заметил Рулав и снова потянул к себе блюдо с поросенком; его руки дрожали, но лицо сохраняло вполне невозмутимое выражение.

– А как же, отец! – Воята усмехнулся. – Есть что отпраздновать!

Праздновали до полуночи, но наконец молодых проводили до постели, уложили, задернули занавеску и впервые за много дней в избе погасили все огни.

– Спасибо тебе, – шепнула Предслава, повернувшись к своему «супругу». – Будто в кощуне, ты меня от Змея спас.

– Эх, в кощуне молодец взаправду женится! – Воята вздохнул и обнял ее. – А не так, понарошку.

– Мы родня в шестом колене, а жениться можно в седьмом, – напомнила Предслава, понимая, что он жалеет об этом не меньше, чем она. – Наших детей уже можно будет друг с другом сосватать.

Воята только вздохнул из темноты. Что ему было до этих детей, которые ни у него, ни у Предславы еще не родились! Он был и благодарен судьбе за то, что подарила ему такую сестру, которая была в его глазах не менее прекрасна, чем Заря-Зареница из кощуны, и досадовал, что между ними не оказалось всего на одно колено больше! Приходись Предслава ему не троюродной сестрой, а троюродной племянницей, с какой радостью он попросил бы ее в жены и, очень может быть, получил бы! И тогда… Вся предстоящая жизнь вдруг озарилась ярким светом и стала прекрасна, будто Ирий.

Однако и в их родстве есть неоспоримое преимущество: никакие силы не разорвут связь между ними. В груди поднималось и стремительно росло чувство любви и преданности – такой огромной, что она не помещалась внутри и грозила затопить весь мир. Ему было все равно, как он любит Предславу – как сестру, женщину, княгиню. Она стала для него всем, все женщины мира собрались в ней, и ничего он так не хотел, как быть с ней всегда – не важно, как при этом называясь.

Воята скоро заснул, прижавшись лицом к плечу Предславы, и она прислонилась лицом к его волосам, ощущая в груди щемящую нежность. И еще долго не спала, несмотря на волнение и усталость, – было так хорошо, что жаль тратить время на сон. Пусть свадьба у них была не настоящая, но в эту ночь Предслава узнала о любви гораздо больше, чем за четыре года замужества. Любовь приходит от богов, а боги не знают ни вражды, ни родства. Любовь сама делает выбор, не считаясь с земными законами, и может соединить людей как чужих, даже разделенных кровной враждой родов, так и своих, связанных слишком близким для брака кровным родством. Ни первое, ни второе не в силах помешать, если двоим суждено полюбить друг друга, потому что любовь выше как вражды, так и родства. Там, где две души встречаются и сливаются, все это не имеет значения, этого там просто нет. Мы слабы и беспомощны перед любовью, но она же делает нас сильными перед любыми напастями. Через любовь человек сливается с божеством и обретает неиссякаемый источник силы…

Глава 5

Наутро шел дождь. Не слишком сильный, но упорный, он не переставал с ночи до полудня, и весь виднокрай был обложен настолько ровной, плотной пеленой серых туч, что невозможно было и надеяться, будто где-то они кончаются. Коростень не спешил просыпаться, только женщины спешили к коровам, накинув на головы сукни и скользя по грязи.

Но одна молодая женщина вышла из дома без подойника. Быляна, младшая жена покойного князя Володимера, тоже в уборе вдовы и с большим платком грубой шерсти, от дождя внакидку наброшенном на голову, еще на рассвете выскользнула из ворот и направилась к Святой горе. Там она постучала в дверь избы, где жил Далибож, и попросила открывшую ей хмурую хозяйку позвать волхва.

– Здорово! – в изумлении воскликнул Далибож, увидев ее. – Ты-то чего прибежала спозаранку? Или теперь и к тебе змей повадился?

– Беда случилась, волхве! – зашептала Быляна. – Вели скорее сестрича позвать, воеводу. Расскажу, что видела.

– Да что видела?

– Диво дивное! Вели позвать воеводу, при нем расскажу.

Далибож послал за Крепимером. Тот явился не один, а с отцом и вуем Радобожем, который отчаянно кашлял и хватался за грудь: в сырую погоду ему всегда становилось хуже.

– Ты чего тут? – увидев Быляну, Крепимер от удивления переменился в лице. – Или княгиню змей унес?

– Не унес. И не унесет. Избавилась княгиня от змея, да нам всем беду неминучую принесла.

– Рассказывай, – решительно приказал ей Далибож, знаком предлагая родичам сесть к столу. – Коли прибежала спозаранку, так не тяни. Что случилось?

– Княгиня наша замуж вышла! – провозгласила Быляна и замолчала, выразительно оглядывая лица мужчин и давая им время усвоить новость. Это была еще совсем молодая женщина, моложе Предславы, раздосадованная тем, что никакая любовь князя Володимера не могла дать ей место княгини, прочно занятое другой, гораздо выше по рождению и крепче родней.

– Чего? – Крепимер поднялся, не веря своим ушам и изумленный не менее, чем если бы ему сообщили, что его собственная престарелая матушка вышла замуж при живом отце. – Как – вышла? За кого?

– А за родича своего ладожского, варяга, что с Рулавом из Киева приехал.

– Как это – за родича, да замуж вышла? – не поверил Горелют. – Да как такое может быть?

– Не знаю как, а только было! Своими глазами я видела, как они на медведине посреди избы сидели, как им руки рушником свадебным связывали, как варяг княгиню вокруг стола вел. Своими ушами слышала, как им песни свадебные пели. Так что поздравляю вас, мужи нарочитые, с новым князем – Воигневом… как его по батюшке, и не ведаю.

– Да я его… – Крепимер разъярился, не веря, что кто-то посмел выхватить у него из-под носа добычу, которую он уже считал своей.

– Сиди! – осадил его Далибож. – Он не может быть ей мужем, они родня.

– Но свадьба была!

– Пусть была – никто такой свадьбы не признает, и князем нашим он быть не может! Не примет его племя деревлян!

– Кто свою же кровь смешивает, того боги и чуры проклинают! – вставила сердитая Быляна. – Проклята наша княгиня Предслава! А с ней и Деревлянь вся проклята!

– Да я его… на куски порву и в Ужу покидаю!

– Уймись ты! – рявкнул на Крепимера Радобож и обратился к Далибожу, подавляя кашель: – Так может она теперь за другого выйти, если свадьбу справила с братом, а свадьба беззаконная? Или она теперь опять замужняя баба, а он наш князь?

Далибож не сразу ответил. Одно было ясно: если княгиня выбрала в женихи своего родича, значит, Крепимера видеть на этом месте она не желала никак. За воеводу она не пойдет. А значит, от Володимеровой вдовы нужно избавляться. Отказавшись стать средством передачи власти, она стала препятствием на пути.

– Что, женщина, – подумав, обратился он к Быляне. – Подтвердишь перед народом, что песни свадебные слышала?

– Своими же ушами! Но не просто так.

– А как?

– Коли не она, то я княгиней стану. – Быляна глазами показала на Крепимера. – И вы меня признаете. А иначе – спала я и сон видела, да и все.

Далибож еще подумал. Обвинив княгиню Предславу в кровосмесительной связи, ее можно было убрать с дороги, но тогда требовалось иное средство возвести Крепимера на княжий стол. Быляна не была княгиней и не имела права передавать власть. Но все же она была женой князя, пусть и младшей… Убрав Предславу как недостойную и оскорбившую богов, они могли провозгласить Быляну княгиней, а потом и ее мужа, то есть Крепимера, князем. Ненадежно и не слишком законно… если не совсем незаконно, но другого средства не осталось. Если припугнуть народ варяжскими и русскими князьями – согласится.

– Рулава спросите, – подсказала Быляна. – Он ведь невесту жениху отдавал. Пусть под клятвой расскажет, как дело было.

– Кто-нибудь еще там был?

– Из свободных – только варяговы домашние, остальные челядь.

– Хорошо. – Далибож наконец кивнул. – К полудню созовем народ.

* * *

– Пора собираться, – сказал Воята, проснувшись, и Предслава сразу поняла его. Он ведь приехал в Коростень, чтобы увезти ее в Киев на княжескую свадьбу, и надо было трогаться в путь.

– Завтра поедем, – согласилась она. – Водой или лесом?

– А как ближе?

– Три дня и так, и так. Но водой легче, чем по грязи.

– Лодьи тут есть?

– Есть. Рулаву скажу, он приготовит.

Воята потянулся к ее повою, из-под которого выбилось несколько светлых прядок, и сдвинул его назад.

– Не трогай! – Предслава перехватила его руку.

– Мне можно, я же свой.

– Отрастут – тогда любуйся. – Предславе было очень досадно, что ее красивые волосы пришлось обрезать.

Перекусив остатками вчерашних пирогов, Воята ушел в гридницу и к Рулаву – готовить дружину к отъезду. Предслава тем временем пообещала собрать свои вещи и даже решила взять с собой ларь, в котором когда-то привезла приданое: так или иначе сложится ее судьба, а в Коростень ей едва ли суждено воротиться, нет ей больше тут места. Когда в полдень явился Далибож в сопровождении трех волхвов – Дедильца, Держигора и Творяны, – все свадебные принадлежности уже были снова погребены на дне ларя, изба приобрела обычный вид, а хозяйка встретила гостей в белом уборе. Войдя, все четверо внимательно оглядели ее с головы до ног, отыскивая признаки свершившихся перемен, но ничего не нашли, и по лицам было видно, что гости утратили уверенность: не напрасно ли они сюда явились? Творяна бросила вопросительный взгляд в сторону хозяйской постели, но и лежанка за отдернутой занавеской, опрятно заправленная, ни о чем рассказать не могла. Зато сам этот взгляд кое-что сказал Предславе.

Она невозмутимо вытерпела осмотр: почти наверняка случившееся должно было выплыть наружу, но Предслава не боялась этого. У нее было такое чувство, что теперь уже ничто не в силах ее устрашить.

– За тобой мы, княгиня. – Далибож поклонился. – Народ деревлянский на Святой горе собрался, видеть тебя желает.

– И я желаю видеть народ деревлянский. – Предслава кивнула. – Мне есть что сказать ему.

Волхвы переглянулись, Дедилец выразительно двинул бровями: Быляна не соврала!

Покрывшись плотным валяным плащом от сырости, Предслава вышла на двор. Дождь почти перестал, с серого неба сыпалась морось. Ее уже ждали Рулав и Воята, за их спинами толпились гриди: прослышав о народном сборище, оба намеревались ее сопровождать. На Вояту волхвы воззрились с новым любопытством, но он ответил хмурым взглядом. Надеясь, что змея все-таки отвадили насовсем, он тем не менее стремился поскорее увезти Предславу отсюда и не хотел, чтобы какие-то новости задержали отъезд.

Широкое пространство на вершине Святой горы было сплошь занято народом: здесь собрались жители всех коростеньских круч и ближних весей. Слухи в толпе ходили один чуднее другого: про летучего змея, про покойного князя, который не желает упокоиться и все ходит к вдове, про гнев Князя-Ужа и новые явления мертвой колдуньи, что уже семнадцать лет в ночи полнолуния сметает с прибрежных камней остатки собственной крады. Говорили, что мертвая голова колдуньи предрекала страшные беды, что княгиня схватилась с самим Зверем Забыть-реки, а он, изгнанный, обещал в отместку затопить все поселение. И хмурый мелкий дождь, который в иные осенние дни не привлек бы никакого внимания, теперь воспринимался как начало страшной кары: так и будет лить, пока Ужа не выйдет из берегов и волны не поднимутся до самых круч!

И, разумеется, о том, что княгиня справила свадьбу с собственным братом и что теперь эта беззаконная и проклятая богами пара собирается править в Деревляни, навлекая на все племя гнев богов.

Когда Предслава появилась, народ загудел – встревоженно, испуганно, удивленно, гневно. Но она даже бровью не повела.

– Здоров будь, весь люд деревлянский! – Выйдя на свободное место перед камнем-жертвенником, Предслава с достоинством поклонилась старейшинам, стоящим в первых рядах, и волхвам, разместившимся возле идолов. – Спасибо, что собрался. Пришла мне пора прощаться с тобой, Деревлянь Великая. Хорошо я здесь пожила, да вышло время. Возвращаюсь я в Киев, к родичам моим, а там как Макошь даст. Взамен приедет к вам новый князь молодой с княгиней – Свенельд Ольгович с Людомилой Доброгневовной, внучкой Мстислава. Любите их, служите верно, как мне и мужу моему служили, и боги вас благословят.

Народ гудел: она сказала совсем не то, что все ожидали услышать. Носившиеся слухи сразу показались вздорными: она отвела обвинения еще до того, как ей попытались их предъявить, и народ растерялся.

– Спасибо, что пришла к нам, княгиня, – отозвался за всех Далибож. Предслава отказывалась от дальнейшего права на Коростень за себя и предполагаемого мужа, но передавала его совсем не в те руки, в которые ему хотелось. Важно было узнать, является ли она все еще носительницей этого права, а от этого зависело, как поступить с ней дальше. – Должны мы с тобой проститься по чести, да вести тревожные народ смущают.

– Какие вести?

– Будто ночью минувшей ты свадьбу справила… с родичем твоим. – Далибож перевел взгляд на Вояту, который остался невозмутим. – Хочет народ знать: как такое может быть?

– Удивляешь ты меня, волхве! – Предслава сделала недоверчивое лицо. – Где же видано, чтобы сестра за брата шла?

На этот вопрос не мог найти ответа даже сам Зверь Забыть-реки, и Далибож промолчал. Он знал, что это один из тех обрядовых вопросов, на которые вообще не может быть ответа. И хитрая княгиня тоже это знала.

– Может, и не может такого быть, а только видоки есть, – выкрикнул Крепимер и вытолкнул вперед Быляну. Та все еще прикрывала голову большим платком, хотя дождь уже перестал, а на ее юном румяном лице застыло выражение суровой решимости. – Вот, меньшая княжья жена своими глазами видела, как ты за столом сидела с братом твоим, Воигневом, и своими ушами слышала, как вам песни свадебные пели. Вот и ответь нам: как смела ты князя нового дать Деревляни, у народа позволенья не спросив?

– И как могла ты свадьбу с родной кровью беззаконную справить, на нас всех гнев богов навлекая! – добавил Горелют.

– Посмотрите-ка! – Предслава бросила взгляд Рулаву и Вояте. – Ох, улов у нас хорош! Ловили мы одного змея, а попалось-то сколько – и не сосчитать!

– Как это – змея ловили?

– Ходил ко мне Зверь Забыть-реки, облик мужа покойного принимая. я змея от себя отвадила, да вижу, взамен другие поналетели. Или ты, волхве, не знаешь такого оберега?

Далибож замялся: он не хотел подтверждать ее правоту, но и не мог при всех ответить «нет» – хорош будет старший волхв!

– Есть такой способ, – подтвердила волхва Творяна. – Изгоняет змея чудо невиданное, чего на свете не бывает.

– Это ты только говоришь так – что для змея! – возразил Крепимер. – А на деле задумала брата в мужья взять, чтобы в Коростене княгиней с ним остаться!

– Я объявила, что уезжаю в Киев! И вместо меня здесь будет править мой брат Свенельд Ольгович!

– А мы не желаем Свенельда Ольговича! И прочей руси не желаем! – Крепимер взмахнул рукой, и народ загудел. – Ты твое право должна передать тому, кто от деревлянского корня родился! А коли не захочешь, то мы тебя к Князю-Ужу проводим!

– Да сам ты хуже всякого змея! – Воята шагнул к нему. – Ужак, желтые уши! Ты моей сестре не грози – грозилка не выросла! Одного змея я отвадил от нее и другого отважу!

– В князья наши метишь? – орал Крепимер, почти не слушая и лишь понимая, что ему угрожают. – Нет у вас прав! Люди! Народ деревлянский! Княгиня с братом родным в постель легла и теперь богами проклята! Нет больше у нее права на Деревлянь! Теперь другая жена Володимера княгиней будет, и к ней право переходит нового князя Деревляни дать!

Он снова подтолкнул Быляну, но народ шумел так, что ничего не было слышно. Далибож затряс своим посохом, к которому были привешены бронзовые бубенчики, их звоном стараясь унять толпу. Народ приумолк и прислушался.

– Ах ты леший! – возмущенно кричала старая княгиня Чтислава, грозя Крепимеру и Быляне. – Вместо дочери моей ты эту маруху-нечесу в княгини посадить хочешь! Прокляну! Тебя и ее прокляну!

У Чтиславы была очень веская причина поддерживать Ольга киевского: в его доме жила ее единственная дочь Людомила и ее же Ольг хотел сделать княгиней в Коростене. Конечно, старая княгиня не хотела увидеть на этом месте какую-то Быляну, лягуху дреговичскую!

В толпе одобрительно гудели: деревляне получали немалую выгоду от торговли через Киев, которая заметно перекрывала ущерб от платимой дани, и многие старейшины были решительно против того, чтобы портить отношения с Ольгом. Предслава видела, что они поддержат ее, если только их не будет смущать брошенное ей обвинение.

Княгиня снова вышла вперед. Она кипела от возмущения, но понимала, что речь идет не только о ее чести, но и о будущей судьбе Деревляни. Ради чести всего своего рода она должна была оставить право распоряжаться Володимеровым наследством за собой.

Она бросила быстрый взгляд Вояте; тот коротко кивнул. Они не обсуждали этой возможности заранее, но оба знали, что думают об одном и том же. Предславе было гораздо страшнее, чем ему, – именно потому, что выход, который она собиралась предложить, нес опасность в первую голову не ей, а Вояте.

– Слушай меня, народ деревлянский! – крикнула она, взмахнув рукой. Народ по привычке затих – ведь она правила им уже четыре года. – У богов спросим, кто прав и за кем право. Ты, Крепимер, Горелютов сын, обвиняешь меня, будто я с братом кровь смешала и проклятье на себя навлекла? Хочешь меня другой заменить? я отвергаю обвинение и оставляю право передать власть над Деревлянью за собой. Пусть боги нас рассудят, а я требую поля.

– Поля?

– Да. Будешь биться с моим бойцом. Или перед богами ты не повторишь того, что сказал мне?

– Кто будет твоим бойцом? – спросил Далибож, уже зная ответ.

– Мой брат Воигнев Хранимирович.

– Он не может, потому что он разделяет твою вину.

– Так он снимет обвинение с себя и с меня. А если воевода не согласится, то как вы, деревляне, доверите воеводский топор такому трусу? – Предслава метнула на Крепимера насмешливый взгляд, зная, что этого он не вынесет.

– Я боюсь? Да я хоть сейчас! Иду на поле!

– До первой крови? – спросил Радобож.

Воята переглянулся с Рулавом, и тот коротко мотнул головой:

– Обвинение слишком сурово, чтобы его можно было смыть одной каплей крови. Пусть в живых останется тот, за кем боги признают правду. И отстаивать свою правоту противники могут до тех пор, пока один из них не погибнет.

Далибож поджал губы, но возражать было поздно. Вызов принят, теперь все дело в руках богов. И надеяться оставалось только на воинское умение и силу воеводы – только это теперь поможет ему отстоять право на Деревлянь.

* * *

Поединок назначили на завтра. Народ разошелся, Предслава вернулась домой. На людях она держалась спокойно, но как только вошла, то и села на ближний край лавки: ее не держали ноги, била дрожь и хотелось плакать.

– Да не бойся! – Воята обнял ее за плечи. – я тоже не на репище найден! Справлюсь.

Она верила, что он справится, но ведь Крепимер – очень опасный противник. А потерять Вояту для нее было гораздо страшнее, чем потерять Деревлянь, с которой она и так уже мысленно простилась. И даже хуже, чем отправиться в Ужу с камнем на шее, в качестве невесты Ящера.

– Хорошо, что мы… – Она подняла голову и взглянула ему в глаза.

– Точно. – Он кивнул и сел рядом. – Боги уберегли.

Он не смог бы выйти на поле божьего суда с сознанием своей правоты, если бы действительно сделал то, в чем их принародно обвинили.

– Как вуй Велем, – напомнила Предслава: они не говорили между собой об этом, но оба знали одно из семейных преданий.

– Не то. – Воята покачал головой. – Да и два раза подряд боги такого не стерпят.

Двадцать с лишним лет назад, когда воевода Велем Домагостич сам был в возрасте Вояты и вез свою сестру Дивляну замуж за киевского князя Аскольда, ему тоже пришлось выйти на поле божьего суда, защищая заведомую ложь. Но боги отдали ему победу: он не искал своей корысти и не покрывал нарушений родового закона, он лишь защищал свой род, готовый пожертвовать ради этого собственной жизнью и честью. И боги приняли его сторону, даже позволили благополучно выпутаться из последствий обмана. Правда, княгиня Дивомила, рассказывая об этом дочери, сомневалась: неудачное ее первое замужество тоже могло быть наказанием, отложенным богами до поры. Но даже такая милость не нужна была Предславе: вчерашняя «свадьба» не стала чем-то большим, чем обережный обряд.

– Ты прости меня, что я на тебя такую беду навлекла, – шепнула она, сидя с ним бок о бок на лавке. – Как в огонь ты сюда приехал. Сперва змей, теперь эти… выползки.

– Да брось. – Воята сжал ее руку, лежащую на коленях, посмотрел на Предславу и улыбнулся. – Брат я тебе или не брат? А для чего еще братья нужны?

– Я тебя люблю, – со слезами шепнула Предслава, уже не понимая, как могла каких-то три дня назад жить и не знать его. Она еще не совсем привыкла к его лицу, но оно уже казалось ей прекраснее всех на свете. Но ничем, кроме любви, она сейчас не могла помочь ему – тому, который сделал для нее так много.

– Ну и что мне еще надо? – внешне невозмутимо отозвался Воята, но в душе его возникло чувство, будто с этим признанием он получил самую драгоценную награду своей жизни.

Предслава протянула руку и провела пальцами по кривому шраму у него на подбородке.

– Это кто тебя?

– А это меня укусили. – Он усмехнулся. – Шкура в Ладоге осталась, будет случай, покажу. я волку шею руками свернул – что мне этот… Вот. – Он вынул из-под рубахи волчий клык на тонком ремешке и показал ей.

Этот ремешок она же видела и ощущала у него на груди какой-то маленький твердый оберег; судя по залоснившемуся ремешку, Воята носил клык уже несколько лет не снимая. И Предслава понимала, что это значит: убив волка руками, он взял себе его силу.

Эту ночь оба поединщика проводили в святилище, чтобы очиститься перед испытанием. Провожая Вояту, Предслава даже не посмела поцеловать его и по его глазам видела, что он понимает причину.

Вечером приходили несколько старейшин из тех, кто был более склонен дружить с Киевом и без возражений принять нового князя Свенельда. Предславе они выражали дружбу и обещали защиту, если и она, коли что, заступится за них перед Ольгом. Рулав долго сидел с ней, утешая тем, что сорок человек дружины никому из деревлян не дадут ее в обиду и что князь Ольг придет ей на помощь сразу, как только возникнет необходимость. Предслава кивала, а сама думала: чтобы прислать помощь, Ольгу понадобится дней десять. Убить человека можно гораздо быстрее. О Вояте Рулав не говорил, не осуждал их решение насчет поля, и Предславе даже казалось, что старый варяг вполне доволен развитием событий. Но Вояте он зла не желал и хмурился, думая о завтрашнем испытании.

До рассвета она не спала, неподвижно сидя на лежанке и даже не ложась, не пытаясь заснуть. О Звере Забыть-реки Предслава уже не думала: он ушел из Яви, оставив по себе лишь нудный холодный дождь. Но теперь он принял облик живых людей: Далибожа, Крепимера, даже дуры Быляны, вообразившей, будто сумеет, опорочив законную княгиню, занять ее место. Как сказал Рулав, грязь может налипнуть на золотое кольцо, но золотом сама от этого не станет. У божества Нижнего мира много голов. И снова Воята встал между нею и змеем; теперь гадины тянули к нему свои жала, но Предслава не верила, что он может погибнуть, потому что не представляла и своей дальнейшей жизни без него. За эти немногие дни он стал частью ее, и сейчас ей казалось, будто он рядом. И это незримое его присутствие успокаивало тревогу, внушало убеждение, что все будет хорошо.

Гриди Рулава и Вояты тоже почти не спали, оставаясь наготове, бродили по двору перед закрытыми воротами, наблюдали за городом, но все было тихо. Предслава несколько раз выходила постоять с ними возле разложенного прямо во дворе костра, где грелись дозорные. Ей кланялись, и хотя ее присутствие немного смущало парней, они были довольны, что княгиня разделяет их бдение. Говорили о разных поединках, вспоминали похожие случаи. Ладожские гриди не сомневались, что их вожак победит. Особенно в него верили двое – совсем еще юные, лет семнадцати-восемнадцати, Братята и Светлыня. Воята уже показывал их Предславе, и она знала, что эти двое – двоюродные братья, а по ветви волхва Святобора троюродные братья Вояты.

– Нашего Вояту Велем Домагостиц как сына любит, – уверял долговязый беловолосый Светлыня, старший из двоих, «цокая», как многие ладожские и плесковские дети матерей-чудинок. От этого напоминания о родине у Предславы щемило сердце – так хотелось вновь оказаться там, где все вокруг свои! – Если с ним тут цто слуцится, он все эти горы деревлянские по камешку размецет. Им тогда Волегостев поход ярильским игрищем покажецца!

– Это все змей проклятый, – добавлял Братята. – Сам уполз, а злобу свою оставил.

Предслава смотрела на небо, будто отыскивала там что-то.

– А у вас в Ладоге знают про Змей-звезду? – спросила она.

– Змей-звезду? – братья удивленно переглянулись.

– Да. Вон она, где Лосиха, видите. – Предслава нашла созвездие, которое называют то Лосихой, то Возом[9]. – Я когда в Плескове жила, мне тамошний волхв, Ведобож, рассказывал. Мне и братьям моим. Сейчас она на месте стоит, а в Купалу с места снимается и по небу ходит. И где пристанет на всю ночь, там, значит, счастье людям принесет.

Братья задирали головы, вглядываясь в звезду, названия которой раньше не знали.

– А коли сейцас она тут стоит, это к сцастью или так, ницего? – спросил Светлыня.

– Да и видать ее ныне плохо – Лосиха весной хорошо видна, в березень, – добавил Братята.

– А ты в Купалу глядела ее, княгиня?

Предслава с сожалением покачала головой: в Купалу она еще была убеждена, что в ее жизни и так одно сплошное счастье, вот только детей Макошь не дает. Все свое тогдашнее счастье она растеряла, хоть и не по своей вине: мужа, княжение, привычный дом, покой. Взамен судьба дала ей Вояту, и за эти немногие дни он стал ей дороже всего прежнего. Неужели завтра судьба отнимет и его тоже? В это она не могла поверить. Но уж слишком могучий и опасный противник им противостоит. Стоило Предславе бросить взгляд в сторону Ужи, как во влажной тьме глухой осенней ночи ей начинала мерещиться бездна, где свивает кольца огромный змей. И она поднимала глаза к небу, выискивала взглядом далекий свет Змей-звезды. Подземный змей грозит им гибелью, но, может быть, его небесный собрат сумеет помочь?

* * *

Поединок был назначен на полдень, но народ стал собираться на Святую гору еще с рассвета. Когда Предслава пришла, гридям Рулава пришлось прокладывать ей дорогу древками копий – такая густая толпа скопилась на площадке внутри валов и даже на валах, откуда было тоже видно площадку перед капами. Увидев ее, Далибож кивнул кому-то, и вскоре из дверей обчины на противоположных ее концах показались поединщики. Их оружие – щиты и мечи – лежали на жертвеннике, и Перунов жрец Держигор уже очистил и благословил их. Снова моросил мелкий дождь, но оба были только в рубашках, чтобы легче двигаться. У Крепимера был злобный вид, у Вояты – замкнутый и отстраненный, будто его все это не касается.

Предслава стояла, по привычке заняв обычное свое место перед идолом Лады, сложив руки с зажатым платком. Рулав подошел к Вояте, уже стоявшему у кромки поля – площадки, обложенной камнями, куда, кроме них двоих, никому нельзя было ступать: эта земля сейчас считалась не принадлежащей земному миру.

– Убей его, – почти не двигая губами, шепнул Рулав на северном языке.

Это было не пожелание, а скорее приказ. Воята коротко кивнул. Он понимал, что у старого варяга свои причины желать смерти деревлянского воеводы, который в нынешнем своем настроении мог причинить много неприятностей киевскому князю, но щадить его и сам не собирался. Подняв жало на Предславу, Крепимер стал в его глазах новым Зверем Забыть-реки, а Воята не намерен был спускать своему наследственному кровному врагу, в каких бы воплощениях тот ни являлся.

Держигор осмотрел сперва одного соперника, потом другого, чтобы убедиться, что ни на ком из них нет искусного плетения козарской брони под одеждой. Волчий клык на шее Вояты его насторожил, и жрец потребовал было, чтобы ладожанин снял оберег, но Воята что-то сказал ему, улыбнувшись, и Держигор отошел. Он знал таинства Ярилы – «молодого Велеса» – и понимал, что нет смысла снимать клык с шеи, если тот навсегда поселился в душе. Короткий, накрепко завязанный ремешок не снимается никогда, и требовать убрать его – то же самое, что просить одного из поединщиков отрезать себе руку.

А потом Держигор ударил о землю концом посоха, и оба соперника разом шагнули в каменный круг – из мира живых в мир богов, где и решится их судьба.

Спешить им было некуда: для того, кому суждено проиграть, каждый шаг мог оказаться последним, зато у победителя оставалась в запасе еще целая жизнь. Поэтому ни Воята, ни Крепимер не спешили кидаться вперед. Держа перед собой щиты, они медленно двинулись по кругу, вглядываясь один в другого и пытаясь угадать, чего ждать от соперника. Оба они никогда раньше не видели друг друга в деле – даже мельком им случилось повстречаться всего-то два раза. Не зная, чего ждать, они лишь следили за каждым движением противника, пытаясь угадать, на что тот способен.

Вскоре они обменялись первыми ударами – одиночными, прощупывающими, отбивая их щитами. Крепимер первым сделал резкий шаг вперед, ударил справа, и тут же слева наискось сверху вниз, метя в ноги, так что Воята едва успевал перекидывать щит со стороны на сторону. И каждый взмах меча пронзал душу Предславы холодом; ей и хотелось закрыть глаза, и не было сил отвести взгляд. По силе ударов и стуку клинков о щиты она понимала, что приглядываться они закончили и теперь пытаются достать друг друга всерьез. Но уверенность и точность каждого движения Вояты подбодрили ее: он был в привычном для себя положении, хорошо знал, что делать, и сохранял полную власть над собой.

Крепимер отскочил; несведущие зрители могли бы подумать, что он отступает, но Предслава, все детство и юность наблюдавшая за упражнениями отцовских гридей и собственных младших братьев, знала: деревлянин просто заманивает противника, пытаясь заставить его раскрыться. Но и для Вояты этот прием был детской уловкой – он и не подумал следовать за Крепимером, а позволил ему прогуляться и вернуться на прежнее расстояние, чтобы снова кружить по площадке, выбирая удачный миг для удара.

Вскоре Крепимер снова пошел вперед – Предслава подумала, что ему не хватает хладнокровия, и это несло ей надежду. Воята был спокоен, терпелив и внимателен, как волк. Искаженные злобой глаза соперника, его горящие глаза не производили на молодого варяга ровно никакого впечатления. И когда Крепимер шагнул назад, но тут же, будто передумав, резко подался обратно, Воята был к этому готов. Щиты с треском сшиблись, Крепимер ударил снова в ногу под щит, но Воята отскочил. Пытаясь все же его достать, Крепимер широко замахнулся мечом, но промазал – и тут же Воята нанес сильный удар сверху, так что Крепимер едва успел прикрыть голову щитом. Загремев по дереву, меч Вояты соскользнул, и тут же Крепимер ударил по его клинку, сбивая вниз, дернул меч назад и снова ударил, целясь в открытое лицо Вояты.

Теперь их движения стали такими стремительными, не в пример первоначальным, что мало кто успевал уследить за ними и понять, что происходит. Теряя самообладание, Крепимер зарычал от злости, надеясь вот-вот покончить с врагом.

Но Воята так же быстро повернулся, подставляя щит, меч воеводы врубился в кромку и там застрял. Воята резко вскинул щит, вынуждая тем самым Крепимера поднять руку, сжимающую рукоять меча, и коротко ударил в плечо.

Перерубить руку он не смог бы, но рана получилась довольно глубокая. На землю хлынула кровь, и вся толпа ответила единым воплем – потрясения, страха, трепета. Если бы условием победы была назначена первая кровь, то поединок уже был бы прекращен. Но просто крови Вояте было мало. Он желал смерти своего противника – но тем самым давал тому дополнительное время и надежду все же переломить судьбу.

Тем более что деревлянский воевода, крепкий, опытный боец, в запале даже не понял сразу, насколько серьезно ранен. Он заметил только то, что плечо онемело. Ему даже удалось выдернуть застрявший меч из щита Вояты, но кровь от этого движения хлынула сильнее, рука отказалась повиноваться – пальцы разжались, рукоять выскользнула, клинок звякнул о каменистую землю.

Оставшись без оружия, Крепимер не растерялся, а тут же с силой швырнул щит в лицо варягу. Тот на мгновение закрылся своим щитом, а деревлянин успел нагнуться и подхватить меч в левую руку.

В толпе поднялся ропот: многие явно желали прекращения поединка, зазвучали голоса: дескать, хватит, прекратите, права княгиня! Завопила мать Крепимера, ей вторила жена – хоть она и знала, что воевода хочет сменить ее на другую, все же это был ее муж, отец детей, кормилец и защитник. Даже Держигор бросил вопросительный взгляд на Предславу, на белый платок в ее сложенных руках, но она стояла, словно каменная, не шелохнувшись и даже не двинув бровью. Речь шла не только о ней, а о гораздо более важных вещах. Возможно, Крепимер, затевая все это, в своей самоуверенности просто не понимал, с чем столкнулся и чем рискует. Слишком он привык быть здесь сильнее всех. Но платить ему придется именно ту цену, которая всегда назначается за такой товар, как княжеская власть. Двух князей в Деревляни не будет; желающий занять стол должен уничтожить его прежнего обладателя или заплатить головой за неудачную попытку.

Вынужденный держать меч в левой руке, Крепимер остался без щита. Но Воята не спешил ликовать по этому поводу: он знал, сколько сложностей создает противнику левша, в которого он сам же превратил воеводу.

Варяг мог бы просто потянуть время, рассчитывая, что деревлянин истечет кровью. Но Крепимера хватило бы еще надолго – он находился в самом расцвете сил и к тому же понимал, что защищает свою жизнь. Когда Воята сделал выпад, Крепимер, вроде бы подставив клинок, ловко отвел его, вернулся и сам ударил в открывшуюся руку Вояты. Тот отскочил, убедившись, что рана Крепимера – вовсе не повод расслабляться.

Прикрываясь щитом, Воята снова стал теснить противника. Ударил в ногу, вынудив подставить клинок; потом, когда Крепимер еще не успел поднять меч, Воята ударил его щитом в лицо. И тут же, пока Крепимер ничего не видел, нанес резкий рубящий удар сверху в голову.

Ноги воеводы подогнулись, тело рухнуло наземь, лицом вниз. Возле разрубленной головы стала расплываться лужа крови, мешаясь с дождевой водой. Воята, тяжело дыша, встал над ним, опустив меч и щит. Мокрый от дождя и пота, забрызганный кровью, с мокрыми слипшимися волосами, он был дик и страшен, казался каким-то грозным божеством, пришедшим за жертвой. Он стоял над мертвым телом в середине каменного круга, как в ином мире, недоступном смертным, и толпа затаила дыхание – у каждого было чувство, что сам его взгляд может убить.

Объявлять победителя и пояснять собравшимся волю богов не было нужды. Облыжное обвинение смыла с княгини кровь клеветника. Воята медленно вышел из круга, и толпа подалась назад, как от дикого зверя. Но теперь круг был раскрыт, и мать Крепимера с воплем первой кинулась к телу сына. А гриди Рулава вместе с ладожанами окружили Вояту и сквозь раздавшуюся толпу повели прочь.

Вернувшись на княжий двор, предусмотрительный Рулав приказал закрыть ворота. Предслава спешно велела топить баню, сбросила кожух и большой шерстяной плат, которым прикрывала голову от непогоды, второпях вытащила из ларя какие-то рубахи и порты Володыни – не собираясь здесь задерживаться, Воята никаких пожитков с собой не привез – и сама понесла их ему, набросив на голову кожух.

Когда она вошла и сбросила кожух на край лавки, он осторожно стащил с себя сорочку – мокрую насквозь от дождевой воды и пота, забрызганную кровью и грязью. На его боку, на ребрах Предслава мельком заметила красное пятно – поначалу Воята смазал его рубашкой, но теперь по коже снова стала расплываться кровь.

– Ты видел, что у тебя тут? – охнула она.

Это было первое, что она сказала ему со вчерашнего дня.

– Только сейчас и увидел, – с досадой отозвался Воята. – И как меня этот хрен задел – я и не заметил. А дурни там болтали – до первой крови…

– Перевязать? – Она было сделала движение к двери, уже думая о сушеных кровоостанавливающих травах у себя в ларе.

– Потом перевяжешь – неглубоко. – Он повернулся вслед за ней. – Подожди. Не уходи.

Она взглянула ему в лицо и опустила руки. Теперь вид у него был усталый, какой-то отстраненный, и он словно бы усилием пытался вернуться душой в человеческий мир, но пока ему не удавалось. И именно она, Предслава, была тем главным, что связывало его с этим миром, и она была нужна ему, чтобы выбраться назад. Мокрый, грязный и усталый, он едва ли кому показался бы сейчас красивым, но Предславу остро и властно влекло к нему, будто в его жилах текла ее собственная кровь, не позволяя им существовать по отдельности.

Но именно вид этой крови позволил Предславе окончательно осознать, что все позади, что Воята прошел по ненадежному Калинову мосту над Огненной рекой и перенес ее на руках, не дав опалить ног. А мог бы рухнуть вниз, как рухнул Крепимер. Не находя слов и не в силах справиться с разрывающей сердце смесью облегчения и ужаса, она снова бросилась к нему, обхватила руками, стараясь не задеть рану, и изо всех сил прижалась лицом к его обнаженному плечу, остро пахнущему потом, кровью и дождем. Он был здесь, с ней, живой… Ей хотелось навсегда слиться с ним всей кожей, кровью, всем существом, чтобы никогда больше не разлучаться ни на миг. И все остальное будет не важно.

Глава 6

Из жителей Киева приезду Предславы наиболее обрадовалась княгиня Яромила. Оторванная от родины, она высоко ценила каждую каплю крови своего рода, каждого человека, который укреплял корни ее детей в этой чужой для них земле, где не жили их чуры и не высились могилы их предков. Дочь родной сестры была для нее настоящим сокровищем, и она обрадовалась Предславе не менее, чем могла бы обрадоваться родная мать.

За последние четыре года Предслава нередко встречалась с Ольговым семейством – в Киеве или Коростене – и уже довольно хорошо знала их: самого Ольга, его жен, его сына Свенельда и двух дочерей. Кроме того, здесь собралось немало прочей родни: из Ладоги приехал вуй Велем с дружиной, из радимичского Гомья – воевода Белотур, двоюродный брат Предславиного отца. Прибыли двое младших полянских князей – Унебор черниговский и Берислав переяславльский с нарочитыми людьми своих земель. Не только княжий двор, но и дома знатных киевлян, гостиные дворы оказались забиты, на Подоле было не протолкнуться. В последние годы Подол, прежде пустынная низина, уже выглядел отдельным поселением – столько изб, клетей и дворов там появилось. Даже наводнения при разливах Днепра, время от времени смывающие постройки, уже не могли прогнать отсюда людей. Торговые связи ширились, каждый год через Киев проходили, проезжали и проплывали сотни торговых гостей, святилище Велеса процветало от многочисленных подношений. Теперь Киев стал даже больше Коростеня, и Предслава с трудом верила, когда ей рассказывали, что всего лет двадцать назад, в годы молодости ее матери, было наоборот.

Успели почти в последний день: на следующее утро было назначено прощание невесты и жениха с прежней волей, а еще через день сама свадьба. Толком отдохнуть Предславе не удалось: ее поместили в избе самих Ольга и Яромилы, где постоянно толпился народ. Такой чести она совершенно не ждала, поскольку тут же жил Свенельд – жених, которому накануне свадьбы не следовало общаться с вдовой. Но князь Ольг не придал этому значения: он верил, что его удачи хватит для защиты семьи.

– Здесь жили твои родители, ты появилась на свет в этом доме и имеешь полное право быть принятой под этим кровом, что бы с тобой ни случилось, – сказал он Предславе. – Никто не назовет тебя неудачливой – судя по тому, что я вообще вижу тебя здесь, и по тому, что я слышал.

Он сказал правду: этот дом был для Предславы родным, но ее увезли отсюда, когда ей было всего три года, и она почти его не помнила, а что помнила – не узнавала. В те давние года и клеть казалась просторнее, и вся утварь – крупнее. Оглядываясь, она не вспоминала детство, а ощущала лишь, какие большие перемены принесли Киевской земле последние два десятилетия. Вместо потомков Кия, к которым со стороны матери относился ее отец, князь Аскольд, здесь давно и прочно утвердился пришелец, русин Ольг, в прошлом – Одд Хельги из Халогаланда, с древним родом полянских князей не связанный уже никак.

С племянницей жены князь Ольг всегда обращался по-родственному, но сейчас Предслава видела в его глазах совершенно особое внимание и любопытство. Киевскому князю было под пятьдесят – возраст зрелости, еще далекий от дряхлости, и выглядел он так хорошо, что никто не удивился бы, вздумай он сам еще раз жениться. Рослый, крепкий, Ольг не утратил силы и гибкости, и в его светлых волнистых волосах совсем не виднелось седины, взгляд был по-прежнему острым и умным. Когда в вечер приезда Предслава воротилась из бани, князь уже ожидал ее, желая немедленно послушать о событиях в Коростене, и с ним за столом сидели двое знатных родичей-воевод: Велемысл ладожский и Белотур радимичский.

Разговоры пришлось вновь отложить ради объятий, восклицаний и слез. Воеводу Велема, родного брата своей матери, Предслава видела довольно часто, почти каждый год. Приезжая в Киев по торговым делам, он никогда не жалел времени на то, чтобы навестить в Коростене единственную дочь своей любимой сестры или дождаться, пока она сама прибудет в Киев. Воеводу Белотура она тоже любила: это был добрый, щедрый сердцем, искренне к ней привязанный человек, тоже нередко навещавший ее в Коростене. Предслава понимала, что очень много для него значит, но думала, что за отсутствием родных дочерей он нерастраченную любовь перенес на дочь двоюродного брата, один из последних побегов уже почти сгинувшего рода полянских Киевичей, к которым по матери принадлежал и сам. Княгиня Яромила, особенно когда видела их стоящими рядом, думала, вероятно, нечто другое, но не считала нужным говорить об этом с Предславой, коли ее собственная мать предпочла промолчать. Да и несомненное сходство Предславы с Белотуром – как по внешности, так и по сочетанию дружелюбия и мужества в душе – легко можно было объяснить родством воеводы и покойного Аскольда.

– я как узнал про Володыню, так хотел сам к тебе ехать, – говорил Белотур, обнимая ее. – Как ты теперь? Тоскуешь или уж отпустило?

– Да… отпустило, пожалуй, – сказала Предслава, но подумала при этом не столько о Володыне, сколько о змее, приходившем в его облике.

О Звере Забыть-реки она не стала рассказывать. Едва ли удастся совсем скрыть это, ведь о змее знал весь Коростень. Но она правильно понимала, что для Ольга и воевод гораздо важнее положение дел в самом городе, чем возле ее вдовьей лежанки, поэтому подробно рассказала лишь о попытке Крепимера заменить ее Быляной, а Свенельда – собой. Поговорить спокойно не получалось: в избе кипела суета, то и дело прибегали какие-то женщины – то смутно знакомые, то незнакомые вовсе, постоянно задавали княгине вопросы о рушниках, караваях и кто за кем пойдет. На Предславу, которую за время вдовства тут видели впервые, косились с любопытством, но по глазам было ясно, что сейчас все мысли киевлянок сосредоточены на другом. А князь словно не замечал этого мельтешенья и бормотания, не отрывая глаз от Предславы.

Зато когда вошел Воята – с еще мокрыми волосами после бани, в распахнутом кожухе, – князь сразу его заметил и сам встал навстречу – невиданная честь. Мало того: Ольг обнял Вояту, благодарно похлопал по плечу.

– Сыне мой дорогой! – Яромила тоже кинулась его целовать. – Вот спасибо тебе! Чуяло мое сердце, что тебе надо за Славуней ехать – от такой беды ты ее и нас всех спас!

Предслава обнаружила, что не только Велем – тот всем видом и словами выражал удовольствие от встречи с сестричем, – но и княгиня Яромила выделяет Вояту из прочей молодой родни, о чем он сам тоже ранее не упоминал. С его матерью, Святодарой, своей двоюродной сестрой, Яромила в детстве и девичестве была дружна, и особенно они сблизились в те несколько лет, когда жили в Ладоге, обе без мужей, но с маленькими детьми на руках. У Яромилы этим ребенком был Свенельд – тогда еще носивший имя Огнебож и считавшийся сыном Волхова, а у Святодары – Воята. Матери нянчили их вместе, но Яромила увезла сына в Киев, когда тому было всего четыре года, поэтому оба троюродных брата не сохранили друг о друге почти никаких воспоминаний. Если бы не материнские рассказы, они вовсе могли бы не знать о том, что в младенчестве играли с одними и теми же чурочками, ползая по медведине у ног своих дедов, волхва Святобора и воеводы Домагостя. Но Яромила, хоть и не видела сестрича шестнадцать лет, по-прежнему любила его.

Воята тепло обнял ее – она к тому же и чертами лица напоминала ему мать, – но со Свенельдом они разве что кивнули друг другу. Им было не из чего враждовать, но и подружиться что-то мешало: возможно, то, что каждый из них сам по своему складу был вожаком и не нуждался в вожаках рядом с собой.

И все же под укоризненным взглядом матери Свенельд подошел и обнял Вояту – не так чтобы нехотя, а скорее чуть снисходительно. И Воята так же снисходительно похлопал его по спине, подмигнув над его плечом Предславе. Многие очень радовались бы такому родству и вниманию со стороны сына и наследника могущественного киевского князя, но Воята, хоть и не имел никаких владений и особенных богатств, держался с нерушимым достоинством, вовсе не считая себя чем-то хуже.

– Чудные дела творятся, брате! – насмешливо сказал ему Свенельд, но Предслава чувствовала в его голосе легкую настороженность. – Тут уже такие кощуны про тебя рассказывают! Дай посмотреть – руки не в золоте по локоть? – Он шутливо задрал рукав Воятиной рубахи. – Ноги не в серебре по колена?[10] Полнится земля Русская слухом, будто ты на Калиновом мосту со Змеем сражался о двенадцати головах и двенадцати хоботах?

– Когда успели только? – Воята вопросительно посмотрел на Предславу, но та покачала головой: она об этом не рассказывала. Однако нечего было удивляться: ведь вместе с ними приехала не только Воятина дружина, но и толпа деревлянских старейшин, а клятвы молчать они ни с кого не брали.

– Да весь Киев уже знает. И говорят, брате любезный, что ты сам в Коростене князем сесть метишь.

– Это еще что за хрень? – Воята переменился в лице, а княгиня Яромила поморщилась и покачала головой.

Теперь ясна была настороженность Свенельда. Предслава похолодела: если в то же самое верит Ольг, то в Киеве их ждет змей похуже деревлянского.

– Воята показал себя достойным сыном своего древнего и знатного рода, – заметил Ольг с видом явного одобрения. – я горжусь тем, что он мой родич. В одиночку он сделал то, на что нам семнадцать лет назад понадобилось войско в несколько тысяч копий. Он снова завоевал для нашего рода Деревлянь, когда она пыталась воспользоваться смертью Володыни, чтобы отпасть от Киева. я догадывался, что они попытаются это сделать.

– Так почему же… – начала Предслава и осеклась.

Она хотела спросить, почему же тогда он не прислал туда полки с воеводами, но теперь, только глянув в его невозмутимое лицо, поняла и сама.

– Я знал, что ты справишься с ними. – Ольг перевел взгляд на Предславу. – Ты – достойная дочь своих родителей, ты четыре года правила деревлянами, они привыкли видеть тебя своей госпожой. И я не сомневался, что ты верна своему роду и не захочешь нарушить права твоего брата. Ты и Воята удержали деревлян от неповиновения, отсекли самую опасную из голов этого змея. За это вам следует великая честь. Уже завтра вы убедитесь, как я ценю тех из своей родни, на кого можно положиться.

А перед тем как воздавать честь, Ольг киевский нарочно бросил ее, молодую вдову, почти в одиночестве среди деревлян, жаждущих воли. Как бы оставив Предславу и деревлян на произвол судьбы, он наблюдал за ними и ждал – не захочет ли вдова взять власть в свои руки, подобрав нового мужа взамен Володыни? Как воспримут эту возможность деревляне? И кто из них посмеет выступить? И ей же, Предславе, в том случае если она предпочтет сохранить верность киевским родичам, предстояло отыскать средство борьбы. Для этого ей прислали всего только Рулава и Вояту. Их видимая слабость подвигла часть старейшин во главе с Крепимером на попытку захватить власть – но тут коса нашла на камень. Вернее, на волчий клык. Руками Вояты Ольг одолел деревлянского змея и достиг своей цели, по виду даже не вмешавшись.

Не зря он носил прозвище Вещий и так гордился благословением, полученным давным-давно от самого бога Высокого Пламени, хитроумного Локи. Умел ли он предвидеть будущее? Или это лишь способность учесть все обстоятельства и четко просчитать наиболее вероятное развитие событий? Да, его расчет оказался верным, замысел удался. Но в случае неудачи он ставил под удар и Предславу, и Вояту с дружиной, и Рулава, уже много лет своего верного соратника. Пойди что-то не так, ладожан в Коростене могли бы просто перебить, а строптивую княгиню, слишком верную кровному роду, бросить в Ужу с камнем на шее.

И сообразив все это, Предслава на миг пожалела, что не объявила Вояту гласно своим мужем и князем Деревляни. После победы на божьем поле они смогли бы даже заставить племя смириться с их недозволенным браком – если боги приняли их сторону, смертным лучше промолчать.

Да, это было бы крайне безрассудное решение, и Предслава подумала об этом только с досады на Ольга, который использовал их с Воятой как приманку, рискнул племянниками жены ради собственного сына. А теперь она, сохранив свои права на Деревлянь, преподнесла ее в подарок к свадьбе своему брату Свенельду, будто каравай на серебряном блюде. Если бы Крепимер победил, Свенельду пришлось бы силой завоевывать наследство своей будущей жены Людомилы. А так все права остались в их роду.

Но Предслава одолела досаду и подумала: пока дар не вручен, она может хотя бы поторговаться с Ольгом. Он сам хитер, как змей, но его нельзя назвать бесчестным. Он действительно готов наградить их в ответ за эту услугу. Вот только чего пожелать? Предслава пока не знала, чего ей хочется, и потому просто улыбнулась, бросив Вояте многозначительный взгляд.

– Здесь в Русской земле ты мне заместо отца, княже.

А все вдруг вспомнили, что отцом Предславы является князь Аскольд – тот, кого Ольг убил и чьи права присвоил. Сейчас, семнадцать лет спустя, их уже едва ли кто посмел бы оспорить, но Предслава в силу своего происхождения была носительницей прав и на нынешнюю Русскую землю, бывшую полянскую… И потому заключала в себе опасность даже для Ольга.

– Не верь наветам – мы своей крови всегда верны и на родню злого не замыслим.

– Я не сомневаюсь, – Ольг тепло улыбнулся ей, но уж в чем, а в простодушной доверчивости его нельзя было заподозрить. – Ты мне как дочь, и как о дочери родной я о тебе позабочусь. Надеюсь, недавняя потеря не помешает тебе посетить свадебный пир твоего брата? У меня найдется такое платье для тебя, что все признают: такой молодой и красивой вдове, как ты, ни в коем случае нельзя прятать свою красоту от людей!

– Да, да! я хотела тебе показать! Иди скорее сюда, моя голубка! – Княгиня Яромила вскочила, обняла Предславу и потянула в дальнюю часть избы, где стояли у стены несколько больших ларей. – Нам привезли такие аксамиты, мы и не видели еще таких! я для тебя подобрала кое-что, но если другое приглянется – бери, мне ничего не жалко!

Недостатка в цветном платье Ольг не испытывал и раньше, особенно после состоявшегося пять лет назад удачного похода на Миклагард. Предслава тогда жила в Плескове, но когда она приехала сюда год спустя, Русская земля и Деревлянь еще были полны будоражащими рассказами о походе, о сражениях, об осаде города с огромными, до неба, каменными стенами, о невиданно богатой добыче. Весь Киев своими глазами видел небывалое зрелище: когда лодьи возвращались по Днепру от Греческого моря, Ольг приказал перед подходом к стольному городу в знак победы повесить на мачты и на борта дорогие паволоки и аксамиты. Развернутые отрезы тканей, разное платье непривычного покроя, какие-то покрывала, скатерти, чего там еще – не разобрать – свисали с бортов и полоскались в днепровской воде, колыхались на ветру: ярко-красные, зеленые, синие, голубые, лиловые, желтые, гладкие и с вытканными узорами, изображавшими невиданных зверей, птиц, растения, кое-где с золотым и серебряным шитьем, с тесьмой из золотого шнура, усаженной самоцветами, – все это сияло и блестело под солнцем яркого дня ранней осени, такого теплого и солнечного, будто сами боги разом выглянули из Сварги, чтобы подивиться богатству и удаче князя Ольга. Весь Киев, со своих круч наблюдавший возвращение дружины, был так потрясен, что даже годы спустя об этом не утихали разговоры. Рассказывали, будто дорогие аксамиты служили Ольгу парусами на всем пути домой.

Из той добычи Ольг сделал щедрые подарки всем женщинам своей семьи, не забыл и сестер княгини в Плескове и Изборске, да и в Свинеческе тоже. И когда Предславу привезли в Коростень, прибывший на свадьбу киевский князь одарил ее красивыми шелками; теперь они, в составе ее приданого и подарков, тоже были при ней.

Но сейчас он снова мог одаривать: посольство, вернувшееся от греков с заключенным наконец-то договором, привезло множество дорогих тканей и цветного платья, как подаренных, так и выменянных на куниц и бобров. В больших ларях княгини хранились только самые лучшие, и у Предславы разбежались глаза, когда она увидела это изобилие насыщенных цветов, золотую вышивку, нашитые самоцветы.

Особенно поразила ее одна застежка для плаща: круглая, золотая, украшенная тонкими изящными узорами из напаянной золотой проволоки, с крупной неровной жемчужиной в середине и четырьмя самоцветами по сторонам. Один из них был льдисто-белым, другой нежно-розовым, а два – бледно-зелеными, где сероватый оттенок был чуть-чуть разбавлен голубым. От них невозможно было оторвать глаз: этот удивительный цвет и питал, и успокаивал, и воодушевлял одновременно.

– Это смарагды, – пояснила княгиня Яромила, увидев, на что Предслава засмотрелась. – Эти еще бледноваты, а бывают яркие, будто трава зеленая!

– Мне эти нравятся. На них смотришь, и… будто легче дышать, не знаю почему.

– Возьми себе! – Яромила сжала ее пальцы вокруг застежки. – Мне князь много таких надарил, да мне уж куда носить, а ты еще молода.

Княгиня была не права: в свои годы она сохраняла удивительную красоту и стать, а лицо ее, тронутое морщинами, несло такой отпечаток душевной силы и мудрости, которые делали его прекрасным и значительным даже более, чем в юности, когда она носила звание Девы Альдоги, богини Лели волховских словен.

– Спасибо… – Предславе не хотелось прямо с порога начинать выпрашивать подарки, да и наряжаться ей можно будет еще не скоро, но чудные камни, полупрозрачные, серовато-зеленые, так ее очаровали, что не было сил с ними расстаться. Они словно говорили с ней, казались живыми и выразительными, будто глаза…

Мужчины оставались возле стола. Бросив взгляд поверх ларя, Предслава заметила, что Воята что-то рассказывает: судя по движениям его рук, подробно описывает ход поединка. И Предслава подумала, что если бы он погиб, ее не утешили бы даже все самоцветы в ларях княгини Яромилы… Все, сколько их осталось в самом Миклагарде…

Вскоре прибежали две ее сестры, Придиса и Заряла, а с ними явилась и младшая жена Ольга, Ведислава Дировна. Золовка, Людомила, не пришла: невесте в особенности следовало избегать общения с вдовой, но две молодые девушки успешно преодолели страх, доказывая, что недаром являются дочерями отважного князя Ольга.

Обеим им было сейчас по шестнадцать лет. Придислава, дочь Яромилы, была рослой, статной девушкой со светло-золотистыми волосами, очень похожей на своего брата Свенельда, настоящей красавицей. Нрав у нее был легкий, дружелюбный, непоседливый – точь-в-точь как у Дивляны в ее года. Велем шутил, что Рожаницы перепутали дочек для его сестер, когда доставали искры их душ из своего небесного колодца. И в самом деле, Придиса в качестве дочери гораздо больше подошла бы Дивляне, а Предслава – Яромиле. Когда Придиса вошла, Предслава сразу заметила у той на шее шелковую косынку – знак просватания. Как и сама Предслава, Придиса была в «горевой» сряде, как и положено невесте, прощающейся со своим умирающим девичеством, – белой, только пояс был красным с черной вышивкой.

Заряла, дочь Ведиславы Дировны, пока еще носившая все признаки молодой воли, была меньше ростом, чем сестра, и вообще ничуть на нее не походила. Личико у нее было не так чтобы красивое, но миловидное, с чуть вздернутым носом, и особенно его красили выражение ума и капелька лукавства в серых глазах, улыбчивый рот и ямочки на щеках. Даже когда губы ее не улыбались, светлая тень улыбки лежала в чертах, и потому от младшей Ольговны трудно было отвести взгляд – каждому, кто ее видел, самому хотелось улыбнуться.

Сейчас обе пребывали в возбуждении. Завтрашний день, когда невесте положено прощаться с волей и девичеством, целиком был отдан ее подругам и сестрам, которым предстояло провести с ней все оставшееся время. Придису это все в особенности увлекало, поскольку ее собственная свадьба должна была состояться сразу после Свенельдовой. Их не играли вместе только потому, что у полян жених не ехал за невестой, а ее везли к жениху: поэтому Людомилу еще четыре года назад привезли к Свенельду в Киев, а Придису теперь предстояло везти к Унебору в Чернигов.

Правда, сам Унебор сейчас тоже находился в Киеве и появился сразу после девушек; с ним пришел и Берислав с кем-то из своих людей, так что теперь Вояте пришлось встать, освобождая более старшим гостям места на лавках возле стола. Всем хотелось знать, как сложились дела в Коростене, поэтому Вояту часто подзывали к старшим, задавали вопросы. Но Унебор и Берислав, как заметила Предслава, хоть и делали вид, будто внимательно слушают, то и дело бросали взгляды на девушек. У Унебора тоже была повязана на шее шелковая косынка, вышитая руками Придисы; они часто встречались глазами и улыбались друг другу. Видно было, что оба довольны своей участью и с нетерпением ждут свадьбы.

– Совсем стыд потеряли! – шептала рядом с Предславой Ведица Дировна. – Жениху и невесте до свадьбы и видеться ни к чему, а он вишь, притащился! Дотерпеть не может!

– Да тебе жалко, что ли? – Предслава посмотрела на Унебора.

Воята в это время наклонился к его уху и что-то сказал, бросив взгляд на девушек, и молодой черниговский князь покатился со смеху. Он хорошо подходил Придисе: был таким же легким и смешливым, хоть и старше почти на десять лет. А Предслава подумала, что зря это сказала: наверное, Ведице досадно, что дочь другой Ольговой жены уже сговорена и свадьба назначена, а у ее собственной дочери Зарялы – ничего подобного. Предслава и сама заметила, что сегодня Заряла выглядит не такой веселой, как обычно, будто ее что-то гнетет или обида на сердце лежит. Вечное девичье состязание, которая первой замуж пойдет; дай им волю, в десять лет бы все повыходили. И куда спешат, дуры? А сама ведь как гордилась когда-то перед плесковскими подружками, что с восьми лет просватана!

На самом деле князем в Чернигове еще сидел старый Чернигость – иначе Чернига, тот самый, что построил собственно город между полянскими весями на рубежах полянской и северянской земли и назвал в свою честь. Проведший всю жизнь в сражениях с саварами и козарами, старый князь Чернига уже одряхлел, а его сыновья в тех же сражениях сложили головы, поэтому наследником его был внук от старшего сына, Унебор. Ему было уже лет двадцать пять, но, имея несколько младших жен, веденицы он до сих пор не брал, дожидаясь одной из дочерей Ольга киевского. Ольг, согласный отдать ему любую, предоставил женщинам семьи самим сделать выбор: он вообще никогда не вмешивался в чисто женские дела, полностью доверяя княгине Яромиле. На самом деле выбирала Придиса. И выбрала.

– Сыне, ты чего там? Не хочешь ли у Уняты на свадьбе «почестным братом» быть? – наблюдая за веселящимися парнями, спросил Велем.

– Не могу, отче, невеста его ведь мне сестра, – ухмыляясь, отозвался Воята, и все мужчины покатились со смеху, поняв, на что он намекает[11].

– Да парень и сам не сплошает! – хохотал Белотур, одобрительно хлопая по спине довольного жениха.

Придиса покраснела, как спелая ягода шипины, и уткнулась лицом в рукав. Предслава тоже покраснела, надеясь, что если кто заметит, то отнесет ее румянец за счет стыдливости, приличной вдове. На самом деле ей пришла на ум та ночь в Коростене после их с Воятой «свадьбы». Свадьбу-то они играли для змея, но Воята явно жалел о том, что как женщина она для него запретна…

– А это что еще за чудо выискалось? – Заряла бросила на Вояту любопытный взгляд. – Вежеству не учен, а возле князей отирается!

– Это мой брат… – начала Предслава, надеясь, что сумеет остаться невозмутимой, но тут ее потянули за рукав в другую сторону, и княгиня Яромила прошептала ей на ухо:

– Заряле в печаль, что ей Унебор не достался. Ты уж утешь ее как-нибудь, а то я ей каких только самитов не предлагала – все злится.

– Да зачем самиты, если не перед кем носить. – Предслава улыбнулась и поймала взгляд Берислава.

Заметив, что она на него смотрит, он сидя слегка поклонился ей и разгладил усы. Предслава поправила убрус, натянув край на лицо: не подумают ли люди, что она слишком весела для вдовы и на чужих мужчин глаза пялит? Берислав, мужчина лет сорока с красивой русой бородой и высоким, начавшим лысеть лбом, отвел глаза с несколько пристыженным видом: сам понимал, что не стоит так таращиться на знатную вдову.

– И ей батюшка сыщет! – заверила Яромила. – Теперь, как с греками замирились и докончание утвердили, с нами всякий знаться хочет, пожалуй, и саварские князья от козар отпадут и к нам придут с поклонами. Женихов на всех хватит: и для Зарялы, и для тебя. Не век же тебе вдовой оставаться. Поживешь у меня пока, как раз Придису в Чернигов снарядим, а ты мне взамен останешься, в утешенье! – Княгиня порывисто обняла Предславу, заранее горюя о неизбежной разлуке с дочерью. – Поживем с тобой до новой осени, а там год минет, косы отрастут, и тебя просватаем. Жаль с вами расставаться, кровиночки мои, но ведь надо и вам гнездышки теплые вить. Вот, князь Берислав – чем не жених тебе?

– Ой, матушка, рано мне пока об этом думать! – Предслава почти испугалась предложению остаться в Киеве, а значит, расстаться с Воятой.

Среди такого множества кровной родни она согрелась душой; показалось даже, что вернулась юность, когда она часто сиживала среди орущей, поющей, многоголосой толпы, где словены, варяги, чудины говорят на трех языках одновременно и тем не менее все друг другу родня, все спаяны воедино общей кровью, как корни одного дерева. В Ладоге, куда иной раз ездили на свадьбы, имянаречения, а то и поминки, садились за длинные столы в обширном воеводском доме, собиралось человек по пятьдесят, а еще под столами ползали дети, слишком маленькие для взрослого застолья. И когда кому-то чего-то передавали с одного конца стола на другой, бабка Милорада любила приговаривать: «Вот какие у нас длинные руки, когда мы все вместе!»

Даже слезы навернулись от щемящего чувства любви к этим людям, блаженства от этой связи, сладостного ощущения поддержки и безопасности в родном кругу.

– Сейчас дам, сватушко, у нас тут руки длинные! – крикнул Воята Белотуру, зачерпывая из бочонка ковшом что-то пенистое – Яромила уже распорядилась подать.

Он тоже ведь с детства сидел за столом с бабкой Милорадой. И от этой согласованности их чувств и воспоминаний у Предславы так защемило сердце, что слезы поползли по щекам и намочили край убруса, которым она прикрывала лицо. Но все отнесли это к скорби по мужу, столпились, стали утешать, обещать вскорости новую свадьбу, нового мужа – ясна сокола, малых детушек – белых лебедятушек… Она все плакала, смывая слезами остатки горечи, страха и тоски, и уже казалось непонятным, как могла она целых четыре года жить в чужой земле среди чужих людей.

* * *

Наутро все поднялись рано, и вскоре изба опустела. Князь Ольг ушел к воеводам и нарочитым мужам в гридницу – пользуясь встречей, те обсуждали разные мужские дела, а княгиня с женской частью семьи и приближенных ушла готовить молодых. Придиса и Заряла возглавили девушек, подруг невесты, которым предстояло сперва вычистить баню, а потом вести туда Людомилу, а сама Яромила и Ведица готовили караваи – в избе Ведицы, где не толпилось столько чужого народу и было меньше опасности сглаза.

В другое время Предслава с радостью приняла бы участие в этом – все женщины от пяти до восьмидесяти лет очень любят свадьбы, – но теперь ей, как вдове, не полагалось прикасаться ни к каким свадебным принадлежностям. Поэтому она осталась одна в княжьей избе, чему вовсе не огорчалась: приятно было посидеть в тепле и покое после трехдневной дороги по осеннему холоду и застывшей грязи. Но не только в этом было дело…

Когда все вставали из-за стола – кроме жениха, которому есть в этот день не полагалось до самого вечера, поэтому Свенельд сидел на дальнем краю лавки, – Предслава глянула на Вояту. Он жил с Велемовой дружиной, но княгиня пригласила его к своему столу на все время пребывания в Киеве, и он охотно пользовался этим приглашением ради Предславы. Поймав ее взгляд, он тут же догадался: ей чего-то надо. В сенях и перед избой уже толпились празднично одетые люди: женщины ждали княгиню, мужчины и молодые парни – жениха, чтобы вести его в баню. Вояте, как одному из жениховых братьев, полагалось идти с ними, но, понимая, что зачем-то нужен Предславе, он отстал от прочих, замешкался, будто перевязывая оборы, и крикнул, что догонит.

В суете разбирая кожухи, верхние платки, шапки, опоясываясь, все постепенно перемещались к дверям; Предслава укрылась за занавесом «бабьего кута», чтобы кто-нибудь по доброте сердца не потащил ее в гости. Занавес был богатый, из того же греческого самита, не то что в простых избах. Наконец стало тихо; Предслава выглянула и тут же попала в руки Вояты, который как раз подошел к занавесу. Он быстро наклонился ее поцеловать, и она сначала не возражала, но когда он коснулся ее губ, отстранилась:

– Ну тебя – при вуйкином ларе![12]

– Да он покрыт, они не увидят! – Воята усмехнулся. Он вовсе не корил себя за то, что любит сестру сильнее положенного, хотя понимал, что другим незачем об этом знать.

– Я тут задумала кое-что, – шепнула Предслава, обшаривая взглядом избу и стараясь убедиться, что в темном углу на краю лавки никто не задержался.

– Я тоже кое-что задумал! – с готовностью подхватил Воята.

– Я не про это! – Предслава нахмурилась, одновременно подавляя невольную улыбку.

– А жаль! Тогда про что?

Предслава прикусила губу, не зная, как сказать. Эта мысль у нее возникла вчера, когда Яромила показывала ей аксамиты и паволоки в своем ларе.

– Постереги в сенях. Мне тут надо сделать кое-что, пока в избе никого нет. Поискать кое-что, – пояснила она в ответ на его вопрошающий взгляд. – У меня в Коростене пропажа случилась… Может, я дура бессовестная, что на родню думаю, но… а вдруг?

Предславу не оставляла мысль, что тот, кому была выгодна смерть Володыни, мог ведь и руку к этому приложить. А все нити сходились к Ольгу. Ей хотелось бы, чтобы виновным оказался покойник Крепимер или кто-то из его родни, но… Она не могла забыть взгляд, который на нее вчера бросил Ольг – как на меч, хорошо послуживший в бою.

– Я тогда лучше снаружи у дверей встану, – сказал Воята. – А то под заволоку притащится кто – из сеней не увижу. Тебе долго?

– Не знаю. Но тут… – она бросила взгляд на большие лари княгини, рядком стоявшие у стены, – работы много.

– Помочь чего?

Предслава подошла к самому старому ларю – тому, что Яромила шестнадцать лет назад привезла с собой из Ладоги. Его легко было узнать и по резьбе, в которой сразу виднелась рука вуя Велема, великого умельца резать по дереву, по варяжским узорам в виде змеев и по полукруглой крышке северного образца: у двух остальных, изготовленных уже здесь, в Киеве, крышки были шатром.

– Простите меня, чуры и пращуры, – попросила она, положив ладони на крышку. – Может, я понапрасну на вуйку думаю, но, пока не проверю, не будет мне покоя. Не гневайтесь: чужого ничего мне не надо, только свое хочу отыскать.

Она осторожно сняла шелковое покрывало с золотой вышивкой, свернула, переложила на соседнюю скрыню, а Воята поднял тяжелую крышку. Предслава кивнула в благодарность, и он быстро вышел, миновал сени, прикрыл за собой обе двери и встал перед избой с самым беззаботным видом. Даже песню запел, как полагалось в это предсвадебное утро:

Ты лети, лети, каленая стрела,

Выше по лесу, по поднебесью,

Ты убей, убей, каленая стрела,

Серу утицу на Волхове реке.

Раскрасавицу в отцовом дому.

Сера утица – невеста моя,

Раскрасавица – невеста моя,

Моя сужена снаряженая,

Выше всех она посаженая…

Его голос отчасти долетал до Предславы сквозь отодвинутую заволоку и тем самым подбадривал, и все же у нее дрожали руки, а сердце так колотилось, что она едва сумела поднять и вытащить первое платье из зеленого самита, лежащее сверху: широкое, с короткими рукавами, вышитое серебряной нитью. Едва ли она могла бы волноваться сильнее, если бы даже собиралась что-нибудь украсть. В маленьком отделении лежали ларчики с украшениями княгини, иголки, воткнутые в мотки шерсти, какие-то маленькие мешочки; поднимался дивный запах трав. Стараясь как можно меньше тревожить чужие вещи, Предслава ощупала мешочки: то, что ей нужно, она узнает. Здесь этого не было, и пришлось приступить к большому отделению. Оно было так плотно заложено косяками тканей, одеждой и разными покрывалами из греческих шелков, что Предслава и не надеялась когда-нибудь добраться до дна; но приходилось торопиться. Кто-нибудь из обитателей избы мог вернуться в любой миг.

Воята допел песню до конца и теперь насвистывал ее без слов. Вид у него был самый спокойный и праздничный, но тем не менее он не выпускал из виду двор и постройки. Княжья баня уже вовсю испускала пар, оттуда едва ли кто сейчас побежит в избу. Разве кто-то из женщин вернется…

В воротах показалась девичья фигурка в лисьем кожухе, покрытом греческим шелком, из-под теплого платка виднелось шелковое же красное очелье, вышитое золотой нитью – богато, сразу видно княжью дочь. Это оказалась Заряла. Чего ей тут делать? Воята знал, что она живет не здесь, а со своей матерью аж на соседней горе, в бывшей воеводской избе, оставшейся от матери Белотура.

Девушка направлялась явно к Ольгову жилищу, но, увидев у дверей Вояту, слегка переменилась в лице, сбилась с шага, однако тут же гордо вздернула нос и продолжила путь. И сделала вид, будто крайне удивлена, когда Воята, все так же спокойно, шагнул вбок и заступил ей дорогу.

– Дай пройти! – настойчиво потребовала Заряла, будто он мог не понять, что ей нужно в дом.

Воята помотал головой.

– Что-то ты, девушка, невежливая, – обстоятельно заметил он. – Невежливая, неприветливая, суровая. Не поклоняясь, здрасьте не сказавши, уже в дом идти хочешь.

– С тобой, что ли, здороваться? – Заряла отступила на шаг и нахмурилась, при этом меряя парня с ног до головы изумленно-пренебрежительным взглядом, точно с ней заговорил воротный столб и еще требует приветствия!

– А чего же не со мной-то? Я ж ведь человек, не пес дворовый, не волк лесной! я вот с тобой здороваюсь. Здравствуй, красна девушка, ясна зорюшка, брови куньи, походочка лебединая.

– Здравствуй, – коротко и язвительно отозвалась Заряла. – А теперь дай пройти. Что встал-то у двери, будто в самом деле пес!

– Сразу тебе и пройти? – Воята недоверчиво покрутил головой. – Голова без поклона, руки без подноса[13] – и сразу пройти? Так дела не делаются. А куда это ты держишь путь-дороженьку? – так же обстоятельно и ласково продолжал он, по-прежнему загораживая спиной дверь. Вероятно, Предслава услышит их голоса, но ей ведь нужно время, чтобы все привести в положенный вид.

– Кто много знает, тот быстро состарится!

Заряла хмурилась и даже притопнула в досаде, жалея, что не может силой негодования сдвинуть его с места. Все эти дни, в ожидании свадеб сначала брата, потом сестры, она пребывала в дурном расположении духа, а Воята еще вчера ей не понравился: раздражал его вызывающий вид, уродливый шрам на подбородке, серые глаза, глядевшие на нее с веселой издевкой, будто ее досада его забавляет и он злит ее нарочно. И особенно Зарялу раздражал его северный выговор. Она не любила все, что исходило из Ладоги, а этот «варяг» был просто воплощением всего того, что мешало ей жить. Понаехало этих варягов, проходу от них нет! Не слишком разбираясь в многочисленной ладожской родне княгини, Заряла считала Вояту сыном Велема: она ведь сама вчера слышала, как воевода называл его сыном, да и на глаза ей они в основном попадались вместе. Они и впрямь, по внешности, речи и всем привычкам, были похожи, как ближайшие родичи, так что ошибиться было немудрено.

– До старости мне еще далеко, а ведь я знаю, что живешь ты не здесь. Чего забыла-то? – перестав прикидываться кощунником, спросил он.

Но если его подчеркнуто вежливые речи причиняли Заряле досаду, то и теперь он ей понравился не больше. А его и правда забавляло ее раздражение, смешанное со страхом: он видел, что она боится его и злится на себя из-за того, что боится. И чем сильнее она храбрилась, тем сильнее его тянуло ее пугать, будто проверяя запасы храбрости.

– Мне нужна княгиня коростеньская, Предслава, – через силу пояснила она, понимая, что иначе ничего не добьется. – Если пустить не хочешь, то хоть позови ее.

Но Воята снова покачал головой:

– Ее там нет. Может, я вместо нее подойду?

– Не подойдешь! – отрезала Заряла, не веря, что Предславы нет в избе: куда та могла деться?

– Может, все-таки подойду? – настаивал Воята, с намеком улыбаясь и придвигаясь ближе.

Увидев, что он отодвинулся от двери, Заряла вдруг кинулась вперед, надеясь проскользнуть между его плечом и косяком. Но это оказалась ловушка: не успела она и коснуться двери, как очутилась крепко зажатой в угол возле косяка.

– Проворна ты, будто мышь! – Воята усмехнулся. – Да я проворнее тебя. Ты бы хоть выкуп мне предложила, глядишь, я и пустил бы.

– Да ты хоть знаешь, с кем говоришь! – задыхаясь от негодования, Заряла дернулась прочь от двери, и он выпустил ее. Она отскочила на пару шагов, дрожа от возмущения и кляня себя, что сдуру придвинулась к нему на опасное расстояние.

– Да где уж мне! – Воята недоуменно поднял брови, хотя прекрасно ее знал: у Ольга было всего две дочери, из них одна – не эта – его сестра. Мудрено запутаться.

– Я – дочь князя Ольга!

– Что ты говоришь? – Воята изобразил глубочайшее изумление. – А я и во сне не мог увидеть, и в мыслях не мог помыслить… Что же ты, Ольгова дочь, от подруг отбилась? У брата твоего, чай, свадьба, а ты невесть где бегаешь, с добрыми молодцами заигрываешь.

– Это я с тобой заигрываю! – Заряла чуть не задохнулась от возмущения. – Да я бы… век бы глаза мои на тебя не глядели!

В это время позади скрипнула внутренняя дверь. Воята отошел от порога, и из сеней показалась Предслава. Руку она держала за пазухой. Глянув на ее побледневшее лицо, Воята сразу понял: нашлась пропажа. Но радоваться нечего – это скорее очень плохо, чем хоть сколько-нибудь хорошо.

– Ты здесь! – с облегчением воскликнула Заряла и бросила убийственный взгляд на Вояту, который уверял, что древлянской княгини в доме нет. Но тот и не подумал смутиться и даже бровью в ее сторону не повел, не отрывая глаз от Предславы. – А я за тобой пришла! Людоша тебя зовет!

– Меня… зовет?

Предслава была сама не своя, и не только Воята, но даже Заряла это заметила.

– Что с тобой? Ты здорова ли?

– Нет. Да, – отвечала Предслава, будто вообще не очень понимала, о чем с ней разговаривают. – А что… Людоша зовет? Что она сказала?

– Да как же она скажет! Ей же нельзя говорить! Она плачет: дорогая моя матушка, ты приди ко мне, твоей дочери… и все такое. Ее же матери тут нет, а ты, княгиня сказала, из ее рода единственная женщина! Видать, хочет, чтобы ты ее снаряжала!

– А! Да. – Предслава поднесла руку ко лбу. – Поняла. Хорошо. я приду. Ступай, скажи, я сейчас приду. Только вот…

– Ты сама-то дойдешь? – Заряла слегка попятилась. – Коли ты нездорова…

– Я провожу, – подал голос Воята, уже не смеющийся. – Ступай себе, красавица.

Оскорбленно развернувшись и взметнув косой, Заряла удалилась. Воята взял Предславу за руку и увел назад в сени.

– Ну, что?

Предслава посмотрела на него, потом вынула из-за пазухи руку. И Воята увидел лелёшку – только одну. Для свадьбы изготавливаются две куколки: мужская и женская, и надеваются на общий льняной жгут, заменяющий им руки, как бы сомкнутые неразрывно на всю жизнь. Но Предслава держала только одну лелёшку – женскую. Жгут был обрезан на середине, кукла-жених исчезла.

– Нашла?

Предслава закивала, от потрясения не в силах говорить.

– Она… одна. Второй… нет. И еще… вот. – Она показала на знак, вышитый черной нитью на платьице куклы: на том самом месте, где ее мать в Плескове вышивала красной нитью заклинания любви и плодовитости. Но прежняя вышивка исчезла, сменившись другой.

– Йо-отуна мать… – протянул Воята, глянув.

Даже мужчинам известен знак, что зовется между женщинами «нива непаханая»: его носят на одежде незамужние девушки, которым еще нельзя рожать. И второй: «Перуновы кони», попросту еще называемые «крючки» – поставленные головками друг другу, они дают супругам взаимную любовь и плодовитость, а хвостами – несут разлад в семье и препятствуют рождению детей. Увидев эти «крючки», Предслава поняла: вот почему она, трижды оказываясь беременной, не выносила ни одного ребенка хотя бы до половины срока и теряла их так рано, что никто ничего и заметить не успевал. Вот почему Володыне понадобилась Быляна, уступающая ей и родом, и красотой.

– Этого не было! – шептала Предслава. – Был другой! Моя мать вышивала… А это другой. И это она…

– Вуйка Яруша?

– Да. Матушка моя! – Предслава наконец заплакала и уткнулась лицом ему в грудь; Воята обнял ее, лицо его посуровело.

Подозрения Предславы подтвердились. Ее свадебные лелёшки нашлись в ларе у княгини Яромилы, а значит, для нее и были похищены. Неизвестно, куда делась кукла-жених, но и так ясно, что она уничтожена. А кукла-невеста сделана бесплодной, будто девушка, не знающая мужа. Представляя, как творится подобная ворожба, Предслава догадывалась, что прежде через куклу-жениха самого Володыню, вероятно, пытались лишить мужской силы и способности производить потомство, а потом навлекли и смерть. Но ее, Предславы, кукла была взамен свадебного пояска подпоясана красной шерстяной нитью с оберегающими узлами: княгиня Яромила никак не могла желать смерти дочери своей сестры, злая ворожба была направлена только против ее мужа. Но Предслава была так потрясена открытием, что все ее прежние несчастья: четырехлетнее бесплодие, вдовство – навлекли на нее руки ближайшей родни, сестры матери, что не могла говорить. Только вчера она так радовалась, что у нее столько близких, что ее род так многолюден и могуч… Что там говорил Рулав? Когда речь идет о власти, князья и конунги… готовы на все. И даже кровное родство утрачивает значение.

– Что теперь? – спросил Воята. В его голосе звучала решимость сделать все, что она скажет.

– Только не говори никому. – Предслава вытерла слезы. – Я… сама с ней поговорю. Или не буду. Не знаю. Но теперь я знаю почему… И кто…

– Да Свенте он место чистил, – сказал Воята, имея в виду Ольга, и Предслава поняла. – Родись у тебя трое сыновей – что бы они, киевские, делали? А так право на Деревлянь в наш род перешло, а сидеть там теперь, кроме Свенти, и некому. Тебе – земной поклон, а ему – стол коростеньский.

Его лицо ожесточилось, глаза недобро сверкнули. Предславу переполняли боль и обида, невыразимая словами. Ее просто… использовали! И не только сейчас, после смерти Володыни, о чем она догадалась вчера. Ее использовали все последние двенадцать лет! Хитроумный Ольг, должно быть, продумал все это давно, еще когда она была ребенком. Женив наследника Мстиславичей на своей племяннице, он установил родственную связь, которая теперь сделала его сына наследником коростеньского стола. И при этом позаботился, чтобы других наследников не возникло, а стол поскорее освободился. Вся ее, Предславы, судьба с самого начала, с того далекого дня, когда ей, восьмилетней девочке, Рулав-сват привез вышитый платок от жениха, была задумана и устроена именно таким злосчастным образом. Она сокрушалась о своем бесплодии, сетовала на раннее вдовство: а все шло так, как и задумал Ольг. Он пожертвовал если не ее жизнью, то счастьем ради своих выгод, по трезвому расчету, изломал ее женскую судьбу. Свою-то дочь пожалел! Правда, Придисы Володимеру пришлось бы дожидаться слишком долго: она была моложе его аж на девять лет, в то время как Предслава – только на пять. И теперь Придиса, любимая дочь вещего киевского князя, получит все: княжий стол в Чернигове, семью, детей и счастье. А Свенельд – в Коростене. А она, Предслава? Она-то думала, что Ольг намерен вознаградить ее только за успешную борьбу с Крепимером! А оказалось, что это были так – дожинки… Двенадцать лет она служила ему покорным верным орудием, не догадываясь об этом.

От потрясения Предслава дрожала так, что у нее стучали зубы. Воята усадил ее на лавку, пытался напоить водой из ковша, потом догадался сбегать к жениховой бане через двор, принес оттуда в том же ковше медовой браги и заставил выпить.

Глотнув сладковатой, пенящейся, щекочущей язык жидкости, Предслава немного успокоилась и встала. Свою злополучную лелёшку она снова сунула под кожух.

– Пойду, – сказала она.

– Что ты будешь делать? – Воята крепко взял ее за плечи и прислонил к стене, словно хотел помешать сгоряча наломать дров. – Ты того… бережнее. я тоже не думал, что он на это способен. Но коли теперь мы знаем… тут сначала подумать надо, а потом уж… Хочешь, вую Велему сперва расскажем? Он посоветует что толковое.

– Расскажем… наверное. Но не сейчас.

Воята был прав. Князь Ольг, такой любезный с родней жены, на самом деле оказался опасен, как истинный змей. И сколько бы раз Зверя Забыть-реки ни изгоняли, он снова находил щелку, чтобы высунуть свою черную голову в явь Предславиной жизни.

Глядя в серые решительные глаза Вояты, Предслава подняла руку и погладила его кривой шрам на подбородке. Как она боится своих чувств к нему – более горячих, чем сестре положено питать к брату, стыдится того, что хотя бы в помыслах они оба преступают родовой закон… А выяснилось, что их знатные и уважаемые старшие родичи, опора и пример, уже много лет виновны в гораздо худшем нарушении того же закона. На кого теперь опереться, кого почитать? Кому верить?

– Я верю только тебе! – в отчаянии призналась Предслава и прижалась лицом к его плечу.

Воята вздохнул и накрыл ладонью ее голову. Открытие потрясло его чуть меньше, но и он не ждал такого предательства от кровной родни.

– Ну… вуй Велем тоже мужик надежный, – из чувства справедливости и с глубоким убеждением сказал он наконец. – Наши ладожские вообще… совсем не то, что эти киевские. Поедем с нами в Ладогу, а?

Глава 7

Благодаря хитроумию князя Ольга в этой свадьбе все так перепуталось, что ни один злыдень, задумавший кого-то или чего-то сглазить, не уразумел бы, как взяться за свое пакостное дело. Жених, Свенельд, должен был войти в род и дом невесты, но свадьбу играли в его доме, как будто невеста входит в его род. Отдавали Людомилу из дома Ведицы Дировны, где она жила эти четыре года, а единственной представительницей невестиной родни, Мстиславичей, была вдова брата – и она же сестра жениха, княгиня Предслава.

До передачи жениху невеста «умирает» для своего рода и своих чуров – здесь присутствие Предславы не могло ей повредить, наоборот, было уместно. Увидев невестку, Людомила усиленно начала причитать, жаловаться «матушке» на свою горькую участь, а значит, ее желание поняли правильно. На самом деле горевать Людоше было нечего: в отличие от обычных невест, которых замужество разлучает с домом, чурами и матерью, она к ним возвращалась. Но все шло обычным чином полян и деревлян, которые все вели свой род от старинного племени дулебов: невеста идет к жениху, а не наоборот, и ей полагается причитать. И если что-то не так, то тем успешнее будут сбиты со следа разные злыдни.

Добравшись до двора Ведицы, где снаряжали невесту, Предслава уже настолько взяла себя в руки, что сумела сосредоточиться на свадебных делах, а если она была взбудоражена и взволнована, так и все вокруг находились ровно в том же состоянии. А ее наполняло такое чувство, будто она вновь, как после смерти Володыни, потеряла близких людей, тех, в ком привыкла видеть опору и основу всей своей жизни. Ну да, Воята прав, вуй Велем ни при чем, как и вся ладожская родня. И стрый Белотур, конечно, тоже. Про родителей и думать нечего: ни за что они не отдали бы ее в Коростень, если бы знали Ольговы замыслы, и пусть он хоть ратью идет! Своего отца, Аскольда, она совершенно не помнила, но отчим, Волегость, растил ее с четырех лет и относился как к родной. Ольга киевского он почему-то с давних пор недолюбливал, и Предслава знала, что в свое время ее матери пришлось долго уговаривать мужа принять сватовство, поддержанное ее сестрой-киевлянкой. И вот оказалось, что отчим был прав, не ожидая от Ольга ничего для них хорошего, а мать напрасно полагалась на любовь своей родной сестры!

И все же, хоть испорченная лелёшка лежала у нее за пазухой, Предславе трудно было поверить, что вуйка Яруша оказалась на такое способна. Старшую дочь воеводы Домагостя любили и почитали все в роду без исключения. В юности она была Девой Альдогой – богиней Лелей волховских словен, старшей дочерью старшей дочери рода Любошичей, первой носительницей благословения богов в этой земле. Добрая, мудрая, любящая, ласковая, хотя и несколько сдержанная в обращении женщина, она могла дать совет по любому житейскому делу и в то же время всегда имела такой вид, будто какой-то своей частью находится не здесь. И как могла она, носительница и хранительница родовых законов, покровительница целых племен, основательница нового княжеского рода, так поступить с дочерью своей родной сестры? Это не укладывалось у Предславы в голове. Может, все это натворили какие-то неведомые враги – но как тогда лелёшка оказалась в ларе княгини? И почему оставалась испорченной, хотя Яромила, как никто другой, способна поправить беду? Не могла же она не знать, что лежит у нее в ларе!

Но говорить и даже думать об этом было не время. Избу Ведицы уже украсили к свадьбе: все лавки покрыли медвединами, все оконные косяки и стены увешали длинными рушниками – рукодельем невесты, так что бревенчатые стены совсем скрылись за белым полотном с красной вышивкой. Здесь толкались девушки – подруги Людоши. К приходу Предславы ту уже привели из бани и пришла пора заплетать ей высушенную косу – в последний раз по-девичьи.

Честь эта досталась Предславе.

Погляди ты, моя матушка,

На мою на золоту косыньку,

На золоту мою косу,

На девичью красу! –

завела Людомила, когда она вошла. Говорить обычной речью невесте не полагалось, но Людоша была достаточно сведущей девицей – ведь ее растила сама княгиня Яромила – и знала обычай до тонкости. Это была девушка не так чтобы красивая, но миловидная: невысокая, с очень светлыми волосами и слегка курносым носом.

Уж недолго мне, матушка,

Во косе красоватися,

Во золотой величатися!

И все девицы, которым опять же по обычаю в невестину баню подавалась медовуха, отвечали исступленным воплем, будто их любимая подруга умирала у них на глазах. И каждая в душе не могла дождаться, когда ее вот так же будут провожать «на Тот Свет», откуда она вскорости возродится во всем блеске женского убора молодухи.

Ответив как положено, Предслава взялась за гребень. Поскольку невеста лишилась отца еще во младенчестве, а ее мать больше замуж не выходила, то и косу ей полагалось плести только до половины – но как плести! Самым причудливым и хитрым образом, из множества искусно перевитых прядей, так называемую «бесчисленку», чтобы тому, кто станет ее завтра расплетать, пришлось изрядно потрудиться!

Сняв очелье с невестиной головы, его под пение передали Заряле. Предслава было удивилась: обычно ленту или очелье с головы невесты получает «по наследству», вместе с девичьей волей, маленькая девочка, которой только предстоит войти в круг невест, а тут здоровая девка!

– Это чтобы побыстрее ей найти жениха! – шепнула Придиса, заметив ее недоумевающий взгляд. – Зарялка тоже замуж хочет, аж неймется, а все никак… Уж и в бане Людоша ее одну веником и хлестала, чтобы поскорее, пусть хоть очельем утешится.

– Да не сказать, чтобы ей добры молодцы нравились. – Предслава улыбнулась, мельком вспомнив, как сердито Заряла смотрела на Вояту. Уж если той даже такой парень не по нраву, то кого же тогда надо?

– Да ей не угодишь! – подтвердила Придиса. – Ей только князя подавай, кагана козарского, кейсара миклагардского!

– Потому и не отдают ее, что кейсар не едет? – Предслава усмехнулась. – Князь ведь был в Миклагарде – что же ей не привез?

Придиса и девушки поблизости покатились со смеху. Заряла обернулась, и Придиса шикнула на подруг.

– Рано ей замуж – она как дитя, все с лелёшкой носится, – фыркнула Утица, дочь жреца Обрада.

– С какой лелёшкой? – Предслава вспомнила свою, лежащую за пазухой, и снова содрогнулась.

– Да от матери ей досталась, – пояснила двоюродная сестра Утицы, Унерада. Отец ее был козарин, и она уродилась довольно смуглой, с чуть раскосыми глазами, что придавало ей удивительную прелесть. – Говорит, что дух ее бабки, волхвы Зарялы, в лелёшке живет, и она ее кормит, с ней советуется.

– Не болтайте, девушки, пойте! – к ним подошла Яромила. – А то невеста охрипла уже, завтра без голоса будет.

– Что вы Зарялу замуж не отдаете? – спросила Предслава, стараясь не смотреть княгине в глаза и выискивая какой-нибудь посторонний предмет для разговора.

– Теперь отдадим. Отец ждал, за кого Придиса захочет пойти. – Яромила любящим взглядом нашла собственную дочь, которая уже вернулась в круг возле Людомилы. – Она выбрала жениха, теперь второй Заряле остался. Сперва одну отвезем, а там и вторую.

– Какой – второй?

– Да Берислав же.

– Но у него ведь есть жена!

– Она уже не может рожать, и никто не осудит его, если он возьмет на ее место молодую. Ольг хочет породниться с обоими полянскими князьями, и как удачно, что Макошь послала ему двух дочерей! Правда, тут есть одна беда… да небольшая…

– Это какая же?

– Не будем об этом сейчас. – Яромила улыбнулась. – Князь хочет, чтобы ты завтра обязательно пришла на пир. Ему приятно будет показать всем гостям, какая у него нестера красивая.

«Которую он сам погубил и чуть вовсе со свету не сжил!» – подумала Предслава, но ничего не сказала, а только улыбнулась, делая вид, будто смущена.

У князя Ольга была еще одна причина пригласить молодую вдову на свадебный пир. Ночевала Предслава в этот раз вместе с невестой и ее подругами, но утром, вернувшись в Ольгову избу, застала там самого хозяина – уже одетого в богато вышитое золотом греческое платье. Как и варяги его дружины – они охотно одевались в греческие аксамиты, в отличие от полян и прочих словен, которые с трудом решались заменить чужеземными изделиями привычные льняные рубахи и шерстяные свиты, сотканные и сшитые женами, украшенные старинной обережной вышивкой и защищающие владельца от всякого зла. Разве что напяливали греческое платье поверх своего, но над такими удальцами одни потешались, а другие негодовали.

– Ты согласна пойти на пир? – спросил Ольг, усадив ее рядом с собой. – Княгиня даст тебе самое лучшее платье.

– Спасибо, княже, платье цветное мне сейчас неприлично, – сдержанно поблагодарила Предслава. – И так люди скажут, вдова стыд потеряла: и полугода не прошло, как мужа лишилась, а уже по пирам ходит, охоча гулять…

– Незачем слушать, что говорят те, кто нам завидует, – улыбнулся Ольг. – К тому же женщины такого знатного рода, как наш, не обязаны выдерживать все сроки вдовства. Трех месяцев вполне достаточно. Ты ведь справила все обряды, проводила душу мужа положенным порядком, и никто не упрекнет тебя.

– Да, – так же сдержанно согласилась Предслава, вспоминая, как стояла в полночь на Святой горе с черепом Незваны в руках, пытаясь выяснить, чем же недоволен дух ее мужа и почему не оставит ее в покое. Но теперь со всем этим покончено. Воята освободил ее от змея и прочих призраков прошлого.

– А значит, тебе нечего откладывать новое замужество, – сказал Ольг, и она в изумлении подняла глаза. Конечно, она знала, что рано или поздно ей найдут нового мужа, но Ольг говорил об этом как о решенном деле уже завтрашнего дня. Он точно знал, что, вернее, кого имеет в виду. – Не сомневайся, оно будет не хуже старого, – заверил он, а Предслава содрогнулась: судя по тому, что она вчера узнала, не хуже прежнего устроить ее жизнь Ольгу будет немудрено. Достаточно не наводить порчу на ее нового мужа. – я дам тебе жениха не менее знатного рода. Ты даже можешь сама увидеть его и подумать, нравится ли он тебе. Но я не вижу причин, почему бы тебе не принять его сватовство – такой брак не уронит твою честь.

– Кто это? – коротко и прямо спросила Предслава, хотя обычай предписывал ей пробормотать что-то вроде: «Твоя воля надо мной, батюшка, а ты как решишь, мне так и будет хорошо».

– Берислав, переяславльский князь.

– Но у него есть княгиня.

– Она уже стара, а ты очень понравилась ему. Он с радостью посватается к тебе. По нашему договору, если ты захочешь, он отошлет прежнюю жену к ее родне, а ты станешь и княгиней в Переяславле. О правах твоих будущих детей мы тоже заключим докончание, и твоя жизнь будет устроена очень счастливо.

Очень счастливо жила она в Коростене… как ей казалось, с мужем, за которого ее сосватал Ольг киевский. О «будущих детях» лучше молчать – перед глазами ее стояли знаки бесплодия, черной нитью вышитые на платье свадебной куколки. Теперь что же – киевский князь нацелился и на Переяславль? Сейчас он отдаст ее туда, потом Берислав сложит голову в битве, а по докончанию наследниками его будут только дети от Предславы – которых не родится, а стало быть, все права перейдут в Ольгов род… Можно не сомневаться, что у Людомилы и Свенельда появится достаточно сыновей, чтобы хватило на все княжьи столы Русской земли…

Предслава не поднимала глаз, чтобы Ольг не увидел ее гнев, боль и возмущение. Ему больше не обмануть ее, однако киевский князь – слишком сильный противник для нее. Лучше пока молчать. Но игрушкой в его руках, лелёшкой из ветошки, она больше никогда не будет!

– Мы поговорим об этом после. – Ольг, не желая явственно давить на племянницу, отступил, давая ей время подумать. – Спешить некуда. Но если ты дашь согласие, то мы сможем справить обручение в любой день, хоть завтра.

Предслава молча поклонилась и отошла, не поднимая глаз.

В сенях затопали, громко запели песню про соловья, которому пора вылетать из гнезда и отправляться за красной девушкой. Вошли Велем с Воятой, оба в накидках из волчьих шкур мехом наружу – у словен «почестный отец» и «почестный брат» еще носили прозвище «волк», поскольку были для невесты чужаками.

– Здравствуй, княже! – Они поклонились. – У нас все готово – прикажешь князю молодому за невестой ехать?

Ольг поднялся им навстречу, а Воята подмигнул повернувшейся Предславе. Она взглянула в его веселые глаза, на шрам на подбородке… и мысль о браке с Бериславом переяславльским показалась какой-то унылой.

День выдался такой суетливый, шумный, радостный и утомительный, как всегда и бывает на свадьбах. Под предводительством Велема, справившего уже десятки свадеб в качестве «почестного отца», женихова дружина отправилась за невестой, где Воята долго торговался с Предславой, выкупая у нее косу «дочери». При этом оба они старались сохранять суровый вид, но выходило плохо: встречаясь глазами, они не могли не улыбаться, вспоминая свою недавнюю «свадьбу для змея». И все свадебные приговоры, которыми сыпал Воята, заставлявшие девушек-подружек краснеть и закрываться рукавами, Предслава невольно принимала на свой счет – что совсем не пристало «матери» невесты.

Наконец косу выкупили, и Свенельд дрожащими от волнения и неловкости руками стал ее расплетать. На нем были порты, вышитые знаками плодородия, которые мужчина носит только на свадьбе, новая белая исподка, а поверх нее – рубаха из красного шелка, украшенная невиданными, непривычными и непонятными узорами. Рассказывали, что эту рубаху князь Ольг в молодости раздобыл где-то за морем и она способна защищать своего владельца от жара, холода, огня, воды и даже от железа. Сыну он подарил ее задолго до рождения – сразу как узнал от Яромилы, что у них будет сын.

Предслава вчера постаралась, заплетая косу, поэтому Свенельду сейчас пришлось приложить немало усилий, чтобы ее расплести. Воята все совался помогать – как ему и полагалось, народ кругом хохотал, и только Заряла, как Предслава заметила, бросала на «почестного брата» недобрые и досадливые взгляды. Он по-прежнему ей не нравился, особенно в волчьей шкуре. Ей еще вчера померещилось что-то волчье в его глазах, хотя они были вовсе не желтые, а серые.

Наконец косу расплели, невесту с распущенными волосами покрыли паволокой, а поверх нее возложили, вместо обычного венка, золотой греческий венец с красными самоцветами, присланный в подарок Ольгом – от красоты этой невиданной вещи все гости пришли в изумление.

А потом молодых повели прочь – на княжий двор, за красный стол. Женщины и девушки в последний раз закричали, завопили, будто на вынос покойника, а женихова дружина с криками радости запела удалую песню про сокола, что поймал серу утицу. Ревущие девушки остались в избе – чтобы посмотреть на пир и появление невесты уже в качестве жены, им самим придется сперва выйти замуж.

– Прощай, краса-душа, не увидимся больше! – сердечно прощался Воята с Зарялой, которая неосторожно попалась ему под руку. – Взял бы тебя с собой на пир – да нельзя, коса не доросла! Давай хоть поцелуемся, все не так горько будет расставаться! – И бесстыдно тянулся к ней, пытаясь поцеловать.

Заряла визжала и отбивалась не шутя, а гости вокруг только хохотали: на свадьбе чем больше всего такого, тем лучше, а Воята хорошо знал свои обязанности.

– Зачем ты ее дразнишь? – Предслава уже во дворе поймала его за край шкуры.

– А она так забавно злится! – Воята скривился, порываясь не то заплакать, не то засмеяться, и обнял Предславу за плечи. И вчера, и сегодня ему, как и всем, то и дело подносили медовуху, но он, весь в вуя Велема, от выпитого не начинал шататься и бормотать невнятицу, а держался как трезвый, только становился очень весел и дружелюбен не в пример обычному. – Девчонка совсем, а важная, что твоя гусыня!

– Что ты с ней как с недоросточком – она уже взрослая, ей шестнадцать лет.

– А на вид едва четырнадцать.

– В ее года я замуж вышла, – сказала Предслава и охнула, кое-что вспомнив. – Слушай, не зли ее, она и так на меня будет зла, как… кикимора голодная.

– А что такое? – Воята заглянул ей в лицо.

– Меня за ее жениха сватают.

– Что? – Воята резко остановился среди орущей, пляшущей на ходу толпы, развернул Предславу к себе и крепко взял за плечи.

– За Берислава переяславльского. Ольг сказал. Зарялу хотели было за него отдать, да теперь мне предлагают.

– Йотуна мать! Где этот Берислав? – Воята огляделся с самым свирепым видом, будто собирался немедленно набить тому морду. – Где этот сморчок нестоячий!

– Да тише ты! – Предслава поспешно закрыла ему рот ладонью, и Воята тут же поймал ее зубами, как истинный волк.

К вечеру у Предславы уже гудело в голове – от воплей и хмельных криков, от песен, от гудьбы рожков и стука чаш по столу. Пока гости еще сидели за угощеньем, молодых проводили в княжью баню, где для них была устроена постель на сорока ржаных снопах. Вспоминая себя четыре года назад и понимая, как должна быть измучена всем этим бедная невеста – а ведь еще далеко не конец! – Предслава не могла не радоваться в душе, что вдов выдают гораздо скромнее и что ей самой, вздумай она снова идти замуж, все это больше не грозит.

* * *

Празднества продолжались еще несколько дней: с утра мужчины ездили на охоту, женщины хлопотали по хозяйству, вечером снова садились за столы, и гудьба, хмельные крики, песни разносились от княжьей гридницы и избы по всей горе. А потом молодой князь Свенельд Ольгович с женой уехали в Коростень – пора было отправляться в полюдье, кормить дружину. Этой зимой Деревляни и земле дреговичей предстояло познакомиться со своим новым князем.

А все остальные, едва протрезвев, собирались уже на другую свадьбу – в Чернигов. Унебор уехал готовиться к приему невесты, свадебный поезд Придиславы Ольговны должен был на днях последовать за ним: нужно было успеть до ледостава и до окончания свадебного срока перед Корочуном. Велем со своей ладожской дружиной намеревался после Чернигова не возвращаться в Киев, а переждать Корочун и трогаться по льду восвояси, на север. Слыша разговоры об этом, Предслава все настоятельнее задумывалась: а ей что делать? И Велем, и Белотур заводили с ней разговоры при случае, расспрашивали, чего она хочет – теперь она имела право на то, чтобы родичи считались с ее желаниями. Князь Ольг ждал от нее благоприятного ответа, чтобы затевать сватовство с Бериславом положенным порядком, но она думала об этом без малейшей радости. Она не питала склонности к Бериславу, не доверяла Ольгу, зато ее тянуло хотя бы повидать родные места, прежде чем заново связывать себя с Русской землей. Да и что ей эта Русская земля? Здесь Предслава родилась и отсюда тянулись корни ее отцовской стороны, но родиной она считала Плесков, где выросла и где жила ее ближайшая родня: мать, отчим и братья. Ольг хотел, чтобы она осталась здесь, но Предслава, вооруженная недоверием, вполне успешно сопротивлялась его безмолвному давлению. Пока только в душе. Как князь он не мог ей приказать, но как муж старшей сестры ее матери обладал определенными правами, и ее долг был по возможности его слушаться. Правда, Велем, старший брат матери, имел еще больше прав, как более близкий родич.

Однажды, за несколько дней до намеченного отъезда, воевода Велем вернулся из бани очень довольный. Он вошел в Ольгову избу, где сейчас оставались одни женщины, дожидаясь своей очереди, и Предслава тут же налила ему кваса.

– Договорились мы! – объявил он, кивнув в благодарность и припадая к ковшу. – Ольг сам начал, а то я уж думал… А так все сладили!

– О чем ты, вуюшко? – У Предславы екнуло сердце.

– Да свататься будем. За младшую его, Зарялу.

Предслава перевела дух – и тут же вдруг снова испугалась. Если речь не о ней, то…

– А за кого ее?

– За Гостяту. Парню восемнадцать лет – самое время женить, да у нас девок нет ему хороших. я уж ехал, все думал – может, здесь пошарю. Да боялся, не захочет Ольг нам девку отдавать – ему теперь все князей подавай! А девка вроде хорошая… ты с ней в бане была – все у нее на месте?

– На месте, – повеселевшая Предслава улыбнулась.

При этом вопросе где-то в глубине мелькнула смутная мысль – что-то задело ее, когда она была с Зарялой и другими женщинами в бане в прошлый раз… Она постаралась вспомнить: нет, девка хорошая, никаких изъянов… но что-то тогда мельком привлекло ее внимание.

– Завтра свататься к матери ее пойдем, – продолжал довольный Велем. – А может, и увезем уже девку, чего тянуть?

– Уж она рада будет! Давно ей замуж хочется, все сокрушалась, что Придису отдают, а ее нет!

– Обрадуется, думаешь? Ну, дай Лада. А она девка вроде бы хорошая, собой красивая, – воевода Велем был уже в том возрасте, когда все молодые девушки кажутся красивыми, – да ведь княжья дочь. Упрется еще, скажет, мы ей нехороши.

– Да ее не спросит никто! – отмахнулась подошедшая Придиса. – Отец как сам решит, так и отдаст ее, – добавила она с неосознанным хвастовством любимой дочери, с которой такого уж точно не случится. – А что не князя ей сватают, так и она – не старшая дочь!

Придиса снова засмеялась, радуясь своей удаче, поскольку успела родиться на два месяца раньше.

– Нос-то не задирай – а то матицу снесешь! – Предслава шутливо дернула ее за косу. – Старшая княжна киевская – это я!

Даже имя ее говорило об этом: Елинь Святославна когда-то нарекла ее в честь своей матери и последней киевской княгини полянского корня, и в жилах Предславы, в отличие от Придисы и Зарялы, текла кровь исконного Святославова рода. Того, что, по преданию, происходил от Кия, основателя Киева.

На следующее утро спозаранку сваты, собравшись в Ольговой избе, отправились оттуда на двор старой воеводши, где жила Ведица с дочерью – теперь, после отъезда Людомилы, уже только вдвоем, не считая челяди. Но сегодня князь Ольг ушел туда еще раньше сватов, чтобы последних принимать – ведь он был отцом невесты. Сватами пошли сам Велем, Белотур, как родич, – и Воята. Поскольку жених остался в Ладоге, старший брат должен был его заменить в обряде обручения.

Когда они вошли, князь Ольг сидел у стола, Ведица стояла возле бабьего кута, а Заряла пряталась за занавеской. Жене князь рассказал, что сегодня произойдет, но Заряла толком ничего не знала – ее лишь насторожило неурочное появление отца.

Но вскоре ей все стало ясно. Трое мужчин вошли без спроса, а Велем огляделся и спросил:

– Где у вас тут матица?

Ольг, подавляя улыбку, указал им на лавку под матицей, и трое уселись. Заряла побледнела: странный вопрос про матицу, которую и так знает всякий, задают только сваты, желая показать, что пришли издалека. И хотя она с нетерпением ждала, пока чужие люди придут в ее дом «искать матицу», бледность разлилась по ее лицу, когда она увидела долгожданных гостей! Сбывалось то, чего она хотела меньше всего на свете! И Воята, встретив взгляд высунувшейся из-за занавески девушки, ухмыльнулся и подмигнул ей, подтверждая ее самые неприятные опасения.

– С чем пожаловали, гости дорогие? – невозмутимо осведомился Ольг, сидящий у стола.

– На лов мы вышли, – ответил Велем. – Есть у нас ясный сокол, а у вас серая уточка. У вас есть дочь Заряла, а у меня сын Гостята – вот и думаем, как бы нам их вместе свести да в одно гнездо усадить.

Белотур поднялся и протянул хозяйке каравай – вздохнув, Ведица приняла его, поклонилась, прижала к груди и перевязала красной шерстяной ниткой с обережными узлами. Вот и пришел час – ее единственное дитя, что растила она шестнадцать лет, забирают у нее, чтобы увезти за реки широкие, за леса дремучие… У нее дрожали губы, но кричать и причитать еще не пришло время.

– Хлеб у добрых людей берем, а вас с нами пировать зовем, – подавляя печаль, ответила она, и это означало согласие.

Гости встали и перешли к столу – как уже принятые в доме и будущие родичи. Ведица подала братину с пивом – сперва отпил Ольг, потом передал гостям.

– Где же невеста? – весело спросил Белотур. – Поглядеть бы, что за девку берем.

Ольг кивнул, и Ведица вывела из-за занавеса Зарялу. Та смотрела на гостей во все глаза, бледная и дрожащая. И даже тень улыбки, которую все привыкли видеть в ее нежных чертах, сегодня придавала ей особенно жалкий вид.

– Кормилец ты мой батюшка, – начала она осевшим от потрясения голосом. – Или я тебе надоела? Или много хлеба поела? Зачем отдаешь меня в люди чужие, неведомые? Чтоб тебе бы, свату большему, этим пивом захлебнуться, этим хлебом подавиться! У нас пироги не про вас печены! Чтобы к вам, сватушки, трясовица привязалась, чтоб трясло вас всех, повытрясла. Еще как бы тебе, сватушка, со двора бы тебе съехать, а до другого двора не доехать, стороной набродиться, да серым волком навыться, тебе собакой налаяться, да черным вороном накурлыкаться, тебе зайком наскакаться, да назад воротиться, у ворот поколотиться!

Мужчины слушали это с самым довольным видом: невесте полагается ругать и проклинать сватов, разлучающих ее с домом, иначе чуры на нее обидятся. Так делают даже те девушки, что идут замуж с большой охотой. Но давно никто не вкладывал в эти проклятья такого искреннего чувства, как Заряла. Ее голос дрожал от обиды и негодования, в глазах блестели слезы. И особенно жгучие ее взгляды предназначались Вояте – если бы она могла убить взглядом, то парень, которого она и считала женихом, уже лежал бы на полу бездыханный.

Выкрикнув последние слова, она повернулась и кинулась бежать из дома – только русая коса мелькнула. Мужчины рассмеялись, а Воята, быстро глянув на Велема, кивнул, вскочил и бросился следом.

Заряла сама не знала, куда несется – будто хотела убежать от злой судьбы. И даже не услышала шагов позади – как вдруг что-то схватило ее уже перед воротами и прижало к стене клети. Перед ней оказалось то самое лицо – с уродливым шрамом на подбородке, чисто выбритом ради такого события, с серыми глазами, в которых ей виделось что-то волчье. Видя его так близко, вплотную, она в негодовании дернулась, но его руки даже не дрогнули.

– Куда метнулась? – спросил Воята, держа ее за плечи и не давая двинуться. – Ступай назад – обручаться будем.

– Не буду я с тобой обручаться! – в запальчивости выкрикнула Заряла. – Да я лучше в Днепр брошусь, чем за тебя пойду! Пусти меня!

– О как! – в изумлении воскликнул Воята, пораженный тем, что она его, оказывается, принимает за жениха! Но мало кому такое не покажется обидным, и он спросил: – Ну и чем я тебе так не угодил? Не хорош, не пригож?

– Да любой леший тебя пригожее! Любой упырь лихой повежливее! Ни за что я в ваш род не пойду, пусть хоть поленом меня гонят! Ненавижу вас, ладожских!

– Да что мы тебе сделали? – Видя пылкую ненависть в ее глазах, Воята начал понимать, что она ведет себя так не просто от вздорности или спеси балованной девицы, считающей, что ни один жених для нее не хорош. – Чем обидели?

– Чем обидели, спрашиваешь? Будто сам не ведаешь! Весь род мой вы загубили! Моей матери вы всю жизнь порушили! Ее брата, князя Аскольда, вы убили! Мужа ее первого, Борислава, тоже вы убили, и Киев, и Коростень забрали!

– Да мы здесь при чем? – Воята оторопел. – Это ж Ольг! Отец твой! Наших тогда никого здесь и близко не было, у отцов докончание с Аскольдом было, мы его и держались.

– Без вас он не пришел бы сюда. И почему Яромила в Киеве княгиня? Моя мать – Дирова дочь, она должна быть княгиней! Яромила здесь никто, чужая, а моей матери место заняла! Ненавижу вас всех! Всю вашу Ладогу ненавижу! Не пойду к вам! И тебя я ненавижу, глаза твои бесстыжие! Чтоб тебя в рог скривило! Нет парня на свете противнее тебя! Возьмешь меня замуж – сам пожалеешь!

– Что пожалею – это точно, – задумчиво согласился Воята и выпустил ее плечи. – Дура ты все-таки, девка, – сказал он больше с сожалением, чем с издевкой, и Заряла, скорее удивленная, чем обиженная, осталась на месте.

– Это почему это я дура? – с подозрением осведомилась она, будто ответ мог быть каким-то совсем неожиданным. – я знаю! я все знаю, как тогда было!

– Как тогда было – может, и знаешь. А вот что сейчас… Чем искать, есть ли где парень попротивнее меня, ты бы хоть спросила сперва, кто я-то есть такой!

– Кто ты есть такой? – в полном недоумении повторила Заряла.

– Не я это! Не за меня тебя сватают, голова ты березовая! Меня с тобой взамен брата обручают, раз его здесь нет, сватают тебя за Гостяту, Велемова сына. А я воеводе не сын, а сестрич. Отцом моим был Хранимир, воевода валгородский. Ты хоть бы у сестер спросила, они бы тебе сказали. Так что пляши! Коли противнее меня нет, то Гостята тебе понравится!

С этими словами он взял ее за руку и потащил назад в избу. Заряла шла за ним, еле передвигая ноги. Вместо облегчения она испытывала в основном растерянность. Все в ней возмущалось при виде Вояты, но когда оказалось, что идти ей не за него, у нее вдруг возникло чувство, будто ее обокрали.

Когда они вошли, старшие, уже прикончившие пиво, переглянулись и подмигнули друг другу: Воята в два счета укротил упрямую и строптивую невесту, и теперь она шла за ним покорная, как овечка. Заряла несколько успокоилась, зная, что ей идти не за этого парня, который тут сидит рядом с ней, лишь заменяя брата, но растерянность не проходила. Глупо как вышло – столько шуму подняла, а вовсе было незачем… Это вовсе и не он… Уже зная об этом, она искоса посматривала на Вояту и замечала, что с другой стороны лица, где не видно шрама, он не так уж нехорош собой… вполне себе ничего… с лица многие гораздо хуже бывают… так что в рассуждении внешности он далеко не самый противный на свете. А шрам… может, как бороду отрастит, станет не видно? Перед старшими он сидел со спокойным и почтительным видом, но ощущение силы и уверенности осталось, так что она вдруг почувствовала себя глупым ребенком рядом со взрослым мужчиной.

А отцы тем временем обсуждали сроки свадьбы. Ладожане, как поняла Заряла, заново при этом испугавшись, хотели увезти ее с собой прямо сейчас, но на это Ольг, к ее облегчению, не давал согласия. И причиной была Предслава.

– Я давно обещал Бериславу переяславльскому заключить с ним родственный союз, как только это будет возможно, – говорил Ольг. – Между нами было решено, что мы, трое князей Русской земли, должны быть единым родом, как это и было при старых полянских князьях. Чернигов и Переяславль включены в мое докончание с греками – потому что я вижу в них людей моего рода, и они будут пользоваться там теми же правами, что и я сам. В Чернигов я отдаю мою старшую дочь. В Переяславль я собирался отдать мою младшую дочь. Но я отдаю ее вам. Только справедливо будет, если взамен ваш род даст мне другую невесту, равную достоинствами, чтобы я мог с ее помощью заключить союз с Бериславом. Ты, Велем, как ближайший родич княгини Предславы, можешь решать ее судьбу, и я хотел бы, чтобы ты дал согласие на ее обручение одновременно с обручением моей дочери и твоего сына.

– Славуня уже не дева, – заметил Белотур. – Ее нельзя родительской волей отдать.

– Она почитает старших! – Ольг одобрительно улыбнулся. – Чтит весь свой род – и материнский, и отцовский. Вы двое – самые близкие ее родичи, и любой из вас обладает над ней правами отца. – Он многозначительно взглянул на Белотура, и тот отвел глаза. – Если вы одобрите сватовство Берислава, она даст согласие. И когда она будет обручена, моя дочь уедет с вами.

Велем и Белотур переглянулись. Они знали друг друга еще с тех пор, когда юной невестой, порученной их опеке, была мать Предславы, а теперь им приходилось разделить на двоих ответственность и за судьбу дочери. Еще с тех же давних пор Велему было известно, что Белотур хотел сам жениться на Дивляне и что с ее дочерью его связывает более тесное родство, чем покойника Аскольда, считающегося отцом Предславы…

– Поговорим с ней. – Велем пожал плечами. – Она хотела сперва мать повидать…

– Она слишком недавно вдовеет, – добавил Белотур. – Надо дать ей время…

– От вдовьей тоски нет лучшего средства, чем новое замужество. Разве вы оба хотите, чтобы эта молодая прекрасная женщина сохла в одиночестве? Не хотите внуков?

– Не важно, чего мы хотим, – ответил Белотур. – Важно, чего она хочет. я не стану ее неволить.

– Неволить никто не станет. – Велем покрутил головой. – Но я с ней поговорю. Отчего же ей за Берислава не выйти? Он мужик справный… а что в годах, так и она не девка.

– Он твой ровесник, – Ольг с намеком улыбнулся. – Ты ведь не скажешь, Велем, будто мужчина в таких годах староват для женитьбы?

Но пока Ольг не получил ответа, дело не могло иметь продолжения, и обручение Зарялы отложили до тех пор, пока будет решена участь Предславы. Сваты удалились, добившись успеха только наполовину; у Белотура вид был непривычно суровый, а у Велема – озадаченный. При разговоре в бане ему показалось, что Ольг готов отдать дочь без особых условий, кроме обычных подтверждений мира и торговли, но теперь стало ясно, что все не так. Выкупить невесту для сына ему придется не бобрами и куницами, а другой красной девицей. А он-то уже привык к мысли, что дело слажено и у него в дому будет Ольгова дочь… Тогда-то Вышеня словенский присмиреет… Но оказалось, что дело далеко еще не слажено, и успех его зависел теперь только от Предславы.

* * *

Велем действительно попытался поговорить с племянницей, но толку не добился: она не возражала прямо старшему брату матери, но мялась, бормотала о том, что еще слишком недавно потеряла прежнего мужа и ей рано искать второго.

– Да я бы не спешил тебя опять с рук сбывать – ты еще молодая, – отвечал ладожский воевода. – Только нам ждать некогда – надо восвояси собираться и решать, едет с нами девка или нет. Сбирать ей короба или погодить пока.

– Не неволь ее, вуюшко! – упрашивал Воята, которому Велем, как своему любимцу, наедине позволял больше обычного. – Берислав этот в отцы ей годится. Подумай хорошенько: сейчас ее отдать, так навек в Русской земле и оставить, даже с матерью не повидается.

– Да я не неволю. Только сам знаешь: сейчас Ольг невесту нам не отдаст, на другой год опять ехать придется. Сам же и поедешь – охота есть через весь белый свет каждый год волочиться?

– Я съезжу! – Ради Предславы Воята был готов еще и не на то. – Да и Гостята еще не поседеет за год – вот через год одну невесту привезем, другую возьмем, – твердил он, в глубине души надеясь, что за год необходимость для Предславы выходить за Берислава как-нибудь рассеется.

– Тебе ее жаль отдавать, что ли? – усмехался Велем.

Горячность сестрича вовсе не казалась ему странной: Велем и сам был очень привязан ко всем женщинам своего рода, считая их самыми красивыми и мудрыми, достойными самой лучшей доли, и любой жених казался для них нехорош. И тому, что Воята, как по всему было видно, так близко сошелся с Предславой – в свободное время их почти всегда замечали вместе, – воевода даже радовался. Вояту он считал самым толковым парнем из поколения сыновей – может быть, потому, что Воята был похож на самого Велема даже больше, чем родной сын Гостята, удавшийся в мать, – и целиком одобрял то, что сестрич принимает так близко к сердцу благополучие Предславы. Все бы так за родню стояли!

– Не торопи ее, сват, – поддерживал и Белотур, глядя на Предславу с тайной тоской: ему хотелось сделать для нее гораздо больше, чем сейчас было в его силах. – Ты, если замуж покуда не хочешь, так и не ходи, – убеждал он саму Предславу, взяв за руку. – Какие твои годы! Отдохни, опомнись. К матери поезжай. А хочешь – у меня в Гомье поживи, я о тебе как о дочери заботиться стану.

И каждый, кто увидел бы их в этот миг, стоящих рядом, не удивился бы желанию Белотура заботиться о Предславе как о собственной дочери – она была похожа на него так, как только и может родная дочь.

– С матерью… да. – Велем подумал о Дивляне. Он-то не удивлялся сходству этих двоих, много лет назад сообразив, что к чему. – Да и Вольга нас с кашей съест, если мы ее тут замуж отдадим, его не спросивши.

– Это во как верно! – с облегчением подхватил Воята, и Белотур кивнул, хотя с тех же давних пор недолюбливал плесковского князя.

– Но ты сама-то как? По нраву тебе Берислав?

– И не знаю даже. – Предслава предпочитала уклониться от ответа, понимая, что дело тут вовсе не в Бериславе.

Дело в Ольге киевском. В том, кто опять брался устроить ее судьбу и кому она совсем не хотела доверить это дело.

Частью гости после свадьбы Свенельда разъехались, но и в Киеве, и на княжьем дворе по-прежнему было многолюдно. Каждый вечер накрывались длинные столы в гриднице – для старейшин и воевод, а в княжьей избе – для родни. Ольг молчал, не заводя заново разговоров о будущих браках, но каждый раз, ловя на себе взгляд его проницательных светлых глаз, Предслава понимала: он ждет ее ответа. Подумав немного, она оценила его умный ход: Заряла, внучка Дира, в Киеве и вообще в Русской земле ему мешала. Неявно, но ее происхождение таило для него угрозу и грозило возможными неприятностями – особенно если отдать ее в род кого-то из младших полянских князей. Зато на Волхове она будет сама по себе никто, только средство союза ладожан с ним же, Ольгом. Выдавая ее за Гостяту, Ольг убивал одной стрелой двух уток. Ему самому этот брак был полезен, и потому Предслава надеялась, что он все же уступит и выдаст Зарялу сватам, не дожидаясь сговора ее самой с Бериславом.

В избе было тесно от множества родни и забредших гостей. Вместо привычных лучин горели восковые свечи – частью греческие, привозные, частью изготовленные дома, но и они чадили в спертом воздухе. Прислужницы таскали на столы новое угощение, и прохладные дуновения из отодвинутой заслонки казались такими сладкими! Набросив на голову шерстяной плат, Предслава вышла во двор, посмотрела на небо. Было ясно, сияли звезды, но подморозило – растоптанная грязь под ногами схватилась и стала твердой как камень. Скоро встанут реки, можно будет ехать на север – через Днепр на Ловать, на Ильмерь-озеро, на Волхов… Или в Плесков. Заново привязавшись сердцем к материнской родне, Предслава не хотела оставаться, когда все свои уезжают. Кто у нее тут? Вуйка Яромила? Та самая, что…

– О! Володимеро… Волегостевна! – окликнул ее знакомый голос.

Обернувшись, она увидела Берислава, который, слегка пошатываясь, возвратился из нужного чулана и заприметил ее у двери. Предслава повернулась и хотела идти в избу, но он позвал:

– Погоди! Дай хоть слово молвить. Не бойся, я ж не трону.

Предслава осталась стоять у стены. Она понимала, о чем он хочет с ней говорить. Ей не хотелось выслушивать его уговоры, но ведь и вечно бегать от него тоже не получится. Не он сегодня – так завтра Ольг потребует от нее решительного ответа.

– Послушай меня… – Берислав остановился рядом и для надежности оперся о стену. От него так несло медовухой, что Предслава невольно его пожалела: завтра утром ему будет худо. – Ольг ведь говорил с тобой?

– Говорил, – через силу подтвердила она. – Спасибо за честь, княже. Но только я всего три месяца вдовею. Если поспешу, ославят меня, скажут, быстро мужа забыла, не отплакала. И мне, и тебе от этого чести не прибавится.

– Да что тебе был этот муж? – Берислав пренебрежительно махнул в воздухе свободной рукой. – я ведь знал его – чисто отрок, даром что третий десяток ему шел. И голову сложил-то по глупости.

– По глупости? – в изумлении повторила Предслава, от Свенельда знавшая, что муж ее пал в сражении с сулянами, как и подобает князю.

– А то нет? Кто его вперед гнал? С Ольговичем они вечером поспорили, Ольгович ему говорит, ты без меня да без полков отца моего и двух баб не одолеешь, а Володыня ему – сам с бабами воюй, а я и без вас справлюсь.

– Чего-чего? – Предслава повернулась к нему. О своем последнем разговоре с Володыней братец Свентя не обмолвился ни словом.

– Да я и говорю, – обстоятельно пояснил Берислав, пьяно хмурясь и стараясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. – Вечером… нет, вру, уж ночью. Дозоры мы проверяли, я свои, они свои. Смотрю, у Свенельдова шатра он сам вроде подошел спросить, нет ли нового чего. А мы тогда уж знали, что Заслав близко и на заре ударит. А они там с пивом сидят. Оба такие уже… – Он пренебрежительно пошевелил рукой, хотя сам был сейчас далеко не образцом трезвого поведения. Предслава напряженно вслушивалась, боясь пропустить хоть слово. – И спорят. Свенельд говорит, мой отец тебя выкормил, вырастил, меч держать научил, а не будь нас, ты не то что с дреговичей дань бы не собирал, а сам бы им платил! Потому они тебя и боятся, что мой отец у тебя за спиной. А сам ты, говорит… – Берислав икнул, – двух баб не одолеешь, они подолы задерут, ты и побежишь. А Володыня ему: да вы кто такие, говорит, мой род от Дажьбога идет, а вы никто, тьфу, находники… Вы, говорит, без нас в Киеве года бы не просидели, а вся ваша сила в том, что твой отец Дирову сестру назад к себе забрал, когда мужа ее убил, Володынина, стало быть, стрыя… А я, говорит, уж давно не малец беспортошный, что вы сиротой оставили, а сам за себя постою! Ну, всякое такое… Поминали разное… А потом Володыня говорит: сам я завтра Заслава разобью и к тебе притащу, вот увидишь.

– И что? – едва слышно прошептала Предслава.

– Ну и помчался с дружиной, едва рассвело. И за рощей нарвался на Заслава. Мы хотели с Унятой тоже скакать, а Свенельд сказал, не надо, он требовал, чтобы никто не вмешивался и добычу не перенял. А как ясно стало, что сам он… что побили его, тогда уж мы втроем… Сам дурак. Перед Свенельдом гордился, а Заслав-то не знал… – Берислав ухмыльнулся. – Вот так вот. В года-то вошел, а ума не нажил. Будто вчера меч получил… А я-то – другое дело! – Он наклонился почти к самому ее лицу, но Предслава стояла, оцепеневшими пальцами сжимая края платка у горла, и даже не отстранилась. – Со мной-то у тебя не такая жизнь будет! Я-то ведь не дурак, чтобы впереди Ольговича в сечу кидаться! Пусть-ка он сам кидается, коли удалее всех! Что тебе теперь плакать по такому мужу? Схоронили, и пусть себе в Ирии с дедами пирует. А мы тут попируем…

Предслава стояла, не в силах шевельнуться, оледенев от нового открытия. Во многом Берислав прав: умом Володыня не блистал. Еще в первый год замужества она с огорчением убедилась, что умнее мужа и что он часто ведет себя как неразумный отрок. Но Свентя – другое дело. Свентя совсем не дурак, чего нет, того нет. Уж в недомыслии никого из киевских князей не заподозришь. Это Володыня ввязался в спор по глупости. А Свенельд – от ума… Раньше она легко поверила бы, что просто пиво вскружило головы двоим молодым честолюбивым мужчинам. Но в свете того, что она уже знала, этот спор становился еще одним узлом науза, который связали чьи-то хладнокровные руки… Не тогда ли лелёшка-жених исчезла, оторванная от невесты и выброшенная из белого света вон?

Тут она осознала, что Берислав продолжает говорить, и с усилием заставила себя прислушаться.

– Мы-то с тобой не так жить будем, – бормотал тот, наклоняясь к ее голове. – я тебя саму киевской княгиней сделаю. Хоть ты и зовешься Волегостевной, но я-то помню, что ты по родному батюшке – Аскольдовна. Кровь Святослава в тебе, Дажьбожья кровь. я с тобой… такие дела смогу делать! Сам старшим полянским князем стану! Пусть Унята, дурак, молодую девку берет. Что с этой девки? Ольгова дочь, от находника. Да и вторая не лучше – всей чести, что Дирова внучка, а кто был тот Дир? Тот же находник, да и все. А я – от Дажьбожьей крови, и ты тоже, старого корня Святославова. Мы – Дажьбожьи внуки, нам власть над землей полянской богами дана…

Пока он говорил, Предслава немного опомнилась. Только краем сознания отметив, что ее и тут пытаются втянуть во что-то опасное и совершенно ей не нужное, она наконец собралась с силами, оттолкнулась от стены и бросилась в дверь.

– Володимеро… Волегостевна! Погоди!

Берислав устремился за ней, но, едва перевалившись через порог в истобку, вместо Предславы наткнулся на Вояту.

– Куда разлетелся? – Тот весьма невежливо пихнул его в грудь, так что переяславльский князь снова ткнулся спиной в закрывшуюся дверь. – Ты к моей сестре не лезь!

– Да я… Да ты, отрок короткополый… – Берислав вяло рассердился, но не очень, потому что был пьяноват, а бегать за Предславой сейчас не имел никакого права.

– Чего там, сват?

– Не разберу впотьмах!

– Никак князя переяславльского бьют!

– Что же за пир без драки! – одобрительно заметил Обрад.

– Князь Берислав поспешил, но его легко понять, – сказал Ольг, сидевший во главе стола. – Всем нам известны его желания. И я бы тоже не отказался услышать ответ княгини Предславы и ее родичей…

– Нет! – выпалила Предслава, остановившись прямо перед Ольгом.

Он хотел прямого ответа – он его получил. Прямее некуда.

Услышав ее задыхающийся голос, родичи и гриди за столом поутихли, стали унимать самых пьяных. Белотур поднялся на ноги, будто хотел немедленно устремиться ей на помощь, но потом снова сел, не сводя с молодой вдовы встревоженных глаз.

– Нет, – со всей решимостью повторила Предслава, глядя прямо в лицо Ольгу. – Не пойду я за Берислава, слышишь? И ни за кого в Русской земле не пойду. я возвращаюсь домой, в Плесков, к матери. И пусть у нее меня снова сватают. Но к вам сюда я не поеду больше!

– Что с тобой? – Ольг поднялся, в изумлении глядя на нее. Лицо его ожесточилось и вместо обычного дружелюбия стало выражать неумолимую властность. – Ты так сама решила? А с родичами ты посоветовалась? Каков будет ответ твоего вуя Велема?

Он перевел взгляд на ладожского воеводу. Велем хмурился, пытаясь изгнать хмель и собраться с мыслями. Зная Предславу, он понимал, что неспроста племянница так взбеленилась.

– Что ты, Славуня? – Он тоже встал и наклонился, чтобы лучше видеть во мраке, озаряемом трепещущими огоньками свечей. – Ты же вроде не прочь была? Или Берислав тебя чем обидел?

– Если кто обидит мою… дочь моего брата, будет отвечать передо мной, – сурово впиваясь глазами в Берислава, упавшего на скамью у дверей, тихо, но грозно заверил Белотур. – И живые позавидуют мертвым!

Не оборачиваясь, Предслава чувствовала, что Воята стоит позади нее. Как положено неженатому парню в присутствии старших, он молчал, но никогда в жизни она не слышала такого яростного, выразительного молчания. Ей хотелось прижаться к нему спиной, но даже так его близость поддерживала ее и придавала сил.

– Мы так решили. – Велем перевел взгляд с Предславы на Белотура, потом на Ольга. – У нее мать и отчим живы, и мы не вправе ее отдавать без их совета. Она хочет к матери вернуться – пусть возвращается. А кто хочет ее сватать – пусть в Плесков засылает сватов. И там они сами пусть решают меж собой…

– Она была замужем за человеком, который платил мне дань и звался моим сыном, – сказал Ольг. – И она – племянница моей жены. я тоже имею право решать ее судьбу.

– Ты уже один раз решил мою судьбу, княже! – Предслава сбросила с головы верхний плат, чтобы не мешал, и движением рук призвала остальных не вмешиваться. – Так решил… будто сама Макошь. Ты ткань судьбы моей соткал мечом… от начала и до конца. Вот это… что?

Она вынула из-за пазухи свою злосчастную лелёшку, сделала несколько шагов, не чуя ног, и бросила куклу на стол перед князем. Все в избе разом поднялись и потянулись, силясь разглядеть, что там такое. Княгиня Яромила возле кута неслышно ахнула и вскинула руку ко рту; кое-кто на нее оглянулся.

– Это лелёшка моя свадебная, – пояснила Предслава тем, кто не разглядел куклу, но не сводила глаз с Ольга. – Не такие узоры моя мать на ней вышивала, как дочь в замужество провожала. Берегла я в ларе свою судьбу, да не уберегла. Как она из моего ларя здесь, в Киеве, в твоем дому оказалась? Почему «Перуновы кони» хвостами друг к другу повернулись, а нива моя незасеяна осталась? Где лелёшка мужа моего? Где муж мой?

Чуть ли не впервые на памяти всех, кто его знал – а у некоторых этот срок исчислялся двадцатью с лишним годами, – Ольг не нашелся с ответом. Несколько мгновений стояла тишина, только огонь гудел в печи, будто чуры тоже гомонили от изумления и возмущения. А потом Велем ухватил стол за угол и отшвырнул, чтобы освободить проход – миски и блюда, ковши и ножи со звоном и грохотом полетели со скатерти, посыпались на пол куски мяса и хлеба, полилось пиво. А Велем шагнул вперед – будто пробудившийся волот.

– Ах ты змей ползучий! – рявкнул Белотур и выскочил из-за своего угла стола. Даже в полутьме было видно, что на скулах его вспыхнули два ярко-красных пятна, как всегда бывало, если он волновался.

Оба воеводы в едином порыве шагнули вперед, и в движении их была такая неумолимая ярость, что Предслава ахнула. Ольг сделал то, чего не прощают ни чужим, ни своим. Зловредная ворожба – провинность хуже убийства, потому что вредит исподтишка. И особенно когда направлена против женщины, предназначенной хранить и продолжать род.

– Ща я тебя… – невнятно прорычал Велем, и Ольг, которого никто не назвал бы трусом, переменился в лице.

Велем не шутя собирался убить его на месте, и ни дружина, ни гости ему не помогут – просто не успеют. А с другой стороны приближался Белотур, начисто утративший обычное дружелюбие.

Ольг отшатнулся и уперся в стену. Всю жизнь он ходил по морям, сражался, одолевал врагов самыми разными средствами, прошел от ледяной стены на северном краю мира до Миклагарда на юге, подвергался неисчислимым опасностям и удачно избегал их, но сейчас лишь краткий миг отделял его от смерти – на вершине власти, славы и могущества, за собственным столом, от рук двоих словенских полупьяных мужиков…

Меча под рукой, находясь в собственном доме, он не держал, и перед ним лежал только нож с коротким лезвием, которым пользуются за столом. Но не успел Ольг схватить его, как женская фигура метнулась со стороны кута и княгиня Яромила встала между братом и мужем.

– Велько, стой! – Она замахала руками, чтобы привлечь его внимание, уперлась ладонями в его широкую грудь. – Выслушай меня!

Он схватил ее за плечи и отодвинул с дороги, будто соломенную куклу, но она вцепилась в его запястья мертвой хваткой и повисла – поволочилась бы за ним по полу, если бы он не остановился.

– Нет, нет! – выкрикнула княгиня. – Это не он! Не тронь его! Ольг не виноват ни в чем! Это не он, это я! Я!

Лицо Велема приняло несколько более осмысленное выражение, и он перевел взгляд с Ольга на сестру. Она выпустила его руки и попятилась.

– Велько, выслушай. я расскажу тебе. Да, я виновата. Это сделала я. я приказала привезти ее лелёшек. я лишила ее… не дала… – Княгиня на миг опустила глаза, не в силах признаться вслух, что ворожбой и травами губила будущих детей родной племянницы. – я затворила ее… Но мой муж здесь ни при чем. Это не он приказал мне.

– А кто? – подала голос Предслава из полутьмы, и все обернулись к ней.

– Это… – Яромила тоже посмотрела на дочь своей сестры. – Такова была воля чуров.

– Неправда! – с болью вскрикнула Предслава, будто раненная стрелой, и Воята безотчетно обнял ее сзади, стремясь поддержать.

– Правда! – так же отчаянно крикнула Яромила. Она с трудом владела собой, дрожа и едва не плача, и даже у мужчин сводило живот судорогой и слабели ноги при виде горя и слабости этой всегда невозмутимой, сильной, мудрой, уверенной женщины. – Такова была воля наших предков! Они открыли мне… Давно, еще пока ты не вышла замуж. Еще когда тебя не сватали, мне было поведано, что женская ветвь потомства нашей бабки должна быть затворена на трижды девять лет от дня вдовства Дивляны. Это выкуп за то, что твоя мать осталась жива, хотя даже собственный муж желал ее смерти! Ты тогда была еще мала. Потому у твоей матери родился еще сын, но не рождалось больше дочерей. И, вспомни, ни у кого из дочерей Радогневы больше не появлялись внучки, только внуки. А когда ты вышла замуж, от срока оставалось двенадцать лет. Четыре прошло. Восемь осталось. я не хотела… Но чуры повелели… Они сказали, что трижды девять лет должно пройти, прежде чем вызреет в Огненной реке сила нашего рода, и тогда вынет Сварог искру и вынесет ее в белый свет, да так, что всю землю она осветит собой и сделается новым солнцем в небесах. Я лишь исполняла волю предков. Прости меня. – Княгиня поклонилась племяннице в пояс. – Но ни я, ни ты ничего не можем здесь поделать.

– А что твой сын… моего мужа… под стрелы козарские на Суле послал… тоже воля предков?

– Что нам был твой муж? – холодно и жестко ответил Ольг и наконец вышел из-за стола, встал рядом с женой прямо напротив Велема. – Он нам не родня. Зато Деревлянь теперь наша навсегда. И если он был тебе дорог, я даже готов заплатить выкуп… из родственной любви, хотя никто не докажет мою вину в его смерти. Он знал, что делает, и стреляли в него козаре Заслава. А ты получишь нового мужа. Не менее родовитого, но гораздо умнее.

– Спасибо за заботу. Но мне от тебя ничего не надо. Вы уж обо мне позаботились: вдовой я бездетной осталась и чуть к Князю-Ужу не ушла с камнем на шее, Деревлянь для братца Свенти оберегая. я возвращаюсь домой. И ты не жалей обо мне. – Предслава обернулась и нашла взглядом Берислава, который от потрясения почти протрезвел. – Не жалей, что я тебе не досталась. Восемь, девять лет мне еще дитя не родить – а при бездетной княгине ты долго на белом свете не заживешься. У козар стрел еще много.

Она шагнула вперед и забрала со стола свою лелёшку.

– Ты бы хоть с матерью посоветовалась, чем такое творить, – сурово бросил Велем Яромиле. – От кого другого бы ждал, но не от тебя!

Яромила опустила глаза и промолчала. Ее больно ранило явное осуждение брата, который всю жизнь любил ее, но выбор она сделала очень давно. И тогда же совершила первое, молчаливое предательство своего рода: ведь она знала, зачем Ольг, тогда еще варяжский князь Одд Хельги, направляется в Киев, где правил в то время их свояк Аскольд. Знала, но никому ничего не сказала. Она выбрала Одда, и он за это сделал ее княгиней Русской земли.

Предслава пока была слишком взволнована, чтобы толком осмыслить все услышанное и решить, кому и насколько она верит. Но кое-что она поняла. Может, Ольг все же заставил жену затворить чрево племянницы и лишить род Мстиславичей новых наследников, а может, просто ловко уцепился за Макошину нить. Но было ясно, что в Русской земле, которой сам же он дал это имя, в его лице воцарилась совершенно новая, невиданная доселе сила и власть. Сила, имеющая какие-то свои особые цели, способная использовать волю предков, но не подчиняться ей.

С князем Ольгом и Яромилой ладожане расстались внешне хорошо, но холодно. Чтобы не радовать своих врагов и не позориться внутриродовым разладом, они в оставшиеся до отъезда дни вели себя по-прежнему мирно. Велем поехал в Чернигов и пировал там на свадьбе Придисы и Унебора, но уже без прежнего доверия и воодушевления. Предслава со своими челядинками жила не с прочими женщинами, а с Велемом и его людьми. Несмотря на все свое дружелюбие, ладожский воевода становился неколебим, как гора каменная, если речь шла о безопасности его крови.

– Я хочу получить в невестки твою дочь, – прямо сказал он Ольгу. – Но уберечь дочь моей сестры я хочу больше. Хочешь – отдавай невесту, не хочешь – другую найдем, но Предславу я здесь не оставлю.

– Я не нарушу данное слово, – холодно ответил Ольг. – Моя дочь войдет в твой род. Но она не знала, что это случится так скоро, и не полностью приготовила приданое. Пусть твои люди приедут за ней через год.

Велем кивнул. Отговорка, что-де приданое не готово, годится для тринадцатилетней невесты, но не для зрелой девы шестнадцати лет. Если бы у Зарялы и впрямь до сих пор не было готово приданое, это означало бы, что она неумеха, не рукодельница, которую замуж вообще брать не стоит. Но Велем не винил Зарялу. Она-то была готова идти замуж, но ее отец оказался не готов отдавать дочь, не выменяв ее на другую. Однако Ольг, при всем его хитроумии, имел четкие понятия о чести и ни в коем случае не взял бы слово назад. Он стремился лишь выиграть время, за которое изыщет способ обернуть дело к своей пользе.

Предславе никто не препятствовал уехать с Велемовой дружиной, и не только Яромила, но и сам Ольг при прощании в Киеве обходились с ней ласково, будто убеждая забыть причиненное зло. Но она закрыла для них свое сердце, хоть и чувствовала стыд и неловкость – ведь это была ее ближайшая родня. Что-то встало между ними – что-то трудноуловимое, но мощное, чего она даже за четыре года жизни в княгинях не осознала полностью.

Сестра матери, ее муж и их сын не позволили ей, Предславе, иметь детей, покрыли позором бесплодия, а потом и вовсе лишили супруга. Осознав, что Володыня погублен руками братца Свенти, она заново принялась рыдать от горя, жалости и жестокой обиды. Володыня не заслуживал такого конца, и она все-таки прожила с ним четыре года – ее не могло оставить равнодушной совершенное по отношению к нему предательство.

– Они, Ольг со Свентей, самый мягкий способ выбрали, – утешал ее Белотур, с отеческой лаской поглаживая по спине. – Могли ведь и похуже чего придумать. Засаду подстроить. Или приказать своим в деревлян стрелять, а потом сказали бы, что обознались. И такое бывает. А тут Свентя Володыню только раздразнил. У него выбор оставался, и он сам его сделал. Мог бы и не лезть на рогатину – глядишь бы, жив остался.

– Надолго ли? – всхлипывала Предслава. – Уж коли они решила, что Воло… ды… Володыне не жить, так шелкова ли петля, пенькова ли – все одно петля…

Черниговская свадьба из-за всего этого вышла не слишком веселой, даже бедная Придиса имела подавленный вид и посматривала на родню как-то беспомощно. Она была ни в чем не виновата, но, глядя на нее, Предславе вспоминались упреки, которые Заряла бросала Вояте в день сватовства. А ведь Заряла была права: это ее мать, Ведислава Дировна, имела все права быть старшей женой Ольга в Киеве и княгиней Русской земли. Но он сделал княгиней Яромилу, совершенно чужую здесь, и оказывал ее дочери явное предпочтение во всем.

С Зарялой они до отъезда из Киева больше не виделись. Просватанной невесте полагается сидеть дома и не мелькать на людях, и Заряла, обреченная ехать в такую даль от родного дома и матери, дулась на весь свет.

Она не знала о том, что самые ее неприятные опасения могли бы и сбыться. Как-то в Чернигове, во время свадебных торжеств, Велем, медовухой и веселыми песнями приведенный в особенно благодушное настроение, обнял Вояту за плечи и спросил – как и у него самого его собственный отец однажды двадцать лет назад:

– А ты-то когда женишься?

– Да я… – Воята посмотрел куда-то в сторону. – Я, вуюшко, видно, вовсе веденицу брать не стану. Есть Юлука, чтобы неспособным не считали, – и будет с меня.

– Почему? – Велем удивился. – Засиделся ты у меня в отроках, это правда, но не навек же! я тебе невесту найду хорошую!

– Не надо, вуюшко! – душевно попросил Воята. – Спасибо за заботу, да только не надо мне невесты.

Что-то в его голосе насторожило Велема: чувство отречения, будто скрытая тоска по чему-то недоступному, из-за чего все прочее не в радость. Остаться неженатым племянник, здоровый парень, никак не мог – позор и ему, и всему роду. Что-то здесь не так. Этому странному упрямству должна быть весомая причина. И Велем мог подумать только одно. В памяти всплыли кое-какие наблюдения… и он сгреб сестрича за грудки, поднял и не шутя припечатал спиной к стене.

– Так что же ты молчал? – рявкнул он. – Что же ты не сказал-то? Что я тебе, вуй родной или зверь лесной? Сказал бы, я бы…

– Помилуй, батько! – Воята почти висел, расслабившись и опустив руки с совершенно несвойственной ему покорностью, поскольку вуй имел право вздуть его как угодно. Но признаваться он не собирался – пусть хоть колотит…

– Да если тебе меньшая Ольговна нравится, сказал бы! я бы тебе ее сосватал! Ты и отцовским родом не хуже, и по матери…

– Нет, вуюшко! – смеясь от облегчения, завопил Воята, поняв, что воевода заподозрил его вовсе не в том, в чем он был действительно виноват. – Не нравится мне меньшая Ольговна!

– Врешь! – Велем шмякнул его спиной о стену, но довольно бережно – для убедительности. – я ведь видел, дурень, как ты с ней – то во дворе, и на свадьбе, и целоваться к ней все норовил! И на сватовстве она как пошла за тобой – будто овечка! Мне бы хоть на ум взошло! Коли так, то пока Ольг здесь – давай я с ним поговорю, будем за тебя брать.

– Не надо, вуюшко! – стонал Воята, не зная, как отделаться от этой заботы о его счастье.

– Гостята ее не видел никогда, может, она ему и не понравится, да и моложе он, обождет еще с годок, пока другую найдем. Что за радость, если она жить будет за ним, а коситься на деверя? Потом еще подеретесь – надо мне такие игрища в роду!

– Помилуй, батько!

Так их и застала вошедшая в избу Предслава – в Чернигове Велемова дружина стояла на гостином дворе, построенном еще саварами, и Предслава жила с ними, поскольку не хотела пользоваться гостеприимством черниговских князей. В первый миг она испугалась, похолодела и чуть было не кинулась прочь, но Велем, обернувшись и увидев ее, не рассердился еще сильнее, а наоборот, просветлел лицом и окликнул:

– Славуня! Поди сюда! Ты уж, верно, знаешь, что у этого молодца за тоска на сердце!

– Что за тоска? – с беспокойством спросила Предслава, взяв себя в руки и подходя к ним.

– Не втрескался ли он в меньшую Ольговну? Отпирается, но ты хоть мне скажи! Если да, то за него будем брать. А то, говорит, веденицу не хочу брать, а почему, не говорит.

– Нет. – Предслава, просияв от радости, подошла к ним, обняла Велема и оторвала от Вояты. Тот ухмыльнулся и подмигнул ей за плечом вуя. Она уж точно знала его «тоску». – Ему не нравится Заряла. Просто ему трудно: где бы взял невесту, там не отдадут, а где отдадут, там сам не возьмет.

– Да уж я понимаю… – Велем почесал в затылке. – Но что же теперь… Он ведь в своем роду последний… Не женится – так и сгинут Хранимировичи, будто не было. Одни басни останутся.

– Не сгинут, чуры не попустят. – Предслава взяла Вояту за руку. – Он еще молодой.

– Но тебе, вуюшко, спасибо! – Воята поклонился Велему, потом обнял его.

– Да что там… сам знаешь… ты мне как второй сын…

Они действительно были настолько похожи, что не только Заряла принимала Вояту за родного Велемова сына. Не только во внешности, но и в чем-то большем у них сказывалась общая кровь. Оба они были уверенными, упорными, толковыми и решительными людьми, но Предслава скоро стала замечать между ними и разницу. Велем был более открыт, прямодушен и дружелюбен; все его мысли и побуждения легко находили дорогу наружу, и только возраст и опыт научили его сдерживаться. Воята, напротив, был более замкнут и обнаруживал свои чувства только перед самыми близкими людьми. Если воевода, человек прямой, от других тоже ждал прямоты и узнавал врагов или опасность, только когда они встанут перед ним во весь рост, то Воята везде и всегда держался отчасти настороже, словно бы краем глаза оглядывался, а краем уха прислушивался, как чуткий сторожевой пес.

Обо всех этих делах Предслава часто думала, много говорила с Воятой и Велемом, но до сих пор не знала, как соберется с духом рассказать матери о том, что ее родная старшая сестра, которую она всю жизнь так почитала, сделала с ней, ее единственной дочерью. Испорченную лелёшку она везла с собой, пока не решив, что с ней делать, но чем дальше они уезжали от Киева, тем более диким казалось все случившееся, и порой Предславе мнилось, будто это сон. Но какой уж тут сон! Она ведь не в Коростене, ждет мужа из полюдья. Она уже за тридевять земель, одолевает снежные заносы в еле ползущих санях – по Днепру, по Ловати, по Волхову. Привыкла ночевать не раздеваясь в чужих банях и овинах и сама не знает, где теперь будет ее дом. В Плескове? В Ладоге? Но уж точно не в Коростене, не в Переяславле и вообще не в Русской земле.

Часть вторая

Глава 1

Влажный ветер нес запах речной воды, растаявшего снега, мокрой земли – тот первый, самый желанный запах вплотную приблизившейся весны, что радует больше, чем даже сладкое дыхание цветов и ягод. Предслава выбрала на взгорке местечко посуше и стояла, дыша полной грудью и окидывая взглядом голубой простор. За спиной ее возвышался Дивинец, но на вершину она не полезла – слишком еще грязно и скользко. Правда, старый волхв Святобор, седой старик, нарядившись в медвежью шкуру, сегодня на заре лазил на вершину и там ревел, будто князь всех медведей, подавая своему косматому стаду знак, что пора просыпаться и выходить из берлог. Голос у него был еще сильный – голос Велеса. Плясал на вершине «медвежью пляску» с кудесом и бубенцами вокруг разведенного костра, приветствуя вновь входящую в мир богиню Ладу и ее священного зверя, а народ стоял, плотной толпой окружив Дивинец, и хлопал в лад. Но когда старик спускался по очень крутым, скользким склонам, Воята, Гостята и еще двое парней держали его под руки и ловили внизу, чтобы не съехал прямо на шкуре в лужи растаявшего снега у подножия священного холма.

Предслава стояла у начала одной из нескольких, почти одинаково крутых тропок, ведущих на Дивинец, а впереди перед глазами ее расстилался Волхов. Река только-только освободилась ото льда, но и теперь еще течение несло огромные льдины, между которыми лишь проглядывала темная, мутная вода. Предслава едва дождалась этого дня. Святобор долго не давал позволения начинать встречать весну, отмечать Медвежий день, все говорил – рано. Предслава и сама знала, что рано, но едва ли кто во всей Ладоге ждал знака с большим нетерпением, чем она.

Эта зима тянулась для нее очень долго – и не только потому, что дни здесь были еще короче, ночи еще длиннее, холода суровее, а метели злее и продолжительнее, чем в Деревляни. Почти всю ее первую половину Предслава провела в дороге. Из Киева Велемова дружина уехала в лодьях по реке, но до среднего Днепра едва-едва успели добраться до ледостава. Несколько седьмиц провели в Колонце, Свинеческе, Катыни – ни одно из этих жилых мест, городов и весей, не могло вместить весь обоз. Самого воеводу с родней и ближней дружиной принимала у себя смолянская княгиня Заряла. Она считалась родной сестрой Велема; Предслава знала от матери, как так вышло, и хотя помнила, что эта женщина им по крови вообще не родня, за двадцать лет все привыкли, что князь смолян и днепровских кривичей Станислав считает себя зятем Домагостя и Велема. Да и почему нет? Плохо ли иметь в зятьях человека, держащего в руках важнейший узел торгового пути, место перехода с южных рек на северные? Уж точно лучше, чем во врагах. Поэтому Велем давно смирился с тем, что его давний обман обрел все права истинной правды и у него появилась как бы пятая сестра, в доме которой он с дружиной всегда мог найти родственный прием[14].

Когда закончились двенадцатидневные новогодние праздники, дружина тронулась дальше – уже на санях, предоставленных Станилой, что входило в докончание между ним и волховско-ильмерьской знатью. Долго ехали по извилистой Ловати, преодолевая вьюжные заносы. Но вот приблизился Ильмерь, и у Предславы замирало сердце. Все здесь было уже совсем не так, как в Деревляни, гораздо более теплой земле, где она привыкла жить. Здесь уже все напоминало ей о тех местах, в которых она выросла и которые считала родными.

А кроме того, предстояло решать, что же ей делать дальше. В Словенске пути на Ладогу и Плесков расходились. В Чернигове между Велемом и Предславой было условлено, что воевода везет племянницу до Словенска, а здесь она ждет, пока извещенный гонцами отчим, плесковский князь Волегость, пришлет за ней людей. Велем тоже предполагал их дождаться, погостив в Словенске у родни: словенский старейшина Вышеслав приходился ему тестем, поскольку ладожский воевода был женат на одной из его дочерей, Остроладе. Но как до этой женитьбы отношения ладожской и ильмерьской знати были далеко не лучшими, так и прошедшие двадцать лет мало помогли. Полвека назад на Волхове и Ильмере правили варяги – свеи, но после их изгнания между знатными родами возникла борьба за влияние на словен и чудь. Ильмерьские роды, живущие дальше от моря, в большей безопасности, не раз уже пытались подчинить себе Ладогу, но с тех пор как ладожские воеводы завязали родственные отношения с киевскими князьями, ильмерьские старейшины были вынуждены поддерживать с ними дружбу. Два года назад Вышеслав снарядил дружину на Вуоктар-озеро, надеясь перехватить завоеванную ладожанами дань, но чудь разбила поозёр. В прошлом году две дружины столкнулись в чудских лесах и опять же дело дошло до рати, к радости несостоявшихся данников. Этой зимой было положено установить докончание на будущее: кто куда идет за данью, а может быть, и договориться о совместном походе. Все понимали, что поход объединенными силами был бы гораздо более успешен, но мало кто верил в такую возможность. Ни Велем, ни Вышеслав не согласились бы признать чужое главенство: Вышеслав упирал на то, что Велем его зять, а значит, все равно что сын, а ладожский воевода ссылался на то, что именно через его киевскую родню будет сбываться добытое в походе. К тому же Ладога располагала большей военной силой: уже много лет в ней жил варяжский князь Рерик с дружиной. Летом он на двух кораблях сторожил устье Волхова, не раз принимал битвы с «морскими конунгами», охотниками до славы и добычи, а зимой ходил по чудским рекам за данью. На Ильмере тоже не первый год подумывали о том, чтобы обзавестись наемной дружиной, но мешало старинное предубеждение против варягов.

Из Плескова приехала вся семья: и мать, княгиня Дивляна, и отчим, князь Волегость, и оба брата – Ярополк и Володислав. Все было как Предслава и ожидала: все они жалели ее, осуждали Ольга и Яромилу, чьи руки, по сути, сделали Предславу вдовой. Княгиня Дивляна даже расплакалась и плакала несколько дней, не в силах поверить, что ее родная старшая сестра, которую она почитала наравне с матерью, причинила такое горе ее единственной дочери. Но если мужчин занимала в основном судьба коростеньского стола и то, как вокняжение Свенти Ольговича повлияет на судьбу всех словенских земель и племен, то Дивляна наиболее волновалась из-за Князя-Ужа и возвращения покойницы Незваны, которая когда-то едва не погубила ее саму. Вновь и вновь она заставляла Предславу рассказывать об этом все в малейших подробностях, пытаясь угадать, чего им ждать от будущего. И в конце концов решила, что предоставить решение нужно кому-то помудрее себя – а именно, ее матери, старшей ладожской жрице Милораде Синиберновне.

– Это верно, мать-то поумнее нас всех будет! – одобрил Велем. – Поедем, стало быть, Славуня, с нами. В своем-то роду всегда лучше, кто бы говорил!

Даже теперь Дивляна и Предслава избегали обсуждать это вслух, но обе думали одно и то же: если Яромила навела порчу на родную племянницу, то, может быть, Милорада, мать киевской княгини, сумеет ее снять? Уж если не она – то больше никто!

От матери Предслава получила еще одно неприятное подтверждение того, что княгиня Яромила, похоже, не солгала. В самый последний день перед отъездом Дивомила, сомневаясь, все же сказала ей:

– Вот ты говорила, что Яруша сказала, на трижды девять лет… женская ветвь потомства нашей бабки должна быть затворена… Ведь я сама от бабки Радогневы про то же самое слышала. В ту ночь как раз, когда все случилось… Когда она… ну, та… – Дивляна выразительно двинула бровями, считая совершенно лишним произносить вслух имя Незваны, – нас хотела загубить. Бабка тогда меня спасла, из Нави вытащила, обратно в белый свет вытолкнула. И сказала, что больше приходить не сможет. Долго не сможет… Дескать, истощила она силы свои на рати с Черной Лебедью, да и за гибель дочери ее платить придется. Но воротится, когда в моем роду родится первая дева. И тоже упомняла – трижды девять. И все, больше не сказала ничего, а может, я не разобрала. я ведь сама тогда ровно на середине мосточка над Огненной рекой стояла, чудо, что это-то разобрала. А теперь ты сказала – я и вспомнила. И точно: с тех пор ни разу я моей бабки Радуши не слышала. А уж как хотела бы… – Княгиня вздохнула. – Наложен зарок на трижды девять лет. Значит, правду Яруша сказала.

– Но выходит, бабка Радуша вернется…

– Когда минет срок в трижды девять лет и у тебя дитя родится. Девочка – и это будет моя бабка Радуша… – Дивляна заморгала и поднесла к глазам край убруса, чтобы промокнуть слезы.

– Но ведь осталось еще восемь лет! – Предслава в отчаянии прижала руку к сердцу. Восемь лет в ее положении были настоящей вечностью. – Как же я… Мне сейчас уже за двадцать, а тогда будет… да я, может, не доживу!

– И позже рожают. – Плесковская княгиня вздохнула. – Тяжело, конечно, но тут уж Макошь поможет. Думай о том, что Радогневу Любшанку ты в род вернешь. Мне бы дали боги дожить до такой радости! Как бы я любила ее, как бы лелеяла… Поезжай в Ладогу. Бабушке Милуше расскажи. Уж она лучше нашего во всем этом разберется.

Дивомила, средняя дочь Милорады, была женщиной красивой, неглупой, веселой, но наученной опытом стойко переносить превратности судьбы, однако способностей к волхованию ей боги не дали и наибольшее, что она умела – прочесть простенький целящий заговор.

Так и вышло, что когда через пару седьмиц плесковский князь с семьей отбыл восвояси, Предслава отправилась дальше вместе с Велемовой дружиной – в Ладогу. Приближаясь к этому месту, она волновалась, будто поднималась в Сваргу по бобовому стеблю. Там был исток ее материнского рода, и там ей предстояло, будто родившись заново, понять, как жить дальше. Чужая земля не приняла ее и не дала счастья, и только чуры теперь могли указать ей дальнейший путь.

За последние десятилетия старинный «вик Альдейгья» заметно изменился и, строго говоря, по-старому виком считаться уже не мог. Во-первых, в нем появился настоящий город – крепость на мысу, где главная стена, обращенная к суше, была сложена из плит беловато-серого известняка. Укрепление отнюдь не казалось лишним – впервые за полтора века ладожане и торговые гости получили возможность укрыться со всем своим имуществом от возможного набега какого-нибудь «морского конунга». А опасность ничуть не стала меньше: напротив, поток торговых гостей увеличился, Ладога росла и богатела, а значит, становилась все более желанной приманкой для многочисленных любителей чужого добра, рыщущих по Варяжскому морю.

Кроме крепости, защитой Ладоги служила дружина варяжского князя Рерика, который сам же построил эту крепость, обосновался в ней и жил здесь уже более пятнадцати лет. Вскоре Предславе рассказали, что именно его, Рерика, прочат в новые словенские князья. Сперва она очень удивилась и не поверила – да какие у него права на это? Он ведь здесь чужой и ничем не связан со старинным, почти истребленным чуть ли не сто лет назад родом словенских князей, одним из отдаленных потомков которого, кстати сказать, являлась и она сама. Но оказалось, что именно это и стало его преимуществом: не будучи напрямую связан ни с одним из соперничающих родов, ладожских и словенских, Рерик, которому придавала вес хорошая дружина и королевское происхождение, а также мудрость, деловая хватка, опыт и способность с каждым находить общий язык, улаживал ссоры, примирял и содействовал поддержанию равновесия на волховских берегах. К тому же он приходился родичем Ольгу киевскому – точнее, был женат на его сестре, – и по прошествии стольких лет многим уже казалось, что варяжский князь в Ладоге, состоящий в родстве с таким же варяжским князем в полянском Киеве, будет вполне уместен.

Но на дела самой Предславы никакие князья пока не имели влияния. Напротив: на совет по поводу ее судьбы собрались старики и старухи, волхвы и жрицы, в основном из числа потомков знаменитой Радогневы Любшанки и тех, кто был связан с ними родством.

Совет собрался в Велеше – Велесовом святилище на самой северной окраине ладожского поселения. Сама площадка святилища, засыпанная снегом, в зимнее время не посещалась, но в избе рядом с ним старухи-волхвы жили круглый год. Велеша считалась земным отражением Огненной реки с ее Калиновым мостом – рубежом между Явью и Навью, который требовалось охранять, причем в зимнее темное время – особенно. Старухи, уже стоящие на пороге своей земной жизни, одетые в медвежьи шкуры, с посохами, к которым были привешены бубенчики, несли дозор, ступая одной ногой по тропке мира живых, а другой – по Закрадному миру. Предславе было жутко сидеть в избе среди десятка этих существ, уже непонятно к какому миру принадлежащих, но ее жуть была скорее благоговением, чем страхом. Ведь главной среди старух – Велесовых стражниц была ее родная бабка Милорада, да и с прочими она состояла в той или иной степени родства. И не могла не думать о том, что, останься ее мать в Ладоге, именно она сменила бы со временем Милораду, а впоследствии – и сама Предслава. Что, очень возможно, и случится: ведь она уже вдова, существо, стоящее на грани Нави.

Здесь была Велерада – средняя дочь Радогневы, младшая сестра Милорады, старик Святобор, приходившийся Вояте родным дедом, его жена Солога, тетки Предславы – Льдиса, Олова, Ведома. Эти три женщины средних лет управляли ходом всех годовых празднеств и обрядов в Ладоге и пользовались уважением, будто сами Суденицы. Но сейчас, в полутьме избы, при нескольких лучинах, видя кругом темные фигуры, закутанные в косматые медвежьи меха, с личинами из бересты и высушенных звериных морд на коленях или головах, Предславе было трудно отделаться от мысли, что с ней говорят чуры, настоящие стражи Огненной реки.

Ей пришлось снова в подробностях рассказать все о своих встречах с Князем-Ужом и Незваной, обо всем, что она и Воята сделали ради избавления от них. В целом их поведение одобрили: да и как иначе, если эти самые люди и учили когда-то своих потомков оберегать себя от злого влияния Навьего мира. Но этого могло оказаться мало. Здесь, на Волхове, который считался таким же воплощением Ящера, как Ужа в Деревляни, божество Забыть-реки слишком глубоко почитали.

– Как бы не остался обижен Ящер, – сказала Ведома, и остальные закивали в знак согласия. – Хоть и не по праву тебя ему обещали, а все же обещали. И если он тебя своей почитает, то на нас всех ты его гнев навлечешь.

– Ты ведь – Милорады внучка, Радогневы правнучка, от Любоша самого, кровь из наших жилочек, кость от наших косточек, – добавила ее сестра Льдиса, дочь варяга Вологора, который когда-то дал ей имя в честь своей матери Альдис.

– И бабки Милуши ты, можно сказать, старшая внучка, – подхватила Олова, тоже носительница старого варяжского имени – Алов. – Яруша-то в Киеве, дочь ее Придислава сюда и глаз не покажет, а от второй дочери ты – старшая.

– Была бы девкой у нас – ходила бы Девой Альдогой, Ящеровой невестой.

– Тебе нельзя с Волховом-батюшкой не в ладу жить. Уж кому бы – но не тебе.

И все старики и старухи согласно кивали. А Предслава прочувствовала то, о чем и раньше знала, но как-то не задумывалась. Происходя из рода древнего прародителя Любоша, который первым из людей словенского языка еще несколько веков назад основал поселение на берегах Волхова, вследствие чего его род до сих пор оставался здесь старшим, она единственная и старшая дочь если не первой, то второй дочери Милорады, в свое время могла бы занимать место «первородной девы-любшанки» – невесты Волхова, жертвы, но и госпожи, через которую заключается и поддерживается союз волховских словен с их божеством. Для нее не было новостью то, что благополучие целого племени зависит от ее дружбы с богами – ведь в качестве деревлянской княгини она уже находилась в том же положении. Но здесь ответственность падала на нее в силу не положения, а самого происхождения, и снять ее с себя, как она сложила полномочия коростеньской княгини, передав их Людомиле, было невозможно, как невозможно заменить саму свою кровь на какую-то другую. Ведь они правы: Яромила, старшая дочь Милорады, далеко, ее единственная дочь Придиса никогда не бывала в Ладоге и не будет, а следом за ними идет она – Предслава. И раз уж она теперь здесь, уклониться от исполнения своего долга никак нельзя.

– Прежде чем опять замуж идти, поживи здесь, – добавила Милорада. – Если обижен наш батюшка – искупишь вину, а не обижен – получишь милость.

Прежде чем опять идти замуж! Никто в этой избе, как и во всей Ладоге, не сомневался, что раньше или позже Предславе предстоит новое замужество. Слишком многое заключала она в себе, чтобы роды и племена позволили всему этому пропасть даром.

Вот так и Предслава облеклась в медвежью шкуру. В один из глухих темных дней, когда даже в полдень над заснеженным миром висит серое марево и далекое солнце безнадежно тонет за целыми морями серых, плотных, непроглядных снеговых туч, бабка Милуша повела ее в настоящую Велешу – внутреннюю, скрытую от глаз непосвященных, настоящее Кощное подземелье.

От матери Предслава еще в детстве слышала о существовании этого места – как и все в Ладоге. Но мало кто здесь побывал, и сама Дивляна спускалась сюда только один раз. Неподалеку от берега Волхова, в логу, располагался вход – отверстие, закрытое толстой дубовой дверью. Среди снегов был расчищен узкий проход – едва одному пробраться. Отворить тяжелую дверь старухе было не под силу, и им помогал Велем, но внутрь он не пошел – жуть брала, да ему и незачем. Вошли только Милорада и Предслава; дверь Велем опять за ними закрыл, и они остались вдвоем в кромешной тьме подземелья.

После холода снаружи здесь показалось неожиданно тепло. Предслава стояла, замерев и ничего не видя, боясь пошевелиться и только слыша, как бабка Милуша шуршит и возится с чем-то впотьмах. Мерещилось, что малейшее неловкое движение разрушит хрупкое равновесие этого места, вызовет к жизни неведомые, но жуткие силы, растворит провалы в саму Бездну… Вспоминался рассказ матери о том, как Дивляна, тоже будучи молодой вдовой, ровесницей нынешней дочери, тоже в Ладоге и тоже зимой однажды видела сон о нисхождении в Навь – она видела там другое, но Предслава не могла отвязаться от чувства, что находится в Нави.

И это чувство лишь усилилось, когда Милорада засветила факел от угольков, которые принесла в горшке, и тьма несколько рассеялась. Вокруг были неровные стены из серого известняка, невысокие, довольно узкие темные проходы – промытые водой, может быть, подправленные человеческими руками. Наверху Предслава заметила вытянутые темные комки, прилепившиеся к своду – это спали зимним сном летучие мыши, ушаны и ночницы, – и содрогнулась: ведь их считают душами умерших. И вновь она ощутила себя в Нави. Это место считалось воротами туда, началом Закрадного мира, и кто телесно входил сюда, духом оказывался там… Предслава стиснула зубы, стараясь унять дрожь, но с трепетом, преодолевая себя, следовала за медленно ковыляющей бабкой Милушей. Казалось, каждый шаг уносит ее в неизмеримую даль от знакомого, привычного мира живых, и неизвестно, удастся ли найти дорогу назад. Шаги она не считала, но ей казалось, что они ушли от входа очень далеко.

Милорада провела ее через несколько проходов и остановилась в пещере, посреди которой лежал большой темный валун. Зная, что нужно делать, Предслава вынула из принесенного мешка кусок хлеба с солью, положила возле камня, потом вылила на него молоко из кувшина и встала рядом на колени, приложила ладони к гладкой поверхности камня. Дрожь брала при мысли о том, сколько раз за многие века Велесов камень принимал подношения, сколько ладоней ложилось на это самое место и вкладывало в него свои желания, чувства, надежды. Но сюда не ходят с обычными просьбами. Велесов камень служит не для этого.

Как за той рекой за Огненной

Диви-дивии, духи-навии,

Собиралисья, снаряжалисья,

Словом Вещего заклиналися:

Диви-дивии, духи-навии,

Вы слетайтеся, собирайтеся,

Коло посолонь направляйтеся…[15]

Вытащив из-под накидки кудес, бабка Милуша принялась постукивать в него, обходя камень и замершую внучку противусолонь. Предслава закрыла глаза и, как ее учили, отпустила дух. Бабка была с ней, чтобы помогать, направлять и оберегать, и она вошла в Навий мир, будто в темную воду неизвестной глубины. Она, внучка и правнучка многих поколений волхвов обоего пола, была рождена для этого, и сама судьба привела ее на ту же тропу, по которой издавна шли ее предки.

Тьма была и вокруг, и внутри нее, и лишь мерно поюший голос бабки, стук кудеса доносился до слуха, указывая путь, не давая потеряться. Каждый удар в кудес будто открывал новую дверь, позволяя освобожденному духу идти дальше, дальше… Будто с высоты, Предслава ясно видела свою жизнь и понимала все то, что раньше оставалось неясным или о чем она не задумывалась; но это же было и не важно. Ей открылись такие просторы, по сравнению с которыми собственная жизнь была песчинкой. Она училась идти по незримой воздушной тропе, ведущей к престолам богов – без этого умения по-настоящему приносить жертвы невозможно.

А темная река мягко подхватила ее и понесла. Не было больше толку оглядываться назад, мысленно цепляться за оставшийся позади берег – и Предслава расслабилась, позволила Забыть-реке нести ее, зная, что бабка рядом и не даст совсем пропасть. Легкость этого движения внушала подозрения – все ли идет как надо? Ведь сколько ходит рассказов о людях, желающих научиться волховской мудрости, всю жизнь ломившихся в «Навье окно», но только разбивших головы о незримые засовы Той Стороны.

Но это было не про нее. Она родилась для хождения на Ту Сторону, и даже если она первые двадцать лет своей жизни не знала и не думала об этом, способность никуда не делась. Та Сторона ждала ее – у нее много времени – и теперь с готовностью приняла в объятия. Предславе даже не понадобилось ничего делать. Но эта легкость, когда она поняла ее значение, не обрадовала. Люди, любимые Той Стороной и рожденные для нее, попадают туда без труда, но зато не могут выйти обратно. Никогда. Та Сторона самовластно управляет их жизнью, не спрашивая, чего они хотят, не предоставляя никакого выбора. С рождения человека, если не раньше, все решено за него, хочет он того или нет. И пусть князь Ольг с княгиней Яромилой сильно виноваты перед племянницей, они только сделали то, чего хотела Та Сторона, стремившаяся заполучить назад свою дочь, пленницу и жертву. Тропа ее жизни пролегла к Велесову камню, и сколько бы она ни пыталась уклониться в сторону, по своему решению или по чужому, тропа все равно вернет ее на прежний путь.

Вопреки ожиданиям, внизу оказалось светло. Тьма растаяла, уступив место хрустальной прозрачности воздуха. Предслава стояла на берегу большой реки, в окружении золотого осеннего леса, а наверху сияло голубизной небо, отмеченное белыми облачками. Такая же голубая река, с теми же облаками лежала у ее ног, и она вдруг усомнилась, где же на самом деле верх, а где низ.

У ее ног? Она стояла не на двух, а на четырех ногах, причем эти ноги оканчивались черными копытами, попиравшими палую желтую листву. Предслава превратилась в турицу, самку могучего лесного быка, и никогда еще она не чувствовала себя настолько сильной. Она побежала вдоль берега, легко одолевая пригорки и овраги, перепрыгивая или вброд преодолевая ручьи, и ее переполняло счастье – ощущение своей силы, уверенности, свободы.

Вот только на том берегу реки по-прежнему царила тьма. Вода уходила в ту тьму, начинавшуюся серым туманом, и нельзя было даже разглядеть, где, собственно, начинается другой берег. Предслава не удивилась – ведь она совсем не имела тут ни сил, ни опыта, и тот берег не открывался даже ее глазам. Немало ей придется побегать по этим незримым тропам, прежде чем она сумеет хотя бы его увидеть.

Стук кудеса завучал громче и торопливее, и Предславу потянуло на звук. Она побежала быстрее, тьма снова сгустилась… и она очнулась возле Велесова камня. В первый миг ей показалось, что она сама окаменела от неподвижности – таким тяжелым и неповоротливым стало собственное земное тело по сравнению со свободой ее облика на Той Стороне.

И когда они с Милорадой вышли из подземелья, Предслава с трепетом взглянула на белый свет. Казалось, вернуться, побывав там, нельзя, и выйдешь оттуда уже в какой-то другой мир, где на тех же местах находится что-то совсем другое… Видя заснеженные сопки, Дивинец неподалеку, Предслава шарила по ним взглядом, выискивая явные или запрятанные отличия.

А может, побывавший на тропах Навьего мира сам настолько меняется, что тем самым невозвратно меняет и свой мир.

С тех пор Предслава стала нести дозор наряду с другими волхвами, своими тетками, дядьками, бабками и прочими родичами, в ком текла кровь Радогневы Любшанки. Она была среди них самой молодой, но положение вдовы, к тому же бездетной, в смысле близости к Бездне уравнивало ее со старухами. Жила она обычно в той же избе возле святилища, но иногда на несколько дней ходила в Ладогу погостить у родни, главным образом у Велема. Возвращаясь под вечер, она еще издалека различала позвякивание бубенцов очередной Велесовой стражницы, которую ей предстояло сменить. Велерада, Солога, Светава или другая старуха, закутанная в медвежью шкуру, как правило, со звериной личиной, медленно брела по взгорку над льдом Волхова, с трудом одолевая сугробы, проваливаясь в снег, а вокруг мела метель, свистел ветер, сжимали кольцо сумерки… Иной раз трудно было узнать человека в подобной фигуре, и казалось, не то медведь, не то беспокойный зимний дух бродит тут в ночи, по грани мира живых и мертвых, не в силах найти себе места ни в одном из них. Жуть брала, но Предслава знала, что дух стража или стражницы сейчас носится вдоль берега Забыть-реки – опытный, мудрый и полный сил.

Казалось, это и есть ее новая жизнь и ничего другого больше никогда не будет – только долгие ночи, снега, темнота подземелья, берега Забыть-реки… Было трудно, но зато все то, что тревожило и огорчало ее раньше, ушло и растаяло в прошлом. Теперь она совершенно спокойно, будто издалека, относилась к своим воспоминаниям, и мысли об Ольге и Яромиле, о Володыне, о Князе-Уже нисколько ее не волновали. Все это было так мелко и незначительно по сравнению с теми силами, с которыми она соприкасалась.

И теперь, когда настала долгожданная весна, пришло время отпустить прошлое. Глядя под ноги и выбирая места, где поменьше луж, Предслава спустилась со взгорка к самой воде. На другом берегу ниже по течению лежало старое Любшино городище – гнездо старшего рода, разоренное и заброшенное еще в юности ее прабабки, Радогневы Любшанки. Сейчас там не осталось ничего от прежних строений и укреплений, только заросшие валы, покрытые тающим снегом.

Предслава вынула из-под шубы свою злополучную лелёшку, порядком истрепанную за время долгих приключений. Но Предслава только улыбнулась: миновало то время, когда вид лелёшки вызывал у нее гнев, тоску, отчаяние. Прошлое утратило над ней власть.

– Плыви! – Она легким движением метнула куклу в воду, исхитрившись попасть между льдин. – Плыви в Закрадный мир, где твой жених тебя ждет, где тебе место, и не возвращайся.

Легкая кукла закачалась на поверхности воды и двинулась по течению – на север, в Закрадный мир, куда текут все реки, а Волхов – по самой короткой дороге. Предслава недолго проводила ее глазами, потом отряхнула руки, обмакнула их в ледяную воду, окончательно смывая пепел минувшего. Не было больше Володыниной вдовы, прежней коростеньской княгини. Прошлое закрыло двери, перед ней расстилалось будущее, похожее на бескрайнее снежное поле – белое, с еще неведомыми ей знаками судьбы.

Лелёшка уже скрылась среди льдин, и Предславе вдруг стало весело. Ведь она и впрямь еще совсем молода и отсюда, от старого гнезда материнского рода, может проложить новую дорогу своей жизни. Ее наполняла почти девичья радость и вера в будущее счастье, и Предслава, подхватив полы медвежьей шубы, побежала вверх по берегу, хватаясь за кусты и смеясь, будто в игре, когда за тобой гонятся. Да и чего там – каких-то четыре года отделяют ее от нынешних шестнадцатилетних невест, разве это много?

* * *

Она успела вовремя – молодежь как раз направлялась «будить медведя». После обрядов вокруг костра на вершине Дивинца народ переместился к Медвежьему логу – оврагу, где уже растаял снег и где парни вчера соорудили «берлогу», очень похожую на настоящую: прикрыли валежником и завалили еловыми лапами старую яму, которая уже многим поколениям «медведей» служила временным пристанищем. Предслава прибавила шагу, боясь опоздать. Благодаря медвежьей шкуре волхвы она чувствовала себя особенно причастной к этому ежегодному весеннему действу.

Здесь уже собрался народ – обоего пола и всякого возраста. С воплями носились дети, сопровождаемые лающими псами, кучками стояли отцы и матери в праздничной одежде, пересмеиваясь между собой над возбужденной молодежью. На почетном месте расположились волхвы и впереди всех бабка Милорада – в самом пышном рогатом уборе, с медвединой поверх темных старушечьих одежд. Но ближе всех к оврагу помещалась неженатая молодежь – пришла весна, ее время. Девушки, в праздничных тканках, в нарядных рубахах с вышитыми подолами, которые виднелись из-под кожухов, повизгивая от возбуждения, бегали по краю оврага, выискивая место, откуда лучше видно. Парни, тоже нарядные, хохотали над их испугом, но в их голосах тоже слышалась взбудораженность. Сегодня начиналась весна, просыпалась богиня Лада, и отсюда пролегала уже прямая дорожка к Ярилиным игрищам месяца кресеня. Самым юным предстояло впервые принимать в них участие как полноправным женихам и невестам, а тем, кто вошел в этот круг год-два назад, в нынешнем году предстояло обзавестись собственным гнездом. Парни подшучивали над девками, передразнивали их крики, дергали за косы – девки давали сдачи, и кое-где уже завязалась потасовка.

– Уймись, Молвошка! – Воята быстро вмешался, схватил могучей рукой за шиворот раздухарившегося парня и оттащил от девки, второй рукой отталкивая его противницу. – Доманька! К девкам ступай, а не то сама к медведю свалишься! Гневашка, чего смотришь, отгоняй своих!

– А ты моим не указывай! – задиристо ответила девушка, которая, казалось на первый взгляд, совсем не по праву затесалась в стаю невест, ибо выглядела лет на двенадцать. – За своими следи, что и в велик-день такие же дурни, как всегда! А кое-кто, – уперев руки в бока, она недобрым взглядом исподлобья уставилась на Молвошку, – и до седых волос ума не наберутся! Если доживут…

– Ну ты чего, я не того… – забормотал Молвошка, прикрывая лицо рукой, будто от сильного жара. И даже попятился, будто хотел спрятаться за спину Вояты.

Тем не менее, невзирая на эти явные признаки раскаяния, девушка, смотревшаяся рядом со взрослыми парнями будто воробей, продолжала сверлить его взглядом. Воята протянул руку и сделал между нею и Молвошкой оберегающий знак.

– Будет тебе, – сказал он девушке. – Ступай, пора уже.

– А ты чего здесь затесался? – напустилась она на Вояту. – К бородатым своим ступай, ты с парнями отгулял уже!

– Чего?

– Женатым тут делать нечего!

– Ты обо мне, что ли? – изумился Воята.

– Так ты же на… – начала Гневаша и вдруг запнулась, обернулась почему-то к оврагу, потом поспешно прижала руку ко рту, будто ловила готовые вылететь слова.

Все молчали. Предслава, подойдя поближе, бросила на Вояту вопросительный взгляд; он кивнул на Гневашу и пожал плечами.

Ничего не добавив, девушка развернулась и пошла к краю оврага. Маленького роста, очень щуплая, с мелкими, маловыразительными чертами лица и тонкой почти бесцветной косой, она казалась ребенком. Ей сравнялось четырнадцать лет – и впрямь не так много, – но именно ее слушались остальные девушки, ибо она, Гневорада Кологостевна, уже год как была избрана баяльницей. Этой чести она была обязана не красоте и не доброму нраву, которых и в помине не было. Их отсутствие возмещалось другими достоинствами. Во-первых, на что указывало само ее имя, она происходила по женской линии из прямых потомков Радогневы Любшанки и была названа в честь ее младшей дочери (бабушки Вояты, давным-давно покойной). А во‑вторых, Гневаша славилась как пророчица – ее посещали видения будущего. С самого детства она была одарена этим беспокойным даром и по малолетству и неразумию часто путала, что уже было на самом деле, а что ей только примерещилось. Поначалу ее в семье считали вруньей, пока не разобрались, что к чему. Ее видения были настолько жизненными и четкими, что она и сейчас, уже приобретя кое-какой опыт, зачастую с трудом отличала уже случившееся от только намеренного случиться.

– Женила меня, видать, уже, – буркнул Воята, провожая ее глазами. – Ишь ты, быстрая…

– Она же не сказала, когда это будет. – Предслава тайком вздохнула, встав рядом с ним. Она желала счастья брату и хотела, чтобы он нашел себе достойную жену и обзавелся детьми, продолжателями своего древнего и знатного рода, но было грустно при мысли, что раньше или позже ей придется научиться делить любовь и внимание Вояты с другой женщиной. – А когда-нибудь да будет, не иначе.

– Ладно – женила! – Воята хмыкнул, глядя в спину уходящей Гневаши – она так спешила, будто боялась, что у нее станут выпытывать подробности. – Главное, чтобы не на себе…

Предслава фыркнула. Из-за своего беспокойного дара Гневаша всегда была чужой в кругу ровесников и ровесниц, и хотя посещала вместе со всеми девчоночьи и девичьи посиделки, своей на них никогда не была. Другие девчонки смотрели на нее с опаской, не звали в игры, хотя и отказать в участии не имели права. С ней боялись разговаривать, не желая ненароком услышать что-нибудь тревожное. Лишенная по-настоящему детства и девичества, Гневаша сызмала отличалась колючим и неуживчивым нравом. Она считалась Девой Альдогой и невестой Волхова – а кого же еще было выбрать, как не ее, столь явственно избранную богами? – но ладожане пребывали в молчаливом убеждении, что настоящего земного жениха для нее не сыщется и через несколько лет, когда ходить в девицах ей станет неприлично, Гневаша переселится в Велешу, где ей самое место.

Приближаясь к краю оврага, она нетерпеливо, с досадой взмахнула рукой – девушки быстро, толкаясь и тесня друг друга, выстроились в ряд, взялись за руки и растянулись так, чтобы охватить почти весь овраг. В «берлоге» их с нетерпением дожидался Гостята, одетый в шкуру и личину: вот-вот «медведь проснется», разбуженный девичьим пением, вылезет со страшным ревом, начнет гоняться за девчонками, пока не поймает одну и не утащит к себе в логово, а парни потом будут его оттуда выгонять с рогатинами и собаками, чтобы освободить «похищенную Лелю» и тем окончательно выпустить в мир весну… Вопля, визга, возни, беготни, драки хватит надолго, а разговоров потом будет еще больше. И не один день еще всякий встречный станет подмигивать той «Леле», которую медведь поймает. А кто посмелее – и доставать расспросами, что такое лесной хозяин в своей берлоге успел с нею сотворить…

– Я не опоздал? – послышалось сзади. Предслава обернулась: ей поклонился мужчина на шестом десятке, седой, полноватый, но еще крепкий и бодрый. – Здравствуй, Волегостевна! Как там, медведь еще не съел мою внучку?

– Здравствуй, Рерик ярл. – Предслава улыбнулась. – Не беспокойся, я за ней присмотрю.

– Я знаю, тебя медведь должен послушаться. – Рерик ярл окинул взглядом ее медвежью накидку. – И все-таки, ты знаешь, за столько лет я так и не смог привыкнуть, что здесь, в Ладоге, берсерки – женщины!

Предслава засмеялась.

– Не пора тебе еще сменить эту «медвежью рубашку» на какую-нибудь красивую греческую далматику? Ты слишком молода и красива, чтобы проводить время под землей и заседать в совете седых старух. Недавно я слышал предание, будто сама богиня Лада зимой ходит по лесам в облике медведицы, а весной, как раз в этот день, сбрасывает шкуру и снова оказывается прекрасной девой! я вспомнил об этом, когда тебя увидел. Что хорошо для богов, то хорошо и для людей, и ты будешь прекрасна, как настоящая богиня, когда сбросишь шкуру!

– Срок придет – глядишь, и сброшу. – Предслава отвела глаза.

– А если для этого нужно сделать что-то особенное… например, рассечь шкуру острым мечом… или, допустим, чтобы деву-медведицу поцеловал отважный воин… ты лишь дай мне знать! – Рерик ярл подмигнул ей и расправил усы, показывая, что не утратил с годами доблести ни в каком отношении.

Предслава засмеялась, отворачиваясь. Эти намеки ее не так чтобы удивили: за зиму она не раз слышала разговоры на сей счет и знала, какого мнения держатся ее родичи, не исключая бабки Милуши и воеводы Велема. Именно Рерика ярла прочили ей в женихи по окончании срока ее «печали». Будучи сам старинного королевского рода, он имел право искать руки бывшей княгини. Рерик ярл жил в Ладоге уже лет пятнадцать и пустил корни. Многие знатные роды были бы не прочь с ним породниться, но он ловко избегал этой чести, умея притом никого не обидеть. Впрочем, отцы и деды возможных невест сами помогали ему в этом, отчаянно соперничая между собой, и существовала даже договоренность, что ради общего спокойствия Рерику не следует брать жену ни у кого из местных. Но теперь, когда появилась Предслава, Рерик сам стал намекать Велему, что не прочь к ней посвататься. И Велем обрадовался: выйти за человека менее знатного для его племянницы означало уронить себя, а князья ведь в ворота гурьбой не ломятся.

К тому же он был бы вдвойне рад найти для Предславы достойного жениха именно здесь, в Ладоге, чтобы Ольг киевский больше не мог сватать ее в Русскую землю, но при этом не имел оснований обижаться, что она отвергла тех, кого он ей предлагал. В отличие от Ольга, твердо обещавшего отдать свою дочь Зарялу, ладожане насчет Предславы обещали самое большее подумать.

Но Предслава радовалась, что еще почти полгода может уклоняться от разговоров о сватовстве. Она ничего не могла сказать против Рерика – он хоть и не молод, но удивительно бодр для своего возраста, однако грустила при мысли, что неминуемо овдовеет опять. Через пять лет, пусть даже через десять – все равно ей доживать век одной. Видно, на роду написано…

– Насколько мне известно, в нынешнее лето воевода снова намерен ехать в Киев, – продолжал Рерик. – Он ведь должен привезти в жены сыну ту деву, дочь Ольга, которую просватал в прошлом году. И мне также известно, что он сомневается, захочет ли Ольг киевский выполнять договор…

Предслава повернулась и вопросительно посмотрела на собеседника. Такие сомнения действительно существовали – и Велем, и она сама отлично помнили, что расстались с киевским князем не очень-то по-дружески, – но Рерик говорил так, будто имеет добавить нечто особенное.

– И сдается мне, что Ольг охотнее отдаст дочь в Ладогу, если ты, его племянница, станешь моей женой, – закончил Рерик. – Тогда Велем сможет требовать, чтобы Ладога была включена в докончание с греками, что нам принесет большие выгоды. Ведь ты – дочь бывшего киевского князя Аскольда, внучка Ульва Дира, который впервые утвердил в той земле власть северных князей. И к тому же рассказывают, что сам Ульв Дир был человеком Ингвара конунга, сына Харальда Боевого Зуба, и тот отправил его на завоевание Миклагарда.

– Это неправда, – Предслава с сожалением покачала головой. – Ингвар конунг жил давным-давно – века полтора назад, а Ульв Дир прошел через Ладогу на юг только при моей прабабке Радогневе. Сейчас в живых уж нет никого, кто бы его помнил, но моя мать в юности таких людей застала.

– Но кто об этом знает в Киеве и тем более в Миклагарде? – справедливо возразил Рерик. – Никто не знает. И твое родство с Аскольдом и Диром значит очень много, как в Ладоге, так и в Киеве. И если бы мы успели полностью уладить это дело до отъезда Велема, то и сам поход его имел бы гораздо больше надежд на успех.

– Почему же так? – Предслава снова отвела глаза. – я бы сказала, что наоборот. Ведь у тебя уже есть жена, знатная женщина и родная сестра Ольга киевского. Если ты возьмешь другую, он увидит в этом обиду своему роду. И едва ли он предпочтет племянницу жены своей собственной родной сестре! Боюсь, такая свадьба лишь рассорит нас с Киевом и помешает всему делу.

– На первый взгляд ты права, – охотно согласился Рерик. – Но если взглянуть с другой стороны, то, на ком бы я ни женился сейчас, мои сыновья все равно останутся племянниками Ольга. А ему нужны меха, и он будет только рад, если моей женой станет племянница его жены. Мы породнимся заново. А он не может не понимать, что от такой жены, как ты, мне здесь гораздо больше пользы. К тому же… – он задумчиво посмотрел вниз по Волхову, – я не имею от моей жены никаких сведений вот уже лет пятнадцать. Весьма возможно, что ее нет в живых. А она уж точно почитает мертвым меня, и я бы не удивился, если бы оказалось, что она уже лет десять замужем за каким-нибудь достойным ее рода вождем.

– Но вместе с тем ты ведь не имеешь и надежных сведений о том, что она умерла или вышла замуж, – рассудительно заметила Предслава, на самом деле спеша ухватиться за этот повод не продолжать разговор о сватовстве. – А иметь одновременно двух жен королевского рода неуместно даже для столь знатного и прославленного вождя, как ты. – Она ласково улыбнулась Рерику. – Прежде чем мы станем говорить о сватовстве, я должна убедиться, что никакая другая женщина, равная мне знатностью, не считает себя твоей женой.

– Не могу отрицать законность этого требования. – Рерик учтиво поклонился в знак уважения к ее словам. – Когда с Нево-озера сойдет лед, я снаряжу корабль и пошлю моего сына в Халогаланд. Он, несомненно, рад будет свидеться с матерью через столько лет, если она жива.

– И если она жива…

– То от моего имени Хакон объявит о разводе и вручит ей полагающиеся дары. Здешняя земля не приняла ее, о чем она сама прекрасно знает. В Ладоге должна быть королева здешнего рода.

Предслава лишь наклонила голову в знак согласия. Рерик ярл вовсе не был здешним королем, но именно женитьба на Предславе даст ему почти неоспоримые права на это звание. И у нее невольно забилось сильнее сердце при этих словах. Ведь она действительно рождена и воспитана быть княгиней – пусть не в Коростене, так в Ладоге, на родине предков.

Предслава отвернулась и стала следить за тем, как разворачивается действие у оврага. Она чуть не пропустила самое главное – одна из девушек, бойкая Нежанка, уже успела пробраться в берлогу и похитить оттуда старый отопок, якобы ногу спящего медведя; «медведь», то есть братец Гостята Велемович, обнаружил пропажу, выбрался из логова и теперь носился внутри круга, то на двух ногах, то на четырех, и ревел так страшно, что девушки визжали от неподдельного ужаса. Парни стояли широким кругом, внутри которого бегали медведь и девушки, не давая никому выбраться за его пределы; девушки перебрасывали одна другой отопок, а медведь норовил его схватить.

Вот он мощным прыжком метнулся на Круглянку, которая поскользнулась, пошатнулась и не сумела бросить отопок кому-то из подруг, только взмахнула руками, стараясь удержать равновесие на подтаявшем снегу; медведь схватил ее в объятия и рухнул вместе с ней наземь, так что все вокруг завопили – раздавит ведь! Медведь поднялся, вскинул кричащую добычу на плечо и поволок в берлогу, другой рукой победно размахивая отопком и не забывая хромать. Здоровенный все же парень братец Гостята, с одобрением подумала Предслава. В отца пошел, слава богам.

И вдруг ее будто толкнуло что-то невидимое. Она оглянулась, уже зная, что потревожившее ее увидеть нельзя, и взгляд ее упал на стайку старух с Милорадой во главе.

Предслава замерла, не сводя глаз со своей бабки. Милорада тоже застыла в неподвижности, вскинув голову с вытаращенными глазами и протянув вперед руку с волховским посохом. Вид ее помертвевшего лица сразу сказал Предславе, что случилось; по позвоночнику хлынула холодная дрожь, из глаз брызнули слезы. Бабка, старшая ладожская волхва, чьи силы духа были так же велики, как велика старческая слабость ее одряхлевшей телесной оболочки, первой учуяла враждебное присутствие; какой-то из злобных духов совершал нападение на Ладогу, пытаясь использовать последний переломный миг, пока силы тьмы еще равны силам света. Старая волхва первой шагнула ему навстречу; ее уже не было в этом теле, она уже мчалась на битву по тропам Навьего мира, и для Предславы зримый мир разом исчез…

Глава 2

На праздник Гоиблот к усадьбе Ульвхейм, где уже не первый век жил род халогаланских конунгов, собрались люди со всей округи. Праздник изгнания зимы начинался на рассвете, но многие приехали вчера и даже несколько дней назад. Самым знатным нашлось место в постройках Ульвхейма, а прочие расположились по-походному в окрестностях священной рощи, поставили целый городок из потрепанных шатров, которыми пользовались во время тинга, развели костры, и уже не первую ночь напролет до усадьбы доносилось нестройное пение, так что порой королева Сванрад посылала хирдманов унять самых отчаянных буянов.

Шум по ночам мешал королеве Сванрад, но мешал отнюдь не спать. Уже много лет, с тех пор как обстоятельства заставили дочь старого конунга Свейна вернуться в родительский дом, она была здесь за хозяйку, и даже фру Уннкара, жена нынешнего конунга Олейва, признавала ее главенство, хотя законной королевой Халогаланда была именно Уннкара. Однако и она, и все прочие домочадцы побаивались фру Сванрад и не смели слова сказать ей поперек. Дело было не только в ее происхождении, родстве с Олейвом конунгом и даже не в упрямом решительном нраве. С тех пор как фру Сванрад воротилась с Восточного пути, куда ездила вслед за своим мужем, Хрёреком конунгом, она стала обучаться тайным знаниям и значительно преуспела в этом. Много лет она изучала искусство сейда, и весь Халогаланд был уверен, что она в полной мере способна с его помощью отнимать у врагов ум, силу и удачу и даже причинять смерть. Ее называли королевой, хотя ее муж, пусть и принадлежал к знатнейшему датскому роду Скъёльдунгов и происходил из потомков самого Одина, никогда в жизни не имел собственного королевства.

Только один раз, лет без малого двадцать назад, торговые гости на Северном Пути стали поговаривать, что Хрёрек конунг, ушедший в Восточные Страны на поиски удачи, завоевал там себе землю, которой стал править. Три года фру Сванрад, с младшим сыном, совсем еще маленьким Хельги жившая в отцовском доме, ожидала вестей от мужа. А не дождавшись, приказала снарядить корабль и сама отправилась на поиски. Дорога на Восточный путь была хорошо известна, ведь на протяжении уже многих поколений северные люди направляли туда свои суда: через Восточное море, мимо земель вендов, в Карьяльский залив, а оттуда в широкую реку, ведущую к большому озеру Альдога. На другом, юго-восточном берегу этого озера и располагалось то королевство, которое, по слухам, захватил Хрёрек конунг. По пути туда фру Сванрад немало узнала об этой земле: лежавший там старый вик Альдейгья был широко известен среди торговых людей. Северные люди проложили туда дорогу века полтора назад; они ездили торговать со словенами и финнами, там они основывали собственные поселения, там свейские конунги порой собирали дань и даже считали эту землю своей. Хрёрек конунг, таким образом, стал лишь наследником многих славных мужей, владевших той землей до него; фру Сванрад надеялась, что он окажется удачливее и сумеет наконец закрепить захваченные владения за своим родом. Его предки, датские племенные вожди, давно утратили наследственные земли и на протяжении трех-четырех последних поколений вели жизнь «морских конунгов», перебиваясь то заморскими походами, то захватами чужих стран – как правило, временными, – то службой равным по рангу, но более богатым и удачливым владыкам. Где они только не побывали! В Ирландии, в Бретланде, во Франкии, Фризии, Фландрии. Мать Хрёрека конунга была дочерью франкского графа, убитого Харальдом конунгом, его отцом, который взял в жены дочь побежденного и вместе с ней присвоил права на его земли.

Харальд конунг был любим богами – на месте покойника тестя он продержался целых пятнадцать лет, после чего был убит более молодым и доблестным соперником, а его едва подросшие сыновья были вынуждены искать себе доли в другом месте. От франкской бабки сыновья Хрёрека унаследовали темные волосы – не совсем черные, как у рабов с Сикилея, но гораздо темнее, чем у родичей с материнской стороны, и более смуглую кожу. Сам Хрёрек пытался закрепиться в Ирландии, но похоже, боги дали ему удачи совсем в другом месте, где он вовсе и не ждал.

Вик Альдейгья, куда фру Сванрад с пятилетним сыном Хельги прибыла в Середине Лета, поначалу не обманул ее ожиданий. Это оказалось обширное поселение, полное торговых людей и кораблей. Хрёрек конунг удивился ее приезду, но, конечно, обрадовался. В эти самые дни местные жители с большим размахом и весельем отмечали Середину Лета, и фру Сванрад, как положено королеве и как она привыкла у себя дома, намеревалась возглавить обряды во славу северных богов. В Альдейгье постоянно проживало и находилось по торговым делам достаточно много северных людей, чтобы она могла чувствовать себя почти как дома. Но, к ее изумлению, Хрёрек конунг не одобрил этого намерения. По его словам, в Альдейгье имелось достаточно много жриц из местных знатных родов, которые едва ли уступят свое место чужой женщине.

– Венды могут участвовать в нашем празднике или нет, хотя для них это было бы лучше всего, – ответила фру Сванрад. – Мой праздник будет для северных людей, и для них большая удача, что в поселении появилась женщина настоящего королевского рода.

– Но все здешние люди отмечают священные праздники совместно, здесь так заведено. И венды – сами себя они называют словенами, – и финны, и северяне. И возглавляют их женщины, принадлежащие к самым знатным из здешних родов, тех, что живут здесь уже не первый век.

– Я не понимаю – ты конунг здесь или не конунг? – нахмурилась фру Сванрад.

– Это трудно так сразу объяснить…

– Я не понимаю: здесь есть человек более знатного рода, чем ты? Или у кого-то здесь есть дружина больше твоей?

– Прямо сейчас, пожалуй, нет. Но в случае опасности они собирают войско…

– Пока они соберут войско, твоя дружина перебьет их знать поодиночке. Мне ли тебя учить, Хрёрек конунг?

– Но я вовсе не намерен перебить их знать!

– Я не понимаю: ты намерен быть настоящим конунгом в этой стране? Или ты собираешься и здесь быть лишь вождем наемной дружины? Но в земле франков твоим главой, по крайней мере, был настоящий король, а кому ты подчиняешься здесь? Кучке беззубых стариков, неспособных натянуть лук и, строго говоря, вообще не имеющих на тинге права голоса? Толпе старых баб с коровьими рогами на голове? Наконец у тебя появилась возможность обосноваться в богатой стране и сделать ее наследственным владением своего рода, и что же?

– Да, ты не понимаешь. – Хрёрек конунг тяжело вздохнул. – Уже многие знатные вожди пытались это сделать: подчинить себе эту землю силой и править в ней по своему усмотрению. Здесь ходит немало преданий об этих людях. Но видишь ли, в чем дело: Альдейгья может принести огромное богатство тому, кто сумеет мирно в ней ужиться, но без поддержки местного населения мы не продержимся и года. Здесь достаточно близко от Восточного моря, и какой-нибудь морской конунг может явиться сюда когда угодно. Дружба и союз с местными словенами дают возможность добывать у финнов прекрасные меха и сбывать их дальше на юг. Здесь налажены связи, устроены торговые пути до самого Миклагарда, и почти на всем протяжении этого пути правят родичи и союзники здешней знати. Именно это делает Альдейгью «воротами серебра», как ее называют. Но если стучать в эти ворота боевым топором, они никогда не откроются.

– Странные речи для потомка Одина!

– Просто я учел опыт прежних поколений и не сомневаюсь, что мудрый Один одобрит мои действия.

Подобные споры продолжались не один день, но даже королевское упрямство фру Сванрад ни к чему не привело. Жившие и гостившие в Альдейгье северные люди поддерживали конунга в его стремлении жить со словенами в мире, и совместное участие в священных праздниках было чрезвычайно важно как знак дружбы и доверия. А знатные женщины местных родов уже много лет обеспечивали всему разнородному и разноязыкому населению благословение богов своей земли, и никто не хотел лишать их этого права. А вдруг боги не примут фру Сванрад? Да так оно и будет, ведь она здесь чужая! Она не принадлежит к родам, чьи предки много поколений назад первыми заключили договор с богами и духами этой земли и все это время поддерживали союз обрядами и жертвоприношениями. А вдруг боги и духи отвергнут жертвы из рук халогаландской королевы? Сама фру Сванрад считала, что если местные боги и духи так сделают, тем хуже для них: раз уж тут нет другой королевы, то все права принадлежат ей. Однако ее притязания столкнулись со стойкой независимостью местных обычаев и потерпели поражение, тем более обидное, что против нее выступил даже собственный муж.

– Значит, права твоей жены для тебя ничто! – возмущалась фру Сванрад. – Ты правишь в этой земле, но позволяешь невесть кому занимать мое законное место! Может быть, и место в своей постели ты предпочел бы отдать какой-нибудь из этих женщин?

– Моя дорогая, не надо так спешить! – Хрёрек конунг, верный своему обычаю, до последнего стремился все уладить. – Поживи здесь немного, пусть люди познакомятся с тобой, привыкнут к тебе, убедятся, что ты угодна здешним богам и они готовы принять жертвы из твоих рук, – со временем, я уверен, тебе позволят возглавлять некоторые обряды…

– Некоторые! Позволят! я не нуждаюсь ни в чьих позволениях! я королева!

– Но ты чужая здесь…

– Я дома везде, потому что в моих жилах течет кровь Одина!

– Но сам Один, как бы тебе сказать, не совсем дома здесь… Тут почитают Ящера – это некий дракон, обитающий в реке Волхов, и он…

– Я не желаю знать этих глупых божков и их столь же глупых поклонников!

– Тише! – взмолился Хрёрек, в испуге оглядываясь в сторону очага, где возилась челядь, а несколько местных жителей и торговцев ждали, когда он сможет уделить им время. – Не говори так! Если ты будешь оскорблять это божество, ты погубишь и меня, и себя, и наших детей! Ему до сих пор приносят человеческие жертвы.

– Не понимаю, почему тебя это волнует. Ты же, кажется, крещен?

– И об этом тоже лучше здесь не вспоминать вслух. Местные не имеют ничего против Кристуса, но требуют уважения к своим богам.

– А об уважении к собственной законной жене ты позабыл?

– Но, моя дорогая…

– Не заметно, чтобы я была тебе дорога, если ты оскорбляешь меня таким пренебрежением к моим правам! И если ты ни во что не ставишь свою жену, как бы тебе не пожалеть об этом, Хрёрек конунг!

В Ладоге поведение королевы вызвало немало беспокойства; Хрёрек к тому времени пользовался здесь уважением и влиянием, а в придачу был вождем сильной дружины, которую, в отличие от родового ополчения, всегда держал при себе и кормил за счет собираемой с чудских племен дани. Тем не менее было немыслимо, чтобы Милорада и Велерада, дочери Радогневы Любшанки, уступили приезжей, чужой женщине свое место на вершине Дивинца. В течение многих поколений именно их праматери приносили жертвы от имени словен и их союзников, и если бы здесь что-то изменилось, сам Волхов, пожалуй, потек бы вспять. Таково было общее мнение, разделяемое и ладожскими варягами. Мир с местными жителями им был дорог: ведь он означал и выгодный торг, и безопасный путь на юг, в Киев, а оттуда в Миклагард; на Волгу, а с нее в богатые Шелковые страны. Все здесь строилось на родстве с землей, покрытой могилами предков, и никто, кроме самой Сванрад, не считал, что королевская кровь и положение мужа дают ей права первой женщины и старшей жрицы везде, куда бы ее ни привела судьба.

Гневаясь на мужа, она подумывала даже о том, чтобы отправиться еще дальше на юг – в Кенугард, куда несколько лет назад ушел ее родной брат Одд, прославленный и удачливый человек. Он носил прозвище Хельги, и оно было дано младшему сыну Сванрад уже в качестве имени. О его успехах немало говорилось на берегах Восточного моря – он тоже завоевал себе королевство, причем по-настоящему завоевал, силой оружия, а с тех пор покорил немало окрестных племен и обложил их данью. Уж этот человек заставит уважать себя и свою жену хоть в Стране Великанов! Но дело в том, что женой Одда стала девушка из того самого рода Радогневы, с которым Сванрад пыталась соперничать.

Прожив лето в Альдейгье, ближе к осени фру Сванрад собралась домой.

– Я вернусь, когда ты станешь настоящим хозяином в этой стране и научишь местных уважать свою жену! – заявила она мужу. – А до тех пор для меня будет больше чести вернуться в дом моего отца.

Хрёрек конунг хоть и сожалел о ее отъезде, но не возражал, а в душе даже испытал облегчение. Знатная жена была слишком самоуверенной, слишком привыкшей наводить везде свои порядки, а это противоречило его собственным приемам и грозило погубить все, чего он сумел достичь.

Сванрад уехала и увезла младшего сына. С тех пор прошло много лет, но фру Сванрад напрасно ждала, что муж одумается и пришлет за ней. Не имея из Восточных стран никаких вестей, она стала искать их иными путями, погрузилась в изучение искусства сейда, чтобы с его помощью узнавать судьбы людей и будущее. В Халогаланде полагали, что Хрёрека конунга уж нет в живых, но духи открывали ей, что, напротив, муж ее жив и по-прежнему правит в Альдейгье. И застарелая досада неуклонно перерастала в ненависть. Год от года Сванрад все лучше понимала, что жизнь ее прошла напрасно, что вовсе не этого она заслуживает при ее происхождении и прочих качествах – будучи замужней женщиной и матерью двоих сыновей, жить в родительском доме, из милости у родичей, не имея, по сути, ничего своего! Не на это она рассчитывала, когда совсем юной девушкой бежала из дома с потомком королей Хрёреком сыном Харальда! И хотя родные оказались благосклонны, простили беглецов, приняли выкуп и впоследствии оказывали Сванрад всяческую поддержку, муж не оправдал ее надежд.

Но Сванрад была не из тех, кто примиряется с поражением и сдается. Даже через три моря можно заставить человека поступить по твоей воле – для этого существует могучее искусство сейда. С помощью сейда можно свести своего врага с ума, повергнуть в такую тоску, что он сам бросится в море, можно даже убить! Но добраться до мужа ей никак не удавалось, и после многих тщетных попыток она принялась искать того, кто ей поможет. И вот наконец нашла. Этой зимой к ней привезли финскую колдунью по имени Суэ, прославленную способностями к духовным путешествиям. Но и зима прошла в напрасных разговорах – по словам колдуньи, духи не давали позволения на это дело.

– В той далекой земле у твоего мужа слишком большая защита, – говорила королеве Суэ, маленького роста, скуластая женщина без возраста – ей могло быть тридцать, могло шестьдесят, но это не имело ровно никакого значения. – Боги Альдейгьи приняли его под покровительство и защищают наравне со своими людьми. Духи говорят, что этой зимой он задумал взять себе новую жену – столь же знатную родом, как ты, вдову конунга и состоящую в родстве с многими другими конунгами…

– Мне это известно! – кипя застарелым негодованием, отвечала королева Сванрад. – Но его новой женой станет разве что сама Хель! Он пренебрег мной, и я не позволю ему наслаждаться счастьем с другой! я хочу, чтобы он погиб в тот самый день и час, когда посмеет лишь заговорить с другой женщиной о браке!

– Меня удивляет, честно говоря, что он заговорил с другой женщиной о браке лишь через пятнадцать лет! – подал голос ее брат, Олейв конунг, коренастый мужчина с широкой светлой бородой. В отличие от сестры и другого брата, он не витал в облаках, а крепко стоял ногами на земле и верил лишь в то, что можно пощупать. – Другой на его месте сделал бы это в первый же год, как обосновался в новом краю. Вон, Одд – разве мало у него жен было в разных местах, да одна красивее и знатнее другой! И в земле вендов он первым делом женился на самой знатной девушке, какую сумел отыскать. А Хрёрек ждал тебя целых пятнадцать лет, да нет, даже больше! Я помню, Хельги был еще совсем малышом…

– Ему было всего пять, – подсказала фру Уннкара.

– Ну да, пять. А теперь ему сколько?

– Двадцать три года сравнялось две недели назад, – снова подсказала жена конунга.

– Да он совсем взрослый! Вот что я тебе скажу, сестра: лучше бы ты посоветовала сыну снарядить дружину да отправила его в Альдейгью поговорить с отцом как мужчина с мужчиной – может, тот захочет честью поделиться с вами своей землей и нажитым богатством. А сейды всякие, всякое такое… – Олейв конунг покачал головой. – Это до добра не доведет. Отпустишь дух – как знать, вернется ли он назад? я когда-то видал людей, которые не справились с этим и на всю жизнь остались дураками, пускающими слюни и неспособными даже штаны снять, чтобы по нужде сходить. Не желаю я тебе такой доли!

– Занимайся своими делами, брат, и не суйся туда, где ничего не понимаешь! – отрезала Сванрад. – Ты действительно мог бы не перенести такого испытания. Но в нашем роду заложены большие способности к тайным искусствам, ты прекрасно знаешь об этом. Просто все они достались мне и Одду.

– Вы и Хельги голову заморочили… – проворчал Олейв.

– А мой сын своими способностями превосходит нас всех! Если бы он только захотел…

– Если бы захотел, это да! – с насмешкой поддержал ее брат. – Но только сам Один знает, что думает твой сын и чего он хочет!

Уже все было готово к празднованию Гоиблота, назначен был обряд изгнания зимы, и королева Сванрад не спала ночью от досады, что вот еще одна зима, время, когда расцветают тайные силы и искусства, проходит напрасно, как вдруг в полночь к ней явилась Суэ.

– Проснись, королева, настало время петь наши заклинания! – объявила саамка, непривычно возбужденная. – Духи пришли ко мне и сказали, что завтра настанет названный тобою срок. Духи услышали твои слова и отозвались на них! Завтра твой муж намерен свататься к овдовевшей королеве своей новой родины, и завтра мы сможем добраться до него, если только хватит наших сил.

– Я не пожалею сил! – Сванрад вскочила как подброшенная; даже весть о пожаре в доме не смогла бы так быстро пробудить ее. – я не пожалею ни сил, ни даже жизни, лишь бы отомстить!

– Молчи! – Саамка поспешно протянула вперед морщинистую коричневую руку, будто хотела закрыть ей рот, но было поздно. – Духи все слышат, а тебя они слушают, мы ведь только что убедились в этом!

– Я не боюсь того, что сказала, и ни единого слова не собираюсь брать назад! – Королева Сванрад гордо вскинула все еще красивую, гордую, хотя уже начавшую седеть голову. – я даже жизнь отдам ради мести этому человеку, который пренебрег мной, покрыл пожизненным позором меня и мой род, а теперь намерен сменять на другую! Один из нас овдовеет к исходу следующей ночи: либо я – либо он! И пусть меня слышат все обитатели девяти миров, от Хресвельга до Нидхёгга!

– Ну что же? – Суэ пожала плечами. – Иной раз человеку и впрямь лучше умереть ради своей цели, чем жить и чувствовать себя никчемным болваном!

Еще в полночь Суэ принялась петь заклинания. На вершине могильного холма неподалеку от усадьбы развели костер, вокруг огня встали несколько женщин, владеющих искусством сейда, которых Сванрад за все годы собрала у себя. Саамка колотила оленьим копытцем в бубен, выбивая монотонный, убаюкивающий ритм, чтобы подготовить сознание к переходу. В ночи эти звуки разносились далеко, и люди, собравшиеся на Гоиблот, ежились, слыша приглушенное пение, постукивание бубна и ощущая в воздухе пьянящий запах сжигаемых волшебных трав.

Но близился рассвет, несущий с собой день торжества богини Идун, дарящей богам яблоки вечной молодости и тем помогающей миру не стареть, обновляясь каждый год. Еще до рассвета все съехавшиеся на праздник собрались у подножия священного холма, чтобы зажечь солнце нового лета.

– Асы и асиньи! Ваны и альвы! Жители всех миров! – провозглашал с вершины сам Олейв конунг, вооруженный священным молотом. – Взгляните на нас, собравшихся здесь во время, когда день равен ночи, когда зима передает свою власть лету! Взгляните, боги Асгарда, на верный вам народ, славящий вас в священный день! Придите в наш священный круг и празднуйте с нами рассвет нового лета!

Возле него стояла сама «богиня Идун» – знатная девушка по имени Сигтруд, обрученная невеста конунгова сына Свейна. Ей было шестнадцать лет; невысокого, даже маленького роста, она тем не менее была ладно сложена и хороша собой – со светлыми волосами и приятными чертами улыбчивого лица. У ног ее была большая корзина с мелкими, приувядшими за долгую зиму яблоками, освященными у праздничного костра – теперь в них войдет возрождающая и омолаживающая сила богини Идун. Подле девушки маячил сам молодой Свейн сын Олейва – огненно-рыжий веснушчатый парень семнадцати лет, с подозрением поглядывавший вокруг. Очень высокий, он казался тощим и нескладным; невеста не доставала головой даже до его плеча, тем не менее именно она в этой паре казалась взрослой и разумной женщиной, а он – неуверенным подростком. Виделись жених и невеста лишь третий раз в жизни, но Свейн уже ревновал Сигтруд ко всему свету и был страшно недоволен тем, что Олейв конунг каждый вечер приглашал ее на пир, и там она бойко беседовала как с ним, так и с другими знатными мужами, не стесняясь и не робея, показывая недурной для такой юной девы ум и осведомленность. Другой бы радовался, что его будущая жена достойна предстоящего ей королевского положения, но Свейн злился и жалел, что еще не имеет власти запретить йомфру Сигтруд присутствовать в гриднице при гостях.

Конунг сам зажег обрядовый костер, фру Уннкара подала ему рог с пивом, и пока пламя разгоралось, рог ходил по кругу из самых знатных людей, начиная с Олейва, каждый из которых провозглашал славу одному из богов Асгарда. А на могильном холме неподалеку все не умолкало заунывное пение, словно и темные духи собрались на свой незримый праздник…

– Мы призываем Тора, могучего воина! – Олейв конунг говорил даже громче, чем нужно, будто пытался понадежнее заглушить это пение. – Зима не будет изгнана и весна не придет на нашу землю, если мы не поможем ему!

– Вам никогда не изгнать меня! – Толпа расступилась, и на вершину холма вышел старик с длинной седой бородой, наряженный духом зимы.

На нем была рубаха, сшитая из нескольких десятков шерстяных лоскутов – белых, серых, черновато-бурых, среди которых мелькало и пять-шесть крашенных в медно-красный, синий и тускло-зеленый; видом своим эта одежда напоминала весеннюю землю, где клочок чистого белого снега чередуется то с пятном подтаявшего серого льда, то с пядью влажной черной почвы, то с лоскутом блекло-зеленой перезимовавшей травы. Сзади у старика был прицеплен волчий хвост, на голове высились оленьи рога, а лицо закрывала берестяная личина. Голос из-под нее звучал глухо, но так уверенно и повелительно, что всех слышавших пробирала дрожь. При нем было копье; уперев его в землю, одной рукой старик держался за древко выше своей головы, а вторую сунул за пояс, благодаря чему даже при среднем росте вся его фигура источала повелительную уверенность. Стоя на вершине холма, он казался истинным хозяином земного мира, чья власть не может быть поколеблена.

– Я полон сил, меня ничто не остановит, – продолжал он. – я привел мое войско, и мы не боимся этого рыжебородого дурака с точилом в глупом лбу! Пусть-ка он выйдет, если не боится мериться силами со мной!

– Нас здесь гораздо больше, тех, кто держит сторону Тора и хочет прихода весны! – ответил Олейв конунг духу зимы. – Мы не боимся тебя, ибо твое время вышло.

– Так прогоните меня, если сумеете!

По знаку конунга собравшиеся на вершине разом закричали и бросились на старика, принялись хлестать его ветками вербы, которые им во время славления богов раздавал конунг; однако старик в странной одежде будто не замечал ударов. От подножия к нему на помощь прибежала целая толпа похожих на него духов – в старых, рваных, заплатанных одеждах, с вымазанными сажей лицами, рогами, хвостами; особенно выделялся один, поистине огромного роста, плотный и сильный, настоящий великан. Воя и вопя на разные голоса, они стали теснить людей с вершины холма, норовя затоптать костер и раскидать головни. Сам старик тем временем устремился к «богине Идун»; ловко действуя длинным копьем, он разогнал ее стражу, вскинул кричащую девушку на плечо и понес прочь с вершины. Опрокинулась корзина, мелкие яблоки рассыпались под ногами мятущихся людей, среди затоптанных и сломанных веточек вербы. Молодой Свейн, с искаженным от ярости лицом, не шутя попытался отбить свою невесту, но пара «духов зимы», издевательски блея по-козлиному, преградили ему путь. Народ кричал, разбегаясь с вершины, и все уже шло к тому, что дух зимы одержит победу и весна не наступит.

– Вижу, без меня ничего не получается! Держитесь, жители Халогаланда, я иду к вам на помощь! – раздался вдруг громкий голос, и на склоне появился высокий мужчина с рыжей бородой, вооруженный ростовым топором.

– Тор! Тор пришел к нам! – завопили вокруг.

Рыжий бог грома устремился навстречу духу зимы; при виде такого противника тот был вынужден бросить свою добычу и обеими руками взяться за копье. Подоспевший Свейн рывком поднял на ноги йомфру Сигтруд и потянул прочь, а Тор вступил в схватку с противником. Был он на целую голову выше, но старик в заплатанной рубахе и не думал отступать. Площадка поединка легкой борьбы не обещала: это был уступ на склоне холма, сам по себе довольно неровный, к тому же непросохшую землю местами еще покрывал снег, и кожаные подошвы скользили.

Понимая, что противнику от него никуда не деться, Тор приближался не спеша, с легкостью перекидывая из руки в руку древко топора почти в четыре локтя длиной. Один только его решительный и грозный вид мог бы навести оторопь на более слабого духом противника; Бьёрн сын Рагнара славился как грозный воин, а сейчас в нем присутствовал сам Бог Молота.

Едва Тор приблизился на длину древка, дух зимы нанес ему быстрый укол в грудь и тут же в ногу, будто прощупывая, но от первого удара тот уклонился, второй сбил рукоятью топора и сам прыгнул вперед, мощно рубанул с правого плеча. Однако старик отпрыгнул с молодым проворством, чему не помешала и хромота, и лезвие топора поранило лишь землю на склоне, прочертив глубокую борозду и звякнув о камень. Противники закружили по площадке; дух зимы, пользуясь тем, что копье позволяло ему действовать быстро, не тратя, как Тор, времени на замах, прыгал то назад, то вбок, нанося один колющий удар за другим. Бог грома едва успевал уворачиваться; не будь лезвие копья для обрядового поединка тупым, он бы уже истекал кровью, поскольку старик уже не раз и не два задел его.

– Уходи, зима, уходи! – кричал с вершины холма Олейв конунг, пока его люди заново подкидывали поленья в полузатушенный костер и раздували пламя. – Тебе не одолеть Тора, ведь все жители Мидгарда поддерживают его! Нам нужна весна!

– Уходи, зима, уходи! – кричали осмелевшие люди.

И вот, уклоняясь от мощного удара, который мог бы вбить его в весеннюю землю, старик поскользнулся, не удержался на ногах и кувырком покатился вниз по склону. Народ ликующе завопил и вновь хлынул на вершину, откуда с позором бежали последние сторонники зимы.

К костру принесли чучело – почти такого же старика с бородой и хвостом, только соломенного, и торжественно, под радостные крики, положили в разгоревшееся пламя. «Богиня Идун» под ревнивым взглядом жениха поднесла рог пива уставшему Тору.

– Пусть взойдет новое солнце над нашей землей! – радостно кричал Олейв конунг. – Пусть поднимется оно высоко и согреет землю! Пусть принесет новую жизнь! Пусть отделит оно зиму от лета!

Чучело зимы ярко пылало, народ кричал, «богиня Идун» принялась раздавать всем кое-как собранные назад в корзину яблоки; немного помятые, они тем не менее сохраняли способность передать людям благословение победивших богов. Свейн стоял с ней рядом и впивался подозрительным взглядом в каждого, к кому она протягивала руку. Его отец с облегчением утирал пот со лба; все знают, что на празднике Гоиблот силы тепла и света должны победить зиму, но тут, у священной рощи Ульвхейма, никто и никогда не мог в точности знать, чем кончатся обрядовые поединки. Ведь, как говорил «дух зимы», это так скучно, когда исход борьбы известен заранее, и неплохо было бы, если бы хоть раз все пошло по-другому… Тем более это могло случиться сегодня, когда на могильном холме неподалеку женщины все пели заклинания, призывая духов и подготавливая смертоносную ворожбу.

* * *

В последнее мгновение Предслава успела ощутить, что падает, но чьи-то руки подхватывают ее, сперва бережно опускают на землю, но потом опять поднимают и несут. Настоящий волхв умеет смотреть сразу в две стороны – на Ту Сторону и на эту. Скажем, бабка Милуша, как и ее сестра Велерада, умели одновременно бродить по незримым тропам и возиться по хозяйству, поддерживая с домашними разговор о житейских делах. Однако Предславе еще не хватало опыта, Та Сторона отвлекала на себя все внимание. И она чувствовала, что сейчас ее позвала туда некая посторонняя сила – позвала и понесла. Она мчалась над серым берегом широкой черной реки, которая выглядела совершенно чужой и в то же время очень знакомой. Изгибы берега, мыски и заводи, деревья, высокие округлые могильные холмы по обеим сторонам… Это Волхов! Сам Волхов, то же место возле Дивинца, где она находилась и в яви, но только его обратная сторона. Не зря Дивинец возвели именно там, где находится проницаемая граница между тем и этим светом. Священный холм стоит здесь, как страж и как крепость, где несут дозорную службу поколения волхвов, живых и мертвых. А предводитель их – Ингвар конунг, первый конунг Альдейгьи, погребенный под Дивинцом без малого полтора века назад.

Навстречу Предславе бил сильный ветер – гораздо более плотный, чем ветер в яви, скорее похожий на холодную воду, в которой растворено острое железо. Всю ее пронизывал пронзительный свист и отчаянный визг сотен голосов. Впереди мелькало нечто похожее на грозовую тучу, но вместо молний в ней копошились какие-то темные существа, издававшие этот самый визг и свист. И Предслава была здесь не одна – боковым зрением она замечала, как из могильных холмов по обе стороны Волхова взмывают новые и новые тени. Их были сотни, и впервые она осознала, насколько прочно ее предки укоренены в этой земле – предки и по словенским, и по варяжским, и даже по чудским ветвям рода. Она вдруг ощутила себя деревом, в ствол которого течет и собирается сила земли, поступающая по десяткам, сотням корневых отростков; десятки, сотни словен, варягов и чудинов вливали свою кровь в ее жилы и в то же время были рядом с ней.

От тучи впереди отделилось нечто темное; ей даже не надо было вглядываться, она сразу узнала это существо, которое находилось и далеко, и близко одновременно. Это была черная кобыла с горящими желтым огнем глазами; грива и хвост ее вились мглистым вихрем и закрывали серое небо Той Стороны. С подобными существами Предслава уже сталкивалась за время своей жизни на Волхове и знала, что это такое, но прежде ночные кобылы были гораздо меньше и слабее, и ей удавалось, хоть и не без труда, удерживать их поодаль, прогонять обратно во тьму. Однако нынешняя оказалась так велика и могуча, что Предслава на миг дрогнула – уже не сама ли владычица Той Стороны явилась за данью, за последней зимней жертвой? Кто это будет, чего она хочет? А по бокам жуткого видения, выпадая из мглы хвоста и гривы, неслись новые ночные кобылы, и ясно было, что все это – одна сущность, одна сила, лишь пытающаяся сбить противника с толку своим якобы раздельным существованием.

И Предславу повлекло вперед, навстречу злобному духу. Вся ее сила отделилась от сознания и стала частью чего-то иного; кто-то управлял силами всех, кто стоял на этом берегу, объединял их и направлял. Предслава ощутила знакомую руку; это была бабка Милорада, ее сознание, но силы волхвы подкреплялись чем-то еще, чего ее внучка пока не могла постичь. Как волхва бабка была настолько сильнее, что Предслава даже не могла осознать границы ее силы и возможностей. И не пыталась, а лишь постаралась полнее влиться в этот поток и идти туда, куда ее вели.

Она сама стала частью какого-то иного, огромного и могучего существа. Мелькал образ то косматого медведя, то рогатого тура, то старика без лица, то стремительного змея – Велес, господин этой земли, давал им опору и сливал их силы в своих обликах. Медведь рвал когтями бока ночной кобылы и норовил ухватить зубами, тур заходил сбоку и колол ее рогами, старик угощал ударами посоха, огромного, как ствол Мер-Дуба, а змей свивал в кольца гибкое тело, будто текучее железо, и, распрямляясь, сбивал противницу с ног.

Но и кобыла не сдавалась: она колотила врага копытами, кусалась, от ее непрерывного визга закладывало уши. Сам этот визг пронзал, будто клинок, и Предслава ясно ощущала, как их объединенные силы вытекают в дыру, пробитую диким голосом тьмы – утекают в бездну.

А кобыла все росла, делалась ближе, больше и уже заслоняла серое небо. Ее горящие диким огнем желтые глаза жгли, белые острые зубы – таких никогда не бывает у обычных лошадей – щелкали у горла, огромные копыта, будто гранитные валуны, проносились возле головы. А себя Предслава ощущала маленькой и слабой перед этой чуждой мощью – она уменьшалась по мере того, как росла кобыла.

На миг мелькнул перед глазами оставленный мир яви – она ощутила свое земное тело, лежащее где-то в полутьме избы на жесткой лавке, и вскрикнул рядом испуганный мужской голос… Потом она вновь увидела перед собой ночную кобылу, огромную, будто туча; зубы злобного духа впились в бок, рванули… Предслава ощутила страшную боль и одновременно будто рухнула с высоты, оказалась у кобылы под ногами. На миг показалось, что все пропало, они потерпели поражение и гибнут, лишившись какой-то важной опоры. Железные копыта взметнулись над самым лицом… И вдруг Предслава вновь оказалась на ногах, но все ее ощущения изменились.

Она не сразу осознала перемену. Только теперь она поняла, что раньше смотрела на ночную кобылу как-то иначе – словно бы снизу и сбоку, а теперь они оказались на одном уровне и прямо напротив друг друга. И теперь у Предславы было чувство, словно она и есть середина, сердце, опорная ось всех тех сил, частью которых была раньше. Чего-то не хватало, что-то исчезло – нечто очень важное. Она ощущала боль и пустоту, слышала крик – иной, чем раньше, в нем были страх и горе. Но ей некогда было прислушиваться к нему – желтые глаза ночной кобылы и лязгающие зубы были прямо перед ней. Она нагнула голову и ударила рогами – теперь она была туром, стоящим перед кобылой, теперь она каким-то образом управляла теми остатками сил, которые еще не высосала бездна.

А потом вдруг где-то внутри ее вспыхнул ослепительный горячий свет и потек по жилам, наполняя такой силой, которая смыла саму память о прежней слабости и боли. Солнце сияло внутри ее и вокруг нее, она сама была этим солнцем. Не думая, даже не пытаясь понять, что произошло, она усилием воли метнула эту пламенную силу вперед – и услышала отчаянный вопль ужаса и боли. Так мог бы кричать дикий зверь, брошенный в бушующее пламя.

И все стихло. Солнечное сияние постепенно померкло, но вместе с ним ушла и серая мгла Той Стороны. На какой-то долгий миг Предслава замерла, ощущая себя зависшей там, где нет вовсе ничего. Она уже знала это чувство – миг возвращения, и каждый раз он наполнял ее новым ужасом – а вдруг вернуться не удастся, а вдруг она останется тут навсегда? Страх не надуман – с иными именно это и случалось, и каждый волхв не раз встречал своих незадачливых соратников, зависших и заблудившихся между той и этой стороной.

Но нет… Навалилась тяжесть – тяжесть самой земли, и казалось, никогда в жизни Предслава не наберется сил шевельнуть даже пальцем. Собственное земное тело всегда поначалу кажется очень тяжелым, когда вновь приходится взвалить его на себя… Уже зная это и не пытаясь шевелиться, Предслава просто лежала, заново привыкая к ощущениям яви. Стоял гомон, и она знала, что вокруг полно народа. С усилием она попыталась открыть глаза, но лишь ресницы ее слегка дрогнули.

– Славуня! – Кто-то обхватил ее и сжал изо всех сил, кто-то стал теребить ее и звать срывающимся голосом.

Она узнала голос Вояты, и кровь в жилах потеплела. Дело было даже не в том, что ее согревало тепло его рук, а в том, что сейчас он искренне готов был отдать ей свою кровь и силу. Предслава открыла глаза, шевельнула головой, встретила его напряженный взгляд.

– Слава богам! Хоть эта очнулась! – Воята снова стиснул ее в объятиях, так что у нее хрустнули кости, прижался лицом к ее лбу и принялся покачивать, будто она маленькая девочка. – Что это было? Уже все? Что вы все попадали? И на помощь звать некого…

Предслава пока не могла ответить ни на один его вопрос. И вдруг общий гомон прорезал пронзительный крик.

– Милуша! Сестричка моя любезная! Кровиночка моя дорогая!

В нем слышалось такое неподдельное отчаяние, что Предслава попыталась приподняться. Это был голос двоюродной бабки Велерады. Воята помог сестре сесть и сам обернулся. Бабка, недавно лежавшая на полу без чувств, там, где ее положили, когда принесли с холода в ближайшую избу, на четвереньках ползла к лавке, где лежала старшая ладожская волхва и ее, Велерады, родная старшая сестра Милорада. Путаясь в одежде, наступая себе на подолы, шатаясь от слабости, Велерада ползла к сестре, не переставая кричать.

Этот крик словно оживил Предславу; земное тело будто село на нее теперь как надо, она ощутила прилив сил и встала на ноги; покачнулась, ухватилась за Вояту и сделала шаг. К Велераде уже спешили ее дочери, Ведома и Олова, сами взрослые женщины, матери и мудрые волхвы; с двух сторон они подхватили ее под руки, подняли, помогли дойти до лавки. И там Велерада снова упала, обхватив сестру руками и не переставая кричать.

Предслава протиснулась между замершими людьми, отодвинула Ведому и встала перед лавкой. Где-то в уголке сознания еще звучали голоса Навьего мира. И она уже знала, почему кричит бабка Велерада. Теперь она знала все, что произошло, или почти все.


Завершение праздника Гоиблот вышло скомканным, а потом перешло в настоящий ужас. Когда с вершины могильного холма донесся дикий крик, йомфру Сигтруд выронила корзину, а сам Олейв конунг расплескал пиво из рога. Успев только пробормотать: «Богам…», он сунул рог кому-то в руки, не глядя, и бегом устремился вниз по склону, а потом туда, где еще пылал на вершине кургана другой костер, разожженный колдуньями. Все это время он ждал чего-то подобного.

Мужчины, кто посмелее, устремились за ним. Они застали жуткое зрелище: все девять женщин, певших заклинания, бились с воплями, катались по грязной холодной земле, рвали на себе одежду.

– Горим, горим! Жжет… Воды! – задыхаясь и хрипя, пытались кричать они, но мужчины, не исключая и самого конунга, были так потрясены и испуганы, что далеко не сразу опомнились и попытались хоть как-то помочь. – Глаза! Мои глаза…

Да и как тут поможешь? Никакого пламени либо следов ожога на одежде и лицах женщин вовсе не было; осмелившись наконец взять за руку свою сестру Сванрад, а потом поднять ее, конунг не почувствовал жара. Напротив, руки королевы Сванрад были холодны, будто весенняя земля, на которой она лежала.

– Сванрад! Что с тобой? – звал в испуге конунг, теребя сестру. – Очнись! я же говорил…

– Несите их в дом! – посоветовала дрожащая фру Уннкара.

– Да, да, понесем домой!

Когда женщин снесли с могильного холма, биться и кричать они перестали, но в себя не пришли. Королеву Сванрад уложили на лежанке возле очага, рядом с ней колдунью Суэ, столь же бесчувственную. Им брызгали в лица водой, похлопывали по щекам, но привести в чувство не удавалось.

– Я знал, я знал! – горестно причитал Олейв конунг. Может, это и не к лицу мужчине, но он слишком испугался за свою родную сестру, тем более что никого не было рядом, к кому он мог бы обратиться за помощью в этот страшный час – годами именно королева Сванрад лечила всех больных в усадьбе, как простудившихся, так и ставших жертвами сглаза. – Доколдовалась! Сванрад, я же говорил тебе – ты доколдуешься! Тролли бы с ним, с твоим мужем, может, он сам уже там сдох, а нет, так скоро сдохнет, он же старик! Унн, посмотри, она… дышит?

Фру Уннкара боязливо наклонилась к лицу Сванрад, вслушалась и неуверенно кивнула.

– Но еле-еле…

– Хельги! – вдруг встрепенулся конунг. – Позовите Хельги, кто-нибудь! Его мать умирает, куда этот тролль запропастился!

– Я здесь, – ответил ему от порога низкий, глухой, невозмутимый голос.

В покой вошел дух зимы, якобы сгоревший в праздничном костре, однако целехонький и непобедимый, как и обещал. Лишился он только хвоста, рогов и длинной седой бороды, но рубаха, сшитая словно из грязно-белых клочков полурастаявшего снега, серых кусков влажного гранита и черных лоскутов оттаявшей земли, была та же самая. Вылинявший и обтрепанный бурый худ был надвинут так низко на лицо, что скрывал его почти полностью и удавалось разглядеть только маленькую рыжеватую бородку, по-юношески мягкую и пушистую.

– Иди сюда скорее! – Фру Уннкара вскочила и всплеснула руками. – Где ты был? Ты это видел?

– Я все знаю. – Мнимый старик прошел к лежанке; сильная старческая хромота исчезла, теперь он лишь слегка припадал на правую ногу.

– Он все знает! – повторил Олейв конунг и воздел руки. – Твоя мать умирает! Ты можешь что-нибудь сделать?

– Я все могу, – заверил Хельги.

Он наклонился и взял фру Сванрад за руку. Веки ее дрогнули, глаза открылись, полубессознательный взгляд упал на сына. Кажется, она его узнала; губы ее не шевельнулись, только в горле послышался хрип.

А потом Хельги, держа мать за запястье, ощутил, как жилка слабо дрогнула в последний раз и затихла.

Еще несколько мгновений он не двигался, будто к чему-то прислушиваясь, а потом осторожно выпустил запястье королевы и закрыл ей глаза. Выражения его лица под худом нельзя было разглядеть, но рука – маленькая, почти как у женщины, только с более широкой кистью и витым серебряным кольцом – не дрожала.

Не сразу все столпившиеся вокруг осознали, что это значит. Потом всхлипнула фру Уннкара; она могла бы радоваться, что избавилась от самоуверенной, порой вздорной невестки и станет наконец настоящей хозяйкой в собственном доме, прогонит всех этих мерзких колдуний, из-за которых добрые люди уже который год обходят усадьбу стороной. Но смерть Сванрад оказалась уж слишком страшной. Хотя нельзя не признать – королева получила то самое, чего много лет добивалась.

– Это все она! – Олейв конунг вскочил. Еще не осознав по-настоящему свою потерю, он пришел в ярость. – Она виновата! Проклятая колдунья!

Его гневный взгляд упал на тощенькую фигурку финки Суэ; та уже было пришла в себя и шевелилась, пытаясь приподняться, но конунг не дал ей. Выхватив из ножен на поясе нож, он с силой вогнал его в грудь лежащей колдуньи.

Суэ дернулась всем телом и открыла глаза. Конунг невольно встретил ее взгляд; понимая, что сейчас будет проклят, он тем не менее не в силах был отвести глаза или хотя бы зажмуриться.

Но во взгляде Суэ мелькнуло совсем неожиданное чувство – облегчение. Изо рта ее выплеснулось немного крови, она вытянулась и закрыла глаза. По всему ее телу было видно, что наконец-то она успокоилась; наконец-то земной мир окончательно утратил над ней власть и отпустил туда, где и было ее настоящее место.

– Я говорил… говорил… – бормотал Олейв конунг. Он посмотрел на нож в своей руке с таким недоумением, будто видел его впервые в жизни, потом вновь перевел взгляд на племянника. – Хельги! И что нам теперь делать?

– Мстить, – так же ровно и невозмутимо ответил голос из-под капюшона. – я не могу оживить мертвых, но я могу отомстить за мою мать. И эта месть отныне станет моим главным делом.

Сам тон этого спокойного, уверенного голоса говорил больше, чем слова. Сын королевы Сванрад не просто готов был отомстить за нее – он считал это необходимым, а тем самым уже почти свершившимся. Королева не достигла своей цели ворожбой, но самой своей смертью сделала достижение ее почти неизбежным.

Глава 3

Весна подходила к концу, и все родичи поразъехались из Ладоги – кто куда. Воевода Велем с женой уехали на Ильмерь-озеро к тестю, Воята и Гостята вместе с Хаконом сыном Рерика снарядили морские корабли и отплыли в противоположную сторону – вниз по Волхову, а там в Нево-озеро, в Неву и Варяжское море. Их путь лежал далеко – на самую дальнюю оконечность Северного Пути, в Халогаланд, где Хакон надеялся найти свою мать и ее родичей. Ему предстояло нелегкое дело – отвезти дары от Рерика и объявить о желании отца развестись с ней. Однако сам Хакон взялся за это поручение хоть и не без смущения, однако без сердечной боли. Без малого двадцать лет прожив в Ладоге, женившись, став отцом взрослых дочерей, он говорил по-словенски точно как любой словенин, думал как они, и только темные волосы да смуглая кожа напоминали о том, что в жилах его течет иная кровь. Когда его мать приезжала сюда, ему было около двадцати лет, но и тогда он понимал неразумность ее поведения. Он был согласен с отцом: со временем, привыкнув и поняв местные обычаи, Сванрад могла бы занять достойное положение среди здешних женщин. Но, зная ее, Хакон понимал: королева Сванрад никому не позволит себя учить, считая себя обладательницей врожденного и неотъемлемого права наводить везде свои порядки. Как жена и мать она могла только помешать Рерику и Хакону. Более того: сам Хакон уже не первый год уговаривал отца взять другую жену из местных знатных родов. И когда с появленим вдовы-княгини Предславы отец сам вспомнил о такой возможности, Хакон только обрадовался. А не пожелай племянница воеводы Велема идти за Рерика, Хакон с той же охотой предложил бы ей в мужья себя, поскольку два года назад похоронил свою жену Дарфине, так и не увидевшую больше никогда родного Коннахта… А Воята и Гостята отправились с ним, имея целью людей посмотреть и себя показать: если Хакон за двадцать лет жизни в Ладоге стал словенином, то Гостята, потомок множества варягов, намеревался перед женитьбой посмотреть мир и тем заслужить право на уважение тех, кто никогда не осмеливался покидать родной дом.

Предслава осталась в Ладоге одна – то есть ей так казалось. Ближайшие родичи разъехались, бабка Милуша умерла… Родных по крови людей вокруг нее имелось множество – чуть ли не с каждым из урожденных жителей Ладоги ее связывала та или иная степень родства, – но Вояты и Велема ей особенно не хватало. За последние месяцы они стали ей ближе всех, заняли место отца и брата, и теперь она чувствовала себя заново осиротевшей и едва верила, что тягостной разлуке когда-нибудь придет конец.

Сидя на травянистом склоне одного из могильных холмов возле Дивинца, Предслава смотрела на Волхов, ярко-синий отраженной синевой небес и обрамленный пышной летней зеленью, и снова, в который раз за эти пару месяцев, вспоминала битву с ночными кобылами. Старая Милорада погибла, не вынеся напряжения, и когда на третий день после погребения все ладожские волхвы собрались на родовом кургане, куда зарыли остатки ее сожженных костей, старшей ладожской волхвой после нее назвали… Предславу. К ее огромному удивлению – ведь между нею и бабкой стояли Велерада, Льдиса, Ведома, Олова, Синелада, мать Вояты Святодара, не считая других мудрых женщин, не принадлежащих к прямому потомству Радогневы Любшанки.

Закрыв глаза, Велерада, еще больше согнувшаяся и высохшая за последние дни, некоторое время прислушивалась, ожидая, что ее покойная сестра сама назовет свою преемницу, а потом, так же не открывая глаз, протянула посох Милорады Предславе. Все молча смотрели на нее, и Предслава поняла – собравшиеся ждут, что она его возьмет и тем займет место старшей над всеми здесь.

– Но как я могу… – пробормотала она. – я моложе всех… я не…

– Ты можешь, – сказала ей Ведома. – Ты уже стала старшей волхвой. В тот самый миг…

– Разве ты не поняла? – подхватила ее сестра Олова.

– Когда она пала, тебя выбросило вперед.

– И благодаря тебе мы выстояли.

– В тебе же кровь Дажьбога, – добавила Льдиса.

– В нас – только Велеса, а в тебе – их обоих.

– Никто из нас не может с тобой равняться. Даже твоя мать, если бы была здесь.

– Даже Яромила и ее дочь…

Предслава больше не возражала, хотя с трудом осознавала их правоту. Она привыкла думать, что сильнее тот, кто старше и ближе по дереву рода к предкам Любошичам. Но ведь в ней самой была не только кровь Любошичей, но и полянских князей, считавших себя потомками Дажьбога. Будто ствол Мер-Дуба, она соединяла в себе силу богов Верхнего и Нижнего мира, и в этом действительно ей не имелось равных – что в Ладоге, что в Русской земле. Сам Дажьбог поддержал ее силой света, когда ночная кобыла с Севера едва не загубила их всех. И Предслава взяла посох.

Однако почетное положение старшей волхвы и на деле первой женщины в Ладоге ее ничуть не радовало – наоборот, произошедшая перемена томила тяжестью. С трехлетнего возраста, а то и до рождения Предслава была волей богов и предков определена на эту службу, и человеческие желания, намерения и поступки ничего не могли изменить. Чего стоят ее надежды и порывы – сама она все равно что посох в руке Велеса, и могучий бог Того Света владеет ее судьбой от первого до последнего вздоха.

Но не только сознание собственного бессилия перед судьбой угнетало Предславу. Здешняя земля была пронизана такой мощью, что она шла по берегу Волхова с ощущением, будто ступает по спине огромного живого существа. Это существо постоянно говорило с ней. Стоило немного прислушаться – и Предслава переставала понимать, кто она такая и в какое время живет. Ей мерещились какие-то времена глубокой древности, когда здесь вовсе не было людей, а могучий Волхов жил своей обычной жизнью; когда люди появились, он едва замечал их, но тем не менее требовал почтения к себе. Много раз он наблюдал, как люди на его берегах губили друг друга, и Предслава постоянно вспоминала о прежних войнах. Казалось, они вновь на пороге чего-то такого. Ведь не случайно сюда пытались ворваться ночные кобылы, посланные чьим-то злым колдовством! Предслава постоянно ждала, что вслед за ними придет кто-то еще. Но кто – она пока не знала.

– Что ты здесь сидишь? – вдруг раздался голос позади. И такой странный, что Предслава его не узнала и вздрогнула.

Поспешно вскочив, она обернулась и обнаружила возле себя Гневашу. Но в каком виде! Юное лицо было не просто хмурым, а откровенно зареванным – опухшие глаза, красный нос, мокрые от слез щеки.

– Что с тобой? – вскрикнула Предслава. – Гневаша! Что у вас случилось?

– Вот… – Гневаша бросила ей под ноги охапку разноцветных блестящих лоскутов, которые держала, прижимая к груди. – Ты просила…

– Я не просила… – в изумлении прошептала Предслава. Она уже поняла, отчего рыдает Гневаша: какое-то горе, которое только ждет Ладогу в грядущем, для нее уже свершилось в ее видениях и она сейчас живет заботами будущих дней. Возможно, весьма недалеких.

– Как же нет? По всем избам ходила, у всей родни сама просила шелковых лоскутов, хоть с ладошку. я тебе собрала у наших… Шей рубашку жениху своему, собирайся к Ящеру-батюшке… Взяла Марена брата нашего любезного, теперь и тебе идти за ним черед.

– К… какого брата? – еле слышно, не владея голосом, выдохнула Предслава.

В мыслях ее был Воята – как наяву. Он первым пришел ей на ум – потому что был ей дороже всех ее многочисленных братьев и потому что именно он восемь дней назад ушел вниз по Волхову. И хотя Предслава прекрасно знала, что этот путь ведет к Варяжскому морю, для нее Волхов тек в Бездну – на Тот Свет.

– Прощай, сестра моя дорогая, не гулять нам на павечерницах… – не слыша, Гневаша шмыгнула носом. – Я-то думала всегда, мне к нему идти, а выпало тебе…

Предслава села обратно на травянистый склон – не держали ноги. Впервые на ее памяти Гневаша выразилась так ясно – попрощалась с ней, будто с уже умершей. Безотчетно она подняла один из брошенных шелковых лоскутов – чудной красоты творение из заморских стран, где основа была из синих ниток, а уток – из желтых, благодаря чему ткань переливалась цветом волшебного камня смарагда. Но перед глазами все плыло, в голове стоял звон. Гневаша говорила о жертве. Девой Альдогой и невестой Ящера была сама Гневаша, но в ее видениях Ящер потребовал Предславу. Сразу вспомнилось все, что ей говорили, когда вручали посох: в ней кровь и Велеса, и Дажьбога… она в прямом родстве с несколькими княжескими родами и сама вдова-княгиня… Знатнее и выше ее нет женщины в Ладоге, а может, и вообще нигде… И Ящер выбрал ее для себя… вот-вот он ее позовет… И сбудутся те предчувствия, которые мучат ее уже два месяца, со времени битвы с ночной кобылой…

Предслава обернулась к реке и устремила взгляд на воду, ожидая увидеть, как сам Ящер поднимается из глубин и зовет ее к себе. Но там все было как всегда – белые облака на голубом небе над синей водой, пышная зелень деревьев на другом берегу и желтые кубышки на мелководье, буйное разнотравье на склоне могильного холма, где она сидела. И… корабль на волнах, выходящий из-за берегового изгиба. Большой корабль под прямоугольным белым парусом из полос плотного грубого льна – совсем новый парус, еще не выгоревший на солнце посреди открытого водного пространства, не выстиранный дождями и соленой влагой. Она сама ткала часть этого льна в течение долгой зимы, когда приходила на павечерницы к воеводше Остряне Вышеславне.

Внутри вмиг образовалась сосущая холодная пустота – словно разверзлась та самая бездна. Это был один из тех кораблей – крупных, не то что речные лодьи на восемь весел, – один из тех трех, что снарядили Хакон и Велем. Прикрыв рукой глаза от солнца, Предслава вглядывалась, но могла различить только черные фигурки людей. Рассмотреть отсюда лица не удавалось.

Корабль шел удивительно быстро, хотя на нем не гребли. Ветер есть, но слабый, с таким ветром не одолеть течения, и в лучшем случае без помощи весел корабль оставался бы на одном месте. Однако он приближался и уже миновал старую Любшу.

– Вон он, идет за тобой, – шмыгнув носом, кивнула на воду Гневаша. – Поспешай, а то успеешь ли снарядиться? Знать, судьба…

И Предслава сообразила, что происходит. Волхов шел «на взводье», то есть вспять. Изредка это случалось и служило предвестьем ужасных бед, а также было знаком того, что новую невесту Волхова пора снаряжать и одевать в свадебный наряд…

Рука Предславы безотчетно сжала изумрудный шелковый лоскут. Мысли метались. Они возвращаются… кто-то из них… один корабль из трех… Брат… кто? Кто жив, кто умер – Гостята или… И о себе: Волхов идет назад, Ящер требует жертву. Вот он, ее жених… Не кто-то из князей Русской земли, как прочил Ольг киевский, не Рерик ярл или его сын Хакон… А тот темный страж Навьего мира, что уже приходил за ней в Коростене. И сколько бы она ни билась, никто не в силах изменить судьбу.

Почти безотчетно Предслава встала, оттолкнулась руками от земли и выпрямилась. Ноги сами понесли ее к Ладоге – за кораблем она не успеет, но чем быстрее она узнает, что случилось, тем быстрее отпустит эта ледяная пустота внутри. Или поглотит.

* * *

К вечеру четвертого дня три корабля с дружинами Хакона и Гостяты, миновав низовье Волхова и пройдя по южному краю Нево-озера, вошли в реку Неву, текущую из озера прямо к Варяжскому морю, и пристали к острову под названием Ореховый. Плоский остров, обрамленный большими камнями и частично заросший кустарником, покрывали черные пятна кострищ: здесь никто не жил, но часто останавливались проезжающие в обе стороны – и к Варяжскому морю, и обратно. Сейчас здесь было пусто – только два рыбацких челнока, видимо, чудских, поспешно убрались за мыс, на всякий случай подальше от войска.

Вечер начинался самым обычным образом: часть людей послали на близкий берег за дровами, оставшиеся ставили шатры, чтобы спасти себя и поклажу от начинающегося дождя. Был уже вечер, но солнце ярко светило: в эту пору лета оно светит чуть ли не за полночь, чтобы потом совсем ненадолго уступить место легкой полутьме перед новым рассветом. Хорошее время для дальних поездок – во всяком случае, всегда успеваешь при свете дня приготовиться к ночлегу.

Благодаря яркому свету приближающиеся корабли заметили еще издалека. Из Невы, со стороны моря, шло их не менее трех – больших, морских, заполненных людьми. Когда Воята рассмотрел их как следует, душу залила тревога. Это были не торговые корабли, а скорее боевые. Пока он не мог определить, сколько на них людей, больше или меньше, чем здесь, но сразу подумалось: хорошо, что они сегодня оказались в этом месте, собранные и готовые к бою, и смогут встретить врага, если это враг, в отдалении от Ладоги.

– Белый щит! – Стоявший рядом Гостята тоже вглядывался, прикрывая глаза от солнца.

Был он на полголовы выше Вояты, как и его рослый отец, но острыми чертами лица напоминал мать. Бесцветные волосы, как и у Остряны во время девичества, торчали во все стороны, будто перья, и никаким гребнем не удавалось их пригладить. Гостята уже успел облачиться в стегач и кольчугу, которые сделали его шире в плечах, и голова из-за этого казалась маленькой. Стоявший рядом отрок держал наготове варяжский шлем с полумаской, но Гостята отмахнулся.

Воята тоже разглядел белый щит на мачте первого из кораблей, но расслабляться не спешил. Уж кому, как не ладожанам, по опыту поколений, было известно: мирные либо враждебные намерения варяжских гостей зачастую зависят только от соотношения сил и быстро меняются вслед за ним.

– Все равно, пусть люди строятся. – Воята махнул рукой гридям, выжидательно смотревшим на вожаков. – Коли там люди мирные, то сами в драку не полезут, а пусть видят, что нас голыми руками не возьмешь.

– Он прав, – поддержал Вояту подошедший Хакон, тоже в шлеме.

Из них троих он был самым старшим и опытным, поскольку разделял со своим отцом походную жизнь с двенадцатилетнего возраста, а сейчас сам уже был отцом взрослой дочери, недавно выданной замуж. Его юный зять, Братила Гостиславич, стоял поблизости и тревожно хмурился. Это был весьма красивый парень, с открытым румяным лицом, приветливый и толковый.

– На торговых людей они не похожи, и даже если идут воевать не с нами, осторожность не помешает, – продолжал Хакон. – Воята, ты останься возле кораблей. я сам с ними поговорю.

Воята кивнул и отошел, на ходу махнув своим людям и показав в сторону трех ладожских кораблей, приближавшихся к берегу. По всей стоянке шло торопливое приготовление к битве: гриди натягивали стегачи, кольчуги – у кого были, прыгали на месте, чтобы те под собственной тяжестью сели ровнее, затягивали ремешки шлемов.

И не напрасно. Когда чужие корабли подошли ближе, стало видно, что они заполнены дружиной боевой, а не купеческой: вооруженные люди занимали все то место, которое на торговых кораблях отводится для товаров. Сами корабли Хакону и Гостяте были незнакомы; никакого стяга, по которому можно было бы узнать известного (лично или понаслышке) вождя, они тоже не приметили. А вот это уже было странно – человек, способный снарядить три таких корабля, непременно имеет собственный стяг. Да и где сам вождь? Сколько ладожане ни вглядывались, никого похожего на предводителя этого войска обнаружить не смогли.

Три чужих корабля были уже совсем близко, но оттуда не стреляли. Кто-то из стоящих на носу переднего дреки приветственно помахал рукой – дескать, разрешите нам пристать, мы никого не тронем. Хакон в ответ тоже махнул рукой: приставайте. Если и возникнет надобность в сражении, отчего же не узнать перед этим имя и цель своего противника?

– Приветствую богов и людей этой земли! – донеслось с носа переднего корабля, и по выговору Хакон определил выходца из племен Северного Пути, которых в Ладоге называли обычно урманами. – Что это за страна? Кто в ней правит?

– Похоже, вы в первый раз здесь! – крикнул в ответ Хакон. – Не случалось вам еще ходить по Восточному пути?

– Ты угадал, я здесь в первый раз, – подтвердил голос. – Ответь мне, знатный вождь, я уже нахожусь во владениях племени вендов?

– Можно сказать и так. Эту землю принято называть Гардами, здесь живут словены, которых северные люди называют вендами. А теперь я хочу узнать твое имя.

– Меня зовут Бьёрн сын Рагнара, иные знают меня как Бьёрна Высокого.

– Должно быть, ты большой человек, если носишь одно имя с Отцом Ратей!

– По крайней мере, я выше всех в нашей округе! – усмехнулся пришелец, не уточняя, выше он ростом или по положению. – Ты тоже, судя по всему, человек не маленький – уж не ты ли правишь в этой стране?

– Нет, здесь правит мой отец, Хрёрек сын Харальда.

– Ты позволишь нам высадиться?

– Это зависит от того, с какой целью вы пришли. На мирных торговых людей вы не похожи.

– Слыхали мы, что через Гарды и Восточный путь лежит дорога на юг, в страну ромеев.

Корабли уже подошли настолько близко, что можно было говорить, почти не напрягая голос. Стоявшие на берегу теперь могли разглядеть своего собеседника: это был рослый зрелый мужчина в хорошей кольчуге и шлеме с серебряным окладом, с рыжей бородой и с бродексом в руках – боевым топором на рукояти в человеческий рост.

– Это правда. А вы, значит, собираетесь попытать удачи в богатых южных странах?

– Мудрый правду без подсказки скажет!

Все три корабля подошли и встали на мелководье; Хакон отвел своих людей назад, и приезжие стали прыгать с бортов, выбираться на берег. В числе бижайших спутников Бьёрна Высокого Хакон приметил одного – среднего роста, тот бросался в глаза благодаря рубахе, сшитой из нескольких десятков разноцветных шерстяных лоскутов.

– Ну он и голытьбы набрал с собой! – хмыкнул рядом Гостята, тоже заметивший рубаху, обладатель которой, похоже, долго ходил по дворам, выпрашивая у хозяек лоскуты размером с ладонь или вроде того, ни на что больше не пригодные.

– Все деньги на снаряжение ушли, – тоже усмехнулся Хакон. На обладателе нищенской рубахи был тем не менее шлем с полумаской, в руках он держал копье, на правом плече у него висел щит, а на левом – перевязь с мечом. – Что это за края, где такие нищие!

А к тому же было похоже, что «нищий» был весьма знатного рода – судя по тому, что занял место сразу за плечом вождя и встал, правой рукой взявшись за древко копья выше своей головы, а левую положив на рукоять меча. Эта поза, отчасти небрежная, выражала такую неколебимую и привычную уверенность в себе, что даже лоскутная рубаха не казалась смешной, а приобретала весьма значительный вид. Хакон успел мельком подумать, что тут, видно, не в бедности дело – это какой-то вид обрядовой одежды, вроде накидок из медведины, дешевого меха, который тем не менее носят в Ладоге представители знатнейших старинных родов. Это тоже какой-то волхв… колдун? Покинув Северные страны почти ребенком, Хакон не мог вспомнить, могут ли тамошние мужчины быть знатными воинами – иной не имел бы права носить меч – и колдунами одновременно?

– А ты, если я правильно услышал, приходишься сыном правителю этой страны, Хрёреку сыну Харальда? – вдруг обратился к Хакону тот самый человек, о котором он размышлял. Голос у него был негромкий, довольно низкий, невозмутимый и уверенный; было невозможно представить, чтобы он вдруг принялся кричать.

– Да, можно сказать и так. – Хакон не стал уточнять, что его отец не носит титула конунга, а считается лишь вождем наемной дружины.

– А твое имя Хакон?

– Да. Вы слышали обо мне?

– Мне известно, что у Хрёрека сына Харальда было двое сыновей от его жены, королевы Сванрад, дочери Свейна из Халогаланда. Ведь это она – твоя мать?

– А ты неплохо осведомлен! – Хакон прищурился, всматриваясь в лицо собеседника, однако из-под шлема с полумаской мог разглядеть только небольшую рыжеватую бородку и лишь по голосу предположил, что тот, вероятно, еще довольно молод. – Да, это моя мать. Тебе что-то известно о ней? Кто ты?

Он даже разволновался: ведь именно ради встречи с матерью он и затеял это долгое путешествие, но в самом его начале, буквально на пороге своего дома, встретил человека, от которого услышал ее имя – чуть ли не впервые за пятнадцать лет!

– Мне известно, что королева Сванрад умерла в день праздника Гоиблот, – не отвечая на последний вопрос, огорошил его обладатель лоскутной рубахи. – Она погибла, пытаясь восстановить свою честь, которую опозорил ее муж, пренебрегая ею столько лет и даже задумав взять другую жену. Один из ее сыновей все эти годы предавал ее, не пытаясь защитить и способствуя всем делам отца. Но, к счастью, у нее остался еще один сын. И этот сын возле ее смертного ложа дал обет отомстить за нее. Его имя – Хельги сын Сванрад. Он отомстит всем, виновным в ее позоре и смерти. И первым станешь ты.

С этими словами он вдруг перехватил свое копье и ловко метнул в сторону ладожской дружины; словно по данному знаку, стоявшие впереди северяне пригнулись, не исключая и Бьёрна ярла; перед глазами людей Хакона мелькнули наконечники стрел, мгновенно рванувшиеся навстречу. Несколько десятков стрел и сулиц ринулось через разделявшее обе дружины небольшое пространство, и разом десятки людей рухнули наземь, пораженные в упор. Слушая беседу вождей, почти все опустили щиты, а с такого небольшого расстояния стрелы пробивали даже те кольчуги, под которыми были надеты стегачи. Со стрелой в горле рухнул Хакон, так и не успевший уловить смысл последних слов своего собеседника – не успевший осознать, что умирает по воле своего родного брата, которого не видел пятнадцать лет и который явился мстить им с отцом за мать.

И в тот же миг северяне бросились вперед, на пришедших в ужас и растерянность ладожан. Мечи, копья, топоры обрушились на головы, и одним из первых пал Гостята, так и не надевший шлем…

Воята, остававшийся возле своих кораблей, этого не видел – мешали кусты, которыми заросла середина острова. Но знакомый шум начавшейся битвы его ухо различило сразу – даже раньше, чем прибежали высланные им вперед, за кусты, дозорные, которые видели встречу вождей. По первому побуждению Воята махнул рукой гридям и устремился на ту сторону острова – на помощь своим. Но, выскочив из-за кустов и увидев перед собой берег, ставший полем битвы, сразу понял: поздно. Беглым взглядом окинув мешанину сражающихся фигур, он не увидел никого из своих – ни Хакона, ни Гостяты. Стяг Хакона, с изображением ворона, он не заметил, зато увидел чужой – с вышитой серебром фигурой волка, вооруженного мечом, на синем поле. Как раз возле странной фигуры, одетой в пеструю рубаху из разноцветных лоскутов… Свои поспешно отступали – весь берег был усеян неподвижными телами, а чужаки уже оставили их за спинами, продвигаясь вперед. И прежде чем Воята успел принять решение, вступать ему в битву или не вступать – хоть у него и было на это всего несколько мгновений, – ладожская дружина, вернее, ее остатки, уже обратилась в бегство. А это означало, что ни одного из двух ее вождей уже нет в живых. Ведь это было не ополчение, собранное из абы кого – с собой за море Хакон взял гридей, не знавших другого ремесла, кроме войны, и другой семьи, кроме дружины. Пока жив вождь, они будут сражаться вместе с ним и не сделают шагу назад без приказа.

При виде Вояты, третьего из своих воевод, ладожане приостановились, и Воята знаком поспешно показал им встать в строй. Кто эти викинги, почему напали – он не спрашивал. Потомок рода, который во многих поколениях привык обороняться от пришельцев из-за Варяжского моря, он постоянно был готов к появлению новой опасности и сейчас стремился лишь оценить соотношение сил и понять, стоит ли вступать в сражение.

И увидев, как бегут к нему чужаки, вновь успевшие образовать клин, он понял, что не стоит. Тех было слишком много. С Воятой у кораблей оставалось даже менее трети ладожской дружины, и теперь викинги, в бою потерявшие не так много людей, значительно превосходили их числом. Сейчас его с остатками дружины прижмут к воде и всех перебьют… К счастью, там, позади – корабли.

– Отходим! – во всю мочь заорал Воята, призывно взмахивая топором. – На лодьи! Уходим!

При виде столь превосходящих сил врага мысль об отходе мелькнула у каждого, поэтому его поняли мгновенно. Закинув щиты за спину, ладожане устремились к месту, где стояли их корабли, к счастью, не вытащенные на берег.

– Сюда, сюда! – Взмахами топора Воята направлял всех на свой корабль, чтобы его малые силы не разбежались в разные стороны.

А викинги уже настигали бегущих позади, стрелы и сулицы били в спины, и многие падали на ходу. Кто-то уже отталкивал корабль, кто-то карабкался на борт, кто-то срывался, падал в мелкую воду и опять карабкался, скользя мокрой обувью по дереву. Успевшие забраться внутрь разбирали весла, но толком грести пока не получалось, и кормчий, Воятин зять, варяг Шигоберн, орал и распоряжался, боясь, что в суматохе поломают весла.

Одним из последних бросился в воду Воята и двинулся вдогонку за отходящим кораблем. Мимо свистели стрелы, вода достигала пояса, брести во всем снаряжении было тяжело; закинув на борт топор, он протянул руки, его потащили вверх. Сулица впилась в доску совсем рядом с его плечом; на миг Воята ощутил себя совершенно беззащитным, несмотря на щит, повешенный на спину; но тут ему удалось перевалиться через борт и упасть на кого-то.

– И-хей! И-хей! – раздавался голос Шигоберна, управлявшего гребцами, и у Вояты чуть отлегло от сердца: лодья пошла как следует.

В борт рядом с ним ударила стрела, но слабо, на излете. Воята поднял голову – берег быстро удалялся. Викинги столпились у воды, но преследовать их прямо сейчас, похоже, не собирались.

– Где? – Воята поднялся и завертел головой, выискивая каких-нибудь свидетелей. – Кто тут есть оттуда? Берша, ты? – Он схватил за рукав парня из дружины Хакона. – Где они? Хакон и Гостята? Убиты?

– Оба убиты! Первыми!

– Верно? – Воята понимал, что его столь поспешно принятое решение уйти окажется ошибочным, если те двое еще были в то время живы и он мог бы им помочь.

– Куда вернее! Стрела в горло!

– Но кто это? – Воята бегло оглянулся, хотя издалека уже не мог разглядеть лиц.

– Да хрен какой-то…

– Это Рериковы враги, – прохрипел Жиляй, зрелый воин из дружины Гостяты. – По его голову пришли.

– Рерика?

– За жену его.

– Что? А что с его женой?

– Говорят, обиделась на него жена и послала взыскать за обиду.

– Взыскать? Но ведь это его сын… Хакон… ее сын то есть… или нет? – Воята нахмурился, пытаясь прикинуть, насколько правдоподобно это звучит и не ошибся ли Жиляй. – Что они вам сказали?

– Сказали, что Рерик, дескать, жену обидел, что другую хотел взять, – добавил третий беглец с поля неудачной битвы, Утята, и утер разодранным рукавом струящуюся из носа кровь. – Видать, прослышали про княгиню Предславу. И сказали, что сама жена-то Рерикова померла, да сын за нее мстить пришел.

– Какой сын? – Воята вновь подумал о Хаконе, который в его мыслях все еще был живым.

– Другой. Ты не помнишь – у Рерика-то два сына было. Хакон с ним жил, а второй, меньшой, с матерью.

– В честь Ольга киевского его еще нарекли, – вспомнил кто-то из старших.

– Оддом?

– Хельги.

– Верно, он же так и сказал – второй сын, дескать, Хельги, сын Сванрады…

– И что?

– Это он, видать, и был. – Жиляй кивнул на удаляющийся берег. – Только я не понял, который из них.

– Этот, здоровый, с рыжей бородой.

– Да тот староват. Меньшой сын Рериков еще мальчишка был.

– Дак сколько лет прошло!

Уцелевшие гриди было заспорили, но вяло – им мало что удалось понять, да и битва смешала все воспоминания. Воята потряс головой: он сам еще не мог осмыслить те странные и жуткие вести, которые ему предстояло отвезти в Ладогу.

Глава 4

Кутаясь в плащ и сжимая меховую опушку у горла, Предслава смотрела на Волхов. Она стояла на забороле крепости, выстроенной Рериком ярлом вокруг мыса при впадении Ладожки, и отсюда было видно далеко – почти так же далеко, как с Дивинца. Но сейчас Дивинец, хорошо знакомое и часто посещаемое священное место, казался лежащим где-то на Той Стороне – местом встречи с которой он и был – и недоступным для живых. Ибо там уже находился он – Змей-С-Моря. Тот самый, что являлся вечным и главным врагом жителей Ладоги с самого основания поселения. В нем воплотилось все худшее, что отравляло их жизнь: наводнения, смывающие прибрежные постройки, и набеги морских конунгов, ищущих богатства и пленных. В разных обликах, с разными целями и разным успехом, он приходил всегда – при матери, при бабке, прабабке… В тени его жили еще те безымянные варяги и словены, что рубили здесь первые дома, – безымянные, потому что не менее пяти раз поселение сгорало до основания и ровнялось с землей, а жители уходили во тьму, не оставив никого, кто знал бы их имена и род. Мать, княгиня Дивомила, когда-то передавала Предславе сказания, услышанные от ее бабки Радогневы: для каждого поколения живущих здесь, на грани того и этого света, наступает свой Рагнарек. Для каждого. И она, Предслава, дождалась своего.

Оглянувшись, она нашла глазами Вояту, стоявшего с двумя-тремя мужчинами в нескольких шагах поодаль, подошла к нему, взяла за локоть, высвободив руку из-под плотного шерстяного плаща, и прижалась к его плечу – молча, чтобы не мешать беседе воевод. Она до сих пор не могла опомниться от радости, которую испытала, увидев его живым. Ей было даже стыдно за эту тайную радость, что если уж только одному из троих суждено было уцелеть, это оказался он, а не Хакон и не Гостята. Странно: Гостята состоял с ней в более близком родстве – двоюродный брат, – но Воята был ей дороже всех в Ладоге, и в душе она горячо благодарила богов, сохранивших его. Пусть ненадолго – ведь Змей-С-Моря наверняка придет и сюда, не сегодня завтра Ладоге предстоят новые битвы. Может быть, через два-три дня никого из них уже не будет в живых: ни Вояты, ни прочих родичей, ни ее самой. Но это не сейчас… это потом. А пока он с ней, живой и невредимый, и Предславу наполняло обостренное чувство блаженства оттого, что пока ничего худого с ним не случилось.

Рерик ярл тоже был на стене, но стоял в отдалении от людей, и к нему никто не подходил – лишь боязливо оглядывались, то ли не смея тревожить человека в таком страшном горе, то ли опасаясь подцепить его неудачу. Слушая рассказ Вояты, он осунулся на глазах; казалось, даже седины на его темноволосой голове прибавилось. Он понял многое – больше, чем все, кто слушал вместе с ним. Мертвым голосом он подтвердил в ответ на нетерпеливые расспросы изумленной ладожской знати: да, у него и королевы Сванрад было два сына. Хакон и… Хельги, младший. Да, он оставил того совсем ребенком. Да, сейчас ему уже должно быть… двадцать три года, что-то вроде этого. Он хорошо помнил, что жена покинула его в гневе и досаде. Теперь Рерик понимал, как опрометчиво позволил себе забыть о ней, довольствоваться тем, что Сванрад много лет не напоминала о себе, тешился надеждами, что она простила… объявила о разводе и вышла за другого… мирно умерла… Вместо того чтобы попытаться как-то загасить ее обиду, он прикрыл тлеющие угли и отвернулся; а они вспыхнули и сожгли то, что было ему, пожалуй, дороже всего на свете, – старшего сына Хакона, его постоянного спутника во всех походах последних двадцати с лишним лет, делившего с ним победы и поражения, надежную опору и товарища, надежду семьи, прекрасного наследника, которому он намеревался оставить все приобретенное и твердо верил, что тот преумножит и богатства, и влияние рода. Он был еще так молод! От первой законной жены, ирландки Дарфине, которую тут звали Дариной, у него родилось три дочери, но теперь, после ее смерти, Хакон собирался найти не менее знатную жену-славянку, и отчего ему было не дождаться еще семерых сыновей? И пусть бы он выбрал княгиню Предславу – Рерик с радостью уступил бы сыну эту невесту, лишь бы тот был счастлив. А ему самому много ли надо – он уже почти сед, до женитьбы ли тут?

Так думал он теперь, раздавленный горем и едва сохраняя на людях приличное знатному человеку спокойствие. Но ничего уже не поправить. Не нужны больше Хакону никакие невесты – уже обняла его Мара… то есть валькирия унесла в Валхаллу павшего в битве. Но и посмертная почетная участь сына не радовала Рерика ярла. Он ощущал себя слабым стариком, лишенным опоры, и ничего так не желал, как вернуть каким-то чудом живого Хакона – вновь увидеть его смугловатое лицо, серые глаза под черными густыми бровями…

И невозможно было поверить, что в небесный чертог его отправила рука того, кто был, наверное, так на него похож – рука родного брата! Рерик плохо помнил младшего сына – когда они в последний раз виделись, тот был маленьким ребенком и все цеплялся за мать, потому что отца, выросший в его отсутствие, почти совсем не знал. Чертами лица Хельги был похож скорее на Сванрад и от нее унаследовал зеленоватые глаза халогаландского рода, хотя смуглая кожа, темные волосы и брови ему достались от франкской бабки, матери Рерика. Рерик не мог представить его взрослым мужчиной, способным держать оружие. Двадцать три года… Да, в таком возрасте давно уже водят дружины и завоевывают державы. Почему он не думал о нем раньше? Почему не задавал себе вопроса, где младший сын, каким вырос, к чему стремится? Теперь он знал ответы на эти вопросы – или хотя бы на главные. Его сын вырос его смертельным врагом и уже нанес сокрушительный удар. Такой, от какого его престарелому отцу не оправиться. Но ведь на этом он не остановится…

Все бывшие на стене, разговаривая между собой, почти не сводили глаз с воды на изгибе берега – там, откуда могли появиться вражеские корабли. Хотя воеводы склонялись к мысли, что скорее Хельги оставит суда у Дивинца, а к Ладоге двинет пешее войско вдоль Волхова – ведь здесь, в поселении, около крепости, ему было бы гораздо сложнее высадить людей, чем на пустом и вполне удобном для причаливания берегу возле священного холма. И он там уже высадился, как доносили разведчики, еще вчера – и со вчерашнего дня с вершины Дивинца не поднимался черный дым, предупреждающий округу об опасности. Войско Хельги отдыхало от морского перехода и готовилось к решительному броску на поселение. Здесь ведь уже совсем рядом, рукой подать… Для мужчины – пара тысяч шагов.

Воята повернулся к Предславе, бегло взглянул ей в лицо, потом снова посмотрел на воеводу Добробоя Святоборовича – тоже их родича – и незаметно прижал молодую вдову к себе покрепче. У него теперь хватало забот – ведь он, несмотря на возраст, остался одним из немногочисленных в Ладоге старших воевод, – и тем не менее он больше всего думал о ней, о сестре. О самой любимой из своих сестер. Ему на ум снова приходил Коростень, встречи с Князем-Ужом, пытавшимся завладеть ею. Тогда он отбился. Но теперь то же божество явилось за ней опять, уже в ином обличье. Воята знал о пророчестве Гневаши и при воспоминании о нем холодел от ужаса. Теперь ведь они не в Деревляни, где он один представлял род Предславы и имел право решать, отдать ее или не отдать. Здесь есть люди постарше его. И если по Ладоге пойдет слух, что бедствие отступит, если отдать Ящеру княгиню Предславу… Как бы ни любили ее родичи и прочие жители, как бы ни почитали правнучку Радогневы Любшанки, родственницу стольких князей и старшую волхву, – общий голос будет за то, чтобы ее отдать, и именно поэтому. Именно все ее многочисленные достоинства делали ее такой хорошей, дорогостоящей, весомой и действенной жертвой. И что он будет делать? Воята знал, что не убоится взять топор и отбиваться, пока не упадет мертвым, но потом? Если так сложится – ему ее не спасти. Остается лишь попытаться убедить ладожан, что к Ящеру уместнее отправить молодую и не менее знатную невесту – то есть Гневашу, Деву Альдогу, как и положено обычаем, а не вдову. Конечно, и Гневашку жалко, но без нее он как-нибудь сможет жить, а вот без Предславы – нет.

Однако рано было унывать, и Воята постоянно помнил, что еще есть надежда отбиться от Змея-С-Моря вполне обычными средствами, то есть острым железом мечей и топоров. В битве на Ореховом острове они потеряли до сотни умелых гридей, но за прошедшие два дня сумели отчаянными усилиями собрать в Ладоге какое-никакое войско: в самом поселении, из ближних окрестностей. Самыми надежными были торговые дружины, привыкшие оборонять в дальних странствиях свою жизнь и имущество. С их стуриманами постоянно шли переговоры – на деле-то они были прижаты к стене, потому что уйти из Ладоги вверх по реке им сейчас никто не позволил бы и не дал лодок, но в обмен на военную помощь требовали значительных послаблений. Ладожане соглашались на все: уберечь бы жизнь и поселение, а дирхемы будут.

Не хватало только достойного вождя. Оставшийся в Ладоге за главного Рерик ярл был сломлен смертью сына и самой страшной из возможных распрей – внутриродовой. Все знали, что его старшего сына убил младший, и не понимали, чего теперь ждать. Сможет ли он поднять руку в сражении на собственное дитя? А куда ему деться, если это дитя явилось за его головой? Но дадут ли боги хоть на волос удачи отцу, в чьем потомстве совершено непростительное преступление? Нет… Нет! «Все с ним погибнем!» – поговаривали в Ладоге, сперва шепотом, но с каждым днем и часом все громче. Воята и прочие воеводы старались пресекать такие разговоры, но в душе признавали правоту людей. Да уж, боги отвернулись от Рерика ярла, и не будет удачи никому, кто с ним связан. Но кого поставить взамен? Велем Домагостич далеко…

– Знаете, что я подумала? – вдруг подала голос Предслава, дождавшись заминки в разговоре мужчин.

Все четверо – Воята, Добробой, его брат Мирослав и Буремысл Творинегович – умолкли и посмотрели на нее. Все уже знали, что Предслава Волегостевна не такая женщина, чтобы без надобности встревать в разговор мужчин.

– Переговоры о телах нужно начать прямо сейчас, – продолжала она. – Еще слишком тепло, и им нельзя лежать долго. К тому же… не так уж плохо будет, если кто-то пойдет туда и посмотрит… поговорит с ним… надо предложить ему выкуп сперва за тела, а потом и за Ладогу, если он пойдет на переговоры. Но начать надо с тел, потому что в этом он не откажет. Не должен отказать.

– Главное – разговор начать, а там уж как пойдет, – согласно кивнул Добробой, зрелый мужчина, двоюродный брат и ровесник Велема. – Если не очень много запросит змей проклятый…

– А если он своего бати голову запросит? – хмыкнул Буремысл, самый младший из отпрысков ворчливого старейшины Творинега, который уже переженил десяток правнуков, но все еще правил своим многочисленным родом, не желая сдаваться старости.

Мужчины переглянулись, и Предслава ясно читала по их лицам: и отдадим! Если это все, чего он запросит… Лишиться воеводы-варяга, к тому же не «своего» варяга, рожденного в нурманских семьях самой Ладоги, а пришлого, пусть он и обеспечивал безопасность поселения и округи в течение почти двух десятков лет, казалось гораздо меньшим злом, чем подвергнуть своих людей гибели, а дома и имущество – разорению.

– А пойдет кто? – пожал плечами Мирослав. – Этому чучелу закон не писан. Если он родного брата загубил и на отца ратью двинулся, то чужого кого ему лютой смерти предать – что плюнуть. Худого человека послать – обидится, говорить не станет. А доброго и знатного – кого нам не жалко?

– Честишу, – хмыкнул Воята, и все, как ни были напряжены и расстроены, невольно улыбнулись.

Речь шла о Честимере Путеславиче – отпрыске одного из семи-восьми наиболее старых ладожских родов. В последние годы потомков деда Путени будто сглазил кто: один по торговым делам поехал да сгинул, другой на чудскую стрелу в зимнем походе нарвался, третий на лову медведю под лапу неловко попал, четвертый так, дома, после бани простыл, три дня похворал да и помер. И два года назад оказалось, что восемнадцатилетний Честиша остался старшим мужчиной во всем роду, имея под началом два десятка разновозрастных баб и девок, беспортошных мальцов и отроков моложе себя. Быть им всем заместо отца он не слишком годился, ибо был из тех, кто на бегу вечно путается в собственных ногах. К чести его, к делу он подошел со всем тщанием и очень старался быть достойным старейшиной: в Ладоге над ним посмеивались, но жалели.

– Невелика потеря, если что, – усмехнулся Мирослав. – Да дело такое ему не доверишь!

– Я знаю, кого можно послать, – снова подала голос Предслава.

– Я тебя не пущу, – сразу возразил Воята. – Ты и без того по краю идешь…

– Не я, – успокоила его она. – Утушка.

– Во как! – На лицах мужчин отразилась озадаченность. О женщинах в качестве послов они вообще не думали.

– Она – его племянница, дочь его брата, – напомнила Предслава. – Своя кровь.

– Да он самого брата не пожалел, а уж дочь его точно не пожалеет!

– Брат его был мужчиной и воином, – снова напомнила Предслава. – А Утушка – женщина. Если он на женщину и свою родственницу руку поднимет – значит, никакие договоры с ним вовек невозможны. А если кого станет слушать – только ее.

– Нет так нет! – Мирослав развел руками. – Да Акуновна старшая пойдет ли?

– Она пойдет. Что ей терять?

Мужчины не ответили, молчаливо соглашаясь. Ауд, иначе Утушка, была старшей дочерью Хакона и Дарфине. Ее муж Братила был среди тех, кто пропал на Ореховом острове – вернувшиеся не могли точно сказать, погиб он или раненым попал в плен, знали только, что среди спасшихся его не было. В Ладоге имелось теперь около сотни женщин, жаждавших знать об участи мужей, сыновей, братьев. Все знали, что потери сокрушительны, но каждая в душе надеялась: но уж мой-то не погиб, только ранен, в плену и вернется! Его выкупят или освободят, разбив урманов… Из этих женщин Утушка Акуновна была самой знатной и к тому же приходилась ближайшей родственницей вождю нападавших. А выкупить и достойно похоронить тела погибших было первой обязанностью тех, кто еще оставался в живых. Особенно это касалось тел Гостяты и Хакона.

– Я пойду! – сглатывая и шмыгая распухшим носом, Утушка вскинула отекшее от непрерывных рыданий лицо, едва Предслава впервые намекнула ей на такую возможность. – Пойду! Хоть сейчас пойду! Хоть узнаю, как он там. Отца не вернуть… так хоть мужа… Сейчас идти?

– Это опасно. Хельги, твой стрый, убил родного брата. – Предслава была обязана ее предостеречь, хотя едва ли кто-то в Ладоге лучше Утушки, дочери Хакона, это все понимал. – Одним богам ведомо, пожалеет ли он хоть какую родную кровь…

– Тогда пусть Фенрир Волк и Нидхёгг пожрут его, гада ползучего! – хрипло, с ненавистью выдохнула Утушка пересохшим горлом. – Тогда мне жить и незачем. Не хочу по земле такую дурную кровь носить, что своей не жалеет! Не хочу детей родить с таким пятном на роду! Пусть тогда лучше весь род наш сгинет под корень, чем с таким позором среди людей жить!

– И я пойду! – таким же густым от слез голосом пробормотала ее младшая сестра Малова, еще носившая девичью тканку.

– А ты не пойдешь. – Утушка подняла руку и осторожно погладила девушку по мокрой щеке. – С дедушкой-то кто останется? Нету у него теперь никого, кроме нас с тобой. О нем не подумала?

Малова опять зарыдала. Она родилась вместе с сестрой-близнецом, и Хакон назвал дочерей именами своих предков по женской линии: халогаландской королевы Мальфрид и франкской графини Вальдрады. Словены звали их Малова и Володрада. Но четыре года назад, когда близняшкам было по двенадцать, Володрада умерла. Утушка и Малова теперь оставались единственными в Ладоге родственницами Рерика ярла. А к тому же, как ни искренне было убеждение Утушки, что незачем жить роду, запятнанному смертоубийством между своими, младшую сестру ей было все-таки жалко.

– Она не одна пойдет, – постаралась утешить Малову Предслава. – Другие тоже ведь хотят своих мужей выкупить. я тоже… может быть, пойду, если Воята пустит.

Ей пришлось изрядно собраться с духом, чтобы это сказать. Опасность для нее ведь еще больше, чем для других: за ними пришел только земной враг, а за ней – сам Зверь Забыть-реки! Но не ей, женщине княжеской крови и старшей ладожской волхве, было отсиживаться за чужими спинами. Это расплата за почет для нее и ей подобных – идти впереди.

– Тебе-то ничего не будет, – пробурчала Малова. – Ты старшая волхва да княжья вдова! Попробуй кто тебя тронь!

Предслава только вздохнула и покачала головой. Человек, о котором шла речь, уже совершил такое, чего нет хуже, во что трудно поверить даже им, выросшим на кровавых преданиях. И тем доказал, что для него не существует запретов. Такой может все!

– Да человек ли он на самом деле! – под влиянием этих мыслей вдруг воскликнула Предслава и всплеснула руками, будто еще не в силах поверить, что все это произошло наяву, а не в жутком сне. – Как есть истинный змей!

Но оказалось, что просить о переговорах уже поздно.

* * *

Войско из Халогаланда подошло к Ладоге на хмуром рассвете. Дозорные, выставленные на берегу, едва успели добежать до крепости, предупредить – как Змей-С-Моря уже приполз, нарушив некрепкий тревожный сон ладожан. В серых влажных сумерках дружина Рерика и собранное старейшинами ополчение вперемешку валили из ворот на берег Ладожки под крики своих воевод и вопли женщин; резкий ветер тащил по небу тучи, бросал в лица мелкие капли. Воеводы заранее решили, что постараются встретить врага за мостом через Ладожку, не пуская его к воротам крепости, и теперь гриди и вои бежали бегом, теснясь на узком мосту, забыв про порядок, несмотря на усилия воевод. А с той стороны из предутреннего мрака уже доносилось пение боевого рога. Улочки Варяжской стороны за мостом были пусты и тихи: все жители отсюда разбежались, кто в крепость, а кто и вверх по Волхову, в дальние городки. И войско едва успело миновать последние тыны и выйти на открытое пространство, где могло построиться, как оказалось лицом к лицу с врагом.

Ладожское войско было разделено на две части: ополчение под руководством старейшин и Рерикова дружина. Обе они встали, преграждая урманам путь к Варяжской стороне и мосту: ополчение ближе к берегу Волхова, Рерикова дружина дальше. Но и пришлое войско построилось в два клина, над каждым из которых виднелся свой стяг. Один из них Рерик не помнил – с изображением лебедя, зато другой – из синего шелка, с вышитым серебром волком, держащим меч, – был ему хорошо знаком. Это был стяг рода его жены, королевы Сванрад, рода халогаландских конунгов. В первый миг он подумал, что мстить за обиду сестры явился сам Олейв конунг, но вскоре до сознания дошла еще более неприятная правда: под стягом материнского рода сюда явился его младший сын, показывая тем самым, что связь с отцовским родом он порвал. Скорее даже обрубил – острым железом меча.

Но где он, где он сам, Хельги сын… сын Сванрад? Прищурив ослабевшие с возрастом глаза, Рерик искал его взглядом в предутренних сумерках и понимал, что не узнает, даже когда увидит. Никто из тех, кто ушел с Орехового острова живым, не смог ему рассказать, каким стал его сын – гриди только спорили, кто из виденных ими пришельцев мог носить имя Хельги. Под стягом волка выделялся один человек – рослый, плотный, широкоплечий, так что голова по сравнению с могучим телом казалась маленькой. Всем видом великан напоминал предводителя, но сердце подсказывало Рерику – не он.

Однако долго думать об этом было некогда – тот самый силач с воинственным кличем метнул в сторону ладожан тяжелое копье, и клин устремился вперед. Стена ладожских щитов стояла неподвижно, ожидая врага; воздух заполнил сплошной крик сотен отчаянных голосов. В последний миг, когда острие клина уже почти уперлось в щиты, стена качнулась навстречу чудовищу, ощетинившемуся сотней железных жал мечей и копий. Это было самое страшное мгновение всякого боя: когда видишь это смертоносное чудовище перед собой и понимаешь, что столкновения не избежать, не уйти, даже если захочешь. А потом бояться станет уже некогда.

Клинок ударил о щит, умбон об умбон. Клин пришельцев проломил первый ряд Рериковой дружины, воины под волчьим стягом рвались туда, где в третьем ряду колыхался на ветру стяг самого Рерика, «Черный Ворон».

И словно сама Марена распростерла над полем битвы свой черный плащ: как-то сразу потемнело, но только женщины на стене крепости имели время оглянуться и заметить, как приближается сплошная темно-синяя стена грозовых туч. В этих местах грозы всегда приходят так – стеной. Пророкотал громовой раскат, но бьющиеся едва ли слышали его за шумом сражения. Мелькнула молния, и люди в крепости стали указывать на небо – сам Перун приближался, чтобы принять участие в бою.

Рерик стоял в третьем ряду войска, окруженный своими телохранителями; волчий стяг противника был тоже в третьем. Тело само совершало привычные уверенные движения, хотя голова немолодого конунга кружилась и ноги слабели. Волчий стяг был уже совсем близко, и под ним сразу приковывал к себе внимание рослый, крепкий воин, вооруженный ростовым топором; верхнюю часть его лица прикрывал наносник шлема, но общий вид был весьма свирепый. Благодаря росту и стати вожаком многие противники считали именно его и именно к нему стремились. Но взгляд Рерика вдруг зацепился за другого, сердце дрогнуло. Вот великан нанес удар по знаменосцу, и тот упал, роняя стяг. Рерик сделал шаг навстречу, принимая удар топора на щит, в ответ ударил великана по ноге и даже успел развернуться, чтобы прикрыться от меча второго противника справа. При этом он неизбежно открыл правый бок и едва успел глянуть в ту сторону, как к нему устремилось хищное жало копья.

И только в самый последний миг Рерик успел увидеть того, кто это копье держал, – воина среднего роста, в кольчуге, из-под которой виднелся неровный подол кожаной рубахи. На плечевой перевязи у него был меч, за спиной на ремне висел щит, но орудовал он копьем, которое держал обеими руками и очень ловко с ним управлялся. Лица его под шлемом с полумаской Рерик рассмотреть не мог, но что-то знакомое сразу померещилось ему в движениях, во всей повадке этого человека. Некое сходство с Хаконом, хотя тот был выше ростом, сразу бросилось в глаза, и сердце вдруг так заболело, что Рерик пошатнулся еще прежде, чем копье ударило его под ребра справа.

Рерик упал назад, но, к счастью, рядом оставалось еще достаточно много его людей. Раненого вождя подхватили, прикрыли щитами, потащили назад.

– Рерик убит! – закричал кто-то.

Что было дальше, Рерик, теряя сознание, не видел, но к тому времени битва превратилась в беспорядочную свалку. Плотно перемешанные, оба войска сместились назад, ближе к жилой части. Теснились между постройками, и в давке уже невозможно было толком действовать даже мечами и топорами, не имея размаха, не говоря уж о копьях и бродексах. Ладожане отступали по Варяжской улице назад к крепости, норвежцы преследовали их, но без всякого порядка: молодому вождю не хватило опыта, чтобы удержать битву в руках, даже когда она складывалась в его пользу. Больше всего его занимало сейчас преследование отца, которого он узнал по шлему – старинному британскому шлему, привезенному из походов и украшенному змеем на гребне. Его называли Бронзовый Змей, и рассказы о нем Хельги слышал с самого детства.

Зато Витонег Домагостич, младший брат Велема и старший из мужчин воеводской семьи, оставшийся дома, не растерялся – первые набеги из-за моря он пережил еще в детстве. За тыном возле моста через Ладожку дожидалась заранее приготовленная телега, набитая всякой горючей дрянью – старой соломой, древесным мусором, и все это было щедро полито смолой. Видя, что битва скоро будет проиграна и надо отступать, Витонег приказал вытолкать телегу к мосту и поджечь. Ладожане, повинуясь звуку рога, бежали через мост назад к крепости, над мостом поднимался черный душный дым. Битва продолжалась и на мосту, и за мостом, но теперь своим помогали лучники, оставленные на стене крепости. С потерями, но все же ладожанам удалось оторваться; горящая и чадящая телега преградила основному войску урман путь через мост, а тем временем ладожское войско, в полном беспорядке отступая, втянулось в крепость, ворота закрылись.

И тут хлынул дождь, заливая глаза и ухудшая обзор тем, у кого он и так из-за шлема был не лучший. Дождем залило и погасило телегу, и урмане сбросили ее с моста. Некоторые дворы за рекой, подожженные пришельцами и начавшие было дымить, тоже погасли. Тянуло мокрым запахом гари и дыма.

Ладожская крепость была невелика и отрезала конец мыса над впадением Ладожки в Волхов. С двух сторон ее защищали крутые берега, вдоль которых тянулся частокол, а с третьей, со стороны берега, – каменная стена, сложенная из серовато-белых известняковых плит. В этой же стене имелись ворота с деревянной башней.

Со времени постройки крепости сам Рерик жил там же – в просторном доме, вмещавшем челядь, семью и дружину. Когда вождя на носилках из двух щитов и копий принесли в крепость, навстречу, прямо под ливень, выбежали обе его внучки – Утушка и Малова, вместе с другими женщинами наблюдавшие битву со стены. Они уже услышали, что Рерик убит, и встретили его горестными воплями, но телохранители замахали свободными руками, давая понять, что все еще не так безнадежно. Раненого уложили в доме, немедленно прибежала Льдиса Вологоровна, одна из лучших знахарок, а все нужное для перевязок женщины заготовили заранее на все войско.

Рана оказалась не очень глубока – на Рерике была кольчуга, которая хоть и не устояла под прямым ударом копья, все же ослабила напор клинка. У него было сломано два ребра, но сердце и легкие остались не задеты. Льдиса возилась долго – промывала рану отварами очищающих и заживляющих трав, перевязывала, шептала заговоры то по-словенски, то по-варяжски. В это время весь дом был уже полон женщин, занимающихся тем же – раненых хватало. Все, не исключая и Предславу, перевязывали, поили, успокаивали; у всех на засученных рукавах и белых льняных подолах тревожно краснели пятна свежей крови. В стороне под стеной лежало четыре тела – тех, кого успели донести живыми, но кто скончался уже в крепости. Воята, мокрый насквозь, с кровоточащей ссадиной на подбородке, с кровавым пятном на груди под ключицей, носился по крепости, отбирая и расставляя уцелевших на стене. Рерик заранее предупреждал, что урмане могут иметь опыт взятия крепостей – причем таких, по сравнению с которыми ладожская просто смешна. Но пока ничего похожего не наблюдалось – пришельцы отступили назад за мост и, насколько было видно, оставались поблизости, на другом берегу Ладожки. Ища спасения от вставшего сплошной стеной дождя, они кинулись под защиту построек, больше не пытаясь их поджигать. Но все же они захватывали дома только за Ладожкой: не зная точно, сколько людей осталось в крепости и насколько они еще способны сопротивляться, халогаландцы опасались вылазки и не решались переходить мост, что затруднило бы им отступление к своим. Вокруг моста и за ним под дождем осталось немало мертвых тел – как словен и здешних варягов, так и урманов.

Первую битву ладожане проиграли и оказались заперты в крепости. Но весть о том, что Рерик только ранен, несколько подбодрила ладожан. Старейшины, заранее вместе с родичами перебравшиеся в крепость, приходили к нему – проведать и обсудить, что делать дальше, – но Утушка никого не пустила: дескать, раненый заснул и его нельзя тревожить. И вид она при этом имела столь решительный, что Селинег, Синеберн, Добробой и Радобож не посмели спорить с молодой женщиной.

– Сходи ты посмотри, как он там, – предложил Витонег Предславе, своей племяннице. – Живой еще? А то как же мы совсем без князя будем?

– Надо совет собирать, к этим посылать! – Радобож, с перевязанной рукой, кивнул в сторону Ладожки. – Не сидеть же здесь, пока воевода Велем не вернется!

На самом деле Рерик не спал. Он был очень слаб, рана болела, но не от этой боли и не от усталости битвы немолодой вождь чувствовал себя почти мертвым. Перед глазами у него стоял взгляд человека, который нанес ему эту рану, – прямой, твердый, равнодушный и холодный. Хельги прекрасно знал, кто перед ним. И бестрепетной рукой намеревался всадить копье в сердце своего отца, глядя ему в глаза. Он так и стоял перед мысленным взором Рерика – среднего роста, крепкий, в кожаной рубахе с неровным подолом. Его лицо было прикрыто шлемом с полумаской, позволявшей увидеть только небольшую рыжеватую бородку и эти холодные глаза – как две стеклянные серо-зеленые бусины. Теперь Рерик вспомнил, что Хельги унаследовал эти глаза от матери. Таким он узнал наконец своего младшего сына, о котором почти не думал около пятнадцати лет. И хотя Рерик осознавал, что лежит в собственном доме, что от врага его отделяют крепкие стены, построенные под его собственным руководством – покоя не было ни на миг, ему все время казалось, что безжалостный мститель, его родной сын, где-то совсем рядом, на расстоянии протянутой руки. Вернее, копейного древка. Закрывая глаза, Рерик снова видел перед собой этот безжалостный взгляд. И знал: Хельги придет снова. Он не удовольствуется достигнутым, не станет мириться с отцом, которому нанес тяжелую рану. Его успокоит только смерть Рерика. И Рерик не чувствовал в себе сил противиться судьбе. Один его сын убит, а второй желает ему смерти – на что он может опереться? Именно сейчас, когда близилась старость, он вдруг остался безо всякой поддержки и лежал, как подрубленное дерево, еще живое, но уже сохнущее и готовое увянуть.

А в его гриде, помещении для гостей и дружины, стоял неумолчный гул, временами переходящий в крик и горячий спор. Здесь было не протолкнуться: здоровые и раненые, ладожские старейшины, ярловы хирдманы и торговые гости сидели на скамьях и на полу, ожидая неизвестно чего и обсуждая, как теперь быть. Предлагали снова послать за помощью на юг, в Словенск; надеялись на возвращение воеводы Велема, но понимали, что он едва ли успеет: Словенск ведь далеко, а враг близко, за мостом. От этого казалось, что и сам белый свет, мир живых, кончается за Ладожкой, что знакомая река, давшая основание вику Альдейгье, вдруг превратилась в Забыть-реку, границу мира мертвых, в котором правит он – Змей-С-Моря, Ящер, Кощный Владыка, Нидхёгг.

Предслава с несколькими женщинами сидела здесь же, в углу. Изо всех сил стиснув руки на коленях, она тем не менее дрожала, как в ознобе, хоть и накинула на влажные рубахи толстый шерстяной плащ. Острее всех она ощущала, как близко подошел ее давний неприятель, Зверь Забыть-реки. Он ждет за дверью, стоит у порога; он исполнил обещание и явился за ней сюда. Явился в новом облике и ясно показал, что от него не избавиться обычным путем. Предсказание, сделанное Гневашей, теперь казалось непреложным. Вот-вот люди скажут, что Змею-С-Моря надо отдать ее, Предславу, и тем выкупить мир для всех остальных.

Бабка Велерада сидела здесь же, низко согнувшись и свесив голову над коленями; она молчала, но иногда поднимала лицо, и из ее глаз, черных в полутьме, на Предславу тоже смотрела бездна. После смерти Милорады ее младшая сестра как-то быстро одряхлела, стала заговариваться и плохо соображать; родичи ждали, что скоро и последняя из трех дочерей Радогневы Любшанки отправится вслед за сестрами к дедам. А Предславе двоюродная бабка сейчас казалась воплощением самой Ладоги: старой, измученной потерями, обреченной на все новые войны, смерти, пожары. Змей-С-Моря приходил, когда Велерада была юной невестой, Девой Альдогой; и вот она вырастила детей и внуков, состарилась и одряхлела, а вечный враг опять явился, такой же сильный и безжалостный. Будет ли этому конец? Или и юные внучки Велерады покроются морщинами и поседеют в тени его черных крыльев, заслоняющих солнце?

– Ну что, тянуть нечего, сегодня надо идти! – вдруг раздался прямо над головой Предславы голос Добробоя.

Сильно вздрогнув, она вскинула глаза: уже? Она хотела встать, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота, но увидела, что старейшина смотрит не на нее, а на Утушку.

– Не раздумала сходить со стрыем своим повидаться? – продолжал Добробой.

Вид у него был угрюмый: мало кому из мужчин понравится посылать вперед себя женщину-молодуху, но другого выхода, похоже, не было. Не только Предслава – все в Ладоге не могли отделаться от мысли, что в облике Хельги сына Сванрад к ним пришел сам Ящер.

– Н-нет, – подавляя дрожь, но твердо ответила Утушка и поднялась. – я пойду. Сейчас?

– Надо идти, пока не стемнело. – К ним приблизился Селинег. – А то ведь завтра на заре на приступ может пойти… Упредить надо.

– Может, не пойдешь? – К Утушке шагнула Ведома и взяла ее за руку. – Куда тебе, такой молоденькой! Уж коли мужики боятся и бабам идти, так нас бы послали, старых! Мы свое отжили, а тебе еще бы жить да жить, де…

Она хотела сказать, «детушек растить», но вспомнила, что Утушка, скорее всего, уже овдовела, но даже не видела тела мужа, чтобы оплакать свою участь и похоронить его. И если Братилы действительно нет в живых, то какие уж тут детушки?

– Нет, мне надо идти! – ответила Утушка. – Муж мой… А вдруг он там? Вдруг он у них? Или хотя бы буду знать… Не держи меня, мать. я пойду. Он мне родич кровный. Если он… Если послушает кого, то только меня. Мне надо идти.

Было видно, что она убеждает сама себя, разрываясь между вполне оправданным страхом и такой же очевидной необходимостью – выйти за стены крепости, за реку, в стан новоявленного дракона…

– Тогда да пребудет с тобой мать наша Макошь и чуры! – Ведома сделала над ней благословляющий знак. Его повторили за ней стоявшие по бокам ее сестры, Льдиса и Олова. – Да укроют тебя боги от всякого зла, да наделит тебя силой земля наша родная…

И вот ворота крепости открылись и на пологий спуск ступили несколько женщин. Дождь еще продолжался, хотя и поутих, перейдя в мелкую морось. Первой шла Утушка, а за ней Велерада и ее дочь Олова. Старуха была одета в белую вздевалку, две молодые женщины – в более яркие наряды, расшитые красной нитью и отделанные полосками шелка – красного, желтого, зеленого. Серебряные украшения и пестрые бусы – стеклянные, сердоликовые, хрустальные – тоже давали знать об их высоком положении.

Появление этой троицы не осталось незамеченным. К тому времени как они прошли пару сотен шагов, отделявших ворота крепости от моста через Ладожку, на той стороне уже собралась целая толпа. Послышался изумленный гул: вероятно, урмане ждали, что к ним явится посольство, но вот что оно состояло из одних женщин – этого никто предвидеть не мог.

Утушка ступала весьма уверенно, и по мере приближения к мосту, хоть внутри все сжималось от леденящего чувства близости бездны, ее шаг не замедлялся, а голова была все так же гордо поднята. Если бы перед ней была настоящая Забыть-река, она и туда пошла бы, имей лишь надежду найти там своего мужа, с которым не успела прожить и года, и вернуть его назад. Единственное, что сейчас ее смущало, – как узнать того, с кем предстоит говорить? В ходе битвы ладожане не поняли, кто был предводителем вражеского войска. Большинство указывало на мужчину с ростовым топором и рыжей бородой, иные – на плечистого великана, шедшего прямо под стягом серебряного волка. Будто дух, Хельги сын Сванрад, был совсем рядом, но не позволял себя увидеть. Возможно, его узнал Рерик, но раненый дед, когда Утушка робко задала ему этот вопрос, лишь опустил веки и ничего не ответил. Ей предстояло самой понять, кто он – ее близкий кровный родич и ее злейший кровный враг. Собственный опыт ничем не мог ей помочь: когда Хельги с матерью единственный раз приезжал сюда, ему было пять лет, а ей – меньше года от роду, поэтому сейчас дядя и племянница были совершенно новыми друг для друга людьми.

В толпе мужчин за мостом заметно было движение, мелькнул стяг с серебряным волком, который Утушка уже видела со стены, и вот вперед вышли трое. Двоих из них она узнала по описаниям ходивших в сражение ладожан: высокий зрелый мужчина с рыжей бородой и второй, великан сложением, но молодой, с грубоватыми чертами лица и довольно грозный видом. Взгляд ее заметался: этот или другой?

И тут вдруг она заметила, что между этими двумя стоит третий. Ниже ростом, чем они оба, одетый в странную рубаху из разноцветных лоскутов, он был бы похож на нищего побирушку, но этому противоречил меч на плечевой перевязи и шлем, что могут себе позволить лишь знатные и состоятельные люди. Одной рукой он держался за древко копья выше своей головы, отчего даже при среднем росте приобретал внушительность, а вторую с показной небрежностью опустил на рукоять меча. И сердце Утушки стукнуло, подсказывая: это он! Лица его под шлемом с полумаской она не могла как следует рассмотреть, но по фигуре было видно, что это человек молодой – такой, каким и должен быть младший брат ее отца.

А пока Утушка приближалась, урмане с не меньшим любопытством рассматривали ее. Похожая на свою мать-ирландку, она была невысокого роста и легкого сложения, с чертами лица тонкими и правильными, недостаточно выразительными, чтобы их можно было назвать красивыми, но определенно миловидными. От Дарфине она унаследовала светло-карие глаза, а от Хакона – темные брови. Рядом со зрелой женщиной Оловой и тем более старухой Велерадой она смотрелась совсем девочкой, но держалась так величаво, что, как ни странно, малый рост, худоба и юная внешность лишь подчеркивали ее высокое положение.

В воде под мостом лежал обгоревший остов телеги, с помощью которой ладожане прикрыли свое отступление; она сейчас казалась той лодкой, на которой сам Велес перевозит души с живой стороны на мертвую.

Вот три посланницы ступили на мост, приблизились на десяток шагов к дальнему его концу и остановились: дальше надо было подняться по откосу, но мужчины наверху стояли к его краю вплотную, и Утушка застыла над текучей водой, снизу вверх глядя на человека, в котором угадала своего родича и убийцу своего отца. Ее била дрожь от волнения, зубы сжимались от чувства бессильной ненависти и негодования. В голове билась мысль: если он не пощадит и племянницу, то, по крайней мере, очень скоро она в ином мире снова встретится с матерью, с отцом… а может, и с мужем тоже.

– Похоже, к нам вышли три норны этой земли – дева, женщина и старуха! – воскликнул мужчина с рыжей бородой, опирающийся на ростовой топор. – Кто вы такие, женщины?

– Мое имя – Ауд, я дочь Хакона сына Хрёрека, – на северном языке ответила Утушка. – я пришла, чтобы говорить с мо… с вождем этого войска… Хельги сыном… сыном… – Она не знала, имеет ли право назвать его сыном своего деда. – Хельги, сыном Сванрад и Хрёрека. Кто из вас…

– Это я. – Стоявший в середине сделал небольшой шаг вперед. – Я – Хельги сын Сванрад. Так ты – дочь Хакона сына Хрёрека? Почему ты получила такое имя, неизвестное в нашем роду?

– Я получила имя в честь древней королевы Альдейгьи, жены Ингвара Старого, который был первым конунгом этой земли. – Утушка слегка растерялась: не такого вопроса она ожидала, но тем не менее ответила: – Дивинец – это его могила.

– Но разве ты в родстве с ним?

– Нет, но мой отец хотел показать, что считает себя связанным с этой землей.

– Это не делает тебя настоящей королевой. Есть ли здесь женщины более знатные, чем ты?

– Более знатные? – Утушка в растерянности обернулась к Велераде, которая считалась одной из самых знатных женщин Ладоги, ибо происходила из Любошичей, здешнего «старшего рода».

– В Альдейгье есть королева? – снова спросил Хельги.

– Есть одна женщина, которая может называться королевой, – подала голос Олова. – Женщина, которая происходит от самого знатного здешнего рода и была женой одного конунга на юге.

Она сразу поняла, кого имеет в виду пришелец. Олова, как и другие волхвы, уже знала о предсказании Гневаши и не удивилась тому, что Хельги спрашивает о женщине, которую еще не видел.

– Это на ней Хрёрек конунг хотел жениться, чтобы получить власть над этой землей?

– Да.

– Откуда ты знаешь? – воскликнула изумленная Утушка.

– Я все знаю, – с небрежной уверенностью отозвался Хельги. – Если уж никто из здешних мужчин не имеет смелости выйти мне навстречу и приходится вести переговоры с женщинами, я буду говорить только с королевой этой земли. Брат моей матери, Одд Хельги, делал так, и это принесло ему славу и удачу. Возвращайся, дочь Хакона.

– Но ответь мне сначала, жив ли мой муж, Братила сын…

– Я буду говорить только с королевой, – повторил Хельги, а потом повернулся и пошел прочь.

* * *

Настала ночь, но не принесла ни тишины, ни покоя. В переполненной крепости люди были не только во всех постройках, но и лежали на мокрой земле двора; многие спали сидя, потому что даже лечь было негде. Все понимали, что долго так не просидеть: день-другой от силы, а потом теснота, скученность, недостаток припасов заставят открыть ворота. Тем не менее воеводы старались держать уцелевшие остатки дружины в готовности к новой битве; на верхней площадке каменной стены горели факелы, переговаривались хирдманы. Но даже в воротной башне, сколь ни тесно там было, ночевали вповалку женщины и дети самых знатных ладожских семей, выгнанные бедой с собственных дворов.

Относительно тихо было только в одном помещении: в спальне самого Рерика, где он обычно жил вместе с несколькими ближайшими людьми. И сейчас Гудрёд, его давний соратник, спал на полу у стены, а Бьярт, еще довольно молодой парень, сидел возле лежанки раненого вождя. Утушка дремала, сидя на большом ларе, а ее сестра Малова, уставшая от всех переживаний, уже спала на лежанке, которую обычно занимали Гудрёд и Бьярт.

Но вот открылась дверь, вошли три женщины. Утушка вскинула голову, Бьярт обернулся.

– Выйди покуда, – велела ему Ведома, вошедшая первой. – Будем ворожбу творить, о судьбе князевой вопрошать.

Бьярт помедлил, но поднялся: этих трех женщин глубоко уважал сам Рерик, и он не мог с ними спорить. Разбудив Гудрёда, Бьярт кивнул ему на дверь, и оба вышли. Льдиса и Олова передвинули скамью, на которой он прежде сидел, и поставили напротив лежанки, Ведома покрыла ее белым платком.

– Благословите, боги светлые, чуры родные и дисы добрые, судьбу князя вынуть, путь указать! – Она поклонилась на четыре стороны, то же сделали ее сестры.

Ведома отвязала от пояса кожаный мешочек, распустила ремешок и выбросила на платок двадцать четыре круглые костяные бляшки. Искусство гадания на рунах в семью принесла варяжка Алов Мудрая, иначе Олова, их прабабка, в честь которой одна из внучек Радогневы Любшанки получила имя.

Знаю я, что есть ясень по имени Иггдрасиль,

– напевно начала Ведома на северном языке.

Окропляется белой влагою он,

– подхватила Льдиса.

От той влаги роса по долинам земли,

– продолжила Олова.

Зеленеет он вечно, ключ Удр осеняя…

Рерик спал и видел сон. Во сне душа его покинула ослабевшую, некрепко державшуюся за жизнь оболочку и унеслась вдоль ветвей Мирового Ясеня. Все выше и выше, все светлее и светлее делалось вокруг, и вот уже сильная радость заливала обессиленную земными невзгодами душу. Засиял перед глазами радужный мост, распахнулись за ним синие небесные просторы, где белые облака были словно пасущиеся тучные коровы; засияли золотом крыши небесных чертогов, и зеленая крона Иггдрасиля выросла, радуя взор, будто исполинская гора, закрывающая горизонт. Вот бьет светлыми струями источник, и вот три норны – девушка, женщина и старуха – сидят на траве, и нити человеческих судеб свиваются в их руках.

Воздвигнут чертог перед ясенем сим,

В чертоге три вещие девы живут.

Кору они режут; и Урд – имя первой,

Верданди – вторая, Скульд – третья сестра.

Они положили всем жребии жизни,

Судили все доли, удел всех людей…[16]

– Вижу я, что ошибки прошлого настигли наконец Хрёрека сына Харальда, – говорит одна из них, самая старшая, старуха Урд, седая, как зима. – Сын, порождение его, пришел к отцу, но не любовь в его сердце и не приязнь в его взоре. Вижу я, что смерть пришла за ним, что дракон явился за его головой, не склонный к состраданию, и здесь придется мне оборвать нить его жизни. Поэтому режу я ему руну разрушения, руну бедствий и потерь.

И, подняв нож, вырезала на корне Мирового Дерева три черты.


– Хагалаз! – В полутемном покое, освещенным светом одной свечи – дорогого товара, ввозимого от греков, не то что обычные лучины, – Ведома подняла с белого платка костяную бляшку и перевернула. – Руна прошлого говорит, что князь наш порвал с чем-то важным в прежние времена и вот теперь через тот разрыв утекли все его силы. Бурей и градом сметет его с белого света, если…


– Но неужели нет для него никакой надежды? – Вторая, женщина средних лет, по имени Верданди, просительно протянула руку к старухе. – Не бывает ведь так, чтобы все было решено и не осталось у судьбы никакого выбора. Живой – наживает, как сказано Вещим, и только у мертвеца нет уже никакой надежды. я подарю Хрёреку сыну Харальда руну лебедя. Связи с прошлым ему уже не восстановить, но пусть ему дано будет право начать все сначала. Пусть свернет тропа его судьбы в другую сторону, пусть избегнет он опасности, скрывшись под крыльями лебедя от разящего града. я дарю ему руну защищенности.

И начертала на корне дерева другой знак, тоже из трех линий.


Закрыв глаза, Льдиса вытянула руку ладонью вниз над белым платком с раскинутыми рунами и стала слушать. Ей не нужно было видеть костяные бляшки, она ощущала их так же ясно, как обычный человек чувствует холод льда или жар пылающих углей. Одни из них источали тепло, другие дышали холодом, третьи покалывали пальцы будто иглы. Наконец одна из бляшек откликнулась, позвала, и Льдиса взяла ее.

– Руна Альгиз! – воскликнула она и просияла. – Сестры, для князя нашего есть еще надежда!


– Так пусть же взрастет новый побег над этим надломленным деревом! – воскликнула третья из норн, юная девушка Скульд, румяная, как заря, с золотыми волосами, будто солнечные лучи. – Если сумеет он избегнуть смерти, то пусть начнется для него новая весна и принесет со временем новый урожай радости. Пусть не сгинет он безвозвратно, но оставит кровь свою на земле и имя свое в памяти людей. я дарю ему руну наследия и желаю: да не сгинет твой род без следа, ибо хранят его предки и боги!

И вырезала на корне дерева руну, очертаниями своими напоминающую дом.


– Руна Одаль. – Олова глубоко вздохнула, любуясь лежащей на ладони костяной бляшкой, будто это был дивный камень-самоцвет. – Если избегнет он смерти, то род его снова возродится и будет продолжен, и память о нем не затеряется в веках.

– Но сейчас не много у него надежды на это, – вздохнула Ведома и снова перешла на словенский язык. – Сын-то его и теперь мириться не станет. Пока кровь его не выпьет, не уймется.

– Да что здесь пить? – Олова подошла ближе и склонилась над лежащим; свеча стояла поодаль, чтобы свет не беспокоил раненого, и она почти не видела его лица, но ей показалось, что веки Рерика чуть заметно подрагивают. – Он человек уже не молодой, а рана тяжелая, крови много потерял…

– Я думаю, выживет. – Льдиса тоже подошла и встала рядом. – Рана тяжелая, но и не от таких люди оправляются, коли боги и чуры с ними, а он для своих лет еще молодец. Хоть заново жениться! Дождался бы еще других сыновей, не тому чета…

– Да! Да уж… Что правда, то правда. – Все три вздохнули.

– Что Утушка-то – спит? – Ведома оглянулась и увидела, что старшая внучка Рерика дремлет, привалясь головой к медведине на стене.

– Умаялась, бедная, – кивнула Льдиса. – Горе-то какое!

– Страх какой – этакому чудищу в глаза смотреть! – Олова покачала головой. – Мне и то жутко было.

– А теперь Предславе к нему идти. – Ведома поджала губы. – Ишь ты – княгиню ему подавай, а кроме нее, даже с родной кровью говорить не соизволит! Молодой да гордый!

– Всю правду Гневашка предрекла. – Олова вздохнула, сожалея, что Дева Альдога так точно чует грядущее. – Сказала, за Предславой Ящер придет, вот он и пришел…

– Да, может, отцовой головой насытится. – Ведома бросила еще один взгляд на лежащего Рерика, предпочитая отправить в пасть Ящеру чужого князя, но не собственную племянницу. – У Предславы-то тоже сильная судьба. Княгиня киевская ей было нить порвала, да Макошь вновь связала. Пойдемте, ладно уж. – Она повернулась к двери. – Пусть отдыхает покуда. Утро вечера удалее.

Собрав руны вновь в мешочек и сняв со скамьи платок, три ведуньи удалились. Утушка открыла глаза, бросила взгляд на сестру: Малова не пошевелилась, продолжая ровно дышать во сне. Утушка посмотрела на деда, и ей показалось, будто его рука дрожит. Бесшумно соскользнув с ларя, она в несколько шагов пересекла клеть и подошла к лежанке. И убедилась, что не ошиблась: Рерик открыл глаза и слабо двигал кистью, будто хотел кого-то подозвать.

– Дед, я здесь. – Девушка прикоснулась к его руке, подавляя дрожь. Она теперь знала, что говорит почти что с мертвецом, и ее душу терзало сострадание и горе: ведь он оставался одним из двух ее родичей и единственным мужчиной в семье.

– Гуд… – с усилием зашептал Рерик, и она поначалу подумала, что он взывает к богам, но старый воин все же справился с голосом и выговорил: – Гудрёд… позови…

Утушка поняла: она знала, что во всех делах Гудрёд был первым дедовым помощником. Выскользнув за дверь, она вскоре вернулась, ведя за собой Гудрёда и Бьярта: думая, что ведуньи намерены сидеть с раненым до утра, те уже прикорнули, с трудом найдя немного свободного места в гриде.

– Гуд… – Рерик шевельнул рукой и прикоснулся к жестким пальцам склонившегося над ним хирдмана. – Гудрёд!

Утушка поднесла ему «девятисильного» укрепляющего отвара из девяти трав, оставленного Льдисой, – его умели готовить все внучки и правнучки Радогневы Любшанки. Отпив немного, Рерик перевел дыхание и заговорил уже увереннее:

– Я видел сон… Во сне я был возле источника Урд и сам видел, как три вещие норны резали мой жребий. я слышал их голоса, я слышал мою судьбу. я видел руны, начертанные на коре ясеня: Хагалаз, Альгиз и Одаль. Я все знаю. Мой… мой сын… – с трудом выговорил он, – пришел за моей головой. Дракон… Он хочет моей смерти, хочет зарыть мою голову в могилу своей матери, чтобы отомстить… чтобы отправить меня вслед за нею в Хель и там сделать ее рабом. Он не будет… ничего слушать, он не помнит… закон рода. Но я… я мужчина. я еще не настолько… стар и слаб, чтобы умирать, как жертвенный баран… или раб. Мне нужно… время оправиться. Норны… дали мне надежду. Если я в этот раз избегну смерти, то жизнь моя продолжится… И если… мне придется умереть, то я умру… пусть и от его руки, но как мужчина, в битве, с мечом… в руке. А если… если я избегну смерти, то норны обещали мне… новый род… потомство…

– Конечно, конунг! – Гудрёд успокаивающе сжал его руку.

Это был человек лет сорока, среднего роста; его светлые, с желтоватым отливом волосы отросли ниже шеи и на концах завивались в смешные кудряшки, не подходившие к его суровому виду. На маловыразительном лице с прямыми чертами выделялись густые, косматые брови, такого же светло-желтого оттенка. Человек простой, но стойкий и преданный, он не знал, в болезненном ли бреду его вождю примерещились норны и их предсказания, или дух его и впрямь побывал в высшем мире, куда конунгам, разумеется, легче попасть, чем прочим смертным, но все это для него не представляло особой разницы.

– Не тревожься. Ты же знаешь, что можешь на нас положиться. На меня, на Бьярта вон, – Гудрёд бегло оглянулся на замершего рядом товарища, – на Синдри, да и на других ребят… кто живой еще. Нас еще немало осталось. Мы до конца с тобой, каков бы ни был конец, ты же знаешь.

– Да, да… я знаю. Надо уходить. Вы сможете меня унести?

– Унести-то сможем. – Хирдман почесал затылок. – Да только…

– Ты же знаешь, что есть ход…

– Ты об этом? – Гудрёд показал почему-то на самого Рерика.

– Да. я же знал… я же помню, как еще в детстве, когда мне самому было года три или четыре, мать однажды унесла меня из замка, когда пришел Хродкетиль Злодей и с ним Гизельгард, граф Амьенский… Если бы не тот ход, мы бы все погибли, и я запомнил… хоть здесь и не Франкия, но всегда надо иметь выход из крепости. И он у меня есть. Если вы с Бьяртом сможете меня нести…

– Мы-то сможем, если носилки пройдут. – Гудрёд с сомнением посмотрел на тело лежащего вождя.

– Я позову Синдри, Бродди и Торира, – подал голос Бьярт. – Носилки еще вон они, – он кивнул на два копья с длинными толстыми древками и два щита, сваленные у свободной стены, – а сам, давай, конунг, я пойду вперед и найду лодку. Мы же не сможем унести тебя слишком далеко, нам надо будет уходить по реке.

– Точно! – Гудрёд одобрительно ткнул в него пальцем. – Ты умный, будто свартальв. Приведи пару ребят, нужно сдвинуть лежанку. Да смотри, никому…

– Сам же сказал, что я умный, будто свартальв! – хмыкнул Бьярт, уже повернувшись к двери.

Утушка сидела, не шевелясь и почти не дыша. От деда она не раз слышала рассказ о том, как в бытность его отца, а ее прадеда Харальда сына Хальвдана властителем франкского графства Вермандуа его семье пришлось спасаться во время осады через подземный ход, поэтому сейчас она сразу поняла, о чем говорит Рерик. «А мы? – подумала она. – Я? Малова?»

Тихо встав с ларя, она подошла; Гудрёд обернулся, только сейчас ее заметив.

– Вы должны взять с собой Малову, – тихо, но твердо заявила Утушка. – я останусь здесь, пока есть хоть какая-то надежда найти Братилу или хотя бы его тело. – Она выговорила это уже почти без дрожи, почти свыкнувшись за прошедшие дни с мыслью о смерти мужа. – Но Малова… Она последняя… И она будет ухаживать за ним. При нем должна быть хоть одна женщина, а она его внучка…

– Как конунг решит. – Гудрёд пожал плечами. – Коли будет в лодках место, я-то что…

– Уж как-нибудь для Мальфрид дочери Хакона вы место найдете! – повелительно заверила Утушка. – Если я… и если он… – Она кивнула на деда, имея в виду, что он ведь может и не выжить, не перенести долгого пути с такой тяжелой раной, даже если его не настигнет кровожадный дракон. – Малова – единственная наследница нашего рода. Она должна выжить.

– Где она? – Рерик слабо повел рукой и попытался приподнять голову, чтобы оглядеться. – Приведи ее.

– Она здесь. Сейчас разбужу.

Пока Утушка будила и одевала сестру, вернулся Бьярт с тремя хирдманами. Подняв лежанку вместе с князем, ее отодвинули от стены на несколько шагов, и под ней в дощатом полу обнаружилась деревянная крышка лаза. Стены крепости были построены из известняка, который брали прямо на месте строительства. Брали не как-нибудь, а с умом, поскольку Рерик заранее продумал мысль о подземном ходе. Выбирая известняк, он проложил длинный ход, ведущий от крепости к берегу Волхова выше по течению – не случайно, ведь все знали, что опасность обычно приходит по реке снизу.

Крышку подняли, и Бьярт немедленно скользнул в открывшийся черный провал. Тем временем хирдманы покрепче связали щиты и копья, соорудили носилки.

– Держись, конунг, – вздохнул Гудрёд. – Вместе с носилками ты в эту троллиную нору не пролезешь, придется по отдельности. Заноси, Синдри.

Первыми в дыру ушли двое хирдманов с носилками, потом Гудрёд с осторожностью поднял на руки своего вождя. Рерик закряхтел от боли, Гудрёд болезненно сморщился, да и тяжело было – Рерик все-таки был мужчиной немолодым и весьма увесистым. Нашаривая ногами ступени, хирдман спустился, сделал несколько шагов в темноте, потом в лаз просунулся с факелом Твердята – словенский Рериков хирдман, принятый в дружину уже здесь. При свете огня Гудрёд опустил Рерика на носилки, которые двое хирдманов уже держали наготове.

– Иди, Акуновна. – Твердята кивнул на лаз оробевшей Малове. – Пора.

Малова, дрожащая от страха и волнения, еще раз оглянулась на старшую сестру, припала к ней, потом наконец решилась и сошла в лаз.

– Что, может, с нами? – Твердята кивнул Утушке туда же. – Идем, пока не поздно.

Но она лишь покачала головой, не двигаясь с места.

– Ну, коли решила, пусть хранят тебя боги, – пожелал он и, помахав рукой на прощание, ушел последним.

Утушка приблизилась и заглянула в лаз – отблеск факела мигнул и пропал, и только звуки шагов еще доносились, постепенно слабея.

Она вернулась к сдвинутой лежанке и села. Может быть, ей и правда следовало уйти с ними. Может быть, еще не поздно догнать. Зачем ей тут оставаться – жертвой злобного родича, ставшего кровным врагом? Но она знала, что не уйдет оттуда, где есть надежда если не встретиться с мужем, то хотя бы узнать что-то о нем. Не для того их благословляли караваем, связывали руки свадебным рушником и осыпали зерном, соединяя навек, чтобы она сбежала, спасая себя и бросив его. Она сделала все, что могла, для последних представителей своего кровного рода и теперь должна думать лишь о муже. Не только самого Братилу, но даже памяти о нем она не предаст.

Глава 5

В чуткий сон Предславы проникли знакомые голоса, и она приподняла голову. Они с Воятой вдвоем лежали прямо на полу в гриде, на подстеленном сене и плаще, укрывшись другим плащом. Вокруг висел запах мокрой шерсти и кожи: после дождя народ еще не совсем просох. Воята у нее за спиной спал, умаявшись за день, но крепко обнимал сестру, словно боялся, что во время его сна кто-то ее похитит. И его страх имел под собой все основания: ведь проклятый змей, Хельги, бывший сын-Хрёрека, сам сказал Утушке, что ему нужна самая знатная женщина Ладоги, королева, а значит – Предслава!

– Я ему каток дам – губу-то закатать! – пообещал сгоряча Воята. – Хрен ему лысый, а не Славуню.

– Но он же сказал – поговорить! – отвечала она, убеждая не только брата, но и саму себя. – Он же почти пообещал, что согласен на переговоры, только не с Утушкой, а со мной. И он даже почти прав: раз он – княжьего рода, то и говорить ему уместно только с людьми княжьего рода, чтобы были ему ровней. А таких в Ладоге – только я! я одна!

– А я? – Воята упер руки в бока и горделиво приосанился. – Да мой пращур, если кто забыл, был самым первым князем в Ладоге! С него и жизнь здесь пошла, и могила его выше всех на Волхове!

Это была правда. Родной отец Вояты, Хранимир валгородский, являлся прямым потомком Ингваря конунга, первого из властителей Альдейгьи, который жил здесь уже почти полтора века назад и сам приходился сыном знаменитейшему конунгу древнего Севера, Харальду Боевому Зубу. О нем в Ладоге рассказывали длинную сагу, и хотя после многих превратностей судьбы род Ингваря Старого утратил и власть, и положение, и влияние, знатности рода у его потомков уже ничто не могло отнять. Хакон сын Хрёрека назвал свою дочь Ауд в честь жены Ингваря, давая понять, что считает свой род наследующим ему. Собственно, это решение было вполне обоснованным, так как род Хрёрека тоже происходил от Харальда Боевого Зуба, но сестра Вояты, строго говоря, имела на имя древней королевы гораздо больше прав.

– Ты ему не подойдешь, – ответила на это Утушка, вокруг которой все они собрались после того, как она вернулась с переговоров на мосту. Была она бледна и вид имела очень задумчивый, как человек, которому внезапно открылось тайное знание.

– Что? Нехорош? – хмыкнул Воята и бросил взгляд на Предславу: дескать, иным я вполне нравлюсь!

– Не в этом дело. Он… – Утушка подумала, вспоминая человека, с которым говорила. – Он сказал: «Брат моей матери, Одд Хельги, делал так, и это принесло ему славу и удачу». Он ведь племянник Ольга киевского, в его честь имя получил. Ему слава Ольга покоя не дает, за нею он тянется. А Ольг… вы же помните эту повесть? – Утушка подняла глаза и перевела взгляд с сестры на брата. – Ну, про королеву Эринна, которая жила в подземелье? Мой отец ее часто рассказывал зимой.

– Да уж мы про Ольга киевского каких только баек не слышали, – проворчал Воята, который после событий в Коростене и Киеве к нынешнему полянскому князю относился неприязненно.

– Ну, это его любимая. Про то, как он был с войском в Эринне, убил там несколько знатных мужчин из рода ригов, а потом случайно нашел вход в подземелье, где все стены были увешаны драгоценными одеждами, а на скамьях из золота сидели прекрасные девы и пряли шелковую пряжу.

– Что же не золотую? – снова хмыкнул Воята.

– И одна из них была самой красивой, – продолжала Утушка, не слушая насмешника. – Она оказалась королевой, дочерью и сестрой тех ригов, которых он убил. И вместо выкупа она предложила ему провести с ней три дня и три ночи. За это время она сшила ему рубаху из алого шелка, которая обладала свойством хранить своего владельца от огня, от ран и всякого зла, видимого и невидимого. А когда он через три ночи вышел наружу из подземелья, то увидел своих людей, и они очень ему удивились и обрадовались, потому что, как оказалось, его не было не три дня, а три года.

– Да помню я, помню! – буркнул Воята. – Князь Акун десять раз про это баял…

– А я видела эту рубаху, – подала голос Предслава. – Да и ты видел. – Она кивнула Вояте. – В Киеве, помнишь, братец Свентя в ней на своей свадьбе сидел. Красная такая, шелковая, с золотным шитьем преискусным. я так не умею…

Воята промолчал. Красную шелковую рубаху на Свенельде Ольговиче он сам видел, отметил и непривычный, чрезвычайно искусно выполненный узор золотыми нитями. Значит, все правда. Рубаха – не байки какие, ее потрогать можно, против этого не попрешь.

– Вот и Хельги хочет себе тоже королеву в чужой стране найти, – продолжала Утушка. – Знатных здешних ригов, ну, то есть князей, он уже убил – Гостяту и… от… отца моего…

Тут она не выдержала и снова заплакала, не в силах продолжать. Предслава шагнула ближе, обняла голову сидящей Утушки, прижала к себе, стала гладить по повою и по плечу. Ее переполняло сострадание, горечь и возмущение. Она любила предания и знала, как близко на самом деле находится Та Сторона к нашей, если только уметь найти соединяющую их дверь. И она, и многие в ее окружении с детства были воспитаны в умении видеть эту грань – и родичи, и друзья, и враги, как оказалось. Но все в ней кипело от негодования при мысли, что ради того, чтобы войти в сагу, Хельги сын Сванрад убил и своего брата Хакона, и ее брата Гостяту. Будто ему на этой стороне худо жилось!

Однако некое утешение сага им все же принесла: ведь Одд Хельги не собирался убивать прекрасную королеву в подземелье, напротив, обошелся с ней вежливо и дружелюбно, даже был ее гостем. Если Хельги сын Сванрад намерен следовать по стопам знаменитого вещего дяди, то и Предславе не стоит опасаться его вражды. Это несколько примирило Вояту с тем, что ей, как видно, придется завтра идти на мост; прежде он никак не хотел согласиться с этим решением, хотя что он мог сделать против воли всего рода, всех старших и всех ладожан? С этим они и наладились спать, не зная, чего ожидать от приближающегося нового дня.

Подняв голову, Предслава увидела рядом всех трех теток-ведуний: это их шепот нарушил ее дрему. Заметив движение, Олова обернулась, и по ее глазам Предслава поняла, что они шептались о ней. Она бесшумно приподнялась; Воята не хотел ее выпустить, и ей пришлось самой разжать его руки, он так устал за день, что не проснулся.

– Вы к Рерику ходили? – шепнула она.

– Руны раскидывали, – кивнула Ведома. – Подтвердилось: не за твоей головой змей пришел, а за князевой.

– Да он там жив еще? – Предслава взглянула в сторону Рериковой спальни.

– Жив покуда. Льдиса вон говорит, оправился бы, сил в нем еще достаточно. Да не даст сынок выздороветь.

– Что, Рерикову голову требует? – К ним придвинулся Селинег, заметивший, что самые знатные и мудрые женщины Ладоги опять сбились в кучку и шепчутся. – Он вам сам сказал или нагадали?

– Прабабкины руны сказали. – Ведома прикоснулась к мешочку на поясе. – Вот увидишь, братец, завтра он сам то же Славуне скажет. Надо решать…

– Я уж с отцами говорил. – Селинег оглянулся на Радобожа и Кологостя, своих родичей и ладожских старейшин. – Рерика жалко, пятнадцать лет он с нами жил в мире и согласии, да коли такая его судьба злая, что же, всем нам с ним пропадать? За ним змей проклятый пришел, пусть его и забирает.

– Отдадите? – вздохнула Ведома. – Ох, отцы…

– А что делать? – Селинег и сам был не рад. – Своих-то жальче! Славуню, вон, мне жальче, а тебе, сестра? Хочешь Ящеру, как в кощуне, племянницу отдать? И так девок в роду мало совсем. А Рерик… из его рода к нам такое зло пришло, пусть его и забирает. Уж коли на него сын родной с мечом пошел, брата родного загубил, стало быть, несчастливый его род, нет ему удачи ни в чем, и нам с ним удачи не будет. А Велем хотел его князем кликнуть! А я вот рад, что коли уж такое дело, то не дочь сестры моей змей в пасти уволочет! – И Селинег приобнял Предславу за плечи.

– Об чем вы тут? – Между плечами Льдисы и Оловы просунулась голова деда Братислава, шустрого старика из дальней воеводской родни.

Предслава больше не вмешивалась, молча слушала, как старшие толкуют о злой Рериковой судьбе. Иногда она оглядывалась на дверь его спальни: несколько раз оттуда показывался кто-то из его людей и снова уходил, но в целом все было тихо. Она помнила, что там внутри Утушка и Малова: позовут, если их деду вдруг станет хуже. Наконец ведуньи ушли, мужчины и старики снова расселись по лавкам, устроились спать кто где. Предслава посмотрела на Вояту, думая прилечь назад и подремать до утра сколько получится. В его руках так хорошо и уютно, так тепло и спокойно! Но решила напоследок все же проведать Утушку и Рерика. Жаль старика! Да и какой он старик – до этих событий это был зрелый мужчина, бодрый и крепкий, и никому не казались смешны разговоры о его женитьбе – на ней, на Предславе. Не судьба, видно. Один у нее жених – Зверь Забыть-реки… И к нему ей завтра идти… Предслава поежилась, встала и направилась к двери спальни.

Входя, она пристально вглядывалась в полутьму, чтобы не наступить на кого-нибудь из спящих на полу: краем глаза приметила, как сюда входили человек пять его хирдманов. Но пол оказался на удивление свободен, только на лежанке кто-то сидел… Да и лежанка была почему-то сдвинута со своего места на несколько шагов и загромождала середину не слишком просторной клети.

– Что тут такое? – безотчетно закрыв за собой дверь, Предслава остановилась. Теперь она разглядела, что на лежанке сидит Утушка. – Чего это вы лежанку сдвинули? Как он?

Она подошла еще ближе… и увидела, что раненого на месте нет! Вскинув глаза на Утушку, Предслава при свете догорающей свечи в недоумении воззрилась на невозмутимое лицо Рериковой внучки.

– Ты куда своего деда подевала? – шепотом ахнула Предслава и снова огляделась, будто раненого князя могли переложить куда-нибудь в уголок.

Глаза привыкли к полутьме, и теперь она разглядела, что в спальне вообще никого больше нет – ни Рерика, ни его хирдманов, ни даже Маловы.

– Унесла его лиса за темные леса, – обронила Утушка. Она понимала, что последней новости никто здесь не обрадуется.

Пытаясь понять, что тут произошло, Предслава обошла лежанку и сразу увидела лаз в полу. Утушка не стала его закрывать, потому что крышка была для нее слишком тяжела и она боялась, что произведет при этом слишком много шума.

Предслава не так чтобы удивилась открытию. Воевода Велем, Селинег и Воятин дед, волхв Святобор, совершенно точно знали про подземный ход из крепости, а многие другие догадывались; в Ладоге о нем ходили слухи, поэтому Предслава сразу поняла, что означает это черное отверстие в полу. И куда все делись…

– Его унесли! – ахнула она и в ужасе зажала себе рот рукой, поверх пальцев обратив на Утушку потрясенный взгляд. – Раненого унесли!

Утушка кивнула. Предслава застыла, не зная, что теперь делать, что подумать. Так вот что означали эти передвижения хирдманов! Она-то подумала, что они просто ищут себе свободное местечко для сна поближе к вождю, а оказалось… Но кто бы мог подумать? И что теперь будет, как теперь быть?

– Что же ты наделала? – Она всплеснула руками. Хотела сказать: «Выкуп наш сбежал!», но опомнилась: кому выкуп, а кому и дед родной.

– Тебе хорошо, – с независимым видом отозвалась Утушка. – У тебя родни – дождем не смочить, а нас осталось трое: дед да мы с Маловой. Один он у меня на всем белом свете! А руны сказали, что коли избегнет он смерти в этот раз и сынку своему бешеному не достанется, то снова женится и от него новый род пойдет. Вот и будет у меня снова родня! Вон, у Ведомы спроси, они втроем нагадали. Зачем же ему умирать, коли можно еще жить-поживать да семью наживать?

Предслава села на лежанку, сжав руки на коленях и лихорадочно размышляя. Первым делом ей пришел на ум Воята: разбудить, рассказать… Послать людей вдогонку… Она оглянулась на темный лаз. Суету возле спальни она наблюдала довольно давно: отцы и ведуньи за это время много о чем перетолковали, а хирдманы Рерика уж точно успели донести своего вождя до берега и погрузить в лодку. Из-под носа унесли: и у Хельги, и у старейшин. Время выбрали удачно: об эту пору настоящая темная ночь продолжается всего ничего, но бегство пришлось именно на этот час, и если Рерика несли на поверхности земли без огня, то со стены могли ничего и не увидеть. А в таком случае бежать вдогонку бесполезно.

Но все же она не могла взять такое решение на себя и разбудила Вояту. Увидев черный лаз в полу и невозмутимо сидящую Утушку – ни дать ни взять красавица Гудрун, пронзившая мечом Атли на супружеском ложе, – он принялся шепотом браниться на чем свет стоит, но сбегал в грид, привел троих парней и вместе с ними исчез в черном отверстии. Через слово вспоминая йотунову мать, он велел не поднимать шуму: незачем всей крепости знать, что выкуп сбежал. И от своих, и от чужих эту новость надо оберегать как можно дольше.

Предславе и Утушке он велел оставаться здесь, и они сидели рядком на опустевшем ложе, думая каждая о своем. Предслава нередко косилась на открытый лаз. Ей вспоминался тот овраг, в котором имелся вход в подземелье, тайное Велесово святилище, где она бывала неоднократно. К Дивинцу теперь не пройти: там неподалеку стоят корабли Хельги. Но… весьма вероятно, что и из крепости можно пройти под землей прямо в пещеру к Велесову камню. Она припоминала рассказы бабки Милуши о подземелье: никто не знает, кем и когда положено ему начало, какие части его создали человеческие руки, а какие существовали изначально, от богов. Рерик, проложивший ход от крепости к берегу, ничего нового не придумал. А поскольку мыс, где он поставил крепость, заселен был изначально, от Ингваря Старого, а может, и до него, то весьма может быть, что и подземные дороги здесь тоже были проложены не при нынешних поколениях. Чутье ей подсказывало, что должен быть ход отсюда в Велесову пещеру, обязательно должен!

Она посмотрела на Утушку: та сидела, глядя перед собой, будто спала с открытыми глазами. Предслава неслышно встала и шагнула к черному лазу. Оглянулась, посмотрела на свечу, но решила огня не брать: много с ним все равно не разглядишь, а вот тебя с огнем издали будет отлично видно.

Еще раз оглянувшись на дверь, она сошла по нескольким ступеням. Внизу открывался единственный довольно узкий проход, уводивший на юг, к берегу Волхова вверх по течению. Предслава двинулась вперед, ведя рукой по стене. Последние отблески света из спальни мгновенно исчезли за спиной, Предславу охватила тьма, но темноты она не боялась и лишь ощупывала ногой неровный пол перед собой, прежде чем сделать шаг.

Никого живого не было ни видно, ни слышно. Должно быть, Воята с парнями уже вышли на поверхность и теперь ищут следы беглецов на берегу. Предслава торопилась: если Воята застанет ее здесь, то утащит обратно наверх и слушать ничего не захочет. А ей нужно добраться до Велесова камня. При нынешних делах никто, кроме богов и чуров, не подскажет, как ей быть и что делать. Как идти завтра к мосту на свидание с Хельги, Зверем Забыть-реки, жаждущим крови своего отца, притом что отца-то этого больше в крепости нет? Чем заменить сбежавший «выкуп»? Она, Предслава, была следующей готовой жертвой: во всех преданиях Ящер требует себе девицу, княжескую дочь. И этот, нынешний змей, сам уже сказал, что нужна ему только она, Предслава. Что ее ждет, как спастись, возможно ли это вообще? Думая об этом, она не ощущала страха перед подземельем, а только тревогу, как бы ее не остановили по пути.

Вот слева открылся провал. Предслава немного отодвинулась от стены и убедилась, что это не просто ниша, а ответвление подземного хода. Этот ход сворачивал на север, и она пошла по нему, тщательно ощупывая стену. Под ногами в изобилии лежала каменная крошка и более крупные обломки камней, идти по ним было больно, но она почти не обращала на это внимания, думая об одном. Если появится влага…

Ее ожидания оправдались: рука, касавшаяся каменной стены, скоро ощутила холодную воду. Где капли, а где и ручейки сбегали на пол, и ноги вскоре промокли, но Предслава даже обрадовалась. Значит, над ней, над каменным сводом, уже русло Ладожки! Она разрывалась между желанием ускорить шаг, чтобы побыстрее миновать опасное место, и сознанием того, что здесь необходима удвоенная осторожность. Пожалела, что не взяла волховский посох, он бы тут пригодился. «Надо было хоть сулицу прихватить», – подумала она, вспомнив легкие метательные копья, составленные в углу башни возле спящих гридей. Но кто же знал?

Но вот стены высохли – она миновала русло и очутилась за рекой. На Той Стороне… Во владениях Зверя Забыть-реки, но он еще не знает, что она уже проникла тайком в захваченный им край. «Только бы он не узнал!» – билось в голове. Предславе казалось, что их загадочный враг должен видеть и под землей. Или… Она сама не могла сказать точно, о ком думает. О Ящере, грозном божестве своих ладожских предков? О Звере Забыть-реки, которому была обещана в трехлетнем возрасте и который уже приходил за нею в Коростене? О Хельги сыне Сванрад, мстителе за мать и убийце родного брата? Все три образа сливались в ее сознании, наполняя священным ужасом, но и решимостью идти вперед. Если кто-то из живущих и может противостоять таким врагам, то только она – Предслава, дочь Дивомилы и Аскольда, внучка Милорады и легендарного Ульва Зверя, правнучка Радогневы Любшанки и полянского князя Святослава, несущая в жилах солнечную кровь Дажьбога. Неудивительно, что и Зверь Забыть-реки, и заморский дракон явились именно за ней.

Вокруг было совершенно темно и тихо, лишь изредка ее слуха касался легкий скользящий звук, а по головному покрывалу пролетал ветерок. Это были ушаны и ночницы – летучие мыши, в бесчисленном множестве обитавшие в подземельях. И хотя их считают воплощением мертвых душ, Предслава знала, что они не причинят ей вреда, и ничуть не боялась страховидных зверьков. Ах, если бы ей было некого бояться, кроме них!

Ей казалось, что она идет бесконечно долго, но и это ее не смущало: незнакомая дорога всегда кажется очень длинной, особенно в темноте. И тем более под землей! Но, насколько она могла доверять своим ощущениям, ход шел в нужную сторону – на север, вдоль берега Волхова, а значит, должен был привести именно туда, куда надо.

Она уже перестала думать, долго ли идет и не достигла ли сопок, как рука снова упала в пустоту. С осторожностью ощупывая пол, Предслава сделала еще несколько шагов и убедилась, что подземный ход вывел ее в просторную пещеру. Неужели она на месте? Выставив перед собой руки, она медленно-медленно двинулась вперед. В кромешной тьме у нее было чувство, будто и земли под ногами нет, а она идет, как при волховском путешествии, через Навь, где вообще нет ни земли, ни верха, ни низа, а одно черное пространство Бездны.

И вдруг она наткнулась на что-то большое; ладони легли на знакомую поверхность, твердую, гладкую и холодную. В черной пустоте Нави появилась точка опоры: тот самый Алатырь-камень, основа Мер-Горы, на котором стоит весь зримый мир. Предслава ощупала камень, пальцы нашли знакомые выемки, и тяжесть свалилась с души: она действительно в Велесовой пещере! Не обманула ее надежда: ход привел куда нужно! Теперь-то она не пропадет!

С камнем в качестве отправной точки она знала, куда идти дальше. В известном месте, в углублении стены, был приготовлен трут, светильник с маслом, а кресало и кремень в серебряной оправе висели у нее на поясе. Вскоре Предслава выбила огонь, зажгла светильник и поставила его на камень. Слабый свет разлился по пещере, освещая сам камень, но не доставая до стен. Так и положено: сколь ни будь ярок свет нашего знания, ему не достать до всех глубин мироздания. Только дурак думает, будто ведает все. Среди волхвов таких дураков не водится, а попадают сюда только настоящие волхвы.

Уже совсем успокоившись, Предслава встала на колени, опираясь ладонями о камень, и опустила на него голову. Закрыв глаза, она расслабилась и попыталась войти в свое навье окно. Его не надо искать, как в баснях, ходить за тридевять земель, за высокие горы, за быстрые реки. Все это – иносказания: труден путь на самом деле лишь к истинному себе. А если ты найдешь истинного себя, то и навье окно всегда в тебе, всегда под рукой. Только постучи – и там сразу откроют. Обязательно откроют. Предслава не помнила этого, но знала, что ее навье окно открылось, когда ей было всего три года от роду. В ту осеннюю ночь, когда ее мать вступила в смертельную схватку с колдуньей и вышла победительницей, но лишь потом узнала, что ценой победы может оказаться дочь. Предславу не спросили, хочет ли она этого, даже не уведомили, предоставив все времени и судьбе. И хотя порой она досадовала на то, что ее лишили выбора, этот выбор дал ей силу, о которой тысячи людей лишь мечтают, а сотни тысяч – не могут и мечтать, ибо не подозревают ни о чем подобном. С ней же эта сила была всегда, и взрослой Предславе потребовалось лишь ее осознать. Это как сердце: оно всегда в тебе, с рождения, и с рождения выполняет свою работу, просто подумай о нем и услышь его стук…

Однако сегодня что-то ей мешало. Вновь и вновь она пыталась скользнуть в навье окно, и у нее получалось, но тут же она вновь оказывалась в темной пещере возле горящего на камне светильника. После нескольких попыток она подняла голову и прислушалась, расширенными глазами глядя в полутьму перед собой. Что-то было не так. Ей мешало нечто не внутри, а снаружи. Где-то близко находилась внешняя сила, отвлекавшая ее внимание, тянувшая назад.

Вспомнился тот весенний день, Медвежий праздник, когда королева Сванрад наслала на Рерика своих злобных духов, когда в яростном сражении на тропах незримых погибла бабка Милорада, растратив все силы, но унесла с собой и саму Сванрад. «Бабушка!» – окликнула Предслава мысленно. Со смерти прежней старшей волхвы еще не прошло года, и душа ее была совсем близко: все это время Предслава ощущала, будто покойная бабка не сводит с нее глаз, но это не пугало, а наоборот, давало чувство защищенности и родственного пригляда. И она позвала бабку на помощь. Теперь, когда бессильны смелые мужчины, вооруженные острым железом, гораздо полезнее окажется седая старуха с волховским посохом, пусть даже и покинувшая мир живых…

И вдруг далеко впереди блеснул огонек. Предслава знала, что там, куда она сейчас обращена лицом, на другом конце пещеры расположен выход, ведущий в овраг – тот, через который она впервые попала сюда с еще живой Милорадой и через который обычно приходила к Велесову камню и теперь. И в то же время она не могла отделаться от ощущения, что к ней приближается некто с Той Стороны. Один из тех, для встречи с кем она и пришла сюда.

Огонек медленно рос. Опираясь о камень, Предслава смотрела, как он подходит все ближе, и уже могла разглядеть, что это факел в руке человека – или кого-то очень похожего на человека. Он шел неторопливо, тихо, видимо, был один. Пламя шевелилось, бросало отблески по сторонам, и у Предславы вдруг остро защемило сердце от нетерпеливого желания увидеть это существо, понять, кто же это, каков он, с чем пришел! Но она знала, что далеко не всегда на эти вопросы дается ответ. Спасибо чурам, если получишь ответ на вопрос, с которым пришел на Ту Сторону. Поэтому она с усилием подавила в душе ненужное любопытство и стала ждать.

Отблески выхватывали из темноты то кисть руки, сжимавшую рукоять факела, то плечо, покрытое вроде бы белой одеждой, что естественно для потусторонних жителей, то голову, похожую на лошадиную. Предслава сглотнула, стараясь не дать себе испугаться. Духи имеют разный облик: кто человечий, кто звериный, а кто и серединка на половинку. Бояться тут нечего. Гораздо важнее то, с чем иномирный гость к тебе пришел.

В десятке шагов от нее огонь факела замер – гость вышел из прохода и стоял теперь на пороге пещеры, прямо напротив Предславы. Но лучше его видеть она не стала, потому что он отодвинул от себя руку с факелом, а потом и вовсе бросил его на каменный пол, целиком исчезнув во тьме.

– Нет, не уходи! – в испуге крикнула Предслава и поспешно встала, даже сделала пару шагов к нему, обходя камень. – Останься!

– Я не уйду, – донесся из темноты голос – довольно низкий, уверенный. – я пришел не для того, чтобы сразу уйти. Но почему ты здесь одна?

– А кто здесь еще должен быть? – Предслава удивилась этому вопросу и даже отчасти растерялась. – Сюда приходят поодиночке. Со мной раньше приходила моя бабка, но она… уже ушла к предкам.

– Нет, бабка мне точно ни к чему!

Гость из тьмы усмехнулся совершенно по-человечески, и Предслава с опозданием сообразила, что он говорит с ней на северном языке и она безотчетно на том же языке отвечает, благо разницы для нее нет. И вместо уже готового вопроса: «Кто ты и из какого мира?», который положено задать иномирным гостям, она сказала другое:

– Подойди. Раз уж ты пришел сюда, то не стой на пороге.

Он помедлил, но все же подошел: даже если и робел, было стыдно это показать. Когда пришелец сдвинулся с места, Предслава заметила, что он слегка хромает, припадая на правую ногу, и снова ее пробрал озноб: в мире людей гости с Той Стороны имеют какой-то телесный недостаток, поскольку часть их все равно остается там, и наиболее частый их изъян – именно хромота.

Теперь их разделяло несколько шагов и Велесов камень. Гость вступил в круг света от светильника на камне, и Предслава убедилась, что по виду он человек как человек. Мужчина, молодой, среднего роста и плотного сложения. Надета на нем была рубаха из разноцветных шерстяных лоскутов, о которой Предслава уже не раз слышала; один рукав белый, другой темно-серый. Голову и плечи его покрывал худ из темной шерсти – вот почему его голова сперва показалась ей лошадиной, – и верхняя часть лица оставалась в тени. Удавалось разглядеть только небольшую бородку и довольно пухлую нижнюю губу, которая придавала лицу оттенок мягкости и чувственности. Но во взгляде, который Предслава ощущала на себе, ничего мягкого не было, и это несоответствие пугало.

– Я знал, что найду тебя здесь, – снова заговорил он. – Но где же твои девы? Где драгоценные одежды, которыми должны быть увешаны стены?

Предслава вздрогнула: в его низком глуховатом голосе ей послышался какой-то шипящий призвук. Ее облила дрожь: это Змей! Она не ошиблась: снова он, Зверь Забыть-реки, пришел за нею уже в новом облике. Ноги приросли к каменному полу, руки бессильно упали.

– Девы? – едва сумела выговорить она. Страх сменился недоумением: она не понимала его. – Одежды?

– Ну да! – Слово «да» он произнес с придыханием, будто хотел подчеркнуть его, и Предслава вновь ясно услышала шипение змея. – Такое уже было однажды с моим дядей по матери, Оддом Хельги. Он был на острове Эринн и взбирался там на одну гору, где не было троп, и вырывал перед собой кусты вместе с корнями. А когда он вырвал один куст, ему показалось, что из дыры из-под земли пробивается свет. Одд конунг спустился под землю и пошел по широкому подземному проходу. я тоже нашел сегодня на рассвете вход в подземелье и сразу понял, что меня там ждет. я шел во мраке и увидел свет. Но Одд конунг пришел в большое помещение, где все стены были увешаны роскошными одеждами, а вместо светильников служили большие золотые чаши. Там сидели и шили двенадцать юных дев удивительной красоты, и одна из них была самой статной. Ты достаточно хороша, чтобы быть самой статной из двенадцати дев, но где же остальные одиннадцать? И где золотые чаши?

За время этого рассказа недоумение Предславы поначалу лишь возросло: в его словах она слышала нечто очень, очень знакомое, и именно это сейчас казалось невероятным, невозможным! Но потом она вспомнила. Именно так, почти в тех же словах, сагу о подвигах брата своей матери рассказывал зимними вечерами Хакон ярл. Об этом им с Воятой напоминала Утушка… совсем недавно. Сегодня… То есть там, в земном мире, с тех пор еще и ночи не прошло. А здесь… Здесь нет времени.

– Так… это… ты… – выговорила Предслава, стараясь убедить саму себя и не веря.

Это не Змей, не Ящер. Это Хельги сын Сванрад. Нет ничего невозможного в том, что он нашел вход в подземелье. И что у него хватило смелости сюда сунуться, особенно если его ведет жажда повторить все подвиги знаменитого дяди. Вот они и встретились – раньше, чем она предполагала.

– Это я. – Он наконец сбросил худ с головы, и пламя осветило его лицо.

Предслава смотрела, будто стараясь прочитать по нему свою судьбу. Лицо продолговатое, с прямым носом и изящно очерченным подбородком, которого почти не скрывает пушистая рыжеватая бородка гораздо светлее волос. Темные, как у Хакона или Утушки, волосы, похоже, очень длинные, зачесанные назад и собранные в хвост, красиво обрамляют высокий, истинно варяжский лоб. Широкие черные брови гуще и темнее, чем у двоюродной сестры, ресницы длинные и черные, точно как у девушки. А глаза… Глянув ему в глаза, Предслава вздрогнула и отвела взгляд. В полутьме, при свете огня, они казались черными, и было чувство, будто эти глаза смотрят откуда-то издалека, из неведомых глубин мироздания. Она уже не сомневалась, что он колдун, этот племянник Ольга Вещего. И эта рубаха, сшитая как обрядовая одежа для пребывания на грани Того и Этого Света, и длинные волосы, как носят волхвы, и этот взгляд – все сходилось одно к одному. Он был довольно красив, но эта красота пугала, вызывая в памяти Зверя Забыть-реки.

– Ты разве пришел сюда… за девами? – пытаясь взять себя в руки, спросила Предслава.

– От них я никогда не отказываюсь! – Он снова усмехнулся, бросив на нее многозначительный взгляд.

Весь его облик – скупые, но изящные движения, голос, выражение глаз – источал неявную, но ощутимую чувственность; скрытая, не бьющая в глаза, не выпячиваемая, она действовала мягко, обволакивающе, тем вернее захватывая и подчиняя. «Истинный змей!» – отметила Предслава, вспомнив, как ночной гость в Коростене пытался обольстить ее, то прикидываясь ее мужем, то предлагая его заменить.

– Но ты пришел не за этим, – сказала она, при помощи осенних воспоминаний отгоняя от себя власть его обаяния.

– Не за этим, – подтвердил он. – я пришел за головой моего отца, Хрёрека сына Харальда.

– А нам тут показалось, ты совсем забыл, что он твой отец!

– Напрасно вы так думали. я ничего не забываю. я не забуду, как он бросил мою мать, достойнейшую женщину королевского рода и свою законную жену.

– Это она его бросила. Она приезжала сюда, но уехала назад. Ты ведь был с ней тогда?

– Она уехала, потому что он не мог или не желал оказывать ей подобающее уважение. Моя мать имеет право быть первой везде, где окажется. На твоем месте должна была быть она! – Хельги бросил на Предславу прямой суровый взгляд. – Но она умерла. я обещал отомстить за нее. Мне нужна голова моего отца. Выдайте мне его, и я уйду, больше никого не тронув.

– У нас его нет! – вырвалось у Предславы. Сейчас она не могла прикидывать и рассчитывать, как лучше вести эти переговоры, к которым оказалась не готова. Хотелось лишь отодвинуться от раскрытой пасти чудовища. – Твоего отца уже нет в Альдейгье! Он знал, что ты хочешь его смерти. Ты опасно ранил его в битве, и мы не думали… Никому не приходило в голову… Наши хёвдинги уже приняли решение отдать тебе его, но…

– Что – но? – внешне невозмутимо спросил Хельги, но его напряженный взгляд выдавал душевное волнение.

– Он сбежал! Этой же ночью! Его люди унесли его к реке и… я не знаю точно, но думаю, они уже уплыли вверх по Волхову.

– Если это правда, то я пойду за ним. я знаю, эта земля велика, но я достану его, даже если он спрячется в Серкланде! А раз уж вы дали ему сбежать, то пропустите меня и мое войско.

– Я не могу тебе этого обещать. я не воевода и не совет старейшин.

– Но ты – здешняя королева?

– Да! – отчеканила Предслава. Возлагая на себя звание королевы Альдейгьи, она не столько присваивала не принадлежащую ей честь, сколько соглашалась принять ответственность. – Королева и старшая жрица. Нет на этой земле никого, кто мог бы претендовать на это звание с большим правом, чем я. Но у нас все решает совет хёвдингов. Тебе нужно говорить с ними.

– Я не буду ни с кем говорить, – так же спокойно, с неумолимой безжалостностью ответил он. – Пошли они все! я пойду и возьму то, что мне нужно. Меня никто не остановит. И если кто-то будет мне мешать, то ему же хуже!

– Подожди! – Предслава шагнула ближе: эта угроза не столько напугала ее, сколько наполнила решимостью. – Мы не имеем права пропустить тебя с войском. У нас заключен договор со Словенском, что мы не пропустим никого, кто, как ты, придет не с миром. Но мы можем попытаться найти его сами. Пойми, мы знаем свою землю и ее людей. Брат моей матери и наш главный харсир сейчас там, в Словенске. Если ты обещаешь соблюдать мир на время, то он сам попытается достать для тебя… то, что ты ищешь.

– Пока я ничего не обещаю, – ответил Хельги, так же пристально глядя на нее. – Но можно подумать об этом, если ты предложишь мне достойную цену мира.

– Чего ты хочешь? – подавляя дрожь, спросила Предслава.

– Мой дядя Одд Хельги получил от королевы Эринна шелковую рубаху, которая…

– Защищала от огня, от ран и от всякого зла, – в один голос с ним продолжила Предслава.

– Ты знаешь эту сагу? – Хельги прищурил левый глаз.

– Еще бы не знать! я ведь несколько лет была довольно хорошо знакома с самим Оддом Хельги! Он муж старшей сестры моей матери, а значит, мой близкий родич. Он, можно сказать, выдал меня замуж, был на моей свадьбе, и мы встречались несколько раз в год. И я видела эту рубашку, в последний раз совсем недавно.

– Ты видела? – Хельги оживился. Вот уж где он не ждал найти живых свидетелей той саги, которую многие считали лживой.

– Да. Одд Хельги подарил ее на свадьбу своему сыну Свен… Свену Эльду, – Предслава все же вспомнила, как первоначально звучало имя братца Свенти. – Это редкое сокровище – она сшита из алого шелка и украшена золотой вышивкой. Не знаю, насколько она защищает от огня и ран, но другой такой красивой и богатой одежды Одд Хельги не нашел, думаю, и в Миклагарде.

– Я не прочь заиметь такую же.

– Такую же? – Предслава растерялась. Первая мысль была: где же взять такую же? Не посылать же к королеве Эринна в ее подземелье!

– Это вещь всем на зависть. Как раз такая мне подойдет. Не смогла бы ты сшить ее?

– Я… – Предслава в растерянности опустила глаза и провела ладонью по камню.

– Это будет большая честь для меня, – добавил Хельги, с ясным намеком глядя на нее.

– А я думала… – Она посмотрела на него, но вновь отвела глаза, смущенная его слишком выразительным взглядом, а еще больше тем, что рассудку вопреки этот взгляд был ей приятен. – А я думала, ты всегда ходишь вот в таком… – Она кивнула на его лоскутную рубашку.

– Для такого, как я, именно такая и подходит. – Он усмехнулся.

Предслава кивнула. Не надо было объяснять, почему ему подходит такая одежда. Как и она, этот человек постоянно жил на грани Того и Этого Света и ни от кого не собирался это скрывать.

– Неужели во всем вашем богатом вике не наберется шелка на одну рубаху?

– Хорошо! – Предслава положила руку на камень, выражая готовность скрепить договор. – я сошью тебе рубаху, как у нашего общего родича Одда Хельги, а ты за это не тронешь никого в Альдейгье, уведешь войско назад к кораблям и дашь нам время самим отыскать твоего отца.

– Сторговались! – с задорным удовлетворением отозвался он и, протянув руку, накрыл ею кисть Предславы. Рука его была небольшой, почти такого же размера, как ее, только шире, с единственным витым серебряным кольцом.

Она отняла руку.

– Я принесу ее сюда, когда будет готово, – пообещала она, пятясь от него. Его рука оказалась неожиданно теплой, и от этого Предславу пробрала дрожь.

– А я именно в ней приду на переговоры с вашими хёвдигами. Так что не задерживайся! – Он подмигнул, будто они болтали где-то на веселом пиру.

– Хорошо.

Предслава вдруг задула светильник, и темнота накрыла их широкими мягкими крыльями. Под прикрытием темноты Предслава сделала несколько быстрых бесшумных шагов, отступая к лазу, из которого пришла. Она не хотела, чтобы Хельги видел, где этот лаз, хотя при желании обнаружить его ничего не стоило. Он, судя по всему, застыл на месте, обезоруженный внезапно воцарившейся тьмой. А Предслава уже нашла нужный проход и поспешила прочь, подобрав подолы и ведя рукой по стене. Даже если он снова выбил огонь, чтобы найти дорогу наружу, она к тому времени была уже далеко.

* * *

Казалось, ее подземные странствия заняли целую вечность, но тем не менее Предславе удалось вернуться в крепость даже раньше Вояты. Когда она выбралась из лаза, в спальне Рерика было тихо и пусто, только Утушка свернулась комочком на опустевшей лежанке. Мигала готовая погаснуть свеча, но она была уже и не нужна: в оконце пробивался рассвет. Предслава погасила ее, сбросила промокшие черевьи и чулки и пристроилась рядом с внучкой беглого конунга. Но заснуть не могла: беспокоилась о Вояте, ушедшем за пределы крепости, и пыталась разобраться в своих впечатлениях. Несмотря на явную усталость, сон не шел, мысли кипели. Хельги сын Сванрад стоял перед глазами, и она не могла отделаться от чувства, что он и сейчас где-то рядом, совсем близко. Он оказался не так страшен, как она себе представляла заранее, но обладал, как выяснилось, способностью проникать в душу и не отпускать. Как и она сама, этот человек был гораздо ближе к Той Стороне, чем обычные люди, и прекрасно об этом знал. Против воли, вопреки горю и страху, которые он принес с собой, она осознавала, что думает о нем не без удовольствия. Вопреки всем обстоятельствам, в нем оказалось нечто неодолимо притягательное. В полутьме, при дрожащем свете огонька на камне, она не слишком хорошо рассмотрела его лицо, но отчетливо помнила взгляд. Там, в пещере, он смотрел на нее пристально, слегка наклонив голову, и теперь она осознала, что выражал этот взгляд, почему он так волновал, пробирая до глубины души: в нем были соблазн и вызов. Но этот человек убил своего родного брата и собирался убить отца! «На твоем месте должна была быть моя мать», – сказал он Предславе. Ей трудно было представить, чтобы в Ладоге верховодила приезжая, чужая здесь женщина-урманка, пусть даже и королева. Но Хрёрек действительно обошелся с женой не так, как того заслуживал ее высокий род. Достойно ли это кровной мести по отношению к родичам? Для Халогаланда – кто знает? Может быть, и да. Что у этой семьи осталось, кроме чести? Да ничего. Понятно, что они пойдут на все. И слава, заработанная даже самыми ужасными преступлениями, для потомков древних северных вождей все же лучше, чем безвестность и забвение рода.

За окошками, отволоченными ради летнего тепла, давно уже рассвело, когда Воята с парнями наконец вернулись – ни с чем, как и ожидалось. Они были так разочарованы, раздосадованы и утомлены, что даже не ругались, а просто повалились на пол кто где и заснули. Воята решительно подвинул обеих молодых женщин и пристроился с краю возле Предславы, крепко обняв ее, будто хотел быть уверенным, что уж эта никуда не денется. Она еще раз порадовалась, что успела вернуться раньше, и он ничего не узнает о ее ночном подземном путешествии. И постаралась незаметно отодвинуть от него подальше свои холодные ноги, завернутые в край одеяла, чтобы он не стал спрашивать, где она их промочила.

Ведома и Льдиса немало удивились, когда поутру, явившись менять Рерику повязки, обнаружили на его лежанке только сладко спящую Предславу. К тому времени Воята уже ушел к дружине, а Утушка, проснувшись раньше всех, благоразумно ускользнула и отправилась в дом отца, тоже расположенный в крепости, предоставив Предславе объясняться со старшими. Предслава заснула, сама не заметив как, совсем незадолго до этого, а когда проснулась, то первым делом вспомнила события ночи. Нет, этого не может быть, это все ей приснилось!

– Ты что тут делаешь, подруга? – Над ней стояли изумленные Ведома и Льдиса. – Рерик-то где?

– Унесла его лиса… – Предслава подавила зевок, повторяя вчерашний ответ Утушки, – за темные леса… За высокие горы, за быстрые реки. Не беспокойтесь, матери мои! – Она села и взялась за растрепанную голову, скручивая отросшие волосы комлем и нашаривая рядом снятый повой. – Не надобен нам пока Рерик. Мне сейчас другое нужно…

– Да змей-то уполз!

– Что? – Предслава вскинула голову.

– Снялось войско и ушло назад к Дивинцу! Вот, как рассвело, спустя немногое время. Сами снялись и ушли! Отцы думают, может, на их корабли напал кто?

– Нет, не напал! – Предслава, не выражая удивления от этой новости, потерла глаза. Все-таки ей это не приснилось. – Он ушел… у нас перемирие. Он будет говорить с нашими хёвдингами через несколько дней. Но для этого мне нужно…

– Что? Ты что-то знаешь? – Ведуньи переглянулись. Ни о чем таком руны прабабки Оловы их не предупреждали.

Но не успела Предслава ответить, как вновь отворилась дверь и вошла Олова-младшая с каким-то свертком в руках.

– Вот, я принесла! – Она устремилась прямо к Предславе, сидящей на лежанке, и вывалила ей на колени груду блестящих разноцветных лоскутов. – Это же тебе нужно? Гневашка говорит, тебе нужны лоскуты шелковые, от этого, говорит, наше спасение зависит. Бабы все уже по ларям полезли, кто шелковое что шил. Вот у меня от Светлушиной рубахи осталось и от отцовой шапки кусок… Если мало, еще могу у той корсуньской рубахи рукава подрезать, что отец еще при твоем деде Домане привез, а то больно длинны. Но зачем тебе? Сколько живу, а на шелковых лоскутах ворожбы не видала! У деревлян научилась?

– Это особая новая ворожба! – с важностью ответила Предслава, но потом не выдержала и рассмеялась.

И впрямь ведь: доверяясь своему предсказанию, Гневаша принесла ей несколько лоскутов золотистого и изумрудного шелка. Сказала, будет нужно. И правда – понадобилось! Ей нужно сшить шелковую рубашку, которая послужит выкупом если не окончательного мира, то хотя бы перемирия, но ведь и оно сейчас Ладоге жизненно необходимо. А поскольку Хельги сын Сванрад следует по стопам Одда Хельги, но своим собственным путем, то и рубаха ему нужна особая – лоскутная, как и подобает живущему на грани Того и Этого Света.

Предслава смеялась и смеялась, не в силах остановиться; из глаз потекли слезы, намочили пряди свесившихся на лицо волос, и она вытирала их ненадетым повоем. Три тетки-ведуньи, догадавшись, что их молодая старшая жрица уже своим путем получила объяснение всех этих странностей, постепенно начали смеяться вместе с ней; они хохотали, сгибаясь пополам и хватаясь за животы под расшитыми завесками, звеня серебряными заушницами на кичках, охая и вытирая слезы. Селинег, сунувшись было в покой посмотреть, что за шум, как ошпаренный выскочил назад в грид. Вид четырех старших ладожских жриц, заходящихся в безумном хохоте, будто одержимые духами, напугал его, как случайно подсмотренный колдовской обряд. А женщины никак не могли успокоиться. Хоть всю жизнь учись и привыкай, но нельзя привыкнуть к тому, что ветры иного мира дуют через твою душу.

* * *

Оповещенные Гневашей, женщины из состоятельных ладожских родов несли Предславе шелковые лоскуты: по кусочку размером с ладонь, по полосочке шириной в три пальца, оставшиеся после отделки рубахи или нарядного плаща. Самые большие были длиной в локоть, и эти Предслава и Утушка отыскали в ларях воеводской и ярловой семьи. Три дня Предслава усердно трудилась, сшивая лоскуты между собой, чтобы получились два полотнища стана шириной в локоть с небольшим и длиной в два с половиной; снимать мерки в пещере она не стала, но, вспоминая фигуру Хельги, надеялась, что не слишком ошиблась. Рукава удалось сделать из целых кусков, но разноцветные: один из белого некрашеного шелка, очень старого, пожалованного бабкой Велерадой и пожелтевшего от времени, а второй из совсем нового, ярко-синего, из запасов приданого Маловы. Всего, как потом подсчитала Предслава, на рубаху ушло сорок три лоскута, отрезанных от двадцати разных кусков шелка. Поистине, со всего мира собирали этот выкуп!

В эти дни она жила в спальне Рерика – хозяин все равно ее покинул, а кому же, как не «королеве Альдейгьи», занять освободившееся место? Хотя в крепости уже стало гораздо свободнее: поскольку войско Хельги ушло назад к Дивинцу, где оставались его корабли, в самой Ладоге было спокойно, и люди возвращались в оставленные дома, только скотину и самое ценное из спасенных пожитков пока хранили в крепости.

К вечеру третьего дня работа была закончена, и плод своих трудов Предславе неожиданно понравился. Готовая рубаха оказалась гораздо менее кривой, чем можно было ожидать при таких условиях, и смотрелась хоть и непривычно, но привлекательно. «Только бы не оказалось узко в груди!» – думала она, вспоминая плотное сложение Хельги.

Как Предслава намерена передать выкуп, никто ее не спрашивал, кроме Вояты, но и ему она не ответила. Все были потрясены тем, что старшая жрица, не выходя из крепости и даже не видя врага, сумела точно предсказать его действия, притом благоприятные для Ладоги, но вопросов не задавали и не очень удивлялись – на то она и старшая жрица! Даже пожилые женщины и старухи, прежде считавшие, что дочка попрыгуньи Дивляны слишком молода для столь почетной должности, теперь значительно поджимали губы и уважительно кивали.

А Вояту Предслава еще в первый же день убедила поскорее отправляться в Словенск. Он хотел сперва дождаться исхода переговоров, чтобы рассказать вую Велему о положении дел, но Предслава заверила, что ждать нечего, все условия ей уже известны заранее. С трудом, но Воята ей поверил, а три дня при такой дальней дороге и правда не стоило терять. Теперь он был уже, как она надеялась, на полпути в Словенск. Ждать оставалось недолго, уже совсем скоро дело возьмет в руки воевода Велем. Но пойдет ли он на мир с убийцей своего единственного сына?

На третий вечер Предслава удалилась в спальню и закрыла дверь, велев никому к ней не входить. Лежанка все еще была отодвинута от лаза, и Предслава без приключений добралась до Велесовой пещеры. По дороге она и боялась, и желала снова встретить там Хельги, и от волнения не замечала камней под ногами. Хотя понимала, что это получится едва ли: не мог же он сидеть в пещере день и ночь, поджидая ее, а время встречи они ведь не назначили. Обнаружив в пещере лишь тишину и пустоту, Предслава ощутила одновременно и разочарование, и облегчение. Она слишком много думала о нем и не могла избавиться от власти, которую этот человек приобрел над ее мыслями, и это не нравилось ей. Положив рубаху на Велесов камень, Предслава напоследок погладила ее, пробежала пальцами по многочисленным швам. Ей почему-то было жаль расставаться с этой вещью, в которую она поневоле вложила столько души. Казалось, вместе с этим удивительным нарядом она дарит Хельги часть себя. Стоя в темноте под землей, на границе между Тем и Этим Светом, она ощущала себя в предании, в саге, которая ничуть не хуже тех, что рассказывают об Одде Хельги. И пусть тут нет чаш из золота вместо светильников – в чашах ли дело?

Вернувшись, она устроилась на Рериковой лежанке, к которой успела привыкнуть, и закрыла глаза, пытаясь заснуть. Но против воли представляла, как Хельги с факелом в руке идет по знакомому ей подземному проходу, как проникает в пещеру, как приближается к камню и как отблеск огня падает на пылающий красочный шелк… Он увидит, как старательно она соблюдает уговор… Предслава очень надеялась, что ему понравится ее работа. Иначе она была бы сильно разочарована. И не только потому, что от этого зависит успех переговоров…

Она то проваливалась ненадолго в неглубокую дрему, то ее вновь выносило на поверхность сознания, мысли сменялись грезами, видения прошлого, настоящего и неясные надежды на будущее наплывали одно на другое… Пошевелившись, она вдруг наткнулась на кого-то; кто-то живой и теплый плотно прильнул к ней сзади, чьи-то руки обняли ее, чьи-то губы крепко прижались к ее шее. Кожу пощекотали мягкие волоски усов и бороды. В полусне у нее мелькнула мысль о Вояте, но она помнила, что он сейчас должен быть за три дня пути отсюда, даже дальше. А главное – запах: она ощущала незнакомый теплый запах тела, приятный, новый, совсем не как у Вояты. Предслава повернулась, уперлась рукой в грудь того, кто лежал рядом с ней. Пальцы коснулись чего-то очень гладкого и местами неровного; вспомнилось жуткое ощущение мелких прохладных чешуек под пальцами в ту ночь в Коростене, когда к ней под видом уже мертвого Володыни приходил Зверь Забыть-реки…

Это воспоминание окончательно пробудило ее, она вздрогнула и попыталась отодвинуться. Уже светало, при бледном сиянии рассвета из окошка она различила, что рядом с ней на лежанке действительно находится человек. В полутьме перед ней, совсем близко, было уже знакомое лицо с прямым носом, красивыми черными бровями и маленькой рыжеватой бородкой; темные волосы, зачесанные назад и заплетенные в косу, оставляли открытым широкий прямоугольный лоб, а на Предславу смотрели уже знакомые глаза с выражением соблазна, вызова и легкой насмешки.

– Что это? Кто… Как ты сюда… – шепотом ахнула она, пытаясь сесть, и он, вопреки ожиданиям, легко выпустил ее.

– Пришел поблагодарить тебя. – Хельги приподнялся, подперев локтем голову, и она увидела, что на нем надета новая рубаха; это ее гладкого шелка и швов Предслава коснулась в темноте.

– Ты смог пройти… – Она бросила взгляд на открытый лаз.

– Конечно. я все могу.

– Ты видишь, я выполнила наш уговор… – Предслава отодвинулась от него как могла дальше на одной лежанке, но ей вовсе не хотелось вскочить, закричать, убежать.

Напротив, она была убеждена, что никому, кроме нее, знать о его появлении в крепости не следует, хотя само по себе это казалось еще более удивительным делом, чем посещение змея-летавца.

– Тебе… хорошо сидит? – озабоченно уточнила она, кивнув на рубаху. Ее беспокоила оценка проделанного труда, и было бы обидно, если при всем старании что-то оказалось не так. – В груди не узко? Под мышками не жмет?

Она не смогла вставить в подмышки ластовицы, потому что не хватило шелка среди тех пожитков, которые самые богатые из ладожских женщин сумели унести с собой в крепость. Предславе даже пришлось отрезать по куску от рукавов собственной далматики, привезенной из Киева, а не то рубаха Хельги сзади получилась бы короче, чем спереди.

– Все отлично! – Хельги потянулся и снова устроился на подушках своего отца так удобно, будто на своих собственных. Впрочем, откуда ему знать, что это постель его отца? – Все как надо. А вот это уже похоже на жилище королевы, – одобрительно заметил он, оглядываясь. – Не то что в том подземелье. Наверное, золотые чаши у тебя там?

Он кивнул на пару больших ларей под расшитыми крышками. В спальне Рерика действительно было на что посмотреть: на бревенчатых стенах висело три восточных ковра, несколько греческих одежд из плотного яркого шелка с вышивкой золотыми нитями, несколько дорогих мечей, секира с серебряной насечкой на лезвии.

– Именно там, – подтвердила Предслава, но не стала уточнять, что и одежды, и ковры, и меха, и содержимое ларей принадлежат вовсе не ей, а отцу Хельги, которого он уже, по сути, выгнал из дома.

На одном из ларей лежал шлем Рерика с гребнем в виде змея. Но если Хельги его и заметил, то ничего не сказал. Вновь посмотрев на Предславу, он протянул руку и мягко погладил ее по голой ноге под подолом рубахи, но она отстранилась и натянула подол пониже. Он смотрел на нее с тем же выражением – соблазна и вызова, – и ей было неловко, тревожно, но где-то в глубине души приятно, за что она сама на себя сердилась. Видят боги, на этой лежанке незваный и нежданный гость чувствовал себя гораздо более непринужденно и удобно, чем она! Каждое его движение – уверенное, немного небрежное и притом ловкое и изящное – источало тот же соблазн, который сиял во взгляде, и Предслава чувствовала, что против воли любуется ночным гостем. Ее наполняло волнение, не имеющее ничего общего со страхом.

Не смущаясь ее попыткой отстраниться, он снова протянул руку и опять погладил ее по ноге, уже через ткань рубахи. Предслава схватилась за голову – волосы были рассыпаны по плечам, благо в покое было все же достаточно темно.

– У тебя красивые волосы, – произнес из полутьмы низкий теплый голос, словно его обладатель проник в ее мысли. – Не убирай их, они мне нравятся. И сама ты очень красивая и привлекательная женщина. Пусть это довольно дерзко звучит, но я хотел бы тебя поцеловать.

– Нет! – Предслава потянула на себя одеяло, но ничего не вышло, потому что Хельги лежал на нем.

Теперь она по-настоящему испугалась. Но не Хельги – в нем не ощущалось никакой угрозы и никакого намерения применить силу. Наоборот: Предслава удивилась, что это предложение, действительно весьма дезкое и неприличное, вовсе не показалось ей оскорбительным, ей даже… было приятно это услышать. Он был в точности как Зверь Забыть-реки, но только гораздо красивее и потому опаснее.

– Разве я сказал что-то плохое? Это просто предложение, ты можешь его не принимать.

– Опомнись! Здесь не игры на… – Она хотела сказать, «на Купалу», но вспомнила, как это называется у него на родине, – на День Середины Лета.

– На Мидсоммар я бы и спрашивать не стал! – Он засмеялся, и вот теперь у него сделался отчасти смущенный вид.

– Ну а поскольку сейчас не Мидсоммар… уходи! – выговорила Предслава, с усилием одолевая собственное нежелание того, чтобы он уходил. Что с ней такое делается?

– Ну, увидимся! – Хельги поднялся с лежанки и встал с другой стороны, там, где находился подземный ход.

– Подожди! – окликнула его Предслава, и он с готовностью обернулся.

Она тоже встала и подошла ближе. Теперь никакого Велесова камня между ними не было, и она, шаг за шагом, приблизилась вплотную. Рубаха все же вышла узковата и оттого облегала его стан плотнее, чем обычная просторная одежда, и это волновало Предславу. Он молча ждал, глядя на нее выжидательно и чуть-чуть насмешливо, сколько она могла разглядеть при слабом свете утра из окошка. Теперь она заметила, что они почти одного роста: ведь Предслава для женщины была высокой.

– Ну так что, ты не хочешь меня поцеловать? – усмехаясь с тем же смущенным видом, уточнил он.

– Не сейчас, – ответила Предслава.

Ей вспомнилось одно из северных сказаний старой Оловы, которое передавалось в ее роду: о сыне конунга, которого превратили злыми чарами в дракона и с которого надо было снять несколько шкур, чтобы он снова стал человеком. И хотя Хельги сын Сванрад по виду уже был человеком, Предслава знала, что драконья шкура на нем есть, пусть ее и не видно.

– Видишь вот это? – Она показала на маленький плотно зашитый мешочек, висящий у нее на шее, – могучий оберег, корень солонокреса, который уже не раз спасал ее от Зверя Забыть-реки.

– Вижу. – Пользуясь случаем, Хельги с явной охотой опустил взгляд к ее груди и не спешил поднимать.

– Ты можешь… к нему прикоснуться?

– С удовольствием.

Небольшая рука с широкой ладонью и витым серебряным кольцом на указательном пальце поднялась и коснулась груди Предславы, скользнула по ткани рубашки, будто погладила, сжала мешочек. С бешено бьющимся сердцем Предслава ждала, но ничего не происходило: он не бросал мешочек, не отскакивал с шипением и руганью. Он даже не понимал, что ей нужно: вот он спокойно выпустил мешочек, рука его мягко накрыла ее грудь, потом обвила стан, он обнял ее и привлек к себе, давая почувствовать, как возбуждает его ее близость. И когда Предслава действительно это ощутила, ее пробрала теплая дрожь и пронзило почти болезненное желание; от его запаха, от тепла его тела у нее кружилась голова; сухие жесткие губы коснулись ее щеки, отыскивая рот. Когда их бедра соприкоснулись, у нее возникло чувство, будто две реки, стремившиеся навстречу друг другу, слились и устремились дальше могучим общим потоком; где-то в глубине возникло то же ощущение, которое она испытывала, обращаясь духом к божествам Нижнего мира. Хотелось отдаться этому потоку, будто невидимая горячая река несла ей саму жизнь, но Предслава отпрянула, испуганная и смущенная силой этих ощущений. Она словно проснулась и обнаружила себя на самом берегу Огненной реки, а ведь даже в обычную реку не советуют соваться, не зная броду.

Хельги выпустил ее, не пытаясь удержать.

– Ну, если ты не хочешь, зачем меня дразнить? – спросил он, впрочем, без обиды или досады, и это тоже ей понравилось.

– Я… должна была проверить. – Предслава сама сжала солонокрес в руке, будто ища у него поддержки.

– Что? – Хельги засмеялся, намекая на одно, очевидное для них обоих обстоятельство, и Предслава едва сдержала беспокойный смех.

– Не это! Я… хотела узнать…

«Не нечисть ли ты!» – собиралась она сказать, но не решилась.

– Здесь мой оберег, – пояснила она вместо этого, показывая на мешочек. – К нему не в силах прикоснуться никто, кто желает мне зла. Моя мать получила его от своей матери, когда выходила замуж, а я от нее, тоже когда выходила замуж. И он уже не раз спасал меня… от по-настоящему опасного пришельца из мира мертвых.

– Я ничего особенного не почувствовал. Ну, кроме прилива крови сама понимаешь к чему.

– Значит, ты не нечисть. Ты… ты нечто гораздо большее, – тихо, будто сама себе, произнесла Предслава. – А это у тебя что?

При свете из близкого оконца она рассмотрела, что у Хельги на шее, в самой ямке под горлом между ключицами, висит оберег в виде треугольного кусочка кости, но без каких-либо рунических или обережных знаков.

– Зуб дракона. Настоящий.

– Настоящий зуб дракона? – Предслава вздрогнула.

Только что она думала о драконе; она даже едва не спросила: «Твой собственный?» Однако тут же опомнилась. Нет, они ведь не в предании. Но для зуба какого-либо живого существа костяной клин, размером с березовый листок, был слишком велик – даже у медведя таких зубов не бывает.

– А… потрогать можно? – робко спросила Предслава. Она знала, что прикасаться к чужим оберегам не следует, но любопытство победило.

– Можно, – великодушно разрешил Хельги, ничуть не опасаясь, что ее прикосновение лишит «зуб дракона» силы.

Предслава осторожно притронулась к амулету, взяла в руку, осмотрела с разных сторон. Он был плоский, почти правильной треугольной формы, с мелкими зубчиками по краям, а на тупом конце отчетливо выделялась часть, которая должна находиться внутри челюсти. Судя по всему, эту вещь действительно не изготавливал никакой косторез – это был настоящий зуб, выросший в пасти жуткого чудовища! Предславу пробрала дрожь. Впервые в жизни она столкнулась со свидетельством того, что подобный ужас существует не на Той Стороне, а здесь, в мире людей, на белом свете!

– Откуда он у тебя?

– Издалека привезли. Из Серкланда.

Впрочем, редкостный амулет был у него не единственным – на другом ремешке, подлиннее, их висел еще целый набор: серебряный молоточек Тора и другой, костяной, бронзовая узорная копоушка, две серо-зеленых стеклянных бусины, небольшая пластина из серебра, покрытая сложными «вязаными» рунами, золотой перстень старинного вида с полупрозрачным красным камнем, который Хельги почему-то не желал носить на пальце… Но когда Хельги накрыл ее руку своей, Предслава устыдилась ненужного любопытства и отпрянула.

Он еще некоторое время смотрел на нее, потом повернулся.

– Не скучай! – бросил он и исчез в отверстии подземного хода.

Предслава села на лежанку и обхватила себя за плечи. Что она делает? Она сошла с ума? Теперь это был не Зверь Забыть-реки, а живой человек, которому нечего бояться солонокреса. Враг всей Ладоги, убийца своего брата и ее, между прочим, брата Гостяты, приходит ночью в ее спальню, обнимает ее… И она разговаривает с ним… о поцелуях! Все это само по себе казалось невероятным сном, бредом. Такого ни в одной басне не рассказывается! Но против воли Предслава жалела, что он ушел. Она отлично знала, что не должна поддаваться на его домогательства, и у нее даже хватало на это силы воли, но она не могла об этом не жалеть! Она чувствовала трудноодолимое влечение к нему, и это было влечение к чему-то большему, чем просто молодой привлекательный мужчина. Да она и не рассмотрела его толком… Глядя на него, она внутренним взором видела нечто настолько огромное и мощное, что внешний вид человеческой оболочки этого нечто терял значение.

Слава чурам, никто, кажется, этого дикого свидания не видел! Да и загляни кто в спальню, пошел бы слух, что вдову Волегостевну посетил змей-летавец… Нет, это в Деревляни знают летавца, а тут решили бы, что сам Ящер явился за обещанной жертвой прямо в дом. И Предслава, несмотря на устроенное ему испытание, не могла бы поручиться, что это не так!

* * *

В полдень в крепости опять поднялся переполох: дозорные углядели, что к Ладоге вновь приближается отряд. Но это было не все войско, а дружина человек в сорок. Сиял на ветру синий стяг с серебряным волком, и теперь уже издалека становилось ясно, кто здесь конунг – благодаря рубахе из блестящих, ярко окрашенных кусков разноцветного шелка Хельги сын Сванрад сразу бросался в глаза. Теперь на нем не было шлема, длинные темные волосы были распущены и спускались почти до пояса, только по сторонам лица были заплетены две тонкие косички, чтобы пряди не лезли в глаза. Перейдя мост, отряд остановился на площадке перед воротами, и оттуда объявили, что Хельги конунг приглашает хёвдингов Альдейгьи на мирные переговоры. Ладожские хёвдинги, заранее предупрежденные Предславой, что именно сегодня это произойдет, уже приготовились и ждали, поэтому ворота распахнулись незамедлительно.

– Но где же королева? – спросил Хельги, когда перед ним в ряд выстроился десяток зрелых мужей в нарядно расшитых рубахах до земли, с бородами до пояса и ткаными кушаками в ладонь шириной.

– Волегостевну хочет, – переглянулись старейшины.

– Да вон же она. – Хельги сам увидел Предславу, стоявшую среди женщин на стене, и приветливо помахал ей рукой. – Попросите ее спуститься к нам, я хочу ее видеть… поближе. Вы сказали, ее зовут Виль… гести, как там?

– Это ее отца Волегостем зовут, – пояснил Творинег. – Князя плесковского.

– Отчима, – поправил Рановид. – А отец ее покойный – Аскольд киевский, сын Улеба Зверя.

– А как ее имя?

– Предслава.

– Фрейдис… лейв?

Послали за Предславой, и Хельги приветствовал ее самым учтивым образом. Если бы не надетая на нем рубаха, она могла бы подумать, что все случившееся ночью ей приснилось – но она точно знала, что уже видела его в этой удивительной одежде. Пока велись переговоры, она жадно рассматривала его при ярком наконец-то свете дня, стараясь понять, что же не дает ей покоя.

Увы! Осмотр этот не принес успокоения. Ничего и никого подобного ему она никогда не видела, и чем больше она его рассматривала, тем больше поражалась. Шелковая рубаха и серебряное кольцо были единственными признаками богатства и знатности в его облике. Будто последний нищеброд, он не носил даже нижней льняной рубахи; обтрепанные, явно старые шерстяные штаны, грязные обмотки, стоптанные, кое-как сшитые башмаки явно не подобали конунгу; к тому же по ним сразу было видно, что Хельги не только хромает, но и косолапит. Однако держался он с непринужденной уверенностью истинно знатного и сильного человека, что в сочетании с бедняцкой одеждой производило какое-то невероятное, сокрушительное впечатление. Удивительным образом небрежность одежды не гасила, а подчеркивала и усиливала впечатление уверенности, которую источал весь его облик, но которая ни на волос не переходила грань, за которой начинается самодовольство. Он стоял, опираясь одной рукой на копье, за древко которого держался выше своей головы, а другой на рукоять меча на плечевой перевязи, и смотрел на собеседников, слегка прищурив правый глаз, что придавало ему насмешливое выражение; но казалось, что и над собой он тоже всегда готов посмеяться, и поэтому даже эта красивая поза не делала его смешным. И хотя Хельги сын Сванрад был далеко не так могуч, как Тор, и не так строен, как Бальдр, было ясно, что он ничем не хуже всех на свете силачей.

Но еще больше Предславу поразила его красота, которая при дневном свете прямо-таки била в глаза. Бывает красота, как цветок, что очаровывает и умиляет; бывает красота, как огонь, что согревает и опаляет; его же красота была как острый стальной клинок, холодный и безжалостный, пронзающий сердце насквозь. При свете дня Предслава разглядела, что кожа у него довольно смуглая, как была и у Хакона – наследство прабабки-гречанки, о которой Хакон как-то вскользь упоминал. От загара его лицо стало совсем бронзовым, и от этого Хельги выглядел старше своих двадцати трех лет. Волосы его поначалу показались просто темными, но вот он повернул голову, на них упал прямой солнечный луч, и каждый волос загорелся изнутри каштановым золотом – это было так красиво, что захватило дух. Но вот он вновь повернулся, и золотое сияние исчезло.

Зато когда Предслава с близкого расстояния и при солнечном свете дня заглянула ему в глаза, то ее поразил их цвет. Они оказались серыми с явным зеленовато-голубым отливом, как самоцвет под названием смарагд – на той застежке миклагардской работы, которую ей в Киеве подарила княгиня Яромила. Густые, красиво изогнутые черные брови, длинные черные ресницы подчеркивали цвет; и хотя глаза были светлыми, взгляд их дышал тьмой, будто смотрел из самой бездны.

Но едва успела Предслава подивиться этому, как взгляд ее упал на его левую руку. Из-за жары он закатал рукава своей новой рубахи до локтя, будто рыбак за работой; и на локте у него она заметила шрам – розовый, еще не очень старый, очертаниями явно напоминавший ящера: вытянутое тело, голова, хвост… Расширенными от ужаса глазами Предслава уставилась на этот шрам, застыла, будто обездвиженная злыми чарами. Уж сколько всяких примет указывало на связь Хельги с ящером-драконом, но тут она увидела на нем настоящую, недвусмысленную печать. И это не оберег на ремешке, такую отметину с себя не снимешь.

– На что ты так засмотрелась? – спросил Хельги. – Это у меня осталось от прошлогоднего похода на Волин. Есть такой город, он далеко отсюда, но там тоже живут венды, ваши дальние сородичи. Один их знатный воин, его звали Радогост, нанес мне удар мечом. Правда, потом мы заключили мир, и за эту рану он преподнес мне виру: вот это кольцо и серьгу. – Он поднял руку с кольцом и указал на левое ухо, в котором висела серебряная серьга, обвитая скрученной золотой проволокой.

– Мечом? Ты мог остаться без руки.

– Я уже не раз мог умереть… – Он усмехнулся. Предслава вновь отметила, что, когда он смеется, у него делается немного смущенный вид: будто он стыдится того, что в мире нашлось нечто, способное нарушить его невозмутимость.

Хорошо, что остальные представители ладожской знати не были женщинами, иначе они тоже лишь смотрели бы на Хельги конунга, разинув рот. Но к счастью, на старейшин и воевод его красота впечатления не производила, да они ее и не замечали. Что их по-настоящему смутило, так это требования Хельги: пропустить его с войском вверх по Волхову, чтобы он мог догнать своего сбежавшего отца, либо в короткий срок привезти Рерика сюда. В противном случае он обещал сжечь поселение, чтобы лишить своего отца всего достояния. Согласиться на первое Ладога не могла, этому мешал договор со Словенском, согласно которому, кстати, ильмерьские поозёры были обязаны в таких случаях помогать войском.

Ладожане очень надеялись, что раз уж сам воевода Велем в это тревожное время оказался в Словенске, то он вытрясет обещанное войско из ильмерьских старейшин, чей вожак, Вышеслав, кстати, приходился ему тестем. Однако требовалось, во‑первых, выиграть время до прибытия помощи, а во‑вторых, если получится, вообще обойтись без битвы. Никто не хотел разорения родного гнезда. Пока удалось избежать пожаров и пришельцы лишь немного пошарили в брошенных домах, откуда все самое ценное хозяевами было вынесено и скотина угнана; но если вражда вспыхнет вновь, Ладога будет сожжена, в который уже раз за время своего существования. Нынешние старики еще помнили, какой она была лет пятьдесят назад, после войны, в ходе которой был изгнан Лют Кровавый и его свейская дружина, помнили засыпанные углем и заросшие сорняками пустыри на месте нынешних изб, причалов, гостиных дворов и клетей. Пообещать выдать Рерика было проще, и старейшины надеялись, что Велем привезет его с собой, волей или неволей, живого или мертвого. А там уж пусть отец с сыном сами разбираются.

При условии, что Ладога выдаст ему отца, Хельги согласился заключить перемирие. В качестве заложников он пока оставил у себя всех пленных, захваченных на Ореховом острове, однако разрешил, чтобы родичи навестили их там и оказали помощь. Также он не возражал против того, чтобы ладожане сами отправились на Ореховый остров и погребли брошенные там тела павших в первой битве. С этим приходилось спешить: по жаркой летней поре мертвые и так уже слишком долго ждали возложения на краду…

В тот же день крепость почти опустела: жители вернулись в брошенные дома, а те, кто ничего не знал о своих мужчинах-воинах, устремились в урманский стан возле Дивинца, надеясь отыскать их среди пленных. Селинег собирал людей для похода на Ореховый остров, где предстояло с почетом предать огню тела Гостяты и Хакона. Предслава еще несколько дней провела в крепости, в доме Хакона, сидя возле Утушки, которая то выла до хрипоты, то впадала в полубеспамятство. Братилы среди пленных не оказалось, и Предслава сама обрезала по-вдовьи ее темные косы…

Глава 6

Вояту разбудило пение. По его подсчетам, к исходу шестого дня пути вверх по Волхову они уже почти добрались до Словенска, и он даже надеялся попасть туда засветло, но после полудня ветер переменился, и пришлось приналечь на весла. Не теряя надежды, Воята не хотел останавливаться на ночлег и все уговаривал товарищей потерпеть. В итоге плыли, пока не начало темнеть по-настоящему, так что он и сам уже не узнавал знакомых мест. Пришлось смириться и искать место для ночлега. И то не успели: среди зарослей водяной травы не виднелось ни одной песчаной отмели, где можно было бы выбраться на низкий берег, а темнота и опасность налететь на что-нибудь вынудили привязать лодку прямо к толстой ветке ивы, протянувшейся над самой водой. По этой же ветке, как по мосту, выбрались сами на сухое место. Даже огня не разводили: пожевали наскоро хлеба, запили водой, завернулись в плащи с головой от комаров и заснули. Хорошо, что лето. И только, казалось, Воята закрыл глаза, как где-то поодаль послышались голоса.

Ой ты светло солнышко, свет-Дажьбожушко!

Раным-рано на заре поднимайся ты,

Белым-бело во росе умывайся ты,

Чистым-светлым облачком утирайся ты…

«Что, уже? – с досадой сквозь сон подумал Воята. – Уже вставать? Ну, еще немножко… капельку…»

Он перевернулся на другой бок и тут сообразил, что лежит на земле, на неровной охапке наскоро надерганной травы, укрытый плащом, а вокруг все мокро от росы. Но поющие голоса ему не приснились; приподняв голову и разлепив наконец веки, Воята услышал совершенно явственно:

Как на той горе да на горушке

Зелена трава растет, травушка,

Как слеталися к ней белы лебедушки,

Белы лебедушки, красны девушки…

Голоса были звонкие, молодые, девичьи. Воята отбросил плащ, поднялся, потянулся, огляделся: Волхов, зелень по обеим берегам, никакого жилья в пределах видимости. Солнце вставало, небо было ясным, только над вершинами деревьев еще висела белая полоса тумана, будто Лада, умывшись, повесила просушиться то самое полотенце, о котором пели.

Становились над рекой, да над реченькой,

Кланялися низко Воде-Матушке…

Воята оглянулся на своих товарищей: и братья Светлыня с Братятой, Клык, и Воротило, и Огнец крепко спали, умаявшись за несколько дней пути, порой под парусом, но по большей части на веслах. Однако Вояту разбирало любопытство: кто же это поет? Казалось, голоса исходят от самой зелени, от желтых купавок, торчащих из воды у берега, от мелких волн и камней. Но если девки, то, стало быть, жилье близко. Уже сам Словенск или весь какая-нибудь?

Определив, с какой стороны доносятся голоса, Воята отправился туда, вглядываясь в заросли. Пение приближалось и наконец зазвучало уже совсем близко, за развесистыми ивами над Волховом. Таясь за толстым стволом, Воята осторожно выглянул сквозь свесившиеся ветки и чуть не присвистнул.

В десятке шагов от него виднелись две обнаженные девичьи фигуры, окутанные волнами распущенных русых волос; не переставая петь, по колено в воде, они собирали стебли рогоза и складывали пучки в корзины, подвешенные на ивах. Скользнув глазами по сторонам, Воята заметил еще двух таких же и вцепился в грубую кору дерева, чтобы покрепче держаться на ногах. Русалки! Захватило дух: а он чего думал? Сейчас самая их пора. Для того и поют, чтобы заманивать таких дураков, как он! Вон, и вода стекает с концов длинных волнистых прядей… Боясь пошевелиться, даже вздохнуть, чтобы не заметили, он в то же время не мог оторвать глаз от стройных девичьих тел, от белых рук и ног, мелькавших сквозь струящиеся волосы. Особенно ему понравилась одна: в самой поре, лет шестнадцати, светловолосая, пышнотелая, с мягким округлым животом и внушительной грудью.

Вот красотка повернулась в его сторону, и он сглотнул: пышный венок почти закрывал лицо, зато все остальное было отлично видно.

Мать Сыра Земля оберег меня!

Мать Сыра Земля оберег меня!

Мать Сыра Земля оберег меня!

– пели русалки, прохаживаясь между толстых ветвей ивы, частью протянувшихся над водой, частью погруженных в воду и полощущих ветки с длинными узкими листочками в Волхове, как сами они мочили волосы, когда наклонялись.

И вдруг стройное пение прервал дикий визг: заглядевшийся Воята не заметил, как пышнотелая красавица высмотрела среди веток его горящие глаза. Сдвинув венок на затылок, чтобы не мешал, она вопила и указывала на него вытянутой рукой с зажатым в пальцах стеблем рогоза.

Воята мигом опомнился, а русалки, прекратив петь, разом завизжали и бросились на него. Он кинулся от них что было силы. Хватило ума не бежать в ту сторону, где спали – а скорее, уже проснулись – его товарищи, а в другую, уводя погоню прочь. Казалось, что русалок тут очень много, десятка три – весь берег звенел дикими возмущенными голосами. Воята мчался сквозь кусты и заросли, разрывая травы и ломая ветки, будто олень, снова попал в какую-то воду, немного пробежал по руслу ручья, текущего в Волхов, поскользнулся, ушиб колено, потом вскарабкался на откос и засел в пещерке под корнями, прикрытой свесившимися кустами. И затих, пытаясь перевести дух.

Кажется, оторвался. Вокруг было тихо, только ручей журчал. Немного опомнившись, Воята сообразил: может, это и не русалки вовсе были. Сейчас ведь месяц кресень, больше того: купальская неделя. Всякие травы сейчас вошли в наибольшую силу, именно сейчас их собирают, чтобы потом весь год лечить хвори и болячки. А берут целебные зелия, как знал внук и племянник множества умелых ведуний, на заре, обнаженными, под пение заговоров. Так что, может быть, это были обычные девушки. Но все равно попадать им в руки не стоило: побьют, что испортил ворожбу, а то и вовсе утопят. Разные слухи о таких случаях ходят-похаживают…

Тем временем он совсем уже отдышался и решил, что опасность, пожалуй, миновала. Пора вылезти и посмотреть, как там его парни, не напали ли на них. Правда, тогда он бы услышал шум. Но если и не напали, те сами должны были проснуться от воплей поблизости и пойти его искать.

Воята высунулся, огляделся, выбрался из пещеры, схватился за куст, намереваясь вылезти из оврага, сделал два широких шага вверх по склону… и вдруг прямо перед собой увидел русалку. Только уже не голую: на ней была беленая неподпоясанная рубаха, рыжие волосы распущены, лицо напряженное, взгляд ищущий.

Они встретились глазами, и у Вояты в голове кто-то сказал: ага! Но ничего больше этот кто-то сказать не успел. Глаза русалки расширились, рот приоткрылся, набирая воздуха… и тут Воята, не имея другого выхода, коршуном кинулся на нее, сгреб одной рукой в охапку, другой крепко зажал рот; русалка с силой дернулась, и оба они от толчка полетели вниз по склону оврага, прямо в ручей.

Скатываясь вниз сквозь траву, Воята умудрился не выпустить русалку, а наоборот, еще крепче сжал в объятиях. Очутившись в холодной воде, та забилась, будто крупная рыба; Воята сам окунулся с головой, но тут же приподнялся: к счастью, тут было слишком мелко, и утонуть – суметь надо. Он встал на колени, одной рукой крепко прижимая к груди бьющуюся русалку, а второй по-прежнему зажимая ей рот; ее мокрые волосы разметались и облепили их обоих, так что ему пришлось потереться лицом о ее затылок, чтобы начать что-то видеть; она при этом сильно ударила его лбом в подбородок, так что у него лязгнули зубы и невольно вырвалось весьма резкое слово.

Нажав ладонью, он вынудил ее запрокинуть голову и заглянул в гневно округленные глаза.

– Ну, так и будем купаться? – прошипел он. – Давай еще макну, чтоб остыла немного. Порезвились, и будет!

Русалка попыталась пнуть его, но, стоя на коленях в воде, это было делать неудобно, к тому же ей мешал длинный подол рубахи, намокший и тяжелый, поэтому она только несильно двинула ему бедром между ног.

– Ну, не здесь же! – хмыкнул Воята. – На берег давай выйдем, там уж и…

Русалка что-то промычала.

– Да, да, я понял!

– М-м-м! – возмущенно поправила русалка.

– Ладно, уговорила! Согласный я!

– М-м-м-мы-мы-м!

– Орать не будешь?

– М-м.

– Ну, пошли.

Воята выпустил ее, и русалка тут же вскочила, размахивая руками, чтобы удержать равновесие среди мокрых камней.

– Чуть не утопил, шишига! – возмущенно, но вполголоса воскликнула она.

– Да ты сама меня утопить хотела!

– А какой Встрешник тебя принес? Откуда ты взялся, чучело ты варяжское?

– Из тех же ворот, что и весь народ! Почем я знал, что вы тут траву щиплете?

– А глаза чего пялил? Тебе что, тринадцать лет, голых девок никогда не видал?

– Не тринадцать, а посмотреть все равно приятно. – Воята ухмыльнулся. – Что это у вас там за беленькая такая, пышненькая, кругленькая, что-то я ее не помню.

– На чужой каравай рот не разевай, она сговорена.

Русалка наконец вылезла из воды и попробовала взобраться на откос, но соскользнула, путаясь в облепившем ноги мокром подоле. Воята ухватился за ветки, выбрался наверх, протянул руку и втащил ее за собой.

– Мокрая теперь из-за тебя вся, как… русалка. – Девушка принялась выжимать подол, между тем как Воята любовался ее грудью, которую плотно облепила мокрая ткань. Грудь была гораздо меньше, чем у той беленькой, но не менее приятной на вид. В рыжих, потемневших от воды волосах запутались оборванные травинки. – К вуюшке своему, что ли, приехал? Соскучился? – Она обернулась.

– Ага, – рассеянно отозвался Воята, не отводя глаз.

Вздохнув, русалка села на траву и попыталась закрутить комлем мокрые волосы, но связать их было нечем, и они опять рассыпались. Воята присел рядом и стал разуваться: черевья и обмотки были мокры, хоть выжимай, да и все остальное тоже. Он подумал, не выжать ли и рубаху, но мысленно махнул рукой: тепло уже, так высохнет. Понадеясь, что тем временем русалка достаточно остыла, он посмотрел на нее:

– Ну, успокоилась? Может, поцелуешь ради встречи нежданной?

Русалка вздохнула и с таким видом, дескать, что же с тобой делать? – потянулась к нему губами и не возражала, когда он подставил свои. Однако быстро отстранилась, не давая ему чересчур увлечься.

– Вот был бы другой кто – непременно бы утопила, чтоб не лез куда не звали, – буркнула она. – Чучело варяжское…

С этой русалкой Воята познакомился лет десять назад, и когда-то, в ту же примерно пору, они почти считались женихом и невестой. На самом деле это была Унемила Прибыславна, старшая внучка словенского старейшины Вышеслава и племянница по сестре нынешнего плесковского князя Волегостя. Как девица была она уже не так чтобы молода: ее ровесницы, «поневные сестры»[17], повыходили замуж лет шесть-семь назад. Ее продолговатое, худощавое лицо, с довольно правильными простыми чертами, не поражало красотой и казалось слегка угловатым – в Вышенином роду девки вообще были с лица не так чтобы очень, – зато дышало умом и надежностью: сразу становилось ясно, что на нее можно положиться в любом деле. Когда парень и девка только входили в пору, то есть им было по двенадцать-тринадцать, Велем и Остряна хотели сосватать Унемилу за Вояту, но вмешались сами боги: ее избрали Огнедевой, и земное воплощение богини Солонь старейшина Вышеслав отказался отдавать так далеко, в Ладогу. К тому же у нее открылись удивительные способности к лечению: она не только отлично разбиралась в травах, что невозможно без умения слышать их голоса, но само ее присутствие помогало заболевшим или раненым поскорее оправиться. Она была настоящей Огнедевой: богиня Солонь жила в ее душе, и девушка будто светилась изнутри, изливая вокруг себя целительную жизненную силу, что возле нее ощущал каждый: у больных прибавлялось сил, а здоровые с необычайной полнотой впитывали радость бытия. Понятное дело, что за такой невестой, к тому же с княжеской кровью в жилах, женихи приезжали издалека, но дед Вышеня не хотел расставаться с подобным сокровищем и всем отвечал, что-де боги не велят. И сама Унемила вовсе не стремилась замуж. Ей нравилось жить в Перыни, поблизости от кровной родни, да и обычные сроки замужества для нее давно миновали, и она уже не беспокоилась, намереваясь остаться в святилище трех богинь навсегда. Но хотя из того сватовства ничего не вышло, при встречах Унемила и Воята по-прежнему поддразнивали друг друга.


– Все тощаешь! – Воята окинул девушку сострадательным взглядом. – Не кормят тебя в Перыни, что ли?

Он не слишком преувеличил: Унемила была довольно худа, непонятно в кого, поскольку ее батюшка, Прибыслав Вышеславич, с молодых лет отличался дородностью, да и мать, плесковская княжна Любозвана, после родов раздалась вширь.

– А ты все неженатый ходишь? – Унемила бросила взгляд на его рубаху до середины бедра, как носят парни. – Борода скоро длиннее рубахи отрастет! Что же тебе твой вуюшка любезный и не сосватает никого, хоть хроменькую какую или косенькую…

– Где взял бы, там не дают, а где дают, там сам не возьму, – отозвался Воята и лег на траву, положив голову на колени Унемилы. Рубаха ее была влажной, но тем не менее сквозь нее ощущалось приятное тепло. – Тебя жду. Ты хоть и старая, и тощая, а как-то привык уже к тебе, да и жалко – кому ты еще понадобишься, пропадешь совсем…

– Ну, жди. Поседеешь, пока дождешься.

– А мне спешить некуда.

– Эх, все ты, дурак, испортил! – Унемила запустила пальцы ему в волосы и сжала, будто хотела дернуть, но не дернула, а погладила. – Мы ведь не просто так рогоз собирали, а для князя вашего горемычного. Теперь пропало все! Сглазил, чучело! Завтра придется заново идти.

– Для князя? – Воята вскинулся и взглянул ей в лицо, потом опустил голову. Пальцы Унемилы скользнули на его шею под волосами, и от них по коже разливалось блаженство, растекаясь внутри сладким теплом. Вс