Book: Божий поселок



Божий поселок

Божий поселок

Божий поселок


Божий поселок

Скудно светил единственный в переулке фонарь. Мальчишки из соседних домов, расположившись под ним, играли в карты. Заводилой, как всегда, был Раджа. Длинные, спадавшие почти до плеч, спутавшиеся волосы, рваная рубаха, ветхие брюки и шелковый платок, повязанный на шее, придавали ему вид романтического киногероя. Его громкий голос то и дело перекрывал общий шум.

— Ну как, хорош ход?!

— Ха! Разве это карта?

— Я вам покажу, мерзавцы, как нужно играть!

Он действительно все время выигрывал. Его противником по игре был Шами — худенький, стройный мальчик с умными глазами и выразительным лицом. Случайно он заметил, как Раджа вытащил припрятанную под деревом карту. Шами вскрикнул:

— Попался! Попался! Он, негодяй, плутует!

Раджа смущенно засмеялся.

— Ты что, обалдел?!

— Я видел, как ты вытащил карту! — весь дрожа от негодования, кричал Шами.

Раджа продолжал отпираться. Шами швырнул карты на землю и, надув губы, отвернулся.

—      Проиграл, так и нюни распустил,— поддразнил его Раджа.

—      Мошенник! Я никогда больше не буду играть с тобой!

—      Как это не будешь играть? А кто же будет отыгрываться?

—      Не собираюсь!

—      Ах, вот как! — разозлился Раджа. Оглядев с ног до головы щупленького Шами, он схватил его за шиворот. Шами попытался вырваться, послышался треск рвущейся ткани. Шами взглянул на Раджу покрасневшими от гнева глазами и влепил ему оплеуху. У Раджи помутилось в глазах. Он кинулся на Шами, и оба клубком покатились по земле.

Мальчишки ликовали, ободряя криками дерущихся. Шами был слабее Раджи, но проворнее. Он вывернулся из-под Раджи, уселся ему на грудь и придавил коленями его шею. Раджа перестал сопротивляться и лишь тяжело дышал.

В это время в конце переулка мелькнула чья-то фигура. Когда она приблизилась, ребята узнали Кале-сахиба. Он шел согнувшись, еле волоча ноги. Ребята громко закричали:

—      Кале-сахиб!

Он поднял голову и хотел продолжить свой путь, но, увидев дерущихся, остановился и бросился к ним. С большим трудом ему удалось разнять их.

Мальчики стояли тяжело дыша, все в пыли, оборванные. В тусклом свете фонаря они казались страшными призраками. Кале-сахиб внимательно оглядел их и, сделав злые глаза, замахнулся. Оба испуганно отпрянули. Кале-сахиба это рассмешило. Он удобнее обхватил небольшой бурдюк, который все время прижимал к груди, и пошел дальше. Ребята, осмелев, захлопали в ладоши и побежали за ним, крича ему вслед:

—      Кале-сахиб — пьянчуга!

—      Кале-сахиб — пьянчуга!

Кале-сахиб то и дело останавливался, обрушивал на ребят град ругательств и делал вид, что хочет погнаться

за ними. Дети бросались врассыпную, а потом, снова собравшись вместе, хлопали в ладоши и дразнили его.

Под фонарем остались только Раджа, Шами и Ноша. Раджа был подавлен. Он был вожаком мальчишек квартала, а Шами задал ему трепку на глазах у всех. Раджа пригладил спутавшиеся волосы, вытащил из кармана помятую сигарету и закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он извлек из кармана рупию и обратился к Ноше.

—      Пошли в кино.

Ноша обрадовано заулыбался.

—      На какой фильм?

Раджа, мстя Шами, ответил, глядя в его сторону:

—      Посмотрим «Багдадского вора». Клянусь отцом — первоклассный фильм!

—      А Шами не возьмем с собой? — попытался вступиться за товарища Ноша.

—      Идешь, так идем, а не хочешь — черт с тобой!—со злостью отозвался Раджа.

—      Можешь идти, обо мне не беспокойся. Мне нужно домой. Я не могу, как вы, шляться ночи напролет,— огрызнулся Шами и пошел прочь.

—      Эй, да послушай же!—крикнул ему вслед Ноша.

—      Оставь его! — резко оборвал Раджа.— Теперь никогда не возьму его с собой, паршивца.— И, осторожно поглаживая шею, добавил: — Свернул мне шею, негодяй.

Мальчики направились в кинотеатр. Около полуночи, когда они возвращались, посмотрев «Багдадского вора», переулок был погружен в непроглядную тьму. Стояла мертвая тишина. У фонаря, под которым они играли в карты, лежала, почесываясь, облезлая собака. Проходя мимо, Раджа пнул ее ногой. Собака жалобно заскулила и скрылась в темноте. Ее визг эхом прокатился по пустынному переулку. Ноша испуганно оглянулся. Но Раджа словно ничего не замечал.

—      Сильная картина, а?! Как здорово играет!—разглагольствовал он, театрально потрясая кулаком в воздухе и громко смеясь.— Клянусь отцом, мировой фильм!—повторил он, хлопнув Ношу по спине.

—      Тебе бы только кино! Как бы сейчас не было другого «кино»!—огрызнулся тот.

—      Если ты так боишься своей мамочки, зачем же пошел?— обозлился Раджа.

—      Больше никогда не пойду. Очень уж поздно кончается.

—      Э-э! Каждый день говоришь так! А завтра опять пойдешь как миленький!

Они остановились у дома Ноши. Он тихонько подошел к калитке, прислушался — ни звука. Осторожно толкнул калитку — заперта. Ноша на цыпочках вернулся к Радже.

—      Все в порядке? — спросил тот.

—      Калитка заперта,— с дрожью в голосе ответил Ноша.

—      Ну и что?

Оба на цыпочках подошли к забору. Дом, в котором жил Ноша, был похож на все окружающие — старый, покрытый черепицей, обнесенный невысоким забором. Раджа наклонился, уперся в забор руками.

—      Давай!

Ноша молча влез ему на спину, крепко ухватился за забор и, как обезьяна, ловко вскарабкался на него.

—      Ну, я пошел,— раздался снизу шепот Раджи.

—      Хорошо,— едва слышно ответил Ноша.

Раджа быстро исчез в темноте. Ноша сидел на заборе, прислушиваясь. Все было тихо. Тогда он спрыгнул во двор. Под ногами загремела консервная банка. Из дома послышался сонный голос матери:

—      Кто там?

Ноша присел на корточки и замяукал, подражая кошке. Мать несколько раз крикнула:

—      Брысь, брысь!

Прижавшись к забору, Ноша ждал, когда мать уснет. Он знал, что ему достанется, если она сейчас выйдет.

Ночь была прохладная Дул сильный ветер. Ноша стучал зубами от холода, но продолжал сидеть, ожидая, когда все успокоится. Наконец все стихло. В доме не было слышно никаких звуков. Мяукнув из предосторожности еще несколько раз, Ноша осторожно подошел к двери. Одна створка ее была открыта. Он заглянул в комнату. В углу тускло горела керосиновая лампа. Посредине, на полу, спал его младший брат Анну, немного поодаль — мать и старшая сестра Султана.

Ноша, как вор, тихонько пробрался в комнату и улегся рядом с Анну. Мать заворочалась. Со страха Ноша даже

не пытался влезть под одеяло, которым они обычно укрывались с братом. Он знал, что стоит даже во сне нечаянно коснуться Анну, как тот испуганно закричит, и все проснутся. Поэтому он лежал, не шевелясь, дрожа от холода.

Немного погодя раздался кашель Султаны. Она села в своей постели, посмотрела внимательно на Ношу, который лежал, притворяясь спящим, потом тихонько встала, подошла к нему и, укрывая, шепнула:

—      Эх ты, котенок! Укройся. Тебя и холод не берет!

Ноша открыл глаза и сердито взглянул на Султану.

—      Не таращь на меня глаза, а то разбужу маму,— шутя пригрозила она.

Ноша ничего не ответил, хотя и разозлился.

—      Ах ты, бессовестный! Заботишься о нем, а он еще злится!—голос ее прозвучал немного громче, но мать спала крепко. Она даже не пошевелилась. Ноша тоже лежал неподвижно, замерев от страха. Только когда Султана пошла обратно к своей постели, он пробормотал:

—      Вот подлюга!

Султана услышала, как он ее выругал, но сейчас ей не хотелось ссориться. Она молча улеглась в постель. Ноша еще немного поворочался с боку на бок и уснул глубоким сном.

В этот день он пришел в мастерскую с опозданием. Чаукидар Гулхан закладывал в нос очередную понюшку табаку.

—      Што-то ты поздно. Хосяин слится. Ну-ка, беги поскорее, не то...— он не кончил, громко чихнул, потом еще и еще. Ноша быстро юркнул во двор. Вслед ему неслось громкое чиханье чаукидара.

Ноша воровато оглянулся по сторонам — никого не видно. Хозяин авторемонтной мастерской, Абдулла, слыл мастаком по истязанию своих рабочих. Не переставая оглядываться, Ноша добрался наконец до сарая, где работали подростки. Один из них, сплевывая, обратился к Ноше:

—      Знал, что опаздываешь, так надо было привязать к голове сковороду.

—      Ничего, брат, она у него крепкая — выдержит! — раздался другой голос.— Какой фильм смотрел вчера?

—      Вот паршивец—каждый день в кино ходит!—с завистью сказал кто-то.— Видать, связался с кем-нибудь

—      Ну, довольно зубоскалить!—оборвал их Ноша.

Ему пришлось бы выслушать еще немало всяких шуточек, если бы не появился Абдулла. Он шел к сараю. Ноша быстро схватил ключ, влез под машину и начал что-то завинчивать. Абдулла подошел к мальчикам. Все притихли, руки заработали быстрее. Ноша продолжал громыхать ключом под машиной. Ему удалось провести Абдуллу. Зато попался другой паренек. Он тоже опоздал и еще не успел приступить к работе. Хозяин сразу же набросился на него:

—      Ты почему опоздал?

От страха мальчик не мог произнести ни слова.

—      Почему ты не отвечаешь? Ты что, язык проглотил?!— повысил голос Абдулла.

—      Мать задержала,— едва слышно произнес провинившийся.

Абдулла грязно выругался.

—      К своему хахалю, что ли, посылала?

Что мог ответить на это бедняга? Он стоял, испуганно глядя в лицо Абдуллы.

—      Учишь сволочей ремеслу, платишь им зарплату, а они вот что делают! — злобно кричал Абдулла.— Являются сюда как навабы! — он выхватил из рук стоявшего поблизости паренька щипцы и крепко зажал ими нос провинившегося.

—      Не нужно, хозяин! — закричал тот.— Умоляю вас! Больше никогда не буду опаздывать!

Как ни умолял несчастный простить его, Абдулла не выпускал его носа. Когда мальчик, не выдержав боли, упал на пол, Абдулла разозлился еще больше.

—      Ты чего притворяешься?! А ну вставай! — прорычал он.

Мальчик быстро поднялся. Помучив его еще немного, Абдулла разнял щипцы. Нос был красный, как помидор. Мальчик, всхлипывая, растирал его. Не обращая на свою жертву внимания, Абдулла громко позвал:

—      Мунши джи! Эй, мунши! Ну-ка иди сюда!

Появился худощавый мужчина средних лет. Поправляя на носу очки, он спросил:

—      Что прикажете, хозяин?

—      Сегодня этому негодяю зарплаты не давай!—сказал Абдулла, указывая на мальчика.

—      Хорошо, хорошо!—угодливо закивал мунши.— Я сейчас пойду и отмечу, что он сегодня отсутствует.

Мальчик облегченно вздохнул: кажется, пронесло. Но Абдулла так легко не прощал проступки своим рабочим, недаром за ним укрепилась слава изощренного мучителя.

—      Теперь раздевайся и садись под колонку. Это и будет тебе наказанием.

Мальчуган начал снова умолять Абдуллу о прощении. Но не таков был Абдулла, чтобы сжалиться.

—      Разденешься ты наконец или нет?! Живо, а то я тебе сейчас покажу!

Трясущимися руками мальчик стал сбрасывать с себя одежду.

День был пасмурный, дул холодный, пронизывающий ветер. Голое хрупкое тельце мальчика дрожало от холода. Абдулла, на котором было теплое драповое пальто, молча смотрел на него.

Десятилетний малыш беспомощно взглянул на хозяина, стыдливо потупился и, выйдя из сарая, сел под сильную струю холодной воды, бьющую из колонки.

Когда Абдулла ушел, Ноша сначала, как мышь, выглянул из-под машины, а потом вылез. Одежда его была вся в пыли, лицо в темных пятнах машинного масла.

Товарищи, глядя на него, так и покатились со смеху.

II

В комнате горела лампа. Султана, сидя на полу, нарезала ножницами узкие полоски бумаги, Разия Бегум заворачивала в них табак. Немного поодаль склонился над тетрадкой Анну. Ноша лежал в углу, ворочаясь с боку на бок. Все молчали. Наконец мать нарушила тишину:

—      Анну, ты завтра прямо с утра пойди на фабрику и получи деньги за выполненную работу.

—      Хорошо, хорошо!—нетерпеливо ответил Анну.

—      Смотри не забудь, потребуй полной платы, а то в доме есть нечего. У меня гроша не осталось. Да скажи мастеру, что к вечеру будет готова еще тысяча сигарет. Понял?— руки ее продолжали проворно работать. Она помолчала немного, потом снова заговорила:—Поди сюда. Сложи сигареты в пачки.

—      Я ведь готовлю уроки,— возразил ей Анну,— если я не приготовлю, учитель меня завтра накажет!

Но мать не обратила на его слова внимания.

—      Ну-ка, иди, не придумывай отговорок. Нашелся умник! С уроками можешь подождать. Сначала надо подумать о животе. Нечего будет есть — так ты первый поднимешь шум.

Анну недовольно подошел к матери и принялся складывать сигареты в пачки. Вдруг послышался лай шакала. Ноша, который лежал в углу совершенно разбитый от усталости, резко приподнялся и сел. Султана глянула на него и, улыбнувшись, сказала:

—      Мама, что-то сегодня шакалы начали рано выть

—      Да что ты, дочка. Откуда сейчас взяться шакалам,— ответила та спокойно.

—      Похоже, что это был шакал,— вступил в разговор и Ноша.— Пойду прогоню его.

—      Сиди! Нашелся храбрец! Думаешь, я не знаю, что это твой дружок тебя вызывает? Тысячу раз уже говорила тебе, если не прекратишь с ним водиться, выпорю! — строго сказала Разия Бегум.

Ноша ничего не ответил, он лежал, сверля ненавидящим взглядом Султану, которая, улыбаясь, озорно поглядывала на него. «Если бы не мать, заработала бы ты у меня, перестала бы улыбаться»,— зло подумал Ноша. А Раджа все лаял и лаял, с надеждой поглядывая на ворота. Но калитка не открывалась. Отчаявшись, он пошел прочь.

Возле уличного фонаря тоже не было ни души, словно все вымерли. День выдался пасмурный, а к вечеру даже стал накрапывать дождь. Дул холодный ветер. Сегодня у Раджи и денег было мало, а то бы он пошел в кино. Он надеялся, что выйдет Ноша и они заглянут в чайную отеля для мусульман, выпьют по чашке горячего чаю и послушают музыку.

Раджа еще несколько раз громко крикнул, подражая шакалу. Крик его эхом отдался в пустом переулке, но ни одна дверь не открылась, никто не вышел на улицу.

—      Повымирали сегодня все, что ли? — недовольно проворчал он и пошел по направлению к отелю.

По радио передавали последние известия. Раджа решил пока от нечего делать помассировать голову (она у него весь день побаливала). Мальчишка-массажист сидел у самого крыльца отеля. Раджа подошел к нему.

—      Сделаешь мне массаж?

—      Конечно! — вскочил тот, мгновенно раскрыв свои коробочки с маслом.

—      Сначала скажи, сколько возьмешь?

— Э, брось, дашь сколько сможешь.

—      У меня всего две анны , хватит?

Немного помедлив, мальчик ответил:

—      Давай, это все-таки лучше, чем ничего.

Раджа присел на ступени крыльца. Мальчик смазал его голову маслом и начал растирать. Пальцы у него были мягкие и ловкие.

—      И сколько ты зарабатываешь в день, братец? — спросил Раджа.

—      Да так, немного перепадает.

—      Ну, все-таки! — настаивал Раджа.

—      Рупию-полторы.

—      Это что же, мало?!—удивленно воскликнул Раджа.

—      Не мало, но и работа не легкая.

—      Какая там работа. Научишь меня этому делу? — ему действительно пришлась эта мысль по душе.

—      Зачем это тебе нужно? Канительное дело.

—      Что в нем канительного?

—      Говорю же, что так.

—      Чего ты виляешь? В чем канительность?

—      Спроси у него,— улыбнувшись, ответил мальчик, кивком указывая на мужчину, который сидел поодаль, почесывая бедро.

Раджа молча взглянул на него и снова обратился к массажисту:

—      Почему я должен спрашивать его? Ты что, сам не можешь сказать?

Мальчик засмеялся в ответ.

—      Он может тебе сказать все в точности,— и добавил, обращаясь к мужчине:—Дядюшка Аман-хан, Раджа у вас хочет кое-что узнать.

Аман-хан, все еще почесывая бедро, обернулся к Радже и улыбнулся.

—      Пойдем со мной, душа моя,— заработаешь.

—      Куда?—удивленно спросил Раджа.

—      О, душа моя! И это тебе нужно объяснять?—ответил тот, подмигивая.

Раджа вдруг понял все. Он злобно выругался и бросился к Аман-хану.

—      Негодяй! Я выбью сейчас из тебя эти грязные мысли!

—      А что я тебе сказал? — испугался тот.

—      Я тебе покажу, что ты сказал! — не унимался Раджа.

—      Чего раскричался?! Пойдешь или нет?! Спорит, ссорится из-за пустяков!—рассердился в свою очередь Аман-хан.

Раджа продолжал осыпать его проклятиями. Массажист пытался вступиться за Аман-хана, тогда Раджа набросился и на него. Со злости он разбил все его флакончики с маслом. Поднялся страшный шум.

После скандала Раджа уже не пошел в отель пить чай, а вернулся в свою каморку. Дверь ее была открыта, внутри темно — хоть глаз выколи. Каморка находилась в здании, развалившемся во время прошлогоднего сезона дождей. Прокаженный старик нищий, вместе с которым жил Раджа в этой каморке, услышав шаги, закашлялся.



—      Вы еще не спите?—спросил Раджа.

—      О господи, ну и холод!—снова заходясь кашлем, отозвался старик.— Закрой-ка дверь и подай мне покрывало, оно лежит в углу.

Раджа зажег спичку. Захлопала крыльями летучая мышь. Старик, завернувшись в лохмотья, лежал на полу. Раджа набросил на него покрывало.

—      Что-то ты сегодня рано вернулся. Замерз, наверно. Ну и ветрище! — прошамкал он, расчесывая свои язвы.

Ничего не ответив, Раджа плотнее прикрыл дверь и улегся в сырую, холодную постель. Он подтянул колени к груди, сжался в комок. Но долго не мог уснуть, дрожа мелкой дрожью и тихонько постанывая.

Рано утром старик разбудил Раджу, ударив его в бок своей клюшкой, Раджа открыл глаза, но продолжал лежать. Второй удар пришелся по плечу. Оставаться дольше в постели было рискованно: старик разозлится и всыплет клюшкой как следует, а вечером еще откажется дать положенные восемь анн. Раджа сел.

Дверь была открыта. Кто ее открыл? Старик? Или ночью ветром сдвинуло камень? Небо затянуто черными тучами. Старик в полутьме каморки казался призраком — борода свалялась, волосы грязными прядями падали на лицо. Он остервенело расчесывал свои язвы.

Раджа выкатил на улицу небольшую деревянную тележку, посадил в нее старика и покатил.

—      Вот ведь дурень! — проворчал старик, глядя на дрожавшего в ветхой рубашонке Раджу.— Каждый день в кино ходишь. Чем зря тратить деньги, купил бы себе старое пальтишко. Смотри, какой холод.— Сам он сидел в тележке, плотно закутавшись в покрывало.

Раджа ничего не ответил и молча продолжал толкать перед собой тележку. Город, окутанный предутренним туманом, еще спал. Было тихо. Лишь изредка раздавался крик ранних петухов, предвещавших наступление утра. Старик гнусаво запел.

Пора вставать, проснись под благословенными небесами...

Кто спит допоздна — прах на голову тому...

В голосе его была тоска. Казалось, что это клич с того света, что смерть раскинула над землей свою тень, окутывая все живое.

Раджа не обращал внимания на заунывную песнь старика. Если он что-либо и чувствовал, то только холод. Он прикатил тележку к ближайшей чайной. В жаровне тлели угольки. То один, то другой из них ярко вспыхивал, и фейерверк искр разлетался в предрассветных сумерках. Рядом с жаровней шумел большой самовар.

Раджа притормозил тележку.

—      Дай бог тебе удачи в твоих делах! — обратился к хозяину чайной прокаженный. Но тому сейчас нужны были посетители, а не благословения. Он грубо оборвал старика:

—      Проваливай, проваливай!

Раджа рывком толкнул тележку. Хозяин все еще ворчал себе под нос:

—      С утра уже свалились на мою голову. Еще и почина не было. Так нет, подавай им первым!

Старик услышал его слова и обрушился на Раджу:

—      Ты тоже хорош! Нашел, где остановиться!

—      Я думал, хоть чаем он нас напоит,— сокрушенно от* ветил тот.

—      Что ж ты раньше не сказал? Заплатили бы деньги, так он бы как миленький напоил. Поехали в другую чайную. О-хо-хо, ну и мороз!—теперь и у старика зубы стучали от холода.

Они подъехали к другой чайной, выпили по чашке горячего чаю. Не успели отъехать, как какой-то прохожий бросил в жестяную кружку старика монету. Раздался звон. Старик на ощупь нашел на дне кружки монету и обрадовано вскрикнул:

—      Кажется, анна!

Потом открыл глаза, внимательно рассмотрел монетку и заворчал:

—      Сдается мне, что фальшивая. Ну-ка взгляни, Раджа.

Раджа взял монетку, повертел в руках:

—      Конечно, фальшивая!

—      Боже мой, что за времена настали?! — разозлился старик.— Теперь и бога обмануть не боятся.— Он долго еще ворчал:—Неудачно начался сегодня день — с самого утра не везет. Боже, упаси нас от бед.

Но день этот был для них не так уж плох. Нашлись богобоязненные люди, заботящиеся о спасении своей души. К полудню им удалось собрать рупию с небольшим. На одной из улиц справлялись поминки, там оба до отвала наелись лепешек с соусом, отдохнули на солнышке и двинулись дальше.

Когда они проезжали по чистой, красивой улице, их остановил мужчина, у которого из-под пальто виднелся белый медицинский халат.

—      Мальчик, ты давно с этим стариком?—обратился он к Радже. И, не дожидаясь ответа, продолжал внимательно разглядывать язвы старика, который не переставая расчесывал их.— Оставь его, мальчик. Он болен нехорошей болезнью.

Мужчина подошел к стоявшей поодаль машине, сел в нее. Когда машина отъехала, старик грязно выругался ей вслед и обратился к Радже:

—      Мерзавец, не дал ни пайсы! * Кому нужны его советы? Спроси этого разряженного петуха, будешь ли сыт одними советами!

Старик снова выругался. Раджа подумал, что он, пожалуй, прав. Что проку в советах? Ведь Раджа не знал, как ему заработать себе на кусок хлеба, пока не встретил этого прокаженного. Теперь же он ест досыта два раза в день и получает восемь анн на карманные расходы, не считая денег, которые ему удается присвоить потихоньку от старика.

Весь день Раджа возил прокаженного по городу. Гремя колесами, тележка катилась по улицам, переулкам, площадям. Прокаженный поворачивался то одним боком, то другим, стараясь выставить напоказ свои смердящие язвы. На тихих, спокойных улочках Раджа ненадолго останавливался, закуривал сигарету. В свою каморку они вернулись поздно, когда погасли огни и кругом воцарилась тишина.

Едва переступив порог, Раджа потребовал денег. Старик, как обычно, начал увиливать и брюзжать:

—      Ты опять растранжиришь их зря. Пусть лежат у меня. Для твоей же пользы говорю.

—      Давайте-ка поскорее! — настаивал Раджа.

—      Умрешь, так и на саван твой придется собирать милостыню,— продолжал ворчать нищий.

—      Хватит, старик! Гони восемь анн!

В конце концов ему пришлось отсчитать восемь анн. Смачно выругавшись, он протянул их Радже. Раджа схватил деньги и одним прыжком выскочил на улицу.

Ill

Под фонарем сидел один Шами. Бог знает, куда подевались остальные мальчишки. Раджа прошел мимо. Ни один из них не хотел заговорить первым. С того дня, когда они подрались, мальчики сторонились друг друга. «Нужно бы помириться»,— подумал Раджа. Обернувшись, он крикнул:

—      Эй, Шами! Где это сегодня Ноша запропастился?

Шами как будто только этого и ждал.

—      Наверно, мать засадила его дома.

Раджа присел рядом.

—      Ох, и противная женщина его мать. Бог мой! Как она кричит — помереть можно со страху.

Оставляя без внимания эту тираду, Шами спросил:

—      Карты есть? Давай сыграем!

Раджа вытащил из кармана колоду и начал сдавать.

—      Только смотри, не жульничать,— предупредил Шами,— а то я не буду играть.

—      Да нет!—обнажая в улыбке желтые зубы, успокоил его Раджа.— В прошлый раз я хотел только малость пошутить.

Они начали игру. Шами, войдя в азарт, с размаху шлепнул картой по земле.

—      Ну, старик, а это как тебе понравится?!

В это время кто-то сильно ударил его по голове.

—      А это как тебе понравится?!

Шами испуганно оглянулся. Перед ним стоял отец и смотрел на него горящими мрачной яростью глазами. В руках он держал туфлю. Шами съежился. Отец вновь замахнулся туфлей. Увернувшись от удара, Шами бросил карты и пустился наутек.

—      Стой, паршивец! Не то шкуру спущу! — крикнул ему вслед отец.

Но разве Шами мог остановиться? Он со всех ног летел к дому. Мать только взглянула на него и все поняла.

—      Чего стоишь?! Прячься скорее, пока отец тебе все кости не переломал!—Она шлепнула его несколько раз и втолкнула в чулан.

Шами закрылся изнутри и уселся в углу. Немного погодя вернулся отец. Его ругань слышна была во всем доме. Все притихли.

Шами сидел в чулане ни жив ни мертв. Любой шорох приводил его в трепет. Прошло немало времени, прежде чем в дверь тихонько постучали. Послышался шепот матери. Шами открыл дверь. Мать отвела его на кухню и дала поесть.

—      С утра голодный ходишь! В могилу хотят меня свести эти мерзавцы!

Она сидела и кляла свою судьбу, а Шами быстро справлялся с едой, то и дело поглядывая на дверь, ведущую в комнаты. Он очень боялся отца. И недаром: тот был большим мастером порки. Разойдясь, он забывал все на свете — швырял все, что попадало под руку. Несколько раз отец в кровь разбивал ему голову.

Боясь наказания, Шами не пошел спать в комнату отца, как обычно, а взял у матери одеяло и устроился в чулане.

Утром, когда все еще спали, он осторожно выбрался из чулана и побежал в типографию. Там уже собралось несколько мальчишек-газетчиков, но газеты еще не были напечатаны. Вскоре они получили по увесистой пачке и побежали по улицам, наперебой выкрикивая:

—      Свежие газеты, свежие газеты!

Шами быстро шел по знакомым улицам, забрасывая газеты в окна, подсовывая под двери. Там, где не было ни ящиков, ни открытых окон, он громко кричал:

—      Газетчик, газетчик!

Из дверей дома, вытираясь полотенцем, выглянул мужчина:

—      Ты почему так поздно?!—набросился он на Шами.

—      Больше этого не повторится,— извиняющимся гоном быстро проговорил Шами,— сегодня немного запоздала типография... по техническим причинам,— врал он напропалую. Но мужчина швырнул ему газету в лицо.

—      Убирайся вместе со своей газетой!

—      Я же говорю, что этого больше не будет.

—      Убирайся! Не нужна мне больше твоя газета. Не морочь мне голову!

Шами стоял, виновато опустив глаза. Когда мужчина стал закрывать дверь, Шами нерешительно напомнил ему:,

—      Вы не заплатили мне за газеты за прошлый месяц.

—      Проваливай! Ничего не получишь, выродок!—огрызнулся тот и с силой захлопнул дверь.

Шами разозлился, но подумал, что пока будет здесь спорить, опоздает отнести газеты в другие дома и там тоже придется выслушивать ругань.

Он пошел дальше. Больше всего его беспокоил дом инженера-англичанина, у которого была огромная злющая собака. Завидев Шами, она скалила клыки, начинала лаять и бросаться на него. Однажды она прыгнула ему на спину, у Шами от страха ноги подкосились. Он. наверно, ни за что не стал бы носить газеты в этот дом, если бы англичанин не был таким аккуратным плательщиком.

Домой Шами вернулся около девяти часов, едва волоча ноги от усталости, но мать не дала ему и минуты передохнуть.

—      Быстренько отправляйся в лавку. Отец сегодня что-то плохо себя чувствует.

Шами молча поплелся на базар. Там у отца была небольшая галантерейная лавка.

Услышав шаги, Далавер-хан оглянулся, окинул сына взглядом с головы до ног, но промолчал. Шами про себя благодарил бога за то, что на этот раз все обошлось. Он молча прошел мимо отца и сел за прилавок. Покупателей не было. Лишь немного погодя прибежала девочка лет семи, купила перламутровые пуговицы, но через несколько минут вернулась снова. Ей, оказывается, нужны были не перламутровые, а пластмассовые. Шами заменил ей товар, но вскоре она появилась снова. На этот раз ей понадобились пуговицы большего размера. Шами показал ей образцы, но исподтишка стукнул кулаком по спине. Отец заметил его проделку.

—      Ах ты, негодяй! Ты прекратишь когда-нибудь свои штучки?!—Далавер-хан долго еще поносил сына, а тот сидел и молча слушал. Он уже. привык к этому. Ведь если отец не кашлял (Далавер-хан давно страдал астмой), то обычно честил его на чем свет стоит, а иногда подкреплял свою ругань несколькими затрещинами.

К полудню базар опустел. Замолкли голоса покупателей. Торговцы сидели, лениво переговариваясь друг с другом, дремали, прикорнув тут же в лавках. Отец Шами тоже прилег. Но не успел он закрыть глаза, как его окликнул хозяин соседней лавки:

—      Эй, Далавер-хан, сыграем?

—      А Когда я отказывался?!—живо отозвался Далавер-хан.

—      Давай, выкладывай ставку,— продолжал сосед.

Далавер-хан достал из жестяной коробочки рупию:

—      Вот тебе ставка.

Оба взяли по рупии, вымыли их с мылом и выложили на ровное место перед лавкой. Сев рядышком, они уставились на монетки, наблюдая, на какую из них раньше сядет муха: обе рупии достанутся владельцу счастливой монеты.

Прилетела муха.

—      Сюда, сюда, моя красавица! Садись скорее! — приговаривал отец Шами, покачивая в такт словам головой.

—      Куда же ты? Садись здесь! — вторил его партнер. Муха кружилась над рупией Далавер-хана. Он радостно заулыбался:

—      Да ты принюхайся, принюхайся! — уговаривал в это время муху Шейх-джи. Лицо его постепенно бледнело, потому что муха не обращала внимания на его монету.

Муха оказалась очень капризной. Несколько раз она кружилась над рупией Далавер-хана, но опускалась где-нибудь рядом. Сердце Далавер-хана радостно трепетало, лицо озарялось улыбкой, но потом снова мрачнело.

У Шейха-джи была другая беда. Муха прилетала и улетала, не обращая на его монету никакого внимания. Но он все успокаивал себя:

—      Если она и сядет, то только на мою трудовую рупию.

—      А моя что, по-твоему, даровая? — возмутился Далавер-хан.

—      Сейчас это выяснится!

—      Ничего не выяснится, Шейх-джи! Пойди освяти рупию у муллы, тогда, может, что-нибудь выйдет. А сейчас твоя рупия, считай, уже стала моей.

Но его торжество было напрасным. Муха улетела. Далавер-хан даже выругался со злости.

Шейх-джи, подливая масла в огонь, сказал:

—      Я ведь с самого начала тебе говорил, хоть ругайся, хоть слезы лей, эта муха прилетела не для того, чтобы сесть на твою рупию.

Оба спорили, как маленькие дети. Снова раздалось жужжание. Муха подлетела прямо к рупии Шейха-джи. Он так нежно заговорил с ней, будто она понимала человеческую речь.

—      Ну садись же, садись! Ну один раз, моя радость, услади душу.

Муха, казалось, вняла его зову и хотела опуститься на его монету. Но в этот момент Далавер-хан забился в приступе кашля.

—      Ты зачем вспугнул ее?—набросился на него Шейх-джи.

—      Что же мне делать, если напал кашель?—улыбнулся в ответ Далавер-хан.

—      Побойся бога, не лги! Ты ведь нарочно закашлял!— не отступал Шейх-джи.

Далавер-хан и в самом деле закашлял, чтобы спугнуть муху, но разве он мог в этом признаться?

—      Теперь ты нашел, к чему прицепиться. Да она и не собиралась садиться на твою рупию!

Старики снова начали яростно спорить. Шами молча наблюдал за ними. Каждый раз в полдень они играли в эту игру, и редко кто из них выигрывал. Как бы они ни ссорились, назавтра игра возобновлялась.

Муха больше не прилетала. Жизнь на базаре замерла. Стало тише. Обоих игроков одолевала дремота, и они, забрав свои монеты, улеглись поспать.

Солнце стояло в зените. Только изредка полуденная тишина нарушалась шумом проезжающего автомобиля да доносились удары молота из мастерской металлоизделий. Шами наскучило сидеть без дела. Он взглянул на отца, тот спал, похрапывая.

Шами осторожно выбрался из лавки. На солнце было нестерпимо жарко, а в тени — прохладно, даже озноб брал. Шами не торопясь побрел вдоль лавок. В одном из уголков базара росло большое дерево. Здесь в полдень часто отдыхали Раджа и прокаженный старик. Греясь на солнце, они вылавливали вшей. «Хорошо бы встретить сейчас Раджу,— подумал Шами,— выкурили бы по сигаретке».

Шами не успел еще отойти далеко от лавки отца, как в одном из базарных закоулков послышались шум, крики. Он побежал туда. У мечети гудела большая толпа, все говорили разом, поэтому было трудно что-нибудь понять.

—      Вора поймали в мечети! — пояснил ему какой-то зевака и, засмеявшись, добавил:—Пока бедняги верующие замаливали свои грехи, он охотился за их туфлями *.

Шами захотелось взглянуть на человека, совершившего кражу в священном месте, и он стал пробираться к центру толпы. Наконец он увидел высокого мужчину с непокрытой головой, в грязном жилете.

Но вот сквозь толпу протиснулся, поправляя фартук, приземистый здоровяк. Не долго думая, он размахнулся и... удар! Это словно послужило сигналом. Все набросились на вора, послышались проклятия. А он стоял молча, не пытаясь защищаться и не прося пощады.

Старик с длинной белой бородой повелительным жестом руки остановил разъяренных:

—      Зачем бить? Его нужно наказать так, чтобы другим было неповадно.

Шами не расслышал, как старик предложил расправиться с вором. Он только видел, как кто-то принес сажи и вымазал ею лицо вора; теперь на нем поблескивали только белки глаз. Привели откуда-то осла, посадили на него вора и, повесив ему на шею гирлянду из старых туфель, погнали осла по базару.

Толпа с хохотом шла следом. Мальчишки били в жестянки. Шами не отставал от них. Несколько раз он вырывал жестянку у рядом идущего мальчика и тоже ожесточенно стучал.

Торговцы выскакивали из лавок посмотреть на процессию. Стоял сплошной хохот.



Настроение у Шами поднялось, недавней тоски как не бывало. Он шел, припрыгивая и громко хохоча, как вдруг кто-то треснул его по голове — он едва удержался на ногах. Это был отец.

Процессия с шумом удалялась, а на бедную голову Шами сыпался удар за ударом. И откуда только сила бралась у этого больного человека! Он так исхлестал сына туфлей, что тот не мог уже подняться.

Подбежали несколько торговцев и стали уговаривать Далавер-хана:

—      Ну хватит, ребенок он! Не нужно так!

Один даже попытался схватить его за руку, но Далавер-хан вырвался и продолжал свое дело, приговаривая:

—      Оставьте меня! Я этому мерзавцу все ребра переломаю. Не успел глаз сомкнуть, как он уже исчез из лавки. Воры не щадят даже святую мечеть, что уж говорить о брошенной лавке.

В конце концов люди вырвали Шами из рук разъяренного Далавер-хана и отнесли в лавку. Правда, он пытался еще несколько раз наброситься на сына, но его удалось удержать. Забившись в угол лавки, Шами долго плакал. Всхлипывания раздражали отца, и он грязно ругался.

Базар вновь ожил. Говор толпы перемешивался с криками торговцев, зазывающих покупателей, и шумом моторов автомашин. Шами успокоился только к вечеру. Закрывая лавку, отец сказал ему:

—      Я схожу в одно место по делу, а ты ступай прямо домой.

Шами поспешно кивнул, но по дороге к дому встретил Ношу, важно вышагивающего посреди улицы. Ноша вытащил из кармана две купюры по десять рупий и гордо заявил:

—      Сегодня я богат.

— Откуда это у тебя?, — удивился Шами*

—      Достал!

—      Сразу двадцать рупий! Откуда?

—      Достал, да и все!

Шами тут же передумал идти домой.

—      Давай зайдем в чайную. Угости чем-нибудь.

—      Не сегодня, в другой раз.

—      Жадина! — разозлился Шами.

—      Ну и дурак же ты! Откуда у меня такие деньги? Ниязу несу плату за квартиру. Ясно? — рассмеялся Ноша.

—      Я и сам удивился, с чего это, думаю, ты разбогател?

—      Пойдем со мной к Ниязу. Это ж недолго.

—      Чаем угостишь?

Нет, у Ноши не было денег на чай, поэтому Шами отправился домой.

IV

Лавка Нияза находилась на небольшой улочке в нескольких шагах от базара. Раньше Нияз работал на мебельной фабрике, а потом открыл скупочную лавку. Здесь же он и жил в маленькой смежной комнатке.

Жена его уже несколько лет как умерла. Детей у них не было. Года через два после свадьбы она родила девочку, которая скончалась от воспаления легких, не прожив и полугода. Семь лет прожила с Ниязом жена, лелея мечту о сыне или дочке, да так бездетная и померла.

Нияз вторично не женился и вел жизнь холостяка. Он был еще не стар — лет этак тридцати пяти,— хотя заметно располнел, стал грузноватым и неповоротливым. Этому способствовала и сидячая работа, не требующая физического труда. Ему, правда, приходилось посещать аукционы или торги, но это случалось не часто.

Считался он старьевщиком, но занимался главным образом скупкой и продажей краденых вещей.

В лавке горела лампа. Нияз сидел, о чем-то глубоко задумавшись. Заметив Ношу, он спросил:

—      Тебе чего?

Ноша вытащил из кармана деньги.

—      Мать прислала плату за два месяца.

—      Почему только за два? — недовольно проворчал Нияз.— Почему не прислала все?

—      Она сказала, что за остальные два месяца заплатит в ближайшие дни. Просила вас не волноваться,— повторил Ноша слова матери.

—      Скажи ей, что так дело не пойдет. Нужно платить вовремя или подыскивайте себе другую квартиру.— Ниязу только этого и хотелось. Уже несколько человек обращались к нему с просьбой устроить для них жилье. Они были согласны, кроме ежемесячной оплаты, вручить ему еще тысячу-полторы рупий за «любезность». Нияз не хотел упускать из рук таких выгодных съемщиков. У него было два дома, которые достались ему почти даром от одного купца-индуса. Во время беспорядков этот индус поспешно распродал все свое добро и укатил в Бомбей, где была вся его семья.

Ноша уже собирался уходить, как Нияз спросил его, чем он сейчас занимается.

—      Обучаюсь в мастерской Абдуллы.

—      Вон как?! И давно?—с деланным удивлением продолжал допрос Нияз.

—      Уже с полгода. Теперь я даже зарплату получаю — двадцать рупий в месяц,— гордо ответил Ноша.

—      Это хорошо. Но Абдулла — мерзавец. Говорят, он здорово лупит вас. Теперь-то он разбогател. А раньше, когда только появился в наших краях, был помощником шофера у господина депутата. С ним рядом стоять было невозможно, так от него несло бензином и машинным маслом.

Ноша слушал молча. Нияз еще некоторое время рассуждал об Абдулле и его мастерской, а потом, понизив голос, вдруг предложил:

—      Представится случай, так стяни какую-нибудь деталь или инструмент. Украсть у этого негодяя — богоугодное дело.

Ноша испуганно уставился на Нияза.

—      Никуда больше не ходи,— продолжал тот.— Неси прямо ко мне. Выручишь себе деньги на мелкие расходы. Я слышал, ты любишь в кино ходить? Вот и будет тебе на билеты.— Сделав паузу, он спросил:—Ну так как?

Ноша снова промолчал.

—      Я ведь тебя спрашиваю?!—нетерпеливо повторил Нияз.

—      А если узнает мастер, что со мной будет?—струхнул Ноша.

—      Э-э! Когда он что-то заметит, будь поосторожнее. Я тебя сейчас научу,— успокоил его Нияз и предложил ему несколько вариантов кражи. Ноша никак не соглашался. Нияз, однако, не собирался отпускать его. Он протянул мальчику рупию:

—      Иди сходи в кино за мой счет.

Ноша стал отказываться, но Нияз сунул рупию ему в карман.

—      Не упрямься. Делай, как я тебе говорю — все будет в порядке.

Ноша смущенно вышел из лавки.

Под фонарем собралась вся ватага мальчишек с улицы. Мамед, торговец сигаретами, играл на свирели. Раджа подыгрывал ему, отбивая дробь на голом колене.

Ноша подсел к ребятам. Мамед наигрывал мелодию из кинофильма.

Кончив играть, он вытер губы:

—      Концерт окончен, гоните монету!

Ребята стали просить его сыграть еще что-нибудь.

—      За сколько ты купил свирель? — поинтересовался Ноша.

—      А тебе зачем это знать? Ты и штаны свои продашь, так не сможешь купить такую. Я заплатил за нее шесть рупий. Понятно?!

Ноша промолчал. После долгих уговоров Мамед сыграл еще одну мелодию. Ребята в такт постукивали ногами и раскачивались из стороны в сторону. Вдруг он вскочил и, ни слова не говоря, убежал. Все удивленно переглянулись. Раджа зло выругался ему вслед и повернулся к Ноше.

—      Идешь в кино?

—      Да, конечно,— быстро ответил тот.

—      Раздобудь сначала рупию,— засмеялся Раджа.

—      А это что?! — Ноша вынул из кармана рупию.

—      Откуда это у тебя?—удивился Раджа.

—      Пойдем, а то опоздаем к началу,— вместо ответа поторопил его Ноша.

—      Завтра пойдем, если будут деньги. Мне нужно сегодня починить тележку — раздавил ее один негодяй. Удивляюсь, как сами живы остались.

Раджа стал рассказывать, как было дело.

—      А какой фильм идет?—перебил его Ноша.

— Завтра будет «Фархад и Ширин»*. Фильм — обалдеешь! Когда Фархад падает замертво и говорит: «Моя Ширин, моя любимая Ширин!» — от слез не удержишься.

Раджа изобразил всю сцену в лицах.

—      Здорово! — восхищенно проговорил Ноша.— А он действительно умирает?

—      Кажется, что так. Но это ведь игра артистов! — засмеялся Раджа.— Это еще что! А какой там танец — с ума можно сойти! Танцовщица совсем голая!

—      Голая?

—      В малюсеньких штанишках. Тело у нее такое красивое, белое, прямо аж дурно становится!

—      Бесстыдник ты!—смущенно бросил Ноша, но ему и самому захотелось посмотреть и этот танец, и эту почти голую танцовщицу.

—      Так на завтра мы твердо договорились? — переспросил он Раджу.

—      Железно! А сейчас угости чашкой чаю.

Ноше не хотелось тратить деньги, но отказать Радже он не мог: тот ведь угощал его почти каждый день, водил в кино. Они отправились в чайную. Раджа рассказывал ему содержание фильма, да так расписывал, что Ноше еще больше захотелось посмотреть эту картину. Когда они вышли из чайной, у Ноши оставалось в кармане всего четыре анны.

Возвращаясь домой, он думал, как же теперь они пойдут в кино, ведь денег на билеты не хватит. Не покидала его эта мысль и назавтра. К концу рабочего дня случилось так, что он остался в цехе один. Он взял какую-то деталь, но тут же положил ее обратно: не хватало смелости. Потом снова вернулся, испуганно огляделся по сторонам и быстро сунул деталь в сумку, в которой приносил с собой завтрак. Ноги у него подкашивались, дыхание участилось. Сторож у ворот с кем-то разговаривал. Ноша прошел, не глядя на него, но едва держась на ногах от страха.

Он отправился прямо в лавку Нияза, вытащил деталь и положил перед ним. Тот повертел ее в руках.

—      Что это за дрянь ты притащил? Неужели не мог взять что-нибудь получше?

Ноша сник. Нияз помучил его еще немного и дал ему полторы рупии. Ноша от радости весь залился краской. Нияз покровительственно похлопал его по спине и посоветовал впредь выбирать «вещички поценнее».

И сегодня Ноша не пошел домой. Раджа уже ждал его на перекрестке. Ему тоже удалось немного подработать. Теперь они ждали Шами, но тот не появлялся. Ребята не торопясь побрели к его дому. Еще издали они услышали шум, крики Шами и разгневанный голос его отца.

—      Кажется, он попался,— заключил Раджа.

—      Пойдем,— предложил Ноша,— а то Далавер-хан заметит, так и нам достанется.

Они повернули обратно и направились к кинотеатру. Вышли из кино уже перед рассветом.

Как раз, когда они добрались до своего переулка, закричал первый петух. Ноша перелез через забор. Осторожно приоткрыв дверь, он стал пробираться на свое место. И вдруг удар по спине... Ноша не удержался на ногах. А мать продолжала колотить его. От шума проснулись и остальные. Ноша сидел, виновато втянув голову в плечи, а на него без конца сыпались удары.

Но на следующий день он снова вынес из мастерской какую-то деталь и отправился с ней к Ниязу. Спрятав деньги в карман, он разыскал Раджу, и они выпили чаю с пирожными в отеле для мусульман, послушали пластинки с песнями из кинофильмов.

Это постепенно вошло в привычку. Как только Ноше представлялся случай, он выносил что-нибудь из мастерской и продавал Ниязу. Каждый день они с Раджой придумывали новые развлечения и домой раньше полуночи не возвращались. Ноша стал замечать, что с тех пор, как у него завелись деньги, Раджа и Шами начали заискивать перед ним, соглашались с любым его предложением. Постепенно он становился заводилой в их компании.

V

Ноша не возвращался домой с самого утра, хотя давно стемнело. Это был уже не первый случай. Теперь он обычно приходил, когда все спали. Мать обрушивалась на него с руганью, била, но ничего не помогало.

В дверь сильно постучали. Анну выглянул и нерешительно посмотрел на мать.

—      Это господин Нияз.

—      Пригласи его,— приказала она.

Нияз вошел, поздоровался с Разией Бегум и присел рядом на расстеленное на полу одеяло. Он приходился им дальним родственником. Покойная жена его была двоюродной сестрой Султаны. Почти вслед за Ниязом в комнату вошла Султана. При виде незнакомого мужчины она стыдливо прикрылась шарфом и поздоровалась.

Нияз не мог отвести от нее глаз. Он давно не бывал здесь. Нескладная, сухопарая девчонка, которая совсем недавно прыгала по дому, как коза, теперь превратилась в стройную красавицу. В глазах ее появился блеск звезд, в лице — сияние луны.

«О, да эта девушка до беды может довести»,— подумал Нияз про себя. На нем был совсем новый американский костюм, шляпа и пестрый галстук. Словом, вид у него был вполне представительный.

Нияз пришел потребовать плату за квартиру, но его так поразила красота Султаны, что он даже не заикнулся о цели своего визита. Когда Разия Бегум извинилась за задержку, он, смеясь, сказал:

—      Ну, полно, полно. Пришлете как-нибудь. Я не за этим пришел. Иду мимо, дай, думаю, загляну, узнаю, как они живут.

Разия Бегум начала жаловаться на свои беды, даже прослезилась.

—      Да вы не отчаивайтесь. Если вам нужна какая-нибудь помощь, обращайтесь ко мне, если, конечно, считаете меня своим. После смерти жены все отвернулись от меня, хотя я по-прежнему отношусь к вам как к родным.

—      Это очень благородно с вашей стороны. У нас в Пакистане теперь никто не признает ни родства, ни знакомства, каждый думает только о себе самом, а у ближнего готов кровь высосать!—ответила Разия Бегум.

Они долго еще сидели, не спеша беседуя о домашних делах. Нияз то и дело украдкой поглядывал на Султану, сидевшую рядом с матерью. Случайно его взгляд встретился с застенчивыми глазами девушки — по телу у него прошла дрожь. Он расстегнул пуговицу пиджака и выпятил грудь. Какой-то сердцеед говорил ему, что женщину гораздо легче соблазнить красивым и сильным мужским телом, чем деньгами.

Заглянув в этот дом, Нияз поначалу не намеревался задерживаться здесь, у него были другие планы, но теперь ему не хотелось уходить. Ушел он поздним вечером. На улице не было ни души, стояла тишина, и только где-то далеко лаяли собаки. Нияз вдруг как-то особенно сильно ощутил свое одиночество.

Едва дождавшись, когда пройдет два дня, Нияз снова отправился к ним. На этот раз он захватил с собой небольшое, но сделанное со вкусом ожерелье из мелкого жемчуга. Нияз купил его давно у какого-то англичанина.

Он открыл шкатулку и поставил ее перед Разией Бегум.

—      Сегодня мне один человек насильно всучил это ожерелье. Взгляните, вам нравится?

—      Очень красивое,— отозвалась женщина, перебирая жемчужинки.

Султана сначала сделала вид, что ее это совсем не интересует, но все же не могла удержаться, взяла у матери ожерелье и надела его на шею:

—      Мама, идет мне?

—      И не стыдно тебе, Султана?! Сними сейчас же! Вы только посмотрите, как разгорелись у нее глаза! — накинулась на дочь Разия Бегум. Нияз только этого и ждал.

—      Оставь себе, Султана!

Но та неохотно сняла ожерелье и положила его обратно в шкатулку. Она сидела молча, низко опустив голову.

—      Хорошо, что вы свой человек. Девушка не должна так вести себя. Что о ней подумают, если она поступит так при посторонних? Я не сторонница того, чтобы потакать капризам девушек. Можешь купать своих детей в золоте, но всегда строго следи за ними, тогда они вырастут послушными. Нынешняя молодежь — это несчастье,— пытаясь сгладить свою резкость, добавила Разия Бегум.

Дождавшись, когда она кончит, заговорил Нияз.

— Она надела его, пусть у нее и останется.

—      А за сколько вы его купили?

—      Зачем вам это знать? Я не собираюсь брать с вас за него деньги,— засмеялся в ответ Нияз.

Разия Бегум некоторое время препиралась, но потом все-таки согласилась принять подарок. Они долго сидели, болтая о том о сем. Нияз и на этот раз покинул их дом поздно вечером.

30

Постепенно у него вошло в привычку чуть не через день заходить в их дом, часами сидеть там, болтая с Разией Бегум и бросая украдкой взгляды на Султану.

Однажды он пришел, когда дома были только Султана и Анну, уснувший над книгой. Султана пригласила Нияза сесть и сказала, что пойдет позвать маму, которая вышла к соседям. Но не успела она повернуться, как Нияз схватил ее за руку. Он сделал это так резко, что разбились все ее чури .

—      Что же вы наделали?—огорчилась Султана.— Совсем новые, вчера только надела их.

—      Наденешь другие!—засмеялся Нияз.

—      Мать и так не разрешала мне их надевать. Теперь она мне задаст.

На лице ее была неподдельная печаль. Нияз вытащил из кармана пачку денег и положил ее перед девушкой.

—      Ну что ты так расстраиваешься? Вот возьми, купишь себе другие.

Султана никогда в жизни не видела столько денег. Она изумленно уставилась на пачку, помолчала немного, а потом тихо сказала:

—      Мне не нужны ваши деньги.

Нияз снова взял ее за руку, усадил рядом:

—      Ну присядь, я же не съем тебя.

Она смущенно отодвинулась от него подальше. В предвечерних сумерках девушка казалась еще красивее: большие глаза, прикрытые длинными, густыми ресницами, золотистые блики на щеках, стройное, гибкое тело... Нияз совсем потерял голову.

—      Можно, я тебе что-то скажу?

—      Говорите.

Но он не смог сказать того, что хотел, и срывающимся от волнения и смущения голосом проговорил:

—      Я поговорю с твоей матерью.

Султана не поняла его.

—      А мне сказать вы боитесь?

Нияз заглянул в ее глубокие, почти бездонные глаза.

—      Султана, ты мне очень нравишься,— наконец проговорил он.

Девушка сидела молча, опустив голову, и теребила конец шарфа.

—      Ты не догадываешься, почему я прихожу сюда так часто?—продолжал Нияз. Ему хотелось сказать ей все.

—      Нет, откуда же? — неохотно ответила она.

—      А если я скажу, что бываю здесь только ради тебя?

—      Это неправда! — резко ответила Султана.

—      Как мне это доказать тебе? — засмеялся Нияз.

—      Сидите всегда и болтаете с мамой, а говорите, что ходите ради меня. Зачем это вам ходить ради меня?

—      Но глаза мои все время ищут тебя!

—      Почему? — простодушно спросила Султана.

—      Сядь рядом, я тебе скажу.

—      Нет, мне и здесь хорошо.

Каждый жест, каждое слово Султаны разжигали Нияза.

—      Тогда я сяду рядом с тобой! — заискивающе обратился он к девушке.

—      А там вам сидеть неудобно? — быстро отозвалась она.

—      Ну хорошо, взгляни на меня!—уговаривал он ее.

—      Пожалуйста!—подняла она на него глаза. Он снова заглянул в них, и у него перехватило дыхание.

—      О! — простонал Нияз. Султана удивленно смотрела на него.

Нияз собирался сказать еще что-то, но в это время пришла Разия Бегум, и он быстро отодвинулся от Султаны.

—      Вы давно здесь? Я была в соседнем доме, могли бы крикнуть меня.

—      Да нет, только что! — соврал Нияз.

—      Султана, ты даже не угостила гостя паном *.— Она пододвинула к себе коробочку с пряностями и стала приготовлять пан.

Султана немного посидела с ними, не вступая в разговор, потом пошла и улеглась в постель. Нияз был в отличном расположении духа. Весь вечер он смеялся и шутил.

VI

Наступил вечер. В лавке у Нияза горит лампа. Хозяин шепотом разговаривает с каким-то мужчиной. Они торгуются, но никак не могут договориться. Нияз не хочет

платить за товар больше ста рупий, а тот не соглашается отдавать меньше чем за сто десять.

—      Хорошо, прибавлю еще пять рупий. Согласен? А нет, так ступай в другое место. Но смотри, если тебе и там дадут столько, сколько я, возвращайся ко мне.

—      Никуда я не пойду! Я продам тебе, но не меньше чем за сто десять. Бери,— он передал Ниязу две пары часов.

—      Нет, друг! Больше, чем я сказал, я тебе не дам.

—      Клянусь богом, на базаре каждые из них стоят больше двух сотен. Я всегда уступал тебе и сегодня уступить?

—      Часы, кажется, хорошие, но ведь реализовать их тоже нелегко. Того и гляди попадешь в руки полиции,— сказал Нияз.

—      Не будем спорить, Нияз-бхай . Мы ведь с тобой не первую сделку заключаем. Видит бог, из моих рук в твои перекочевало товаров не на одну тысячу рупий. Не всегда же тебе иметь огромную выгоду. Давай, выкладывай деньги.

—      Пожалуйста, сто пять, как я уже говорил.

—      А, ладно! Давай сколько хочешь!—потерял терпение собеседник Нияза.

Нияз вытащил из кармана пачку денег и отсчитал сто пять рупий.

—      На чай хоть прибавь немного.

Нияз бросил ему монетку в восемь анн и процедил сквозь зубы:

—      Возьми. Аж тошнит от твоей жадности.

Гость пересчитал деньги, спрятал их в карман и довольный вышел из лавки. Нияз внимательно рассмотрел часы — они были совсем новые. Он отнес их во внутреннюю жилую комнату и спрятал в шкаф.

Вернувшись, он застал в лавке Ношу. В руках он держал какую-то деталь от мотоцикла. Нияз только мельком взглянул на нее, вытащил из кармана десять рупий и протянул их Ноше.

—      Иди, развлекайся.

Ноша застыл на месте — у него еще никогда не было таких денег.

—      Ну чего ты смотришь на меня, спрячь деньги в карман,— со снисходительным великодушием сказал Нияз.

Ноша дрожащими руками спрятал деньги, вышел из лавки и побежал искать Раджу. На обычном месте он нашел только Шами. Ноша даже расстроился: ему так хотелось поскорее похвалиться деньгами.

Но Шами доложил ему, что Раджа в доме Кале-сахиба играет в лото и просил его, Шами, привести туда же и Ношу. Ноша обрадовался: сегодня-то уж можно будет поиграть как следует — деньги есть! Они вместе поспешили к Радже.

Дом Кале-сахиба стоял на окраине, там, где начинался христианский квартал.

В углу длинной, похожей на подземелье темной комнаты горела большая газовая печь. На низких скамьях сидели люди. Из-за табачного дыма с трудом можно было разглядеть их лица. В центре на высоком табурете в остроконечном колпаке, с черной золоченой тростью в руках, чем-то напоминая злого волшебника, восседал Кале-сахиб. На небольшом столике перед ним стояла корзинка. Пухленький мальчик, лет четырех-пяти, вынимал из нее фишки и передавал Кале-сахибу. Тот громко, как клоун в цирке, выкрикивал номера. Играющие быстро вычеркивали из своих карточек названные Кале-сахибом цифры. Все напряженно слушали его, боясь пропустить нужный номер. В это время смуглый мужчина в чалме поднял руку. Кто-то со злостью выругался. Поднялся гвалт.

Шами окликнул Раджу. Тот заметил друзей и подошел к ним. Ноше не терпелось усесться поиграть.

—      Послушай, дружище, этот Кале-сахиб — страшный мошенник,— отговаривал его Раджа.— Он всех за нос водит. Я здесь весь вечер и ни разу не выиграл.

Кале-сахиб устраивал игры каждую субботу. Уже несколько недель Раджа был его постоянным клиентом, но так ни разу и не выиграл. Всю неделю он копил деньги, а проигрывал их здесь за один вечер. После каждого проигрыша Раджа проклинал Кале-сахиба и самого себя, но продолжал ходить в этот притон как завороженный.

Сколько ни пытался Ноша уговорить Раджу остаться, тот ни в какую не соглашался. Когда они вышли на улицу, Ноша показал свое богатство.

—      Ого, как тебе сегодня повезло! — с восхищением протянул Раджа.

—      Поэтому я и хотел сыграть.

Но Раджа и на этот раз воспротивился его желанию:

—      Что в этой игре интересного? Я сюда прихожу посмотреть на танцовщицу, но она, окаянная, сегодня не явилась.

—      Ты так хвалишь ее, хоть бы показал как-нибудь! — с завистью заметил Ноша.

—      Да зачем это тебе? — вмешался в разговор Шами.— Она каждый день приходит к нам в лавку. Ерунда! Черная, как ворона.

Радже его слова пришлись не по душе. Он сердито взглянул на Шами:

—      А уж твоя-то Ашу прямо Мадхубала! Косоглазая!

Ноша слушал их перебранку, и ему стало немного грустно.

—      У вас есть возлюбленные, а вот у меня хоть бы какая-нибудь черномазая была,— вздохнул он.

Раджа и Шами, взглянув на его кислую физиономию, расхохотались.

—      Бедняга! — пожалел его Шами.— Заведи и ты себе.

—      Тебе-то хорошо, бездельник, сидишь себе целый день в лавке и только и делаешь, что заглядываешься на девушек,— поддразнил Шами Раджа.

Шами откинул со лба длинные, как у актера, волосы и самодовольно улыбнулся.

—      Ноша, я придумал!—вдруг закричал Раджа.— В доме на углу перекрестка живет одна девчонка. Школьница. Клянусь богом, хороша! Я подружился с ее братом. Хочешь, и тебя познакомлю? Может, тебе и повезет. Согласен?— Раджа и Ноша крепко хлопнули друг друга по рукам.

—      Ну, а теперь я сведу вас в одно местечко,— неожиданно предложил Раджа.

—      Куда? — поинтересовался Шами.

—      Пойдем, там узнаешь.

—      А когда вернемся?

—      Боюсь сказать точно, во всяком случае, не раньше одиннадцати.

Шами присвистнул.

—      Нет, старик, я не могу так поздно. Отец пошел послушать проповедь маулана Куддуса, должен вернуться в десять. Если меня не будет дома, он мне потом всыплет. Я, пожалуй, пойду домой.

Шами направился к дому, а Раджа и Ноша пошли в сторону базара. Здесь уже почти никого не было. Кое-где в лавках еще светился огонь. Сторожа начали обходить свои участки, постукивая в колотушки. Раджа и Ноша пересекли базар и свернули на узкую темную улочку. Наконец они остановились у единственного освещенного дома. Раджа подошел к большим воротам с окошечком, открыл калитку, и они оказались в просторном дворе. На длинной веранде, обогреваемой газовыми печами, были расставлены неуклюжие металлические столы и стулья.

Это был низкопробный кабачок. Посетители громко разговаривали между собой. То и дело раздавался чей-то хохот. Раджа и Ноша облюбовали себе столик. Раджа взял у Ноши десять рупий и пошел к стойке. Вскоре он вернулся с бутылкой вина и двумя стаканами.

—      Ты это для кого?—остановил его Ноша, когда он начал наливать вино во второй стакан.

—      Для тебя! Для кого же еще?—засмеялся Раджа.

—      Я не буду пить!—со страхом в голосе проговорил Ноша.

Раджа стал уговаривать его, но Ноша никак не соглашался. В это время заиграла табла и, пританцовывая в такт мелодии, тоненьким голоском запел кастрат. Какой-то изрядно подвыпивший здоровяк, покачиваясь, присоединился к нему. Кастрат был толстый, он усердно раскачивал бедрами и широким задом. Все покатывались со смеху. Ноша тоже смеялся, наблюдая за этой парой.

К их столику подошел пожилой официант.

—      Покушать что-нибудь возьмете?

—      Шашлык есть?—спросил Раджа.

—      Только что кончился.

—      Ну тогда принеси картофель. Только смотри, чтобы был хорошо поджарен.

Официант вскоре принес в грязной алюминиевой тарелке картофель, густо посыпанный красным перцем.

Ноша не мог оторвать взгляда от танцующих.

—      Э, да выпей немного! Что за удовольствие так сидеть?— Раджа чуть не силой заставил его сделать глоток.

—      Фу, ну и горечь!

—      Закуси картошечкой! — пододвинул ему тарелку Раджа.

Ноша съел несколько картофелин. Раджа, прищурив глаз, посмотрел на свет полный стакан вина, поцеловал его и залпом выпил до дна. Ноша отпил немного из своего стакана.

—      Ты молодец, Раджа!—с восхищением произнес он.— Тебе, должно быть, не впервой.

—      Несколько раз приходилось выпить. А здесь я второй раз.

—      Врешь! Ты пьешь, как настоящий пьяница.

—      Клянусь!

Они сидели, болтая и потягивая вино. Когда бутылка опустела, Раджа принес другую.

—      Я как-то странно себя чувствую,— едва выговорил Ноша. Язык у него заплетался.

—      Так быстро? А ну, выпей еще немного!

Ноша отпил еще немного и вдруг начал беспричинно смеяться. Расхрабрившись, он сделал еще несколько больших глотков.

Пьяный верзила наконец свалился и лежал, широко раскинув ноги и руки, мыча, как буйвол. Довольные посетители гоготали.

Кастрат перестал петь и начал обходить столы, отпуская сальные шуточки и выпрашивая деньги. Подойдя к столику, за которым сидели Раджа и Ноша, он оглядел их с головы до ног и, захлопав в ладоши, громко крикнул:

—      Ну и красавчики!

Ноша смутился, а Раджа невозмутимо поднялся со стула, обнял кастрата и звонко чмокнул его в щеку.

—      За это дай мне монетку, малыш!—театрально воздев руки, сказал тот.

Раджа дал ему монетку в четыре анны. Кастрат, покачивая бедрами, пошел дальше.

Ребята сидели долго. Вскоре Раджа тоже опьянел. Теперь уже и он беспричинно смеялся, пытался что-то сказать Ноше, лез к нему с объятиями, строил гримасы.

Ноша свалился со стула. Пытаясь ухватиться за стол, опрокинул его. Раздался звон бьющегося стекла. Раджа выругался и ударил приятеля по шее. Ноша с трудом поднялся на ноги и сошел с веранды. Раджа окликнул его, но Ноша даже не оглянулся. Ему казалось, что голос Раджи

доносится из глубокого колодца. Он вышел через калитку и побрел не разбирая дороги.

Проблуждав более получаса по темным кривым переулкам, он наконец выбрался на людную улицу. Перед глазами все ходило ходуном. Словно светлячки, вспыхивали в темноте окна домов. Ноша сделал еще несколько шагов, постоял немного, раскачиваясь из стороны в сторону, и свалился на землю.

Земля была сырая, дул холодный ветер, но Ноше это было даже приятно. Он закрыл глаза и уснул.

Выскочившая из-за поворота машина резко затормозила, зацепив колесом лежащего на дороге человека. Ноша застонал, тихонько вскрикнул и потерял сознание. Шофер выглянул из кабины и испуганно спросил своего пассажира:

—      Кончился?

—      Гони! — приказал ему тот.

Взревел мотор, машина рванула с места и скрылась в темноте.

Студент местного колледжа Салман, возвращаясь из кино, заметил лежащего на дороге человека. Салман подошел к нему. Это был мальчик. Застонав, он повернулся на бок. Салман склонился над ним. Рубашка на мальчике была порвана, весь он был в пыли. На плече проступило пятно крови. Но он, видимо, легко отделался.

Салман перенес его на тротуар. На улице никого. С большим трудом ему удалось узнать имя и адрес пострадавшего. Салман побежал к перекрестку. Ему повезло— он нашел свободную тонгу. С помощью извозчика Салман уложил на нее мальчика.

Но тонга довезла их только до угла переулка, в котором жил Ноша. Дальше ехать было нельзя — переулок оказался слишком узким для тонги. Салман расплатился с извозчиком, взял мальчика на руки и понес его по темному переулку, спотыкаясь на каждом шагу.

К счастью, вскоре ему встретился сосед пострадавшего— железнодорожник, который как раз шел на дежурство. Он показал Салману дом Ноши. Салман положил мальчика у забора. Щуплый, худой, непривычный к физическому труду, он весь покрылся испариной и тяжело дышал.

В доме все спали. Салман постучал в калитку. Проснулась Разия Бегум и, окликнув Султану, попросила ее открыть.

—      Мама, кто это так поздно? — спросонья испугалась Султана.

—      Кто ж может быть? Негодник Ноша! Всю ночь шляется где-то, а потом, видите ли, господин лорд вспоминает, что у него есть дом! Поди открой, дочка, а то он нам спать не даст.

Султана молча встала и вышла из комнаты. На дворе было прохладно. Поеживаясь, она приоткрыла калитку и окликнула.

—      Ноша, это ты?

Салман старался разглядеть ее лицо и растерянно молчал. Султана со сна никого в темноте не видела.

—      Да куда же ты запропастился? Почему не отвечаешь?

—      Он попал под машину!—сказал наконец Салман.

Султана вскрикнула и бросилась в комнату.

—      Что там случилось? — заволновалась Разия Бегум.

—      Ноша попал под машину,— всхлипывая, ответила Султана.

Разия Бегум тоже вскрикнула и заплакала. Проснулся и Анну. Хлопая глазами, он удивленно смотрел на мать и сестру. Салман внес в комнату Ношу, положил его на циновку и принялся успокаивать женщин.

—      Не расстраивайтесь! Слава богу, его только задело.

Ноша лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо

у него было бледное. Женщины не могли сдержать рыданий. Расплакался и Анну.

—      Ну что вы так убиваетесь? — снова попытался успокоить всех Салман.— Ничего страшного. Небольшая царапина на плече — и все.

Но женщины продолжали безутешно плакать. Салман не мог больше выдержать этого.

—      Ну, я пойду,— сказал он и направился к двери.

Разия Бегум стала благодарить его, призывая на его

голову божью благодать.

Уже ложась в постель, Салман с тревогой подумал, что лучше было бы отвезти мальчика в больницу, а не домой. «Может, у него какое-нибудь сильное внутреннее сотрясение. В доме, кажется, нет мужчины, который мог бы отвезти его в больницу, если ему станет хуже»

Салман был довольно беззаботным юношей. Он приехал в город учиться. Родители были далеко, и он вел свободный и даже разгульный образ жизни, используя время больше для развлечений, чем для занятий. Он мог ночи напролет играть в карты и проигрываться в пух и прах. Если подвертывался случай — не прочь был и выпить. В день, когда приходил денежный перевод из дому, Салман непременно отправлялся к какой-нибудь известной певице послушать песни. И все-таки он был добрый малый. Вот и сейчас он долго не мог уснуть, беспокоясь о здоровье Ноши.

Рано утром Салман уже был у дверей его дома. Разия Бегум пригласила его в дом. Ноша еще спал. Разия Бегум сказала, что сейчас ему лучше. На рассвете он очнулся и даже поговорил с ней немного, но потом опять уснул.

Салман сидел на циновке и разговаривал с Разией Бегум. Султана была во дворе. Она несколько раз заглянула в комнату, потом знаками вызвала Анну и послала его к соседям за стулом. Ей показалось неудобным, что Салман, одетый с иголочки, сидит на полу. Анну принес старый, покосившийся стул со сломанной ножкой.

Разия Бегум предложила гостю пересесть на стул, но едва Салман сел на него, как с грохотом свалился на пол. Он вскочил, торопливо отряхивая брюки. Со двора донесся звонкий смех Султаны. Салман натянуто улыбался.

— Ну что делать с этими детьми?—жаловалась Разия Бегум.— Поломали совсем хороший стул (ей хотелось скрыть, что стул принесен от соседей). Она приставила стул к стене и снова, чуть не силой, усадила на него Салмана. Теперь он сидел на нем, как перед объективом фотоаппарата— напряженно, боясь пошевелиться. Через открытую дверь ему было видно, как Султана ходила по двору, время от времени бросая взгляд в его сторону. Несколько раз их глаза встретились.

Вскоре Салман стал прощаться. Разия Бегум просила не забывать их, заглядывать к ним и впредь. Юноша ей очень понравился.


Божий поселок

Наступила весна. Набухли почки на деревьях. Днем дул ласковый ветерок, но по ночам все еще было холодно. Солнце с каждым днем грело все сильнее. Чистая луна ярко сияла в небе, пробуждая в сердце тайные мечты и скрытые желания.

В один из таких вечеров Разия Бегум сидела на веранде. Она только что выкупалась и одела белоснежное, накрахмаленное платье. Султана вдруг подскочила к матери и, стянув у нее с головы белый платок, повязала свой — розовый.

— Ты что, дочка, с ума сошла! — пыталась остановить ее мать.— Отдай мой платок!

— Мамочка, клянусь богом, он тебе так идет! — засмеялась Султана.

И это была правда. Несмотря на следы, оставленные нелегкой жизнью, мать была все еще молода и хороша собой. Ей ведь и в самом деле было немного лет. Замуж ее выдали в пятнадцать, через год у нее уже родилась Султана, которой сейчас семнадцать. Значит, ей около тридцати грех.

Смерть мужа и последовавшие за ней жизненные невзгоды наложили свой отпечаток. Она перестала следить за собой, хуже одевалась и, казалось, потеряла всякий интерес к окружающему. А прежде она была очаровательна и очень любила жизнь. Муж — простой писарь в суде, нежно любил ее и старался выполнять любое ее желание. Вот уже пять лет прошло со дня его смерти. Чего только не пришлось пережить ей за это время!

Сейчас Разия Бегум боялась, что ее увидит в розовом платочке кто-нибудь из соседей. Осмеют еще. Скажут, забыла, что вдова. Недаром говорят: руку, занесенную для удара, остановит каждый, а злой язык — никто. Разия Бегум сидела задумавшись и не заметила, как вошел Нияз.

Он тоже сегодня выглядел необычно: аккуратно расчесанные на пробор и смазанные бриллиантином волосы, белоснежная рубашка и похрустывающие накрахмаленные шаровары. В руке он держал букет жасмина, за ухо была заложена роза.

С его появлением по всему дому распространилось благоухание. Нияз был в отличном расположении духа. Заметив розовый платок на Разии Бегум, он улыбнулся.

—      Ого, да вас сегодня не узнать.

—      Я ей тоже только что говорила об этом. Словно нарочно портит себя. Надела какой-то грубый белый платок,— вмешалась в разговор Султана.

Нияз повернулся к ней. Белый платочек еще больше оттенял красоту девушки. Розовые губы улыбались, в глазах светилась радость только что распустившегося цветка.

—      Правильно, Султана,— поддержал он ее.— Клянусь богом, Разия Бегум, вам этот платок очень к лицу.

—      Зачем вы оба издеваетесь надо мной? — смутилась Разия Бегум.

Султана звонко рассмеялась. Ниязу было приятно наблюдать за ней, ему хотелось, чтобы улыбка не сходила с ее лица.

—      Султана, повязывай ей каждый день цветной платок. Смотри, как он ей идет. Надо отметить это событие.

Нияз только что продал с большой для себя выгодой краденые шины, поэтому и расщедрился. Он позвал Анну и, дав ему пять рупий, сказал:

—      Поди купи сладостей.

Разия Бегум пыталась остановить его, но Нияз настоял на своем. А когда Анну вернулся, он насильно заставил Разию Бегум поесть сладости из своих рук. Все были довольны, смеялись, болтали, дом гудел как улей. К этому времени подоспел и Ноша. Он хохотал и болтал больше всех.

Пировали допоздна. Наконец Ноша и Анну отправились спать. Немного погодя ушла к себе и Султана. Нияз проводил ее умоляющим взглядом, как бы говоря: «Останься еще немного».

Некоторое время он сидел несколько подавленный, потом решил поговорить с Разией Бегум о ее дочери. Начал он с жалоб на свою холостяцкую жизнь: есть приходится в ресторане, домой вернешься — никого, всегда один. Разия Бегум молча слушала его, а когда он кончил, посочувствовала ему и добавила:

—      Если хотите знать мое мнение, то вам надо жениться. До каких пор вы будете так мучиться?

Нияз только этого и ждал.

—      Я и сам подумываю, но у меня нет никого, кто бы помог мне в этом. Единственно, с кем я поддерживаю родственные отношения,— это с вами.

—      Но вы присмотрели какую-нибудь девушку?

Нияз хотел сказать ей обо всем откровенно, но вдруг смутился.

—      Этим уж придется заняться вам,— сказал он.

Разия Бегум наконец поняла, что он имел в виду.

—      Что я могу вам сказать? Если бы Султана была немного постарше, я бы с радостью отдала ее за вас.

Ниязу показалось, будто ему дали пощечину.

—      Вы что же, меня стариком считаете?

—      Нет, конечно. Но вы в два раза старше ее.

Нияз не желал признавать этого. Он деланно расхохотался:

—      Ну и скажете! Откуда вы это взяли?!

—      Скажу, если не обидитесь.— И приглушенным голосом она добавила: — Я ведь сама года на четыре моложе вас.

—      Вот как?!—удивленно воскликнул Нияз.

—      А сколько мне, по-вашему, лет? Ведь больше тридцати не дадите.— Она умышленно приуменьшила свои годы.

Нияз внимательно оглядел ее. Она действительно была еще хороша. Густая копна волос — и ни одного седого! На лице появилось несколько морщинок, но оно еще свежее. Немного располнела, особенно в бедрах, но это ее не портит.

До этой минуты Нияз смотрел на нее только, как на мать Султаны. Сейчас он впервые взглянул на нее, как на женщину.

Разия Бегум смутилась под его взглядом и прикрыла лицо платком, неожиданно почувствовав, что стесняется Нияза. В этом чувстве были и испуг и какая-то сладостная истома, которую она познала когда-то давно и которая, казалось, уснула в ней навсегда. Стараясь скрыть свое смущение, она взяла шкатулку с пряностями и начала приготовлять пан.

—      О чем это вы задумались? Возьмите пан,— тихо сказала Разия Бегум.

Нияз потянулся к тарелке, их пальцы встретились. Рука женщины задрожала, и пан выпал. Оба вскрикнули и смущенно замолчали.

Луна светила еще ярче. Легкий ветерок разнес вокруг аромат цветов. Лампа в комнате ярко вспыхнула и погасла. Разия Бегум встала и пошла в комнату.

Оставшись на веранде один, Нияз нервно теребил в руках цветок. «Что происходит? К чему все это? Может, мне следует встать и уйти?»

Немного погодя Разия Бегум вернулась, медленно подошла к нему и села рядом.

—      Сядь поближе,— попросил он.

Разия Бегум пододвинулась. Оба молчали. Нияз перебирал руками цветы, не зная, о чем заговорить.

—      Уже, наверно, поздно,— нарушила молчание Разия Бегум. Голос ее дрожал.

—      Часов одиннадцать...

Они снова замолчали, ощущая каждый какое-то скрытое волнение.

Нияз оглянулся, потом посмотрел на женщину и прошептал:

—      Сядь еще ближе. Не так, а вот так! —он обнял ее и с силой притянул к себе...

Султана и ее братья спали крепким сном.

Нияз покинул их дом перед рассветом. И лишь увядшие цветы, разбросанные по двору, были свидетелями ночного происшествия.

Постепенно это вошло в привычку. Нияз приходил в их дом вечером, а покидал его перед самым рассветом. Но все его мысли по-прежнему были заняты Султаной. Когда мать и дочь сидели рядом, мать казалась ему толстой и безобразной.

Нияз бывал бесконечно рад, если ему удавалось перекинуться словечком с Султаной, но Разия Бегум старалась не допускать этого, почти не оставляя их наедине. Она стала очень придирчива к дочери и, как только Нияз появлялся во дворе, отсылала ее в комнату.

Однажды, когда Султана с матерью только что вернулись из гостей, пришел Нияз. Султана даже еще не успела переодеться в домашнюю одежду. Она была в ярком шелковом платье, которое ей очень шло. Нияз не мог отвести от нее восхищенных глаз. Султана и сама чувствовала, что она сейчас очень хороша. Мать уже несколько раз сказала ей, чтобы она сменила платье, но Султана делала вид, что не слышит.

Разия Бегум случайно перехватила взгляды Султаны и Нияза в тот момент, когда они улыбнулись друг другу. Она вся задрожала от ревности.

—      Убирайся! Сейчас же иди в комнату! Вечно торчишь на глазах, надоела!

—      Я еще не хочу спать,— возразила Султана.

—      Ты уйдешь или нет?! — Разия Бегум схватила дочь за руку, втащила в комнату и надавала пощечин.— Мерзавка! Я отлично вижу все твои проделки!

Султана заплакала, хотя и не догадывалась об истинной причине материнского гнева. Теперь она очень редко показывалась Ниязу на глаза. Он слышал ее голос, но в его присутствии она почти не выходила из комнаты. Попытки Нияза заговорить с матерью о женитьбе на Султане кончились неудачей. Он не знал, как ему быть, что предпринять.

Однажды он пришел к ним в необычное время — утром, около десяти. Разия Бегум плохо себя почувстовала и ушла с Анну к врачу. Ноша был в мастерской. Султана осталась в доме одна. Она испугалась, увидев Нияза.

—      Почему тебя теперь совсем не видно? — входя, спросил Нияз.— Все время сидишь в комнате.

—      Мама не разрешает мне показываться, когда вы у нас,— просто ответила девушка*.

«Так вот в чем дело!» — подумал Нияз и даже зубами заскрипел.

—      Почему не разрешает?

—      Не знаю.

Нияз почувствовал к Разие Бегум лютую ненависть. Наконец совладав со своим гневом, он посмотрел на девушку взглядом, полным любви.

—      Султана!—тихонько окликнул он ее.

—      Что? — так же тихо отозвалась она.

Некоторое время они стояли молча.

—      Вы лучше уйдите! — вдруг испуганно заговорила Султана.— Не дай бог, мама увидит вас со мной!

«Пожалуй, она права,—подумал Нияз.— Беда может обрушиться на ее голову каждую минуту». И он решил уйти.

Сейчас он ненавидел Разию Бегум, и тем сильнее ему хотелось завладеть Султаной. Он шел в лавку, и голова его гудела от противоречивых мыслей и чувств.

—      Господин Нияз! — вдруг окликнул его Кале-сахиб.— Чем это вы так расстроены? Какая-нибудь неприятность?

Нияз хотел было сделать вид, что не заметил его, но Кале-сахиб пошел за ним следом.

—      Я советую вам застраховать свою жизнь, и на душе всегда будет спокойно!

—      Кале-сахиб!—огрызнулся на него Нияз.— Вам бы все только страховка. Где бы ни увидели, когда бы ни увидели!

Кале-сахиб рассмеялся. Он не обижался на такие выпады: иначе не был бы таким удачливым агентом по страхованию.

—      Ну что вы сердитесь? Пойдемте, я угощу вас чаем!

Нияз отказался.

—      Ну хорошо, не страхуйтесь, но чашку-то чаю вы можете со мной выпить! — настаивал Кале-сахиб. Он затащил Нияза в чайную, заказал чай и принялся болтать о всяких пустяках. Однако не говорить долго о страховке он не мог и постепенно перевел разговор на эту тему:

—      Гарантия — важная штука в нашей жизни, а получить ее можно только страхованием. Вы попробуйте застраховаться на две тысячи, сами поймете всю выгоду этого.

Нияз никогда серьезно не относился к страхованию.

—      Я не собираюсь страховаться, Кале-сахиб. Но, если у вас есть какой-нибудь план, как мне получить за год сорок-пятьдесят тысяч рупий, то предложите мне его.

Кале-сахиб не собирался так просто отступать.

—      Есть только один способ — страховка! Застрахуйте своего ребенка или жену, если в течение года они умрут, так и получите сумму, на которую вы их застраховали. Пятьдесят тысяч, так пятьдесят, сто тысяч, так сто тысяч.

Нияз задумался. Кале-сахибу даже показалось, что он рассердился на его слова. Поэтому он попытался сгладить откровенную циничность своего предложения.

—      Я ничего плохого вам не сказал. Агент по страхованию жизни говорит о смерти так же открыто и просто, как врач.

—      Да я не о том! Действительно, я сейчас в затруднительном положении,— заговорил Нияз. Он хотел сказать еще что-то, но Кале-сахиб перебил его:

—      Я знаю, о чем вы говорите.

Нияз пристально посмотрел на него, отхлебнул глоток чаю и задумался:      «Странный человек этот Кале-сахиб.

Откуда ему знать мои заботы?»

А Кале-сахиб уже не мог себя сдержать. Он видел, что рыбка клюет, теперь только надо ее не упустить.

—      Господин Нияз! Никто не знает, что его ждет впереди,— начал он с жаром.— Что такое жизнь?..

Он и сам этого не знал, не знал и того, о чем будет говорить. Схватив со стола фарфоровую чашку и повертев ее перед носом Нияза, он продолжал:

—      Жизнь — все равно что эта чашка. Ты держишь ее в руках и боишься уронить, как бы она не разбилась. А если ты ее застрахуешь, бояться нечего! Стоимость ее в твоем кармане. Ты можешь взять и швырнуть ее.

Кале-сахиб швырнул чашку на пол, и она разбилась. Он даже сам вздрогнул от неожиданности. Что же он наделал? Сидевшие за столиками посетители удивленно смотрели на него. Подбежал официант.

—      Зачем вы разбили чашку, господин?

Кале-сахиб смущенно засмеялся. Ниязу тоже стало

смешно.

—      Что же здесь смешного?—продолжал официант.— Вам придется заплатить две рупии!

Так и пришлось Кале-сахибу заплатить по счету за чай и еще две рупии за разбитую чашку. Потеря двух рупий испортила ему настроение. Теперь он был похож на вымоченную в канаве кошку.

—      Так где мы с вами встретимся, господин Нияз?— спросил он убитым голосом.

—      Приходите послезавтра в обед ко мне в лавку,— неожиданно для агента по страхованию сказал Нияз.— В это время посетителей бывает мало — спокойно поговорим обо всем.

Они разошлись в разные стороны. Нияз долго еще обдумывал предложение Кале-сахиба. Умножение капитала было целью его жизни. Ради этого он готов был на все.

«Если за год-два можно заработать сорок-пятьдесят тысяч рупий — так ведь это же здорово! — размышлял он.— Вот только нужно найти себе жену». Нияз долго еще обдумывал предложение агента по страхованию и выработал план.

В этот вечер он пришел в дом своих родственников раньше обычного. Султана была в комнате. Изредка доносился ее голосок, и тогда в душе Нияза поднималась настоящая буря, а Разия Бегум казалась ему еще отвратительнее. Она сидела рядом с ним и, посмеиваясь, рассказывала, как в шаровары соседки забралась мышь.

Когда все в доме уснули, Нияз нежно шепнул ей:

—      До каких пор мы будем так скрываться? Я не могу прожить без тебя и часа.

—      Так приходите на часок-два и днем! — кокетливо засмеялась она.

—      Почему бы нам не позвать муллу и не совершить молитву? И богу это будет угодно, и нам хорошо.

Разия Бегум, конечно, очень хотела этого, но считала, что еще не настало время. Она не была уверена в Ниязе и потому хотела сначала выдать за кого-нибудь замуж свою дочь.

II

Время близилось к вечеру. Салман устало тащился по шумным и оживленным улицам и неожиданно столкнулся носом к носу с Анну. Это было недалеко от их дома, и Анну уговорил Салмана зайти к ним хотя бы ненадолго. Разия Бегум встретила его очень приветливо.

Дела у Салмана шли неважно. В колледже уже начались каникулы, но он не поехал домой. Отец за что-то рассердился на него и даже не прислал ему денег на расходы, как делал это раньше. Салман сидел совсем без денег, часто голодал, осунулся, побледнел.

—      Вы болели? — глядя на него, поинтересовалась Разия Бегум.

—      Да, простудился,— не моргнув глазом соврал он.

—      Потому-то вы к нам и не заходили?

—      Сначала был занят — сдавал экзамены, а потом заболел.

Салман расспросил Разию Бегум о домашних делах и собрался было уходить, но хозяйка задержала его, заявив, что не отпустит, не покормив. Женщина она была разговорчивая, а сегодня так и вовсе в ударе. Говорила и гово-, рила без конца, Салман молча слушал ее.

Несколько раз в комнату заглядывала Султана. Салману надоела болтовня хозяйки, и он стал исподтишка наблюдать за девушкой.

«А ведь она красива,— отметил он про себя. Хорошо сложена. И, кажется, заинтересовалась мною — обстоятельство немаловажное». Настроение в последние дни у него было неважное. Сейчас ему хотелось отвлечься, забыть о своих невзгодах. Только поэтому он сидел в духоте и выслушивал болтовню Разии Бегум.

Но вскоре солнце зашло, спустилась вечерняя прохлада, принесшая облегчение после долгого жаркого дня. С улицы доносились звонкие голоса детей, неторопливый говор прохожих. В общем шуме голосов Салман услышал и голос Султаны. Она оживленно говорила с кем-то, будто чувствуя, что он вслушивается в ее голос.

Немного погодя подали ужин. И хотя Салман ничего не ел с самого утра, он попытался отказаться от угощения. Разия Бегум с большим трудом уговорила его поесть. Вечер прошел незаметно.

Через два дня Салман снова зашел к ним. И на этот раз Разия Бегум встретила его очень приветливо. Она принялась рассказывать ему о своей жизни, об умершем муже, отце Ноши. Бог знает, сколько бы она болтала, если бы ей не сообщили о кончине мунши с соседней улицы, который был частым гостем в их доме. Причитая и плача, Разия Бегум стала собираться и убежала, даже не извинившись перед Салманом.

Теперь в комнате, кроме Салмана, оставался только Ноша. Султана готовила на кухне ужин. Салман поговорил немного с Ношей, потом собрался уходить. Но Султана, узнав об этом, подошла к двери:

—      Покушайте, тогда и пойдете. Мама скоро вернется.

Глаза их встретились. Султана смущенно потупилась,

а Салман не нашел в себе сил подняться и уйти.

Вскоре раздался стук в наружную дверь. Это, конечно, был Нияз. Султана растерялась, не зная, что ей делать. Но тут же решила не приглашать его в дом. Она послала Ношу передать ему, что матери нет дома, чтобы он пришел позже.

Нияз решил, что это проделки Разии Бегум, которая не разрешила в ее отсутствие впускать его в дом. И хотя он был зол, ему ничего не оставалось делать, как уйти.

Ноша давно уже выжидал момента, чтобы улизнуть из дому, и сейчас воспользовался случаем. Салман был очень взволнован; теперь во всем доме они с Султаной остались вдвоем. Их разделяет только стена, в которой есть дверь, а одна половина двери даже открыта.

Султана прошла мимо двери один раз, другой. Они ни о чем не говорили. Неровный язычок лампы, потрескивающей от легкого ветерка, словно предупреждал: что-то должно случиться! Что-то случится!

Вдруг раздался звук бьющегося стекла. Салман вздрогнул — в глубокой тишине он показался ему пушечным выстрелом.

—      Что случилось?—встревожено спросил он Султану.

—      Ничего, мышь столкнула с полки стакан,— ответила девушка.

—      Вы не ушиблись?—сочувственно спросил он снова.

Султана рассмеялась. Услышав ее звонкий смех, Салман

и сам понял, насколько глуп и неуместен его вопрос. В молчании прошло еще некоторое время. Салмана оно начало тяготить.

—      Куда это ушел Ноша? — громко спросил он. Султана ничего не ответила. Салман смутился еще больше.

Но вот послышались ее шаги, Султана подошла к двери:

—      Вы что-то сказали?

—      Да. Я, конечно, не со стенкой разговаривал.

—      Неужели? —она опять звонко рассмеялась.

—      Я думаю, мне пора идти,— сказал Салман, поднимаясь.

—      Вам страшно одному в комнате? — кокетливо спросила девушка.

—      Да, что-то в этом роде!

На этот раз Султана не нашлась, что сказать ему.

—      Давайте сделаем так,— предложил Салман,— вы посидите в комнате, а я буду готовить ужин.

—      Как же это так?

—      Я приготовлю такой ужин, что пальчики оближете.

—      А где вы научились готовить?

—      Я же сдал экзамен.

—      Есть и такой экзамен?!—удивилась Султана.

Молодые люди разговорились и не заметили, как оказались рядом. Султана вдруг опомнилась и спряталась за дверь.

—      Почему вы прячетесь от меня?

Немного поколебавшись, она ответила:

—      Мама рассердится.

Салман улыбнулся:

—      Вы при ней прячьтесь, а сейчас не надо,— он вышел из комнаты и встал рядом с ней.

—      О боже! — вскрикнула Султана и обеими руками закрыла лицо.

Салман осторожно положил руку на ее плечо и почувствовал, как по телу девушки пробежала дрожь. Он быстро, словно обжегшись, отдернул руку.

Некоторое время они стояли молча. Салман вдруг сам не зная чего испугался:

—      Я пойду, мне нужно идти!—смущенно повторил он и, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел к дверям. Султана не пыталась остановить его.

Сегодня Салман тоже не ел с самого утра. От голода ему подводило живот, а в кармане ни гроша, и нет надежды где-нибудь достать денег. Он уже несколько дней подумывал продать часы и, проходя сейчас мимо скупочной лавки Нияза, решил заглянуть.

В лавке тускло горела лампа. Нияз был один.

—      Я вас слушаю,— сухо бросил он посетителю.

—      Хочу продать часы,— немного смущенно сказал Салман.

Нияз рассмотрел часы со всех сторон, проверил ход,

—      Это ваши часы?

Салман удивился такому вопросу и даже разозлился. Он хотел было ответить: «Нет, краденые», но вовремя одумался — ведь он пришел сюда не ругаться.

—      Да, это мои часы,— спокойно ответил он.

Нияз ехидно улыбнулся:

—      Если и не ваши, мне все равно.

—      Нет! Это мои! — снова подтвердил Салман.

—      Да вы не сердитесь. Я согласен, часы — ваши.

—      Вы купите их или нет? — теряя терпение, спросил Салман.

—      Куплю,— все так же спокойно ответил Нияз.— Вообще-то я не покупаю подобные вещи. Здесь дело связано с механизмом, а это сложная штука — того и гляди тебя надуют.

«С каким негодяем свела меня судьба»,— подумал Салман. Он чуть было не обругал скупщика, но снова сдержал себя и холодно спросил:

—      Вы что, не доверяете мне?

Нияз окинул его оценивающим взглядом с ног до головы.

—      Вид у вас довольно порядочного человека,— он помолчал с минуту. Салману это молчание показалось оскорбительным. Он хотел забрать часы, обругать этого нахала и уйти.

—      Это «Омега». Я их купил за триста двадцать пять рупий.

—      За триста двадцать пять вы их купили года четыре назад, и они вам хорошо послужили. Не думаю, чтобы они стали за это время новее,— тоном истинного торговца сказал Нияз.

—      Да, я купил их года четыре назад.

—      Надо понимать, что они уже оправдали свою стоимость,— засмеялся Нияз.

—      Нет, господин! — быстро возразил Салман.

Нияз не стал больше тянуть.

—      Я могу дать за них пятьдесят рупий. Согласны, так оставляйте часы и берите деньги.

Салману не хотелось отдавать часы за бесценок. С большим трудом Нияз согласился накинуть еще пятнадцать. Когда Салман выходил из лавки с шестьюдесятью пятью рупиями в кармане, Нияз окликнул его:

—      Если задумаете продавать еще что-нибудь, приходите прямо сюда — останетесь довольны.

—      Хорошо!—ответил Салман, не глядя на него, и вышел на улицу.

Стоял приятный прохладный вечер, в кармане у Салмана похрустывали деньги, и у него вдруг проснулись все ранее подавленные желания. Он направился прямо в бар, выпил пару бутылок пива, поужинал в ресторане и зашел к знакомому однокурснику. У него, как обычно, собралась большая компания — играли в карты, пили.

Завтра воскресенье — свободный день, поэтому игра в карты затянулась. Салману везло. Ставки, правда, были небольшие — две анны, но Салман без конца выигрывал.

Когда он встал из-за стола, с близлежащей мечети раздавался крик муэдзина *. Все вокруг окутано серой предутренней дымкой. И хотя глаза у Салмана покраснели от бессонной ночи, зато в кармане у него теперь было около трехсот рупий.

Весь день он проспал, запершись в своей комнате, в которой все было в беспорядке, как и в его жизни, а вечером пошел к Ноше, но по дороге встретил Акбара — своего самого близкого друга. Зашли в бар, выпили пива и решили послушать музыку у какой-нибудь певицы -таваиф.

Они обошли несколько домов, прежде чем нашли то, что им хотелось. Репертуар у этой таваиф был небогат, но голосок очень приятный, звонкий и мелодичный. Да к тому же она была еще молода, стройна и подвижна. Таваиф сопровождала пение характерными жестами и мимикой. Салману очень понравилась эта смуглая красавица.

Они просидели у нее несколько часов. Сначала с ними вместе слушали пение и другие, но постепенно все разошлись, остались лишь Салман да Акбар. Давно пробило полночь, а веселье было в разгаре. Таваиф исполняла газель ** по просьбе Салмана. На ногах ее позвякивали колокольчики. Темп мелодии постепенно ускорялся, танец становился стремительнее. Тело танцовщицы так и извивалось в бешеном ритме. Салман не мог спокойно усидеть на месте. Приближаясь к нему, женщина так глубоко заглядывала ему в глаза своими огромными черными глазами, что он чуть не терял самообладание, шумно вздыхал и, обращаясь к Акбару, шептал:

— О боже! Какая женщина!

Мелодия и танец довели Салмана до полного экстаза, он стал громко выкрикивать:

—      Браво! Какая прелесть!

В этот момент в дверях появился полный мужчина с большими усами, в ниспадавшей свободными складками одежде. Салман решил, что это один из сутенеров.

—      Нельзя ли организовать что-нибудь выпить? — обратился он к незнакомцу.

Тот свирепым взглядом посмотрел на Салмана и грубо крикнул танцовщице:

—      А ну, кончай! Хватит! Представление окончено!

Таваиф тут же перестала танцевать и уселась поодаль,

сложив руки на коленях.

Замолкли и музыканты. Скрипач уложил свой инструмент в футляр, таблист взял молоток и начал что-то забивать в своем барабане. Салман разозлился. Он уже потратил больше пятидесяти рупий и теперь, когда веселье было в полном разгаре, этот тип — судя по всему, какой-то грязный торговец — все расстроил.

—      Вы что, здешний управляющий?—с издевкой спросил он незнакомца.

Тот глубоко затянулся сигаретой и гордо ответил:

—      Нет! Я плачу ей тысячу рупий в месяц. Она — моя содержанка. Понятно?

—      Дешевая сделка! Я собирался ей за одну ночь заплатить тысячу рупий.

—      Уж не торговец ли вы опиумом?

Он спросил вполне серьезно, но Салмана это задело.

—      А вы не можете сказать, почем сейчас уголь? — Незнакомец был очень смугл. Он понял намек Салмана.

—Послушайте, уважаемый! Я не собираюсь выслушивать здесь издевательства.

—      Учить хорошему тону в доме проститутки по крайней мере глупо!

—      Я думаю, будет лучше, если вы уйдете отсюда подобру-поздорову.

—      Не то?—спросил Акбар, который до сих пор сидел молча.

Незнакомец ничего не ответил ему и громко крикнул:

—      Эй, Джхалру! Где ты там запропастился?!

Немного погодя в комнату вошел мужчина атлетического телосложения.

—      Что прикажете, сетх-джи? — спросил он.— Я рассчитывался с посетителями.

—      Очисти комнату и закрой двери. Эти двое затевают шум.

Джхалру внимательно оглядел их.

—      А ну, господа, запрягайте! Представление окончено.

Салмана разозлила такая откровенная грубость.

—      А нельзя ли повежливее?!

—      Сами уйдете или помочь?—переспросил Джхалру, схватил Салмана за руку и рывком поднял на ноги. Салман испуганно оглянулся на певицу. Она сидела неподвижно, низко опустив голову.

Не успел Салман опомниться, как Джхалру схватил его за шиворот и поволок к двери. Салман пытался сопротивляться, но бесполезно. Джхалру подвел его к лестнице и столкнул вниз. Скатившись, Салман некоторое время лежал на тротуаре, не двигаясь. Все случилось так быстро, что он не успел опомниться. «А где же Акбар?» — подумал он. И, словно в ответ на его мысли, сверху с грохотом скатился его приятель.

Постанывая и чертыхаясь, они поднялись и стали отряхивать с себя пыль. Слава богу, кости целы, решили они. Ну а небольшие ссадины и порванные брюки Акбара не в счет.

—      У этого мерзавца хватка железная!—проворчал Салман.

—      Да, досталось нам!—отозвался Акбар.

Друзья еще немного потоптались на месте и разошлись по домам.

Ill

Прошла неделя. Солнце уже стояло высоко, нежно лаская купола и минареты мечетей. Салмана разбудил сильный стук в дверь. Он встал и открыл. У дверей стоял владелец ресторана «Дилруба» Роушан-хан.

— Господин, вы должны немедленно оплатить по нашему счету,— без обиняков начал Роушан-хан. По его виду Салман понял, что сегодня ему не удастся улизнуть. А в кармане было совсем пусто: ночью он опять проиграл все до копейки. Салман лихорадочно думал, как же ему отделаться от нежданного гостя.

—      Вы что, подрались с кем-нибудь, прежде чем прийти сюда?—неожиданно спросил он.

—      Нет, господин!—без тени улыбки ответил тот.— Разве нам можно ссориться с посетителями?

—      Значит, вы себя плохо чувствуете? У вас неважный вид.

Такое внимание тронуло Роушан-хана. Он немного обмяк и, жалуясь, ответил:

—      Жара. Я всегда себя в жару плохо чувствую.

Вместо неумолимого кредитора теперь перед Салманом

стоял пожилой человек, уставший от жизненных невзгод и должников. Салман только этого и добивался. Почувствовав, что его хитрость удалась, он небрежно заявил:

—      Хан-сахиб, я еще не получил перевода из дому. Завтра-послезавтра он обязательно придет, и я оплачу ваш счет.

То же самое он говорил и две недели назад, и накануне вечером, поэтому Роушан-хан не поверил ему.

—      Так дело не пойдет, господин! Вам придется немедленно оплатить счет!

Он так громко выкрикнул это, что привлек внимание прохожих.

—      Уважаемый, зачем же шуметь, стоя в дверях? Войдите в комнату.

—      Мне и здесь хорошо! — снова загремел Роушан-хан.

—      Вы, несомненно, поссорились с кем-нибудь!—снова попытался свести все в шутку Салман.— Наверно, с вашей уважаемой супругой, а, хан-сахиб?

Роушану — в прошлом простому официанту, накопившему средства для открытия своего заведения чаевыми, показалось странным, что о его жене говорят с таким уважением. Однако слова Салмана ему понравились. Он улыбнулся:

—      Нет, она поехала погостить к родителям. Не с кем мне ругаться.

—      Скучаете, наверно? — обрадовавшись, что рыбка снова клюет, продолжал Салман.

Роушан-хан расхохотался, обнажив желтые кривые зубы. Салман уговорил его войти в комнату, усадил на единственный стул и принялся расспрашивать о житье-бытье. Неприятный для Салмана разговор закончился

56

тем, что ему удалось получить у Роушан-хана отсрочку еще на несколько дней. Но теперь он не сомневался, что, если в ближайшие дни не оплатит хотя бы часть долга, плохо ему придется.

Закрыв за Роушаном дверь, Салман бессильно опустился на стул. Он почувствовал себя вдруг мышью, попавшей в мышеловку и не находящей из нее выхода. Ему захотелось курить, но сигарет не было. Кругом валялись лишь пустые коробки да окурки. Он поднял один из них и закурил. После первой же затяжки в голове прояснилось. Салман швырнул окурок на пол и раздавил его каблуком.

Долго он сидел неподвижно, словно завороженный, а когда поднял голову, взгляд его остановился на термосе. В прошлом году летом мать дала его на дорогу, наполнив льдом. Салман немного поколебался, потом решительно встал, переоделся и, завернув термос в газету, вышел из дому.

Лавка Нияза была довольно далеко. Салман совсем ослаб от голода и с трудом дотащился до базара. В горле у него пересохло, он едва держался на ногах. Хорошо, что Нияз оказался у себя.

—      Что это вас сегодня привело ко мне?—спросил он Салмана вместо приветствия.

Салману не понравилась такая фамильярность. Он был сыном крупного чиновника, пусть провинциального города, но с чего это какой-то скупщик обращается с ним так запросто. Однако он молча развернул сверток и поставил на стол совсем новенький термос.

—      Продавать принесли?—удивился Нияз.

—      Да,— кивнул Салман.

Нияз взял термос, повертел его, рассматривая со всех сторон.

—      Это ваш собственный?—спросил он, подмигивая.

—      Впредь попрошу вас не задавать мне этого вопроса!— разозлился Салман.

—      Э, дружок, да вы обиделись!—рассмеялся Нияз.— Ну хорошо, сколько вам за него заплатить?

—      Сколько сочтете нужным.

—      Что это за разговор? А если я захочу его так просто оставить у себя?

—      Попросите меня, может, и оставлю! — в тон ему ответил Салман.

Ниязу такой ответ понравился.

—      О делах поговорим потом,— неожиданно сказал он,— давайте-ка выпьем по чашке чаю.

Нияз крикнул официанта из соседней чайной, заказал ему чайник чаю и сладостей. Салман стал было отказываться, но Нияз и слушать ничего не хотел.

Заметив, что официант все еще стоит, прислушиваясь к разговору, Нияз набросился на него.

—      Чего уставился? А ну-ка живо, Да скажи Шейху-джи, пусть пришлет самое свежее, а не то, что с утра лежит.

Официант ушел. Вскоре он вернулся с подносом. Нияз сам налил чаю Салману и настойчиво угощал его сладостями. Он делал все это совершенно бескорыстно, ему просто понравился этот тщедушный, но, видимо, гордый юноша.

—      У вас что-то не ладится? — как бы между прочим спросил гостя хозяин.

—      Если бы ладилось, я бы не принес к вам термос,— прямо ответил ему Салман.

Ниязу стало жаль его.

—      Вам нужны деньги,— участливо продолжал он.

—      Да, сколько вы мне дадите за этот термос?

—      Хватит, оставьте его в покое, будь он неладен! — Нияз вытащил из кармана пятьдесят рупий и протянул Салману.— Этого достаточно?

Салман ничего не понимал. «Что это значит?—подумал он.— Чего это он вдруг стал так внимателен ко мне?»

Видя, что гость молчит, Нияз настоятельно сказал!

—      Сначала положите это в карман.

Салман спрятал деньги.

—      А термос можете забрать с собой.

—      Почему? — снова удивился Салман.

Нияз хлопнул его по спине.

—      Друг мой, мы тоже знаем, что такое благородство. Деньги, проклятые, с одной стороны приходят, с другой — уходят. Говоря по правде, я и тогда не хотел покупать ваши часы, но потом решил: первое знакомство — что вы можете обо мне подумать. Времена-то ведь такие тяжелые.— Нияз говорил неправду. В тот день ему и мысли такой в голову не приходило. Если бы он смог, так не дал бы за часы более тридцати рупий. Но сегодня он был настроен по-иному.

Салман был потрясен. Человек, которого он считал отъявленным негодяем, оказался таким благородным! Но что ему ответить?

—      Пусть термос останется у вас,— выдавил он наконец.— Когда я верну деньги, тогда и заберу.

Нияз прикинулся оскорбленным.

—      Не надо обижать меня. У друзей счета ведутся в сердцах, а такие сделки между ними не годятся.— Он становился слишком бесцеремонным, но теперь это Салмана не раздражало. Они проболтали до вечера.

Нияз зажег лампу. Салман, пообещав наведываться, распрощался и вышел из лавки. В дверях он чуть было не столкнулся с каким-то пареньком. Это был Ноша. Он раньше заметил Салмана и быстро юркнул в сторону.

Переждав, когда Салман отойдет подальше, Ноша вошел в лавку.

Сегодня он не принес ничего, но хотел попросить у Нияза в долг одну рупию. Ноша договорился с Раджой и Шами пойти в кино. Однако стоило ему заикнуться о деньгах, как Нияз резко оборвал его:

—      Нечего зря шляться сюда! Будет что продать, так приходи!

—      Завтра я обязательно принесу вам что-нибудь,— пытался уговорить его Ноша,— только дайте сегодня одну рупию.

—      Я уже тебе раз сказал. Не приставай!

Ноша постоял перед ним, понурив голову, потом нехотя повернулся и пошел прочь.

—      Эй, так и уйдешь? — окликнул его Нияз. Ноша оглянулся: Нияз смотрел на него, улыбаясь. Он поманил Ношу пальцем, и тот, обрадовавшись, подбежал.

—      В кино собрался?

Ноша кивнул головой. Нияз хрипло засмеялся и одним духом вылил на него ушат ругательств. Затем достал из кармана рупию и швырнул ее мальчику.

—      Смотри, это кино тебя до хорошего не доведет!

Ноша молча поднял рупию.

—      Завтра обязательно принеси что-нибудь,— став вдруг серьезным, строго сказал Нияз,— а то больше ни рупии не получишь.

Ноша радостно закивал и стремглав выскочил из лавки. Он быстро добежал до своего переулка. Фонарь на углу уже горел, но Раджи там не было. На заборе соседнего дома сидел Шами. Ворот рубахи у него был разодран, из нижней губы сочилась кровь.

Он взглянул на Ношу глазами, полными слез, и обтер полой рубахи кровь с губы.

—      Что случилось? Отец всыпал?—спросил Ноша.

Шами отрицательно замотал головой.

—      Нет!

—      Так что же?

Шами опять ничего не ответил, из глаз его брызнули слезы.

—      Да что же случилось, наконец? — разозлившись, набросился на него Ноша.

—      Сын доктора Мото и их слуга избили,— едва выговаривая слова, сквозь слезы ответил Шами и залился пуще прежнего.

—      Тот самый долговязый негодяй?! Но что же вы не поделили?

—      Да ничего,— всхлипывая, начал объяснять Шами.— Днем я шел домой на обед и встретил его. Он говорит: «Давай сыграем в кости». А сам стал жульничать. Я проиграл, так он на мне чуть не полчаса катался, а когда я выиграл — отказался меня катать. Я его не отпускал. Прав я был или нет?

—      Конечно, прав. А дальше что?

—      Оплеуху залепил мне, аж слезы выступили. Я разозлился, схватил его и — на землю. Он заорал и убежал домой, а вечером заявился сюда со своим слугой, и они исхлестали меня плетками.

—      Плетками?! — удивился Ноша.

—      Да! Ни слова не говоря, набросились на меня и давай хлестать.

—      Вот подлецы! Но ты не плачь, мы им отомстим, не я буду!

Шами сразу стало легче. Он перестал плакать.

—      Давай и Раджу возьмем с собой,— предложил он.

—      Конечно, возьмем. А почему он не пришел?

—      Не знаю.

—      Пойдем разыщем его.

Шами спрыгнул с забора, и они отправились к каморке старика нищего. Раджа сидел у порога. Вид у него был удрученный. Рядом стояла деревянная тележка, в которой он возил старика. На фоне темного проема двери в неясном свете уличных огней всклокоченная голова и худенькая шея Раджи придавали ему сходство с призраком.

Ноша решил, что Раджа тоже с кем-то подрался.

—      Ты что это нос повесил?—спросил Ноша.

Раджа не отвечал. Ноша вытащил из кармана рупию.

—      Ну как? Пойдем?

—      Оставь меня! — раздраженно оборвал его Раджа.— И так тошно.

—      Со стариком поссорился? — спросил Шами.

—      Нет, арестовали его!

—      За что?!—почти в один голос вскрикнули Шами и Ноша.

—      За нищенство. Какой-то новый закон издали.— Раджа был совсем подавлен: ведь теперь он потерял источник существования.

Мальчики даже не заикнулись ему о своем деле, поход в кино тоже решили отложить. Все вместе отправились в кафе отеля для мусульман выпить чаю. Ребята долго обсуждали, чем же теперь заняться Радже.

Ноша пообещал Радже попросить своего хозяина Абдуллу взять его на работу в автомастерскую. Но из этого ничего не получилось. Несколько дней Раджа голодал, попробовал было просить милостыню, но тут же попал в лапы полиции. Вместе с другими нищими его бросили в полицейскую машину. Если бы не ловкость Раджи, быть бы ему в тюрьме. Когда их привезли в полицейский участок и стали высаживать, он метнулся под машину, перемахнул через соседний забор и был таков.

Несколько дней Раджа не показывался в своей каморке, боясь, что его там «застукают», прятался, где только мог. Шами приносил ему из дому хлеб, а Ноша — соус, который он покупал в харчевне на деньги, вырученные у Нияза.

Ноша почти каждый день уносил что-нибудь из мастерской. Постоянные пропажи, наконец, были замечены, и Абдулла рвал и метал. В воротах чаукидары тщательно ощупывали каждого выходящего, но Ноша уже так наловчился, что его ни разу не поймали.

Однажды в руки ему попался моток медной проволоки. Он припрятал его под сиденье ремонтирующейся машины. Незадолго до конца рабочего дня он вытащил моток,

спрятал его под рубашку и прошел в уборную. Здесь он спустил моток в штанину и привязал к ноге. Моток был тяжелый и мешал ему идти. Когда он проходил мимо сторожа, тот окинул его подозрительным взглядом.

—      Что это ты так странно идешь? Что у тебя с ногой? — спросил он.

Ноша состроил плаксивую гримасу:

—      Болит. Колесо уронил — прямо на ногу.

Выйдя за ворота, он прибавил шагу. Моток бил его по ноге. Вдруг Ноша споткнулся, упал, и из-под шаровар показалась злосчастная проволока. Сторож, следивший за ним, сразу закричал:

—      Так ты воровать! А говорил — нога болит!—Он догнал Ношу и, схватив за шиворот, поволок к хозяину. Ноша пытался вырваться, пробовал разжалобить его, но все было напрасно.

Абдулла сидел в своей конторке, потягивая виски. Сторож подтолкнул Ношу и бросил на стол моток проволоки,

—      Вот кто воровал, хозяин. Я поймал его.

Абдулла поставил стакан с виски на стол.

—      Молодец1 Я тобой очень доволен,— похвалил он сторожа.

Тот, поклонившись, вышел. Абдулла посмотрел на моток, потом перевел полный злобы взгляд на Ношу и, схватив со стола мраморную чернильницу, швырнул ему прямо в лицо. Ноша вскрикнул. Слезы с кровью и чернилами потекли по его лицу. Абдулла вытащил из ящика три больших гвоздя, вбил один из них в стену, проверил, крепко ли он сидит. Ноша следил за ним испуганными глазами и умолял о пощаде:

—      Хозяин, я больше никогда не буду воровать! Если я еще раз украду, то делайте со мной все, что хотите! Хозяин! Простите меня!

Абдулла осторожно, как хищник, подкрадывающийся к своей жертве, подошел к Ноше, размахнулся и ударил его по лицу:

—      Замолчишь ты, ублюдок!

Ноша задохнулся, но больше у него не вырвалось даже стона. Абдулла сплел пальцы его обеих рук и подвесил Ношу за руки на гвоздь. Два других гвоздя, острием вверх, он укрепил на полу, прямо под ногами мальчика.

—      Попробуй только разжать руки: гвозди целиком войдут тебе в пятки!

От тяжести и напряжения пальцы у Ноши ныли, казалось, что переламываются кости.

—      Хозяин! Ради бога, отпустите! — взмолился он.— Хозяин!! Ой, пальцы больно! Хозяин!!!

Но сколько он ни стонал и ни плакал, сколько ни молил именем бога и всех его пророков, Абдулла сидел невозмутимо и медленно потягивал виски. А когда ему крик истязаемого уж очень досаждал, он запугивал его:

—      Замолчишь ты или нет?! А то прибавлю пару оплеух! Всю ночь будешь висеть!

Ноша на мгновение замолкал, потом снова начинал кричать. Абдулла, сделав очередной глоток виски, пьяно бормотал:

—      Воруй, сынок, воруй!

Так продолжалось довольно долго. Стемнело. Абдулла пьянел все больше и хрипло запел:

О ты, уезжающий вдаль, не забудь своего обещания…

О ты, уезжающий вдаль...

Хмель так завладел им, что он совсем забыл о Ноше. Когда раздался совсем отчаянный вопль, Абдулла удивленно поднял голову:

— Ты еще висишь? Хорошо, повиси еще немного.—

Ему стало смешно от своих слов, и он громко расхохотался. Все тело Ноши дрожало, из горла вылетал теперь только хрип. Он давно бы разжал руки, но пальцы распухли и не разжимались. Кожа на них лопнула, по рукам текла кровь. При виде крови Абдулла задумался, выпил до дна стакан виски, встал и, грязно выругавшись, снял парня с гвоздя.

Пальцы у Ноши оставались сплетенными и кровоточили. Все тело дрожало неуемной дрожью. Абдулла рывком разнял его руки, Ноша дико закричал от боли, кровь потекла еще сильнее.

Абдулла тупо смотрел на жертву.

—      Пойди умойся,— толкнул он мальчика.

Ноша, едва передвигая ноги, вышел. Абдулла сел на свое место, налил себе еще немного виски и залпом выпил.

Когда Ноша вернулся, Абдулла достал из кармана двадцать рупий и швырнул ему.

—      Это тебе на саван и убирайся отсюда вон! Чтобы ноги твоей больше здесь не было! — он вновь разразился площадной бранью.

Ноша дрожащими руками взял деньги и, всхлипывая, ушел.

Мать, увидев его, испугалась.

—      Что с твоими руками?!

Ноша вытащил из кармана деньги и протянул ей.

—      Хозяин выгнал меня с работы. Я нечаянно сломал ценную деталь. Он избил меня и выгнал.

Мать стала посылать проклятия на голову Абдуллы.

Все тело мальчика горело, температура поднималась все выше и выше. Мать сбегала в аптеку и принесла мази для пальцев. Перевязав руки, она уложила его в постель.

Всю ночь Ноша метался в жару, но все-таки слышал, как приходил Нияз, как он долго разговаривал с матерью, даже уловил обрывок разговора, касающийся его.

—      Я говорю тебе, что он связался с нехорошей компанией,— убеждал Разию Бегум Нияз.— Наверняка натворил что-нибудь. Абдулла не стал бы лупить его просто так. Он очень добрый человек, к рабочим относится, как к своим детям...

Стиснув зубы, Ноша повернулся на другой бок и попытался уснуть.

IV

Кале-сахиб стал частым гостем в лавке Нияза. Он появлялся здесь под разными предлогами и долго сидел, расписывая блага, которые сулит страховка. Нияз не обрывал его, как прежде. Сумма страховки уже была определена — пятьдесят тысяч. Комиссионные с этой суммы были бы немалые, поэтому Кале-сахиб старался поскорее довести дело до конца.

Войдя в лавку, страховой агент открыл свой портфель и вытащил готовые бланки.

—      Уважаемый господин Нияз, прошу вас заполнить эти бумаги,— начал он очередную атаку.

—      Но застраховать я хочу не себя, а жену! — быстро парировал Нияз.

Кале-сахиб был ошеломлен, но тут же овладел собой.

—      Ничего. Неважно, чью жизнь вы страхуете — свою или жены.— Немного подумав, он добавил: — Заполните бумаги от имени жены, а она пусть подпишет их. Только сразу надо будет внести первый взнос.

—      Но жены ведь нет! — улыбаясь, сказал Нияз,

Кале-сахиб не понял.

—      Она куда-нибудь уехала?

—      Умерла несколько лет назад,— все так же улыбаясь, ответил Нияз.

—      Так вы все шутки шутите? — вскипел Кале-сахиб.

—      Ну вот, вы уж и рассердились? — перебил его Нияз.— Дело в том, что я собираюсь снова жениться.

Лицо Кале-сахиба прояснилось.

—      Вы ведь меня не дослушали,— продолжал Нияз,— и только зря волновались.

—      Когда же свадьба? Надеюсь, пригласите?

—      Непременно. И в самые ближайшие дни.

Оба рассмеялись.

Немного погодя Кале-сахиб собрал свои бумаги и распрощался.

Долго просидел Нияз, прежде чем у него созрел план: он женится на Разии Бегум, застрахует ее жизнь на пятьдесят тысяч, а потом уберет с дороги и получит деньги и Султану в придачу.

Нияз закрыл лавку и зашагал к больнице, где работал знакомый ему доктор Мото. Но не застал его. Фельдшер сказал, что доктор дома и должен скоро быть. Нияз решил, что, пожалуй, лучше поговорить с доктором на дому — там им никто не помешает.

Доктор собирался выходить из дому, когда Нияз позвонил.

—      Какими ветрами вас занесло ко мне, уважаемый Нияз?—с улыбкой встретил он гостя.

Нияз не сразу решился заговорить о цели своего прихода. И хотя с доктором Мото у него были неплохие отношения — он всегда обращался к нему за помощью и советом в случае болезни,— сегодняшнее дело было слишком щепетильным. Доктор Мото был из тех, кто ради денег готов на все. Его настоящее имя было Хейрат Мухаммад, но за свою бесформенную, расплывшуюся фигуру он получил прозвище Мото, что означало «толстяк». Будучи родом из Джаландхара, где прежде служил фельдшером у местного врача, он после раздела * бежал в Пакистан и здесь начал собственную практику, присвоив себе звание доктора. В городе он проживал пятый год, но и за это короткое время его имя уже фигурировало в четырех весьма скандальных процессах, и он едва избежал тюрьмы. Все это, однако, не послужило ему уроком, ибо он продолжал заниматься своими грязными делишками...

Заметив, что Нияз мнется и никак не может начать разговор, Мото рассмеялся:

—      Уж не заболели ли вы какой-нибудь скверной болезнью? Так послушайте моего совета: женитесь и порвите связи со всякими проститутками.

В другое время Нияз разозлился бы, но сейчас он был слишком заинтересован в совете доктора, поэтому смолчал.

—      Ну, давайте выкладывайте, что там у вас.

У Нияза не поворачивался язык.

—      Говорите, говорите, не бойтесь. Что-нибудь случилось?

—      Да.

—      Так расскажите же!—потерял терпение доктор.

—      Дело в том, господин доктор, что...— он опять замолчал и уставился на доктора испуганными глазами.

—      Кончайте же, дружок! Вы меня замучили.

—      Лучше я зайду к вам как-нибудь в другой раз,— сказал Нияз, поднимаясь.

—      Вы уйдете отсюда только после того, как все скажете,— не выдержал Мото.— Садитесь, садитесь!

Он насильно усадил Нияза.

—      Говорят, есть такой препарат слоупойинг...— заикаясь, начал Нияз.

«Ах, вот в чем дело!» — подумал доктор. Теперь все было ясно, и он успокоился. Затем пристально посмотрел на Нияза:

—      Надеюсь, вы здоровы? Что это вам вздумалось наводить справки о слоупойинге?

—      Да так просто.

В глазах Мото блеснули хитрые искорки. Он почти шепотом сказал:

—      Я бы не советовал вам прибегать к этому средству — опасное и не совсем радикальное.

—      А что вы посоветуете?—немного расстроившись, спросил Нияз.

—      Не спешите, придумаем что-нибудь. Теперь есть всякие новейшие средства,— успокоил его доктор.— Несколько инъекций, ослабляющих сердечную деятельность, и постепенно наступает смерть от потери сил. Доказать преднамеренное убийство почти невозможно. Но нужно

быть очень осторожным — это главное. По-моему, это лучший способ. Во всяком случае, он широко применяется в Европе и Америке.

Ниязу предложение понравилось. Мото вышел из комнаты. Вернувшись, он запер дверь на крючок, подсел совсем близко к Ниязу и вытащил из кармана коробочку.

—      Вот они, ампулки. Я держу их дома, хотя это, конечно, опасно.

Нияз не мог оторвать глаз от ампул.

—      Но это будет стоить пять тысяч рупий,— продолжал Мото.

—      Многовато, доктор,— сникшим голосом отозвался Нияз.

—      Цена окончательная. Сами подумайте, ведь такое опасное дело может стоить и ста тысяч.

Оба помолчали. Наконец Нияз снова заговорил!

—      Может быть, немного снизите, доктор?

—      Нет!

—      У меня нет таких денег.

—      Тогда вам придется отказаться от своих планов!

Нияз снова помолчал, обдумывая что-то.

—      Ну хорошо, но сколько понадобится времени?

—      Несколько месяцев.

—      Можно еще немного растянуть, но только чтоб не более года,— тихо сказал Нияз.

—      Нет, уважаемый Нияз, год — это слишком много.

Они быстро обо всем договорились. Было решено, что

Нияз даст Мото тысячу рупий задатка. Когда состояние больной станет угрожающим, он заплатит еще две тысячи. Остальные после смерти.

Нияз был доволен, что его план стал осуществляться, и все-таки где-то в глубине души скребли кошки. Обманывая и вымогая, он давно перестал мучиться угрызениями совести, но на такое опасное дело шел впервые, поэтому было немного страшновато.

В этот день Нияз не пошел в дом Разии Бегум. Поужинав в ресторане, он рано лег спать. Было уже около одиннадцати, когда в дверь постучали. Нияз открыл. Перед ним стоял Салман — бледный, растрепанный, с покрасневшими глазами, Нияз пригласил его в комнату и поинтересовался причиной столь позднего визита.

—      Нияз-бхай! У меня к вам очень важное дело. Не могли бы вы дать мне сто рупий?

—      Но мне самому сейчас нужны деньги, да у меня и не найдется столько...— холодно ответил Нияз.

—      Вы должны найти для меня где-нибудь!—принялся умолять его Салман.— Мне они очень, очень нужны!

Деньги у Нияза были, но он не хотел давать их Салману. Студент, с тех пор как приходил продать термос, больше не показывался, и Нияз уже не раз зарекался, что при встрече потребует вернуть долг. А теперь вот Салман снова просит деньги, да не десять или двадцать рупий, а целых сто!

—      Извини меня, брат, но ты еще не вернул старого долга.

Салман продолжал умолять. Весь день он просидел за картами и проигрался в пух и прах. Ему хотелось отыграться, поэтому он готов был достать деньги любым путем.

—      Если вы не доверяете мне, возьмите с меня расписку,— предложил Салман.

—      Выходит, я тебе лгу?—ухватился за его последние слова Нияз.— Хорош друг! Не хватало только, чтобы я брал с тебя расписку!

—      Вы меня не так поняли,— растерялся Салман.

—      Нет, я правильно тебя понял. Но повторяю — у меня сейчас денег нет!

Салман посидел с минуту молча и вышел, понуро опустив голову.

Сон был перебит, и Нияз долго ворочался с боку на бок. Несколько раз у него появлялась мысль пойти к Разии Бегум. Наконец он так и сделал.

Было уже далеко за полночь, но в доме еще не спали. С тех пор как Ноша потерял заработок, Султане и ее матери приходилось работать больше. Вот и теперь они сидели на веранде, при тусклом свете лампы склонившись над работой. Едва Нияз переступил порог, как Султана скрылась в комнате, но он все-таки успел заметить ее стройную фигуру в узком облегающем платье. Нияз проводил ее взглядом, решив поскорее выполнить задуманное.


Божий поселок


Раны у Ноши зажили, и теперь он, как бездомная собака, целыми днями слонялся по улицам. Раджа тоже еще нигде не пристроился и вел полуголодную жизнь. Чаще всего ребята бывали вместе.

Они встречались под большим раскидистым деревом у конторы, ведающей выдачей продовольственных карточек. Рядом находилась небольшая мастерская по починке велосипедов, хозяином которой был молодой парень Маджид. Ребята с ним подружились и большую часть времени проводили у его мастерской. У Маджида не было помощников, и, когда объявлялось сразу несколько клиентов, он поручал ребятам накачать шину или еще какую-нибудь несложную работу. За это он угощал их сигаретами, а иногда и чаем.

Однажды случилось так, что за целый день у Маджида не было ни одного клиента. Перед зданием конторы находилась велосипедная стоянка, на которой выстроился длинный ряд велосипедов самых разных марок. Раджа и Ноша, как всегда, крутились возле мастерской Маджида. Время было полуденное, на улице — ни души. Маджид сидел, глубоко задумавшись, потом вдруг обратился к ребятам:

—      А ну-ка, покажите, на что вы способны! Сегодня, кажется, ни один черт не собирается зайти ко мне.

Они внимательно слушали его, но не поняли, чего он от них хочет.

—      Проколите-ка пару шин на стоянке,— пояснил им Маджид.

Ноша молчал.

—      А если нас поймают?! — спросил Раджа.

—      Ну и трус! Воткнул колючку в шину — и вся недолга! Кто тебя заметит?

—      Можно попробовать,— согласился Раджа. Он встал и направился к стоянке, на всякий случай прихватив с собой и Ношу. Вокруг никого. Поставив Ношу сторожить, Раджа быстро сделал несколько проколов.

Все получилось так, как и предполагал Маджид. Через некоторое время к нему начали обращаться за помощью владельцы пострадавших велосипедов. Вечером, прежде чем закрыть свою мастерскую, он вручил Радже и Ноше по анне за каждую проколотую шину — всего их оказалось семь.

Опыт удался. Назавтра мальчишки прокололи целую дюжину шин, на следующий день — еще больше. Теперь они все время крутились вокруг стоянки, зажав между пальцам колючки и выжидая удобного момента.

Постепенно они осмелели и делали проколы открыто. Маджид пытался их остановить, ругал, но романтичность риска брала верх, и они продолжали делать по-своему. Однажды, увлекшись, они прокололи шины у всех велосипедов. Поднялся шум, владельцы велосипедов подозрительно поглядывали на ребят, но они и виду не подали, что это их рук дело. В тот день заработок Раджи и Ноши составил около трех рупий. Но всему приходит конец.

Однажды, когда Раджа прокалывал шину, его заметил владелец велосипеда, выходивший из здания конторы. Подбежав к мальчику, он схватил его за шиворот.

На этой стоянке у него уже второй раз прокалывали шину. Собралась толпа, среди которой были и те, кто пострадал ранее. На голову Раджи обрушились ругательства, а потом и затрещины. Ноша затесался в толпу и со страхом следил за Раджой, не зная, как ему помочь. Вдруг кто-то вспомнил:

—      Да ведь их здесь всегда двое вертелось. Где же второй?

Расталкивая людей Ноша кинулся прочь. Послышались крики: «Держи его! Держи! Уйдет, негодяй!» — но разве можно было его догнать? Он перебежал улицу и скрылся в переулке.

Вечером Раджа пришел на место встречи, прихрамывая* с заплывшим глазом. Он не мог повернуть шеи.

—      Здорово избили, сволочи!—ответил он на немой вопрос Ноши.

—      А Маджид не выручил тебя?

—      Он сам струсил. Стоял и наблюдал издали.

К ним подошел Шами. Он был в отличном настроении,

—      Пойдемте в кино,— предложил Шами, показывая пять рупий. Ноша и Раджа тотчас согласились.

Сначала они зашли в кафе и выпили чаю. Шами пове* дал друзьям, что стащил деньги из кассы отца. Тот сегодня не смог пойти в лавку: у него был сильный приступ астмы. Шами уже не в первый раз проделывал это, но отец, как правило, обнаруживал пропажу, и ему влетало.

Вечер ребята провели весело.

На следующий день Ноша пришел к Радже с самого утра. Идти к Маджиду им не было никакого смысла. Он еще вчера предупредил Раджу, чтобы они больше не показывались около его мастерской, не то чего доброго и его заподозрят. Нужно было придумать, как убить время. Они посидели немного в каморке Раджи и отправились искать Шами. В лавке отца, на базаре, его не было, там сидел, покашливая, сам Далавер-хан.

Раджа предложил сходить на пристань, где можно попытаться заработать что-нибудь на разгрузке. Протащившись по жаре четыре мили, они были поражены открывшимся их взору зрелищем. Пристань замерла. Перевернутые вверх дном лодки глубоко зарылись носами в песок и чем-то напоминали опрокинутых вверх брюшком беспомощных черепах. Лодочники, собравшись небольшими группами, громко переговаривались между собой.

Наконец ребятам удалось узнать у какого-то прохожего, что лодочники объявили забастовку, протестуя против нового увеличения налога за право владения лодкой.

Опечаленные ребята побрели к набережной. Здесь было тихо и пустынно. Часть набережной была размыта наводнением и напоминала раскопки какого-то древнего города.

Наступил полдень, солнце стояло прямо над головой. Раджа и Ноша выдохлись после долгого пути под палящим солнцем. Они спустились по ступеням каменной лестницы и уселись под полуразвалившимся навесом. Здесь было немного легче, временами набегал прохладный ветерок. Внизу медленно несла свои воды река. Ноша с удовольствием следил за ленивым бегом волн. Раджа сидел задумавшись. Ноша несколько раз пытался его расшевелить, но он только отмахивался.

—      Раджа, да что с тобой, в конце концов? Почему молчишь?

—      Не трогай меня!—огрызнулся Раджа.

—      Что случилось? Уж не плакать ли собрался?!

Раджа ничего не ответил.

—      Ну скажи же что-нибудь! — настаивал Ноша.

Раджа опять не проронил ни звука.

Золотистые блики солнца весело плясали на поверхности воды, доносился тихий всплеск волн, прохладный ветерок играл прядями волос. Стояла какая-то неестественная тишина. Раджа угрюмо смотрел прямо перед собой, уставившись в одну точку. Вдруг он вскочил, подошел к самому краю набережной и сел, свесив ноги.

Ноша молча наблюдал за ним. Волны ударялись о берег, поднимая фонтаны бриллиантовых брызг, и с каким-то тяжелым вздохом откатывались назад. Ноше показалось, что он слышит стон Раджи.

—      Ноша, друг! Мне хочется умереть!

Ноша испуганно посмотрел на Раджу: откинув назад голову, он глядел в небо.

—      Что хорошего в этой проклятой жизни?!—словно разговаривая сам с собой, продолжал Раджа.

Лицо у Раджи было бледное, покрасневшие глаза припухли. Тяжело вздохнув, он глянул вниз, потом сделал резкое движение и повис над водой.

Ноша подскочил к нему и, схватив под руки, потянул наверх.

—      Что с тобой, друг?!

Раджа ничего не ответил и попытался вырваться.

—      Пусти меня!

Но Ноша держал его крепко. Раджа размахивал ногами над самой водой.

—      Пусти, пусти меня!

У Ноши даже глаза налились кровью от напряжении, лицо покрылось испариной, волосы прилипли к взмокшему лбу.

—      Да отпустишь ты меня наконец?!—со злостью вскрикнул Раджа и неожиданно вцепился зубами в руку товарища.

Хватка Ноши на мгновение ослабла.

Собравшись с силами, Ноша рванул приятеля на себя и бросил на берег. Раджа лежал вниз лицом. Он больше не пытался сопротивляться. Ноша сидел рядом, тяжело дыша.

Послышалось всхлипывание и вслед за ним приглушенные рыдания. Ноша дал Радже выплакаться, потом подсел к нему и, погладив по руке, спросил:

—      Долго ты будешь реветь, как девчонка?

Раджа ничего не ответил и продолжал плакать, спрятав лицо в ладонях.

—      Пойдем домой, хватит тебе! — строго сказал Ноша.

—      Никуда я не пойду!

—      Ты что, спятил?

Раджа немного помолчал.

—      Напрасно ты удержал меня, друг,— с сожалением сказал он наконец.— Лучше бы я умер. Все равно никто не пожалеет о моей смерти. Нет у меня ни одного близкого человека — ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестер — никого! Никого!—Он тяжело вздохнул и снова заплакал.

Неожиданно раздался выстрел. Над рекой с криком пронеслась стая птиц. Ребята испуганно оглянулись по сторонам.

В зарослях камыша они заметили охотников. Над зарослями с шумом носились утки. Ребята решили помочь охотникам вылавливать убитых птиц.

Гремели выстрелы. Раджа и Ноша, по пояс в воде, доставали убитых уток и складывали их в кучу.

Устав; охотники собрались на берегу. Они угостили Раджу и Ношу жареной дичью, напоили чаем.

Вскоре солнце зашло, багрянцем запылал горизонт, а волны реки вздымались, как красная кисейная фата невесты. Охотники сели в джип и укатили. Снова воцарилась тишина, небо на западе стало темнеть, окутывая своим черным покрывалом землю. Уставшие за день, Раджа и Ноша побрели в город.

До города они добрались уже поздним вечером. Разия Бегум в последнее время была очень недовольна сыном. Без конца пилила его за то, что лишился работы, не помогает по дому. А сегодня этот паршивец исчез с самого утра.

Ноша вошел во двор, воровато оглядываясь, надеясь проскользнуть незамеченным, но мать увидела его и высунулась из кухни:

—      Ах, бездельник! Ах, дармоед! Ты зачем явился? Оставался бы там, где шатался весь день! Что ты забыл здесь?

Ноша ничего не ответил ей. Разия Бегум еще долго выкрикивала ругательства и проклятия в его адрес. Ноша молча сидел в комнате. Немного погодя Султана принесла ужин. Запах был такой аппетитный, что Ноша не вытерпел и, как изголодавшаяся собачонка, потянулся к блюду.

—      Попробуй только дотронуться!—раздался окрик матери.— Я не для того с утра до вечера гну спину, чтобы кормить дармоеда!

Ноша застыл на месте. Султана попыталась смягчить гнев матери, но та отругала и ее. В это время в дверях появился Анну. Мать подозвала его, усадила рядом с собой, и все трое принялись за еду. Никто даже не взглянул в сторону Ноши. Он сидел чуть поодаль, время от времени поднимая глаза на сидящих за столом. Мальчик ждал, что мать позовет его, но напрасно. Все съедено, Султана унесла посуду на кухню. Ноша испытывал невыносимый голод.

Сердце его разрывалось от обиды. Он молча встал, вышел из комнаты и, спрятавшись в густой тени дерева, заплакал. Немного погодя он поднялся и решительно направился к воротам.

—      Куда опять? — окликнула его Разия Бегум.

Ноша не ответил.

—      Смотри, уйдешь — можешь больше не возвращаться!

Он резко обернулся, исподлобья взглянул на мать и

крикнул:

—      А я и не собираюсь возвращаться! — и быстро зашагал прочь.

За воротами он вытер слезы и направился прямо к Радже. Тот сидел сгорбившись на пороге своей каморки.

—      Что это ты так быстро вернулся? — удивился Раджа.

Ноша молча опустился рядом с ним. По его взволнованному лицу Раджа понял, что случилось что-то серьезное.

—      Поругался с кем?—спросил он.

—      Можно, я буду жить у тебя?—вместо ответа спросил Ноша.

—      Почему?

—      Я не вернусь больше домой.

—      Да что же случилось? — потерял терпение Раджа.

—      Мать выгнала меня,— едва смог выговорить Ноша и залился слезами.

—      Ну что ты ревешь? — стал успокаивать его Раджа.— Чего боишься? Будем себе припеваючи жить вдвоем!

—      Все меня ненавидят — и мать, и сестра! Нет ни одного близкого человека!—сквозь слезы, срывающимся голосом проговорил Ноша.

—      А я? Я ведь с тобой! — воскликнул Раджа и, немного помолчав, добавил:—Какие все-таки гадкие бывают матери. Возьми, например, мою! Говорят, она шикарно живет в Лахоре, а я здесь побираюсь,— на его лицо набежала тень. Ноша удивленно уставился на своего друга.

—      А у тебя есть мать?

—      А почему бы нет? — в тон ему спросил Раджа.

—      И отец?

Раджа печально взглянул на Ношу и с болью в голосе сказал:

—      Его убили во время раздела... У меня было два брата, старше меня... И они погибли. А нас с матерью из Дели вывез этот негодяй Башир. Ох, и мерзавец! Как он бил меня!.. Один раз я разозлился и обругал его, так он швырнул меня на землю, сел верхом и прижег сигаретой язык. Посмотри!—он открыл рот и высунул язык, на котором был хорошо заметен шрам от ожога.

—      Вот подлец!— задохнулся от возмущения Ноша.

—      Подлюга! Мать тоже обозлилась на него, но промолчала, а меня отвела в приют.

Ноша опять удивленно уставился на него:

—      Так ты и в приюте побывал?!

—      Там я и научился милостыню просить! Был у нас один воспитатель. Борода длинная... Пять раз в день совершал намаз *, но негодяй был отъявленный. Все его боялись. Младший воспитатель был получше, но зато очень жадный. Каждый вечер приходил с прутьями. Тому, кто приносил мало денег, доставалось так, что только держись! У меня до сих пор, как вспомню, волосы дыбом становятся,— Раджа помолчал, видимо что-то вспоминая, потом заговорил снова:

—      Однажды я принес всего одиннадцать анн. Ох и набросился он на меня! В ту же ночь я и сбежал.

—      К матери вернулся?

—      Нет! Она бы опять отправила в приют, а там с меня живого содрали бы шкуру.

—      Так с тех пор и не видел мать?

— Нет! К чему это?

—      Скучает, наверно, по тебе.

—      Не знаю! Я и думать о ней не хочу!

—      Почему?

Раджа молчал.

—      Почему же все-таки? — настаивал Ноша.

Раджа покраснел.

—      Ну зачем я вернусь к ней? Она проституткой стала. Если где встречу, клянусь, убью подлюгу!—Вид у Раджи был страшный. Ноша даже побоялся спрашивать его еще о чем-нибудь.

—      Я только тебе рассказал это. Смотри, если разболтаешь!..

Ноша поклялся, что будет нем как рыба. Оба замолчали. Постепенно злость сходила с лица Раджи.

—      Знаешь, Ноша, мне иногда так хочется уехать из этого проклятого города. А тебе?

—      А куда мы поедем?

—      В Карачи. Это прекрасный город! Работу там можно найти в два счета.

У Ноши загорелись глаза.

—      Поедем! И в самом деле, так осточертело здесь, что дальше некуда!

—      Так по рукам?! — радостно воскликнул Раджа.

Они хлопнули друг друга по рукам. Одна мысль, что

они покинут этот опостылевший им город, приводила их в восторг. Они сидели, думая о том, что скоро будут далеко от места, где на них обрушилось столько несчастий, и не заметили, как подошел Шами.

—      Тебя-то нам и не хватало!—крикнул Раджа. Но Шами такой восторженный прием не обрадовал.

—      Что это с тобой? — спросил Ноша.

—      Этот мерзавец доктор Мото пришел жаловаться на меня отцу. Отец, конечно, избил меня. До сих пор все болит.

—      А ты не объяснил ему, как было дело? — спросил Раджа.

—      А когда он слушал меня?! Набросился и давай лупить. С доктором вместе и сын пришел. Стоял довольный, ублюдок.

—      Слушай, Шами, мы решили убежать в Карачи, что ты на это скажешь?—перебил его Ноша.— Оставаться здесь уже нет сил. Кого ни возьми, все придираются, нападают...

Шами сначала удивленно уставился на Ношу, потом перевел взгляд на Раджу:

—      Это правда, Раджа?

—      Да! Мы так решили. Хорошо бы и ты поехал с нами — втроем веселее. Никто не будет нами командовать — живи, как хочешь!

Шами задумался, не решаясь ответить на такой вопрос. Но, вспомнив об отце и побоях, сразу согласился. Друзья стали обсуждать план побега. Прежде всего нужны деньги на билеты. Где их достать? Выход из положения нашел Шами. У него было немного денег, вырученных от продажи газет. Зайдя домой, он потихоньку забрал деньги и вернулся к товарищам. Мальчики решили, не откладывая на завтра, уехать ночным поездом.

Было около десяти вечера. Пассажирский поезд на Карачи уходил без четверти одиннадцать. Они отправились на станцию, купили билеты и сели в вагон.

II

Разместились на полу в битком набитом купе вагона третьего класса. Раджу вскоре одолел сон, и он мерно похрапывал, Ноша и Шами беспокойно ворочались.

Когда почти все пассажиры уснули, Ноша осторожно толкнул Раджу в бок, но тот спал крепко. Повернувшись на другой бок, он снова засопел. Ноша толкнул его посильнее. Раджа приоткрыл глаза, посмотрел на него и заворчал:

— Дай поспать, чего привязался?

—      Да проснись ты! — зашептал Ноша.

Раджа сел.

—      Ну, в чем дело?

Ноша кивком головы показал ему на Шами: уткнувшись носом в стенку вагона, он тихонько всхлипывал. Раджа сначала ничего не понял и удивленно уставился на Шами. Потом пододвинулся к нему и мягко положил руку на его плечо:

—      Ты чего это?

Шами не отвечал, продолжая плакать,

Раджа склонился к его уху:

— В чем дело, Шами?

Лишь несколько раз повторив вопрос, Раджа наконец добился ответа.

—      Дом вспомнил...— срывающимся голосом прошептал Шами.

—      Ах, вот оно что! Зачем же ты увязался за нами? — недовольно буркнул Раджа.

Ноша тоже попытался успокоить Шами, но он все плакал и плакал. Его всхлипывания привлекли внимание неспавших пассажиров.

—      Из-за него нас всех поймают! — обеспокоенно прошептал Раджа.

—      Да, все смотрят на нас,— встревожился и Ноша. Они снова попытались успокоить Шами, но тот залился слезами пуще прежнего. Раджа разозлился. Ему так и хотелось влепить Шами оплеуху, но он боялся, что поднимется шум, их поймают и передадут в полицию. В конце концов они с Ношей решили выйти на ближайшей станции и попытаться там успокоить Шами: дальше ехать так было опасно. Как только поезд остановился, они вывели Шами на платформу.

Станция была небольшая, почти безлюдная. Поезд стоял несколько минут. После его отхода воцарилась мертвая тишина. В маленьком зале ожидания тускло горела лампа, придавая небольшому строению станции какую-то мрачную таинственность.

Ребята уселись прямо на платформе. Шами все еще всхлипывал. Раджа едва сдерживал себя от гнева, он обозвал Шами плаксой, девчонкой и даже замахнулся на него, но Ноша отвел его руку. Шами с испугу перестал плакать. Они решили, что поедут дальше утренним поездом. Шами наотрез отказался вернуться домой, теперь, казалось, он успокоился, разговаривал и смеялся вместе с ними. Почти всю ночь они просидели, рассказывая друг другу всякие истории и анекдоты.

Начало светать, ветер стал прохладнее, а тишина еще более глубокой. Ребята, сморенные сном, свалились прямо на каменные плиты платформы.

Раджа проснулся, когда было уже совсем светло. Рядом с ним, почесываясь, сидел бездомный пес. Раджа испуганно сел, собака, поджав хвост, убежала. Ноша лежал рядом, но Шами не было. Ничего не сказав им, он сел ночью на обратный поезд. Раджа разбудил Ношу. Они долго сидели, поджидая Шами, но потом поняли, что приятель покинул их.

Утренний поезд на Карачи они проспали, следующий уходил только к вечеру. Больше всего их расстроило, что Шами увез с собой все деньги, у них не осталось ни гроша. Хорошо, что хоть билеты были в кармане у Раджи.

Весь день они просидели под деревом на платформе.

Около четырех пришел поезд, они сели в него, а поздно ночью были уже в Карачи.

Чужой город. Ни одного близкого или знакомого человека. Ребята прошли в зал ожидания. После недолгой вокзальной суеты наступила тишина. Пассажиры, оставшиеся в зале ожидания, расселись вдоль стен, вытянув ноги. Усталые и голодные после трудной дороги, ребята свернулись клубком в углу зала и быстро уснули.

Перед рассветом в зал вошел высокий худощавый мужчина. Он оглядел всех испытующим взглядом, прошелся из конца в конец и заметил мальчиков. Остановившись, он некоторое время внимательно изучал их, потом присел рядом.

—      Из дому сбежали?

Ноша так и замер от страха, но Раджа не растерялся:

—      Нет, господин. Мы приехали к своему дяде.

—      А где он живет?

Этот неожиданный вопрос смутил и Раджу. В Карачи он был в первый раз и не знал названия ни одного района, ни одной улицы.

—      Он... он... там живет...— только и смог выговорить Раджа.

—      Будешь врать, прямехонько в полицию попадешь, дружок! — подмигивая, сказал мужчина.

Раджа испугался. Он взглянул исподлобья на незнакомца. Тот вдруг рассмеялся, вытащил из кармана пачку сигарет и протянул им:

—      Закуривайте.

Ноша не шевельнулся. Раджа несмело потянулся за сигаретой. Мужчина зажег спичку и дал ему прикурить.

—      Не бойтесь! — сказал он, похлопав того и другого по спине.— Я вам пригожусь. Карачи — мерзкий город. Жулик на жулике сидит.

Ноша и Раджа молча слушали его.

—      Попадешь в лапы какого-нибудь негодяя, считай — все кончено! — продолжал мужчина.

Мальчики смотрели на него глазами, полными тревоги. Он снова вытащил из кармана пачку сигарет и закурил сам. Глубоко затянувшись, он серьезно спросил:

—      Работать хотите?

Оба даже растерялись от такого вопроса. Они быстро закивали в знак согласия. Незнакомец некоторое время сидел молча, видимо что-то обдумывая.

—      Я пристрою вас обоих к делу,— наконец заговорил он,— но если что случится — будет худо!

Они не поняли, что он имел в виду, и удивленно таращили глаза.

—      Ну что ж, пойдемте со мной! — вставая, заключил мужчина.

Ребята последовали за ним. Выйдя с вокзала, они долго блуждали по каким-то улицам и переулкам, прежде чем остановились перед большим кирпичным домом, окруженным высоким забором.

Район этот, видимо, находился далеко от центра города. Лишь кое-где виднелись небольшие постройки, преимущественно из сырца. Поэтому дом, перед которым они остановились, напоминал человека, одетого в только что выстиранную и выутюженную одежду, стоящего среди маленьких оборванцев-замухрышек. На едва освещенной улочке стояла тишина. Мужчина подался вперед и тихонько постучал в дверь. Она не отворилась, но кто-то приподнял занавеску и выглянул в окно.

—      Кто?

—      Это я — Рахман.

—      Сейчас.

Ю

Послышались приглушенные голоса, и дверь открылась. Мальчики вслед за Рахманом вошли в дом. Пройдя через темную веранду, они оказались в комнате, скупо освещенной тускло горящей лампой. На кровати, закрыв глаза и поглаживая голову, лежал немолодой мужчина. Он был гол, не считая короткого, едва доходящей до колен набедренной повязки .

Рахман кашлянул, привлекая к себе его внимание, и непринужденно сказал:

—      Я же говорил вам, Шах-джи, что ожидается улов.

Не открывая глаз, тот спросил:

—      Где ты был все время?

—      Приболел немного! — невинно улыбаясь, ответил Рахман.

—      Ну и подлец ты! Вечно одно и то же! — зло проворчал Шах-джи и открыл глаза. Увидев Раджу и Ношу, он быстро спросил:

—      Они Ъ тобой?

—      Да! — подморгнул ему Рахман.— Бедняги сбежали из дому, в городе нет никого — ни родных, ни знакомых. Я взял их с собой. Оставьте у себя, пригодятся.

Шах-джи в ответ только хмыкнул и внимательно оглядел мальчиков.

—      На вид они кажутся ничего,— удовлетворенный осмотром, сказал он.

—      Намучились они! —снова заговорил Рахман.— Пристройте их к делу, так они по гроб будут вам благодарны.

—      Когда вы приехали в Карачи?—обратился Шах-джи к мальчикам.

—      Сегодня,— едва слышно сказал Раджа.

Шах-джи повернулся к Рахману:

—      Так оставь их у меня.

—      Я их для этого и привел.

—      Хорошо! — улыбнулся Шах-джи.— Я верю тебе.— Он повернулся к ребятам:—А вы ели что-нибудь?

Они стояли молча. Шах-джи сказал, обращаясь к слуге:

—      Эй, Дулле, принеси-ка ребятам что-нибудь поесть из ресторана.

Слуга, поклонившись, вышел.

—      Да завтра же освободи для них угловую комнату.

А сегодня уложи где-нибудь! — крикнул Шах-джи ему вдогонку. Затем снова повернулся к ребятам: — Идите с ним, идите! Хорошенько поешьте и выспитесь. Разговаривать будем завтра.

Мальчики молча вышли вслед за Дулле.

—      Ну теперь говори, сколько ты хочешь? — обратился Шах-джи к Рахману.

—      Придется вам, дорогой, отсчитать мне двадцать сотенок. Клянусь богом, хорошие ребята!

—      Не болтай глупостей! Больше тысячи я не дам.

—      Да вы что, Шах-джи? Так не пойдет. Зовите их обратно, они еще не успели попробовать в вашем доме хлеб-соль.

—      Имей совесть! Дерешь шкуру самым наглым образом, смотри, как бы это тебе не вышло боком.

—      Поэтому-то я и не появлялся у вас! — плаксиво протянул Рахман.

—      Хватит! Не кривляйся, накину еще*'сто.

После долгих препирательств Рахман уговорил Шаха-

джи заплатить полторы тысячи рупий. Сто он получил сейчас же, остальные Шах-джи обещал отдать через два дня.

Рахман ушел. Шах-джи сидел один, о чем-то глубоко задумавшись. Вскоре вернулся Дулле.

—      Накормил? — спросил его Шах-джи.

—      Да, господин!

—      Ну-ка позови их сюда.

Дулле быстро вышел и привел мальчиков.

—      Досыта наелись?—приветливо спросил их Шах-джи.

—      До отвала! —впервые за все время заговорил Ноша.

—      Да у тебя тоже, оказывается, язык есть! — засмеялся Шах-джи.

Ноша смутился. Шах-джи был в отличном настроении.

—      Будете Чс.д пить?—обратился он к ребятам. Они согласились.

—      Дулле, принеси чай!

Радже очень хотелось закурить.

—      Шах-джи, закажите и одну сигарету,— попросил он.

—      О, да ты и куришь?!—снова засмеялся Шах-джи.— Принеси ему пачку сигарет,— приказал он Дулле.

Мальчики стояли с радостными лицами.

—      Еще чего-нибудь хотите?—спросил Шах-джи.

Они отрицательно замотали головами.

Шах -джи еще раз оглядел их — одежда на обоих была грязная и рваная. Раджа — босиком, у Ноши из одного ботинка торчали пальцы.

—      А смена белья у вас есть?

—      Нету.

—      Так, так!—сочувственно протянул Шах-джи и снова приказал Дулле: — Завтра купи на базаре материю для рубашек и штанов. Закажешь портному, и чтобы быстренько сшил. У сапожника купи две пары сандалий и шапки. Одень их, как навабов, Дулле!

Бог знает, что бы он еще заказал для них, если бы не раздался стук в дверь. Послышались тяжелые шаги, топот. Шах-джи сидел, напряженно вслушиваясь, затем приподнял край дхоти и с ожесточением почесал бедро.

—      Ну, идите спать! — сказал он ребятам.— Эй, Дулле! Покажи, где им лечь.

Раджа и Ноша вышли из комнаты.

Ill

Исчезновение Ноши взбудоражило весь дом.

Он не вернулся ни ночью, ни рано утром.

—      Где же шляется этот паршивец?—возмущалась Разия Бегум.

Но кто мог ей ответить на этот вопрос? И она снова принималась ругать сына. Настало утро. Анну, собрав книжки, отправился в школу. Жизнь в переулке шла своим чередом:      громко переговаривались прохожие, подняли

возню дети. Но Ноши по-прежнему не было. Разия Бегум перестала ворчать, теперь она всерьез заволновалась, при каждом шорохе оглядывалась на калитку. Ноша никогда не пропадал так долго. Разия Бегум вспоминала вчерашний разговор. «Как бы он действительно не убежал куда-нибудь»,— со страхом думала она, не решаясь поделиться своей догадкой даже с Султаной. Мать боялась признаться самой себе, что виновата в его исчезновении. При этой мысли она снова начинала ругать Ношу: «Заставляет столько переживать и нервничать, паршивец! Бродяжничает бог знает где!»

Настал полдень. Работа валилась у нее из рук, она вздрагивала, услышав голоса в переулке, тревожно поглядывала на дверь. Начала волноваться и Султана.

Обе строили разные предположения, и чем дальше, тем нелепее и страшнее.

Вернулся из школы Анну, и Разия Бегум тотчас послала его искать Ношу.

Через час он вернулся — весь в пыли, усталый и голодный. Разия Бегум бессильно опустилась на стул, увидев его одного, потом, пересилив себя, подала ему поесть, сама даже не притронулась к еде, ушла в комнату и прилегла.

Под вечер к ним заглянул Салман. Разия Бегум рассказала ему об исчезновении Ноши. Захватив с собой Анну, Салман отправился на поиски. Где только они ни побывали. Расспросили всех мальчишек из переулка — никто ничего не знал. Спрашивали они и Шами, но он побоялся сказать правду, заявив, что не видел Ношу уже целую неделю. Долго они еще ходили с места на место. Стало совсем темно, зажглись огни, но Ноши нигде не было.

Салман с Анну вернулись ни с чем. Разия Бегум, сидя на веранде, не могла сдержать рыданий, из комнаты доносились всхлипывания Султаны.

Посидев немного, Салман ушел. Анну уснул в углу, прислонившись к стене, а Разия Бегум и Султана так и не ложились.

Ночная темнота окутала все вокруг, замерли шаги прохожих, лишь лай собак да вой шакалов изредка нарушали тишину, нависшую над домом, который казался обезлюдевшим, словно в нем воцарилась смерть. Голос Разии Бегум неожиданно разорвал эту гнетущую тишину:

—      Помолимся богу, дочка!

Она вытерла слезы, совершила омовение, переоделась и, расстелив коврик, начала молиться. Султана тоже совершила омовение и опустилась на колени рядом с матерью. Кончив молитву, Разия Бегум долго не могла подняться, со слезами моля бога вернуть ей сына.

В полночь Разия Бегум вместе с Султаной вышли во двор и. обнажив головы, снова долго молились.

—      О боже! Как я несчастна!—сквозь рыдания убивалась Разия Бегум.— Пожалей одинокую вдову, верни сына! Нет у меня никого, не на кого опереться! Никого! Никого!

Султана вторила ей.

В небе, как слезы, мерцали звезды. Начинало светать. Звезды постепенно меркли, ветер становился прохладнее, выпала роса, а обе женщины все еще стояли во дворе с непокрытыми головами и молили всевышнего о пощаде.

Прошло несколько дней. Разия Бегум совсем обезумела от горя. Она или сидела молча, или начинала тихо причитать: «О боже, я не знаю, где мой сын! Что же это будет?!»— А порой принималась ругать себя.

С каким трудом она вырастила Ношу! После Султаны у нее было еще два сына, но они умерли, не дожив и до полутора лет. Ноша тоже рос хиленький. Что только она ни делала, чтобы выходить его.

Беда не приходит одна. На голову свалилось еще одно несчастье — на табачной фабрике объявили забастовку, и она потеряла заработок. Бедна'я женщина совсем растерялась. Что же теперь будет?

Через несколько дней семья узнала, что такое голод. Нияза в городе не было, он уехал по делу в Кветту. Салман, правда, заходил к ним довольно часто, но и он был чем-то очень озабочен — одет небрежно, волосы отросли, в глазах скрытое беспокойство. Чаще всего он молчал, а если и заговаривал, то только об Анну. Он хотел устроить мальчика в какую-нибудь хорошую школу, по окончании которой он мог бы поступить в колледж. Если Анну бывал дома, Салман расспрашивал его об учебе, заставлял почитать вслух. Иногда Салману удавалось перекинуться взглядом с Султаной. В эти мгновения он испытывал какое-то необыкновенное блаженство, словно вдыхал тонкий и нежный аромат цветов, от которого кружилась голова.

Был вечер. Все сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. В этот день очаг в доме не разжигали и голод давал себя знать.

Разия Бегум сидела неподвижно, уставившись на раскачиваемые ветерком ветви шишима *. Она только что побила Анну, который начал ныть, что голоден. Он лежал, укрывшись с головой одеялом, и плакал. Разия Бегум уже раскаивалась в своем поступке. В это время кто-то посту-

чал в калитку. Разия Бегум бросилась к воротам. За дверью, прислонившись к забору, стоял Салман. Она пригласила его войти и испуганно вскрикнула, заметив на рубашке кровавые пятна. Один глаз у него заплыл, волосы прилипли к потному лбу.

—      Что случилось, Салман?—встревожено спросила женщина.

—      Упал с тонги,— небрежно ответил он.— Дорога была скверная, у лошади подвернулась нога, и тонга перевернулась.

Салман явно говорил неправду. По всему было видно, что он с кем-то подрался. Но Разия Бегум не стала допытываться. Она тотчас послала Султану на кухню разогреть воду и сама обмыла ему раны на руке и плече.

Внезапно полил дождь. Он шел все сильнее и сильнее, пока не превратился в настоящий ливень.

Стало совсем темно, подул сильный ветер. Салман не смог бы добраться домой в такое ненастье. Он, правда, порывался уйти, но Разия Бегум не отпустила его и постелила ему на веранде. Они еще немного поговорили. Салман чувствовал, как боль во всем теле становилась все сильнее, поэтому он лег в постель и попытался уснуть. Остальные улеглись в комнате. Крупные капли дождя хлестали по листве деревьев, развеваемых порывами ветра.

К одиннадцати вечера дождь прекратился, но ветер не ослаб. Вдруг в наступившей тишине послышался голос Нияза. Разия Бегум растерялась. Пригласить его в дом или нет? Бог знает, что он может подумать, увидев здесь Салмана. Она лежала в постели, не зная, как поступить.

Нияз снова громко позвал Анну. Нет, он, кажется, не собирался уходить, а Разии Бегум вовсе не хотелось сердить его.

В конце концов она нехотя открыла калитку. Нияз вошел во двор и, заметив лежащего на веранде человека, настороженно спросил:

—      Это кто?

Салман узнал голос Нияза. В голове его мелькнула мысль, что если тот его увидит, ему нельзя будет больше показаться в этом доме: ведь Нияз обязательно расскажет им об его денежных затруднениях, а он не хотел этого. Затаив дыхание, Салман ждал, что будет дальше.

Разия Бегум растерялась, но быстро овладела собой.

—      Это средний сын Учхана.

Хорошо, что она не назвала имени Салмана, Нияз не знал никакого Учхана. Он минутку стоял, вспоминая, потом спросил:

—      Что это еще за Учхан?

Разия Бегум уже совсем справилась с замешательством.

—      Да сын тетушки Бурмази — сказала она и, немного помолчав, добавила:—Но вы, наверно, никогда не видели его.

—      А-а-а! — неопределенно протянул Нияз.

—      Он с тех пор, как приехал в Пакистан, живет в Мультане. Если бы приезжал почаще, вы, конечно, встретились бы... А сын его приехал вчера. Нормально себя чувствовал, а вечером его вдруг зазнобило, лихорадит.

—      Должно быть, простыл под дождем?—Нияз подошел к Салману и приложил руку к голове. Салман замер.

—      Да у него жар!—сказал, вглядываясь в больного, Нияз. Салман отвернулся к стене, чтобы Нияз не мог разглядеть его. Лицо его было в тени, поэтому Нияз не узнал его.

Желая отвлечь Нияза от больного, Разия Бегум принялась рассказывать ему об исчезновении Ноши. Но Нияз не выразил особого сожаления.

—      Я и раньше говорил тебе, что он бродяга. Ничего, помучается несколько дней и прибежит назад.

Женщине его слова не понравились. Ей хотелось, чтобы он посочувствовал ей, пожалел. Нияз рассказал ей о своей поездке в Кветту и, посидев немного, ушел. Салман облегченно вздохнул. Все это время он лежал ни жив, ни мертв. Из разговора он понял, что Нияз — родственник этой семьи и что Разия Бегум хотела скрыть от него, что Салман бывает у них. Все это вполне соответствовало и его планам.

Он долго еще не мог уснуть, перебирая в мыслях события последних дней. Снова раздались раскаты грома и полил дождь. Салман время от времени постанывал от боли, температура у него поднялась, все тело горело словно в огне, трещала голова. Вдруг он услышал совсем рядом чей-то вздох. Он открыл глаза и увидел тень. Кто-то стоял, склонившись над его изголовьем. Потом он почувствовал у себя на лбу прохладную руку.

—      Султана? —тихо позвал он.

—      Ш-ш-ш! — девушка приложила палец к его губам.

Он взял ее руку в свои пылающие ладони и поднес к

губам. Она не сопротивлялась.

Дождь не переставал, стонал в ветвях деревьев ветер, гремели раскаты грома.

Вдруг из комнаты послышался какой-то шум. Девушка отдернула руку и метнулась в сторону. Салман долго лежал с открытыми глазами, надеясь, что Султана вернется. Но она больше не пришла.

К утру температура спала, раны немного успокоились, и он покинул их дом.

IV

Забастовка на табачной фабрике продолжалась, поэтому голод прочно поселился в доме Разии Бегум (им даже нечего было продать, кроме жалкой кухонной утвари). Найти работу тоже не удавалось. Была бы швейная машинка, можно было бы заработать на хлеб шитьем, но сколько ни откладывала Разия Бегум денег на ее приобретение, так и не смогла накопить достаточную сумму.

Разия Бегум лежала в постели и не могла уснуть. Султана и Анну давно уже спали, а она все считала бесконечно тянувшиеся ночные часы. Неожиданно появился Нияз, радостный, возбужденный.

В большом пакете он принес сладости, фрукты и подарки.

—      Как я сегодня устал! — сказал он, усаживаясь на кровати.

—      Почему? Надеюсь, у вас все в порядке?

—      Не спрашивай, дай-ка лучше напиться. Умираю от жажды.

Выпив большими глотками поданный ею стакан воды, он со вздохом облегчения растянулся на кровати. Разия Бегум развернула пакет и решила разбудить детей (они уснули совсем голодные!), но Нияз остановил ее:

—      Мне нужно с тобой серьезно поговорить, а они нам могут помешать.

Женщина промолчала. Нияз вынес кровать во двор, и они уселись на ней рядышком. Небо было ясное, мигали яркие звезды, изредка набегал легкий прохладный ветерок, приносивший с собой аромат цветов. Нияз взял Разию Бегум за руку и проникновенно сказал:

—      Я пришел сегодня узнать твой окончательный ответ — да или нет?

—      Лучше бы еще немного повременить,— смущенно пролепетала Разия Бегум.

—      Ты давно так говоришь. Вот уже несколько месяцев одни отговорки: сегодня, завтра...

—      Ну что вы? Какие же несколько месяцев?

—      Я не могу больше ждать. Послезавтра пятница — благословенный день, вот мы и поженимся.

—      Так скоро?!—широко раскрыла глаза Разия Бегум.

Нияз нежно провел ее ладонью по своему лицу и, потрепав женщину по щеке, сказал:

—      Я не могу без тебя и часа прожить, так что соглашайся, дорогая.

Она хотела было что-то возразить, но он прикрыл ей рот рукой.

—      Все решено! Не мучай меня больше.

Разия Бегум попыталась было снова уговорить его отложить свадьбу, но он резко оборвал ее:

—      Либо мы поженимся в эту пятницу, либо никогда!

Что могла она ему возразить? Ей было страшно потерять его, особенно сейчас, когда она осталась без работы и в доме столько голодных ртов. У нее не хватало сил с ним спорить. Нияз дал ей двести рупий на необходимые расходы и просил приготовить все, что требуется.

—      В пятницу я приду сюда после утренней молитвы вместе с казием *. По-моему, это наиболее подходящее время. Со мной будут два свидетеля — мои знакомые. А ты приготовь все что нужно. Если хочешь, можешь позвать несколько соседок.

Он говорил так, словно заранее все обдумал. Разия Бегум сидела молча. Когда все было оговорено, он против обыкновения ушел, не оставшись на ночь.

Разия Бегум так и не смогла сомкнуть глаз. Больше всего ее беспокоила Султана. Она видела, что Ниязу Султана далеко не безразлична, а теперь, после свадьбы, уже нельзя будет требовать, чтобы дочь избегала Нияза, закрывала от него лицо. Они теперь будут постоянно рядом. Это может плохо кончиться.

Днем ее мучили те же мысли. Она украдкой наблюдала за своей красивой дочерью, и сердце ее сжималось от предчувствия беды. До свадьбы оставался один день и

одна ночь. Нужно было как-то сказать об этом Султане: дальше скрывать нельзя. Но впервые в жизни Разия Бегум боялась собственной дочери. После долгих колебаний она подозвала Султану и усадила ее рядом с собой.

—      Я хотела тебе что-то сказать,— начала она нереши тельно.

Султану удивил растерянный вид матери.

—      Что случилось, мама?

—      Как тебе сказать?..— начала Разия Бегум и останов вилась.

—      Что-то неладно?

—      Вчера вечером приходил Нияз...— У Султаны захолонуло сердце при этих словах. «Неужели она решила выдать меня замуж?»— Султана испуганно взглянула на мать.

—      Он хочет жениться...— продолжала Разия Бегум.

—      Вот как? — едва не задохнувшись, проговорила Султана.— На ком?

Разия Бегум опустила голову, лицо ее пылало, на лбу выступили капельки холодного пота.

—      На мне.

Для Султаны это было полной неожиданностью, но она не произнесла ни слова. Разия Бегум тоже молчала. Ей хотелось многое сказать дочери. Сказать, что она больше не в силах одна бороться с трудностями, как-то оправдать себя перед ней, но вместо всего этого она сказала:

—      Он хочет, чтобы мы поженились в пятницу.

Султана думала и не находила слов для ответа. Разия

Бегум встала, удалилась в комнату и начала искать что-то в сундуке.

Через несколько минут она вернулась и сказала, не глядя на Султану:

—      Я схожу по делу к тетушке.

Султана молча смотрела ей вслед. Анну был в школе, она была совсем одна в доме, поэтому никто не мешал ей предаваться своим мыслям.

«О боже, что же это происходит? Что будет дальше?» Она не находила себе места от недобрых предчувствий. В это время в калитку постучал Салман. Султана сначала не хотела приглашать его в дом, но потом все-таки решилась.

Салман по привычке прошел прямо в комнату. Султана остановилась у порога. Вид у нее был печальный, в глазах застыла тревога. Она посмотрела на Салмана долгим

взглядом, подумав при этом, что, по всей вероятности, видит его в последний раз. Теперь Нияз будет ее отчимом. Разве он позволит, чтобы Салман приходил сюда?

Салман подошел к ней и нежно потрепал по щеке.

—      Что это с вами, вы так печальны? Мама обидела чем-нибудь?

—      Нет,— тихо ответила она.

—      Так в чем же дело?

Султана ничего не ответила, и, разрыдавшись, прильнула к его груди. Салман пытался успокоить ее, мягко поглаживая по спине. Открылась калитка, и во двор вошла мать. Поглощенные друг другом, молодые люди не замечали ее. Разия Бегум остановилась, потом, видимо передумав, тихо вышла, прикрыла за собой дверь и постучала.

Не дожидаясь, пока кто-то откликнется, она сама открыла калитку и вошла во двор.

—      Калитка-то открыта, а я, глупая, стучу. Не знаю, что это с моей памятью стало?!

Султана стояла на пороге кухни, поспешно утирая слезы. Разия Бегум прошла в комнату и, увидев там Салмана, притворно удивилась:

—      А, это вы? Когда вы пришли?

—      Только что.

—      Сегодня так душно, пойдемте-ка на веранду,— пригласила она молодого человека и, выглянув в дверь, сказала Султане:—Ступай-ка, дочка, посиди у соседей.

—      Хорошо!—ответила Султана и быстро вышла.

Разия Бегум устало опустилась на кровать, пригласив

Салмана сесть рядом. Они немного помолчали.

—      Я попала в такое трудное положение, что не знаю, как мне быть,— нарушила молчание женщина.

—      А в чем дело?

—      Как бы вам сказать?..

—      Что-нибудь серьезное?

—      Да, конечно. Зачем мне скрывать от вас. Дело в том, что Султана выходит замуж.

Разия Бегум исподлобья следила за выражением лица Салмана. Он оторопело захлопал глазами и с дрожью в голосе спросил:

—      Когда?

—      Завтра,— она продолжала внимательно наблюдать за ним, отметив, что удивление и испуг постепенно сменяются на его лице болью.

—      Завтра, то есть в пятницу? Вы ничего не говорили об этом прежде.

—      Я и сама не хотела, чтобы это произошло так скоро, но старший в нашем роду сам установил день и число,— продолжала она, словно оправдываясь.

Лицо Салмана становилось все печальнее.

—      И за кого вы ее отдаете?—усталым голосом спросил он.

—      За родственника. Он человек самостоятельный, и характер у него неплохой.

Салман не мог больше выслушивать похвалы жениху.

—      Пусть они будут счастливы! — прервал он излияния женщины.

Разия Бегум умолкла. Она видела, как огорчила молодого человека.

—      Ну, я пойду,— с каким-то отчаянием сказал Салман.

—      Посидите еще! Куда вы спешите?—пыталась она задержать его. У нее был свой план, который она еще не довела до конца.

Однако Салман не хотел больше оставаться здесь ни минуты. Распрощавшись, он быстро ушел.

Дома Салман, не раздеваясь, свалился на постель и долго лежал так, глядя в потолок и куря сигарету за сигаретой. Сердце его сдавила щемящая боль. Ему даже казалось, он не слышит его биения, осталась только тупая боль. Салман никогда не думал, что Султана так много для него значит. Раньше он ничего особенного не находил в ней. Конечно, она красивая, стройная, но ведь таких девушек много! Только сегодня он понял, что это не так.

Салман пролежал до самого вечера. От непрерывного курения в горле у него пересохло, губы потрескались. Он встал, не зажигая света, выпил стакан воды и вышел на улицу. Здесь, как всегда, бурлила жизнь: сновали толпы людей, слышались шутки, смех.

Салман шел по каким-то улицам, не разбирая дороги, и неожиданно для себя оказался у дома Султаны. Его словно ожидали. Калитка отворилась, и Разия Бегум кивком пригласила его войти.

— Как вы себя чувствуете? — участливо спросила она, заметив осунувшееся лицо юноши.

Салман с минуту помолчал, потом умоляюще взглянул на нее:

—      Я попрошу вас об одном, вы не рассердитесь?

—      Конечно, просите!

—      Не выдавайте Султану замуж! — вдруг выпалил Салман и смущенно покраснел. Разия Бегум сидела молча.— Вы не рассердились на меня?

—      Нет, Салман. Дело не в этом. По правде говоря, мне и самой не по душе этот брак. Но иной раз думаешь, сколько же можно держать в доме взрослую дочь? А хорошей партии не было...

—      А если я вам скажу о себе...— он не смог закончить и с трепетом в сердце ждал ответа.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание,

—      Если бы вы сказали об этом немного раньше!—наконец заговорила Разия Бегум.— Я бы была очень рада отдать за вас Султану, но теперь ничего не поделаешь.

Сейчас она говорила правду. Что можно было сделать за ночь. Завтра хозяином в доме станет Нияз. Как он посмотрит на это? «Как было бы хорошо, если бы все было решено несколько дней назад»,— подумала Разия Бегум. Но несколько дней назад она ничего не знала об их любви.

—      И теперь еще не поздно, нужно только, чтобы вы захотели,— печально сказал он и вдруг, как ребенок, взмолился: — Бога ради, помогите мне!

Разия Бегум взглянула на него испытующим взглядом.

—      Я могу сделать так, чтобы вы были вместе. Люди скажут, что Султана убежала. Я приму этот грех на себя. А вы готовы пойти на это?

Салман не колеблясь согласился.

—      Уже темнеет. Жду вас часам к одиннадцати, к этому времени я подготовлю Султану. Идите, не теряйте времени.

Салман молча встал и вышел.

Разия Бегум отправилась на кухню, где Султана готовила ужин. Она уже все закончила и сидела у очага, вороша кочергой тлеющие угольки.

—      Иди, дочка, искупайся.

—      Зачем? — удивилась девушка.

—      Делай, что я говорю,— улыбнулась в ответ мать. Она была непривычно приветлива и весела. Султана не поняла многозначительной улыбки матери, но молча встала и пошла.

Разия Бегум достала из сундука самое лучшее платье Султаны, благовония и украшения. Когда Султана вышла из ванной, она натерла ее благовониями. Потом она послала Анну купить на рынке цветочные гирлянды. Султана молча наблюдала за ней и, только когда мать стала одевать ее в красное шелковое платье, удивленно и испуганно спросила:

—      Мама, что все это значит?!

Разия Бегум не обратила внимания на ее вопрос и лишь строго сказала:

—      Сиди себе и помалкивай!

Султана замолчала. Мать сама уложила ей волосы, надушила, украсила голову цветами и, удовлетворенно оглядывая ее, сказала:

—      В одиннадцать часов Салман придет за тобой.

У Султаны от волнения захватило дух. В сердце ее боролись противоположные чувства — и радость, и печаль. Мать мягко положила руку на ее голову.

—      Доченька! Я очень хотела, чтобы в мой дом пришла шумная свадебная процессия, но, видимо, не суждено. Прости меня!

Султана опустила голову. Глаза Разии Бегум наполнились слезами, она заплакала. У Султаны тоже по щекам потекли слезы, но Разия Бегум торопливо обтерла их углом своего платка и заставила себя улыбнуться.

—      Ты-то чего плачешь, глупенькая? Только этого недоставало!

Она еще раз вытерла слезы со щек дочери и вышла из комнаты. Лицо у Султаны светилось, глаза сверкали, подобно звездам. Сердце ее сладко замирало от радости и страха. Скоро мать вернулась с подносом, на котором стояли фрукты и сладости.

Стемнело. Тихо, словно хлопая в ладоши, шелестели листья шишима, в небе неторопливо проплывали легкие облака, повеяло ночной прохладой. Часы пробили одиннадцать...

Разия Бегум не сводила глаз с калитки. Сердце Султаны гулко стучало. Темнота сгущалась, словно ночь сомкнула свои подведенные каджалом глаза. В переулке затихли шаги и голоса прохожих.

Наступила полночь, а мать и дочь все сидели рядом, вздрагивая при каждом шорохе. Порой сердце у Султаны начинало стучать быстро-быстро и ей казалось, что оно не выдержит и разорвется, то вдруг совсем замирало.

Начало светать, звезды уже не сияли так ярко, на горизонте появилась слабая полоска света. Неожиданно раздался лай собак и послышались шаги человека, идущего по переулку. Он подходил все ближе и ближе. Вот он уже у калитки. Султана вся замерла, а Разия Бегум не спускала глаз с ворот.

Но никто не постучал, никто не позвал. Шаги удалялись все дальше и дальше. В соседнем дворе запел петух, возвещая наступление нового дня.

Разия Бегум устало подошла к дочери. Лицо ее было мертвенно бледным:

—      Доченька, сними это платье,— голос ее прервался, она прижала Султану к груди и разрыдалась. Долго они плакали так, обнявшись. Времени оставалось немного — скоро должен был появиться Нияз. Разия Бегум встала:

—      Я пойду выкупаюсь, а ты расстели пока во дворе ковер, скоро уж, наверно, придут.

Когда мать вышла из ванной, Султана расстилала во дворе ковер. Она уже сняла свой свадебный наряд, стерла благовония и краски, а цветочную гирлянду повесила на глиняный горшок. Не поднимая на нее глаз, Разия Бегум молча прошла в комнату и начала переодеваться.

После утреннего намаза во двор вошли Нияз, казий и еще двое мужчин.

В это утро барсата скромно и тихо был совершен свадебный обряд. В доме появился новый хозяин — Нияз. Теперь вдова умершего Хабиб Ахмада — Разия Бегум стала женой Нияза, а Султана — его приемной дочерью.


Божий поселок


Уже целую неделю Раджа и Ноша жили в доме Шаха-джи. За все это время они больше не виделись с хозяином, никто не заставлял их работать. Два раза в день им приносили поесть, Раджа сверх того получал по пачке сигарет. Единственное, что их смущало,— это то, что их никуда не выпускали из дому. У дверей сидел усатый здоровяк, не выпускавший никого без разрешения Шаха-джи. Однажды ребята попытались выйти на улицу, но он сделал им страшные глаза:

— Марш отсюда! Вам не разрешено выходить. Сидите у себя в комнате.

Они испугались и больше уже не пытались выбраться наружу. В отведенной для них комнате было одно оконце, выходящее на улицу. Когда им становилось совсем невмоготу, они, как обезьяны, взбирались на подоконник и выглядывали на улицу, по которой целый день с шумом носилась полуголая ватага ребятишек да громко переговаривались между собой женщины, сидя у открытых окон.

Днем в доме стояла тишина, и только изредка до их слуха доносился густой бас Шаха-джи, который большую часть времени лежал в своей комнате.

Ночью появлялись незнакомые люди. Они прямо проходили к Шаху-джи и подолгу разговаривали с ним.

Однажды на крыше был устроен концерт. Площадку на крыше красиво убрали, осветили газовыми светильниками, застелили коврами. К вечеру появились артисты. Когда все были в сборе, на крышу поднялся Шах-джи и сел, опершись на подушки. В тот день он принарядился — белоснежная муслиновая рубашка, шаровары из тяжелого шелка. В руке он держал шелковый платок, волосы его были густо смазаны бриллиантином.

Шах-джи подал знак, и концерт начался. Ноша и Раджа сидели в углу и смотрели широко раскрытыми глазами. Шах-джи слушал певцов, щедро бросая к их ногам деньги. Показав свое мастерство, артисты получали награду и уступали место другим. Концерт продолжался всю ночь, Раджа и Ноша, утомившись, уснули тут же, на крыше.

Так проходили день за днем.

—      Боюсь, что мы с тобой попали в ловушку,— с тревогой в голосе сказал как-то Раджа Ноше.— Ничего не делаем, все время сидим взаперти. Что-то тут не так.

Но Ноша с ним не согласился:

—      Брось! Вечно ты что-нибудь выдумаешь.

—      Не знаю, друг, но мне здесь становится страшно.

В тот день их неожиданно позвали к хозяину. Шах-джи сидел в большом кресле.

—      Ну как, отдохнули за это время? —улыбаясь, встретил их он.— Теперь придется поработать.

Ребята молча стояли перед ним.

—      Я думаю, пора вам заняться делом,— он закурил сигарету.— Но одно вы должны запомнить — со мной хитрить нельзя, будете хитрить — самим будет хуже. С плохими людьми и я плохой.

Раджа и Ноша согласно закивали, спеша заверить, что они не собираются его обманывать.

—      Чего вы, как коровы, головами мотаете? Поклянитесь.

Мальчики поклялись. Шах-джи крикнул в соседнюю комнату:

—      Эй, Нуре! Иди-ка сюда!

Вошел высокий худощавый мужчина. Ребята уже и раньше видели его в доме несколько раз.

—      С сегодняшнего дня они поступают в твое распоряжение. Мальчики ничего себе... Пристрой их на работу. Сегодня же возьми их с собой.

—      Хорошо!—живо отозвался Нур-хан.— Как прикажете.

—      Так вот,— продолжал Шах-джи, снова обращаясь к мальчикам,— он отведет вас в один дом, но туда вы войдете без него. Нуре будет ждать на улице. Там вы попроситесь на работу, для пущей важности расскажите о своих невзгодах, чтобы легче было устроиться. Соглашайтесь на любую оплату. Если договоритесь, на следующий день Нуре встретится с вами, вы должны ответить на все его вопросы и сделать все, что он вам прикажет. Понятно?

—      Понятно,— дружно ответили ребята.

—      Ну, идите!—он повернулся к Нур-хану, протянул ему десять рупий.— Это на расходы.

Нур-хан поклонился и вышел вслед за ребятами. Войдя к ним в комнату, он еще долго объяснял, что нужно будет им делать.

Под вечер они все вместе вышли из дому и сели в автобус, идущий к проспекту Джамшид. Сойдя с автобуса на проспекте Джамшид, Нур-хан направился вдоль проспекта, внимательно оглядывая дома по обе его стороны. Глаза его блестели, как у ищейки, напавшей на след. Вскоре он свернул к району Амал-колони и пошел медленнее. Ребята следовали за ним по пятам. На одном из перекрестков Нур-хан остановился, глаза его были прикованы к небольшому двухэтажному особняку, перед которым играли дети. Немного поколебавшись, он сказал, обращаясь к мальчикам:

—      Ну, начинайте отсюда.

Нур-хан еще раз повторил свои наставления и отправил их в дом. Ребята медленно подошли к воротам, у Ноши от страха дрожали ноги, Раджа бодрился. Нур-хан издали следил за ними.

Через несколько минут они вернулись. Им сказали, что слуги в доме не нужны.

—      Ничего страшного!—ободрил их Нур-хан.— Попробуем в другом месте.

Он указал им еще два дома, но там тоже ничего не получилось. Стемнело, и они все втроем вернулись в дом Шаха-джи.

98

Назавтра они отправились на поиски с самого утра. На этот раз — в другой район. Заглянули в несколько домов, в одном чуть было уже не сговорились, но Нур-хан где-то разнюхал, что хозяева держат сторожа и презлющую собаку, и он быстро позвал мальчиков обратно.

Около полудня Радже удалось получить работу в доме инженера. Хозяин был на работе, переговоры с Раджой вела его жена — женщина энергичная, и поэтому проворный и сообразительный Раджа сразу понравился ей. Ноша казался нерасторопным, растерянным, говорил, заикаясь от смущения. Хозяйка обещала платить Радже двадцать пять рупий в месяц и кормить два раза в день. Ноша вернулся к Нур-хану и сообщил об условиях, предложенных Радже. Тот весь просиял от радости. В тот день он больше никуда не повел Ношу и они вернулись домой.

Ночью Ноше не спалось. Сначала он думал о Радже, потом мысли перенесли его в родной город. Он вспомнил мать, сестру, младшего братишку и заплакал. Плакал долго, пока не уснул, сморенный усталостью.

На следующий день настроение не улучшилось, он был подавлен, тяжело переживая одиночество. Ходил по комнате из угла в угол или часами стоял у окна. Вечером за ним явился Нур-хан. Они отправились к дому инженера. Нур-хан послал Ношу за Раджой, а сам остался неподалеку. Подойдя к дому, Ноша увидел через окно Раджу. Он сидел рядом с двумя миловидными мальчиками у радиоприемника.

Заметив Ношу, Раджа вскочил и быстро вышел к нему.

—      Музыку по радио слушаешь?—с завистью спросил Ноша.

—      Да, повезло мне, Ноша! Я так доволен! — засмеялся Раджа.

—      Тебя зовет Нуре,— шепотом сказал ему Ноша.

При одном упоминании о Hyp-хане лицо Раджи помрачнело. Он постоял немного молча и, тяжело вздохнув, произнес:

—      Ну, пойдем.

—      Все в порядке? —спросил его Нур-хан, едва они приблизились к нему.

—      Да,— коротко ответил Раджа.

—      Никто тебя ни в чем не подозревает?,

—      Нет.

—      Сколько слуг в доме, кроме тебя?

—      Раз., два... три. Да, трое.

—       Все живут в доме?

—      Нет, няня и Рахмат на ночь уходят. Старик повар остается в доме.

Hyp-хан задумался о чем-то, потом снова начал расспросы:

—      Сколько мужчин?

—      Только хозяин, остальные еще дети.

—      Хозяин вечером уходил куда-нибудь?

—      Нет, не уходил.

—      А слуги как? Что за человек Рахмат?

—      Весь день сидит и дремлет. Хозяйка говорит, что он каждый вечер в кино ходит, и все время ругает его за это.

Hyp-хан дружески хлопнул Раджу по плечу:

—      А ты, брат, хитер! Молодец! Но придется еще кое-что сделать,— он вытащил из кармана десять рупий и протянул Радже.— Возьми, это тебе Шах-джи передал на расходы. Если нужно еще что-нибудь, скажи, я пришлю тебе через Ношу.

Раджа взял дрожащей рукой деньги и ответил, что ему ничего не нужно.

—      Тебе теперь следует узнать, где хранит хозяйка деньги и свои драгоценности,— сказал Hyp-хан, заговорщицки подмигивая одним глазом.— При случае хорошенько осмотри комнату, где хранятся самые ценные вещи.

Раджа изменился в лице, но Hyp-хан ничего не замечал.

—      Узнай также, когда по вечерам хозяин с женой не бывают дома, когда ходят в кино или в гости и во сколько возвращаются. Словом...— он не закончил начатую фразу.— Я теперь приду к тебе через пять дней. Сегодня понедельник, значит, это будет в субботу. К тому времени ты должен все разузнать. Понял?

—      Да.

Hyp-хан вытащил из кармана пачку сигарет, угостил Раджу и закурил сам. Ноша молча наблюдал за ними. Он ничего не сказал за все время разговора и только пристально смотрел на Раджу.

Докурив сигарету, Раджа распрощался. Hyp-хан с Ношей вернулись в дом Шаха-джи.

II

Наступил субботний день. Уже неделю Раджа служил в доме инженера. За это время он изучил хозяйство и порядки в доме, подружился со всеми детьми.

Ежедневно он рано утром выпивал чашку горячего чаю и доедал остатки с хозяйского стола. К этому времени няня собирала детей, и он отводил их в школу. Возвращался около девяти, когда хозяин уезжал на работу. Раджа бегом выполнял все его приказания. Дел в доме было не так уж много, но шума хоть отбавляй. В первый день Раджа даже растерялся, но потом понял, что к чему, и теперь быстро и проворно выполнял любое приказание. Скоро и без суматохи переносил он все необходимые хозяину вещи в машину. Заметив его усердие, тот как-то похвалил его при жене:

—      А Раджа — молодец! Расторопный малый!

—      Я ведь не ошиблась,— ответила она.— Я сразу увидела, что он толковый.

—      Можно ли было сомневаться в твоем выборе?!

Оба рассмеялись, а Раджа, смущенный, убежал. С того

дня он работал еще прилежнее. Его обязанности были не сложны, но он не сидел без работы ни минуты. В двенадцать он приводил из школы детей и мог бы отдохнуть, но Раджа принимался протирать мебель, чистить обувь или стирать белье. Все это входило в обязанности няни и Рах-мата, однако Раджа не задумывался над этим. Слуги тоже были довольны им, хотя сначала встретили его появление в доме довольно холодно.

Часов около четырех возвращались из колледжа старшие дети. Раджа и с ними успел подружиться. Они даже брали его с собой играть в крикет. Перед домом была большая лужайка, на которой собирались дети из соседних домов. До самой темноты гоняли они там мяч. Раджа уже немного научился бросать мячи. Хозяин и его жена не возражали против его участия в игре, наблюдая за ребятами с балкона.

Ужинали обычно в восемь вечера, потом он с младшими детьми слушал детские передачи по радио, иногда все вместе затевали шумную возню. Когда дети ложились спать, Раджа отправлялся к дочери хозяев, Нахид. Он и с ней был в хороших отношениях. Нахид училась в колледже, у нее была отдельная комната, вся уставленная полка-

ми с большущими, толстыми книгами. Она могла часами говорить по телефону или петь, аккомпанируя себе на пианино. Голос у нее был приятный, мелодичный. Раджа садился на полу у ее ног и слушал, закрыв глаза. Кончив петь, она шутливо хватала его за плечо своими тонкими пальцами с наманикюренными красным лаком длинными ногтями и говорила:

—      Эй, вставай! Концерт окончен, гони монету.

Он делал плаксивую рожицу и огорченно тянул:

— Уже?

—      Беги! Мне нужно заниматься!—смеялась девушка.

—      Я приготовлю вам кофе? — зная, что Нахид любила На ночь выпить чашечку кофе, предлагал Раджа.

—      Ну давай, чашечку выпью. Мне придется сегодня долго посидеть.

Раджа опрометью бежал на кухню, разогревал молоко и готовил кофе.

Пока она его пила, Раджа сидел подле нее. Отвечая на вопросы, он украдкой любовался ею и думал: «Боже, какая красивая девушка! Так бы и сидел, глядя на нее». В такие Мгновения Раджа был счастлив, хотя иногда его охватывала непонятная тревога и он уходил от Нахид расстроенный и грустный.

Махмуд и Анвар, кроме крикета, любили играть в карты. Ночью они закрывали дверь своей комнаты на ключ, U Раджа обучал их всяким фокусам. Играя, он так искусно Мошенничал, что вызывал у них удивление и восторг.

Но добрее всех к нему в доме была сама хозяйка. Раджа и для нее все делал с душой. Однажды днем он сидел в ванной и наводил глянец на обувь. Туфельки хозяйки заблестели, как лакированные. Хозяйка случайно заглянула в ванную и увидела, как он работает.

—      Раджа, если ты и дальше будешь так стараться, я позабочусь о твоем будущем. Только всегда будь честным и добросовестным. Немного подрастешь, я попрошу мужа — и он сделает тебя курьером.

—      Я буду курьером?!—обрадовался Раджа.— Буду носить белый китель и золотой пояс?! —он восхищенно покачал головой.— Вот будет здорово!

—      Это действительно будет неплохо. Шестьдесят рупий зарплаты, да еще чаевые! А работа не такая уж сложная.

—      А я не боюсь работы! — быстро проговорил он.

Хозяйка улыбнулась.

— Тебе надо научиться читать и писать. Станешь курьером, я подыщу тебе хорошую девушку и сыграем свадьбу,

Раджа смутился. После этого разговора он утроил свои старания.

Стоило его попросить что-то сделать, как он уже со всех ног мчался выполнять.

Прошла неделя. Раджа изменился даже внешне. Хозяйка дала ему кое-что из старой одежды Махмуда и Анвара. Каждый день, проходя мимо огромного, в человеческий рост, зеркала, он удивленно вглядывался в свое отражение и тихо шептал себе под нос:

— Да ты, старик, прямо студент!— Он подолгу задерживался у зеркала, любуясь собой.

Но сегодня уже после обеда Раджа начал нервничать: вечером должен был прийти Hyp-хан. При одном воспоминании о его огромных усах и почерневших от пана зубах Раджу мутило. Беспокойство его все возрастало. Ему не хотелось делать подлость хозяевам: они так добры к нему. Он хотел бы остаться с ними навсегда. Впервые в жизни Раджа познал теплоту семейного очага, где царит радость и спокойствие. Здесь ему нечего было бояться: дни проходили весело, ночью он имел возможность спокойно спать, а утром, полный сил и энергии, с удовольствием брался за любое дело.

К вечеру Раджа совсем скис. Он не знал, что делать. Не пойти на встречу с Hyp-ханом? Но это значило навлечь на себя гнев Шаха-джи, а он не замедлит расплатиться, и это Раджа знал хорошо.

' Раджа дрожал при одной мысли об ожидающей его каре. С другой стороны — как добра к нему хозяйка! А маленькие Лалли и Акку? Как они привязались к нему! Или Нахид с ее обжигающими душу глазами, наконец — Анвар и Махмуд с их дружеским расположением. Как он может предать и обмануть их всех? Он здесь сыт, обут, одет. Чем больше он думал обо всем этом, тем тяжелее ему становилось. Не вынеся больше терзавших его сомнений, Раджа вышел на лужайку и, присев под деревом, расплакался.

Вечером, когда уже стемнело, он увидел у ворот Ношу* Впервые в жизни Раджа почувствовал к нему отвращение, даже ненависть. Ему хотелось плюнуть Ноше в лицо и прогнать его отсюда, но он не мог этого сделать. Ноша тихонько подошел к нему и шепнул:

—      Нур-хан зовет тебя.

Раджа молчал, словно не расслышал его слов.

—      Недалеко отсюда Hyp-хан ждет тебя,— повторил Ноша.

Раджа сердито взглянул на него и бросил:

—      Ну и пусть ждет! Я не собираюсь идти к нему!

—      Не пойдешь?! — удивленно воскликнул Ноша.

—      Да, не пойду! Я больше не хочу иметь ничего общего с этими мерзавцами! — выпалил Раджа, задыхаясь от негодования. Потом, немного успокоившись, продолжал: — И тебе советую порвать с ними. Я найду для тебя работу в каком-нибудь доме. Отделайся ты от этих негодяев.

—      Что ты говоришь, друг? Когда это я хотел быть с ними заодно? Но это ведь очень опасные люди.

—      Плевал я на них! Скажу хозяину, так он их всех пересажает. Я не шучу!

—      Нет, Раджа, не делай этого, ради бога!—еще больше испугался Ноша.— Попадем в беду. Шах-джи — страшный человек, ссориться с ним опасно.

Но Раджа был непоколебим. Чеканя слова, он решительно повторил:

—      Так вот, я не собираюсь идти к этому негодяю, и ты тоже не смей впредь здесь показываться!—он повернулся и быстро скрылся в доме.

Ноша растерянно смотрел ему вслед. Когда он вернулся к Нур-хану, тот, глянув на расстроенное лицо Ноши, испуганно спросил:

—      Почему не пришел Раджа?

Ноша замялся, не зная, что сказать. Hyp-хан грозно посмотрел па него:

—      Говори прямо, в чем дело? Почему он не пришел?

—      Он... он говорит, что не придет.

—      Ах, вот как?! — процедил сквозь зубы Нур-хан.

—      Злой какой-то, запретил и мне приходить к нему! — добавил Ноша.

—      Ничего, мы быстро собьем с него спесь!

Нур-хан крепко схватил Ношу за руку и потащил за собой. Шах-джи, узнав о случившемся, весь побледнел от гнева и прорычал:

—      Придется поступить с ним по-другому!

В комнате наступила гнетущая тишина, потом раздался громовой голос Шаха-джи:

—      Нуре!

—      Да, хозяин? —тут же отозвался тот.

—      Теперь уже поздно, иди отдыхай. Завтра возьми с собой Лотина и проделай операцию номер девять. Я с самого начала говорил, что этот мальчишка — негодяй. Ну ничего, от нас он не уйдет.

—      Конечно, Шах-джи! Куда он денется! — поддакнул Hyp-хан, выходя из комнаты.

Ноша последовал за ним. Его волновала судьба товарища. Что они теперь сделают с Раджой? Не глядя на Hyp-хана, Ноша молча прошел в свою комнату.

На следующий день около восьми вечера Шах-джи позвал из своей комнаты Ношу. Тот быстро явился.

—      Ты тоже можешь пригодиться,— сказал Шах-джи, как всегда лежа в постели.—Помассируй-ка мне ноги, этот мерзавец Дулле черт знает куда запропастился!

Ноша присел и начал массировать ему ноги. Шах-джи молчал, в комнате стояла тишина. Вдруг послышался шум подъехавшей машины, громкий стук закрывшейся дверцы, а потом шаги и голоса нескольких людей, идущих по веранде.

Через минуту в комнату вошли Hyp-хан и Лотин, волоча за собой, как мышонка, перепуганного Раджу. Лотин приподнял его за шиворот и швырнул к кровати, где лежал хозяин. Раджа с грохотом свалился на пол и откатился в угол.

—      Пожалуйста, явился выродок! —доложил Шаху-джи Лотин.

Шах-джи присел на постели и уставился налитыми кровью глазами на скорчившегося на полу Раджу.

—      Чего скрючился?! — прохрипел он.— Стань прямо!

Дрожа от страха, Раджа поднялся на ноги. Но не успел

выпрямиться, как Шах-джи прыжком кинулся к нему и залепил пощечину. Раджа, вскрикнув, снова упал на пол. Шах-джи пнул его ногой — раз, другой, третий. Губа у Раджи была разбита в кровь. При каждом ударе он вскрикивал: «Не нужно, убьете!» Потом, как в молитве, сложил дрожащие руки и стал просить о пощаде.

—      Уже?—злобно спросил Шах-джи.— Нуре, я еще не удовлетворен. Сделай-ка ему растяжку, пусть запомнит на всю жизнь, что значит не сдержать клятву.

Hyp-хан склонился над Раджой, пригнул его голову к полу, а ноги скрестил за шеей. Раджа взвыл:

—      Умру я! Умру!

Hyp-хан ударил его по лицу, крики прекратились, но глаза мальчика, казалось, сейчас выскочат из орбит.

Через минуту Раджа весь задрожал и повалился на бок, но и это не принесло ему освобождения. Он катался из стороны в сторону, вскрикивая:

—      Отпустите меня! Ой, шея переломилась! Отпустите! Шах-джи, умоляю!

Ноша, оцепенев, наблюдал за этой ужасной пыткой. Он весь побелел, ноги его дрожали мелкой дрожью. Видя, что Раджа совсем обессилел и только хрипит, Шах-джи приказал:

—      Нуре! Отпусти его. Он уже готов.

Hyp-хан разнял ноги Раджи, и тот бессильно вытянулся на полу.

—      Это начало. Есть еще шесть операций. Последняя вот какая.— Шах-джи вытащил из-под подушки охотничий нож.— Разрежу на куски, и все. Ты думаешь, почему у нас двор не выложен камнем? Чтобы легче было могилы копать!

Раджа испуганными глазами следил за ножом.

—      Нет, нет, Шах-джи! — Он сложил в мольбе руки, потом, пошатываясь, поднялся, подошел к Шаху-джи и обнял его колени: — Простите меня! Больше это не повторится,— он громко зарыдал.

Шах-джи пинком отбросил его прочь.

—      Впредь все будет нормально?

Раджа стал божиться.

—      Клялся ты и в прошлый раз! — прервал его Шах-джи.— Помни! Если еще подведешь, быть тебе трупом. Я не оставляю в живых опасных для меня людей.

Раджа слушал его, склонив голову. Он все еще не мог унять дрожь в ногах. Шах-джи приказал принести кукурузные лепешки и накормить свою жертву. Когда Раджа немного пришел в себя, Шах-джи расспросил его обо всем, что его интересовало в доме инженера. Договорившись, что впредь Раджа сам будет приходить сюда и сообщать все, что нужно, Шах-джи приказал отвезти его обратно. Нур-хан посадил мальчика в машину, ожидавшую у дома, и увез.

Ill

Дом, окутанный ночной темнотой, казалось, дремал. Кругом стояла тишина — ни шороха, ни голосов, двери на запоре. Раджа сидел один в комнате. Кроме него, в доме остались только старушка — мать инженера и повар. Они давно уснули, все остальные ушли на какой-то праздник и должны вернуться не ранее полуночи. Раджа еще с вечера побывал у Шаха-джи и сообщил ему об этом. Теперь он сидел, напряженно вслушиваясь в каждый шорох.

Ночь стала еще глуше. Где-то далеко залаяли собаки. В это время за окном раздался свист — раз... другой... третий... Это сигнал: пришли люди Шаха-джи. Раджа испуганно вскочил с места, он весь дрожал. На некоторое время снова воцарилась тишина. Потом со стороны сада — оттуда, где деревья стояли стеной почти у самых окон, послышались осторожные шаги.

Опять наступила тишина — и наконец стук в заднюю дверь. Раджа вздрагивал при каждом ударе, но не спешил открывать. У него даже мелькнула мысль совсем не отзываться, но, вспомнив угрозы Шаха-джи, он не осмелился. Пройдя через смежную комнату в коридор, он подошел к двери, в которую стучали, и отодвинул засов. Снаружи кто-то рывком отворил ее.

В светлом проеме двери показалось страшное лицо Шаха-джи. Позади него стояли еще несколько человек. Все вошли в дом.

Шах-джи оставил одного из своих людей у входа и вместе с четырьмя другими последовал за Раджой. Дверь комнаты оказалась закрытой. Шах-джи сделал знак, один из его спутников быстро справился с замком. В комнате было темно. Раджа включил свет и указал на сундуки и шкатулки.

Отмычки служили безотказно, бандиты быстро вытаскивали нужное и складывали в кучу. Шах-джи стоял в дверях в величественной позе. Глаза его горели алчным огнем. За все время «операции» он не произнес ни слова, отдавая приказания движением глаз. Через несколько минут комнату нельзя было узнать: вся она была завалена разбросанными в беспорядке вещами, как лавка скупщика.

Вдруг послышался кашель старика повара. Все застыли. Старик покашлял еще и затих.

Шах-джи глянул на своих сообщников мрачным взглядом, и их руки снова заработали как заведенные.

Через пятнадцать минут самые ценные вещи были уложены в один чемодан, остальные — в другой, и все тихо покинули комнату. Шествие замыкал Шах-джи. Раджа тоже шел с ними. Когда все оказались в саду, Шах-джи шепотом приказал ему:

—      Пойдешь с нами, Раджа!

Больше никто не произнес ни слова. На улице у самого дома стояла черная машина — такси. Быстро погрузили чемоданы, расселись сами, и машина понеслась по ночному городу.

К дому Шаха-джи подъехали около одиннадцати. Шах-джи со своими людьми прошел к себе в комнату, а Раджу отослал к Ноше. Тот еще не спал. Несколько секунд они молча глядели друг на друга, потом Ноша шепотом спросил:

—      Ты вернулся?

—      Да,— едва слышно ответил Раджа.

—      Больше не пойдешь в тот дом?

—      Нет.

—      Почему?

—      Спроси у Шаха-джи,— Раджа выглядел очень утомленным. Не добавив ни слова, он улегся на пол и уставился в потолок. Ноша не спускал с него глаз.

—      Что теперь будет? —снова не выдержал он.

—      То, что суждено.

Ноша видел, что Раджа не расположен к разговору. Он лег в свою постель и затих. Они долго лежали молча, ворочаясь с боку на бок.

Со следующего дня за ними установили строгую слежку. В полдень Шах-джи сам заглянул к ним и приказал никуда не выходить, не заводить никаких разговоров с посетителями. На этот раз он не глядел на них грозно, напротив— старался быть внимательным, разговаривал с какой-то теплотой в голосе.

День ото дня он становился любезнее, чаще появлялся у них в комнате, приносил с собой фрукты и сладости, иногда одаривал пачкой сигарет. Он купил им обоим по шелковой рубахе, заказал красивые ремни, прислал даже карты, чтобы не скучали.

Но мальчики со дня на день ждали беды. Они осунулись, побледнели. Шах-джи тоже чувствовал себя не совсем спокойно. Брат инженера, которого они ограбили, занимал довольно высокий пост в полиции. Он поднял шум по поводу грабежа. Больше всего полиция заинтересовалась исчезновением Раджи и теперь разыскивала его, надеясь, что с него начнет распутываться клубок. Шах-джи ежедневно получал сведения об их действиях через своих агентов, служивших в полиции. Судя по всему, дальнейшее пребывание Раджи в его доме становилось опасным.

Как-то к Шаху-джи зашел его старый знакомый — скупщик краденого. Он и раньше закупал у него товар. Шах-джи, завидев его, облегченно вздохнул. Невысокого роста, болтливый, краснолицый Чаудхури был страшным любителем пана, причем выплевывал его где попало. За короткое время он мог заплевать им всю комнату. Однажды Шах-джи разозлился и чуть не выгнал его, потому что в жару имел обыкновение ложиться на полу совсем раздетым. Однако на этот раз Шах-джи встретил Чаудхури приветливо.

Они не виделись полтора года, и гость начал рассказывать все, что с ним произошло за это время. Из его слов Шах-джи заключил, что теперь он занимается в основном продажей женщин. Шах-джи искусно перевел разговор на волновавшую его тему и под конец сказал:

—      Чаудхури, у меня есть два мальчика. Уже проверены и на верность, и в работе.

—      Я покончил с такими делами! Сейчас на этот товар спрос небольшой,— засмеялся в ответ старый приятель. Потом, задумавшись о чем-то, продолжал:—Хорошо, что вспомнил. Был у меня один заказ. Смогут они пойти в приют?

—      Не задавай лишних вопросов, Чаудхури. Ребята толковые. Да они самым опытным карманникам нос утрут. Великолепно работают!

—      Вот как! — разинув рот, уставился Чаудхури на Шаха-джи.— Где же ты их раздобыл?

—      Сам обучил! Потратил на них немало, но зато с пользой.

—      А сколько ты за них хочешь?,

—      Не буду обманывать тебя. Я заплатил за них три тысячи, но теперь они стоят не меньше пяти.

—      Это дороговато.

—      Ну ради тебя скину немного.

Шах-джи сейчас больше всего хотел, чтобы оба мальчика были как можно дальше от Карачи. Немного поторговавшись, они сошлись на четырех тысячах. Пятьсот Чаудхури заплатил сейчас же, остальные обещал принести завтра вечером и тогда же забрать ребят,

Ноша и Раджа все еще не спали.

—      Ну и влипли мы, Ноша! — заговорил наконец Раджа.

—      Да, не знаю прямо, что и делать. Клянусь богом, страх так и берет за душу.

—      Надо попробовать выбраться отсюда.

—      Ты что?—испугался Ноша.— Убьют нас1

—      Все равно убьют. Как ты думаешь, почему за нами так следят?

—      Откуда мне знать?

—      Потому что боятся, что их поймают. Этот мерзавец Шах-джи разделается с нами, чтобы замести следы. Ему это ничего не стоит.

—      Пожалуй, ты прав,— согласился Ноша.— Он жестокий, от него можно всего ожидать.

—      Надо бежать. Немного смелости, и мы оставим их с носом.

—      Страшновато!—отозвался Ноша.

—      Не дрейфь! Попытаемся сегодня же. Положись на меня.

Послышался голос Шаха-джи. Ребята закрыли глаза, притворись спящими. Но хозяин не заглянул к ним, и они облегченно вздохнули.

Время тянулось медленно. Наконец, когда в доме все стихло, Раджа выглянул в дверь. На веранде храпел Нур-хан, у ворот слышался хриплый кашель сторожа. Раджа и Ноша осторожно вышли из комнаты, проскользнули мимо Hyp-хана и, затаив дыхание, замерли у двери лестницы, ведущей на крышу.

Раджа попробовал отодвинуть задвижку. Раздался скрип. Оба снова замерли. Hyp-хан заворочался во сне, почесал ногу.

Когда он опять захрапел, Раджа сделал еще одну попытку открыть засов. На этот раз удалось. Бесшумно поднявшись по ступеням, они выбрались на крышу. Прохладный ветерок обдал их лица. Небо было затянуто тучами. Ребята постояли немного молча, унимая дрожь в ногах. Раджа знаком показал Ноше на водосточную трубу. Он проверил, хорошо ли она закреплена, и, обхватив ее ногами, съехал вниз.

Спустившись, Раджа тихонько постучал по трубе. Ноша последовал его примеру, но нога у него соскользнула, раздался шум. Ноша замер в нерешительности.

—      Спустишься ты наконец или нет? — послышался снизу недовольный шепот.

Ноша закрыл глаза и заскользил вниз по трубе. Раджа вовремя подхватил его.

—      Молодец! Теперь мы на свободе.

Они быстро добежали до площади. Из переулка, ослепив их фарами, вылетела машина. Ребята прильнули к забору.

Вдруг откуда ни возьмись на них с лаем набросились собаки. Ноша и Раджа со всех ног кинулись прочь.

IV

Они перевели дух у какой-то полуразвалившейся каменной ограды.

—      Если бы не собаки, можно бы забраться в чей-нибудь сад и дождаться рассвета,— с сожалением сказал Ноша. Раджа промолчал.

Место, где они сейчас сидели, было совсем безлюдным. Жилые строения здесь кончались, дорога поднималась на небольшой холм и растворялась в темноте. Идти дальше ребята боялись.

Вдруг тьму снова рассек сноп яркого света автомобильных фар, выхватив на мгновение из темноты две тщедушные фигурки ребят. Раздался скрип тормозов. Раджа и Ноша зажмурили глаза и уткнулись в забор. Мотор машины взревел, и она на большой скорости пронеслась мимо. Кажется, все обошлось, но теперь было ясно, что надо как можно скорее покинуть это опасное место.

—      Неудачное мы выбрали место, Раджа. Пойдем куда-нибудь отсюда. По-моему, лучше отправиться на станцию, провести там ночь и заодно узнать, когда будет наш поезд,— предложил Ноша.

—      Ты соображаешь, что говоришь?! — презрительно посмотрел на него Раджа.— Там нас обязательно схватят. А я вовсе не хочу попадать в тюрьму по твоей глупости. Думаешь, Шах-джи дурак? Он уже давно Hyp-хана послал на станцию. Да и полиция нас ищет. Дурак ты еще зеленый, ничего не понимаешь!

—      Но куда же мы пойдем? — растерянно спросил Ноша.

—      Об этом я и думаю.

Оба замолчали. Немного погодя они решили, что возвращаться по этой дороге назад нет смысла, но и оставаться здесь было опасно.

Скрепя сердце ребята двинулись дальше.

Слева от дороги за каменной оградой раскинулся огромный сад. Справа была возвышенность. Кругом царила неприветливая тишина.

Ребята прошли около двух миль, когда заметили вдалеке шпиль минарета. Они прибавили шагу и вскоре оказались у мечети, со всех сторон окруженной густой стеной деревьев. На куполах мечети развевались флаги, внутри горел свет и слышались голоса. Ребята решили, что более безопасного места им не найти, и вошли во двор, по четыре стороны которого располагались навесы с покатыми крышами. Прямо перед ними под куполом находилась гробница, украшенная цветами и гирляндами из зелени. По ее четырем сторонам стояли колонны с зажженными светильниками. Два человека застыли в низком поклоне перед гробницей, остальные молились, стоя на коленях с закрытыми глазами.

Раджа и Ноша медленно подошли к гробнице.

В глубине длинного двора у огня сидел белобородый старец в тюрбане. Он перебирал четки и что-то шептал. Вокруг, склонив головы, сидело множество людей. Вдруг тишину нарушил возглас: «О всевышний!»

Оба испуганно оглянулись и увидели под одним из навесов группу людей, сидевших вокруг тускло горящей лампы. Мальчики подошли к ним ближе и сели в круг. Никто ни о чем не спросил их. Молящиеся были одеты в зловонные лохмотья, волосы давно не мыты и не чесаны, глаза воспаленные. Они громко переговаривались между собой, время от времени разражаясь неестественным смехом. В руках у одного из них был чилам . Он глубоко затянулся, так что в темноте ярко вспыхнул красный уголек, и передал чилам соседу. Вскоре очередь дошла до Раджи. Передавший ему чилам человек посмотрел на него налитыми кровью глазами и вдруг прокричал: «О всевышний!» Раджа оторопело схватил чилам и глубоко затянулся. Дыхание у него перехватило, и он быстро передал чилам сидящему рядом Ноше. Тот, не долго раздумывая, тоже затянулся и передал чилам соседу. Это были курильщики чараса.

Ношу и Раджу с непривычки мутило, кружилась голова, глаза застлало пеленой, тело стало невесомым и отказывалось подчиняться. Они пытались сначала бороться с этим незнакомым состоянием, но вскоре, сморенные сном, свалились в забытьи там, где сидели...

Давно поднялось солнце, мечеть наполнилась шумом и гомоном, а мальчики все спали. Раджа не проснулся бы и теперь, если бы не почувствовал, что кто-то тянет его за ногу. Перед ним стоял человек в грязных лохмотьях.

—      Жратва кончается! Иди скорее получать! — грубо сказал он и отошел. Раджа спросонья никак не мог сообразить, где он. Голова была тяжелая, в горле пересохло, все тело ломило. Он огляделся, вспомнил события вчерашнего дня и принялся расталкивать Ношу. Тот поднялся, тоже удивленно хлопая глазами. Обоим очень хотелось пить. Они сидели и думали, где бы раздобыть воды, как вернулся тот человек в грязных лохмотьях.

—      Вы все еще не получили своей порции?

—      А где? —спросил его Раджа.

—      Вон там, на кухне! — и он указал в сторону навеса, где толпился народ. Мальчики встали и направились к кухне. Полураздетые грязные люди, громко крича, тянулись к помосту, на котором стояло два человека. Один из них выдавал лепешки, другой накладывал в протягиваемые грязные медные и алюминиевые чашки вареную фасоль, одновременно ругая нищих.

—      Эй вы, ублюдки, осадите-ка немного назад! А ты, мерзавец, уже второй раз подходишь! Да не шумите же так!

Полуголые, истощенные люди выслушивали эту ругань и хохотали, как обезьяны, широко раскрыв рот и скаля зубы. Раджа и Ноша стали пробираться к помосту. Наконец им удалось получить по лепешке и горсти вареной фасоли.

Лепешки остыли, зато фасоль была горячая, и ребята с жадностью набросились на еду, хотя перцу в фасоли было так много, что драло горло. Потом они побежали к колодцу и напились из грязной алюминиевой кружки. Отяжелев после еды, мальчики прилегли в углу под навесом, где уже дремало много нищих и паломников, и незаметно уснули. Проснулись они, когда день клонился к вечеру, и сразу заметили, что шума и суматохи стало еще больше: народ прибывал.

Белобородый старец, сидевший у гробницы, жестами благословлял подходивших. Верующие угодливо целовали ему руку, клали в каждую ладонь по рупии и, пятясь задом, отходили.

Собрался опять и кружок курильщиков чараса. То и дело с их стороны доносились крики: «О всевышний!» Вдруг во дворе мечети Появился помощник полицейского инспектора в сопровождении четырех констеблей. Они подошли сначала к старцу, поговорили с ним и стали кого-то искать. Раджа и Ноша онемели от страха. Как загнанные звери, сидели они, втянув головы в плечи, в ожидании надвигающейся беды. Но все обошлось. Полицейские прошли мимо них и увели с собой мужчину из группы курильщиков чараса.

Наступила тишина, но ненадолго. Снова раздались крики наркоманов. Казалось, все уже забыли о визите полицейских — ведь для них это было обычным явлением. И только Раджа и Ноша не сразу опомнились от страха.

—      Раджа, и здесь небезопасно! — обратился к другу Ноша, когда шаги полицейских затихли.— Чуть-чуть не попались.

—      Да, здесь не стоит оставаться.

—      Но куда же мы пойдем?

—      Вот о чем я подумал, не знаю, согласишься ли ты со мной. Сердце подсказывает мне, что нужно пойти к хозяйке и все рассказать ей начистоту.

—      Узнает Шах-джи — прибьет нас! Ты же знаешь, что это за человек!

—      А если нас схватит полиция? Думаешь, лучше будет?

Ноша ничего не ответил.

К вечеру верующие повалили в мечеть толпами — была пятница. Ноша и Раджа решили, что самое лучшее — это возможно скорее добраться до дома, где раньше служил Раджа, и рассказать обо всем хозяевам. Расспросив дорогу, они отправились в путь.

К дому инженера они подошли поздно вечером, пройдя пешком несколько миль, едва держась на ногах от усталости. Раджа вдруг оробел, не решаясь войти. Он боязливо открыл калитку и неожиданно столкнулся с Акку и Лалли. Они бросились к нему с криком: «Раджа пришел! Раджа пришел!» Жена инженера едва не вскрикнула при виде Раджи и Ноши. Она быстро подошла к ним, но тут же испуганно отшатнулась. Мальчики стояли перед ней, виновато склонив головы. Женщине было жаль их, но у нее и мысли не было о прощении. В это время подъехал в машине муж.

—      Ты что здесь стоишь?—спросил он, и только тут заметил Раджу и Ношу.—Э, да никак Раджа!

С минуту поколебавшись, он пригласил ребят в дом. Оставив их с женой в своем кабинете, он вышел.

Раджа бросился хозяйке в ноги:

—      Простите меня! Я не виноват, я не виноват! — Он рассказал ей все о Шахе-джи и его шайке. Хозяйка слушала его молча. Ее тронуло откровенное признание, однако желание во что бы то ни стало вернуть пропавшие вещи оказалось сильнее. «Да пусть они хоть в ад провалятся, эти несчастные! Главное — найти свои вещи»,— подумала она.

Видя, что она молчит, Раджа взмолился:

—      Хозяйка, я хотел бы всю жизнь жить подле вас. Не отдавайте меня в руки полиции!

—      Клянусь богом, мы ничуть не виноваты!—в тон ему добавил Ноша.

—      Хорошо, хорошо!—неопределенно бросила она и покинула комнату.

Немного погодя Раджа подошел к двери и, толкнув ее, обнаружил, что она заперта.

—      Поймали нас, друг!—живо повернулся он к Ноше.— Дверь заперта снаружи!

—      Кто же это сделал?

Раджа не успел ответить, дверь с шумом отворилась, и в комнату, тяжело ступая коваными сапогами, вошли полицейские. Они надели мальчикам наручники, посадили в

машину и увезли. В полицейском участке с них сняли показания и заперли в камере. Этой же ночью было решено произвести налет на дом Шаха-джи.

Но тому уже было известно через своих людей об аресте Ноши и Раджи. Когда полицейские прибыли к его дому, они не нашли никого, кроме сторожа, которого тут же арестовали. От него удалось добиться, что Шах-джи со своими людьми покинул дом около десяти вечера, сказав, что скоро вернется. Полицейский инспектор установил за домом наблюдение и сообщил на все автостанции приметы беглецов. Полицейские посты между Карачи и Хайдарабадом получили строжайшее предписание проявлять особую бдительность. За ночь уехать дальше Хайдарабада они не могли: поезда за это время не отходили. Инспектор сидел за столом, с нетерпением ожидая сообщений.

Раджа и Ноша в камере предварительного заключения думали обо всем происшедшем, проклиная свою судьбу. Раджа молчал, Ноша время от времени бросал на него косой взгляд, как бы говоря: «Втянул ты меня в эту историю!»

Из кабинета инспектора доносилось покашливание. Около двух часов ночи раздался телефонный звонок. Инспектор схватил трубку. Ему сообщили, что неподалеку от Карачи в такси задержан человек с приметами Шаха-джи и с ним несколько подозрительных.

— Немедленно доставьте их сюда! — приказал инспектор.

Перед рассветом Шах-джи, Hyp-хан, Лотин и еще трое были доставлены в полицию.

Через день Шаха-джи отправили в тюрьму. Неделю длилось следствие. Краденые вещи нашли. Все доказательства были налицо. Шах-джи и его сообщники получили большие сроки, но вместе с ними на год тюремного заключения были осуждены Раджа и Ноша.

В тот же день их отправили в тюрьму для несовершеннолетних.


Божий поселок


Нияз поселился в доме своей новой жены. Он подремонтировал его, пристроил себе отдельную комнату, оклеил стены обоями, покрасил окна и двери. Дом было не узнать: он весь светился, как невеста в свадебном наряде.

С Султаной у Нияза установились очень сдержанные отношения. Он мало разговаривал с ней, почти никогда не заходил в комнату, в которой жили она и Анну. Все свободное время он сидел в своей комнате, неторопливо беседуя с женой о том о сем, часто водил Разию Бегум на базар и покупал все, что ей захочется. Дважды они вместе были в кино. Возвращаясь с работы, Нияз никогда не приходил с пустыми руками — приносил фрукты, сладости, цветы.

Дни проходили чередой в довольстве и спокойствии. В доме царило радушие. Больше всех была счастлива Разия Бегум. На щеках ее играл румянец, а в глазах появился какой-то особенный блеск. Вечерами она наряжалась и вся благоухала духами. Казалось, она даже помолодела. Теперь ее скорее можно было принять за сестру Султаны, чем за мать. А на Султане эти перемены в семье отразились совсем по-другому. Она замкнулась, почти не разговаривала с домашними и сидела целыми днями одна.

Стоял теплый сентябрьский вечер. Мать с Ниязом отправились в кино, захватив с собой и Анну. Султана печально сидела на кухне у очага. Дрова горели ярким пламенем, на дворе с каждой минутой становилось все темнее и темнее. С деревьев падали пожелтевшие листья. Осенний ветер подхватывал их, и они начинали кружиться в невольном танце, о чем-то шепчась между собой. Вдруг раздался чей-то голос.

Это Салман звал Анну. Султана вздрогнула, но не двинулась с места. Зов повторился. Девушка не выдержала, встала и подошла к двери, за которой стоял Салман — стройный юноша с всклокоченной головой, мягкими, застенчивыми глазами и добрым сердцем. Подул ветерок, зашелестели сухие листья. Они словно шептали Султане: «Он сейчас уйдет... Он пришел к тебе, но может уйти... Может уйти тот, в ожидании которого ты выплакала глаза... Из-за которого поблекли твои щеки... Он уйдет... Он уйдет...» Султана подняла засов и застыла. Салман вошел во двор и дрогнувшим голосом позвал:

—      Султана!

—      Что?

Оба замолчали.

—      Зачем вы пришли?—нарушила молчание Султана. В голосе ее звучала горечь. Салман почувствовал это и виновато опустил голову.

—      Просить у тебя прощения.

—      За что?

—      Ты, кажется, очень сердишься на меня?

Девушка ничего не ответила.

—      Султана, я не хочу ничего скрывать от тебя,— медленно выговаривая слова, продолжал Салман.— Сегодня я хочу рассказать тебе все... В ту ночь, когда я ушел из вашего дома, у меня в кармане не было ни гроша. Как же я мог забрать тебя к себе?! Я обошел всех своих друзей, но ничего не нашел. У меня не было даже какой-нибудь вещи, которую я мог бы продать. Я как безумный всю ночь бродил по улицам. Как мне передать тебе, что я пережил тогда?!

При этих словах, вырвавшихся из самой глубины его души, Султана вздрогнула. Она подняла на него глаза, в которых застыла боль, и молча слушала.

—      Ты, наверно, не знаешь, что я давно уже перебиваюсь кое-как. Отец не посылает мне больше денег, учебу я тоже не закончил, а мог бы уже в этом году получить диплом. Сейчас ищу работу, но пока ничего подходящего нет. Жизнь стала для меня мученьем. Я не хотел, чтобы и тебе пришлось испытывать голод и нужду, хотя больше всего на свете мне хотелось, чтобы ты была моей и была все время со мной!

Салман тяжело вздохнул, лицо его стало еще печальнее.

—      Почему же вы не поедете домой?—участливо спросила Султана.

—      Нет, туда я не вернусь! Я уже получил немало жизненных уроков и решил, что не буду прятаться ни за кого, встану сам на ноги. К такому решению я пришел в ту ночь. Это была незабываемая ночь в моей жизни.— Он снова вздохнул.— Я жил раньше бездумно, Султана. Теперь я хочу упорядочить свою жизнь.— Он взглянул на девушку и попросил: —Султана, не смотри на меня так. Не такой уж я плохой человек.

Она снова помолчала. Слышен был лишь шорох падающих листьев. Стало совсем темно, тишина казалась зловещей. Султана с испугом подумала, как бы не вернулись мать и Нияз.

—      Вы не обидитесь, если я вам что-то скажу?—спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжала:—Не приходите больше сюда.

Сердце Салмана сжала щемящая боль. Он не мог выговорить ни слова. Видя, что он молчит, Султана быстро заговорила:

—      Дело в том, что мама вышла замуж.

Салман удивленно посмотрел на нее:

—      За кого?

—      Вы его не знаете. Это наш родственник — Нияз.

—      Уж не тот ли, что держит скупочную лавку на базаре?

—      Да, тот самый. Откуда вы его знаете?

—      Так, встречались один раз.

—      Умоляю вас, не приходите больше к нам. Я очень боюсь. Идите. Они с минуты на минуту могут вернуться,— попросила девушка.

—      Хорошо, я уйду,— с горечью сказал Салман.— Но почему ты ничего не сказала мне о своей свадьбе, Султана?

—      О моей свадьбе?!

—      Ведь на следующий день, после той ночи, когда мы собирались бежать, была назначена твоя свадьба. Разия Бегум сказала мне об этом.

—      В тот день была свадьба моей матери.

Салман ничего не понимал.

—      Дело в том, что мама хотела сначала выдать замуж меня. Она не доверяет Ниязу.— Султана не пояснила свою мысль, но Салман все понял. Так, значит, Нияз его соперник! Он пытался подавить неожиданно вспыхнувшее чувство ревности, но так и не смог.

—      А как ты относишься к Ниязу?

—      Не знаю, я почему-то боюсь его,— откровенно призналась девушка.

Салмана тронула ее чистосердечность.

—      Моя наивная девочка,— нежно сказал он и привлек ее к себе.

—      Теперь идите, они могут сейчас вернуться,— испуганно вырвалась из его объятий Султана.

—      Если тебе нужна будет моя помощь, дай мне знать через Анну. Я думаю, ему можно довериться.

—      Как бы он не разболтал...

—      Предупреди его.

Салман вышел. Неужели он никогда больше не увидит Султану, думал он, идя по переулку. Ему многое хотелось сказать ей. Представится ли еще такая возможность? Он чуть было не повернул назад, но не решился.

Вдруг он услышал знакомый голос и увидел Нияза. Рядом с ним шли женщина в чадре и Анну. Нет, он совсем не хотел встречаться с Ниязом! Салман нырнул в какой-то переулок и обходным путем добрался до базара. Здесь все уже было закрыто, за исключением лавок, торгующих паном, и чайных, в которых, как обычно по вечерам, было людно. Салман проголодался, но в кармане у него было всего двенадцать анн, поэтому он прошел в конец базара, где был расположен небольшой постоялый двор. Желая польстить самолюбию своих клиентов, хозяин прибил доску с громким названием:      «Любимый шахом

отель». Почти все столики в зале были заняты. Посетители — в основном трудовой люд — громко переговаривались между собой, хохотали без стеснения, употребляя при этом крепкие выражения.

Салман выбрал столик в дальнем углу, здесь было полутемно, но зато не слишком людно. Напротив, громко чавкая, сидел какой-то мужчина. Салман брезгливо взглянул на него и заказал ужин.

Вскоре ему принесли две теплые лепешки и тарелку с острым соусом. Салману нравилось это заведение — готовили здесь вкусно и главное недорого. За ужин он заплатил всего семь с половиной анн.

Выйдя на улицу, Салман неожиданно столкнулся с преподавателем истории своего колледжа, профессором Али Ахмадом. Салман хотел было проскочить мимо, но профессор сразу узнал его.

—      Господин Салман!

Неохотно обернувшись, Салман увидел, что профессор идет ему навстречу, приглаживая на голове жиденькие волосы. На его усталом, поблекшем лице с задумчивыми глазами играла приятная улыбка. Профессор внимательно оглядел Салмана.

—      Что-то вы похудели.

—      Болел,— соврал Салман.

—      Далеко вы собрались?

—      Иду домой.

—      Если у вас нет никаких планов, пойдемте со мной, выпьем по чашке чаю. Я живу недалеко отсюда.

Салман не мог отказаться и молча пошел рядом. Вскоре они оказались у двухэтажного дома. Профессор открыл дверь и пригласил Салмана следовать за ним. Они поднялись по темной лестнице на второй этаж и, пройдя по коридору, освещенному тусклой лампочкой, оказались в темной комнате. Али Ахмад щелкнул выключателем. Салман огляделся. Комната была довольно просторной. Скромная софа из тростника, несколько стульев, письменный стол и книжный шкаф — вот и вся мебель. На столе стопка книг и бумаг. Все говорило о том, что хозяин недавно покинул свое рабочее место.

Али Ахмад взял со стола иллюстрированный журнал и протянул его Салману:

—      Полистайте, а я пока приготовлю чай.

—      Не беспокойтесь, я...

—      Какое там беспокойство? — перебил его Али Ахмад.— Я каждый день пью чай в это время и всегда готовлю его сам. Мой слуга уходит домой сразу после ужина.

—      Я помогу вам.

—      Спасибо, но вы не сможете приготовить чай лучше, чем я. Это не так просто, мой дорогой.— Он вышел из комнаты, Салман бездумно листал журнал, рассматривая картинки. Из кухни доносился звон посуды.

Вскоре Али Ахмад вернулся с подносом. Они не торопясь пили крепкий чай и курили. В открытые окна залетал прохладный ветерок, голоса прохожих на улице посте* пенно смолкли, стало тихо.

Али Ахмад пристально посмотрел на Салмана.

—      Чем вы сейчас занимаетесь?—спросил он,

—      Ничем,— коротко ответил Салман.

—      Что собираетесь делать?

—      Не могу сказать.

—      Но вы же думаете о будущем?

—      Когда это наше общество давало возможность строить планы на будущее? — серьезно ответил ему вопросом на вопрос Салман.— Такое право принадлежит только избранным, но я, к сожалению, не в их числе.— В тоне его звучала горечь. Али Ахмад улыбнулся.

—      Чем говорить отвлеченно, почему бы нам не поговорить конкретно. Вместо того чтобы обрушиваться на наш общественный строй, расскажите-ка лучше о себе.

—      Дело в том,— с той же горечью продолжал Салман,— что я хочу получить образование, но сделать это не могу. Хочу получить работу — и опять не могу. Хочу жить как человек, но у меня нет для этого возможностей. Все упирается в простой вопрос — нужны деньги, а их нет.

Али Ахмад немного помолчал, потом заговорил:

—      Вы были способным студентом. Очень жаль, что вы бросили учебу.

—      Вы не считаете меня бездарным? Так пойдемте со мной как-нибудь в контору, где мне отказывают в работе как абсолютному тупице.

—      Я очень сочувствую вам.

—      Простите! — разозлился Салман.— Я не нуждаюсь в сочувствии.

—      Вы действительно больны!—с тревогой сказал профессор.

—      Нет, не болен! Вы живете в четырех стенах и знаете жизнь по книгам. А я изучил ее в барах, в публичных и игорных домах. Я познал ее в голоде и, спотыкаясь на каждом шагу, стал опытным. Посмотрите на жизнь трезво, и вы увидите, как она жестока!

Он говорил горячо. Огонь, давно уже пылавший в его груди, внезапно вырвался наружу. Сегодня он обнажил все раны своего сердца. Его не остановило сознание того, что перед ним его бывший учитель.

Али Ахмада совсем не рассердила его исповедь. Он все так же ласково улыбался.

—      Мне жаль, что трудности надломили вашу душу. Вы избрали неверный путь. Нельзя становиться в оппозицию к обществу. Это очень опасно. Вы неглупый человек, а умные молодые люди—надежда народа.

Салман, казалось, очень устал. Он уже выпил несколько чашек чаю и беспрерывно курил.

—      Вы можете уделить мне немного своего времени? — снова обратился к нему профессор.

—      Конечно, я ничем не связан.

—      Приходите ко мне послезавтра. Я кое-куда сведу вас.

—      Что там будет?

—      Увидите.

Салман согласился. Было уже поздно. Распрощавшись с хозяином дома, Салман ушел.

II

На третий день он, как и обещал, явился к профессору. Тот уже ждал его. Они тотчас вышли из дому и неторопливо двинулись по улицам, наслаждаясь вечерней прохладой. Али Ахмад ничего не говорил, и Салмана мучило любопытство.

Примерно через полчаса профессор остановился у красивого особняка и пригласил Салмана войти в дом. В гостиной уже собралось несколько человек, беседовавших между собой. По долетавшим до него обрывкам разговоров Салман понял, что здесь состоится какое-то собрание.

Ровно в восемь часов все прошли в просторную комнату. Посредине ее стоял длинный стол, вокруг мягкие, удобные стулья, напротив каждого из них на столе лежали бумага и карандаш, как это обычно бывает на всевозможных заседаниях и конференциях.

Из светильников, скрытых у самого потолка, лился ровный свет, тихо колыхались шелковые занавески на окнах.

Салман опустился на один из стульев и огляделся. Председатель собрания Сафдар Башир сидел, посасывая массивную трубку. Высокий, стройный, с тонкими чертами лица и умным взглядом, он производил приятное впечатление. Кроме него, в комнате было еще восемь человек. Три безработных выпускника университета, врач, недавно уволенный с государственной службы, старший преподаватель государственного колледжа — Али Ахмад, мелкий чиновник и два студента.

Сафдар Башир месяц назад вернулся из Лондона, где изучал в Кембридже социологию. Его возвращение на родину было вызвано неожиданной смертью отца. Сафдар бросил учебу и немедленно вернулся домой. Отец оставил большое наследство. После раздела между братьями и сестрами Сафдар получил этот дом и восемьдесят тысяч рупий наличными. Он долго думал, что делать с деньгами. Сначала решил, что неплохо было бы превратить их в восемь миллионов или поехать путешествовать. Но его больше всего влекла общественная деятельность. Еще будучи студентом, он был лидером студенческой федерации, а за участие в движении «гражданского неповиновения» в 1942 году даже попал в тюрьму. Сафдар поделился своими мыслями с ближайшими друзьями, и результатом явилось сегодняшнее собрание.

Заседание открыл сам Сафдар Башир. Он был прекрасный оратор. Прежде всего он изложил цели, которые преследовало это собрание, потом рассказал о деятельности политических организаций в Лондоне, о различных молодежных организациях, служащих интересам народа, и перевел разговор на бедственное положение пакистанского народа, на его отсталость и угнетенность. В конце своего выступления он обратился с призывом помочь ему в благородном деле служения народу.

Вслед за ним выступило еще несколько человек, точка зрения которых в основном не шла вразрез с предложением Сафдара. Все высказались за необходимость создания организации, служащей интересам народа.

Собрание затянулось до полуночи. Салман слушал молча, время от времени делая пометки на лежавшем перед ним листке бумаги. Оклеенная розовыми обоями комната, ровный, льющийся с потолка свет, тихо колышущиеся занавеси — все казалось ему загадочным и романтичным.

В конце собрания было решено положить начало организации «Штурмующие небо»; члены организации отныне будут именоваться «жаворонками» (это название было предложено Сафдаром). Гербом организации избрали белый лотос.

После собрания Сафдар Башир пригласил членов только что родившейся организации — а их было всего десять человек — в столовую, где заранее был накрыт ужин. По предложению Али Ахмада каждый рассказал коротко о себе. Представилось немало поводов для шуток и смеха. Было решено назавтра в девять вечера созвать второе заседание организации. Затем машина Сафдара развезла всех по домам.

Салман в эту ночь долго не мог уснуть, думая о событиях прошедшего вечера. Наконец-то у него снова пробудился интерес к жизни!

На следующий день состоялось второе заседание. На этот раз никто не произносил длинных речей. Прежде всего был зачитан устав организации, принятый с незначительными дополнениями. Потом Сафдар раздал всем анкеты члена организации и предложил заполнить их. Каждый должен был расписаться в том, что будет служить интересам страны, народа, будет выполнять все пункты устава.

Был избран и руководящий состав организации. Сафдар Башира избрали председателем, Фахим Алла — его заместителем, а профессора Али Ахмада — генеральным секретарем.

Единогласно было принято предложение Сафдар Башира, чтобы все члены организации оставили государственную службу. Каждому будет выплачиваться по восемьдесят рупий в месяц на расходы, для этих целей Сафдар выписал чек на двадцать тысяч рупий и обещал впредь выделить еще.

По предварительной программе было создано пять групп по два человека, в обязанности которых входило провести расследование о нуждах населения в различных районах города и внести по истечении недели свои предложения по характеру работы организации.

На следующий же день «жаворонки» принялись за работу. Штаб их расположился в доме Сафдара.

Еженедельное заседание организации проходило, как обычно, вечером. Все пять групп представили письменные проспекты своих предложений. После долгих споров и обсуждений было решено, что прежде всего надо ознакомить народ с его гражданскими правами. Для этой цели необходимым признали следующее:

1.      Начать кампанию по ликвидации неграмотности взрослого населения.

2.      Открыть несколько библиотек-читален.

3.      Проводить собрания в различных районах города для ознакомления народа с его гражданскими правами.

После утверждения этой программы члены организации вновь были разбиты на группы по три человека в каждой. Доктор Зеди, самый старший из всех «жаворонков», был назначен руководителем этих групп. В его обязанности входило наблюдать за их работой, помогать устранению недостатков.

Салман попал в группу профессора Али Ахмада, который к тому времени уже уволился из университета и целиком отдался новой работе. Помимо него, в эту группу вошел один из студентов, Али Ахмад выбрал их, потому что он отлично знал психологию студентов и мог как нельзя лучше использовать их в работе.

Вечером группа профессора отправилась на окраину города. Их необычная ноша — большая доска и прожектор — сразу привлекла к ним внимание. Прикрепив доску к полуразвалившемуся забору, они зажгли прожектор и молча стали ожидать, когда соберется народ. Вскоре их окружила толпа. Али Ахмад рассказал о пользе просвещения, разъяснил причины и цели своего прихода. Так начал он свой первый урок. Профессор говорил не спеша, чтобы слова его могли дойти до сознания присутствующих.

— Посмотрите, у меня в руке трость,— он показал всем свою трость, высоко подняв ее над головой.— Сейчас я нарисую на доске ее изображение в перевернутом виде. Потом мы приставим к ней еще палочку и тогда получится «ла».

Собравшиеся внимательно следили за каждым его движением. Али Ахмад помолчал, наблюдая за реакцией аудитории, потом нарисовал рядом с прежним рисунком еще один такой же и, улыбаясь, пояснил:

—      А теперь это уже «лала» .

Люди удивленно захлопали глазами. Али Ахмад, продолжая улыбаться, сказал:

—      Так вы поняли, как пишется «лала»?

Нестройный хор голосов ответил:

—      Да, поняли!

—      Ну-ка, повторите это слово три раза.

Все трижды громко прокричали «лала». Али Ахмад теперь видел: ему удалось их заинтересовать.

—      Завтра мы расстелим на земле циновки, а сегодня я попрошу вас присесть просто так.

—      А чего просить-то?—раздался голос из толпы.— Пожалуйста, мы сядем!

Один за другим собравшиеся уселись на земле.

Али Ахмад написал на доске рядом с «лала» «ла».

—      Теперь у нас получилось «лала ла». Так мы обратимся к лале, если нам что-нибудь понадобится.

Потом он приписал еще одно «ла» и, улыбаясь, сказал:

—      Теперь пусть кто-нибудь из вас прочитает. Что написано на доске?

С минуту стояла полная тишина, все сидели, напряженно вглядываясь в доску. Какой-то старик, запинаясь, по слогам прочитал:

—      «Лала лала». Верно, господин учитель?

—      Да, вы прочитали совершенно верно,— снова улыбнулся Али Ахмад. В это время раздалось сразу несколько голосов:

—      Мы тоже прочитали, но побоялись сказать!

Али Ахмад пожурил их:

—      Очень плохо. Читайте вслух так, как поняли. Если будете бояться да стесняться — дело не пойдет.

Он предложил всем хором повторить фразу «лала лала» пять раз. На этом урок закончился, все повскакали с мест и окружили Али Ахмада и его помощников, засыпав профессора вопросами. Он подробно отвечал на каждый вопрос. Салман удивленно следил за беседой Али Ахмада. Еще больше он поразился, когда новые ученики сами предложили подготовить место для учебы, установить газовые фонари, достать циновки. Салману казалось, что люди будут смеяться над их затеей, поэтому он со страхом шел на первую встречу. Он считал, что народ не понимает, насколько он темен и невежествен, а если и понимает, то вовсе не хочет избавиться от этого, что он подобен червям, рождающимся в нечистотах и там же умирающим.

Назавтра, когда они пришли на свой участок, на перекрестке их уже поджидало несколько человек. Два молодых парня, улыбаясь, бросились им навстречу. Они взяли из рук Салмана доску и прожектор.

— Учитель, вы больше не приносите их,— обратился один из них к Али Ахмаду. —Мы уже все достали сами.

Во дворе одного из домов, под железным навесом, где раньше стояла лошадь погонщика тонги Мухаммада, была расчищена большая площадка. Стены побелили и повесили доску, рядом поставили плохенький столик и три стула. Прожектор поставили на стол, сноп света ярко осветил доску. Для учеников на земле расстелили циновки. И все это — за один день! Салман не верил своим глазам.

Али Ахмад начал второй урок.

Накануне люди собрались на зрелище, сегодня же было заложено начало школе, число учеников которой достигло двадцати человек. Среди них были и молодые, и люди среднего возраста, и совсем старики с длинными белыми бородами,— но все из низших сословий:      кули с

захудалых фабрик, ремесленники, мастеровые, лоточники.

Дня через три число учеников выросло до сорока. Вероятно, их было бы и больше, но Али Ахмад решил ограничиться таким составом, иначе ему пришлось бы заново начинать обучение вновь прибывших.

Попутно с обучением населения Али Ахмад тренировал Салмана и второго члена своей группы. Он проводил с ними беседы о методике преподавания, а вечером на практике показывал, как это делается, по очереди предлагая им самим вести урок. А уже через неделю Али Ахмад счел возможным дать им самостоятельную работу. В соседних кварталах тоже были открыты две школы по типу школы Али Ахмада. К профессору приходили делегации из других районов с просьбой организовать и у них обучение неграмотных.

Салман с головой ушел в новую работу. Каждый проведенный урок доставлял ему огромное удовлетворение.

В тот день, когда суд приговорил Ношу к тюремному заключению, его мать поставила свою подпись на страховых бумагах. Нияз выполнил первую часть намеченного плана — застраховал жизнь жены на пятьдесят тысяч рупий.

Домой оба они возвращались довольные. Разия Бегум считала, что она не ошиблась, выйдя замуж за Нияза: он, как и ее первый муж, любит ее, заботится о ней, выполняет любой ее каприз. Детям ее тоже живется хорошо. Анну даже поправился от хорошей пищи, на щеках его появился румянец.

Султана, правда, иногда беспокоит ее своей замкнутостью. Разия Бегум знала, что ее гложет, но не хотела бередить ран, мечтая лишь об одном — поскорее выдать дочь замуж. Однако заговорить об этом с Ниязом она боялась, хотя теперь уже перестала ревновать его к Султане.

В доме царили мир и покой, и Разия Бегум была за это очень благодарна Ниязу, стараясь отплатить ему сторицей.

Рано утром она готовила ему воду для купания, свежее полотенце, мыло, чистила его ботинки, наглаживала рубашку и брюки.

Пока Нияз купался, Разия Бегум готовила завтрак. Никогда ее муж не уходил в лавку голодный. Из дому он выходил как наваб. Друзья добродушно посмеивались над ним: «Да ты просто расцвел, помолодел лет на десять!»

И действительно, цвет лица у него стал более здоровый, во всем облике появилось какое-то спокойствие — и все это дело рук жены, к которой он испытывал двойственное чувство: и привязанность и ненависть. Эти два чувства все время боролись в его сердце. Иногда, тронутый ее вниманием и заботой, он думал, что неплохо бы прожить с ней всю жизнь. Ему нужна была женщина, заботящаяся об уюте. Но тогда он потерял бы пятьдесят тысяч рупий. На такую жертву Нияз не был способен: ведь рее и было затеяно из-за этих денег, он уже вынашивал планы, как он ими распорядится. Кроме того, есть еще и Султана! В сердце его при виде цветущей красоты девушки всегда загорался огонь.

В таких размышлениях и проходили дни Нияза. Он подумывал, что пора бы приступать к исполнению второй части намеченного плана, но что-то мешало ему.

Обычно Нияз возвращался домой часов в девять вечера. Жена с улыбкой встречала его в дверях.

—      Что-то вы сегодня поздно. Ужин уже остыл давно.— Она брала у него сверток (он никогда не приходил домой с пустыми руками), усаживала на стул, стирала полотенцем пот со лба и шеи, снимала ему туфли и подавала домашние тапочки. Когда он шел умываться, Разия Бегум уже хлопотала на кухне, разогревала ужин. Нияз любил сладкое, и она не забывала об этом. Они усаживались рядышком и неторопливо ужинали. Султана и Анну в это время обычно уже спали.

Нияз ел, смакуя вкусно приготовленную пищу, и думал: «Нияз, Нияз! Эта женщина словно возродила тебя. Такого блаженства ты не испытывал и в доме отца родного!..»

Это случилось однажды, когда Нияз по какому-то срочному делу вернулся домой часов в одиннадцать утра. Султана была совсем одна. Обычно Разия Бегум редко отлучалась из дому, но сегодня она ушла к родственнице.

Нияз сначала поискал жену и, не найдя, подошел к Султане, сидевшей на веранде.

—      Куда мама ушла, Султана?

—      К тетушке Дилбари. Она скоро вернется.

Нияз хотел еще что-то спросить у нее, и взгляд его упал на спину девушки. Кофточка на спине была порвана, и через прореху проглядывало белое тело. Нияз не мог отвести глаз от этого места.

—      Ты почему молчишь?—наконец спросил он.

—      Голова болит,— нехотя ответила девушка.

—      Давай я тебе сделаю массаж,— улыбнулся Нияз.

Он положил обе руки ей на голову.

—      Не нужно, не беспокойтесь! Она и так пройдет.

—      Почему ты избегаешь меня? —спросил он, смущенно улыбаясь.

Что она могла сказать ему?

—      Отвечай же! В чем дело? — настаивал Нияз.

—      Почему вы так думаете?

—      Потому что ты сторонишься меня.

Султана рассердилась, но сдержанно спросила:

—      Что вы имеете в виду?

—      Ты на меня сердишься за что-то?

—      Нет, вам так кажется.

Нияз молча смотрел на нее, потом вдруг наклонился и поцеловал в щеку. Султана резко отстранилась и вскочила, глядя на него полными гнева глазами. Нияз попытался подойти к ней, но она дала ему пощечину и вскрикнула:

—      И не стыдно вам?! Посмейте только дотронуться до меня!

Она убежала в свою комнату, вся дрожа от негодования. Нияз же истолковал ее поведение по-своему. Он решил, что Султана обижена на него за то, что он женился на матери, а не на ней. Постояв еще немного во дворе, он, тяжело ступая, пошел прочь.

Сидя в лавке, Нияз решил, что нужно поскорее кончать с задуманным, иначе Султана ускользнет из рук. Когда он возвращался вечером домой, где-то в глубине души у него зародился страх. Что, если Султана рассказала обо всем матери? Но жена, как всегда, встретила его приветливой улыбкой, и он еще раз удовлетворенно подумал, что в сердце Султаны наверняка теплится любовь к нему. Нияз дал себе слово завтра же навестить доктора Мото.

Но назавтра он не смог встретиться с доктором. Едва он вышел из дому, как наткнулся на смуглого подвижного сикха * — торговца.

— Не хотел бы ты заключить со мной одну сделку? — обратился тот к Ниязу.

Они как-то провернули вместе одно дельце, но тогда сикх действовал через посредника.

—      Бери товар, не то потом пожалеешь! Гарантирую — выручка будет что надо! — продолжал сикх.

—      А что у тебя? — спросил Нияз с неохотой.

—      Сигареты.

—      Я не занимаюсь продажей сигарет.

—      Ты бы немного поучился у меня, как нужно торговать,— улыбнулся сикх.— За рынком-то хоть следишь? Знаешь, на что сейчас большой спрос?

Нияз подумал, что если в городе перебои с доставкой сигарет, то сделка может оказаться выгодной.

—      Хорошо, пойдем, я взгляну на товар.

Они взяли тонгу и подъехали к отелю, в котором остановился сикх. Пять ящиков были набиты сигаретами. Сошлись на цене в две тысячи рупий. Нияз привел сикха домой, заплатил ему двести рупий задатка, остальные обещал отдать, когда тот доставит товар в лавку.

Проводив торговца, он отправился в полицейский участок разыскать сержанта полиции Мухаммад-хана, своего старого знакомого. С начальником полиции он никогда не встречался, всегда имея дело только с Мухаммад-ханом.

Нияз переговорил с Мухаммад-ханом, вручил ему двести рупий и, успокоенный, покинул полицейский участок. На рынке он расспросил торговцев табачными изделиями. Действительно, спрос на сигареты был большой, и Нияз с выгодой перепродал им товар.

Около десяти часов сикх привез все пять ящиков, Нияз расплатился с ним сполна, напоил чаем и распрощался.

Назавтра утром ящики были уже пусты. Нияз выручил на этой сделке тысячу рупий. Он был доволен, ведь все случилось так неожиданно. Ему даже не пришлось беспокоиться за то, что он прячет в лавке незаконный товар. На радостях Нияз отказался от мысли обратиться поскорее к доктору Мото, пораньше закрыл лавку й отправился в кино с женой и Анну. Султана осталась в доме одна. Она молила бога, чтобы он привел к ней сейчас Салмана.

Был тихий вечер, в небе мерцали звезды, легкий ветерок шелестел в ветвях деревьев, и ей казалось, что листья радостно хлопают в ладоши. Она сошла с веранды во двор и, вздохнув полной грудью, невольно прислушалась к шагам прохожих в переулке, не послышатся ли среди них шаги Салмана.

IV

Салман тряпкой стер с доски написанное и повернулся лицом к классу. Перед ним на циновках сидело тридцать шесть человек с загорелыми лицами, в грязной, поношенной одежде. Это были его ученики.

—      Сегодня я буду экзаменовать вас,— объявил Салман.

—      Экзаменовать...— приглушенно протянул кто-то.

—      Да. Я напишу на доске предложение и попрошу кого-нибудь из вас прочесть его. Остальные должны молчать.

Он писал предложение за предложением, спрашивая то одного, то другого. Некоторые читали с легкостью, не задумываясь, другие медлили, но экзамен выдержали все. Салман был доволен. Ведь по программе оставалось еще двенадцать занятий, а его ученики уже неплохо читают, и главное — с каким интересом они относятся к учебе!

Салман начал писать предложения посложнее. Кое-кто и эти прочитал без труда, другие растерялись. Вскоре он перешел от прозы к стихам. Как раз в это время появился Али Ахмад. Он часто захаживал в группы своих помощников, наблюдал за их работой, потом давал им советы. Салман писал, повернувшись к ученикам спиной, и не заметил профессора. Тот молча наблюдал за ним.

Окончив писать, Салман предложил прочитать стихотворение одному из учеников. Тот отлично справился с задачей. Салман написал еще несколько строк потруднее, чтение которых требовало большего внимания. По поводу одного стихотворения даже возник спор.

Ночь, смеясь, говорит: поди-ка в таверну,

А потом загляни к красотке.

Если ж этого сделать не в силах —

Отправляйся-ка, друг, в пустыню!

Ученик, которому он предложил разобрать стихотворение, прочел его, но вторая строка вызвала у него беспокойство.

Это был человек средних лет, с жиденькой бороденкой, донельзя истощенный — кожа да кости. Он постоял, напряженно размышляя о чем-то, и спросил Салмана:

—      Господин учитель, я не понял, кто же такая «красотка»?

Сзади раздался голос:

—      Да это же сестра Боты! Неужели не ясно?

—      Неправда!—раздался другой голос.— Речь идет о той женщине, что из Калькутты!

—      Ну чего ты болтаешь? — набросился на него какой-то старик.— Это совсем о другой.

Салмана смутили эти реплики. Он быстро стер с доски строки и написал другие:

Не спрашивай, что у меня на сердце — пустота

и тьма...

Настал вечер разлуки, прощальный вечер...

Не успел он вызвать кого-нибудь, как с места встал молодой парень:

—      Господин учитель, в последнем слове вы не дописали букву,— он гордо оглянулся по сторонам, словно говоря, вот я какой, уже замечаю ошибки учителя.

Салман хотел было похвалить его, но к нему обратился с вопросом старик:

—      Господин учитель, а что это за «вечер разлуки»?

—      Садись, отец! — произнес чей-то насмешливый голос.— Тебе этого не понять.

—      Это всякие любовные словечки! — вмешался в спор еще кто-то. И громко выкрикнул: — «Эй, Мадхубала, напои меня из чаши блаженства!»

Поднялся шум. Некоторые требовали, чтобы нарушитель дисциплины покинул помещение, но тот никак не хотел уходить, оправдываясь тем, что просто прочитал строку из стихотворения. Другие выступили в его защиту. Обе группы начали спорить и ссориться между собой. Салман растерянно молчал. Али Ахмад поспешил ему на помощь. Ему с трудом удалось усмирить спорщиков.

Домой возвращались поздно. По дороге Али Ахмад говорил Салману, что люди, которых он сейчас обучает грамоте, очень отсталые по своему развитию. Цель организации — научить этих людей читать и писать, их дальнейшее развитие возможно только после этого.

—      Твое романтическое настроение невольно передалось и твоим ученикам,— засмеялся он.

Салман густо покраснел. Не пытаясь оправдываться, он молча шел рядом с профессором.

Через несколько дней состоялось ежемесячное собрание общества. Доктор Зеди доложил о деятельности всех групп. Из его сообщения было видно, что наибольших успехов достигла группа Али Ахмада, зато очень скромными оказались результаты работы группы по созданию библиотек-читален. Была открыта только одна читальня в районе, где почти все население безграмотно, поэтому она все время пустовала. Редкий посетитель полистает газеты и журналы, посмотрит картинки — и уйдет. Было принято решение распустить эту группу и объединить ее с группой Али Ахмада.

Значительную работу проводила и группа Сафдар Башира. Каждый вечер они организовывали митинги в разных районах города. Сафдар произносил речь о гражданских правах, отвечал на вопросы собравшихся, призывал к борьбе против устаревших обычаев и пережитков. Люди с интересом слушали его, но расходились молча. Наконец, Сафдар понял, что такая форма деятельности не дает никаких результатов, они уподоблялись уличным фокусникам, собиравшим толпу, чтобы выкачать из нее деньги. Он хотел предложить изменить программу деятельности своей группы. Как раз в это время в низинных районах города началась эпидемия малярии. Число учеников в школах Али Ахмада и его помощников поредело. Сафдар предложил распустить свою группу и организовать новую, под руководством доктора Зеди, которая оказывала бы медицинскую помощь больным малярией.

Предложение было единогласно принято. Из фонда организации выделили пять тысяч рупий на расходы по приобретению медикаментов. В распоряжение доктора Зеди поступало четыре члена организации. Салман внес свое предложение: поскольку члены группы Али Ахмада заняты только по вечерам, днем они могли бы тоже оказывать медицинскую помощь населению. И это предложение встретило единодушное одобрение.

Через несколько дней был открыт добровольческий лагерь по оказанию медицинской помощи пострадавшим при эпидемии. Работа закипела вовсю. «Жаворонки» покидали свой штаб до рассвета, а возвращались около полуночи. Они раздавали лекарства, ухаживали за тяжелобольными и несколько раз на день докладывали доктору Зеди о состоянии их здоровья.

Доктор Зеди буквально разрывался на части. У него не было ни минуты свободного времени, борода у него отросла, платье было несвежее. Иногда ему не удавалось отдохнуть даже ночью, и он засыпал, сидя за столом. Но не успевал он сомкнуть глаза, как прибегал кто-нибудь за советом или просил посмотреть больного.

Вскоре стало ясно, что один доктор Зеди с работой не справится. Сафдару удалось привлечь на добровольных началах двух врачей. Было открыто еще два медпункта и на их нужды выделено пять тысяч рупий. Работа государственных и благотворительных больниц была организована крайне плохо, в частные больницы простой народ обратиться возможности не имел, поэтому медпункты «жаворонков» вскоре стали широко известны.

Постепенно эпидемия стала затихать. На очередном заседании общества были подведены итоги работы и предложено распустить группу доктора Зеди, так как эпидемия уже почти кончилась. Но раздались голоса протеста, часть членов организации настаивала на том, чтобы оставить эту группу и открыть в каком-либо районе города небольшую больницу. Однако было одно «но» — это потребовало бы больших расходов. После нескольких часов ожесточенных дебатов больницу все же решили открыть.

Прежде всего нужно было найти или построить подходящее помещение. Сафдар договорился с властями об аренде участка земли, но оказалось, что несколько семей незаконно обосновались в развалинах дома, прежде стоявшего на этом участке, и не хотят освобождать его. Положение осложнялось. Было созвано экстренное заседание. Салману поручили решить этот вопрос, так как арендованный участок находился в том районе, где он проводил занятия.

На следующий же день Салман рассказал обо всем своим ученикам. Они подняли на ноги весь район и предупредили упрямцев, что если те немедленно не покинут стены дома, то будут бойкотированы. «Упрямцы», конечно, не хотели восстанавливать против себя население района и освободили помещение. Все произошло очень быстро и без излишнего шума.

Таким образом, разрешилась проблема с местом для застройки. Теперь вставала другая, не менее сложная — на какие средства строить больницу? В фонде организации оставалось всего шесть тысяч рупий. Сафдар Башир выделил еще десять тысяч из своих личных денег, но и этого было недостаточно. И тогда «жаворонки» решили построить больницу своими силами. Было выдвинуто также предложение собрать пожертвования, но этот вопрос вызвал много толков, возражений, и решение по нему так и не было принято. Каждый из членов организации должен был выяснить у своих близких и знакомых, насколько реальна возможность таких сборов.

В один из таких дней, когда члены организации ломали голову над проблемами строительства, к дому Сафдар Башира подкатил роскошный кадиллак. Из него вышел респектабельный полный мужчина, краснолицый, лысый, в очках с золотой оправой.

Он медленно направился к дому, опираясь на трость, и спросил у слуги, может ли он видеть Сафдар Башира. Его пригласили в гостиную. Незнакомец назвал себя Хан Бахадуром Фарзанд Али. В городе у него было большое коммерческое предприятие. Он объяснил цель своего посещения тем, что хотел бы оказать организации материальную помощь и внести ряд предложений.

Поскольку вопрос был серьезен, Сафдар Башир пригласил в гостиную членов совета — Али Ахмада, доктора Зеди и Фахим Алла—и ввел их в курс дела. Совет решил, что это предложение нужно обсудить на общем собрании, которое и было созвано немедленно. Хан Бахадур попросил разрешить ему самому изложить суть дела. Несмотря на то что это противоречило уставу организации, его просьба была удовлетворена.

Вскоре все собрались в зале заседаний, председателем был избран Али Ахмад. Сафдар Башир представил присутствующим Хан Бахадура и объявил, что тот выразил желание сделать ряд предложений.

Хан Бахадур, получив разрешение председателя, встал, долго откашливался, вытирая платком пот с лица, поправлял очки. Наконец он заговорил, позируя, словно актер на сцене. Голос у него был приятный, сочный, и казалось, Хан Бахадур сам любуется его переливами.

Начал он с того, что дал высокую оценку деятельности организации. Все это говорилось в покровительственном тоне. Речь его перемежалась улыбками, то и дело он затягивался сигаретой и, выпуская струи дыма, добродушно и снисходительно поглядывал на присутствующих, словно был их школьным наставником. «Жаворонки» молча слушали его, ничем не выказывая своего отношения.

Неожиданно Хан Бахадур умолк и, достав свой бумажник, положил на стол чек.

—      Я слышал, что ваша организация намерена открыть больницу, примите мой вклад в это благородное дело. Вот чек на двадцать тысяч рупий.

Он сделал особое ударение на словах «двадцать тысяч рупий» и так гордо поднял голову, что вмиг стал похож на надутого павлина.

Сделав опять большую паузу, словно давая возможность полюбоваться собой, он затянулся сигаретой и заговорил вновь:

—      Я уверен, что вы построите больницу. У вас есть энергия, которая рождает большие дела,— он вдруг изменил позу, изображая всем своим существом недоумение, и заговорил совсем иным тоном:—Но как вы организуете работу в больнице? Я имею в виду материальные расходы. Есть два пути: правительственные субсидии или благотворительный фонд, но оба они никуда не годятся. Поэтому важность этой проблемы возрастает.

Хан Бахадур снова сделал паузу, несколько раз затянулся, окинул всех беглым взглядом и продолжал:

—      Я не знаю, что предлагает на этот счет ваша организация, но у меня есть предложение. Надеюсь, что оно вам понравится. Для того чтобы открыть больницу, нужно иметь какой-то постоянный фонд. Почему бы вам не приобрести лицензии на импортные медикаменты? Вам все равно придется их добиваться. Нужно будет только приобрести их на большее количество медикаментов, чем их потребуется для больницы. По крайней мере вдвое! Оставшуюся часть можно будет очень выгодно продать на рынке. Надеюсь, вы поняли меня? —Ему не хотелось говорить здесь прямо о черном рынке. Он с улыбкой оглядел присутствующих.— Вам не придется беспокоиться о лицензии и всем прочем. Это сделаю я сам. Нужно только уточнить один вопрос.— Хан Бахадур сделал паузу.— Пятьдесят процентов доходов от продажи медикаментов на рынке придется отдавать тому, кто добьется для вас лицензий на ввоз импортных медикаментов.

Все нетерпеливо заерзали на стульях, но никто не высказывался вслух. Хан Бахадур почувствовал эту перемену в обстановке и заговорил дружеским тоном.

—      Возможно, что вас ошарашило мое предложение. «Что это он нам предлагает? — подумаете вы.— Торговлю на черном рынке!» Покойный сэр Саид самый большой доход получал от публичных домов. Маулви много шумели о том, что это грязные доходы, что Это противоречит шариату. Но если бы сэр Саид послушался их, то сегодня не было бы Мусульманского университета в Алигархе, который поистине пробудил мусульман, сыграл решающую роль в деле распространения просвещения. Я хочу сказать этим, что иногда приходится и зло употребить во благо.

Хан Бахадур замолчал, пустил струйку дыма и победоносно оглядел всех. На лицах присутствующих он прочел недоумение и недовольство. В комнате воцарилось тягостное молчание. Хан Бахадур откашлялся:

—      Мне очень хочется работать на благо народа вместе с вами, но я уже стар — мне перевалило за пятьдесят. Правда, я еще сохранил энергию. Изберите меня своим советчиком, увидите, как закипит работа вашей организации. Запомните, что для всякого дела деньги — главное. Создать организацию — легко, но обеспечить ее работу — нелегкая проблема. Без постоянного фонда не может существовать никакая организация. Я сделал вам искреннее предложение. Ваше дело принимать его или нет. Как сказал поэт: «Согласен ты или нет, мое дело объяснить тебе!» Вот, собственно, и все. Решайте сами.

Он сел и, спокойно откинувшись на спинку стула, закурил. В комнате повисло молчание. Немного погодя «жаворонки» пришли в себя и кое-кто попросил у председательствующего слова, но он сделал им знак помолчать.

—      Мы очень благодарны вам за ваши ценные советы,— сказал Али Ахмад, обращаясь к Хан Бахадуру.— Теперь дайте нам возможность всесторонне обсудить ваши предложения и принять решение.

—      Когда вы сможете сообщить мне о результате? — спросил Хан Бахадур.

—      Думаю, что мы придем к какому-нибудь заключению сегодня же.

—      Не разрешите ли вы мне присутствовать при обсуждении, я мог бы по ходу вносить ясность?

—      Мне очень жаль, но я не могу дать вам такого разрешения, потому что это противоречит нашему уставу. Вы достаточно ясно и подробно изложили свои предложения, больших разъяснений, я думаю, не понадобится.

Хан Бахадур Фарзанд Али больше не настаивал. Пообещав вернуться к девяти вечера, он покинул комнату заседаний. Сафдар Башир от имени всех поблагодарил его и проводил до дверей.

После ухода Хан Бахадура заседание продолжилось. Али Ахмад разрешил высказаться по поводу предложений Хан Бахадура. «Жаворонки» только этого и ждали, заговорили все разом, поднялся шум. Али Ахмаду с трудом удалось восстановить порядок.

Большинство выступавших было за принятие предложения Хан Бахадура. Особенно горячился Салман.

—      Вы возражаете против предложения Хан Бахадура, так как это связано с черным рынком?!—почти кричал он.— А я вам скажу, что, если нам придется ограбить банки, склады крупных капиталистов, дома богачей, мы не должны отказываться от этого. Нам нужны деньги для блага народа, и мы должны быть готовы на все, чтобы достать их! У нас благородные принципы и высокие цели. Мы должны подумать о том, как поскорее претворить в жизнь нашу программу, не упуская драгоценного времени.

Салман говорил долго, а когда кончил, раздались бурные аплодисменты.

Заседание продолжалось до позднего вечера.

Под конец слово взял Али Ахмад. Лицо его было строго и серьезно.

—      Я хочу высказать свое мнение не как председательствующий, а как рядовой член организации. Мне кажется, что вы недостаточно серьезно отнеслись к предложению Хан Бахадура. Хан Бахадур — коммерсант. Целью своей жизни он считает делать деньги.

—      Мы тоже понимаем, что за человек Хан Бахадур,— перебил его Салман.— Мы совсем не считаем его ангелом, но тем не менее мы должны...

—      Я попрошу господина Салмана не перебивать меня,— прервал его Али Ахмад. Салман молча сел на место.

—      Так я говорил о том, что целью своей жизни Хан Бахадур считает делать деньги. Излишнее накопление богатств в одних руках — преступление. Это все равно что украсть в других домах свет и устроить у себя иллюминацию, это все равно что вырвать кусок хлеба у голодающего! — В голосе Али Ахмада сквозило отвращение.— Мы не можем заключать никаких соглашений с Хан Бахадуром: наши пути различны. Он хочет использовать нашу организацию в своих корыстных целях. Сначала он втянет нас в грязные сделки на черном рынке, потом, если следовать его советам, в нашу больницу вместо лекарств будет поступать подкрашенная водица в пузырьках, а медикаменты будут сбываться на рынке, больные будут отдавать богу душу, а Хан Бахадур набивать себе карманы. Если мы примем его предложение — это значит, что организации нашей пришел конец.

В комнате воцарилась тишина. Али Ахмад после непродолжительной паузы снова заговорил:

—      Зачем нам строить роскошное здание больницы? Стоит ли из-за этого пачкать свои руки, спекулируя на черном рынке или даже, как предлагает один из вас, заниматься грабежом?—Он горько улыбнулся.— Теперь не время Робин Гудов, друзья мои, когда богатства отнимались у кучки феодалов и раздавались беднякам. Наш век — век науки, прогресса и демократии. Теперь народ сам разбирается, что к чему, и борется за свои права. Очень часто наша молодежь, поддавшись чувствам, порет горячку, как, например, Салман. Но путь этот порочен, мы должны осудить его.

Али Ахмад оглядел лица присутствующих и продолжал:

—      Что касается Хан Бахадура, то я считаю, что мы можем принять его пожертвование на строительство больницы, но не более. Хотя я уверен, что как только он узнает, что мы отказываемся от предлагаемой им сделки, он заберет деньги назад. Это и будет проверкой искренности его чувств и намерений.

Он сел на место. В комнате опять воцарилось молчание. Да, профессор прав, все были согласны с ним.

Заседание объявили закрытым. Оживленно переговариваясь, «жаворонки» разошлись каждый по своим делам.

В девять вечера к воротам штаба подкатил кадиллак. Хан Бахадур легким шагом вошел в гостиную. Сафдар Башир, Али Ахмад и Фахим Алла уже ждали его. Хан Бахадур непринужденно поговорил о погоде, а потом спросил:

—      Ну, так к какому решению вы пришли?

—      Нам очень жаль, господин Хан Бахадур,— начал Сафдар Башир,— но мы не можем принять ваше предложение. Конечно, если вы захотите помочь нам материально в строительстве больницы, мы будем вам очень признательны.

Хан Бахадур побледнел.

—      Я должен подумать...

Али Ахмад молча положил перед ним чек на двадцать тысяч рупий.

—      Пожалуйста, вот ваш чек. Поступайте, как знаете.

—      Вы не подумайте ничего плохого,— торопливо заговорил Хан Бахадур.— Заработать деньги — дело нелегкое. Но уж если я жертвую на что-либо свои деньги, то имею право быть уверенным, что они будут использованы для хорошего дела. Двадцать тысяч — не маленькая сумма, не так ли?

—      А кто у вас отнимает ваше право? — серьезно ответил ему Али Ахмад.— Если вы не согласны с программой нашей организации, то какая может быть речь о сотрудничестве?

—      О, вы не так поняли меня. Я полностью согласен с вашей программой, но у меня есть возражения против путей, которыми вы хотите претворять ее в жизнь. Я вижу, что вы отнеслись к моему предложению недостаточно серьезно, так как не принять его—просто неразумно.

Сафдар Башир собирался что-то сказать, но Фахим Алла опередил его:

—      Господин Хан Бахадур, ваше предложение было всесторонне обсуждено. Решение наше твердое.

—      Ничего не понимаю,— растерянно проговорил Хан Бахадур.

Фахим Алла взглянул на него своими огромными черными глазами:

—      Извините, но вам действительно трудно понять нас, потому что мы совсем по-разному смотрим на жизнь.

Хан Бахадур недовольно спрятал чек в бумажник и, натянуто улыбаясь, сказал:

—      Вы еще молоды. Жизнь вас кое-чему научит.

Он на минуту задержался, словно собираясь сказать еще что-то, и вышел.

V

Последние дни Нияз ходил сам не свой. На военных складах залежалась большая партия товара, которая была продана с торгов. Нияз участвовал в аукционе и купил несколько тысяч шерстяных одеял по относительно высокой цене, потратив на их приобретение семнадцать тысяч рупий. Довольный, он погрузил товар на грузовики, заранее радуясь, как в холода будет продавать одеяла втридорога.

Но вскрыв тюки, он схватился за голову. Одеяла были истлевшие. При небольшом усилии ткань рвалась, как бумага. Тюки, оказывается, хранились в помещении с дырявой крышей. За ротозейство чинуш из военного ведомства теперь должен был расплачиваться Нияз. О доходе не могло быть и речи. Нияз думал только о том, как бы выручить затраченные деньги. Он пригласил нескольких посредников. Они унесли образцы, чтобы предложить купцам и торговцам, и вскоре вернули их. Никто не хотел покупать одеял даже по дешевке. Нияз потерял сон. Он не знал ни минуты покоя и за несколько дней осунулся, побледнел.

Однажды он вернулся домой поздно вечером. Жена не встретила его, как всегда, у порога. Оказывается, она с утра плохо себя чувствовала и сейчас лежала в постели. Нияз подошел к жене, пощупал лоб — она вся горела.

Стоя у ее изголовья, он подумал, что наконец настало время претворить в жизнь вторую часть его плана. Но внешне он ничем не выдал своих мыслей и был к ней очень внимателен.

Подбодрив и успокоив жену, Нияз отправился к доктору Мото. Доктор только что закончил прием, они могли поговорить в спокойной обстановке.

В принципе вопрос уже был решен раньше. Сейчас Нияз, согласно договоренности, должен был заплатить доктору тысячу рупий. Но сделать это в настоящее время для него было нелегко. Основной капитал он вложил в одно выгодное дело, а все свободные деньги потратил на приобретение одеял. Поэтому Нияз попросил у доктора отсрочки, однако тот был непреклонен.

— Нет, друг мой! Я прежде должен получить деньги, а потом уж начать курс «лечения».

Только после того, как Нияз сбивчиво рассказал ему о своих материальных затруднениях, доктор смягчился и с большой неохотой согласился подождать месяц. Но если по истечении месяца первый взнос не будет сделан, он грозил немедленно прекратить уколы.

Нияз тут же повел доктора Мото к себе домой. Доктор внимательно осмотрел больную, измерил температуру и, конечно, не нашел ничего опасного — обыкновенная простуда. Дня через два она и сама поправилась бы, без всякого лечения, но Мото, сделав серьезную мину, объявил, что обнаружил у бедной женщины тяжелое заболевание, которое назвал мудреным латинским словом. Доктор предположил, что у больной есть большие органические изменения в печени и язвы в кишечнике. Не отходя от постели больной, он заявил Ниязу, что ей необходимо регулярное лечение, без которого ее жизни грозит опасность. Он предложил курс уколов, и первый укол сделал сейчас же. Уходя, он рекомендовал больной меньше пить воды, больше есть соленого и не утомлять себя физической работой.

Прошло несколько дней, температура упала, и Разия Бегум стала поправляться. Доктор Мото приходил через каждые три дня и продолжал делать уколы. Сначала Разия Бегум чувствовала себя неплохо, но потом ей вдруг стало хуже. Доктор Мото порекомендовал ряд патентованных средств, которые на время улучшали ее состояние. Но она чувствовала, что слабеет с каждым днем. Разия Бегум с детства не привыкла сидеть без дела, поэтому, несмотря на предупреждение доктора, занималась домашними делами, но быстро утомлялась, в глазах у нее темнело, и она, едва добравшись до постели, падала без сил. Однажды она пожаловалась Ниязу на свое здоровье. Он рассердился:

—      Не паникуй, пожалуйста!

—      Вы ведь не знаете, как мне бывает худо. Бог знает, чем лечит меня этот доктор, день ото дня мне становится хуже.

—      Вечно ты сомневаешься, вечно выдумываешь. Мне совсем не кажется, что тебе стало хуже, наоборот, ты сейчас выглядишь гораздо лучше.

— Как вы можете судить о моем самочувствии?

—      Ну что ж, иди, обращайся в благотворительную больницу! — повысил голос Нияз.— Там быстро «вылечат».— Он немного помолчал и зло добавил:—У меня и так в эти дни забот хватает, да еще ты со своими капризами! Смотри, если так будет продолжаться, то я оставлю тебя в покое — лечись тогда, у кого захочешь.

Угроза подействовала, жена умолкла. Нияз, весь красный от негодования, встал и направился к двери.

—      Куда же вы так поздно? — забеспокоилась Разия Бегум.

—      В ад!

Разия Бегум быстро встала и пошла за ним.

—      Останьтесь, прошу вас.

Нияз задержался у двери, жена взяла его за руку и повела обратно. Она уложила его в постель и долго массировала ему голову.

После этого случая Разия Бегум больше не жаловалась Ниязу на свое здоровье. Доктор Мото продолжал делать ей уколы. Она становилась все слабее и слабее. Временами она задыхалась и ей казалось, что сердце ее сжимают тисками.

Шла четвертая неделя, с тех пор как доктор Мото начал уколы. Нияза мучила мысль о приближающемся сроке платежа. Он не находил себе места: если доктор прекратит уколы, то жена не умрет в сроки, предусмотренные его планом, и пропадет первый страховой взнос в несколько тысяч рупий. Конечно, он мог бы заплатить доктору положенную тысячу рупий, но это значило, что нужно приостановить все скупочные операции в лавке, на что Нияз никак не мог пойти. Нияз нервничал и постоянно бывал в дурном настроении. Как-то вечером к нему явился посланник Хан Бахадура Фарзанд Али. Из разговора выяснилось, что Хан Бахадур через кого-то прослышал, что у Нияза имеется большая партия шерстяных одеял, которые он очень хотел бы побыстрее сбыть.

В тот же вечер Нияз встретился с Хан Бахадуром в его доме. Хан Бахадур пригласил Нияза в свою уютную гостиную, предложил чаю и был с ним очень приветлив. Поболтав о том о сем, он взял со стола какой-то документ.

—      У меня есть государственный заказ на поставку пяти тысяч одеял. Если мы сможем договориться, то вам удастся сбыть ваш товар.

—      О чем разговор?—живо отозвался Нияз.— Назначьте цену, чтобы мне хоть немного осталось, я готов продать вам всю партию.

—      Сам я их покупать не собираюсь. Я буду лишь посредником. Цена уже тоже установлена. Я предложил государственному чиновнику поставить одеяла по цене в десять рупий каждое. Мое предложение было принято, и мне дали заказ.

Нияз не совсем понял Хан Бахадура.

—      Вам заплатят по десять рупий за одеяло, а сколько вы дадите мне? — спросил он.

—      Во-первых, мы можем сделать так: я возьму их у вас на комиссию, но я не люблю этого делать. Мое условие таково: выручку от этой сделки мы поделим на три части — нам с вами по сорок процентов и двадцать государственному чиновнику, который организовал для меня этот заказ и будет принимать товар.

Нияз подумал, что это совсем неплохие условия. Ведь он даже получит прибыль! Он с трудом сдержал радость.

—      Я согласен с вашими условиями. Есть еще какие-нибудь?

—      Это — основное,— засмеялся Хан Бахадур.— Мелкие формальности мы обсудим во время заключения соглашения.

Нияз уходил домой в самом лучшем расположении духа. Тень, лежавшая в последнее время на его лице, исчезла.

Через два дня соглашение было подписано. Имя государственного чиновника, разумеется, в нем не фигурировало. Нияз спрятал в карман копию соглашения, и ему показалось, что карман его набит деньгами.

Нияз не знал, да и не хотел знать истинной причины правительственного заказа, так неожиданно избавившего его от финансовых затруднений, не волновала его и дальнейшая судьба полусгнивших одеял. Его интересовали только деньги. А действительная причина этого заказа и дальнейшая судьба ниязовского «товара» были таковы: сильные дожди вызвали в северных районах страны наводнения, сотни сел и деревень были разрушены до основания, тысячи людей остались без крова, начались эпидемии, сотнями косившие людей. Правительство решило организовать для потерпевших временные лагеря и обеспечить их самыми необходимыми вещами, в том числе и одеялами. Правительственный чиновник, ведающий снабжением этих лагерей, был знаком с Хан Бахадуром и быстро сговорился с ним.

Хан Бахадур и Нияз были довольны. Пришлось, правда, немного поволноваться, когда в соответствующее учреждение были посланы образцы товара. Они боялись, что образцы не получат одобрения. Но все обошлось. Товар оценивал тот самый чиновник, которого они взяли с собой в долю.

Полусгнившие одеяла были перевезены из лавки Нияза в лагеря и розданы оставшимся без крова несчастным людям. Недели через две были оплачены все счета Хан Бахадура и Нияза. Исключая стоимость одеял и иные расходы, чистой прибыли оказалось двадцать пять тысяч. По десять получили Нияз и Хан Бахадур и пять — чиновник.

Нияз купил на рынке сладостей, фруктов и подарки для жены и вошел в дом, сияющий от радости.

Незадолго до его прихода Разии Бегум вдруг стало очень плохо. Она лежала с закрытыми глазами, рядом сидела Султана, испуганная и обеспокоенная.

Нияз склонился над женой. Разия Бегум лежала, прижав руки к груди, желтая как лимон. На лбу поблескивали капельки пота, под глазами резко обозначились темные круги. Перед ним была преждевременно постаревшая и больная женщина, которая не вызывала теперь у Нияза никакого чувства, кроме злости и отвращения. Все предыдущие дни, занятый своими денежными делами, он не замечал, как похудела и подурнела жена, и сейчас желал только одного — ее быстрой смерти, которая развязала бы ему руки и освободила от уже ненужной ему женщины.

Нияз взглянул на Султану и, как всегда, ощутил трепет. В неярком свете лампы ее испуганное лицо было особенно красиво и привлекательно. Девушка подняла на него огромные, сверкающие, как цветы лотоса, глаза. Нияз не мог выдержать ее взгляда и потупился.

—      Как она себя чувствует? —спросил он.

—      Сидела, нормально разговаривала, потом вдруг стало плохо.

—      Наверно, купалась вечером?

—      Нет. С ней теперь такое часто бывает. Говорит, в груди появляется острая боль.

Нияз не стал больше ни о чем расспрашивать. Он вы-< шел из дому и направился к доктору Мото. Заплатив ему тысячу рупий, Нияз извинился за задержку и попросил:

—      Господин доктор, было бы лучше не затягивать наше дело.

—      Я вам и раньше это предлагал, но вы сами не соглашались. Долго тянуть опасно.

—      Ну и хорошо, теперь у меня нет возражений.

Вечером доктор Мото долго рассказывал больной, сколь

опасна ее болезнь, и дал ряд советов, настаивая на их обязательном выполнении.


Божий поселок

Был прохладный туманный вечер. В десять часов началось заседание организации. С докладом об итогах месячной работы выступил доктор Зеди. Затем приступили к обсуждению плана строительства больницы; он был принят.

В группу по строительству входили все члены организации. Руководителем был назначен Мухаммад Алим, знакомый со строительным делом. Согласно принятому решению, завтра же Мухаммад Алим и еще два человека должны были провести разбивку н взять в кредит строительные материалы.

Ранним утром следующего дня Мухаммад Алим и его спутники, прибыв на место строительства, были поражены. На их участке стояло небольшое, в человеческий рост, здание с еще непокрытой крышей. На двери висела табличка с крупной надписью: «Мечеть».

Мухаммад Алим решил, что они ошиблись и пришли не на ту площадь, но внимательно осмотревшись, понял, что здание мечети было возведено в течение ночи. Все трое застыли в недоумении. Кто строил мечеть ночью и с какой целью?

Солнце поднялось выше, на улицах появились прохожие. Заметив как по волшебству появившееся здание, люди останавливались. Какой-то старик удивленно говорил толпе зевак:

—- В десять часов, когда я возвращался из своей лавки, площадь была пуста. Кто же это построил мечеть за одну ночь? Не иначе, как бог послал своих ангелов.

—      Ну и странные вещи ты говоришь, друг! — отозвался его сосед.— Слышал ты когда-нибудь, чтобы ангелы строили мечети? Здесь что-то другое.

Начали высказывать самые различные предположения. Оправляя на ходу фартук, к толпе подошел мужчина средних лет.

—      Чего смотрите?—громко заговорил он, обратив на себя внимание вопросом. И продолжал: — Видели бы, что здесь ночью творилось.— Он указал в сторону дороги.— Там стояло несколько грузовиков со строительными материалами, их таскали сюда и клали стены.

—      Когда же это было?

—      Я как раз возвращался с завода. Часов около трех ночи. Бог не даст соврать, человек сто работало.

—      А что ж ты не спросил у них ничего?

—      Да я ноги еле волочил от усталости.

—      Я тоже слышал,— хвастливо заявил еще кто-то из толпы.— Даже видел, как молящиеся выходили из мечети. Но среди них не было никого из нашего квартала, бог знает, что за люди.

—      Бог-то, наверно, знает!

—      Да, все в руках божьих.

Мухаммад Алим решил, что нет смысла больше задерживаться: нужно как можно скорее сообщить руководству. Когда он рассказал обо всем «жаворонкам», ему просто не поверили. Сафдар Башир взял с собой профессора Али Ахмада и на машине выехал на место.

Очень скоро они вернулись и созвали экстренное заседание организации. Сафдар сообщил, что все рассказанное Мухаммад Алимом подтвердилось. Молодежь стала шумно выражать свое возмущение, на Али Ахмада и Сафдара посыпался поток вопросов. Но откуда могли они знать, кто и с какой целью построил мечеть? В самый разгар споров слуга позвал Сафдара к телефону.

—      С вами говорит Хан Бахадур Фарзанд Али,— услышал Сафдар знакомый голос.

—      Вы здоровы? С чего это вы решили звонить мне? — удивился Сафдар.

—      Важное дело, господин Башир. Я слышал, что на участке, который вы арендовали под больницу, жители квартала построили мечеть?

—      Жители квартала не имеют к мечети никакого отношения. Я только что оттуда. Кто-то вас неверно информировал.

Хан Бахадур засмеялся в трубку.

—      Вы ошибаетесь. У меня с самого утра сидит делегация от этого квартала.

—      С какой стати они обратились к вам? Пошлите их, пожалуйста, сюда. Как раз сейчас идет заседание нашей организации, мы могли бы вместе с ними все обсудить.

—      Послушайтесь моего совета, господин Башир, бросьте вы эту затею,— неслось из трубки.— Вопрос о строительстве мечети решен. Получено благословение высокопоставленных людей нашего города. Только что я вместе с членами делегации квартала был в полицейском участке. Во избежание беспорядков мы просили организовать охрану мечети.

Сафдар Башира охватил гнев, но он сдержался и с упреком сказал:

—      Почему же вы ничего не сообщили мне, прежде чем развивать такую бурную деятельность?

—      Мне не дали опомниться.

—      Ну что ж, то, что сделано — сделано, но впредь я просил бы вас не вмешиваться в это дело.

—      Как вы сказали?! — прохрипел в трубку Хан Бахадур.— Думайте, прежде чем говорить, молодой человек! У нас с вами шапочное знакомство, но такого разговора со мной я не потерпел бы даже от родного брата. Вопрос касается религии, а в ее защиту я готов сложить свою голову!

Сафдар Башир попытался прервать его:

—      Простите, но вы совсем неверно поняли меня.

—      Что бы вы там ни говорили,— продолжал Хан Бахадур,— запомните, что это очень сложный и скользкий вопрос. Еще раз повторяю: вам следует отказаться от своей затеи. Это мой братский совет вам. Стыдитесь! В конце концов вы тоже мусульмане. Больницу может построить и правительство, а мечеть строят те, кто верит в бога и боится его, кем руководят чувства истинного мусульманина.

—      Мы постараемся последовать вашим советам,— без тени недовольства ответил ему Сафдар.— Большое вам спасибо за ваши бесценные рекомендации. До свидания.

Вернувшись в комнату заседаний, он передал весь разговор своим коллегам и внес предложение проучить Хан Бахадура.

Несколько вспыльчивых молодых людей, в том числе и Салман, горячо поддержали его.

—      Если за ночь можно было построить мечеть, то за ночь ее можно и разрушить!—выкрикнул Салман с места.

—      Астафирла! Разрушить мечеть?—возразил ему Фахим Алла, который считался одним из наиболее разумных и хладнокровных членов организации.

Это возражение только подлило масла в огонь.

—      Вы называете это мечетью?! — возмутился Салман.— А если завтра несколько мерзавцев заявятся к нам в штаб, начнут молиться и повесят на двери табличку, что здесь открыта мечеть! По-вашему, нам нужно будет убраться отсюда. Вам следует знать, что закон — это не пустой звук и нарушить его — преступление. Нельзя, прикрываясь религией, посягать на чью-то собственность и права.

—      Но ведь мы можем оскорбить религиозные чувства людей,— спокойно возразил ему Фахим Алла.

—      К тому же там установлен полицейский патруль,— добавил кто-то из присутствующих.

—      Раз вы не принимаете моего первого предложения, давайте устроим перед мечетью голодную забастовку,— предложил Салман.

—      Верно, хорошее предложение!

—      Голодная забастовка — это хорошо!—раздались голоса.

Фахим Алла промолчал. Слово взял Али Ахмад.

—      Это очень сложный вопрос,— начал он, обращаясь к Салману.— Нельзя решать его сгоряча. Один наш неправильный шаг может испортить все дело. Я понимаю и разделяю ваши чувства, но необходима осторожность. Мне кажется, что нам нужно добиться поддержки со стороны властей. Нужно послать делегацию к властям города, поставить их в известность и просить о содействии. Кроме того, нужно выяснить отношение к этому вопросу жителей квартала. Без их поддержки мы ничего не добьемся.

Как всегда, выступление Али Ахмада удовлетворило всех.

Салману было поручено через своих учеников разузнать, как относятся ко всем этим событиям жители квартала.

В этот вечер Салман, как обычно, провел урок, а потом попросил всех ненадолго задержаться.

—      Мне нужно с вами поговорить об очень важном деле,— начал он.— Вы все знаете, что наша организация собиралась построить в вашем районе больницу. Мы арендовали для этой цели участок земли, вы сами помогли нам освободить его, но какие-то люди ночью возвели на нашем участке постройку и назвали ее мечетью. Все это сделано только для того, чтобы мы не могли построить больницу, мечеть ведь можно было построить где-нибудь в другом месте. Посудите сами, какие цели могли преследовать люди, незаконно захватившие площадь, отведенную под больницу?— он сделал небольшую паузу, вглядываясь в лица сидящих перед ним людей.— Что вы думаете об этом? Ведь все это имеет непосредственное отношение к вам, больницу мы собирались строить для вас же!

—      Это кто-то безобразничает! — раздалось сразу несколько голосов.

—      Никто из жителей нашего квартала не принимал в этом участия. Это дело рук каких-то посторонних.

—      Это ж четырнадцатый век . Господь бог говорил, что в четырнадцатом веке свершатся невиданные дела. Вот теперь его именем прикрывается грабеж. Как же иначе назвать это, если не грабежом: не спросясь, ночью, как воры, строят мечеть на уже занятом участке. Мерзавцы даже храм божий превращают в посмешище!

—      Нужно обязательно наказать их!

—      Да, верно, наказать!

Салман остался доволен результатом беседы.

Выйдя из школы, он заметил, что на площади собрался народ. Сидя на земле, люди внимательно слушали речь какого-то длиннобородого маулви. В нескольких шагах от оратора на стуле гордо восседал Хан Бахадур, одетый в ширвани *, с мусульманской шапочкой на голове. Он председательствовал на собрании.

Вместе с Салманом посмотреть, что происходит, остановились и его ученики.

—      Это не простой вопрос,— громким голосом говорил маулви.— Это очень большой и серьезный вопрос. Если понадобится, то мы принесем в жертву свои жизни, защищая дом господень. Вы, конечно, слышали историю с Канпурской мечетью. Правоверные мусульмане Канпура, не щадя жизней, защищали свою мечеть. И там, где падал сраженный врагом мусульманин, поднималось десять новых правоверных. О господи, хвала мусульманам! А недавний случай с мечетью Шахид Гандж? Люди, в сердцах которых ярко горит пламя веры, стояли под пулями и не были им доступны! Правоверные! Здесь тоже есть люди, посягающие на вашу веру. Они хотят разрушить вашу мечеть. Допустит ли это ваша вера, ваша совесть?!

Маулви сделал паузу, пристально вглядываясь в липа сидящих.

—      Нет! Никогда! Никогда! — кричали со всех сторон.

Салман вздрогнул: среди тех, кто кричал, были и его

ученики. Глаза у них горели. Маулви продолжал:

—      Братья мусульмане! Вы должны благодарить Хан Бахадура Фарзанд Али, стараниями которого построена эта мечеть,— он жестом указал в сторону Хан Бахадура. Тот слегка склонил голову.— Господь послал ему богатство и славу, не лишив и доброго сердца, а кучка негодяев обливает его грязью, обвиняет его в смертных грехах только с одной целью — разрушить эту мечеть. Ответьте же им, что сердца наши полны веры в бога, мы готовы пожертвовать не только своим имуществом, но и жизнью во имя защиты храма господня!

—      Алла акбар! Алла акбар! — в экстазе кричали верующие.

Воздух звенел от громких криков нескольких сот глоток. Салман наблюдал, как загорались глаза сидевших рядом с ним людей, и счел лучшим уйти.

В штаб-квартиру Салман вернулся подавленный, рассказал обо всем Сафдар Баширу и прилег отдохнуть. Спустилась ночь, но он не спал. Его мучила мысль, что люди, ради блага которых он и его соратники по организации лишают себя всех радостей жизни, могут под влиянием продажного маулви так открыто выражать свою ненависть к ним. «Жаворонков», намеревавшихся построить больницу, объявили чуть ли не преступниками, а Хан Бахадура, незаконно захватившего землю и заварившего всю эту кашу, славят. Салман почувствовал, как в нем растет гнев против этих темных и забитых людей. «Навозные черви! Живут в грязи и рады этому! Просто глупо пытаться что-нибудь сделать для них!» — с возмущением думал Салман. Он даже додумался до того, что вся их затея — глупая, никому не нужная шутка, а все они — дураки.

Сна не было. Он встал и принялся ходить по комнате. Его сосед сегодня не ночевал дома — ушел навестить какого-то больного родственника. В комнате было темно, а за окном разливался прозрачный свет луны. Салман остановился у окна, вдыхая свежесть ночи. Легкий ветерок доносил тонкий аромат ранних весенних цветов. Луна медленно выплывала из-за дома напротив, окутывая ветви деревьев золотистыми нитями. Ночь улыбалась, но сердце Салмана было полно тревоги.

Затуманенным взором вглядывался он в глубину ночи, как-то косвенно ощущал ее красоту, и вдруг вспомнил Султану, черноглазую красавицу, которая плакала, склонив голову на его плечо. Он совсем забыл о ней, увлекшись своими делами, новой работой. Бог знает, что она думает о нем. Что с ней?

Он еще долго не мог уснуть.

С утра Салман отправился на базар. На двери лавки Нияза висел замок. Выпив в чайной чашку горячего чаю, Салман отправился к дому Султаны. Сегодня переулок казался ему каким-то чужим и неприветливым. Вот и калитка. Как все знакомо здесь: невысокий забор, через который свешиваются ветви шишима, черепичная крыша дома...

Дверь была закрыта. Салман замедлил шаг, но остановиться не решился. Возвращаясь, он снова задержался у калитки и опять прошел мимо. Какой-то необъяснимый страх мешал ему постучать.

Он устал от нервного напряжения и уже едва волочил ноги, когда столкнулся лицом к лицу с Ниязом. Салман сделал вид, что не узнал его, но Нияз радостно воскликнул:

—      Салман-сахиб! Где это вы были все это время?

—      Уезжал домой ненадолго,— соврал Салман.

—      То-то я думаю, куда он пропал! Ну а как дела? На работу устроились?

—      Я собираюсь поступить учиться.

—      И то дело,— покровительственно усмехнулся Нияз.— Я тоже все это время был очень занят. Всякие неприятности— то по работе, то дома. Жена серьезно заболела, просто и не знаю, что делать. Да, я же вам не говорил, что женился.

—      Пусть будет благословен ваш брак.

— Какое там! Вот встретимся как-нибудь, когда я буду посвободнее, расскажу, что свалилось на мою голову. Сегодня я четырехчасовым уезжаю в Кветту.

—      А когда вернетесь?—поинтересовался Салман, подумав, что отъезд Нияза ему на руку.

—      Скоро, не позднее чем через неделю.

—      Я непременно зайду к вам.

—      Обязательно! Мне очень хочется поговорить с вами.

Они распрощались. Салман шел задумавшись. Почему

Нияз так хочет увидеться с ним? Что с Разией Бегум? Он решил обязательно навестить ее в отсутствие Нияза.

Сегодня у него не было никакого желания проводить урок. Глядя на своих учеников, он не мог избавиться от мысли, что это те самые люди, которые вчера вечером во все горло выкрикивали проклятья в адрес его соратников. «Низкие, дикие люди! Почему я должен тратить на них свои силы?!» — возмущенно подумал он и, сославшись на головную боль, тут же ушел. Он направился к дому Султаны. Стемнело, народу на улицах было немного. Салман снова нерешительно остановился у калитки. «А что, если Нияз не уехал?» Какой-то прохожий подозрительно оглядел его с головы до ног и, пройдя мимо, еще несколько раз оглянулся. Салман шагнул к калитке, постучал. Молчание. Он постучал еще.

—      Кто там?—долетел до него голос Султаны. Салман замер, не зная, что ему делать. Потом решил снова постучать.

—      Да кто же там? Почему не отвечаете? — недовольно переспросила Султана. Послышались шаги. Сердце Салмана бешено стучало.

—      Кто здесь? — раздался голос девушки у самой калитки. Молчать больше было нельзя.

—      Это я, Салман,— тихо проговорил он.

Султана ничего не ответила. Он услышал, как тихо зазвенели чури. Прошло две, три, четыре минуты. Салман стоял в недоумении. «Может, постучать снова?—подумал он.— Или лучше уйти?» В это время заскрипела щеколда, и калитка приоткрылась.

Салман шагнул во двор. Султана стояла, сжавшись, у стены. Салман нежно взял ее за руку, она отступила и шепнула:

—      Мама не спит. Я ей сказала, что вы пришли.

Салман бросил взгляд в сторону дома. Рядом с кухней

была какая-то пристройка с освещенным окном.

—      Мама здесь,— указала Султана на пристройку.— Идите к ней.

—      Нияз уехал в Кветту?

—      Да, а кто вам сказал?

—      Он сам, я встретился с ним днем.

—      Вот как? — удивилась Султана.

Больше они не разговаривали. Салман прошел в комнату, где лежала больная. Лицо у нее было бледное, осунувшееся.

—      Что это вы так долго не были у нас, как ваши дела? — встретила его вопросом Разия Бегум.

Он сел на стул.

—      У меня все в порядке, а вот с вами-то что случилось?

—      Уж не знаю, что это и за болезнь. С каждым днем мне становится хуже.

—      Кто вас лечит?

—      Говорят, очень хороший врач, но мне не легче от его лекарств. Вы и сами видите, что со мной стало.

Салман внимательно вглядывался в ее лицо. Она задыхалась, когда начинала говорить, под глазами легли темные круги. Было ясно, что Разия Бегум больна серьезно. Салман подумал, что неплохо бы показать ее доктору Зеди.

—      У меня есть друг — очень хороший врач. Я как-нибудь приведу его к вам.

—      Спасибо. Хорошо бы установить диагноз. Ведь до сих пор ничего не известно! Я говорила мужу — он только сердится. Этому доктору он верит как богу, а я почему-то не доверяю. А раз не веришь, так и пользы от лечения нет.

Разия Бегум говорила так, словно уже считала себя обреченной. Салман пытался успокоить ее. Она ни словом не обмолвилась о событиях той ночи, и он решил, что либо Султана рассказала ей все, либо она сама догадалась, что лучше не вспоминать об этом. Уходя, Салман обещал ей привести с собой доктора Зеди.

Он вышел. На веранде, прислонясь к столбу, стояла Султана. Девушка не двинулась с места, хотя видела, что он смотрит на нее. И только, когда он задержался у калитки, она подошла к нему и молча посмотрела в глаза. Салман ласково погладил ее руку.

—      Я приду еще, Султана.

—      Приходите обязательно.

Салман кивнул и открыл калитку.

II

Делегация «жаворонков» во главе с профессором Али Ахмадом встретилась с коллектором *, который был в городе новым человеком, недавно назначенным на этот пост. Высокий молодой офицер, в сером мундире, с массивной трубкой в зубах, встретил делегацию любезно, но холодно. Али Ахмад рассказал ему всю историю с мечетью.

Коллектор внимательно выслушал его и сидел некоторое время задумавшись.

—      Хорошо, что вы пришли,— обратился он наконец к членам делегации.— Вчера у меня был с делегацией Хан Бахадур Фарзанд Али. Теперь я выслушал обе стороны и займусь расследованием этого дела.

—      Простите, разве мечеть была построена по инициативе Хан Бахадура? —спросил Али Ахмад.

—      По словам Хан Бахадура, ее построили жители квартала, а он как истинный мусульманин оказал им помощь.

—      Я глубоко убежден, что жители квартала не имеют к этому никакого отношения.

Коллектор — представитель центральной власти, контролирующий деятельность местных административных органов.

—      Думаю, что ваши сведения недостоверны. У меня была делегация жителей того квартала,— коллектор говорил медленно, выпуская изо рта струйки дыма.

—      Неправда. Жители квартала ничего не знают о мечети. Это все проделки Хан Бахадура,— вмешался в разговор Салман.— Он хотел незаконно захватить участок, отведенный под больницу. Вы должны немедленно принять меры, иначе мы вынуждены будем предпринять что-то сами. Это же чистый грабеж под прикрытием религии.

Салман говорил так, будто выступал на заседании своей организации, совсем забыв, что находится перед важным чиновником, одним из тех, кто в неразделенной Индии стрелял по безоружным толпам демонстрантов, выслуживаясь перед англичанами, а потом в клубе за рюмкой виски хвастал: «Сегодня пристрелил пять собак!»

Коллектор выпрямился в кресле, вытянул шею, выпустил струйку дыма и оглядел всех пристальным взглядом:

—      Смотрите, не вздумайте поднимать шума, а то придется арестовать вас. Так угрожать вы можете министрам, которым нужны ваши голоса на выборах.

Салмана возмутили эти слова, лицо его покрылось краской, но Али Ахмад не дал ему возможности сказать.

—      Мы и не собирались угрожать,— сказал он.— Мы пришли к вам за помощью, просить вас пресечь подобные нарушения законов.

—      Это совсем не такой простой вопрос, как вы думаете. Вы не знаете, как легко можно задеть религиозные чувства людей. Если из-за этого могут возникнуть беспорядки, так пусть уж лучше где-то будет обойдена законность.

Коллектор говорил повышенным тоном, лицо его то бледнело, то краснело. Пренебрежение и неприязнь к сидящим перед ним людям теперь сквозили в каждом его жесте, в каждом слове.

—      Короче, я сегодня же распоряжусь начать расследование. На всякий случай я приказал послать к мечети полицейский патруль. Если понадобится, он будет усилен.

Это уже звучало как открытая угроза. Желая показать, что разговор окончен, коллектор снял телефонную трубку и начал набирать номер.

«Жаворонки» вышли от коллектора разочарованные, с поникшими головами. Все их надежды оказались напрасными.

Салман едва добрался до своей комнаты и не раздеваясь повалился на кровать. В мыслях он больше ругал Али Ахмада, чем коллектора, потому что тот уверял, что власти обязательно помогут им.

Салман провалялся в постели до вечера, ворочаясь с боку на бок. Тени деревьев за окном становились все длиннее, громче раздавались крики детей, возвращавшихся из школы. Салмана сегодня все раздражало. Он подошел к окну и с шумом захлопнул раму.

Немного погодя он вместе с доктором Зеди отправился в дом Султаны. Разия Бегум лежала в постели. Дня два назад у нее опять был сильный приступ, от которого она еще не оправилась. Зеди внимательно осмотрел ее.

—      Господин доктор, у меня что-нибудь опасное, да? — тяжело дыша, спросила Разия Бегум.

—      Нет, нет! — поспешил успокоить ее доктор.— Бог даст, вы скоро совсем поправитесь.

—      Но мне хуже с каждым днем. Иногда мне кажется, что я уже не встану,— голос ее дрожал.

Доктор опять попытался успокоить ее, потом выписал несколько лекарств и рекомендовал начать их прием как можно скорее.

—      Но я ведь, наверно, должна посоветоваться со своим врачом?—нерешительно спросила женщина.

Зеди молчал, о чем-то размышляя.

—      Доктор, вы не ответили мне,— настаивала Разия Бегум.

—      Я думаю, что вам нужно отказаться от лечения доктора Хейрат Мухаммада, не то вашей жизни грозит опасность,— отчеканивая каждое слово, медленно произнес Зеди.

Разия Бегум и Салман удивленно уставились на него. В комнате воцарилась напряженная тишина. Вспыхнула ярким пламенем лампа, и ее треск прозвучал, как выстрел. Больная лежала бледная, с глубоко ввалившимися глазами.

—      Ну, мне пора,— поднимаясь, сказал доктор Зеди. Салман тоже начал прощаться.

—      Вы ведь вернетесь еще?—умоляюще взглянула на него Разия Бегум.

—      Завтра загляну обязательно.

—      Я буду ждать.

Они вышли. Султана стояла в дверях своей комнаты. Увидев Салмана, она махнула ему на прощанье рукой.

Зеди и Салман долго шли молча.

—      Просто удивительно, что она еще не умерла до сих пор,— сказал Зеди, и его голос как-то особенно громко прозвучал в тишине пустынной улицы.

—      Что у нее за болезнь?

Не отвечая на его вопрос, Зеди спросил:

—      Какие у них отношения с мужем?

—      По-моему они живут очень дружно. Они ведь поженились несколько месяцев назад.

—      Так она замужем второй раз? — удивился Зеди.— Сколько лет ее мужу?

—      На вид он еще молод. Думаю, что ему не больше сорока.

—      У больной большое состояние?

—      Нет.

Зеди шел некоторое время задумавшись.

—      Тогда мне придется изменить свое первоначальное мнение. Дело в том, что лечащий ее доктор Хейрат Мухаммад настолько опорочил свое имя, что при одном упоминании его в голову приходят всякие дурные мысли. Он установил неправильный диагноз, его лечение принесло больной огромный вред. Этим докторам-самоучкам ничего не стоит свести человека в могилу.

—      Сначала у вас, кажется, появилось какое-то подозрение?

—      Вы правы. Должен вам сказать, что в течение восьми лет я работал в больнице при полиции, там мне часто приходилось сталкиваться с криминалистикой.

—      Скажите наконец, чем она больна? — не выдержал Салман.

—      Аритмия сердца.

—      Это очень опасно?

Зеди рассказал ему о своей работе в полицейской больнице. Он вспомнил случай, когда старому полковнику ввели кровь бешеной собаки. Старик сошел с ума. Подробности этой истории были ужасны.

Расставшись с доктором, Салман отправился в школу. Сегодня у него тоже не было настроения вести урок, он наскоро позанимался с учениками и распустил их по домам. В последнее время он совсем охладел к своей работе. Все мысли его занимала Султана и ее родные.

Через несколько дней он снова отправился к ним, но еще не доходя до их переулка, увидел идущего впереди Нияза. Салман повернул назад: теперь было опасно показываться у них.

Вернувшись в штаб-квартиру, он узнал, что делегация «жаворонков» снова отправилась к коллектору. Теперь это бывало часто. Полиция вела расследование, а Хан Бахадур продолжал отстраивать мечеть. Выложенные ночью временные стены разобрали и вместо них возвели новые, уже по всем правилам — с минаретом, нишами и так далее. Работа шла полным ходом, а власти ничего не предпринимали.

Вскоре мечеть была достроена. Высоко поднимался над ней минарет, с которого муэдзин призывал верующих на утреннюю молитву. Голос его хорбшо был слышен далеко вокруг, и люди толпами валили в мечеть. Со стороны площади к мечети примыкало двадцать лавчонок. Для завершения строительства не хватило сделанных пожертвований, поэтому Хан Бахадур сдавал лавки в аренду по десять тысяч рупий за каждую. Для руководства деятельностью мечети Хан Бахадур основал совет, председателем которого был он сам. В число остальных пяти членов входили три его племянника, зять и повар, много лет проработавший в доме Хан Бахадура. У него не оказалось под рукой другого подходящего человека, и он решил включить в совет своего повара.

Лавки были расположены на людном месте, поэтому еще задолго до того, как мечеть была достроена, за аренду их разгорелась драчка. Хан Бахадур каждый вечер приезжал на своем темно-зеленом лимузине взглянуть на стройку. Он важно расхаживал, отдавая распоряжения подрядчику и рабочим. Подрядчик провожал его до машины, подобострастно распахивал дверцу. Хан Бахадур легким кивком отвечал на прощальное приветствие подрядчика и рабочих, и машина уносила его прочь.

«Жаворонки» сначала горячо взялись за дело, но по мере того, как строительство мечети подходило к концу, энтузиазм их падал. Они потеряли всякую надежду добиться чего-нибудь от властей и теперь чаще пропадали в чайных, нежели занимались своими обязанностями. Три заседания организации были отложены из-за отсутствия кворума. Это были тяжелые для организации дни. Казалось, она скоро совсем прекратит существование.

И снова положение выправил Али Ахмад. Он предложил открыть кружок самообразования, на котором обсуждались бы важнейшие жизненные проблемы. Али Ахмад часами рассказывал о тяжелом положении народа, о проблемах, стоящих перед ним, высоко оценивал в этом свете деятельность организации. Заседания кружка обычно начинались в десять вечера, когда все заканчивали свои дела и собирались в комнате заседаний. По отдельным вопросам выступали также Сафдар Башир и Фахим Алла.

Поначалу некоторые «жаворонки» относились к кружку как к досадной обязанности, но постепенно у них проснулся интерес: споры и диспуты расширяли их кругозор, и в них начали принимать участие почти все. Они уже не просто присутствовали на заседаниях кружка, а готовились к ним, заранее прочитывая рекомендованную Али Ахмадом литературу.

Салман, всегда выступавший с крамольными речами, теперь стал более сдержанным. Его чаще всего можно было увидеть склонившимся над книгой. Постепенно вернулся и прежний энтузиазм в работе, но Али Ахмад не успокоился на этом.

На одном из заседаний он предложил перенести штаб-квартиру из дома Сафдар Башира прямо в массы. Сначала все встретили его предложение гробовым молчанием. Стояла осень, на улице было прохладно, дули пронизывающие ветры. А «жаворонки» сидели в уютной, теплой комнате, окна и двери ее были плотно закрыты, из ниш лился теплый оранжевый свет, по углам, обогревая комнату, сверкали раскаленными спиралями электрические печи, тихо попыхивал самовар. Все с удовольствием покуривали сигареты. Предложение Али Ахмада их испугало. Придя немного в себя, они стали выражать протест вслух. Али Ахмад выслушал всех и снова взял слово. Он объяснил «жаворонкам», что чувство растерянности, которое они испытывали в последнее время, возникло только потому, что они далеки от народа, а не потому, что потеряли участок для строительства больницы.

— Такие препятствия еще не раз встанут на нашем пути, и мы до тех пор не сможем давать должного отпора своим противникам, пока не будем жить среди народа, до тех пор не осознаем всех трудностей, стоящих перед ним, и цену нашей деятельности, пока не будем жить и работать бок о бок с народом.

Али Ахмад говорил не спеша.

—      Чтобы стать инженером, нужно знать все детали машины, чтобы стать врачом, нужно знать все о человеческом организме. Инженер, починивший машину, врач, спасший от смерти человека, испытывают священное чувство радости и удовлетворения своим трудом. Наша с вами деятельность не менее важна, потому что наша цель — оградить народ от излишних бед и несчастий, нести ему свет и знания. Это благородные цели. Только не нужно нам уподобляться тем, кто смотрит на жизнь сквозь розовые очки, кто знает о нуждах народа только из газет и радио, кто, сидя в уютных гостиных, рассуждает о политике, провозглашает громкие лозунги на митингах и собраниях, из кожи лезет вон, чтобы попасть в лидеры, прославиться, а все это с одной целью — разбогатеть. Лидерство нередко покупается за деньги, а чтобы нажить богатство, большого ума и знаний не требуется. Если ты ловок и хитер, если не останавливаешься перед тем, чтобы ограбить ближнего, ты можешь стать миллионером. Возьмите Хан Бахадура Фар-занд Али. Вот вам живой пример того, как нужно делать деньги.

Присутствующие засмеялись.

—      Это законченный мародер!—выкрикнул с места Салман.

Снова раздался смех. Али Ахмад тоже улыбнулся. Когда шум стих, он продолжал:

—      Наш путь иной — это путь человеческого прогресса, путь, который вывел дикого нашего предка из пещеры и привел в век атома. Вчера еще человек был беспомощен перед силами природы, сегодня он уже ее властелин. Я считаю, что мы должны поближе узнать жизнь простого крестьянина, день и ночь копающегося в земле, превращая целину в цветущие поля.

Али Ахмад говорил еще долго, приводил много доводов в защиту своего предложения. В конце концов оно было единогласно принято.

Сафдар Башир целую неделю бегал по всяким учреждениям, пока ему удалось наконец приобрести небольшой участок земли на окраине города, в районе Гомти. В Гомти проживали в основном фабричные рабочие и пастухи. Еще раньше здесь были открыты школа и один из лагерей по борьбе с малярией. Поэтому жители уже были знакомы с организацией, ее деятельностью и некоторыми членами.

Однажды все «жаворонки» собрались на новом участке, одетые в брюки и рубашки цвета хаки, и приступили к строительству новой штаб-квартиры. Вскоре их уже окружила толпа любопытных — дети и взрослые. Женщины потихоньку выглядывали из дверей своих домов.

Через несколько дней фундамент был готов. Обязанности между всеми были четко распределены, работа спорилась. Со стороны «жаворонки» казались какими-то одержимыми; они носились взад и вперед, подтаскивая строительные материалы, весело переговаривались друг с другом — в заляпанной глиной одежде, с взлохмаченными волосами. В полдень они усаживались в кружок перекусить, потом закуривали сигареты и разговаривали. То и дело раздавался дружный хохот.

Сначала «жаворонки» очень уставали, потому что не привыкли к физическому труду. Некоторые даже стеснялись того, что им приходится заниматься такой работой. Но теперь они находили в ней удовольствие и удовлетворение, неизвестные им ранее.

Вскоре здание было готово. В нем было восемь комнат. В одной располагалось нечто вроде конторы их организации, другая — большая и светлая — была отведена под библиотеку и зал заседаний, в четырех комнатах устроили жилье для членов организации, а еще две отдали в распоряжение доктора Зеди, который намерен был открыть небольшой медпункт.

Жизнь в новом доме была простой, лишенной роскоши. «Жаворонки» сами занимались хозяйством — стряпали, стирали, убирали. Много времени проводили они в библиотеке, почти ежедневно проходили занятия кружка. В месяц у них был один свободный день, когда все вместе выезжали за город отдохнуть, подышать чистым воздухом.

Дел у «жаворонков» теперь прибавилось. Уже через несколько дней после переселения перед организацией встала первая большая задача. Район Гомти был одним из самых антисанитарных районов города. Здесь не имелось стоков для грязной воды, и она собиралась лужами посреди улиц и переулков, перед домами и во дворах. Мусор и нечистоты не вывозились, и огромные зловонные кучи на улицах, облепленные тучами мух, служили источником всевозможных заразных заболеваний. С наступлением темноты по улицам можно было ходить только на ощупь, так как не было ни одного фонаря. Прохожие, спотыкаясь, падали в грязь, попадали в зловонные лужи. Муниципалитет не обращал на все это никакого внимания, поэтому на одном из заседаний было решено послать в муниципалитет делегацию во главе с доктором Зеди. Делегации ответили, что на ближайшем заседании муниципалитета будет рассматриваться план реконструкции окраин города, куда относился и район Гомти. Чиновник заверил делегацию, что по принятии этого плана начнутся большие работы по благоустройству города.

Через неделю состоялось очередное заседание муниципалитета, но план реконструкции окраин города не рассматривался из-за «большой перегрузки повестки дня».

Когда «жаворонкам» стало известно, что рассмотрение этого плана откладывается со дня на день в течение уже трех лет, они приняли решение самим начать работу по благоустройству своего района и объявили ближайшую неделю «неделей чистоты».

К «жаворонкам» присоединилась молодежь из местных жителей. В течение одной недели была проделана большая работа: прорыты канавы, расчищены проезжие части улиц, установлены ящики для мусора и четыре фонаря. На пустыре была организована площадка для детей. Общими усилиями были подправлены развалившиеся заборы, побелены стены домов. Всю неделю по вечерам проводились беседы на тему: «Чистота—залог здоровья».

«Неделя чистоты» прошла сверх ожиданий успешно. Казалось, добрый джин из волшебных сказок построил совсем новый поселок вместо старого. Успех окрылил членов организации, радость от сдержанной победы удесятерила их энтузиазм.

III

Поездка Нияза в Кветту на этот раз была неудачна, и он вернулся домой раньше времени в очень дурном настроении. Любая мелочь раздражала его, он выходил из себя и начинал кричать. Целыми днями валялся он в постели, ни слова не говоря, или беспокойно ходил по веранде из угла в угол, о чем-то напряженно размышляя.

Против обыкновения Нияз не привез никому ни подарков, ни гостинцев. Казалось, в Кветте у него случились какие-то неприятности. Разия Бегум пыталась несколько раз расспросить мужа, но он грубо обрывал ее.

В тот вечер у Нияза было особенно плохое настроение. Он лежал на диване, уставясь в потолок, и молчал. Разия Бегум присела рядом. Сегодня ей было немного лучше. Она даже выкупалась днем и теперь, желая сделать приятное мужу, одела новое сари и надушилась. Однако лицо ее в неровном свете лампы выглядело бледным и изможденным.

За окном холодный декабрьский ветер шуршал сухими листьями деревьев, но в комнате было тепло.

В жаровне горел уголь, отбрасывая на стену красные языки пламени.

Разия Бегум вынула руку из-под шерстяной шали и коснулась руки Нияза.

—      О чем вы задумались?

Нияз вздрогнул и посмотрел на жену. Взгляды их встретились. Она улыбнулась.

—      Оставь меня в покое,— недовольно сказал он.— Я плохо себя чувствую.

Разию Бегум оскорбил его тон, но она сдержалась.

—      Вы на меня сердитесь?

—      О боже! Это уж слишком! Дай мне наконец спокойно полежать!— рявкнул Нияз.

Разия Бегум и на этот раз взяла себя в руки и спокойно спросила:

—      Что с вами? Давайте, я помассирую вам голову,— в голосе ее звучала мольба.

—      Иди-ка ложись в свою постель, я спать хочу,— не глядя на жену, холодно произнес Нияз и повернулся спиной.

Разии Бегум показалось, что в комнате вдруг стало нестерпимо душно, она задыхалась.

«Неужели я уже совсем не нравлюсь ему? Конечно, ведь болезнь словно высосала из меня все соки, и зачем ему высохшая, постаревшая женщина? А может, он просто занят сейчас своими делами и ему не до меня?» — с болью думала она. Ей вдруг захотелось проверить Нияза. Это было опасно, но сейчас Разия Бегум была готова на все.

—      Султана! Эй, Султана!—окликнула она дочь.— Иди-ка сюда!

Послышался скрип двери, звук шагов по веранде и, наконец, голос девушки за дверью:

— Мама, ты меня звала?

—      Дверь открыта, входи!

Султана вошла, вся дрожа от холода. Мать усадила ее рядом.

—      Анну спит? — спросила она.

—      Давно уже.

—      Что-то мне тоскливо, вот я и подумала, поговорю с тобой, может, легче станет.

Султана повернула голову и взглянула на Нияза: он лежал к ним спиной. Мать принялась расспрашивать ее о том о сем. Вскоре Нияз зашевелился, почесал бок.

Потом повернулся к ним и, моргая глазами, удивленно спросил:

—      О, Султана! Когда это ты пришла?

Его притворство было очевидно.

—      Недавно,— ответила за дочь Разия Бегум.

—      Что это ей вздумалось выходить в такой холод?

Султана сидела, низко склонив голову: она боялась

встретиться взглядом с Ниязом. Ей всегда казалось, что у него какой-то хищный взгляд.

Отблески угольков в жаровне играли на лице Султаны, и она казалась еще обаятельнее. Черные глаза блестели, как капли росы.

—      Как вы себя чувствуете теперь? — спросила мужа Разия Бегум.

—      Завтра схожу к врачу, что-то я в последнее время раскис.

—      Я как раз хотела вам это посоветовать. Обязательно сходите к доктору.

—      Если выберу свободное время, схожу.

—      Свободное время вы никогда не выберете, только и знаете, что работать. Надо ведь и о себе подумать,— ласково пожурила его Разия Бегум.

Нияз нервно рассмеялся. Султана хотела потихоньку выскользнуть из комнаты, но мать удержала ее за руку:

—      Посиди, еще ведь не поздно.

—      Спать хочется...— проговорила девушка.

—      Ничего, посиди. Ты готова уже с вечера улечься спать.

Разия Бегум действительно хотела, чтобы Султана осталась, потому что знала, что, как только та уйдет, Нияз повернется к ней спиной. Теперь она была уверена, что Нияз потерял к ней всякий интерес, что болезнь настолько измотала и истощила се, настолько состарила, что муж уже не смотрит на нее, как на женщину. Сердце ее сжимала боль при этих мыслях, и она старалась как-то отвлечься.

Султана вынуждена была снова сесть рядом с матерью.

Вскоре раздался стук в калитку. Это пришел доктор Мото. Султана ушла к себе, Разия Бегум укутавшись в шаль, отвернулась лицом к стене. Нияз ввел доктора в комнату.

—      Извините меня, господин Нияз. Я был на одном судебном процессе, оттуда прямо к вам.

—      Напрасно вы беспокоились, можно было и завтра сделать укол.

—      Какое там беспокойство? Такова уж наша судьба.

Он сел на стул у стены.

—      А у вас тепло! — доктор был необычно любезен (сегодня Нияз заплатил ему еще тысячу рупий).

Разия Бегум сидела молча. Вот он открыл кожаный чемоданчик, достал шприц и другие инструменты. Его тень беспокойно двигалась вместе с ним по стене.

—      Ну-с, как мы себя чувствуем? —подошел он к больной со шприцем в руке.

—      Сегодня немного лучше.

—      Да вы скоро совсем поправитесь,— бодро сказал доктор.— Ну, давайте вашу руку.

—      Я больше не буду делать уколов,— тихо, но твердо заявила Разия Бегум.

Нияз и доктор обменялись долгим озадаченным взглядом.

—      Почему? Что это с вами случилось?

—      Не знаю, но мне становится от них хуже.

—      Это вам кажется,— произнес доктор дрогнувшим голосом.— Как же это может быть? — Он принужденно засмеялся.— Давайте руку, не бойтесь, теперь уже осталось совсем немного.

—      Нет, доктор, я не буду делать уколы,— настойчиво повторила Разия Бегум.

Нияз рассвирепел:

—      Не болтай глупостей! Дай доктору руку.

—      Я сказала, что я не хочу продолжать лечение.

Нияз чуть не бросился на жену с кулаками, но доктор

остановил его жестом и укоризненно заговорил:

—      Смотрите, не будете делать уколы — болезнь ваша станет прогрессировать. Я в такую непогоду, на ночь глядя, тащился сюда, беспокоясь о вашем здоровье, а вы капризничаете. Это нехорошо,— он изобразил на лице подобие улыбки.

Больная, несмотря ни на какие уговоры, отказалась от уколов. Доктор забеспокоился, он понял, что сейчас настаивать бесполезно, поэтому спрятал в чемоданчик шприц и сказал, обращаясь к Ниязу:

—      Видимо, она испугалась, пусть отдохнет несколько дней,— и, повернувшись к Разии Бегум, добавил:—Ну, теперь вы довольны?

Она сидела молча, опустив голову. Доктор направился к двери, Нияз вышел проводить его.

На улице не было ни души. Они медленно шли по переулку, шаги их гулко отдавались в тишине.

—      Не беспокойтесь, это закономерное явление,— заговорил доктор, когда они отошли от дома.— На определенной стадии больные становятся капризными и упрямыми. Ну, испугалась она немного. Женщины ведь народ изнеженный. Вы должны уговорить, только без угроз, иначе все можно испортить.

—      Может, она что-нибудь заподозрила?

Доктор и сам уже думал об этом, но признаться в этом Ниязу не хотел.

—      Не думаю,— неуверенно сказал он.

—      Я уезжал на несколько дней в Кветту, может она в мое отсутствие была у какого-нибудь врача? Иначе почему она отказалась продолжать уколы? Раньше ведь ей не приходило это в голову.

В темноте, окутанные ночным туманом, они казались зловещими призраками.

—      Ваши опасения напрасны,—-/немного помолчав, сказал доктор.— Не всякий врач может определить характер уколов. Но нужно следить, чтобы она не ходила в больницу и не обращалась к другому врачу. Осторожность просто необходима.

Он дал еще несколько указаний Ниязу, и они решили, что Нияз зайдет к нему, когда больная согласится продолжать лечение.

Тяжело передвигая ноги, Нияз возвращался домой. Его не на шутку обеспокоил отказ жены от уколов. Сейчас в нем боролись два чувства — страх и злость.

Распахнув дверь, он с шумом ввалился в комнату. Разия Бегум еще не ложилась. Ни один не произнес ни слова. Нияз устало растянулся на постели, поворочался и, не вытерпев, поднялся:

—      Что ты хочешь в конце концов?

—      Что? — переспросила она, делая вид, что не расслышала вопроса.

Нияза это разозлило еще больше.

—      Как ты себя ведешь!

—      Вы хотите поссориться? Уже несколько дней вы только и ждете повода,— спокойно сказала Разия Бегум, оправляя на себе шаль.— Мне хочется спать,— она притворно зевнула. Чувствуя, что Нияз вне себя, Разия Бегум не хотела сейчас затевать с ним разговор.

Нияз с минуту наблюдал за ней, потом грубо спросил:

—      Я тебя спрашиваю, почему ты отказалась сегодня от укола?

—      Я плохо себя чувствую от них.

—      Ты совсем не думаешь о том, сколько денег я потратил на твое лечение.

—      Больше не тратьте.

—      Тебе придется принять весь курс уколов, потому что я уже заплатил за них.

—      Даже если я умру?—с горечью спросила Разия Бегум.

—      Что ты все выдумываешь?!—угрожающе крикнул Нияз.

Теперь и она вышла из себя:

—      Бога ради, оставьте меня в покое! Я не хочу лечиться. Бог даст, так и без лечения поправлюсь! —голос ее задрожал, из глаз полились слезы.

—      Ну и свел меня бог с упрямой, как осел, женщиной!

Впервые Нияз оскорбил ее. Она вся залилась краской.

—      Думайте, прежде чем говорить. Мой покойный муж за всю нашу жизнь не сказал мне ни одного грубого слова.

Ниязу всегда не нравилось, когда она вспоминала покойного мужа, теперь же он весь кипел от злости.

—      Этот слизняк и испортил тебя!

—      Не стыдно вам так говорить об умершем?

—      Заткнись! Чем дальше, тем больше ты наглеешь, на голову сесть готова! Я тебе...— Он грязно выругался и подойдя к ней, ударил по лицу — раз, другой, третий... Разия Бегум не проронила ни слова, потом бессильно упала. Нияз продолжал бить ее, не разбирая куда.

Услышав шум, в комнату вбежала босая, растрепанная Султана. Мать стонала на полу, Нияз стоял над ней, тяжело дыша, с налитыми кровью глазами и пеной у рта. Султана бросилась к матери, подняла ее. Разия Бегум была бледна, как полотно, с нижней губы сочилась кровь.

Не обращая на обеих никакого внимания, Нияз надел пальто и вышел из дому.

Султана уложила мать в постель. Разия Бегум тяжело дышала, глаза ее были закрыты, она вся дрожала. Через несколько минут она открыла глаза.

—      Как ты себя чувствуешь, мама?

—      Зачем ты плачешь, доченька? Видимо, так мне было суждено.

Султана прижалась головой к ее груди и зарыдала.

IV

Нияз провел эту ночь в своей лавке. Он не сомкнул глаз, дрожа от холода. Нашел завалявшуюся старую шинель, укутал ею ноги, но и это не спасало. Под утро он совсем закоченел и отводил душу тем, что посылал на голову жены проклятия, одно хуже другого.

Не пошел он домой и на второй день. На третий, под вечер, в лавку пришел Анну. Сердце Нияза забилось от радости: он добился своего.

—      Ты зачем сюда явился?—спросил он Анну.

—      Мама послала за вами,— пробормотал мальчик.

«Ага, почувствовала!—подумал Нияз.— Через день-

два и сама прибежит, умолять будет». Он опять хмуро взглянул на Анну.

—      Передай матери, что я теперь не имею никакого отношения к вашему дому.

Анну стоял молча, опустив голову, лицо у него было испуганное.

—      Ну чего ты стоишь как пень! — закричал на него Нияз.— Поди скажи этой потаскухе, что я никогда больше не переступлю порога вашего дома.— Он сделал небольшую паузу.— Ты уберешься с моих глаз или тебе сначала оторвать уши?

Анну испуганно отшатнулся и выбежал из лавки. Нияз стал с нетерпением ожидать появления жены. Он был уверен, что она придет уговорить его вернуться, поэтому никуда не отлучался из лавки. Незаметно серые сумерки сменились густой темнотой, подкралась ночная прохлада.

Наступила полночь, а жена так и не приходила. Кто-то постучал в дверь. Нияз встрепенулся, но это оказался ассистент доктора Мото. Тот просил Нияза немедленно прийти к нему.

Я уже заждался вас,— здороваясь, сказал доктор

Мото.

—      Она все еще не согласилась,— со злостью проговорил Нияз.

—      Это плохо. Нужно обязательно уговорить ее.

—      Не соглашается. Я с ней разругался и уже третий день не ночую дома.

—      Я ведь просил вас быть осторожным, все-таки вы не послушались,— с тревогой в голосе сказал доктор.

—      Вы не знаете ее — это такая упрямая женщина.

—      Так дело не пойдет. Постарайтесь как-нибудь уговорить. Время сейчас дорого, нельзя его упускать.

Доктор взглянул на Нияза. Тот сидел, низко опустив голову.

—      Идите сейчас же домой и попытайтесь еще раз уговорить ее. И что вы за мужчина, не можете взять в руки жену!

—      Нет, доктор, я не пойду к ней! —как упрямый ребенок, заявил Нияз.

—      Ну и не ходите! — рассердился доктор.— Заплатите мне еще тысячу рупий и отвяжитесь от меня.

—      Но, доктор...

—      Никаких «но»! Я не могу делать уколы насильно. Если вы не в состоянии уговорить жену, нужно кончать с этим делом. Но если вы думаете, что и сделанных уколов достаточно, то ошибаетесь. Жена ваша оказалась крепкой, другая на ее месте давно уже отдала бы богу душу.

Нияз не мог больше отказываться.

—      Хорошо, я сделаю, как вы считаете нужным. Только поскорее кончайте все это.

—      Положитесь на меня,— улыбнулся доктор.— Она умрет еще до наступления весны.

Придя домой, Нияз устало повалился на постель и стал обдумывать, как бы лучше начать разговор с женой. Разия Бегум сидела, низко склонив голову, и даже ни разу не взглянула на него. Нияза это разозлило. Он встал, достал чемодан и принялся укладывать в него свои вещи — костю* мы, рубашки, туфли, даже домашние тапочки завернул в газету и тоже уложил. В карманы чемодана он набил всякие бумаги — документы, расписки.

Разия Бегум исподтишка наблюдала за ним. Ей хотелось спросить его, что это значит, но что-то мешало. События той ночи словно воздвигли между ними непреодолимую стену. Она боялась, что Нияз может уйти, болезнь совсем ослабила ее, и она не могла бы теперь, как прежде, заработать на жизнь себе и детям. Погруженная в эти мысли, Разия Бегум молчала и не знала, что предпринять, когда Нияз вдруг обратился к ней с вопросом:

—      Где мои защитные очки?

Она подняла голову, Нияз стоял к ней спиной, склонившись над чемоданом.

—      Зачем они понадобились вам сейчас? —спросила она примирительным тоном. Нияз от неожиданности быстро повернулся к ней.

—      Скажи, если знаешь, где они?

—      Куда вы собрались на ночь глядя?

—      Я ухожу совсем. Можешь продолжать упрямиться!

—      Подождите еще несколько дней. Я долго не проживу, и вам не придется так уходить из дому.

Начались взаимные упреки. Нияз подошел к ней совсем близко и сквозь зубы проговорил:

—      Клянусь богом, ты расстроила все мои планы. Ты ведь и не знаешь, что я собирался делать.

—      Вы мне никогда ни о чем не говорили. Считали, видимо, что я недостойна знать.

—      Да нет же! Я думал, вот поправишься, тогда и расскажу тебе. Раз уж зашел разговор, так знай, я хотел выдать замуж Султану, хотел выполнить свой долг.

Нияз говорил серьезно и спокойно, потому что знал, что это было сокровенным желанием жены. Он решил воспользоваться ее слабостью и не ошибся.

Разия Бегум не верила своим ушам. Но первоначальное изумление быстро сменилось радостью.

—      Вы уже присмотрели жениха?—спросила она и подумала: «Действительно он так заботится о судьбе Султаны или просто хочет успокоить меня?» Но чувство недоверия к словам Нияза постепенно таяло.

—      Да, жениха я уже присмотрел. Он работает в управлении ирригационной сети, получает в месяц сто двадцать пять рупий, но еще и подрабатывает. Кончил колледж, семья обеспеченная. Это мои давние знакомые,— врал Нияз, не моргнув глазом.

Разии Бегум стало стыдно за свои сомнения. Она ласково спросила мужа:

—      Почему же вы мне никогда об этом не говорили?

—      Поправишься, так я в тот же день окончательно договорюсь. Разве ты сейчас сможешь приготовиться к свадьбе, чуть не каждый день у тебя приступы. Только и осталось мне, что самому готовить приданое.

Нияз долго еще рассказывал жене о будущих родственниках. Разия Бегум радовалась, как ребенок, думая о том, что у Султаны будет обеспеченная и хорошая жизнь. Нияз время от времени нежно поглаживал ее по голове. Легли спать они далеко за полночь.

На следующий день доктор Мото явился сделать укол. Несмотря на то что Нияза не было дома, Разия Бегум даже не пыталась возражать. Ей не хотелось хоть чем-нибудь расстроить Нияза: ведь он собирался выполнить ее самую заветную мечту. Все ее мысли были заняты теперь предстоящей свадьбой Султаны. Настроение у нее было приподнятое, она часто смеялась, старалась предугадать и заранее выполнить малейшее желание Нияза. Даже желтизна на ее лице была не так заметна, и она выглядела значительно лучше, чем в последние дни.

Но уже через несколько часов после второго укола, у нее был сильный приступ. Это случилось в полдень, она сидела на солнышке во дворе и кроила платье для Султаны — готовила приданое. В переулке раздавались громкие голоса ребятишек, игравших в прятки, в ветвях шишима каркала ворона. Султана купалась в ванной комнате. Разия Бегум вдруг почувствовала острую боль в сердце, она прижала руки к груди и потеряла сознание.

Через некоторое время Султана вышла из ванной и увидела мать лежащую на земле, с посиневшим лицом и остекленевшими глазами. Девушка испуганно бросилась к ней, ощупала руки, ноги — они были холодны как лед. Султана потеряла голову от горя. В это время вернулся из школы Анну. Султана послала его за доктором Мото, а сама с трудом перенесла мать на скамейку. Анну вернулся один. Доктор был дома, но сказал, что идет к какому-то пациенту и не может зайти к ним. Султана обозлилась на него, но что она могла сделать? Мать пришла в себя, но лежала с закрытыми глазами, прижимая руки к груди. Из ее бледных полураскрытых губ изредка вырывался глухой стон.

Часам к пяти ей стало настолько лучше, что она перешла в дом, но разговаривать еще не было сил. Несколько раз она пыталась заговорить, но боль сжимала сердце. Вскоре она уснула и проспала до самого вечера.

На ночь Разия Бегум выпила пиалу горячего молока и села, опираясь на подложенные под спину подушки. Султана сидела рядом, массируя ей голову. Нияз еще не возвращался.

Около полуночи Разия Бегум уснула, Султана тихонько встала и ушла к себе в комнату. Нияз пришел глубокой ночью. Не будя жену, он разделся и улегся в постель.

V

Приступы у Разии Бегум теперь повторялись чуть ли не через день. Доктор Мото стал чаще делать уколы. Обычно он приходил по вечерам, спрашивал больную, как она себя чувствует, говорил несколько успокоительных фраз и делал укол.

Однажды Разии Бегум стало плохо рано утром, она без чувств упала на пол. В тот день приступы повторялись несколько раз. Нияза не было дома, он уехал по делам в Карачи. Султана опять послала Анну за доктором Мото. На этот раз он пришел, но ничем не пытался помочь больной.

— Не беспокойтесь, все пройдет само по себе,— успокоил он обеих.

Вечером опять начался приступ; глаза у больной закатились, руки и ноги похолодели. Султана безутешно плакала, не зная чем помочь матери. За последние дни девушка осунулась, побледнела. Порою она как безумная металась по дому, не находя себе места.

Но вот ей в голову пришла какая-то мысль. Она совершила омовение, взяла с полки коран и, усевшись у изголовья матери, начала читать суры одну за другой.

Мать тяжело дышала. Рядом на стуле, опустив голову, сидел Анну. Он тоже был бледный и время от времени испуганными глазами смотрел на мать.

В напряженной тишине комнаты негромкий голос Султаны звучал, как приглушенное рыдание. Казалось, что сейчас случится что-то ужасное — погаснет лампа, в комнате станет темно, как в могиле, откроется дверь и войдет смерть.

Султане показалось, что кто-то ходит по двору, шаги то раздавались отчетливо, то снова замирали. Голос Султаны задрожал, она пристально вглядывалась в темноту, и ей почудилось, что она видит чью-то фигуру, притаившуюся в дверях.

Девушка вскрикнула, Анну со страхом уставился на застывшую как статуя сестру. В это время заскрипела кровать, мать зашевелилась и раздался ее слабый голос:

—      Султана...

Султана склонилась над ней. Мать невидящими глазами смотрела в потолок. Немного передохнув, она села в постели, пристально посмотрела на Султану и обратилась к Анну:

—      Сынок, поди позови тетушку Каниз. Скажи, что у меня к ней очень важное дело. Пусть придет вместе с тобой.

Анну вышел из комнаты. Султана удивилась желанию матери видеть тетушку Каниз, ведь она ее всегда недолюбливала.

Вскоре Анну вернулся в сопровождении полной женщины средних лет с большой черной бородавкой на правой щеке, которая издали казалась мухой. Зубы ее были черны от чрезмерного употребления пана.

—      Как ты себя чувствуешь?—еще с порога спросила гостья.

—      Хорошо. Считаю свои последние дни.

—      Ну что за глупости ты говоришь? Даст бог, ты еще будешь наслаждаться счастьем своих детей. Больна, конечно, слов нет. Но кто сейчас не болеет? Вот увидишь, скоро поправишься, не нужно зря волновать себя,— тараторила она без умолку.

«Ну и болтунья,— подумала Султана.— Не остановишь». Она молча встала и вышла из комнаты.

Разия Бегум расспросила Каниз о здоровье, о домашних, о делах, а потом перешла к интересующему ее вопросу:

—      Сестра, чем сейчас занимается Хашмат?

—      Работает на электростанции. Он уже отличный мастер, каждый день зарабатывает по три рупии. Да еще на стороне подрабатывает две — две с половиной. Слава богу, он теперь прекрасно устроен.

Разия Бегум молчала, устремив невидящий взгляд в стену. Все также не глядя на собеседницу, она спросила:

—      Ты уже сосватала за него? Помню, ты все ходила, искала невесту.

—      Вчера только было еще одно предложение, но девушка мне не понравилась. Нос — прямо как хобот у слонихи!

Обе рассмеялись. Наступило молчание.

—      Сестра, возьмете в жены для Хашмата мою Султану?— нарушила молчание Разия Бегум.

Каниз удивленно вытаращила на нее глаза, словно не веря своим ушам.

—      Я тебе всегда говорила, давай их сосватаем. Он хороший парень — видный, серьезный. Немножко, правда, темнокож, но для мужчины это не грех. Главнее, чтобы он хорошо зарабатывал, обеспечивал всем необходимым жену. Ты же знаешь Хашмата, да разве где найдешь еще такого парня? А скромный — совсем как девушка!

Каниз долго еще расписывала достоинства своего сына. Когда наконец она выдохлась, Разия Бегум спросила:

—      Я уже не верю в свое выздоровление, поэтому мне хотелось, пока жива, выдать Султану замуж, а то и в могиле душа моя не будет спокойна.— Она заплакала.

—      Э, да что ты говоришь? Ты скоро поправишься...

—      Нет, я знаю, что умру, поэтому и хочу поскорее выполнить свой долг.

—      Если ты согласна, я завтра же приведу сына, обручим их, а остальное можно сделать и позднее.

Разия Бегум задумалась, следует ли ей дождаться возвращения Нияза или покончить с этим делом без него. Ему может не понравиться семья жениха. С тех пор как он разбогател, он начал сторониться даже своих бедных родственников, а отец Хашмата служит рассыльным в областном суде. Он, конечно, принадлежит к низшим слоям, и Нияз будет недоволен.

—      Какое завтра число? — спросила она Каниз.

—      Тринадцатое со дня новолуния.

—      Это не годится. Ни третье, ни тринадцатое, ни двадцать третье не годятся для таких дел. Послезавтра пятница, приходи после вечерней молитвы с Хашматом и ка-зием.

Они обсудили подробности предстоящей свадьбы. Разии Бегум, казалось, стало лучше, она успокоилась, приняв окончательное решение. Каниз улыбалась, обнажая в улыбке свои черные от пана зубы. Бородавка-муха на ее щеке двигалась и прыгала, словно собираясь улететь. Вскоре за дверью послышался чей-то голос. Это пришел Хашмат. Он поздоровался с Разией Бегум и присел на стул у стены. На нем были темно-голубые брюки и рубашка навыпуск, шея обмотана шерстяным шарфом. Смуглый до черноты, с маленькими бегающими глазками, парень производил неприятное впечатление. Разия Бегум повернула к нему голову и с болью в сердце подумала: «Разве Султана пара этому черномазому? Ее место во дворце. Она ведь прекрасна, как принцесса». Разия Бегум тяжело вздохнула... «Видит бог — я хотела выдать ее замуж за достойного, но, должно быть, это ему не угодно. Такова уж судьба моей дочери».

Хашмат пришел за своей матерью и теперь сидел молча, опустив голову, ожидая, когда она кончит разговор. В этот дом он заходил редко: они были не такие уж близкие родственники. Не раз его мать сватала Султану, но Разия Бегум всегда отказывала им.

Немного погодя Каниз вместе с сыном ушли. Разия Бегум задумалась. Да, она уже решила судьбу дочери, но успокоения ей это не принесло. Каниз — вспыльчивая женщина с неровным характером. Со старшей невесткой они ссорятся чуть не ежедневно.

Погруженная в эти мысли, Разия Бегум даже не заметила, как в комнату вошла Султана с пиалой горячего молока.

—      Как ты теперь себя чувствуешь, мама?—спросила она.

—      Кажется, мой час пробил,— с горечью ответила Разия Бегум.

—      Бога ради, мама, не говори так! Ведь у нас никого нет, кроме тебя.

—      Да, доченька, я тоже думаю о том, что с тобой будет после моей смерти. Анну — мальчик, больше всего меня беспокоит твоя судьба,— она тяжело вздохнула и, подняв глаза к небу, прошептала:—О боже, ты единственный защитник этих сирот!

—      Не нужно так говорить, мама, у меня сердце разрывается!— голос Султаны задрожал, и она разрыдалась.

—      Не плачь, детка,— мать погладила ее по голове.— Я должна поговорить с тобой, а ты расплакалась.— Разия Бегум сделала паузу и продолжала:—Я ведь тебе мать, и отец, и подруга. У тебя нет никого, кроме меня, поэтому мне приходится говорить с тобой и о вещах, о которых не следовало бы. Я не хочу, чтобы ты после моей смерти оставалась одна в этом доме. Нет никого, кто мог бы защитить, пожалеть тебя, никого близкого.

Султана молча слушала мать.

—      Тетушка Каниз сегодня снова сватала тебя за Хаш-мата, он работает мастером на электростанции, зарабатывает полтораста рупий. Я не вижу у него никаких недостатков — честный, скромный.

«О боже!—подумала Султана.— Что она говорит? Он ведь отъявленный негодяй». Прошлым летом она была в их доме на каком-то религиозном празднике. Султана читала вслух коран, у нее пересохло в горле, и она вышла на кухню напиться. Хашмат, как черный призрак, стоял, прислонясь к стене. В темноте его не было видно, он схватил Султану и так крепко сжал, что крик застрял у нее в горле. А как дурно пахло у него изо рта! Султану и теперь передернуло при этом воспоминании.

—      Я уже дала слово,— продолжала между тем мать.— Каниз хотела прийти с казием завтра, но я договорилась на послезавтра под вечер.

Сердце Султаны сжалось от боли. Мать говорила с трудом, время от времени надолго замолкая. Глаза ее были тусклы, как угасающие угли.

Взгляды их встретились, и Разия Бегум увидела застывший в глазах дочери ужас. Она знала, почему Султана так восприняла весть о замужестве. Дочь не произнесла ни слова, но смотрела на нее глазами раненой лани.

—      Салман что-то давно не показывается,— как бы невзначай сказала Разия Бегум.

—      Анну говорил, что он очень занят сейчас.

—      Нет, доченька, он из богатой и знатной семьи, что ему за дело до нас, бедняков? Нужно знать свое место.

—      Попробуй все-таки поговорить с ним.

—      Когда же теперь говорить? Уже поздно.

—      Его можно и сейчас разыскать. Пошли Анну.

—      Куда же он пойдет на ночь глядя? Он ведь еще совсем ребенок — испугается.

—      Я пойду с ним сама.

Разня Бегум удивленно взглянула на Султану и еще раз почувствовала, что она ей больше подруга, чем мать. Разве дочь могла бы сказать матери такие вещи? Что же теперь делать? Как она может послать ее к чужому человеку? «Боже мой, что это происходит? Что я делаю? Нет, я не должна так поступать. Но ведь дочь моя умрет от горя, всю жизнь будет проклинать меня. Скажет: сама так привела в дом отчима». Впервые ей пришла в голову мысль, что она виновата перед дочерью.

—      Мама, ты не рассердилась на меня?—срывающимся голосом спросила Султана. Разия Бегум привлекла ее голову к груди.

—      Нет, доченька,— дыхание ее прервалось, она задыхалась.

Султана ясно слышала неровные удары ее сердца.

—      Поди разбуди Анну и возьми его с собой, но долго не задерживайся. Я боюсь оставаться одна.

—      Хорошо,— прошептала Султана, но сердце ее радостно встрепенулось. Она выходила из комнаты, когда мать снова окликнула ее:

—      Не задерживайся.

Султана обернулась. Разия Бегум заметила румянец на щеках дочери и радостный блеск в глазах, у нее сразу потеплело на сердце. Она облегченно вздохнула и повернулась на другой бок.

Салман занимался в библиотеке. Услышав голос Анну, он вышел на улицу и чуть не вскрикнул от удивления, увидев Султану.

—      Вы теперь к нам совсем не приходите,— робко про; говорила девушка,— вот я и решила сама к вам зайти.

—      Я был очень занят эти дни,— виновато сказал Салман.— Как себя чувствует мама?

—      У нее каждый день приступы.

Наступило неловкое молчание. Салман сходил к доктору Зеди, взял у него ключ от медпункта и пригласил их войти.

Поняв, что Султана стесняется говорить с ним в присутствии Анну, Салман провел ее в другую комнату. Здесь стоял длинный стол и вокруг него много стульев. Султана села на один из них. Салман зачарованно смотрел на нес. На черном фоне чадры особенно отчетливо выделялись отточенные правильные черты ее лица, а огромные глаза в тени длинных ресниц казались бездонными озерами.

—      Что тебя привело сюда так поздно?

—      Я пришла узнать, что вы обо мне думаете,— не поднимая головы, проговорила Султана.

Салман растерялся. Он не ожидал такого вопроса, да и в последнее время у него просто не было свободной минуты, чтобы подумать о чем-либо, кроме работы, поэтому он ничего не мог ответить.

У Султаны защемило сердце.

—      Возможно, мне больше никогда не удастся так выйти из дому,— проговорила она срывающимся голосом.

—      Почему?

—      Мама выдает меня замуж.

—      Когда? — недоверчиво спросил Салман.

—      Послезавтра вечером.

Салман не поверил.

—      Что за спешка? — он натянуто улыбнулся.— А не будет ли это опять, как в прошлый раз?

Султана подняла на него оскорбленный взгляд и, стараясь держать себя в руках, сухо ответила:

—      То было другое дело. Вы же знаете, почему мама тогда так поступила.— Она помолчала немного.— Мама чувствует себя хуже с каждым днем. Все время твердит, что скоро умрет, поэтому и хочет поскорее выдать меня замуж. Она уже потеряла надежду на выздоровление. Вы ее давно не видели, она так плохо выглядит,— голос девушки задрожал,, глаза наполнились слезами. Она утерла их уголком чадры и снова опустила голову.

Салман молча смотрел на печальное лицо Султаны и думал: «Я люблю ее. Но могу ли я оставить ради нее свою работу? Женитьба может поломать все мои планы. Вместо служения народу, вместо того, чтобы нести в народ просвещение, мне придется зарабатывать деньги. Сначала нужно будет содержать Султану, а там пойдут дети. Целью моей жизни станет заработок. С утра до ночи одна и та же мысль, одни и те же заботы. У миллионов людей так проходит вся жизнь. Что же делать? Отдать Султану другому, Султану, из-за которой я провел не одну бессонную ночь, из-за которой плакал как безумный? И все-таки я не могу поступить иначе. Что ж, она будет жить в моем сердце, как самое дорогое воспоминание. Человек не может справиться со своими чувствами, когда он слаб, когда не ведет ожесточенную борьбу. Передо мной ведь большие и важные цели. Будь у меня даже несколько жизней, их не хватило бы для выполнения этих целей».

Молчание затянулось.

—      Я, кажется, напрасно потревожила вас,— услышал Салман голос Султаны и встрепенулся.

—      Нет, почему же? А чем занимается человек, за которого мать выдает тебя замуж?

—      Работает мастером на электростанции.

—      Он ваш родственник?

—      Да.

—      Матери он нравится?

—      Говорит, что да.

Султана отвечала на его вопросы безразлично, словно речь шла не о ней, а о ком-то другом.

—      По-моему, тебе нужно выйти за него замуж,— сказал Салман после непродолжительной паузы.

Султане показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она не вымолвила ни слова, застыв, как изваяние.

—      Так будет лучше для нас обоих,— серьезно продолжал Салман.

«Зачем! Зачем я пришла сюда? — подумала Султана.— Я не должна была этого делать. По крайней мере не пришлось бы выслушивать такое. О боже, почему так колет сердце? Что мне делать, что же мне делать?» Она боялась, что сейчас потеряет сознание, упадет без чувств, и поспешно встала.

—      Ну, я пойду.

Салман не пытался удержать ее.

—      Султана, дело в том, что...— начал он.

Девушка не дала ему договорить.

—      Теперь все дела кончились,— она не сводила с Салмана взгляда, в котором была и растерянность, и боль, и любовь. Потом порывисто обхватила его голову руками, на мгновенье прижалась к нему, поцеловала в лоб и отошла. Она не плакала, из уст ее не сорвалось ни слова упрека. Выйдя в соседнюю комнату, Султана растолкала дремавшего на стуле Анну, взяла его за руку и направилась к дверям. Салман шел за ними следом.

—      Я провожу вас до дому,— предложил он.— Уже поздно.

—      Нет, не надо, я не хочу доставлять вам беспокойство в такой холод,— не глядя на него, отказалась Султана. Голос ее дрожал, она плакала.

На улице стало еще холоднее, Султана и Анну продрогли.

Когда они свернули в свой переулок, где-то завыла собака. В непроницаемой ночной тишине вой этот показался зловещим. Сердце Султаны замерло от дурного предчувствия. Она со всех ног кинулась к дому. Дверь оказалась открытой. Султана вбежала во двор, испуганно огляделась по сторонам. Никого, не слышно ни шороха. В комнате матери горит лампа. Султана вошла. Мать лежала с закрытыми глазами, одна рука ее свесилась с постели. Султана взяла ее руку и не своим голосом закричала:

—      Мама, мамочка!

Мать не шевельнулась. Султана начала теребить ее, повторяя сквозь слезы:

—      Мама, мамочка, ответь же мне!

Но все было напрасно...


Божий поселок

Жаворонки» продолжали расширять свою деятельность. Теперь в различных районах города уже работало пять школ по ликвидации неграмотности и две читальни. Но медпункт был один, и народ там не убывал с утра до позднего вечера. Люди приходили сюда за много миль. У доктора Зеди не было ни минуты свободного времени. Даже по ночам его часто поднимали с постели и уводили к тяжелобольным, но он никогда не выражал недовольства, вставал и, хлопая своими близорукими глазами, иногда даже забыв захватить халат, отправлялся к больному.

«Жаворонки» открыли также кустарную мастерскую. Изделия ее продавались на рынке. Попытались было открыть свою лавку (это сохранило бы большой процент прибыли от проданных вещей, который сейчас приходилось выплачивать всяким посредникам и лавочникам), но пока с этим ничего не получалось.

Однажды далеко за полночь доктора Зеди разбудил стук. Он совсем недавно вернулся от больного и завалился спать. Протирая глаза, Зеди прошел в медпункт, взял свой чемоданчик с медикаментами и отправился с пришедшим. Еще по дороге он заметил смертельную бледность его лица и дрожащие руки. Отвечая на вопросы доктора Зеди, человек объяснил, что больна его жена.

Больная лежала в тесной, душной комнате. В углу горела лампа. В ее тусклом свете женщина была похожа на покойницу: волосы рассыпаны, лицо синее, у рта — пена. Зеди сразу заподозрил отравление. Внимательно осмотрев ее, он утвердился в своем предположении.

—      Вы не ссорились между собой?—обратился Зеди к мужу больной.

—      Нет,— в голосе его не было ни тени колебания. Зеди поверил ему.

—      Почему же она пыталась отравиться?—спросил он после непродолжительной паузы.

Бледное лицо мужчины мгновенно потемнело. На нем отразились и удивление, и страх.

—      Отравиться? Она не могла этого сделать, доктор,— сказал он очень уверенно.

—      В таком случае, что она сегодня ела?

Мужчина немного растерялся. Зеди это показалось подозрительным.

Как можно суше он спросил:

—      Почему вы не говорите, что она ела?

Лицо хозяина дома стало мертвенно бледным. Не выдержав взгляда доктора, он опустил голову и срывающимся голосом, тихо сказал:

—      Я уже два месяца без работы. Раньше работал на фабрике, уволили по сокращению. Никаких сбережений, чтобы открыть свое небольшое дело, нет, работы тоже... С позавчерашнего вечера у нас не было во рту ни крошки хлеба... Мы бы еще как-нибудь выдержали, но наш малыш искусал матери всю грудь, а молока у нее нет...— голос у него дрогнул.— Сегодня вечером я пошел достать где-нибудь денег в долг, возвращаюсь, а жену рвет. С трудом добился от нее признания. Она, оказывается, нашла что-то съестное на помойке и съела, чтобы хоть немного молока появилось для сына.

С болью в сердце смотрел Зеди на мужчину, склонившего голову, как преступник. Рядом на полу лежала без чувств его жена, чуть поодаль безжизненно, как трупик, его сын, завернутый в грязное тряпье. Керосиновая лампа скудно освещала эту страшную картину в убогой конуре.

Зеди оставил для больной лекарства и вернулся в штаб-квартиру. Но долго еще он не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок и вспоминая полные горя и тревоги глаза безработного.

Вскоре после этой ночи на одном из заседаний организации, делая отчет о работе, доктор подробно остановился на этом случае и предложил выделить специальный фонд для оказания единовременной помощи или выдачи в долг небольших сумм безработным и остро нуждающимся. Предложение было принято единогласно. Сафдар Башир выделил в этот фонд еще двадцать тысяч рупий из своего наследства.

Работы у «жаворонков» с каждым днем становилось все больше, поэтому было решено увеличить число членов до пятнадцати человек. Желающих вступить в организацию было много, но принять всех возможности не было — не хватало средств. Сафдар Башир уже потратил огромную сумму денег, а для выполнения намеченных планов потребуются еще большие расходы.

Однажды на заседание в штаб-квартиру пожаловал Хан Бахадур. Все удивились, Сафдар Башир и Али Ахмад пригласили его в библиотеку.

Был теплый мартовский вечер, Хан Бахадур в легкой шелковой рубашке, как обычно, сверкал своей обворожительной улыбкой. Он расточал любезности, предложил хозяевам какие-то импортные сигареты, которые «невозможно достать в Пакистане», дал им прикурить от своей золотой зажигалки. Потом принялся разглагольствовать о том, сколько стоит эта зажигалка и как он ее приобрел, пересыпал рассказ забавными подробностями и шуточками. Однако Али Ахмаду было совсем не до смеха. А Сафдара эти побасенки просто разозлили.

—      Извините, господин Хан Бахадур,— прервал он излияния непрошеного гостя,— уже половина одиннадцатого, у нас идет заседание.

Хан Бахадур понял, что у собеседников нет настроения поддерживать его болтовню. Он безмятежно улыбнулся и сказал:

—      Я пришел вернуть вам долг.

—      Какой долг?—удивился Сафдар Башир.

Хан Бахадур молча выложил на стол чек на двадцать тысяч рупий.

—      Это ваш чек, я тогда его случайно захватил, все не было времени зайти и вернуть его вам,— сказал Хан Бахадур, непринужденно улыбаясь.

Было ясно, Хан Бахадур опять что-то задумал. Они внимательно посмотрели на него. Хан Бахадур продолжал улыбаться.

—      А какие условия вы ставите, передавая нам этот чек?—спросил Али Ахмад.— Говорите сразу, чтобы мы могли решать, как нам быть.

Хан Бахадур громко расхохотался.

—      Друзья, да вы мне совсем не доверяете. Дело с мечетью — это совсем другое, там ведь все было связано с религией, и мой долг как истинного мусульманина...

—      Я думаю, нам лучше не говорить сейчас на эту тему,— перебил его Али Ахмад.

—      Ну что ж,— смущенно засмеялся Хан Бахадур.— Я только хотел сказать, что вы заблуждаетесь на мой счет.— Он стал было снова оправдываться, но его перебил Сафдар Башир:

—      Оставьте, пожалуйста, этот разговор.

—      Хорошо, мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

—      Вы еще не назвали своих условий,— напомнил ему Али Ахмад. Ему хотелось, чтобы Хан Бахадур говорил начистоту, хотелось узнать, каковы его цели и что заставило его пожертвовать двадцатью тысячами.

—      У меня нет никаких условий. Я уже говорил вам во время нашей первой встречи, что мне нравится программа вашей организации, и, поскольку в сердце моем еще живы чувства страха перед богом и милосердия к беднякам, я хотел по мере моих возможностей посвятить остаток дней своих служению народу.

—      Это благородное желание,— бросил Али Ахмад.

—      Мне необходимо ваше содействие,— в голосе Хан Бахадура появилась вкрадчивость и покорность.

—      В чем?—настороженно спросил Сафдар Башир.

—      Дело в том, что месяца через три, то есть в мае, состоятся выборы в муниципалитет. Мою кандидатуру выдвинули от избирателей этого района. Я не собирался участвовать в выборах, но меня очень просили об этом, и я вынужден был согласиться.— Хан Бахадур говорил не спеша, с чувством собственного достоинства.— Все уже улажено, вот только без содействия вашей организации дело не пойдет.

—      Для участия в выборах вам совсем не обязательно наше содействие,— заметил Сафдар Башир.

—      Нет, это необходимо. Ваша организация сделала очень много для жителей района, вас уважают, у вас большой авторитет среди них. И вы, конечно, заслужили его своими героическими делами...

—      У нас нет никакой политической программы, господин Хан Бахадур. Будет лучше, если вы не станете втягивать нас в эти дела,— сухо произнес Али Ахмад.

—      Я хочу только, чтобы вы поддержали меня. Пока примите от меня этот подарок,— он сделал жест в сторону чека,— я и в будущем буду помогать вам.

—      Выходит, вы даете нам взятку? — язвительно спросил Али Ахмад.

—      Нет, какая же это взятка?!

—      Ну хорошо, пусть не взятка,— вступил в разговор Сафдар Башир.— Значит, в эту сумму вы оцениваете наше содействие?

—      И если это так, то извините нас покорно, господин Хан Бахадур,— продолжил его мысль Али Ахмад,— слишком низко вы цените нашу организацию. Я протестую!

Хан Бахадур немного растерялся.

—      Вы не так меня поняли, господа. Я искренне хочу помочь вам.

Однажды его «искренность» уже была проверена, поэтому ни Сафдар Башир, ни Али Ахмад не поверили ни одному его слову.

—      Вы, господин Хан Бахадур, человек деловой,— начал Али Ахмад,— вы же не будете этого отрицать. Если даже вы захотите, то и тогда не сможете хоть на минуту забыть о своей выгоде.

—      Вы ведь заядлый бизнесмен, такими качествами, как у вас, всевышний награждает не каждого,— продолжил его мысль Сафдар Башир.— Я, например, никогда не смогу стать хорошим купцом, потому что для этого нужно иметь особый характер.

—      Если вы меня поддержите,— не сдавался Хан Бахадур,— и с божьей помощью я стану членом муниципалитета, то увидите, как верно и бескорыстно я буду служить интересам народа.

—      Мы отлично знаем о вашей искренней любви к народу,— с иронией сказал Сафдар Башир.

—      Кто может сомневаться в ваших добрых намерениях?— не отставал от Сафдара и Али Ахмад.— Никому и в голову не придет сомневаться в добропорядочности такого мусульманина, как вы.

Хан Бахадур понял, что у него ничего не получается, и быстро изменил тактику.

—      Вы сами говорили, что ваша организация стоит вне политики, тем не менее вы ведь будете поддерживать какого-нибудь кандидата во время выборов. Если вы изберете меня — не ошибетесь, потому что я могу во многом помочь вашей организации.

—      А что именно вы можете для нас сделать? — поинтересовался Али Ахмад.— Двадцать тысяч — это слишком мало. Я уже сказал, что протестую против этого.

—      Почему же мало? Вы можете на них построить приличное помещение для вашей организации. Это помещение никуда не годится, даже электричества нет. Но раз вы уж так настаиваете, я готов добавить еще пять тысяч.

—      Нет, господин Хан Бахадур, и этого мало. Подкиньте еще,— подзадоривал его Али Ахмад.

Хан Бахадур не замечал насмешки. Он уже вошел в азарт и торговался, словно на базаре.

—      На двадцать пять тысяч вы сможете построить две отличные школы, а если как следует организовать их работу, то можно ежемесячно иметь тысяч пять дохода. На одни доходы вы в течение года сможете отстроить еще две школы.

—      Спасибо вам большое за ваши бесценные советы, но у нас уже работает пять школ, и мы не собираемся пока увеличивать их число, сейчас перед нами стоят задачи поважнее,— ответил ему Сафдар Башир.

—      Я могу заплатить вам сорок тысяч, если вы поддержите меня. Можете использовать их для выполнения своих планов, но послушайте меня и откройте молочную ферму. В Гомти много пастухов, продукты у вас под боком. Найти хорошего специалиста тоже нетрудно. А скольких безработных, умирающих от голода, вы обеспечете работой! Об убытках не может быть и речи. Сейчас такой спрос на молочные продукты. На доходы вы вскоре откроете отделения своей организации во всех крупных городах страны. Я же с самого начала говорил вам — пользуйтесь моими советами,— улыбнулся он.— Как вам нравится мое последнее предложение?

—      Я еще и в первую нашу встречу поразился вашей сообразительности и предприимчивости,— заметил Али Ахмад.— Бог наградил вас большой деловой хваткой. Если понадобится, мы непременно обратимся к вам за советом. Но, дорогой господин, сорока тысяч, по-моему, недостаточно.

Хан Бахадур добавил еще пять тысяч, но его собеседники отказались принять и эту сумму. С большим трудом он поднял сумму до пятидесяти тысяч.

—      Я выделил для избирательной кампании пятьдесят тысяч — это моя последняя цена. Больше я дать вам не могу. Условие мое таково — все члены вашей организации во время предвыборной кампании будут работать как мои доверенные лица, будут проводить агитацию среди населения, но никакого материального вознаграждения они не получат. Пятьдесят тысяч — огромная сумма. Можно отстроить прекрасное здание под больницу, то что вы называете у себя больницей сейчас, извините, просто насмешка.

Али Ахмад ни минуты не задумываясь ответил:

—      Нам очень жаль, но только за пятьдесят тысяч рупий мы с вами сотрудничать не сможем.

Здесь уж Хан Бахадур не выдержал.

—      «Только» за пятьдесят тысяч?! — чуть не задохнулся он от возмущения.— Сколько же вы хотите?

Али Ахмад и Сафдар Башир сидели молча, с непроницаемыми лицами, словно что-то обдумывая. Хан Бахадур нетерпеливо ерзал на стуле, на лбу его появилась испарина, маска добродушия тотчас слетела с его лица, щеки обвисли, сразу стало заметно, что он стар.

—      По крайней мере миллиона два,— сказал наконец Али Ахмад.

—      Два миллиона?! — вытаращил глаза Хан Бахадур.— Вы думаете, что я вместо муниципалитета попаду на золотые прииски?

—      Именно так мы и считаем, господин Хан Бахадур,— спокойно ответил Али Ахмад.

—      Что это значит? Я вас не понял. Что вы хотели сказать?

—      Мы считаем, что это самый настоящий бизнес,— пояснил ему Сафдар Башир.

—      То есть как! —удивленно воскликнул гость.

—      Мне кажется, вы делаете вид, что не понимаете, потому что все ведь совершенно ясно. Когда вы станете членом муниципалитета, вы сможете заключать выгодные контракты от имени своих племянников, зятьев и так далее. Если в году вы будете иметь хотя бы два таких контракта, то заработаете несколько миллионов. А члены муниципалитета избираются на пять лет. Для такого дальновидного человека, как вы, выручить за пять лет миллионов двадцать-двадцать пять — плевое дело. Взятки—не в счет!

Али Ахмад говорил так, словно рассуждал о погоде. Лицо Хан Бахадура постепенно краснело, губы кривились, но он молчал.

—      Чем тратить пять-десять миллионов на строительство какой-нибудь фабрики, лучше использовать их для проникновения в муниципалитет. А там, даст бог...

Хан Бахадур не выдержал.

—      Вы что, действительно считаете меня способным на такие дела? Я не могу вынести такое оскорбление.

—      Нельзя так горячиться, когда ведешь деловые разговоры,— попытался успокоить его Али Ахмад.— Вы же опытный бизнесмен.

—      Господи боже мой! Какая связь между бизнесом и выборами в муниципалитет?

Теперь взорвался Сафдар Башир:

—      Почему же вы даете нам пятьдесят тысяч? Вы считаете нас продажными, мошенниками, да? С самого начала вы к нам относились именно так, но мы не пытались возражать, понимая, что смотрим на жизнь с разных позиций. По-вашему, самая большая сила на земле — богатство, а по-нашему — человеческий труд. Труд меняет судьбу человека, благодаря ему изменились русла великих рек, прорублены дороги в высочайших горах, покорены моря и океаны, а теперь делаются попытки овладеть и звездами.

—      Вы заговорили бог знает о чем,— испугался Хан Бахадур.— Я только хотел сказать...

—      Нам ясно, что вы хотели сказать, дополнительных разъяснений не требуется. Очень жаль, но мы не можем с вами заключить подобное соглашение,— решительно перебил его Сафдар Башир.

Хан Бахадур больше не пытался оправдываться. Он чиркнул зажигалкой и поднес к фитилю чек на двадцать тысяч. Бросив истлевшую бумажку на пол, он поднялся и медленно вышел из комнаты.

Когда шаги его стихли, Сафдар Башир закрыл за ним дверь и бессильно опустился на стул. И он и Али Ахмад долгое время сидели молча, отдыхая от утомительной и малоприятной беседы.

Все члены организации одобрили их поведение и тут же предложили выдвинуть своего кандидата на выборах в муниципалитет. Долго шли споры, одни считали, что нужно стоять в стороне от всех политических вопросов, другие — что необходимо принять участие в выборах, так как это уменьшит шансы на победу таких, как Хан Бахадур.

В конце концов победили последние. Кандидатами были предложены трое — профессор Али Ахмад, Сафдар Башир и доктор Зеди. Али Ахмад тут же отвел свою кандидатуру, из двух оставшихся большинством голосов был избран доктор Зеди. Сафдар Башир даже изменился в лице, услышав результаты голосования, но все-таки одним из первых поздравил доктора Зеди.

II

«Жаворонки» развернули предвыборную работу, устраивая в различных районах города короткие митинги. Их пылкие речи пользовались успехом у избирателей. Энергичнее других и здесь был Али Ахмад. Каждый день он писал новые плакаты, сочинял памфлеты, придумывал новые лозунги.

Кроме доктора Зеди и Хан Бахадура Фарзанд Али, от района Гомти выставил свою кандидатуру и Абдулхамид. До прошлого года он работал в министерстве труда и социального обеспечения на довольно высоком посту, но был уволен за взятки. Абдулхамида это, однако, не очень огорчило. Он все еще пользовался влиянием в правительственных кругах, в банке у него был счет на пять миллионов рупий, ему принадлежали пять крупнейших зданий в городе, он был пайщиком нескольких заводов и управляющим на фабрике пластмассовых изделий.

Хан Бахадур не задумываясь тратил на предвыборную кампанию тысячи рупий. Его доверенные лица разъезжали по городу в роскошных машинах, покупая голоса избирателей.

Чем ближе становился день выборов, тем лихорадочнее работала предвыборная «машина». Абдулхамид оказывал давление на избирателей через правительственных чиновников и полицию. Выявив ярых противников Абдулха-мида, пользующихся определенным влиянием в своих кругах, друзья кандидата вызывали их, угрожая начать против них судебное следствие, если они не будут голосовать за Абдулхамида. Служащим в личных беседах рекомендовалось отдавать голоса за него же, если они дорожат своим местом.

Хан Бахадур платил за каждый голос десять рупий. Ежедневно он устраивал пышные приемы, обещал ликвидировать в городе безработицу, заботиться о благе народа. На него работала целая армия проворных, речистых доверенных, получавших комиссионные с каждого купленного избирателя. Хан Бахадур и сам разъезжал по улицам в открытом кадиллаке с сигаретой в зубах, время от времени останавливая машину и важно прохаживаясь в окружении толпы подхалимов.

«Жаворонки» вели предвыборную работу по-другому. Они пешком ходили по улицам и переулкам, беседовали с простыми людьми, помогали советом, а иногда и материально. В предвыборной агиткампании были заняты все пятнадцать членов организации. По-прежнему работали пять школ, читальные залы и мастерская.

Салман стал одним из самых активных деятелей. Спал он по нескольку часов в сутки, иногда по целым неделям не брился. Чуть свет отправлялся он со своей группой в обход по району Гомти. Вечером, как обычно, проводил занятия в школе.

Помимо прежней работы, ему еще было поручено организовать совместно с Сафдар Баширом Рабочий союз. Союз, собственно, существовал уже и раньше, но нужно было наладить его работу. Члены союза почти ежедневно приходили в штаб-квартиру с разными вопросами, просьбами, предложениями.

Насколько активнее становился Салман, настолько охладевал к своему делу Сафдар Башир. У него появилось безразличное отношение ко всему. Это началось с тех пор, как при выдвижении кандидата в муниципалитет предпочтение было отдано доктору Зеди. Большую часть времени

Сафдар Башир проводил теперь в библиотеке, сидел задумавшись, почти ни с кем не разговаривая. Избегал он и своей обычной работы, неоднократно срывал намеченные мероприятия. На одном из заседаний организации ему было сделано строгое предупреждение. Сафдар дал слово, что впредь не будет халатно относиться к своей работе.

Поначалу он действительно стал прежним, но ненадолго. Вскоре произошло событие, восстановившее против него всех «жаворонков».

Организация наметила провести большой митинг в районе Гомти. Приготовления шли уже в течение нескольких дней — развешивались объявления, распространялись листовки. На митинг собралось несколько тысяч человек, люди пришли издалека, за много миль. «Жаворонки» ликовали.

Докладчиком должен был выступить Сафдар Башир, он уже был известен как прекрасный оратор.

У Сафдара была своя манера — начиная выступление спокойно, он постепенно ускорял темп, голос его словно, набирал силу и в конце звучал как набат. Слушателей захватывала его речь, затаив дыхание они ловили каждое его слово, для них уже ничего больше не существовало — они слышали только Сафдар Башира.

Митинг открыл доктор Зеди. Он был человек хладнокровный, не очень-то большой мастер произносить речи, поэтому слушатели вскоре начали оглядываться, ища Сафдар Башира. А тот в это время потягивал в баре виски. В последнее время он что-то захандрил и часто втайне от своих товарищей выпивал, оправдываясь тем, что это его успокаивает. Пить он научился давно, еще во время своего пребывания в Англии.

На трибуну Сафдар Башир поднялся совсем пьяный. Нетвердой походкой подошел он к микрофону и принял артистическую позу. Участники митинга бурно зааплодировали.

— Господа! — начал Сафдар Башир.— Гляжу на вас и мне почему-то кажется, что здесь собрались черепахи! — По площади прокатился недовольный ропот.— Черепахи, спрятавшиеся в панцирь и вытянувшие наружу только голову.— Он пошатнулся и едва удержал равновесие. Снова послышался ропот.

—      Теперь не время жить по-черепашьи! — продолжал Сафдар Башир.— Наш век — век науки и прогресса. Человек изобрел радио, телевидение. А чем вы занимаетесь в этот век? Э, да разве вы поймете! Если вы и не черепахи, то стадо баранов, вас гонят, куда захотят! Куда ветер дует — туда и вы!

Люди начали волноваться. В разных углах зала раздавались протестующие голоса: кому же хочется, чтобы его сравнивали с черепахой или бараном?

—      Если мы черепахи, то сам-то ты петух настоящий!

—      Белены объелся! В сумасшедший дом отправить его!

Несколько парней громко закукарекали.

Шум несколько отрезвил Сафдар Башира, он заговорил сдержаннее.

—      Я говорю в полном сознании...— начал он, но в ответ раздался хохот и негодующие голоса, потонувшие в общем шуме.

Люди повскакивали с мест, каждый кричал, что ему вздумается. Али Ахмад, сидевший рядом с трибуной, потянул Сафдар Башира за полу. «Жаворонки» не знали, куда им деваться от стыда. Сафдар Башир пытался продолжать свою речь, но глаза его налились кровью, язык заплетался: он был совсем пьян и болтал бог знает что. Всю эту пьяную болтовню разносили десятки громкоговорителей. Люди улюлюкали, стучали ногами, свистели. Али Ахмад выключил микрофон, громкоговорители умолкли. С трудом удалось увести Сафдар Башира с трибуны.

Али Ахмад сделал знак Салману, и тот подошел к микрофону. Салман сообщил собравшимся, что Сафдар Башир болен. Вот уже несколько дней он лежит с высокой температурой, но сегодня его подняли с постели, зная, как все ждут его выступления. Слушатели, казалось, поверили ему.

Это событие еще больше охладило отношение к Сафдар Баширу. На следующем же заседании организации поведение Сафдара было резко осуждено. А через несколько дней он снова проявил свое неверие в дело, которому посвятил себя. Дирекция текстильной фабрики уволила с работы четырех кули. Рабочий союз выразил свой протест против этого незаконного акта и заявил, что если они не будут восстановлены в т.ечение недели, рабочие объявят всеобщую забастовку.

Дирекция отклонила требование Рабочего союза. Ночью состоялось заседание Совета Рабочего союза, в котором принимали участие Салман и Сафдар Башир. Один из членов Совета предложил начать забастовку, Салман высказался целиком за это предложение, но Сафдар стал возражать. Он заявил, что союз еще недостаточно крепок, он не сможет руководить такой массовой забастовкой. Однако рабочие были полны энтузиазма и единогласно постановили начать забастовку.

Наутро рабочие собрались у ворот фабрики, задерживая отдельных штрейкбрехеров, отказывающихся принять участие в забастовке. Управляющий вызвал полицию. Забастовщики, однако, не шумели, вели себя очень спокойно. Дирекцию такой ход забастовки испугал еще больше, поэтому она подослала к бастующим кучку наемных бандитов. Полиция трижды пыталась дубинками разогнать мирную демонстрацию бастующих, в результате чего было ранено восемь человек. Бастующим пришлось разойтись, на фабрике было объявлено чрезвычайное положение.

Ночью снова состоялось заседание Совета, обсудившего создавшееся положение. Кто-то пустил слух, что полиция собирается напасть на помещение, где проходит заседание, и арестовать членов Совета. Сафдара на заседании не было. Он теперь почти не участвовал в работе союза, а на одном из заседаний организации даже заявил, что «жаворонкам» не следует вмешиваться в дела Рабочего союза, что они должны ограничить свою деятельность лишь социальными вопросами.

Еще с вечера он ушел домой, сославшись на болезнь. Однако, как выяснилось позднее, он провел время в баре с Хан Бахадуром.

Поведение Сафдара возмутило его товарищей, они созвали экстренное заседание организации. Сафдар Башир сидел, как преступник, молча, низко опустив голову. Лицо его было серьезно.

Председательствовал Фахим Алла. Салман обвинил Сафдара в том, что он вместе с Хан Бахадуром пытается помешать работе организации. Сафдар Башира от возмущения бросило в краску. Он ведь был председателем организации, ее создателем и потратил на ее нужды шестьдесят тысяч рупий. Он отказался от жизни, полной комфорта, и вел жизнь сподвижника. Предъявлять ему такое обвинение было слишком — это не укладывалось в его голове. Да, он чувствовал себя обойденным, потому что кандидатом на выборах в муниципалитет избрали доктора

Зеди, а не его. Это было несправедливо. А что касается его связи с Хан Бахадуром, так это чистая случайность. Вечером он отправился в бар и встретил там бизнесмена. Тот подошел к нему и пытался завести разговор о предстоящих выборах, но Сафдар перевел разговор на другое.

Салман предложил освободить Сафдар Башира от поста председателя и расследовать подробности его поведения. Председательствующий представил ему возможность оправдаться. Но Сафдар был так зол, что не произнес ни слова и, хлопнув дверью, покинул заседание.

Через час приехал его шофер и передал Али Ахмаду конверт. В нем оказалось заявление об отставке. Сафдар Башир просил освободить его от членства в организации. Али Ахмад не ожидал такого исхода; он зачитал заявление Сафдара, но просил отложить его обсуждение.

Ill

До выборов оставалось всего две недели. Стояло начало мая. Дули песчаные ветры, небо было словно раскаленный купол, листья деревьев сгорали от палящего солнца. Уже за час-два до полудня улицы замирали.

Али Ахмад сидел за столом, готовя очередное выступление. Вошел Салман с раскрасневшимся от жары лицом, мокрый от пота.

—      Что нового, Салман? —улыбнулся Али Ахмад.

Юноша положил на стол сумку и, обтирая с лица пот,

радостно воскликнул:

—      Великолепная новость! Один из противников покинул поле боя. Абдулхамид снял свою кандидатуру,— пояснил он.— Мне сказал об этом служащий муниципалитета. Сведения абсолютно точные. Сногсшибательная новость, не так ли?! Теперь остался один Хан Бахадур, да и он...

Али Ахмад не выразил никакой радости.

—      Почему вы молчите?

—      Это не очень приятное известие, дорогой,— неторопливо проговорил профессор.

—      Почему?!

—      Ему следовало заявить об этом хотя бы две недели назад. Я и сам удивлялся, почему он до сих пор не отвел свою кандидатуру.

—      Я вас не понял,— растерянно произнес Салман.

—      Ты, вероятно, не подумал, кому на пользу то, что Абдулхамид снимает свою кандидатуру. Если бы он участвовал в выборах, голоса делились бы между ним и Хан Бахадуром. Большая часть поддерживающих их избирателей — люди, готовые кому угодно продать свой голос, которых легко ввести в заблуждение, подкупить. Они не задумываются над тем, к чему это приведет. Сейчас можно выгодно продать свой голос, они так и делают.

Али Ахмад помолчал с минуту, затем спросил:

—      Ты не знаешь, куда девался Сафдар Башир?

—      Нет. Я только слышал, что он много пьет.

На лице Али Ахмада отразилось сожаление. Казалось, ему было больно слышать об этом.

—      Бедняга стал жертвой своей горячности,— печально сказал он и, тряхнув головой, словно отгоняя назойливые мысли, продолжал:—Так вот, дорогой Салман, отказ Абдулхамида баллотироваться на выборах не в наших интересах. Все его голоса получит Хан Бахадур. За нашего кандидата будут голосовать рабочие — это несомненно, но все-таки и среди них нужно усилить работу.

Салман молча слушал профессора.

—      Видимо, Хан Бахадур неплохо заплатил Абдулха-миду, не то он вряд ли снял бы свою кандидатуру,— говорил он.— Во всяком случае, теперь позиции Хан Бахадура укрепились.

Предположение Али Ахмада оправдалось. На следующий день на улицах появились огромные транспаранты, извещающие об отказе Абдулхамида баллотироваться и призывающие избирателей отдать свои голоса Хан Бахадуру.

Хан Бахадур еще шире развернул агитационную кампанию: подкупы, пиршества, пожертвования — все было пущено в ход. Через несколько дней Хан Бахадур намеревался провести многотысячный митинг избирателей. Это было первое собрание, на котором он хотел выступить с предвыборной речью. Раньше он как-то не осмеливался на такое.

Приготовления к митингу шли полным ходом: повсюду были развешаны красочно оформленные афиши, распространялись листовки, два джипа разъезжали по городу и объявляли о предстоящем митинге через громкоговорители.

«Жаворонки» решили сорвать этот митинг.

Хан Бахадур потратил колоссальные средства на организацию собрания. Площадь была украшена словно для свадьбы. На легком возвышении, обитом красной тканью, поставили кресло черного дерева.

Организация митинга была поручена Рафаат Али Вал-гиру — невысокому человеку с острой бородкой, который съел собаку на этом деле. Владелец небольшой пошивочной мастерской, Валгир получал основной доход от организации митингов и собраний во время предвыборных кампаний. Раньше у него даже была постоянная группа помощников, состоявшая из тех, кто выкрикивал лозунги, специалистов по аплодисментам, а также молодчиков, хорошо владеющих кулаками и дубинкой. Но в последние годы она распалась.

Рафаат Али Валгир явился за час до начала митинга, обошел площадь и собрал своих людей. Их было около двадцати пяти. Валгир расставил их по разным концам площади, дал последние наставления, кому начинать и по какому знаку. Валгир провел с ними не одну репетицию, но ведь они были новички, поэтому он еще и еще раз напоминал им об их обязанностях.

— Если кто-нибудь перепутает, ни гроша не получит,— предупреждал он своих «специалистов».

А обещано было:      тем, кто выкрикивает лозунги,—

пять рупий, тем, кто их поддерживает,— две, а за аплодисменты — по рупии. Проявившим особое усердие сверх этого была обещана награда.

В половине восьмого начал собираться народ. За час площадь набилась до отказа, собралось более восьми тысяч человек. К девяти в машине подкатил Хан Бахадур. Его свита кинулась со всех ног к машине. Толкая друг друга, каждый старался первым открыть дверцу.

Валгир подал знак, и раздались выкрики: «Да здравствует Хан Бахадур!»

Подхалимы тесной толпой окружили Хан Бахадура, превознося его заслуги перед обществом. Наконец он добрался до помоста. Поднявшись на него, он бросил взгляд вниз и обомлел... Нет, он и не предполагал, что удастся собрать такое количество избирателей! Лицо его радостно просияло. Хан Бахадур сел в кресло и гордо вскинул голову.

Объявили о начале митинга. Слово предоставили профессиональному оратору, так расхвалившему Хан Бахадура, что тому даже стало неловко. Выступило еще несколько человек. Главная мысль всех выступлений была такова: Хан Бахадур — верный слуга народа, истинный мусульманин, ненавидящий зло и радеющий за интересы народа,— словом, человек, заслуживающий их голосов.

Приближалось время выступления Хан Бахадура. Он чувствовал, как у него замирает сердце от страха и дрожат ноги в коленях. И хотя по дороге сюда он думал, что все произойдет как нельзя лучше — потому, что речь написал для него опытный журналист, и к тому же он прорепетировал ее раз десять перед зеркалом,— сейчас он испугался.

Наконец Хан Бахадур поднялся на трибуну. Прежде чем начать говорить, он выпил стакан воды и несколько раз глубоко затянулся сигаретой. И вдруг он обнаружил, что забыл свою речь дома и не может вспомнить из нее ни слова.

—      Да здравствует Хан Бахадур! Да здравствует Хан Бахадур!! — раздалось в зале.

Хан Бахадур растерянно смотрел по сторонам, ноги его предательски дрожали, кровь бросилась в голову.

—      Братья мусульмане! Я не отниму у вас много времени. Я хочу сказать лишь несколько важных вещей,— с трудом произнес он дрогнувшим голосом.— Я ваш слуга... хочу верно служить вам...— Вдруг он вспомнил несколько фраз из своей речи.— Но это вам говорят все кандидаты. Каждый хочет служить интересам народа, каждый хочет облегчить ваши страдания. Почему же вы должны поверить в таком случае мне? Вы можете сказать, что Хан Бахадур болтает об этом, чтобы заполучить побольше голосов.

В это время Рафаат Али Валгир поднял руку и почесал голову. Один из его помощников решил, что это сигнал, и громко зааплодировал. Его поддержали другие. Решили не отставать и «специалисты» по выкрикиванию лозунгов. Они заорали во все горло. Участники митинга подхватили лозунги, и все вокруг загремело.

Хан Бахадур испугался и снова забыл свою речь. Валгир кипел от возмущения:

—      Н егодяи! Все испортили! Я не подавал никаких знаков. Теперь не получат от меня ни гроша!

—      Кое -кто хочет сорвать наш митинг,— выкрикивал с перепугу Хан Бахадур.— Но они не на тех напали! Мы ответим ударом на удар!

Валгир нашел, что момент подходящий и подал сигнал, Раздались выкрики.

—      Алла акбар! Да здравствует Хан Бахадур!

Валгир встал так, чтобы его мог видеть Хан Бахадур,

потому что наконец ход митинга принимал желательный оборот.

—      Я не хочу ничего говорить о себе,— немного успокоившись, продолжал Хан Бахадур.— Но вы все отлично знакомы с моей деятельностью. Кто построил недавно мечеть?

—      А кто положил в карман два миллиона от продажи лавок при мечети?—раздался чей-то голос.

Молодчики Валгира набросились на беднягу и, избивая дубинками, поволокли его прочь. Кое-кто поспешил на выручку пострадавшему, завязалась драка. Площадь загудела, началась толкотня, раздались отчаянные вопли задавленных людей. Хан Бахадур сбежал с трибуны и с трудом пробился к своей машине.

Вскоре площадь опустела, только в одном углу собрались наемники Валгира. Специалист по организации митингов рвал и метал.

—      Что вы со мной сделали? Как я теперь покажусь на глаза Хан Бахадуру? Ни один из вас копейки не получит. Бестолочи!

Он долго еще ругал их на чем свет стоит. У него не хватило смелости пойти к Хан Бахадуру, и с митинга Валгир отправился прямо в свою мастерскую. Но Хан Бахадур не был к нему в претензии. Он во всем обвинял «жаворонков» и теперь сидел со своими доверенными лицами, обсуждая план мести.

IV

Прошло несколько дней. «Жаворонки» тоже организовали массовый митинг. С речью выступил Салман. Он говорил спокойным, ровным голосом. За время предвыборной кампании ему часто приходилось выступать, и теперь он уже стал опытным оратором и хорошо чувствовал настроение аудитории.

— Причина ваших бед и нищеты не в том, что вы угнетены, слабы. Нет. Причина в том, что вы не верите в свои силы, вы не знаете своих прав и не используете их как нужно.

Вдруг раздались голоса.

—        Врет он все!

—       Выдумка, чтобы заполучить побольше голосов!

—      Мы не хотим слушать!

—      Убирайся вон!

Поднялся шум, послышались выкрики, мяуканье, кукареканье. Салман растерялся. С ним это случилось впервые. Он попросил присутствующих успокоиться и соблюдать тишину. Но раздались еще более громкие крики, в общем шуме нельзя даже было разобрать, что кричат.

Началась толкотня, потому что некоторые, испугавшись, пытались выбраться из толпы, другие с любопытством наблюдали за крикунами. Их было не более двадцати. Видя, что они не унимаются, несколько парней попытались успокоить их, но те полезли в драку. Здесь они не рассчитали свои силы. На них посыпался град ударов. Вскоре одного за другим их выставили вон, и порядок был восстановлен.

После митинга «жаворонки» собрались на чрезвычайное заседание. Надо было подумать о том, как предотвратить беспорядки на митингах.

В разгар прений, тихо заскрипев, отворилась дверь. В комнате мгновенно воцарилась тишина. Все оглянулись— на пороге стоял Сафдар Башир. Волосы его спутались, бледное, осунувшееся лицо выражало покорность, и только одни глаза горели лихорадочным огнем.

Тяжело передвигая ноги, Сафдар Башир подошел к Али Ахмаду.

—      Господин профессор!—хрипловатым голосом заговорил он.— Друзья! Я прошу вас извинить меня за это вторжение. Я не имел на то права, но какая-то сила, словно магнит, привела меня сюда. Возможно, я в последний раз вижу вас, эту комнату, эти стены.— Он говорил медленно, усталым голосом, время от времени останавливаясь.— Я навсегда покидаю родину. Еду в Лондон, поселюсь где-нибудь в окрестностях города... Уже все распродано. Я уезжаю завтра утром... Я горд тем, что был членом вашей организации. Но мне больно, что я не смог идти в ваших рядах до конца.

Он замолчал, на лбу его поблескивали капельки пота. В комнате стояла гнетущая тишина. Но вот Али Ахмад встал, с минуту вглядываясь в лицо Сафдар Башира, и неожиданно крепко обнял его.

Послышались сдерживаемые рыдания. Это плакал Саф-дар Башир. Али Ахмад похлопал его по спине.

—      Вот не думал, Сафдар. Да ты еще совсем ребенок!

—      Ну, я пойду.

—      Куда?—спросил Али Ахмад.

—      В гостиницу. Дом я продал еще на той неделе.

—      Завтра же перевози вещи сюда!—строго сказал Али Ахмад.

—      Но ведь я уезжаю.

—      Никуда ты не поедешь.

—      Ты не можешь уехать! — раздались голоса и других.

Сафдар Башир улыбнулся, лицо его просветлело. «Жаворонки» повскакали с мест, радостно пожимали ему руки, хлопали по плечу и даже несколько раз проскандировали: «Да здравствует Сафдар Башир!» Все были рады его возвращению.

После полуночи, когда спустилась ночная прохлада, особенно приятная после знойного дня, на улице у здания штаб-квартиры послышались шум, голоса. Гул возрастал.

Али Ахмад проснулся от шума и лежал, прислушиваясь. Немного погодя он окликнул Сафдар Башира, который спал рядом на кровати. Теперь прислушивались оба, но из-за общего гула не могли расслышать отдельных голосов.

Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату влетел Салман, а за ним еще несколько «жаворонков».

—      На штаб-квартиру готовится нападение!—выпалил Салман.— В комнате было жарко, и я перешел спать на крышу. Проснулся от шума, смотрю, внизу полно людей, обсуждают план нападения. Вся улица забита ими — человек четыреста-пятьсот, не меньше.

Появился доктор Зеди, взлохмаченный, с заспанными глазами, за ним и другие «жаворонки». Лица у всех были встревоженные.

Послышался треск выламываемой двери, звон стекла.

—      Медпункт разносят! — крикнул доктор Зеди. Снова послышался звук бьющегося стекла, крики, затем громкий стук в парадную дверь. Теперь отчетливо доносились грязные ругательства и угрозы в их адрес.

«Жаворонки» сидели, не зная, что предпринять — выйти и принять бой или выжидать в помещении. Вдруг Сафдар Башир встал и решительно направился к выходу. Никто не успел удержать его. Он открыл дверь и, остановившись на пороге, поднял руку.

—      Братья! — крикнул он, обращаясь к нападавшим и стараясь перекричать шум.— Успокойтесь! «Жаворонки» ваши друзья, а не враги, они служат вам...— Сафдар не закончил фразу, в голову ему угодил камень, он едва удержался на ногах. На виске показалась кровь и тонкой струйкой потекла по щеке. Сафдар снова поднял руку.

—      Братья! Не разрушайте этот медпункт. Ведь здесь оказана бесплатная помощь тысячам больных...

Что-то тяжелое ударило его по голове. Сафдар Башир пошатнулся и ухватился за косяк двери.

—      Бога ради, выслушайте меня!—дрожащим голосом умолял он. Но его никто не слушал. На Сафдара посыпались удары и пинки. Он втянул голову в плечи и закрыл ее руками. В это время кто-то ткнул его в бок колом. Сафдар вскрикнул и упал на пол.

Салман кинулся к нему на помощь, но нападающие набросились на него. Бандиты окружили «жаворонков» тесным кольцом и с воем, словно дикие звери, накинулись на них с дубинками, камнями, кольями.

Шум поднял с постелей жителей квартала, и теперь они со страхом выглядывали из окон и через щели своих заборов, но никто не решался прийти на помощь «жаворонкам».

Вдруг стало светло, в небо поднялись красные языки пламени — горело помещение медпункта. Огонь перекинулся и на другую половину здания и начал пожирать медикаменты, книги, бумаги, все жалкое имущество людей, которые хотели посвятить свою жизнь борьбе с нищетой и отсталостью народа, а теперь одними кулаками отбивали нападение нанятых Хан Бахадуром бандитов.

Сгорел потолок, рухнули стены, и стало видно, как в библиотеке огонь листает страницы книг бессмертного Толстого, превращает в пепел творения Шекспира, Горького...

Раздуваемое ветром пламя поднималось все выше и выше. Казалось, огромный дракон опустился на землю и размахивает своими страшными огненными крыльями.

Немного погодя, убедившись, что все уничтожено, бандиты собрались на улице, где их ждало несколько грузовиков, расселись по машинам и укатили.

Почти все «жаворонки» были без сознания. Сафдар Башир умер. В его открытых остекленевших глазах играли кровавые отблески пожарища. Полиция приехала, когда бандитов и след простыл, а здание уже почти догорело.


Божий поселок


Сторож открыл ворота, и оба они вышли с территории детской колонии. Был приятный летний вечер, прохладный морской ветерок ласкал их лица. В небе плыли неторопливые облака. Недавно прошел проливной дождь, и на дороге кое-где блестели большие лужи. Ребята шли вдоль заборов. На улице было темно и тихо, и шаги их звонко отдавались вокруг.

Ноша шел позади, но теперь рядом с ним был не Раджа, а Покар.

...Это случилось несколько месяцев назад. Старый учитель рисовал мелом на доске карту Пакистана. Вдруг в классе раздался крик обезьяны. Учитель испуганно оглянулся, потерял равновесие и упал. Класс разразился хохотом. Учитель встал, отряхивая одежду. Лицо его побледнело. Он лихорадочно потирал пальцы и оглядывал класс из-под толстых стекол очков — верный признак того, что сейчас кого-нибудь будут драть до полусмерти. Его поза, весь вид были настолько смешны, что Раджа не выдержал и прыснул. Учитель взял прут и бросился к Радже.

— Тебе очень нравится быть обезьяной? Так я ее из тебя сделаю! — прохрипел старик, осыпая Раджу ударами. Прут со свистом опускался на спину Раджи, а учитель приговаривал:

—      Кричи обезьяной! Кричи обезьяной!!

Раджа сначала терпел молча, потом не выдержал и взмолился:

—      Это не я кричал!

—      Врешь!—и прут снова со свистом опустился на спину Раджи.

—      Клянусь богом, господин учитель!

—      Кто же тогда?

Раджа промолчал. Прут обжег его руки.

—      Господин учитель, это Покар!—вырвалось у него.

Настоящее имя Покара было Мухаммад Али, но его

никто по имени не называл. Покар был великий мастер на всякие проделки в классе. Он кричал, подражая разным животным, стучал ногами, прятал и рвал чужие учебники. Покар и сам не учился ничему и другим не давал. Порой мальчишки злились на него, но связываться с ним боялись: он был сильный и хитрый и никому спуску не давал.

Учитель оставил Раджу и направился к Покару. Тот уже не раз бывал бит, поэтому принял соответствующую позу: свернулся клубком и спрятал голову между коленями. Он не издал ни звука, пока учитель стегал его.

Когда урок кончился и учитель ушел, Покар подскочил к Радже. Тот со страхом глядел на него исподлобья.

—      Ну, негодяй, что мне с тобой сделать?!

Раджа стоял молча, втянув голову в плечи.

—      Молчишь?! — грязно выругавшись, Покар отступил на шаг и, размахнувшись, ударил Раджу — раз, другой, третий.

Раджа упал, из носа у него потекла кровь. Разозлившись, он вскочил и набросился на Покара, но тот был сильнее. Одним ударом он отбросил Раджу от себя, не дав ему опомниться, повалил на пол и начал топтать ногами. Почувствовав острую боль в колене, Раджа вскрикнул и потерял сознание.

Покара наказали, но нога у Раджи долго не заживала. Рану промывали, перевязывали, делали присыпки — все бесполезно: с каждым днем она становилась хуже. Раджа ходил прихрамывая, а больше сидел, почесывая колено. Вскоре появилась другая язва, пониже первой, а еще

немного погодя все тело Раджи покрылось бурыми пятнами. Они зудели, и Раджа не мог спокойно ни спать, ни есть.

Однажды в колонию приехал врач для осмотра заключенных. Он долго расспрашивал Раджу о его болезни, о жизни до заключения. Когда врач приехал вторично, кожа на теле Раджи кое-где начала сходить, язвы гноились. Лицо Раджи отекло, уши распухли и оттопырились — он был страшен. Теперь он почти не ходил и все время с ожесточением расчесывал язвы. На этот раз доктор ничего у него не спрашивал. В тот же день к воротам колонии подъехала санитарная машина. Раджу увезли. Больше он в колонию не вернулся. Ноша даже не знал, в больнице Раджа или еще где-нибудь, но все время помнил о своем друге. Вот и сегодня, когда его наконец освободили, он шел по темной улице, осторожно обходя лужи, и думал о Радже. Дружба с Покаром возникла уже после отъезда Раджи, и началась она после одного случая.

Покар был крепко сколоченный смуглый парень лет шестнадцати, но выглядел моложе своих лет. В колонию он попал за то, что ударил ножом рикшу. Покар всегда с гордостью рассказывал о своем «геройстве». «У этого мерзавца все внутренности вывалились наружу. Просто не знаю, как он жив-то остался»,— часто говаривал Покар. Это оказывало соответствующее действие — ребята смотрели на него со страхом и уважением.

Покар изощрялся в грязных ругательствах, задирал всех, избивал без всякой на то причины более слабых и дня не мог прожить без драки. Проворный, верткий, он, как волчок, кружился вокруг противника. «Техника» драки Покара заключалась в том, чтобы утомить противника, а потом уже, не тратя много сил, повалить его и избить. Уложив одного, он победоносно оглядывался, сверкая своими маленькими глазками, и говорил: «Ну, кто следующий? Подходи!»

Не было дня, чтобы Покара не наказывали за драки, но он терпеливо сносил побои. Как бы ни гуляла розга по его телу, Покар не издавал ни звука. Уже через минуту после очередной порки он улыбался:      «И зачем надрываются?!»

Приказание Покара было законом для всех мальчишек колонии. Того, кто смел ослушаться, он заставлял подчиняться себе силой. Однажды испытал это на себе и Ноша.

Покар приказал Ноше помочь ему в избиении своей очередной жертвы, Ноша не согласился. Покар, не долго думая, ударил его — раз, другой, третий... Ноша не успел опомниться, как уже лежал на полу. С того дня он беспрекословно подчинялся Покару.

Однажды около ворот колонии остановилась полицейская машина. Из нее вышел под конвоем высокий парень в наручниках. На нем были короткие узкие брюки и яркая шелковая рубашка, вся в изображениях драконов, обезьян, целующихся женщин и мужчин. Талия его была туго стянута кожаным ремнем с бронзовой пряжкой, на носу темные очки в массивной оправе. Всем своим видом он напоминал голливудского киноактера. Да и походка у него была, как у американских киноковбоев.

Никто так и не узнал его настоящего имени. Знакомясь, он представился Тарзаном. Так его и называли. На вид ему было не больше шестнадцати, но посадили его за разврат. Правда, суд еще не вынес решения по его делу, но его все-таки отправили в колонию. На воле Тарзан занимался бандитизмом и перепродажей билетов в кинотеатры. У него была своя компания, которая часто навещала его в колонии, друзья передавали ему съестное и сигареты, которыми он щедро угощал колонистов. Это, конечно, немало содействовало его популярности. Теперь толпа почитателей ходила не за Покаром, а за Тарзаном. Он небрежно прохаживался по двору, насвистывая джазовые мелодии из американских кинофильмов.

Покар сначала молча наблюдал за Тарзаном, потом попытался завести с ним дружбу, но Тарзан словно не замечал его, а однажды даже оскорбил. Это было уж слишком! Завязалась драка. Применив свой излюбленный прием, Покар вышел победителем.

Тарзан тяжело переживал позор поражения и все время обдумывал план мести. Однажды он и еще несколько ребят окружили Покара и набросились на него. Очень скоро Покар оказался на земле, Тарзан уселся на него верхом.

Ноша сначала издали наблюдал за дерущимися, затем подошел ближе.

— Эх, вы, напали на одного. Разве это по-мужски?

—      Заткнись, ублюдок! — огрызнулся Тарзан.

—      Попробуй один на один,— сказал Ноша, имея в виду, что Тарзану следует одному драться с Покаром. Но Тарзан понял это как вызов. Он оставил Покара и кинулся к Ноше:

—      А ну, иди сюда!

От первого же удара у Ноши зашумело в голове, в глазах стало темно. Закричав, он как безумный бросился на Тарзана и повалил его на землю. Разделавшись с Тарзаном, Ноша поспешил на помощь к Покару. И откуда только взялись у него силы! Вскоре все разбежались. По-кар обнял Ношу за плечи.

—      Ну и молодец ты! Хорошо обработал этих мерзавцев!

С этого дня они и подружились.

Тарзан не долго оставался в колонии. Однажды к вечеру разразилась сильная гроза, ветер стонал и выл всю ночь. А утром обнаружилось, что Тарзан исчез. От камеры следы его больших ног вели к забору.

Не прошло и нескольких дней, как сбежала еще группа ребят. Покар с Ношей тоже попытались сбежать, но их поймали, избили до полусмерти и бросили в карцер. С тех пор с них не спускали глаз.

В колонии Ноша кое-чему научился: Покар посвятил его в секреты своих «тактических приемов» в драке. Теперь они, не боясь, часто затевали ссоры и вдвоем отбивались от своих врагов. Кроме того, Покар был опытным карманником. Он обучил Ношу приемам и этого «ремесла».

Большая часть ребят, находившихся в колонии, на воле занималась преступными делами. Был среди них и паренек, по имени Плутон — непревзойденный мастер по взламыванию замков. Он безвозмездно обучал этому «ремеслу» всех желающих. Ноша тоже взял у него несколько «уроков».

В первые дни пребывания в колонии Ноша сторонился других, часто плакал по ночам, иногда часами молился. Он добросовестно учился в школе при колонии. Но, подружившись с Покаром, он совсем изменился.

Случилось так, что их освободили в один день.

Ребята неторопливо брели по темной улице. Когда они вышли к территории сельскохозяйственной выставки, кто-то окликнул их:

—      Эй, Покар! Размечтался, не замечаешь?

Покар оглянулся. У чайной под навесом стоял устад (главарь) Педро, рядом с ним Баджуа. Покар остановился. Устад, шурша своими белоснежными накрахмаленными шароварами, подошел к нему и крепко обнял.

—      Только отпустили, мерзавцы? Я тебя здесь жду с четырех часов.

Устад еще долго тискал Покара, дружески похлопывал по спине. Когда, наконец он отпустил его, Баджуа развернул платок и надел на шею Покара цветочную гирлянду. Тут Покар вспомнил о Ноше.

—      Устад, это Ноша — мой большой друг. Его отпустили вместе со мной.

Ноша слегка кивнул головой в знак приветствия. Педро заинтересованно оглядел его и положил ему на голову руки.

—      Да хранит тебя бог, сын мой! — произнес он по-отечески и повернулся к Баджуа:—Пойди поймай такси, а мы пока выпьем чаю.

Баджуа ушел, а они направились в чайную и уселись на длинной скамье.

—      Принеси-ка нам чайку, да смотри, чтобы был экстра! — крикнул Педро официанту. И через минуту чай же был на столе.

—      А ты, дружок, что-то похудел,— взглянув на Покара, сказал устад.— Не кормили вас там, что ли?

Покар стал рассказывать ему о жизни в колонии.

Покончив с чаем, они вышли на улицу, где их уже ждал с машиной Баджуа. Садясь в машину, Педро вдруг предложил:

—      Посмотрим, как украшена Бандр Роуд .

Машина свернула к Бандр Роуд. Над улицей тянулись

гирлянды разноцветных фонариков. Устад сидел с гордо поднятой головой. Это был невысокий мужчина средних лет, с густой шапкой вьющихся волос и усами, глаза его хитро поблескивали.

Проехав по центральным улицам, они повернули в сторону «ставки» (так называл Педро место, где собиралась его шайка). Было уже около полуночи. «Ставка» — довольно большой дом из шести комнат с огромной верандой — располагалась среди маленьких земляных халуп, в узком и темном переулке. В ветвях единственного дерева ним , росшего в углу немощеного двора, свили себе гнездо вороны, не прекращавшие крика ни днем, ни ночью.

Машина остановилась на углу. Педро расплатился, и она уехала. Устад испытующим взглядом оглядел Ношу и, отозвав Покара в сторону, спросил:

—      А что собирается делать твой друг?

—      Будет работать у вас, устад.

—      Это можно, конечно, но годен он на что-нибудь?

—      Какой разговор! Он ловкач, да и я его кое-чему научил.

—      Чему ты мог научить, сам-то еще как следует ничего не умеешь. Поглядите-ка на него — учитель выискался,— и устад шлепнул Покара по затылку. Тот смущенно засмеялся.

Педро сделал знак Баджуа и Ноше следовать за ним. В комнате, куда они вошли, прислонясь спиной к стене сидел молодой парень. Увидев Педро, он вскочил.

—      Они еще не вернулись, Чакрам?—спросил его Педро.

—      Кадыр и Панчхи вернулись, пошли выпить чаю.

Педро устало опустился на расстеленное на полу одеяло.

Чакрам и Покар обнялись.

—      Без тебя у нас тут ничего не клеилось. Клянусь богом, как садимся играть, так тебя вспоминаем!

—      Сегодня же начнем,— засмеялся Покар.— Сколько времени не держал колоды в руках. Там мы раздобыли однажды карты, но сволочи выследили и отняли.— Он вполголоса стал рассказывать Чакраму о жизни в колонии. Педро лежал, опершись подбородком на руки, Баджуа проворно массировал ему ноги.

В комнату, громко разговаривая и хохоча, вошли два парня лет двадцати. Один из них смуглый до черноты, с густо смазанными бриллиантином волосами, в брюках и рубахе навыпуск. Другой — бледный, с шелковым платком, повязанным вокруг шеи, в свободных, широких шароварах.

—      Чего раскудахтались?!—прикрикнул на них Педро.— Давно не били вас, да?!

Парни притихли, торопливо поклонились ему и тихонько уселись в углу.

—      Чего прячетесь?—снова загремел Педро.— Где были до сих пор?

Они молчали.

—      Ну, чего молчите?

—      Немного запоздали, устад-джи, извините,— пролепетал смуглый.

—      Немного?! — разозлился Педро.— Уже полночь! По -твоему, это немного? Вы ведь были сегодня у паспортного отдела, а он закрывается в четыре.

—      Мы прошлись по улице,— вступил в разговор другой.

—      Ишь разболтались, мерзавцы! Смотрите мне!—не унимался Педро. Потом, обращаясь к Чакраму, сказал: — А ты так и собираешься лясы точить?

Чакрам испуганно вскочил, прошел в угол к сундучку, вытащил из него большую конторскую книгу, ручку и сел к лампе.

—      Посмотрим, что вы сегодня принесли,— повернулся Педро к парням.

Смуглый выложил перед Чакрамом несколько купюр и разменную монету.

—      Сколько там получается, Чакрам?—спросил Педро.

—      Пятьдесят пять рупий девять анн,— пересчитав деньги, ответил тот и записал сумму в книгу.

—      И все? Вчера у вас была неплохая добыча, что же случилось сегодня?

—      Сегодня только раз удалось, а вчера мы четыре раза делали заход.

—      Вот уж это ни к чему. Почему вы вчера мне об этом не сказали. Одного раза в день достаточно, не то поймают.

Педро немного успокоился и теперь терпеливо поучал парней тонкостям и дипломатии карманного вора. В это время в комнату вошли три мальчика, они поздоровались с Педро и уселись в сторонке. Еще минуту спустя вошел высокий парнишка, молча поклонился и тоже присел поодаль. Баджуа продолжал массировать ноги Педро. Комната постепенно наполнялась, приходившие радостно обнимали Покара и расспрашивали его о жизни в колонии.

Стоял гул. Когда собрались все шестнадцать человек, Педро сел. Все смолкли.

—      Ну, давайте отчитывайтесь!—обратился Педро к своим подопечным.

Один за другим они подходили к нему и выворачивали карманы. Педро громко произносил имя карманника и принесенную им сумму денег. Чакрам записывал все в конторскую книгу.

Педро одних хвалил, похлопывая по спине, других ругал, третьему тут же преподавал практический урок. Когда все отчитались, он передал Чакраму третью часть от общей выручки — эта часть принадлежала «ставке», остальные деньги он начал распределять между карманниками. Они были не равноценны: одни получали пятьдесят процентов от каждой вырученной рупии, другие — пять анн от рупии, третьи — только три анны.

Покончив с дележом, Педро обратился к Чакраму:

—      Выдай Баджуа двадцать рупий, пусть купит угощение.— Потом повернулся к Баджуа:—Только не бери у Ханана, этот подлец подмешивает что-то в масло. В прошлый раз ты приносил от него сладости, так у меня до сих пор во рту горчит.

Баджуа взял деньги и ушел. Следом за ним вышел и Педро. В комнате сразу поднялся шум, все заговорили разом, перебрасывались шутками, смеялись и, окружив тесной толпой Покара, забросали его вопросами. Ноша сидел, молча наблюдая за происходящим. Ребята смотрели на него, и он ежился под их взглядами.

Немного погодя вернулся Педро. На нем была только белая набедренная повязка. Он вошел, вытираясь полотенцем (должно быть, только что принял ванну). Кончив обтираться, он бросил к ногам Чакрама связку ключей.

—      Поди достань из сундука чистое белье. Да захвати мою феску.

Чакрам ушел. Педро поманил пальцем Ношу. Тот робко подошел к нему и присел рядом.

—      Покажи-ка правую руку,— приказал Педро. Ноша протянул ему руку. Педро ощупал кисть и длинные пальцы Ноши.

—      Пальцы у тебя хорошие. Придется только потренировать их несколько дней: гибкости не хватает.

Педро отпустил его руку, Ноша встал.

—      Ты куда?

Ноша снова сел. Педро хотел сказать что-то, но тут заговорил Панчхи:

—      Вчера столкнулись устад Ахмад-хан и Кхара. Спорили чуть не до драки.

—      Из-за чего? — заинтересовался Педро.

—      Кхэра говорит, сейчас в Карачи не осталось ни одного стоящего специалиста, кого ни возьми, все в устады лезут.

Педро это задело.

—      А сам-то он что умеет? Из него и карманник приличный не выйдет. Все они, бомбейцы, сопляки! Калькуттских, я думаю, никто не превзойдет. У нас там был устад Шейх Бани Бахш. Ему тогда уже было за семьдесят, но выглядел он гораздо моложе. Он держал школу. Сто рупий брал задаток в виде подарка, а потом еще девятьсот рупий за обучение... Чуть что не по нему, развернется — и в морду... Но специалист был классный...

Вернулся Чакрам. Педро тут же переоделся и снова уселся в углу

Немного погодя в комнату вошел нагруженный Баджуа. Он выложил покупки перед Педро. Чакрам зажег ароматические палочки, и по комнате распространился легкий дымок. Педро надел турецкую феску, разложил сладости на скатерти, закрыл глаза и зашептал молитву.

Потом он подозвал Ношу, надел ему на шею цветочную гирлянду, снял с себя феску и тоже надел ему на голову. На этом обряд посвящения в ученики закончился. Педро собственноручно положил в рот Ноши щепотку сладостей и распределил остальное между ворами.

Ноша поздоровался с каждым в отдельности, крепко пожимая руку. Теперь он стал семнадцатым карманником шайки Педро.

По просьбе Педро Панчхи спел песенку из кинофильма. У него был приятный и сильный голос. Кадыр подыгрывал ему, изображая голосом звук таблы.

После небольшого импровизированного концерта все разбрелись по своим комнатам. Большая часть ребят ночевала здесь же. Покар и Ноша устроились вместе.

Около недели Педро преподавал Ноше мастерство карманника. После специальных упражнений пальцы Ноши стали гибкими и сильными, и в один прекрасный день он отправился на «работу» под присмотром Чак-рама.

Чакрам был мастером своего дела. Педро настолько благоволил к нему, что сделал своим заместителем и поручил вести все денежные расчеты. Чакрам, действительно, был славный парень, Ноша скоро подружился с ним. Чакрам помогал ему и советом и поддержкой, угощал его чаем, сигаретами.

Ноша наблюдал, как работает Чакрам, поражаясь его ловкости. Он никак не мог уловить момент, когда тот забирался в карман прохожего, а Чакрам уже бросал ему кошелек. Постепенно Ноша переборол в себе страх, мешавший ему в новой «работе».

lll

После смерти жены Нияз получил пятьдесят тысяч рупий, и первое, что он сделал,— купил особняк в пригородном районе. С востока к особняку подступали холмы, казавшиеся ночью страшными драконами, с севера — несколько старых дач, в которых когда-то жили офицеры. В последнее время их приобрели частные лица, и там велись большие строительные работы. Вечером непроглядная тьма окутывала весь район, на улице не появлялся ни один прохожий. Часам к девяти все вокруг словно вымирало и только заунывный, наводящий ужас вой шакалов нарушал гнетущую тишину.

В доме было пять комнат. Нияз обставил их мебелью, купленной на аукционе. К особняку примыкал большой двор, засаженный деревьями; видимо, в последнее время за ними не ухаживали, и они были очень запущены. По ночам, когда ветер ломал сухие ветки, казалось, что под деревьями кто-то ходит, тщетно пытаясь найти дверь в дом.

Для Нияза в новом доме все было хорошо, только трудно было добираться в город. Он выходил из дому рано утром и иногда часами ожидал автобуса. На линии курсировало несколько машин, но чуть ли не через день одна-две из них выходили из строя. Взвесив все за и против, Нияз купил за четыре с половиной тысячи рупий машину. Она была не новая, но еще прочная и расходовала не слишком много бензина.

Затем последовали и другие изменения. Теперь Нияз отказался от шаровар и рубахи и стал носить брюки и сорочку, усы сбрил, лавку свою на базаре продал. На двери особняка появилась табличка с надписью на английском языке: «Шейх Мухаммад Нияз — правительственный подрядчик».

Нияз ни слова не знал по-английски, но это не помешало ему стать государственным подрядчиком. Ему удалось получить подряд на проводку электрической сети в новые бараки. Работы были небольшие, но имя его как правительственного подрядчика попало в список. Благодаря этому ему удалось получить от муниципалитета заказ на строительство нового рынка стоимостью семь миллионов рупий. Помог ему получить этот заказ Хан Бахадур Фар-занд Али, недавно избранный на пост председателя муниципалитета. Хан Бахадур изрядно поистратился на предвыборную кампанию и теперь намеревался восполнить свои затраты. С Ниязом они уговорились, что тридцать три процента от выручки Нияз отдаст ему.

Нияз не имел никакого представления о строительстве, да и денег у него не хватило бы на такое большое дело, поэтому он уступил подряд другому дельцу за пять с половиной миллионов, а сам занимался лишь перепродажей на черном рынке строительных материалов, которые ему удалось получить под правительственный заказ по государственной цене.

С Хан Бахадуром они постепенно становились близкими друзьями. Благодаря своему новому посту Хан Бахадур стал в городе большой персоной. Почти ежедневно в его доме собиралась компания — пили виски, играли в бридж и рами *.

Хан Бахадур был страстным игроком в рами, и хотя теперь у него почти не бывало свободного времени, иногда он не вставал из-за стола по целым дням. Собиралось у него обычно несколько видных правительственных чиновников и крупных бизнесменов. Гостиная Хан Бахадура превращалась в своего рода частный клуб, постоянным членом которого стал и Нияз. Сначала он отказывался пить, но однажды его заставили чуть не силой глотнуть виски, и с тех пор он выпивал за вечер несколько рюмок.

Жизнь Нияза шла размеренно и спокойно. Анну и Султана жили с ним вместе. Да и куда они могли деваться: ведь у них никого не было. К Султане Нияз относился очень ровно, старался ничем не обидеть ее. Рано утром он уезжал на своей машине и возвращался поздним вечером, молча проходил в свою комнату и ложился спать. Ужинал он обычно у Хан Бахадура. Вначале Султана приносила ужин ему в комнату, но он сказал ей, чтобы она этого не делала.

Здоровье у Нияза тоже стало значительно лучше. Сидя целыми днями в лавке, он располнел, а теперь хлопоты и заботы, подвижная жизнь способствовали тому, что он снова стал строен, лицо утратило желтизну, а после рюмки виски на щеках появлялся легкий румянец. Султана уже не раз ловила себя на том, что заглядывается на него, когда он выходит из дому в своей нейлоновой сорочке и отлично сшитых брюках.

Однажды тихим летним вечером, когда солнце уже заходило и только на западе горизонт еще пылал золотисто-розоватыми тонами, Султана стояла у открытого окна. По улице медленно тянулся караван верблюдов. Тихо позвякивали привязанные к их длинным шеям бубенцы, нежный перезвон которых казался особенно мелодичным в вечернем воздухе. У дерева, недалеко от окна, Султана увидела Нияза. Он куда-то уезжал и послал шофера заправить машину. В розоватых отблесках последних лучей солнца Нияз выглядел стройным юношей. Султана загляделась на него. А он, словно почувствовав ее взгляд, оглянулся, глаза их встретились. Султана быстро отошла от окна, сердце ее сильно стучало. Но и после этого случая отношение Нияза к ней не изменилось, а оставалось по-прежнему ровным и спокойным.

По воскресеньям Нияз обычно бывал дома. Если кто-нибудь приходил, то они все вместе сидели в гостиной, беседовали, пили чай. Несколько раз Нияз возил брата и сестру в магазин за покупками, откуда они возвращались нагруженные свертками. Это были главным образом наряды для Султаны. Разговаривал Нияз с Султаной мало и не глядя на нее, словно боялся испугать.

«Ты не боишься жить здесь?», «Ночью я слышал, как ты кашляла. Сходи обязательно к доктору», «Тебе ничего не нужно?»

На домашние расходы Нияз в первых числах каждого месяца через Анну передавал Султане триста рупий. Счета за стирку белья, электричество, жалованье слугам — все он оплачивал сам. Такая жизнь, полная довольства, постепенно стала вытеснять из памяти Султаны образ матери. Она поправилась, на ее щеках снова появился румянец.

Но насколько внимателен, даже нежен был Нияз по отношению к Султане, настолько жестоко относился он к Анну—ругал его по каждому поводу, а иногда и бил. Один раз он так разозлился, что запустил в Анну стакан. Хорошо, что тот увернулся, стакан ударился о стену и разбился. Анну по природе был смирный, пугливый мальчик, а теперь стал еще и замкнутым. Он все время испуганно озирался или сидел молча, забившись куда-нибудь в угол, как старичок. Когда Нияз бывал дома, Анну старался не попадаться ему на глаза, а когда Нияз звал его, чтобы поручить ему какое-нибудь дело, Анну бледнел, ноги у него дрожали, все валилось из рук. Нияз, как взбесившийся пес, скрежетал зубами и обрушивался на него с проклятиями.

Султана видела, как жесток Нияз к ее брату, но боялась произнести слово в его защиту. Однажды, когда Нияз сильно ударил Анну по лицу, тот с плачем прибежал к ней. На щеке ясно проступали следы пальцев. Султана прижала голову брата к груди и сквозь слезы сказала:

— Потерпи, брат мой. Ради бога, не плачь так, ты разрываешь мне сердце.

Она долго еще плакала над ним. Анну она любила с самого детства, а теперь он был для нее единственным близким человеком на свете: отец и мать умерли, Ноша пропал, кто знает, жив ли он.

Жестокость Нияза по отношению к Анну росла день ото дня. Он придирался к нему как только мог. В доме был слуга — мужчина средних лет, но Нияз заставлял Анну делать всю работу для себя и избивал бедного мальчика по каждому поводу, плевал ему в лицо, выкручивал руки.

Анну несколько раз жаловался Султане, но она так и не решилась поговорить с Ниязом. В конце концов Анну понял, что жалобы бесполезны. Он молча сносил побои, потом забивался в какой-нибудь темный угол и сидел, отрешившись от всего. Теперь мальчик не разговаривал даже

с сестрой. Когда ни посмотришь, сидит один, бледный, исхудавший. Нияз испытывал к нему непонятную безграничную ненависть. При одном его виде глаза Нияза наливались кровью, губы начинали дрожать.

Причиной этой ненависти, в сущности, являлась Султана. Она очень любила Анну и большую часть времени уделяла ему: то кормила, то пришивала пуговицы к его рубашкам, то заправляла его постель. Она вставала чуть свет, с первыми лучами солнца, будила Анну. Он долго ворочался в постели, жмурил глаза, но Султану это не сердило. Она нежно щекотала его, пока он окончательно не просыпался. Потом девушка вела его в ванную, а сама стояла у дверей с полотенцем, помогала ему вытереться, расчесывала своим гребешком волосы. Напоив брата горячим молоком, Султана провожала его в школу. Когда Анну выходил из дому, она долго стояла в дверях, глядя ему вслед.

Анну был центром внимания Султаны, и это злило Нияза.

Султану в последнее время беспокоило поведение брата. Она старалась расшевелить его, боясь, что он куда-нибудь убежит или что-то натворит. Если его не было видно, она бегала по всему дому и саду. Плакала, находя его то под лестницей, то в чулане. В ее любви к Анну было много материнского, она находила успокоение в заботах о нем.

Однажды Султана заболела. Поднялась температура. Нияз настоял, чтобы она поехала к врачу. А когда она ушла, позвал Анну. Тот вошел, испуганно озираясь.

—      Где ты шатаешься? Сколько времени можно звать тебя!

Анну как обычно промолчал.

—      Поганец, почему не отвечаешь? — разозлившись еще больше, прохрипел Нияз.— Где ты шлялся до сих пор?

—      Я сидел во дворе под деревом,— едва слышно прошептал Анну.

—      Ах, ты и врать уже* научился?!—заревел Нияз.— Запомни — шкуру спущу! Если хочешь жить в моем доме, так веди себя как следует, не шатайся без дела. У меня здесь не приют!

Долго еще он изрыгал проклятия и угрозы, затем приказал:

—      Возьми из шкафа стакан и вон ту длинную бутылку с углу. Что-то я плохо себя чувствую, нужно принять лекарство.

Спускались предвечерние сумерки, воздух стал прохладнее, на душе у Нияза почему-то было тяжело, и он решил выпить виски. Теперь он часто выпивал и дома.

Анну взял из шкафа стакан, бутылку. В это время раздался окрик Нияза:

—      Где ты там провалился?

Анну вздрогнул, бутылка выпала у него из рук и разбилась— виски разлилось по полу. Нияз несколько секунд смотрел на Анну налившимися кровью глазами, затем прыжком кинулся к нему, схватил за волосы и с силой отшвырнул к стене. Анну, как мячик, отскочил от нее и, не удержавшись на ногах, упал. Нияз накинулся на него с кулаками, не разбирая куда бьет — по спине, голове, животу. После одного особенно сильного удара в грудь Анну громко вскрикнул и задохнулся. Некоторое время он лежал неподвижно, как труп. Очнувшись, он попытался встать и убежать из комнаты, но Нияз захлопнул у него под носом дверь и, тяжело дыша, снова набросился на него с кулаками. Свалив Анну на пол, он придавил его всем своим тяжелым телом. Анну бился под ним, как рыба. Нияз крепко сдавил ему горло руками. Мальчик начал хрипеть, глаза его закатились. Нияз испугался и ослабил пальцы. Изо рта Анну струйкой потекла кровь, глаза покраснели. Он лежал неподвижно, не спуская взгляда с Нияза, потом тихо застонал.

—      Убирайся сейчас же из моего дома, не то прибью! — прохрипел Нияз.

Анну попытался встать, но снова упал на пол, тело его покрылось холодным потом, он тяжело дышал.

—      Ты уберешься или тебе еще мало?!—закричал Нияз и двинулся к Анну. Мальчик, преодолев слабость, сел и, сложив на груди руки, взмолился:

—      Не нужно, не нужно!

—      Тогда убирайся!—Нияз открыл дверь.— И не вздумай вернуться, все равно прибью! В моем доме нет для тебя места!

Анну встал и, прихрамывая, вышел из комнаты, спустился по лестнице, пересек двор и медленно побрел по безлюдной улице.

IV

Ночь расправила свои крылья, окутав улицы и дома. Анну уже несколько часов брел по темным притихшим закоулкам, ломая голову, куда ему идти. Вконец выбившись из сил, он прилег на тротуаре и уснул.

Около полуночи он проснулся. Ему показалось, что идет дождь и он уже насквозь промок. Анну испуганно сел. В темноте раздался чей-то грубый голос.

-г Ты что, другого места не нашел? Разлегся!

Над его головой стоял мужчина и преспокойно мочился. Анну отшатнулся.

—      Ты почему здесь валяешься? Дома места, что ли, не хватает? — обратился к нему незнакомец, покончив со своим делом.

Анну ничего не ответил.

—      Где-нибудь поблизости живешь?

—      Нет,— испуганно ответил Анну.

Незнакомец постоял молча. В темноте Анну не мог разглядеть его лица, но, судя по голосу, это был крепкий, здоровый человек.

—      Почему же ты лежишь здесь?

Анну опять ничего не ответил. Кругом стояла тишина — ни шагов, ни голосов прохожих. Анну вздрогнул, когда где-то совсем рядом заржала лошадь. В нескольких шагах от них стояла тонга.

—      Подожди, сейчас иду!—словно успокаивая лошадь, сказал мужчина и снова повернулся к Анну:—Пойдем со мной, чего здесь валяться?

Анну продолжал молча сидеть: он не знал, как ему быть.

—      Вставай же наконец! — нетерпеливо прикрикнул на него незнакомец и, схватив за руку, рывком поднял с земли.

Анну пошел за ним следом и уселся в тонгу. Копыта лошади долго цокали по темным улицам и переулкам. Анну, уставший от пережитого за вечер, задремал. Бог знает, сколько времени они ехали так. Когда он открыл глаза, тонга проезжала по темному, безлюдному базару. Только в нескольких лавках светились огни.

Тонга остановилась у лавки торговца молочными продуктами.

—      Привет, Науруз-хан, что-то ты сегодня поздно? —-обратился к вознице тучный молочник.

—      Пассажир попался удачный, далеко возил,— ответил тот и после недолгой паузы продолжал: — Налей-ка мне сир молока.

—      Здесь будешь пить?

—      Нет, возьму с собой.

Молочник стал вглядываться в темноту и, заметив молча сидевшего Анну, протянул:

—      Так вот в чем дело... Где же ты его поймал?

—      Да так, на дороге подобрал. Бог ко всем милостив, Пахелван! —засмеялся в ответ Науруз.

Молочник еще раз оглядел Анну и, почесывая бедро, сказал:

— Мальчишка с виду симпатичный, но маловат еще. Он ведь умрет. Послушайся меня, Науруз, брось ты это, лучше женись.

—      Вот еще, женись1 Зачем мне это нужно? I

—      Ох, смотри!

—      Э, Пахелван, поменьше болтай I Неси-ка молоко, да с полсира сметаны, если есть.— Он протянул молочнику пять рупий.— А если сметаны нет, то тащи чего-нибудь еще.

—      Везет тебе! — сказал молочник.

Науруз улыбнулся.

Пахелван передал ему бидончик с молоком.

—      А сметаны нет, возьми творог.

—      Ну давай, только поскорее.

Взяв сверток с творогом и сдачу, Науруз подошел к тонге, отдал бидончик и сверток Анну, расправил поводья, щелкнул языком, и тонга покатила. Вскоре они въехали в большой двор с полуразвалившимся забором. В глубине виднелось несколько приземистых построек, крытых черепицей. В одной из них расположилось жилье Науруза.

Он отомкнул замок, и они вошли в темную, сырую комнату. Науруз зажег лампу. Анну огляделся — у одной стены стояла кровать с несвежей постелью и набросанным поверх нее грязным бельем. Рядом сундучок, на котором стоял кувшин для воды, бутыль с керосином и лежала какая-то мелочь.

Науруз сбросил с постели в угол грязное белье и обратился к Анну:

— Садись здесь. Я пойду распрягу лошадь. Не бойся, я скоро вернусь.

Он вышел, Анну уселся на кровати, свесив ноги, и оглядел комнату — все здесь чужое, незнакомое. Сердце его сжалось. За последние несколько часов в жизни его произошло столько событий, и ему казалось, что все это — долгий дурной сон.

Вскоре вернулся Науруз и запер дверь на ключ. Налив в алюминиевую миску молока, он поставил ее перед Анну. Мальчик не ел ничего с полудня, был голоден, поэтому съел немного творогу и запил молоком. Науруз потушил лампу, и они улеглись.

Утром Науруз ушел чуть свет. Анну уже проснулся, глаза его были полны слез. Он видел, как уходил Науруз, но ничего не спросил. Где-то рядом в мечети раздался крик муэдзина: «Алла акбар, алла акбар!»

Со двора доносились голоса, шум: плач детей, кашель стариков, визг женщин. Анну лежал неподвижно, прислушиваясь к этому гулу.

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошел Науруз. В руках у него был сверток с пури *.

—      Ты еще лежишь? Умылся хотя бы.

Анну молча встал, набрал из кувшина воды и умылся.

Его мутило, но Науруз насильно заставил его съесть две пури, четыре пури он положил в чашку — на обед.

—      Если удастся, загляну днем, а нет, так вернусь только вечером. Никого не бойся. Если тебе что нужно, так скажи.

Анну взглянул на него растерянно и ничего не ответил.

—      Ты ложись и поспи немного,— потрепав его по плечу, сказал Науруз.— Выспишься — станет легче. Днем поешь пури, а на вечер я принесу что-нибудь. Хорошо? — Науруз ущипнул Анну за щеку и улыбнулся.— Судья меня уже, наверно, заждался. Он заказал на сегодня тонгу... Ну, так не скучай.

Он вышел и закрыл дверь на замок снаружи. Анну весь день провалялся в постели. К полудню он проголодался, но есть ничего не смог и, выпив только стакан воды, снова улегся в постель.

Около десяти вечера вернулся Науруз, он принес лепешки и соус, а в подарок Анну — пеструю рубашку. Науруз тут же заставил Анну надеть ее и сказал смеясь:

—      Здорово идет тебе. Будешь со мной жить — не пожалеешь.

Анну не испытывал чувства радости от этого подарка, но сам Науруз был чрезвычайно доволен. Он все расхваливал ее: и рисунок, и качество. На нем самом была грязная рубаха и шаровары. Плотный высокий мужчина лет тридцати, смуглый, с длинными волосами и маленькими, как щелки, глазами, Науруз ни у кого не вызывал симпатии. Когда он смеялся, глаза его совсем закрывались, лицо становилось бесформенным, чем-то напоминая сову. Но он был не дурак и не лентяй. Ежедневно он зарабатывал десять-двенадцать, иногда и до двадцати рупий. Среди других извозчиков он прославился, как задира и драчун. Не было дня, чтобы он на стоянке не затевал с кем-нибудь ссору и не избивал до полусмерти свою жертву, поэтому его побаивались и сторонились.

Однако к Анну Науруз относился совсем иначе — был мягок и внимателен. Правда, Анну тоже не давал ему поводов для недовольства. Он по природе был молчалив, а теперь и вовсе почти совсем не разговаривал.

Каждый день Науруз уезжал рано утром, запирая дверь снаружи, и возвращался уже после наступления темноты. Он всегда приносил Анну поесть и какие-нибудь подарки. Поужинав, Науруз без сил валился в постель и обращался к мальчику:

—      Ну-ка помассируй мне немного ноги.

Анну начинал массировать его толстые икры, а Науруз в это время расспрашивал его:

—      Тебе хорошо здесь, ничего тебе не мешает?

Анну отрицательно мотал головой.

—      Смотри, если что нужно, не стесняйся, говори.

—      Хорошо,— отвечал Анну коротко.

Науруза иногда сердила его молчаливость.

—      Ты что, обет молчания дал, что ли? Расскажи же что-нибудь. Молчишь, как будто язык проглотил. И, пожалуйста, говори мне, если тебе что-нибудь хочется. Я ведь выполню все твои желания...

Однажды Анну решился обратиться к нему с просьбой.

—      Запишите меня в школу,— умоляюще произнес он.

—      В школу?! — удивился Науруз.— Зачем это тебе? Там учатся только всяким пакостям — проживешь и так.

Анну опечалил его ответ. Он уже мечтал о том, как кончит школу, получит хорошую работу и заберет к себе Султану. Мальчик часто вспоминал сестру, тосковал по ней и плакал, когда оставался один.

Уже больше недели Анну жил в доме Науруза. Иногда ему становилось невмоготу и он заливался горькими слезами. К Наурузу он чувствовал непреодолимое отвращение. При виде его желтых зубов и густых жестких усов Анну начинало тошнить, а Науруз еще принимался целовать его, обдавая дурным запахом изо рта.

Однажды Науруз вернулся домой пьяный, глаза его налились кровью. Едва переступив порог каморки, он резко бросил:

—      Запри дверь!

Анну торопливо загремел щеколдой. Науруз прошелся несколько раз по комнате, не спуская глаз с мальчика, потом подозвал его:

—      Поди сюда!

Анну подошел. Науруз схватил его своими сильными руками и бросил на кровать. Задув лампу, он навалился на него своим тяжелым телом...

Утром Науруз обнаружил, что мальчик исчез. Он вскочил и обежал весь двор, выглянул на улицу — Анну нигде не было.

Весь день Науруз, как обезумевший, рыскал на тонге по близлежащим улицам, переулкам, базарам, но напрасно.

Прошло несколько недель после исчезновения Анну, Науруз почти забыл о нем. Столкнулись они случайно. Было около полуночи, Науруз усталый возвращался домой и вдруг на повороте в свете фонаря увидел Анну, одетого в шелковую рубаху и шаровары, с гирляндой цветов на шее. Он разговаривал с какими-то тремя мужчинами в белых одеждах и выглядел веселым и довольным.

Науруз аж рот открыл от изумления. Натянув поводья, он остановил лошадь около группы и сошел с тонги. Анну побледнел, узнав своего прежнего покровителя.

—      Чего побледнел, гаденыш! — прохрипел Науруз, и усы его угрожающе задвигались.— Чего смотришь?—продолжал он, крепко хватая мальчика за руку.— Сам пойдешь или наподдать тебе?!

Трое в белом сначала удивленно наблюдали за происходящим, потом один из них спросил:

—      В чем дело?

—      Спросите у него!—кивнул Науруз на мальчика.

—      У него мы спросим потом, сначала объясните вы.

—      Вы столько времени прятали моего мальчишку, теперь советую вам по-хорошему отдать его.

—      Прекрасно! — издевательски произнес мужчина и обратился к своим спутникам:—Видали? Мальчик, оказывается, его!

—      Спросите мальчишку! — вновь предложил Науруз.

—      Чего его спрашивать? Я купил его за тысячу рупий. Не веришь — спроси у евнуха Банну, сколько я за него заплатил?

Он говорил правду. Когда Анну убежал от Науруза, то встретился на улице с евнухом Банну, который теперь уже был стар и занимался только поставкой мальчиков любителям этого вида «товара». Он ласково заговорил с перепуганным Анну и заманил его к себе. Через пару дней он продал Анну за тысячу рупий крупному торговцу кожами Ахмад-хану.

С Наурузом разговаривал сейчас сам Ахмад-хан.

—      Я не знаю никакого Банну-Ванну. Верните мне мсего мальчишку,— не унимался Науруз.

—      Попробуй забрать его! — угрожающе предупредил Ахмад-хан.

—      И заберу! Кто посмеет меня задержать?—огрызнулся Науруз и потянул Анну за руку.

В это время к нему шагнул один из спутников Ахмад-хана.

—      А ну, отпусти его!

—      Не думайте, что я испугаюсь, если вас трое! — закричал озверевший Науруз.

—      Иди, иди, занимайся своим делом, чего зря шум поднимаешь? — с издевкой произнес Ахмад-хан.

Науруз снова потянулся к Анну. Спутник Ахмад-хана быстро извлек из кармана большой складной нож, щелкнул пружиной. Науруз и глазом не успел моргнуть, как отточенное лезвие сверкнуло перед его носом.

226

—      Ну, смывайся, не то и трупа своего не узнаешь.

Науруз стоял молча, не двигаясь.

—      Уберешься ты наконец?!—разозлился Ахмад-хан.

Науруз повернулся и пошел к тонге.

—      Смотри, впредь не суй сюда носа, а то пожалеешь! — крикнул ему вслед Ахмад-хан.

Науруз был взбешен, но делать было нечего. Натянув поводья, он тронул лошадь. В ночной тишине раздался цокот копыт. Анну, Ахмад-хан и его товарищи молча глядели ему вслед.

V

Анну исчез бесследно. Султана ждала его каждый день, надеясь, что он вернется. Все его вещи она аккуратно сложила в шкафу, заказала для него несколько новых рубашек, шаровар. Когда ей становилось особенно тоскливо, она открывала шкаф и со слезами на глазах перебирала вещи брата. После исчезновения Анну она чувствовала себя совершенно одинокой, ходила как неприкаянная из угла в угол, часами простаивала у окна, глядя на дорогу—не появится ли там Анну.

Видя, как она мучается, старушка служанка посоветовала ей обратиться к гадальщику из Гомти. Он так верно предсказывает, что все просто поражаются. Она рассказала Султане несколько случаев, когда гадальщик помог советом. Султана решила сходить к нему. Однажды после ухода Нияза она отправилась вместе со старухой в Гомти. У дома гадальщика стояла очередь, люди приходили издалека. Домик его, расположенный у подножия холма, состоял всего из двух комнат и открытой веранды под соломенным навесом. Веранда была отведена для мужчин. Женщины расположились в одной из комнат. Султана заняла очередь и присела в ожидании. С девяти часов утра ей пришлось прождать до полудня.

Гадальщик сидел на коврике в довольно просторной комнате, наполненной ароматом трав и благовоний. Опираясь на подушку, он тихо раскачивался. На вид ему было около пятидесяти. Длинная борода и волосы в мелких завитках придавали его лицу выражение значимости совершаемого таинства. Султана присела на краешек ковра. Гадальщик продолжал тихо раскачиваться, прикрыв глаза и перебирая четки.

—      Девушка, твой брат ушел в северо-восточном направлении. Он запутался в сетях нехорошего человека.

Султана вздрогнула и удивленно уставилась на гадальщика. Глаза его все еще были закрыты. «Откуда он узнал, зачем я пришла?» — подумала она. В комнате воцарилось молчание. Гадальщик наконец открыл глаза, с удивлением взглянул на Султану и спросил:

—      Когда вы пришли?

Девушка промолчала, за нее ответила старушка.

—      Давно уже. Но вы так ничего и не сказали госпоже.

—      О чем?

—      Ее младший брат пропал без вести.

—      Ах, вот в чем дело,— улыбнулся гадальщик. Он написал что-то на двух клочках бумаги и, передавая Султане, пояснил:

—      Возьми. Один амулет закопай в северном углу дома, другой—повесь на ветке высокого дерева. Ветер коснется амулета, и в тот же миг в сердце мальчика проснется тоска по дому. Бог даст, он к вечеру и вернется.

Султана спрятала амулеты в карман и протянула гадальщику десять рупий. Он засмеялся.

—      Если брат вернется, купишь черного козла и принесешь в жертву. Мясо раздашь нищим и бедным.

Султана смущенно отдернула руку, прощаясь с гадальщиком, и, довольная, вернулась домой. Она сделала все так, как велел гадальщик. Теперь она была уверена, что Анну обязательно вернется.

Султана решила сама последить за приготовлением каши, которую очень любил Анну. Весь день она была в радостном ожидании, но, когда солнце стало заходить, она забеспокоилась, через каждые пять минут подходила к окну и выглядывала на улицу.

Наступил вечер, но Анну не появлялся. Настала ночь, опустели улицы, а Анну все не было. Султана не спала всю ночь.

Проходили дни, талисман продолжал развеваться на ветке, а Анну все не было. Старушка советовала еще раз сходить к гадальщику, но Султана не захотела: теперь она ему не верила.

Нияз чувствовал, как тяжело Султане, и старался отвлечь ее от тягостных мыслей. Каждый день он приносил ей какой-нибудь подарок, выражал ей свое сочувствие и удивлялся, куда мог подеваться Анну. Султана знала, что в исчезновении брата виноват Нияз, хотя старуха служанка ей сказала только, что слышала, как Нияз кричал на Анну и тот молча вышел из дому. В сердце Султаны поднималась волна ненависти к Ниязу, ей тоже хотелось бежать куда глаза глядят, подальше от этого дома. Она испуганно и потерянно озиралась, но не видела никого, кто мог бы приютить ее, обласкать. Иногда она вспоминала о Салмане, и сердце переполнялось болью и тоской. Она думала, что если когда-нибудь встретит Салмана, то постарается оскорбить, унизить его. Потом строила планы, как приведет его в дом и покажет, что теперь она не та прежняя, бедная девушка, которой он пренебрег, теперь она живет в красивом особняке, у нее есть машина, отличная мебель, слуги, полные сундуки шелковых сари, десятки пар обуви, дорогие украшения. Он и представить себе не может, как она теперь живет.

В один из дней Нияз уговорил Султану пойти с ним к Хан Бахадуру Фарзанд Али. Они подъехали к великолепному особняку, прошли через красиво убранные комнаты. Жена Хан Бахадура Султане не понравилась. Обрюзгшая женщина с пренебрежительной гримасой на лице, она всем своим видом выражала довольство собой и презрение к низшим. Обе ее дочери были очень милы, а старший сын — Шахид, красивый юноша с большими ясными глазами, оказался веселым собеседником. Он кончил колледж и собирался ехать в Америку продолжать образование. За чаем, когда они сидели вчетвером, Шахид вдруг обратился к Султане:

—      Миссис Нияз, я удивился, увидев вас...

Султана вздрогнула, услышав такое обращение. Она хотела было сразу поправить Шахида, но потом подумала: «Бог знает, что сказал обо мне этим людям Нияз».

—      Почему?—спросила она после непродолжительной паузы.

—      Мне казалось, что вы будете...— он говорил с детской непосредственностью и этим подкупил Султану.

—      Какой же? — спросила она, улыбаясь.

—      Как вам сказать...— немного испуганно промямлил Шахид.

—      Ия удивилась при виде вас,— вступила в разговор сестра Шахида.

—      Но почему же? — настаивала Султана.

—      Мы думали, что супруга господина Нияза — толстая, черная, неотесанная, а вы такая красивая! Совсем не ожидали этого, правда, Шахид?—обратилась она к брату за поддержкой.

—      Вы действительно очень красивы,— с улыбкой отозвался он.

Султана снова хотела объяснить им, что она вовсе не жена Ниязу, но побоялась, что он может рассердиться. Вернувшись домой, она долго перебирала в памяти события минувшего вечера, вспоминала этот разговор.

Через несколько дней вечером Шахид пришел к ним в дом. Нияз еще не возвращался. Сначала Султана хотела быстренько выпроводить Шахида, как она обычно поступала со знакомыми Нияза, но спокойный тон юноши, его по-детски наивная улыбка расположили ее к беседе, и они долго сидели в гостиной, разговаривая о разных пустяках. Когда Шахид снова назвал ее миссис Нияз, Султана не выдержала.

—      Не называйте меня, пожалуйста, так.

—      Почему? — удивился юноша.

—      Вы, наверно, не знаете, что господин Нияз мой отчим.

—      Отчим?!—Шахид даже рот разинул от удивления.— Почему же вы не сказали об этом в тот день?

—      Вы мне не дали возможности сделать это.

—      А мы-то думали... Как нехорошо получилось... Вы не сердитесь на нас?

—      Это же случайная ошибка, как я могу сердиться?

Шахид молча курил сигарету. Ветерок от вентилятора

трепал прядь его волос, лицо было задумчивым и немного печальным. Султана любовалась его огромными ясными глазами, по-юношески припухлыми губами, придававшими его лицу детски наивное выражение. За окном тихо шелестели листья.

—      О чем вы задумались? — нарушила молчание Султана.

—      Ни о чем. Так просто.

—      А все-таки? — ласково настаивала девушка.

Шахид посмотрел на нее долгим взглядом и, нервно теребя прядь волос, тихо сказал:

—      О вас.

—      Обо мне?

Шахид молча встал и направился к двери. Он остановился у порога, обернулся. Глаза их встретились. Он застыл на месте, потом, как заколдованный, вернулся к Султане. Сердце ее учащенно билось, словно хотело выскочить из груди. Она встала, теперь они были так близко друг к другу, что Султана чувствовала тепло дыхания Шахида на своем лице. Шахид схватил ее в объятия и принялся как безумный целовать ее губы, щеки, шею, плечи. Султана сначала пыталась вырваться, но потом тело ее обмякло, и она прижалась головой к груди Шахида.

—      Я не поеду в Америку,— взволнованно прошептал Шахид.

—      Почему?

—      Я никуда от тебя не уеду. Я женюсь на тебе. Клянусь богом, я сегодня же поговорю с мамой. Я не смогу теперь жить без тебя! Ты моя! Моя! — он снова начал целовать ее.

После ухода Шахида Султана долго рассматривала себя в зеркале. Неужели она действительно красива? Неужели она достойна того, чтобы Шахид на ней женился? Несколько дней и ночей она была сама не своя, задумчива, часто беспричинно улыбалась, видимо каким-то своим мыслям.

Однажды Нияз в разговоре случайно упомянул, что Шахид уехал в Америку. Сердце Султаны сжалось, она замерла, боясь потерять сознание. Жизнь нанесла ей новый удар. Счастливые грезы, владевшие ею в последнее время, бесследно исчезли. Вновь ее окружила непроглядная тьма, окутала мерзкая паутина тоски, вновь она была одинока.

Приближалась осень. Небо то и дело покрывалось тучами, лил дождь. В один из таких вечеров разыгралась гроза: сверкала молния, поднялся сильный ветер.

Крупные капли дождя громко барабанили в окно, ветер стонал и завывал, наводя ужас. Было уже одиннадцать часов вечера. Султана еще не спала. Вдруг погасло электричество. Вес погрузилось в тьму. Султана затаила дыхание. Ей показалось, что в комнате медленно двигаются какие-то тени.

Она долго еще лежала, едва дыша от страха. Дождь не прекращался. Вот послышался рокот мотора — это вернулся Нияз. Он позвонил и, тяжело ступая, быстро прошел в свою комнату. Несколько раз донесся его кашель, затем все стихло.

Было уже за полночь. Дождь все еще лил как из ведра, ветер стонал в ветвях деревьев. Султана никак не могла уснуть. Свет так и не зажигался, а она боялась темноты. Сквозь шум дождя и ветра ей послышались шаги за дверью. Султана дрожала всем телом. Шаги то замирали, то раздавались вновь. Завывания ветра теперь наводили на девушку ужас. Вдруг раздался легкий стук в дверь, потом голос:

—      Султана!

Это был голос Нияза.

—      Кто?—спросила она, не поднимаясь с постели.

—      Открой.

Она лежала, не зная, как ей быть. Снова послышался стук и оклик Нияза. Султана встала и открыла засов.

Нияз вошел в комнату.

—      Смотри, будь осторожна,— прошептал он.

—      Почему?

—      Мне показалось, что кто-то ходит в коридоре.

Султана вся задрожала от страха: ведь ей тоже слышались шаги.

—      Сначала я прислушивался, потом вышел, посмотрел— нет никого. Такая темнота, что в двух шагах ничего не видно. А у тебя даже свечей нет,— он говорил тихо, в голосе его чувствовались беспокойство и нежность.

Султана с перепугу не могла произнести ни слова.

—      Ты не боишься?—спросил Нияз и, не дожидаясь ответа, взял ее за руку.— Пойдем, переночуй сегодня в моей комнате.

—      Нет,— коротко ответила она дрожащим голосом.

—      Не валяй дурака, пойдем,— сказал Нияз и взял ее на руки.

Не сопротивляясь, она испуганно прижалась к его груди. Он вышел с ней в коридор. Шаги его заглушались шумом дождя и завыванием ветра, который теперь, казалось, дико хохотал.


Божий поселок


Салмэн провалялся на больничной койке несколько месяцев. На теле у него обнаружили тринадцать ран. Три дня он лежал без сознания, на грани между жизнью и смертью, а потом был настолько слаб, что едва открывал глаза и не мог произнести ни слова. Особенно опасна была рана в боку, под третьим ребром.

В первое время его часто навещали Али Ахмад и другие «жаворонки», но потом перестали. Салман не понимал, в чем дело, сердился, обижался.

Когда его выписали из больницы, он шел к штаб-квартире с тяжелым чувством, думая о том, как пристыдит своих товарищей за невнимание.

Но, увидев здание штаб-квартиры, он забыл обо всем. Стены были закопченные, в обгоревших проемах окон вставлены новые рамы, но следы пожара еще заметны во всем.

В наступающих сумерках здание казалось заброшенным. Салман вошел в дом. Царившая кругом тишина поразила его, сразу чувствовалось, что прежней шумной и кипучей жизни здесь уже нет. Салман заглянул в одну из комнат. В полутьме он увидел человека, склонившегося над столом. Салман вгляделся и не поверил своим глазам — неужели это доктор Зеди? Как он изменился, постарел! Лицо покрылось сетью морщин, волосы на висках поседели...

Салман стоял в дверях, молча наблюдая за доктором, все еще не вполне уверенный, он ли это. Доктор поднял голову и даже вскрикнул от удивления:

—      Салман?!

Молодой человек порывисто обнял его.

—      Что с вами случилось, доктор?

Тот только улыбнулся, но и улыбка получилась какая-то вымученная. Казалось, вопрос Салмана причинил ему боль. Салман не стал его больше ни о чем расспрашивать, они сели. Доктор зажег керосиновую лампу.

—      А где все остальные? — спросил Салман.

—      Ушли на свои участки. Скоро вернутся.

Доктор Зеди рассказал ему, что в ту памятную ночь Сафдар Башир был убит, на теле его было обнаружено сорок две раны, другие «жаворонки» тоже получили ранения. Только Али Ахмаду и еще двоим удалось скрыться. Но профессор неловко спрыгнул с высокого забора и ушиб ногу — до сих пор прихрамывает. Полиция явилась, когда бандитов и след простыл, хотя Али Ахмад сразу же позвонил в полицейский участок.

Началось следствие, и через несколько дней были арестованы почти все члены организации. В обгоревшем здании штаб-квартиры произвели обыск и опечатали его. «Жаворонков» обвинили в убийстве Сафдар Башира. Согласно рапорту полицейского инспектора, Сафдар Башир вышел из состава организации и собирался уехать в Лондон. Вечером, в день его смерти, он пришел в штаб-квартиру, чтобы забрать свои деньги из фонда организации. Али Ахмад и другие якобы отказались вернуть их. Завязался спор. Среди «жаворонков» были и сторонники Сафдар Башира. Вскоре началась потасовка. Кто-то из сторонников Али Ахмада, решив обвинить Сафдар Башира в нападении на штаб-квартиру, поджег здание. Этот рапорт полиции был подписан Фахим Алла и Мухаммад Алимом. Нашлись «свидетели» и из числа окрестных жителей. Тех же, кто пытался выступить в защиту «жаворонков», полиция запугала так, что они и думать об этом боялись.

До выборов в муниципалитет ни один из членов организации не был выпущен даже под залог, поэтому никто из них не участвовал в голосовании. За доктора Зеди, который тоже в то время сидел в тюрьме, не было подано ни одного голоса, и членом муниципалитета от района Гомти был избран Хан Бахадур Фарзанд Али. Он пышно отметил это событие: по улицам ходила процессия нарядно одетых людей в сопровождении музыкантов, прохожим раздавали сладости, особняки Хан Бахадура и его ближайших помощников были иллюминированы.

Через несколько дней после выборов была удовлетворена просьба об освобождении «жаворонков» под залог. Следствие еще продолжалось. Некоторые из членов организации были сломлены трудностями и по выходе из тюрьмы порвали с ней. Теперь осталось лишь семь человек, деятельность организации почти прекратилась. Мастерская была разграблена и разрушена, помещения школ заняли под жилье. В одной из библиотек-читален устроили стойло для лошадей, другие стали местом встреч картежников. Фонд организации конфисковала полиция.

Слушая доктора Зеди, Салман чуть зубами не скрипел от злости.

—      Это все проделки Хан Бахадура!

—      Стремление к власти ослепляет людей,— философски заметил доктор.

—      Фахим Алла и Мухаммад Алима вы встречали после случившегося?

—      Нет. Говорят, Хан Бахадур устроил их на работу в муниципалитете — получают приличную зарплату, живут в свое удовольствие.

Вернулся Али Ахмад с двумя соратниками. Он радостно обнял Салмана.

—      А я-то думал, что ты тоже сбежал от нас.

—      Я только что выписался из больницы. Вы даже не поинтересовались, выжил я или умер.

—      Извини нас, брат,— виновато ответил профессор,— нам тут столько горя пришлось хлебнуть без тебя... Просто времени не хватало навестить. Но твой упрек справедлив.

Они долго вспоминали события последних месяцев. Часам к восьми все были в сборе, после совместного ужина устроили заседание, на котором обсуждались планы на будущее. Перед организацией стояла важная и трудная проблема — изыскать новые источники для создания денежного фонда. Али Ахмад продал свой особняк за двадцать тысяч рупий, и этого хватило на первое время. Больших расходов требовал судебный процесс, возбужденный против организации. Некоторые предложили открыть сборы пожертвований, Салман посоветовал установить невысокую плату за обучение в школах, а доктор Зеди рекомендовал взимать хотя бы немного за лекарства. Однако Али Ахмад отверг все эти предложения, и решение вопроса было отложено до следующего заседания.

Доктор Зеди настойчиво советовал Салману отдохнуть еще несколько дней, так как он еще был очень слаб. Но Салман назавтра же отправился к своим ученикам и вместе с ними осмотрел помещение школы, в котором какой-то предприимчивый мясник открыл лавку. Никакие уговоры и угрозы не помогли — он не хотел покидать уже обжитое место. Между ним и учениками Салмана чуть не завязалась драка. Было решено, если в ближайшие дни не найдется другого помещения, проводить занятия под открытым небом (нужно было только обзавестись газовым фонарем, доской и циновками). Так и было сделано. Вскоре первая школа начала свою работу. Число учеников росло день ото дня, пришлось даже прекратить прием. Салман, наладив работу школы, передал ее товарищу, а сам принялся за восстановление других. В течение месяца ему удалось возобновить работу всех пяти школ.

Постепенно привели в порядок мастерскую, библиотеки-читальни и медпункт. Самая трудная проблема, однако, оставалась еще не решенной — средства для фонда организации так и не были найдены. «Жаворонки» в целях экономии всячески урезали расходы: ели два раза в сутки, вместо обычных сигарет курили бири .

Салман был очень слаб, когда вышел из больницы, а теперь из-за большого напряжения и лишений, на которые обрекали себя он и его товарищи, совсем исхудал, глаза у него ввалились, скулы были обтянуты кожей, волосы на голове торчали. Но он не замечал этого и день и ночь был занят делом.

Однажды вечером он шел через базар и неожиданно столкнулся с Ниязом. Рядом с ним была Султана. В модном шелковом платье, слегка припудренная и подкрашенная, Султана казалась сказочной принцессой, сошедшей с картины. Салман хотел было проскользнуть мимо, но Нияз окликнул его:

—      Хелло, господин Салман!

Салману пришлось остановиться.

—      Где это вы пропадали?—дружелюбно продолжал Нияз.

—      Я был здесь,— коротко ответил Салман.

—      А что с вами случилось?

Салман смущенно опустил глаза. Действительно, что за вид? Волосы грязные и взлохмаченные, небритый, одежда помятая и неопрятная, на плече сквозь дыру проглядывает голое тело. А Нияз? Он словно только что вышел от портного — светло-голубая нейлоновая рубашка, отлично сшитый костюм; лицо свежее, с легким румянцем, глаза ясные и чистые. Он не выглядел смешным или старым рядом с Султаной.

Салман почувствовал себя мышью, вылезшей из норы.

—      Где-нибудь работаете или все еще не нашли подходящего места? — расспрашивал его Нияз.

—      Я давно уже отказался от этой мысли.

—      Так чем же вы занимаетесь?

—      Служу народу.

—      Э, друг мой!—расхохотался Нияз.— Бросайте это дело. Посмотрите на себя, на кого вы похожи. Я вас даже не сразу узнал.

—      Я болел,— растерянно проговорил Салман.

—      Бросайте свою «предводительскую» деятельность,— наставительно продолжал Нияз.— Это дело великих людей. Послушайтесь моего совета, приходите завтра ко мне в контору, я найду вам работу. Это на улице, что против кинотеатра, спросите — вам каждый покажет. Обычно я приезжаю туда к девяти утра и до двух, как правило, бываю там.

Салмана раздражал его покровительственный тон. «Несчастный старьевщик,— подумал он,— разбогател на каких-то махинациях и важничает, будто богатство прибавило ему и ума».

—      Благодарю вас за участие, но мне не нужна работа,— как можно суше сказал Салман.— При первой необходимости я воспользуюсь вашим любезным предложением.— Он вытащил бири и закурил. Нияз достал из кармана золотой портсигар.

—      Закурите сигарету.

—      Благодарю, мне эта больше по вкусу.

—      Что вас заставляет так мучиться? Просто не укладывается в голове!

—      Ну пойдемте, уже поздно! — раздался недовольный голос Султаны.

Нияз обернулся к ней.

—      Это господин Салман, мой старый знакомый. Вот занялся сейчас общественной работой и хочет загнать себя в гроб.

Султана разглядывала свои длинные наманикюренные ногти, словно все это было ей совсем не интересно.

—      Так я пойду,— заторопился Салман, его тяготила эта встреча.— У меня срочное дело.

—      Хорошо. Будет настроение, заходите.

Султана, сопровождаемая Ниязом, легкой и грациозной походкой, с высоко поднятой головой, прошла к машине. Нияз сел за руль, Султана рядом с ним. Салман наблюдал за ними, стоя в стороне. Он надеялся, что Султана хотя бы раз взглянет на него, но напрасно. Она склонилась к Ниязу, что-то шепнула ему на ухо, и оба они улыбнулись.

Машина умчалась. Салман долго глядел ей вслед, потом медленно побрел дальше. Ему было грустно и тоскливо. Воспоминание о том, как однажды ночью эта прекрасная девушка пришла к нему, моля о любви, не давало ему покоя. «Мы могли быть вместе, мы могли быть счастливы, а сегодня она не захотела даже взглянуть на меня. Может, она мстит мне или считает подлецом?»

Вечер прошел в тягостных раздумьях. Наутро Салман обратился к Али Ахмаду с просьбой отпустить его на несколько дней домой, так как у него заболела мать. Дав ему на дорогу двадцать рупий, Али Ахмад просил его поскорее возвращаться.

Ночным поездом Салман уехал.

II

Туманным августовским утром, со старым чемоданчиком в руках, Салман появился на пороге родительского дома. Отец встретил его сухо, как непрошеного гостя. Мать обрадовалась, прижала его голову к груди, поплакала. Остальные смотрели на него холодно и удивленно, ни о чем особенно не расспрашивали и вскоре перестали замечать. Его осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза и потертая одежда говорили сами за себя — он был неудачник, а неудачников в семье не любили.

За время его отсутствия в доме произошли большие перемены. Отец вышел в отставку и теперь получал пенсию. Он отпустил бороду и регулярно пять раз в день молится, встает на рассвете и читает коран, но большую часть времени проводит в своей комнате, покуривая хукку * и изучая религиозные книги. По вечерам, помолившись, он молча усаживается в гостиной. Вскоре собираются его сверстники. Они покуривают хукку, жуют пан и беседуют о том о сем.

Отец был очень доволен своим положением. Он гордился тем, что тридцать шесть лет честно нес государственную службу, никогда не вызывая недовольства начальства. Теперь он получает заслуженные триста двадцать пять рупий пенсии и живет себе припеваючи. Дети взрослые, он дал всем высшее образование и всех устроил. Вот только средний сын, Салман, оказался неудачником. Отец хотел, чтобы он стал гахеилдаром или хотя бы помощником полицейского инспектора, но Салман не оправдал его надежд.

Мать выглядела старше своих лет. Здоровье у нее было неважное, ее мучили приступы тяжелого, надрывного кашля. Она часто плакала и жаловалась на свою жизнь. Когда-то она управляла всем домом, но теперь к ней относились хуже, чем к служанке. Она жила в тесной и темной комнатушке, из которой редко выходила. Детей своих она считала высокомерными и невоспитанными, а они упрекали ее в невежественности и неряшливости. Когда в дом приходили почетные гости, мать старались не пускать в гостиную, потому что, по мнению домочадцев, она не умела держать себя в обществе и за нее якобы приходилось краснеть перед людьми.

Приход гостей был единственной возможностью, когда она могла отомстить своим неблагодарным детям. В эти дни она выходила в гостиную в своем истрепанном платье, волоча ноги в растоптанных туфлях. Лица обеих ее дочерей и невестки становились бледными. Они бросали на нее красноречивые взгляды, говорящие, чтобы она поскорее убралась, но мать делала вид, что ничего не замечает, усаживалась с гостями и начинала рассказывать им всякие истории. После ухода гостей в доме поднималась буря. На бедную женщину обрушивался град упреков и оскорблений. Она плакала и грозилась, что уедет навсегда к своей сестре. Всхлипывая, она вытаскивала из сундуков свой небогатый скарб, сворачивала постель и приказывала слуге бежать за тонгой. Все это происходило в строгой последовательности, как в театре. Затем мать начинала прощаться: обнимала каждого и долго плакала, прижимая детей к груди. Это была кульминация домашней драмы: мать плакала, дети хором уговаривали ее остаться и злились друг на друга. Постепенно страсти начинали остывать. Мать уже не настаивала на отъезде — и все оставалось по-прежнему.

Обычно перед приходом гостей ее старались умаслить, уговаривали сидеть тихо в своей комнате и не показываться в гостиной. В те дни, К )гда ее появление в гостиной было особенно нежелательно, дверь комнатушки запирали. Hd это помогало редко: мать могла поднять такой шум, что всем соседям становилось ясно — пришли гости и бедную женщину снова заперли.

Больше всего переживала мать, что ее лишили права вести домашнее хозяйство. Поэтому особую обиду она питала к младшей дочери, которая распоряжалась всем в доме, хотя главной ее страстью были наряды и косметика.

Средства на приобретение нарядов она «экономила» либо из денег, которые ей давали на расходы по хозяйству, либо вымогала у матери ее скудные сбережения.

Старшая сестра Салмана преподавала в каком-то лахорском колледже и приехала на каникулы домой. Она кончила философский факультет, но перед собой ставила только одну философскую проблему—выйти замуж за какого-нибудь крупного правительственного чиновника. В ожидании такого жениха у нее в волосах появилась уже седина, и никакая косметика не могла скрыть морщинок у глаз. Она мало разговаривала и относилась ко всем домашним так, словно они были ее рабы. Потеряв надежду выйти замуж за правительственного чиновника, она хлопотала теперь о предоставлении ей стипендии для поездки за границу. С этой целью она так часто посещала квартиру чиновника министерства просвещения, что дело приняло скандальную огласку.

240

Старший брат работал в департаменте ирригационной сети. Он был какой-то неестественный, во всем старался вести себя, как «истинный англичанин». По утрам пил чай в постели, во время завтрака читал газеты, выискивая строки, где упоминались имена знакомых ему чиновников. Уходя на работу, целовал провожавшую его до порога жену в лоб и говорил ей: «Бай-бай». К жене он обращался не иначе, как «дарлинг» , питал страсть к голливудским фильмам и подражал их героям в одежде и манерах.

Чуть не каждый день он устраивал в доме нововведения. Однажды принес колокольчик и поставил его на обеденном столе, чтобы, звонком созывать обитателей дома к завтраку или обеду. В другой раз раздобыл для жены «хула-хуп» и по утрам заставлял ее заниматься, давая при этом очень странные советы. Большинство своих «опытов» он производил на жене. Когда она полнела, заставлял худеть, когда худела, пичкал, чтобы поправилась. С детьми он говорил только по-английски, и если у них нечаянно срывалось слово на урду ***, он выходил из себя. Должность у него была небольшая, жалованье невысокое, а расходы росли день ото дня. Поэтому он изощрялся в изыскании все новых и новых путей для получения взяток. Больше всего в жизни он хотел, чтобы его принимали за важную персону, а мать не только не признавала этого, но еще и называла его дураком. Вечерами, выпив пива, он «отводил душу» — поносил на чем свет стоит бедную старуху.

Младший брат учился в колледже. Он занимался почти по двадцать часов в сутки. Целью его жизни было любым способом добиться поста крупного чиновника, жить в роскошном особняке, разъезжать в автомашине. Он целыми днями сидел в комнате, склонившись над книгами.

Салман не был дома несколько лет и чувствовал теперь себя здесь чужим. И хотя мечты его сестер и братьев, казалось, были разные, цель их была одна — взобраться на такую ступеньку в жизни, стоя на которой, они могли бы причислить себя к избранному обществу.

Салман приехал домой, чтобы немного поправить здоровье и отвлечься от тягостных мыслей, но не прошло и недели со дня его приезда, как он заболел брюшным тифом и провалялся в постели больше месяца. За все это время ни сестры, ни братья не заходили к нему, боясь заразиться. Салман метался в жару, бредил, но никому и в голову не приходило позаботиться о нем. У старшего брата не было свободного времени, младший один раз сходил за врачом, но с такой неохотой, что в другой раз его не решились просить об этом. Старшая сестра иногда заглядывала через порог, прикрыв нос платочком, и жестами спрашивала, как он себя чувствует.

Только одна мать, забыв обо всем, ночами просиживала у его постели, поила лекарствами, строго придерживаясь указаний врача, клала на голову лед и всячески успокаивала, скрывая слезы.

Был конец месяца, денег на расходы по дому уже не было, пришлось брать продукты в долг. Лекарства для Салмана тоже покупались в долг. Долгая, изнурительная болезнь сделала Салмана капризным. Ему хотелось фруктов, он попросил мать послать за ними, но она заплакала и ушла. Салман понял свою бестактность, ему стало стыдно. В открытую дверь комнаты ему был виден двор. Он обвел его взглядом. На столе, стоявшем у открытого окна в комнате старшего брата, лежала гора фруктов. Из разговора брата с женой Салман понял, что они собираются в больницу навестить какого-то сослуживца и фрукты приготовлены для этого человека. Салман почувствовал, как сердце его больно сжалось.

Однажды ночью ему не спалось: была высокая температура, все тело горело, губы пересохли. Он несколько раз окликнул мать, но она, бедняжка, сама чувствовала себя неважно. Бессонные ночи, переутомление дали себя знать, она крепко уснула и не слышала зова сына. Салман полежал немного, надеясь, что кто-нибудь услышит его, потом, собравшись с силами, встал с кровати. В доме все спали. Мягкий свет луны лежал на крышах домов, дул прохладный ветерок. Ноги Салмана подкашивались и дрожали; держась за стену, он добрался до двери, передохнул и двинулся дальше. С большим трудом он пересек двор и вошел в кухню. Отдышавшись, он снова двинулся вперед, подошел к столу, достал из термоса кусочек льда, но в это время в глазах у него потемнело, поплыли круги, и он без чувств упал на пол. Он не знал, что с ним было дальше, кто перенес его на постель. Придя в себя, он услышал голос невестки:

—      Термос разбился вдребезги, а ведь совсем новый. Месяц назад семьдесят рупий заплатили.

—      Не волнуйся, дарлинг, а то опять похудеешь. Я куплю новый термос,— ответил муж. Но она еще долго ворчала что-то себе под нос.

Много, очень много неприятностей пришлось пережить Салману за время болезни.

Возвращаясь с вечерней молитвы из мечети, к нему заходил отец, молча ощупывал лоб, проверял пульс, но не говорил ни слова. Стоя у изголовья, он произносил короткую молитву и уходил. Так бывало каждый день. Салман просыпался, как только отец открывал дверь, ему казалось, что лицо отца светится, белая борода тихо колышется, а глаза невинны, как у младенца. «Несчастный старик,— думал Салман, глядя на него.— Всю жизнь трудился в поте лица, угождал начальству, высиживая на службе по десять-двенадцать часов, одевался кое-как, отказывая себе в еде, развлечениях. И все ради детей. Сэкономленные деньги он платил за их обучение. А какая разница между его образованными детьми и Ниязом? Глупый старик! Отец Нияза был умнее. Он не дал сыну никакого образования, не потратил на его обучение ни гроша. Нияз стремился к тому же, что и мои братья и сестры, но он уже напал на след удачи. Неграмотный скупщик давно превзошел их. У него есть особняк, машина, счет в банке, а у них — ничего. Он уже стал тем, о ком они только мечтают».

Салман чувствовал отвращение к Ниязу, к своим братьям и сестрам. Нияз смотрел на него свысока, потому что он не курил дорогих сигарет, был плохо одет, не имел машины, за то, что хотел служить бедным людям, облегчить их жизнь. Братья и сестры считали его глупцом, потому что он не стремился получить высокого поста. «Служение народу» — эти слова были для них пустым звуком. Они смотрели только на верх общественной лестницы и не видели стоящих у ее основания голодных и раздетых.

Во время болезни Салман часто думал об этой страшной лестнице, на которой положение человека определялось не его умом и достоинствами, а богатством и связями. Постепенно он и сам начал заражаться атмосферой, царящей в доме. Его все меньше занимали мысли о тяжелом положении народа, он стал чаще думать о себе, о том, как обогнать братьев в погоне за личным благополучием.

После выздоровления Салман твердо решил не возвращаться к «жаворонкам» и обдумывал вопрос, чем же ему заняться. Мать настойчиво уговаривала его жениться. «Я хочу, пока жива, увидеть, что ты тоже обзавелся семьей»,— твердила она Салману. Мысль эта принадлежала отцу, но он решил действовать через жену. Как обычно бывает в семьях среднего достатка, он видел в женитьбе единственный способ вернуть сына на «истинный путь».

Сначала Салман наотрез отказался. Но когда ему стало известно, что дядюшка невесты — ее приемный отец, дает за ней пять тысяч рупий наличными и обязательство предоставить жениху работу, Салман задумался. Все дороги к обеспеченной жизни перед ним были закрыты, теперь он мог проникнуть в знатное общество только через черный ход, а у такого дядюшки, наверно, найдется ключик от черного хода. Словом, после раздумий и размышлений он дал свое согласие.

Свадьбу праздновали пышно. Отец влез в долги, но лицом в грязь не ударил — ведь он теперь породнился с такой важной персоной! Кроме всевозможных высокопоставленных лиц, на свадьбе присутствовало три министра. Во всех местных газетах были напечатаны снимки. Правда, женихами на них выглядели министры. А одна газета, которая очень нуждалась в поддержке правительства, даже убрала с фотографии Салмана и оставила только одних министров.

Уже после свадьбы Салман обнаружил, что жена его окончила только восемь классов. Она казалась еще девочкой, с неоформившимися взглядами и характером, но, сверх ожиданий Салмана, милой и скромной. Он был рад, что совершил хорошую сделку. Кроме пяти тысячи рупий, ему была обещана работа.

Недели через две после свадьбы дядюшка жены прислал ему вызов в Карачи, где он договорился о должности для него. Салман оставил жену и в тот же день первым поездом уехал в Карачи.

Ill

Был полдень. Ноша на остановке ждал трамвая. Он был один. Устад Педро послал Чакрама на выставку, а Ношу «подключил» к Покару. В четыре они должны были встретиться с Покаром в чайной, недалеко от «ставки». До встречи времени было еще много. Ноша решил проехаться в трамвае и попытать счастье: может, удастся что вытащить. Теперь он иногда выходил на «работу» один, хотя Педро строго-настрого запрещал «работать» без подстраховки. Это было опасно. Но Ноша так овладел мастерством карманника, что даже на ходу, как бы случайно толкнув человека, мог «очистить» его карман.

Трамвая долго не было. Ноша потерял терпение и решил идти пешком. Лица у прохожих были усталые, магазины почти безлюдны. На тротуаре, улегшись в тележках, дремали рикши. Ноша бесцельно брел по улице, сунув руки в карманы. На перекрестке он услышал голос нищего:

—      Господин, подайте что-нибудь, ради бога!

Ноша, не обратив на него внимания, уже прошел мимо, как вдруг что-то заставило его остановиться: голос ему показался знакомым. Он оглянулся — на тротуаре у стены, в тени дерева лежал мальчик — в грязных лохмотьях, без ноги, с протянутой за подаянием рукой.

Ноша вздрогнул. Это был Раджа. Глаза у него были закрыты, худое тело скорее походило на скелет. Комок подкатил к горлу Ноши. Он осторожно подошел к Радже. Услышав шаги, Раджа снова жалобно запричитал. Тело его облепили мухи, из язв сочился гной.

—      Раджа!—тихонько окликнул Ноша.

Тот открыл глаза и начал вглядываться, не узнавая, кто перед ним. Потом радостно вскрикнул:

—      Ноша! — и присел, опираясь на руку.

—      Что это с тобой стряслось?

Радость, светившаяся на лице Раджи, мгновенно угасла.

—      Видимо, так начертано мне судьбой,— убитым голосом проговорил он, и в тоне его была безысходность. На лице Раджи отразилась боль, словно что-то непосильное взвалили на его хрупкие плечи.

—      Тебя ведь отправили в больницу. Разве там не вылечили?

Горькая усмешка скривила губы Раджи.

—      В больнице мне отрезали ногу и отправили в лечебницу для прокаженных. Несколько дней я провалялся с коридоре, но мест свободных не было, и сторож выбросил меня на улицу. С тех пор я так и живу — под открытым небом, без гроша в кармане. Показывался одному знахарю. Говорит, что у меня застарелый сифилис.

—      А что это такое?

—      Болезнь. Почти все проститутки ею болеют.

—      Но ты ведь не занимался такими делами?—удивился Ноша.

—      Я так и сказал знахарю. Он говорит, значит, твой отец болел. Болезнь передается по наследству.

—      А ты лечился?

На мгновение Раджа оживился и вдруг резко ответил:

—      Странные вещи ты говоришь, друг мой. Кто это меня даром лечить будет?

Ноша поторопился заговорить о чем-нибудь другом.

—      А где ты сейчас живешь?

—      Где придется,— невесело рассмеялся Раджа.— Уже неделю ночую здесь.— Он с минуту помолчал.— Ноша, а сам ты чем занимаешься? Вид у тебя прекрасный. Работаешь где-нибудь?

—      Да,— коротко ответил Ноша, у него не хватило мужества сказать другу правду.

—      Отлично живешь, как видно?

—      Да.

—      Ты мне купи, пожалуйста, костыль,— умоляюще посмотрел на него Раджа.— С этой палкой и двух шагов не пройдешь,— он ткнул пальцем в палку, лежащую у его ног.— Я собрал десять рупий, хотел заказать костыль, но какой-то мерзавец украл их у меня. Купи мне костыль — я буду тебе очень благодарен. Мне так трудно двигаться!

—      Что ты болтаешь о благодарности. Куплю обязательно.

Они еще долго сидели, рассказывая друг другу о своих злоключениях. Уходя, Ноша купил Радже поесть и дал одну рупию.

После встречи с Раджой у Ноши было тяжело на сердце. Он не мог забыть его беспомощность и твердо решил помочь ему. На следующий день он снова пришел к Радже, принес ему вкусных вещей. Теперь они встречались почти ежедневно. Ноша купил Радже костыль, вместо серых, грязных лохмотьев он принес ему новую одежду. Теперь он подумывал найти для него какое-нибудь жилье, но эта задача оказалась не из легких. Близились осенние холода, ночью выпадала роса, и Раджа дрожал от холода и сырости. Потеряв надежду найти комнатку, Ноша устроил для Раджи навес, под ним хоть было сухо.

Ноша делал для друга все, что мог, и находил в этом какую-то радость. Казалось, наконец у него в жизни появилась цель. Он чувствовал себя не только карманником, но и еще кем-то. Больше всего он хотел, чтобы Раджа поправился.

Однажды он повел его к известному профессору, но тот отказался лечить Раджу. «У него проказа. Отправь его в специальную лечебницу»,— таково было заключение профессора. Ноша, однако, не успокоился на этом. Потеряв веру в докторов, он решил обратиться за помощью к знахарю. Тот обнадежил его. Сказал, что болезнь излечима, если серьезно заняться ею, но потребовал за лечение двести пятьдесят рупий.

У Ноши не было таких денег, и им пришлось уйти. Но с тех пор его все время преследовала мысль, как ему достать эти деньги. После долгих раздумий он решил выходить на «работу» один, без Покара, добычу не отдавать Педро, а откладывать на лечение Раджи.

Однажды он приметил человека, у которого в бумажнике было много денег. «Если мне удастся обокрасть его, может, сегодня же у меня будет нужная сумма»,— подумал Ноша и пошел следом за мужчиной, не выпуская его из виду. Было около девяти вечера, похолодало, улицы почти безлюдны. Ноша настойчиво шел за намеченной жертвой, но никак не мог улучить удобного момента. Наконец мужчина свернул в переулок, безлюдный и темный. Ноша, как тень, следовал за ним по пятам. Вытащив из кармана нож, он бесшумно открыл его и, когда мужчина оказался в густой тени, бросился на него и приставил нож к груди.

— Ни звука,— прошептал он. Мужчина вытаращил от испуга глаза, открыл рот, но не произнес ни звука. Ноша обшарил его карманы, вытащил бумажник и сунул за пазуху. В это время раздались шаги. В конце переулка показались две фигуры. Ноша крепко стиснул руку мужчины и оттащил его к стене дома. Тот испуганно хлопал глазами и дрожал всем телом — нож все еще был у его груди. Они стояли, тесно прижавшись к стене. Шаги громко раздавались в тишине переулка, казалось, кто-то шел в подкованных сапогах. «Уж не полицейские ли?» — подумал Ноша и сам испугался этой мысли.

Шаги приближались — неторопливые, размеренные. Вдруг мужчина закричал истошным голосом:

—      Спасите! Спасите!

Ноша ударил его, тот стукнулся головой о стену и упал. Но, опомнившись, завопил снова. Задерживаться дольше было опасно, и Ноша бросился бежать. Крики ограбленного разбудили весь квартал,— захлопали открываемые окна и двери, из которых выглядывали перепуганные люди.

Двое, шаги которых слышал Ноша, действительно оказались полицейскими. Услышав шум, они остановились и, заметив метнувшуюся тень, тотчас бросились за ней.

Ноша стрелой мчался по переулку, спотыкаясь о валявшийся на дороге хлам. Голоса преследователей и свистки полицейских становились все ближе и ближе.

Ноша устал, ноги у него подкашивались. Вдруг он услышал голоса и впереди себя. Несколько фигур маячило у перекрестка. Он замедлил бег, остановился и прижался к стене. Прямо над ним было окно. Ноша толкнул раму. Она открылась. Одним прыжком он вскочил на подоконник и закрыл окно. Толпа преследователей пробежала мимо, голоса их стихли в конце улицы. Ноша огляделся. Он стоял на узкой и темной галерее, заканчивающейся деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. На лбу у Ноши выступили капельки пота, он тяжело дышал. Вдруг раздался чей-то кашель, лестница осветилась. Кто-то медленно спускался вниз.

Слабый свет теперь освещал и галерею. Наконец, на лестнице показалась фигура высокого старика в очках, с короткой бородкой и лысой головой. На нем был длинный халат. В одной руке он держал свечу и шел немного сутулясь. Ноша прижался к стене, крепко сжимая в руке нож и не спуская глаз со старика.

Тот уже шел по галерее. Когда он был в нескольких шагах от Ноши, он заметил его, остановился, рука его дрогнула, свеча упала и погасла, все погрузилось во тьму. Ноша, не теряя времени, бросился к старику

—      Ни с места, а то получишь нож в спину.

Старик больше удивился, чем испугался, но приказание Ноши выполнил. Он стоял и не шевелился, ожидая, что будет дальше. Ноша тяжело дышал. Его рука, занесенная для удара, дрожала. Старик словно почувствовал это.

—      Не бойся, ты здесь в безопасности,— неожиданно сказал он.

Ноша удивленно смотрел на него, не отнимая ножа от его груди.

—      Не бойся,— спокойнее и тверже повторил старик.— Я старый человек, почему ты так боишься меня? Пойдем со мной.

Он нагнулся, поднял свечу и, повернувшись, направился к лестнице. Ноша стоял в нерешительности, не зная, как ему быть.

—      Да чего ты так боишься? Идем! — настойчиво сказал старик.

В его голосе было такое спокойствие, что Ноша невольно последовал за ним. Они поднялись по лестнице и оказались на другой галерее. Из одной двери лился свет, но старик прошел мимо и толкнул следующую дверь. Войдя в комнату, он зажег свечу. Ноша огляделся. Комната была довольно просторная и вся уставлена стеллажами с книгами. Какие-то бумаги и книги были разложены и на длинном столе. Старик поставил свечу на стол и устало опустился в кресло. Потом, вспомнив о госте, указал ему кресло напротив.

Старик взял со стола трубку, набил ее и закурил. В этот момент раздались легкие шаги. Ноша насторожился. Старик молча выпускал изо рта струйки дыма.

В комнату вошла худенькая девушка лет семнадцати, укутанная в шаль. Она медленно подошла к столу.

—      Папа, света все еще нет.

Старик встрепенулся.

—      Э... по-моему, мне следует сходить к доктору Рафику и позвонить на станцию.— Он сделал небольшую паузу.— Но доктор, наверно, уже спит.

—      Так вы же недавно ушли звонить.

—      Да, уходил...— Он задумался и, заикаясь, продолжал: — Я, то есть ты... Я имел в виду... О, извини, брат! — повернулся старик к Ноше.— Я совсем забыл вас позна-мить. Надира, это наш гость. Он неважно себя чувствует, принеси ему стакан горячего молока. А я с удовольствием выпил бы чашечку кофе.

Девушка молча направилась к двери.

—      У мамы опять приступ? —спросил ее старик.

—      Да. Но сейчас она уснула.

Девушка вышла. В комнате снова воцарилась тишина. Старик сидел, погруженный в свои мысли, и курил. Пламя свечи поблескивало на его лысине, глаза за толстыми стеклами очков казались закрытыми.

Вскоре вернулась Надира с подносом в руках. Когда она ставила его на стол, свет свечи озарил ее лицо. Глаза у нее были ясные, лицо тонкое, но какое-то безжизненное. Надира взяла стакан и протянула его Ноше. На лице ее не было и тени смущения. Немного погодя она ушла.

Горячее молоко словно вернуло Ноше силы. Он решил, что теперь опасность миновала и можно покинуть этот дом. Но в это время старик неожиданно спросил его:

—      Ты совершил убийство?

—      Нет.

—      Кражу?

—      Да,— Ноша смущенно опустил голову.

Старик тяжело вздохнул и снова задумался.

—      Ты ведь еще молод, как же ты встал на такой путь? —он сделал паузу и продолжал: —Я думаю, что мне не следовало задавать тебе этого вопроса. Ведь ты и сам не знаешь этого. Ты многого не знаешь. Например, того, что ты мог бы стать врачом, юристом, ученым, писателем или художником. Тебе это, наверно, кажется странным, а?

Ноша действительно удивленно слушал его.

—      Но можешь ли ты изменить свой путь в жизни? — задумчиво произнес старик и спохватился.— А ведь мы с тобой до сих пор не познакомились. Меня зовут Калимул-ла. Я профессор, преподаю в колледже философию. А как зовут тебя?

—      Ноша.

—      Ноша, то есть «жених»,— улыбнулся старик.— Хорошее имя. Хотя я и не придерживаюсь теории, что имя оказывает влияние на судьбу его владельца, но в этом есть доля правды. Талиба* тоже звали Мирза Ноша. Тебе нужно было стать поэтом. По-моему, люди с этим именем обязательно должны быть поэтичными.— Он помолчал.— Извини, брат, я немного отвлекся. Да разве у нас в стране люди задумываются о смысле имен?.. И это, наверно, не только у нас, а то почему бы имя неплохого английского писателя было мистер Дринк Вотер. Ты знаешь, что это значит? Это значит—«Выпей воды». О, господи! Неужели это подходящее имя для человека?

Профессор говорил без умолку, Ноша сидел, молча наблюдая за ним. Он не понимал и десятой части из того, что говорил этот странный старик, поэтому скоро устал и не мог подавить зевоту.

—      О, да ты я вижу спать хочешь! Тебе нужно немедленно лечь.

—      Я пойду теперь,— живо отозвался Ноша.

—      Уже поздно. Оставайся у нас.

—      Да вы не беспокойтесь. Ничего со мной не случится.

—      Только обещай, что обязательно придешь ко мне. Ты еще не стал настоящим преступником. Я чувствовал, как дрожала у тебя рука, когда ты угрожал мне ножом, и сразу понял, что ты еще новичок.— Он помолчал.— А ты и в тюрьме уже побывал?

—      Да.

—      Ив тюрьме побывал, но остался «новичком», какое-то промежуточное звено цепи отсутствует. Все мои исследования не оправдались. Словом, ты обязательно заходи.— Он взял свечу.— Пойдем, я провожу тебя до двери.

Они спустились к выходу. Оказавшись на улице, Ноша оглянулся и остановил свой взгляд на профессоре, стоявшем в дверном проеме. При свете свечи он был похож на театрального шута. «Вот нарвался на чудака,— подумал Ноша.— Нес какую-то чепуху: может быть, говорит, стал бы доктором, юристом... Нужно же сказать такое! Как я могу стать врачом? У каждого своя судьба. Мне суждено было стать карманником, вот я им и стал».

Он вытащил из кармана бумажник. В нем оказалось около ста восьмидесяти рупий. Ноша ликовал. «Чем плоха моя работа?—подумал он снова.— За минуту вон как разбогател. Правильно говорит Педро — ловкость рук и немного усердия». И довольный своей «работой», Ноша не спеша направился к «ставке».

IV

Было около полуночи, когда Ноша пришел в «ставку». Вся шайка Педро была в сборе. Никто не спал. Педро сидел, прислонясь спиной к стене. В комнате было накурено, стоял гул голосов.

—      Где ты был до сих пор?—строго спросил Педро, едва Ноша переступил порог.

—      В кино,— с напускной беспечностью ответил тот.

—      А зачем ходил на участок устада Алла Ракхо? Ведь тысячу раз говорил, что за базаром уже не наша территория, но вы, мерзавцы... Зачем тебя понесло туда?! — Педро зло взглянул на него.— А ну, выкладывай добычу.

Ноша растерялся: откуда Педро стало известно, где он был? Но он не собирался отдавать ему деньги, поэтому упрямо повторил:

—      Я в ту сторону и глаз не казал. Это, наверно, Ага Пулпили, он часто бывает там.

Ага Пулпили дремал, сидя в углу. Очнувшись, он вытянул свою длинную шею в сторону Ноши, поковырял в носу и загнусавил:

—      Вот врет, сволочь, сам виноват, а на других сваливает! Весь день валяюсь с температурой, а он...

—      А ну, заткнись,— оборвал его Педро и, обращаясь к сидящему рядом с ним незнакомому парию, спросил.— Это ведь был он?

—      Да,— ответил тот.— Он самый. С вечера все шатался, искал кого обчистить.

Ноша удивленно взглянул на него.

—      Я несколько раз дал ему понять, чтобы за «нашим» не гнался,— продолжал незнакомец.— Один раз даже шапку сбросил, но он, как дурак, только глазами хлопал.

—      Ты тоже странный человек,— сказал Педро.— Какой с него спрос? Он всего восемь дней, как начал «работать», откуда ему знать такие вещи. Новичок еще...— он грубо выругался.

—      Это я сразу понял.

—      Зачем зря наговариваешь на меня? — вступил в разговор Ноша.— Я тебя и в глаза не видел.

—      Ты помолчишь или может помочь?! — прикрикнул на него Педро.

Ноша еще по дороге сюда выбросил украденный бумажник, а деньги спрятал в манжет брючины. Ему казалось, что там их никто не найдет, поэтому он очень смело предложил:

—      Не верите мне, так обыщите.

—      А ты думаешь, я тебя так отпущу? — рявкнул Педро и сделал знак Чакраму.— Посмотри-ка, деньги еще у него или уже где-нибудь спрятал. Да повнимательней, видно это хитрая бестия.

Чакрам подошел к Ноше.

—      Подними руки вверх!—скомандовал Педро.

Ноша поднял руки, Чакрам быстрыми, ловкими движениями ощупывал каждый шов, каждый карман, каждую складку его одежды. Педро следил за ними острым кошачьим взглядом. Не найдя ничего, Чакрам в последний раз провел руками по телу Ноши сверху донизу. Педро заметил почти неуловимую тень испуга на лице Ноши, когда руки Чакрама скользнули по его ногам.

—      Поди-ка сюда!—приказал он Ноше.

Ноша повиновался. Педро, наклонившись, прощупал манжеты его брюк и вытащил пачку денег. Все изумленно разинули рты. Ноша побледнел.

—      Обманывать меня вздумал, подонок! — загремел Педро.— Знаешь сколько таких, как ты, прошли через мои руки? Я лет тридцать занимаюсь этим делом. А какую школу прошел?! Мои учителя были известны в Европе! — он повернулся к Чакраму: —А ну посчитай, сколько здесь.

—      Сто восемьдесят три рупии.

—      Сколько должно быть?—обратился Педро к незнакомому парню.

—      Да, примерно столько.

—      Забирай свои деньги,— Педро отдал ему пачку.

Тот вынул из нее несколько купюр и положил перед

Педро.

—      Вот тебе сорок шесть рупий из расчета двадцати пяти процентов. Не мало?

—      Нет, нет! Все правильно,— ответил Педро.— Передай привет устаду Алла Ракхо. Скажи ему, парень был новичок, законов наших еще не знает. Но мы его проучим.

После ухода незнакомца в комнате воцарилась тишина. Ноша ждал, что сейчас с ним расправятся. Так и получилось. Педро, уставясь на него налитыми кровью глазами, принялся осыпать его грязными ругательствами.

—      Опозорил меня, негодяй! Что скажет Алла Ракхо?! Каких учеников держит у себя Педро! Скоро это станет известно во всех шайках города. Вот как ты меня оплевал, недоносок!

Ноша сидел испуганный, низко опустив голову.

—      Ну-ка, Кадыр, всыпь ему хорошенько,— приказал Педро.

Кадыр подошел к Ноше и крепко сжал его руку. Ноша вскрикнул.

—      Да ты не стесняйся, посильнее,— приговаривал Педро.— Чего он орет, когда ты его еще и не трогал.

Кадыр начал выкручивать Ноше руки поочередно, то правую, то левую, затем скрутив их за спиной, навалился на него всем телом и стал бить.

Сначала Ноша громко кричал, затем раздавались только хрипы. Он, как рыба, бился под своим палачом. Наконец Педро приказал оставить его.

—      Хватит, дай ему передохнуть.

Кадыр встал и, тяжело дыша, отошел к стене. Ребята сидели, затаив дыхание. Педро, положив ногу на ногу, тихо покачивался на стуле. По стене металась его огромная тень, напоминавшая чем-то злого духа.

Так прошло несколько минут. Все молчали — не слышно было ни вздоха. Ноша все еще лежал в прежней позе на полу.

В наступившей тишине его прерывистое дыхание казалось особенно громким.

—      Встань! — раздался наконец окрик Педро.— Если тебе мало, можно добавить.

Ноша испуганно вскочил. Щеки его были мокры от слез, пряди волос прилипли ко лбу. Он тихонько всхлипывал. Но Педро не разжалобил его вид.

—      Напои-ка его «эликсиром жизни»,— предложил он Чакраму.

Парень вышел и через некоторое время вернулся с бутылкой мочи.

—      Ради бога, отпустите меня! — взмолился Ноша.— Я больше никогда не буду делать этого!

Но ничто не помогло. По приказу Педро один уселся Ноше на грудь и прижал обе его руки к полу, другой разжал ему челюсти.

Когда его отпустили, Ноша вскочил с вытаращенными глазами.

—      А теперь уведите его, еще напачкает здесь,— приказал Педро.

Спотыкаясь, Ноша выбежал за дверь. В комнате опять воцарилась тишина. Немного погодя Ноша показался в дверях.

—      Зачем вернулся? Можешь убираться на все четыре стороны! — крикнул Педро.

—      Устад, клянусь богом, я расскажу вам сейчас всю правду,— умоляюще заговорил Ноша.

—      Можешь оставить ее при себе! — грубо оборвал его Педро.

—      Слушайте же меня!

—      Я уже понял, что ты отъявленный негодяй!—Он вынул бумажку в десять рупий и бросил Ноше: — Возьми и убирайся. Эта работа не для тебя. Хватит, ты меня уже опозорил. Ступай, ищи любовников для своей матери.

Ноша поднял на него удивленные глаза.

—      Чего вытаращился? Иди в полицию, напиши на меня донос! Только ничего ты этим не добьешься: я каждый месяц плачу им две тысячи чистенькими.

Ноша молчал.

—      Уберешься ты или еще захотел получить?! Смотреть на тебя тошно!

Ноша поднял деньги и медленно вышел из комнаты.

Было уже далеко за полночь, стало холодно. «Где же провести ночь?» — подумал Ноша и вспомнил о Радже. Но при мысли о нем его охватила злость. «Из-за него все это случилось. Для его лечения ведь хотел достать денег. А теперь вот остался без крыши над головой, без работы». Он медленно шел по пустынной улице, где-то далеко лаяли собаки. На углу он столкнулся с полицейским, тот оглядел его подозрительным взглядом. Ноша испугался этой встречи и решил, что не стоит больше болтаться по улицам, да и устал он порядком. Он присел под деревом прямо на тротуаре.

Становилось все холоднее. Капли росы, стекая с листьев, с шумом падали на землю. Рядом, свернувшись клубком, лежал какой-то мужчина. Из-за холода Ноша никак не мог уснуть. Он положил голову на колени, закрыл глаза, но сон так и не шел. Ноша взглянул на лежавшего рядом человека, и ему пришла в голову мысль, проверить на нем свое мастерство. Он подсел поближе к спящему и начал ощупывать карманы его поношенного пальто. В одном оказалось несколько клочков бумаги и огрызок расчески, в другом — совсем пусто. Из внутреннего кармана Ноша вытащил бумажную рупию и несколько монет. Вместе с деньгами ему под руку попала и фотография толстенького малыша. Сначала Ноша хотел оставить деньги у себя, но потом подумал: «Умрет еще, бедняга, с голоду, пусть остаются»,— и довольный тем, что так незаметно обшарил все карманы (даже не шелохнулся!), положил все обратно.

Волосы у Ноши от росы намокли, весь он дрожал от холода. Потеряв надежду уснуть, Ноша решил заглянуть в какую-нибудь чайную, согреться чашкой чаю. Он встал, но тут же подумал о своем соседе: «Как бы его не обокрали. Встанет утром и чашку чаю не на что будет выпить». Склонившись над ним, он окликнул:

— Эй, соня!

Тот не шевельнулся. Ноша дотронулся до его руки и сразу же отдернул свою, рука была холодна как лед. Мужчина был мертв. Ноша бросился прочь. Ему казалось, что труп преследует его по пятам, он все время оглядывался, чтобы убедиться, что сзади никого нет.

Опомнился только в чайной. Она была битком набита — рикши, мастеровые, полицейские, бродяги. Торопливо отхлебывая из чашки горячий чай, Ноша понемногу успокаивался. Но перед глазами все еще стояло лицо мертвеца, у которого он вытащил из кармана рупию и мелочь. «Нужно бросать это проклятое занятие,— подумал Ноша, и тут же спросил сам себя: — А что же я буду делать?» «Не все же на свете карманники»,— ответил ему какой-то внутренний голос, и Ноша почувствовал облегчение.

Он просидел в чайной до самого утра. А с первыми лучами солнца вышел на улицу, побрел куда глаза глядят. Весь день он искал работу, но безуспешно. Ночь он провел на вокзале, в зале ожидания. Так продолжалось несколько дней. Днем он бродил по улицам, сидел в чайных, а ночью спал на вокзале. Деньги, быстро кончились, ему становилось страшно. Наконец в одной авторемонтной мастерской его согласились взять на работу, предложив пятьдесят рупий. Рабочий день начинался в восемь, а кончался в шесть. По пятницам мастерская не работала, за эти дни из получки вычиталось. Ноша принял все условия.

Теперь надо было найти место для жилья. Он вспомнил о приглашении профессора Калимуллы и решил сходить к нему. Болтает старик, конечно, много, но, может, что путное и предложит.

Вечером, прямо после работы, он направился к профессору. Тот оказался дома.

—      Ага, пришел все-таки. Я знал, что ты придешь.

—      Я порвал с прошлым, теперь работаю в авторемонтной мастерской,— смущенно заговорил Ноша.

—      Молодец!—обрадовался профессор.— Ты теперь и инженером можешь стать.— Он оглядел одежду Ноши, всю в пятнах машинного масла, и одобрительно похлопал его по плечу.— Да ты и сейчас похож на инженера.

—      Работа нашлась,— продолжал Ноша,— а вот жить негде. Ночую на вокзале.

Профессор сидел некоторое время задумавшись, потом сказал:

—      Я тебе помогу.

Он позвал дочь.

—      Надира, это — Ноша, наш друг. Если тебе не нравится слово «друг», можно сказать иначе — наш гость. Он будет жить с нами.

—      Но, папа! У нас ведь совсем негде.

—      Не то говоришь, дочка. Главное, чтобы нашлось место в сердце. Придется нам поискать свободное местечко в своих сердцах и пораскинуть умом. Ну-ка, подумай, как это лучше устроить.

Надира ничего не ответила. Профессор беспокойно ходил по комнате и вдруг радостно захлопал в ладоши.

—      Придумал! Вынесем стол из столовой в галерею. Мы прекрасно сможем обедать и там! Когда одному негде приклонить голову, какое право имеет другой на владение столовой. Это несправедливо!

Надира хорошо знала характер отца. Если уж он что задумал, так оно и будет. Поэтому она молча вышла и с помощью старенького слуги принялась освобождать для Ноши столовую.

Впервые за последнее время Ноша спал глубоким и спокойным сном. Утром его разбудил голос профессора, который звал его к чаю. Ноша быстро умылся и вышел к столу. Профессор и Надира уже ждали его.

В этот день он пришел в мастерскую в отличном настроении, работа спорилась, впервые конец рабочего дня не омрачил его. Он вернулся прямо домой и долго плескался в ванной. Ужин снова прошел в обществе профессора и Надиры.

Несколько дней жизни в доме Калимуллы совсем изменили Ношу. Его теперь не тянуло на улицу, он с удовольствием проводил свободное время дома, испытывая какую-то неизъяснимую радость от теплоты семейного очага, который он приобрел в доме чудака профессора.


Божий поселок


Уже несколько месяцев Салман жил в Карачи. С помощью тестя ему удалось получить должность в конторе одной иностранной фирмы с окладом в четыреста рупий. Работа была несложная. За пять тысяч рупий> которые он получил в приданое за жену, он арендовал небольшой коттедж в одном из лучших районов города. В коттедже было три светлые и уютные комнаты. Вокруг стояли большей частью дома парсов и христиан.

Зарплата была неплохая. Салман мог позволить себе почти все, что ему хотелось. Он накупил себе книг и все свободное время посвящал чтению. Одну из комнат он обставил как кабинет. В ней стояло два книжных шкафа, письменный стол и диван. Часть мебели он купил, часть взял напрокат.

В городе у Салмана не было знакомых, да ему и не хотелось их заводить. Со своими сослуживцами он был вежлив, любезен — и только. Со времени приезда в Карачи Салман старался как-то упорядочить свою жизнь и строго придерживаться некоторых правил. Одна из заповедей состояла в том, чтобы ни в коем случае не портить отношений с сослуживцами, так как в их обществе ему предстояло ежедневно проводить семь часов.

По воскресеньям он шел к морю и часами сидел на берегу, глядя в набегающие волны. Жизнь его потекла размеренно и спокойно.

Сначала он питался в ресторанах, потом ему это надоело, и он завел повара. Но не прошло и недели, как тот обокрал его и сбежал. Правда, «трофеи» его оказались не особенно богатыми: был конец месяца, и денег в доме оставалось мало, что-то около сорока пяти рупий. Повар, как видно, практичный малый, восполнил незначительность этой суммы тем, что прихватил кое-что и из одежды Салмана. После этого события Салман твердо решил не заводить слуг и написал домой письмо, настаивая на скорейшем приезде жены.

Рахшида приехала в Карачи туманным осенним днем. С нею была старушка служанка. Салман пришел встретить их. Поезд опаздывал, но он испытывал какую-то особенную радость от этого томительного ожидания. Салман и не предполагал, что приезд жены может так взволновать его.

Когда поезд остановился у перрона, сердце его бешено билось. Из женского купе первого класса вышла жена, укутанная в черную чадру. Она смущенно поздоровалась с ним. Так же вела она себя и дома. Разговаривая, опускала глаза, лицо у нее становилось растерянным.

Салман не взял отпуска в тот день, и ему пришлось вскоре уйти на работу, но со службы он ушел пораньше, едва досидев до трех часов. По дороге домой он зашел на базар, купил халвы, свежих фруктов и большой букет цветов.

Рахшида ждала его к чаю. Она только что искупалась. Ее матовое лицо было прекрасно и свежо, как цветок. Легкое светло-голубое сари подчеркивало нежную красоту молодой женщины. Салман был в приподнятом настроении. Во время чая он молол всякую чепуху, стараясь помочь жене преодолеть ее скованность. Сейчас он совсем не был похож на себя — часто и громко хохотал, паясничал, кривлялся. Вечер прошел очень хорошо.

Салман скоро убедился, что Рахшида трудолюбива и внимательна. Она вставала с восходом солнца, чистила его туфли, гладила сорочку и брюки, расставляла на столе бритвенные принадлежности. 0<жа он принимал душ, жена готовила завтрак. Рахшида для него все делала сама, даже в тех случаях, когда он просил о чем-либо служанку.

Вечером, когда он возвращался с работы, чай уже ждал его на столе. Салман устало опускался в кресло, а жена, присев рядом, массировала ему ноги. Салман пытался запретить ей это, но она не слушалась. Рахшида сама вешала на вешалку его рабочий костюм, раскладывала все вещи по местам. Уют и забота окружили Салмана после ее приезда.

Он даже поправился за последнее время. Лицо его стало свежее и красивее. Единственное, что несколько омрачало настроение Салмана, была молчаливость и скованность жены. Если ей что-нибудь нравилось, она лишь слегка улыбалась, показывая свои белые ровные зубы. Салман очень любил ее улыбку.

Но несмотря на неразговорчивость, Рахшида была довольно общительна. За несколько дней она успела перезнакомиться с ближайшими соседями. Большинство молодых женщин из соседних домов работали в различных учреждениях машинистками или стенографистками. Они носили узкие юбки, коротко остриженные волосы и тратили половину зарплаты на косметику.

Новые знакомые Рахшиды собирались в доме Салмана и болтали о всяких пустяках. Их слова, улыбки, поведение, каждое движение — все было искусственным. Это были пустые раскрашенные куколки. Разговор женщин вертелся обычно вокруг последних мод, новых кинофильмов, танцевальных вечеров, пикников и шикарных отелей. Они обсуждали скандальные похождения принцессы Маргариты или внешность новых любовниц короля Фарука ** и принца Али-хана ***, находя в этом какое-то особое удовольствие.

Со временем Салман заметил, что общение с «эмансипированными» соседками повлияло на его жену. Она стала употреблять в разговоре английские слова, изменила прическу, больше красилась. Раньше Рахшида не очень-то любила кино, теперь же готова была ходить туда чуть не каждый день.

Однажды в воскресенье устроили пикник. Инициатива принадлежала энергичным соседкам. Впервые в тот день Рахшида вышла на улицу без чадры. День прошел весело. Они купались в море, загорали, смеялись. Домой вернулись уже после захода солнца.

Впоследствии такие пикники устраивались довольно часто, и Рахшида их очень любила. В субботу вечером они обычно ходили в кино. Раза два-три в неделю отправлялись погулять, ходили по магазинам, а потом лакомились мороженым в кафе. В первых числах месяца, после зарплаты, обязательно обедали в каком-нибудь хорошем ресторане. Салман и не заметил, как втянулся в новую жизнь, полную безделья и развлечений. Покой и семейный уют, которые не так давно принесла с собой Рахшида, казалось, отошли в далекое прошлое. Он почти перестал читать: все его свободное от работы время занимали прогулки, кино, хождение с женой по магазинам. К магазинам Рахшида испытывала особую страсть. Она накупила десятки пар сандалет и босоножек. После каждого кинофильма она заказывала платье нового фасона, злоупотребляла косметикой.

Из совместных прогулок они почти никогда не возвращались без покупок и уж обязательно покупали журнал английских мод. Изучая журналы мод, Рахшида каждый день по-новому укладывала волосы, заказывала платья, подчеркивающие красоту ее тела. Теперь она почти ничего не делала по дому, потому что это могло испортить ей руки и цвет лица. Она в совершенстве постигла искусство хорошо одеваться и быть привлекательной.

Расходы росли с каждым днем, а заработок оставался прежним. Салман стал ограничивать себя во всем. Он перестал покупать книги, экономил на сигаретах и почти ничего не тратил на себя, но это не спасало. Деньги расходовались прежде, чем он получал их, хватало их только на оплату счетов и долгов. Теперь он ходил в неглаженых рубашках, брал в долг у сослуживцев, из-за чего становился предметом их шуток и насмешек. Раньше он пытался избежать сближения с коллегами по работе, теперь ему приходилось заискивать перед ними.

Салман стал раздражительным, часто по пустякам сердился на жену. С работы он не спешил, как прежде, домой, а бродил по улицам, подолгу засиживался в чайных.

Так прошла зима. Настали теплые дни. Салман вместе с товарищами по работе устроили вечеринку на открытой веранде ресторана. Всю ночь напролет он пил виски, любовался красотой лунной ночи, приставал к стенографисткам, которые были вместе с ними.

Ночь была прекрасна. Лунный свет серебрил листву деревьев. Оркестр исполнял модные мелодии, на столе стояло хорошее виски, а рядом были красивые девушки. Они смеялись, кокетничали и с улыбкой выслушивали даже непристойности. Салман повеселился всласть.

Домой он вернулся в три часа ночи. Дверь открыла Рахшида. Она не спала. Салман впервые вернулся домой пьяный. Он хотел что-то объяснить жене, но не мог — язык не подчинялся ему, в глазах было темно. Не раздеваясь, он повалился на постель и уснул. Сквозь сон он почувствовал, что щека его стала мокрой.

Салман открыл глаза. Рахшида стояла, склонившись над ним. В комнате горел только голубой ночник, но и в его неярком свете он увидел большие глаза, полные слез и любви.

«Мне не следовало так поступать,— подумал он.— Не следовало огорчать ее». Но вместе с тем он был рад, что жена так любит его. И эта радость была настолько велика, что тотчас вытеснила воспоминания о весело проведенной ночи.

II

В тот день Ноша вышел из дому в отличном настроении. Накануне он получил зарплату, и теперь у него в кармане оставалось около двадцати рупий. Он купил себе две сорочки и брюки. Затем, немного поколебавшись, купил для Надиры подвески из пластика. «Она так заботится обо мне. Нужно как-то отблагодарить ее»,— подумал он, выбирая ей подарок. Довольный, он возвращался домой, как вдруг увидел Салмана. Ноша сразу узнал его, остановился, но тут же подумал, что тому, должно быть, известно о его побеге из дома, и он обязательно станет расспрашивать, а ему совсем не хотелось вспоминать. Он свернул в сторону и скрылся в толпе. Встреча с Салманом напомнила ему о родных. «Как там поживают мать, Султана? Анну, наверно, уже совсем большой, бегает в школу. А может, мать устроила его на работу». И вновь появилась мысль, уже не раз возникавшая и прежде,— почему бы ему не вернуться домой? «Я здесь живу в свое удовольствие, а что с ними, один бог знает»,— грустно подумал Ноша.

В комнате профессора Калимуллы горел свет и слышался мягкий шелест лопастей вентилятора. Ноша прошел мимо и заглянул в полуоткрытую дверь комнаты Надиры. Девушка читала, склонившись над книгой. Неяркий свет настольной лампы скупо освещал ее красивое лицо. Легкий ветерок врывался в комнату через открытое окно и играл прядкой ее волос.

Ноша тихо вошел в комнату и, остановившись за спиной девушки, положил перед ней подвески. Яркий блеск ослепил Надиру. Она удивленно взглянула на подвески и, повернув к Ноше недовольное лицо, строго спросила:

—      Зачем ты это купил?

Ноша молча глядел на нее. Надира повертела в руках подвески и повторила:

—      Я тебя спрашиваю, зачем ты купил эти подвески?

—      Для тебя.

—      Для меня? — захлопала она глазами, а потом немного ехидно продолжила:—Уважаемый господин, я в этих безделушках не нуждаюсь. Вы лучше посмотрите на свою рубашку. Масляные пятна разукрасили на ней африканские джунгли. И это ваша единственная рубашка!

—      Я купил себе две сорочки,— живо отозвался Ноша.

Он развернул пакет и разложил перед ней свои покупки. Надира мельком взглянула на них, положила подвески в коробочку и протянула Ноше.

—      Впредь никогда не покупай таких вещей. Можешь оставить их себе, мне они совсем не нужны.

Ноше было обидно. Он посмотрел на Надиру долгим взглядом, взял коробочку и повернулся к выходу.

—      Ты ужинал? — спросила Надира, когда он был уже в дверях.

—      Нет!

—      Так пойдем, поужинай.

—      Я не хочу! — резко бросил он, выходя из комнаты.

Расстроенный, он прошел к себе и лег в постель. Он долго ворочался, вспоминая выражение лица и голос Надиры, когда она возвращала ему подарок, который он с такой радостью выбирал для нее. Видимо, она считает его грубым, недостойным, если не захотела принять от него подарка. Он никак не мог успокоиться, сердце сжимала обида. Было уже поздно, когда Ноша сквозь дремоту услышал легкие шаги, потом чье-то дыхание над собой.

Он открыл глаза, вглядываясь в темноту. Чья-то нежная рука коснулась его лба, и в тот же миг раздался шепот Надиры:

—      Ноша!

Ноша притворился спящим. «Зачем она пришла ко мне в такое время?» — подумал он, затем приподнялся, сел.

—      В чем дело, Надира?

—      На, поешь, ты ведь с утра ничего не ел,— мягко сказала девушка.

Ноша молча встал, зажег свет. Надира сидела на краю его кровати с подносом в руках.

—      Помой руки и садись поешь.

Ноша покорно пошел в ванную, вымыл руки и, вернувшись, сел за стол.

—      Верни мне коробочку с подвесками,— попросила Надира.

Ноша вытащил из-под подушки коробочку.

—      Только, пожалуйста, впредь мне ничего не покупай. Тебе самому нужно многое.

Ноша продолжал молча есть.

—      Ты не обиделся на меня? Я хотела наказать тебя,— она улыбнулась.

Ноша удивленно взглянул на нее. Надира была серьезна, высоко подняв голову, она смотрела на него, как учитель на ученика.

Покончив с ужином, Ноша собрал тарелки и хотел отнести их на кухню, но Надира снова заворчала на него:

—      Не вмешивайся в женские дела. Тебе завтра рано вставать, ложись спать.

Она вышла. Ноша сидел, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам.

Это было не в первый раз. Надира всегда так с ним разговаривала. И хотя она была немного моложе Ноши, но держала себя как старшая — постоянно отчитывала его и поучала. Сначала Ношу раздражали ее нравоучения, но постепенно он привык к ним и стал следить за собой. Теперь он уже не хохотал во все горло, говорил негромко и не торопясь. Изменился он и внешне — перестал подражать киноактерам, укоротил волосы, носил платье нормального покроя.

С профессором Ноша встречался только за завтраком, да и то Калимулла был в это время погружен в чтение газет. Когда же они нечаянно сталкивались в коридорах, то профессор проходил мимо, не говоря ни слова, словно и не замечая Ношу.

Однажды он заглянул в комнату Ноши.

—      Ты знаешь, о чем я подумал? Не поступить ли тебе в школу?

—      Но я ведь работаю,— мягко возразил Ноша.

—      Верно, я совсем забыл об этом. А что ты думаешь о вечерней школе? Правда, они все очень неважные. Я знаю одного преподавателя. Он работает в вечерней школе, а днем исполняет обязанности цензора. Что общего между цензором и преподавателем школы — я так и не могу понять. По-моему, он и на уроках занимается только тем, что проверяет направление мыслей своих учеников,— засмеялся профессор.

Ноша слушал его молча.

—      Ничто не мешает тебе стать инженером,— продолжал он.— Все дело в том, как получить образование... Образование...— бормотал он себе под нос. Потом, словно очнувшись, неожиданно спросил: —А почему бы тебе не бросить работу? Тебе, конечно, обязательно нужно зарабатывать. Но... Об этом придется подумать.

И он вышел из комнаты.

После этого разговора они долго не виделись.

Надира, так же как и отец, была очень странная. Чуть что она хмурила брови и глаза ее сердито сверкали, а иногда она молча улыбалась, даже если Ноша грубил ей.

Однажды произошел такой случай. Ноша проходил мимо Надиры в яркой рубашке с изображениями полураздетых женщин.

—      Ноша, это очень грубая шутка,— бросила она ему вслед.

—      В чем дело? — не понял он.

—      Ты в этой рубашке похож на этикетку от мыла.

Ноша обиделся, но промолчал.

—      Ты похож сейчас на дикаря, польстившегося на яркую, но пошлую вещь.

В этот день она еще несколько раз задевала его, и Ноша не выдержал.

—      Я же не дразню тебя воробьихой за то, что ты бог знает как причесываешься и носишь какие-то серые, старушечьи платья!

Он ожидал, что Надира отчитает его за такую грубость, но она только расхохоталась.

—      Извини меня, Ноша. Я не должна была говорить тебе этого,— мягко сказала она.— Я прошу у тебя прощения*

И таких случаев было немало. Ноша никак не мог понять, что она за девушка. Мать ее была простая женщина. Она болела ревматизмом, и иногда у нее случались сердечные приступы. Почти все время она проводила в постели. Когда Ноша впервые появился в доме, она отнеслась к нему очень холодно и долгое время даже не разговаривала с ним, но потом они стали друзьями. Ноша терпеливо и заботливо ухаживал за ней. Он часами растирал ей ноги, массировал голову, с трудом доставал для нее редкие лекарства.

Женщина часто рассказывала ему о себе, о муже, вспоминала молодость. Кого-то хвалила, кого-то ругала, на кого-то жаловалась. Только один Ноша мог молча выслушивать все и потому стал для нее просто необходим.

Ноша чувствовал себя как в родной семье. Стеснение первых дней давно прошло. Ко всем в доме у него был свой подход, свой «ключик». Иногда ему приходилось хитрить и подлизываться, иногда делать вид обиженного, но никогда он не успокаивался, пока не добивался своего.

И только чудаковатый старик-профессор, как был, так и остался для Ноши загадкой. Уж слишком заумно говорил он обо всем, и Ноше трудно было понять его.

Ill

Окна и двери комнаты были плотно закрыты: на улице бушевал смерч. Султана лежала на постели, в легком платьице, задыхаясь от жары и духоты. Ее обнаженные руки были раскинуты на подушках, лицо — бледное, глаза — воспаленные.

Пролежав целый месяц в больнице, она только неделю назад вернулась домой. Рядом с ее кроватью стояла колыбелька с младенцем. Это был ее сын, такой же широколицый, как Нияз. Три дня Султана была на грани смерти. Ребенок родился под утро. Султане стало плохо еще с вечера. Она несколько раз теряла сознание, пульс едва прощупывался. Покрывшись холодным потом, с ввалившимися глазами, молодая женщина лежала в забытье на узкой больничной койке.

Опасаясь за ее жизнь, женщина-врач решила позвонить Ниязу. В тот вечер он выпил лишнего и крепко уснул. Выслушав врача, Нияз ответил, что не сможет приехать раньше, чем утром, и бросил трубку.

До четырех часов утра Султана была в очень тяжелом состоянии. Не стало ей легче и после родов. Нияз приехал в больницу в семь утра. Ему сообщили, что у него родился сын и что Султана чувствует себя плохо и очень слаба. Рождение сына его обрадовало, но радость эта была омрачена тяжелым состоянием Султаны. Пройти к ней ему не разрешили, но пообещали показать сына. Ждать пришлось более часа. Все это время Нияз беспокойно ходил по больничному коридору из угла в угол. Наконец сиделка вынесла ребенка. Нияз склонился над ним, посмотрел на его сморщенное личико и нежно поцеловал в лобик. Он сразу полюбил его.

Султана, вернувшись домой, удивилась — так много игрушек припас он для сына. Утром рано Нияз заходил в комнату к Султане, целовал малыша в лоб и долго забавлялся с ним. Вечером, придя с работы, он тоже играл с ним, строил рожи, кукарекал, мяукал.

Султане было приятно, что Нияз так любит ребенка. Она и сама очень любила малыша, хотя до рождения ненавидела его. Когда она почувствовала, что беременна, то весь день проплакала. Ненависть к развивающемуся в ее утробе существу росла день ото дня. Она молила бога, чтобы он умер, как только появится на свет. Султана даже заболела из-за этого, похудела, осунулась. На Нияза она смотреть спокойно не могла, огрызалась по малейшему поводу и часами сидела, запершись в комнате, и плакала Большую часть времени она проводила одна, избегая даже слуг. Она думала, что задушит ребенка, как только родит, а теперь жила" только для него, все время была занята только им. Даже к Ниязу она стала внимательнее. Раньше Султана избегала его, почти не разговаривала, а если и разговаривала, то очень холодно. В ее тоне так и чувствовалась скрытая ненависть. Теперь же они подолгу сидели рядом, любуясь сыном.

Султана все больше сближалась с Ниязом, ребенок как бы связал их невидимыми нитями.

Духота становилась невыносимой. Небо стало красным, ветви деревьев потрескивали от напора раскаленного ветра, стекла в окнах полопались. Немного погодя начался дождь, на землю обрушились потоки воды.

Гроза принесла большой урон — были повреждены электрические провода, весь город погрузился в темноту. Вода легко размывала небольшие домишки и жалкие лачуги. Но было удивительно, что очень пострадало и вновь выстроенное двухэтажное здание городского рынка.

В этом здании на первом этаже располагался рынок, а на втором — жилые квартиры. Ливень обрушился с такой силой, что вскоре провалилась часть крыши, потом обвалились стены. Началась паника. Несколько семей, из живших на втором этаже, были погребены заживо. Спасательная команда работала всю ночь, извлекая из-под обломков здания засыпанных людей. Восемнадцать человек, в том числе девять детей и шесть женщин, были уже мертвы. Пятьдесят пять человек доставлены в больницу, многие из них в тяжелом состоянии.

На следующий день газеты поместили в черной рамке сообщение о случившемся и потребовали расследования, выдвигая серьезные обвинения против ответственных чиновников муниципалитета.

В муниципалитете была группа противников Хан Бахадура. Они выступили с заявлением, в котором обвиняли его как председателя в злоупотреблениях и серьезных проступках. Вечером по их инициативе состоялся массовый митинг, на котором многие из выступавших открыто заявили, что считают ответственным за случившееся Нияза — подрядчика стройки.

Создали специальную комиссию для расследования дела. Хан Бахадур, уже и раньше напуганный оборотом событий, теперь испугался совсем. Противники клонили дело к тому, чтобы засадить его в тюрьму. Он созвал чрезвычайное заседание муниципалитета и с помощью своих сторонников свалил всю ответственность на Нияза. Таким образом, ему на первых порах удалось выкрутиться.

Теперь Хан Бахадур обратил все свое внимание на комиссию по расследованию. Наведя справки о председателе комиссии, он воспрянул духом. Выяснилось, что тот вскоре уходит на пенсию.

На следующий же день Хан Бахадур добился встречи с председателем комиссии, и они быстро поняли друг друга. Хан Бахадур передал ему в бархатной коробочке двадцать тысяч рупий и не сомневался, что «расследование» пойдет теперь так, как ему хотелось. Он по-прежнему устраивал каждый вечер небольшие приемы, но Нияза на них уже не приглашал. Он даже посоветовал ему куда-нибудь уехать на некоторое время. Нияз хотел было последовать его совету, но потом передумал. Отъезд могли расценить как бегство, а он этого не хотел.

Нелегкие времена настали для Нияза. Он бегал то к субподрядчикам, которым он перепоручил строительство, то в муниципалитет, то в комиссию по расследованию. Дома Нияз подолгу сидел, угнетенный невеселыми мыслями, или беспокойно ходил из угла в угол. Иногда он среди ночи приходил к Султане и заводил с ней разговоры о каких-то пустяках.

Однажды вечером они сидели у нее в комнате. На улице было облачно, накрапывал дождь. Мальчик еще не спал, но Нияз не играл с ним, как обычно.

—      Вы даже Аяза забыли, все о чем-то думаете. Смотрите, как он к вам тянется,— обратилась к нему Султана. Нияз взял ребенка на руки, поцеловал в щеку.

—      Сынок, с кем же ты будешь играть, если отца засудят?

—      Вам это действительно угрожает? — встрепенулась Султана.

Нияз только улыбнулся. Султана хотела еще что-то спросить, но раздался звонок у входной двери. Нияз передал ребенка жене и вышел. У подъезда стояла полицейская машина, рядом полицейский инспектор и несколько вооруженных констеблей. Инспектор предъявил ордер на арест. Ниязу надели наручники и увезли.

Известие об аресте Нияза испугало Хан Бахадура. Он в своем плане не предусмотрел этого и теперь опасался, что Нияз расскажет следствию всю правду. Строительные материалы для стекольного завода, который он как раз возводил в то время, и восемьдесят тысяч рупий, полученные от Нияза, не давали ему покоя.

Только сейчас Хан Бахадур понял свою ошибку. Вместо того, чтобы отталкивать Нияза, ему нужно было взять его под защиту. Взвесив все за и против, Хан Бахадур взял Нияза на поруки под большой залог.

Через несколько дней комиссия подала рапорт, в котором утверждалось, что при строительстве здания были использованы материалы очень низкого качества. Вместо цемента был использован песок и глина, фундамент был заложен недостаточно глубоко. Ответственность за все это возлагалась на Нияза.

Комиссия настоятельно требовала наказать подрядчика, из-за которого пострадало столько людей, а государству нанесен большой материальный ущерб. Нияза прямо назвали в рапорте преступником.

Получив копию этого рапорта, Хан Бахадур растерялся. Теперь Нияз представлял для него огромную опасность. Он знал, что дело будет передано в суд, где у Нияза будут снимать показания.

После долгого раздумья Хан Бахадур пришел к выводу, что судебного разбирательства этого дела допускать нельзя и Нияз должен умереть до начала судебного следствия.

Для убийства уже все было подготовлено. Хан Бахадур ждал только человека, который уехал в Равалпинди и через неделю должен был вернуться.

IV

Небо заволокли черные тучи, на землю упали первые редкие капли дождя. В открытое окно комнаты вливался прохладный ветерок, пахло дождем и свежестью. Надира что-то писала, низко склонившись над столом. Ноша сидел рядом. Перед ним лежал учебник начальных классов. Уже несколько недель он занимался под руководством Надиры.

Отложив авторучку, девушка встала и подошла к окну.

Ноша не поднимал головы от книги, губы его тихонько шевелились.

—      Ноша, поди сюда,— позвала его Надира.

Он подошел и встал рядом. За окном рассыпались вечерние огни, свет горел почти во всех окнах. Крупные капли дождя размеренно стучали о стекло и подоконник, изредка на темном небе вспыхивала молния.

—      Кажется, дождь зарядил на всю ночь,— после продолжительного молчания сказала Надира.

—      Да,— коротко ответил Ноша.

—      Ты любил кого-нибудь, Ноша? — неожиданно спросила девушка.

—      Нет.

—      Что-то ты очень печален в последнее время.

Ноша промолчал.

—      Ты целовал когда-нибудь девушку? — не глядя на него, снова спросила Надира. Голос ее дрожал. Ноша удивился ее вопросу.

—      Нет,— ответил он смущенно.

Надира повернулась к нему и глубоко заглянула в глаза.

—      Правда?

—      Конечно.

Лицо ее было совсем близко, в глазах играли отсветы.

Она едва слышно шепнула:

—      Ноша!..

Это был первый поцелуй в его жизни, горячий и долгий. Ноша испуганно отпрянул, сердце билось, как мотор.

В это время сзади раздались шаги. Ноша оглянулся — профессор. Он стоял, высоко подняв голову и заложив за спину руки. Глаза его за толстыми стеклами очков горели гневом. Ноша растерялся и смущенно опустил глаза. Профессор поманил его пальцем:

—      Пойдем-ка со мной.

Ноша последовал за ним. Они спустились по лестнице. Профессор распахнул дверь в комнату Ноши и встал у порога.

—      Это невыносимо! Нет, нет! Это злоупотребление человеческим сочувствием! — возмущенно заговорил он.— Ты что это вообразил, сударь мой?!

Ноша стоял молча, низко склонив голову.

—      Милостивый государь, немедленно освободите комнату. Я не могу дать вам более пяти минут на сборы! — выкрикнул профессор.

Ноша умоляюще глядел на него.

—      Я с сожалением должен признать, что ты так и остался преступником. Пеняй на себя. Ты преступник, вор! Я никогда не позволю тебе флиртовать с моей дочерью! Вы не пара друг другу. Она — образованная, умная девушка, а ты—полуграмотный босяк! Тебе это ясно?

Ноша по-прежнему молча смотрел на него.

—      Чего ты уставился на меня!—с новой силой закричал профессор.— Три минуты уже прошло. Собирай вещи, и через две минуты чтобы твоего духа здесь не было.

Ноша быстро связал вещи в узелок и вышел из комнаты.

Хлопнула парадная дверь, раздался звук задвигаемого засова и удаляющиеся шаги по коридору.

Дождь не прекращался, небо было затянуто тучами. В душе Ноша злился на профессора, но чувство это перемешивалось с грустью. После стольких лет бродяжничества он нашел наконец приют у домашнего очага, мечтал об учебе. Надира обещала помочь ему получить аттестат. А теперь из-за нее же его и выгнали. Он и сердился на нее и испытывал к ней нежность. Хрупкая, нежная девочка, бранившая его чуть не каждый час,— теперь он никогда не увидит ее. Мысли эти совсем одолели Ношу, и он решил навсегда уехать из Карачи, вернуться домой с первым же поездом. Он бросил прощальный взгляд на дом профессора и шагнул в темноту. Было уже поздно. Ноша направился было на вокзал, как вдруг вспомнил о Радже. «Нужно бы увидеться с ним перед отъездом,— подумал он.— Кто знает, доведется ли еще когда-нибудь встретиться?»

К Радже он пришел глубокой ночью. Тот, скорчившись, лежал под навесом, рядом растянулась собака. Почуяв чужого, собака залаяла.

—      Кто там? — раздался голос Раджи.

—      Это я, Раджа! Ну и темнота у тебя!

—      Такая же, как в моей жизни,— горько сказал Раджа.— Заходи.

Ноша, пригнув голову, вошел под навес. В нос ему ударил резкий запах. Он молча сел рядом с Раджой.

—      Чего это ты вздумал прийти в такой дождь?

—      Я утренним поездом уезжаю домой.

—      Правда?! А ты говорил, что начал учиться, собирался поступить в школу.

—      Собирался, да, видимо, не суждено. А как твои дела?

—      Каюте там дела. Валяюсь вот совсем один... простудился...— Раджа сильно закашлялся.

Ноша потрогал его пылающий лоб. Платье на Радже все промокло от дождя. Обложенный со всех сторон какой-то рванью, Раджа напоминал мокрый узел.

—      Ты ел что-нибудь?

—      Нет. Да мне и не хочется.

—      Ну закури.

—      О Ноша! Ты просто осчастливил меня.

Оба закурили. Ветхий навес над их головами протез кал, ветер усилился, стало холодно. Они долго разговаривали, вспоминая прошлое, потом незаметно задремали.

Перед рассветом Ношу разбудил жалобный визг собаки. Она намокла и теперь старалась согреться, прижимаясь к его ногам. Он оттолкнул ее и выругался.

—      Что случилось? — проснулся Раджа.

—      Что, что? Твоя проклятая собака намочила всего. Что это ты вздумал завести собаку?

—      Когда рядом нет человека, что же мне остается делать? —с горечью сказал Раджа.

Мурашки пробежали по спине у Ноши от этих слов.

Дождь перестал. Небо было чистое. На востоке занимался день.

—      Уже светает. Я пойду,— сказал Ноша.

—      Успеешь. Посиди еще немного.

У Ноши в кармане было около тридцати рупий. Он достал пять рупий и протянул Радже.

—      Возьми, пригодятся.

—      Нет. Я как-нибудь проживу. Ты возвращаешься домой, купи что-нибудь матери. Нехорошо ехать с пустыми руками. Угости меня лучше сигаретой, в горле першит.

Они закурили. Раджа пошарил рукой в изголовьи, достал большой нож и положил перед Ношей.

—      Возьми, может пригодится. Мне он теперь не нужен.

—      Я больше не занимаюсь такими вещами, друг. Оставь себе.

—      Возьми на память от меня,— голос у Раджи дрогнул.— Иногда мне становится страшно, кажется, перережу сам себе горло... Что это за жизнь?!

Ноша взял нож и спрятал в карман. В полумраке лицо Раджи было страшно. Он тяжело дышал и беспрестанно расчесывал свои язвы.

Ноша встал.

—      Посиди еще немного,— умоляюще взглянул на него Раджа.— Ведь только ты у меня и есть на всем свете.— Он прижался лицом к руке Ноши и заплакал. Сердце Ноши наполнилось жалостью, по его щекам покатились слезы. Раджа отпустил руку Ноши.

—      Ну, а теперь иди, опоздаешь на поезд. Мать, наверно, ждет тебя не дождется.

Ноша ничего не ответил. Вынув из кармана пачку сигарет, он отдал ее Радже, взял узелок и вышел из-под навеса. Глаза у Раджи были полны слез. Заметив, что Ноша нерешительно остановился и смотрит на него, Раджа сказал:

—      Иди, иди! Чего тянешь?—он хотел еще что-то добавить, но закашлялся.

Ноша ушел, но еще долго слышал в предутренней тишине надрывный кашель Раджи.

Поезд уже стоял у платформы. Ноша купил билет в вагон третьего класса. До отправления поезда времени оставалось много, но на перроне и в вагонах стояла суматоха. Купе, в которое попал Ноша, было набито битком. Люди смеялись, переговаривались между собой, один Ноша молча сидел в углу. Он вспоминал свой родной город, дом в узеньком переулке с фонарем на углу; здесь по вечерам собирались мальчишки со всего квартала. Вспомнил мать, Султану и Анну. Как они там? Обрадуются ли его возвращению?

Прибыли вечером. На привокзальной площади Ноша заметил молодого парня-рикшу. Лицо его показалось Ноше знакомым. Густая шапка волос, глубоко сидящие узкие глаза. Рикша тоже внимательно вглядывался в него, потом вдруг бросился ему навстречу.

—      Ноша! Ты приехал?!

Это был Шами.

—      С каких это пор ты стал рикшей?—спросил Ноша, указывая на тележку, приделанную к велосипеду.

—      После смерти отца на наш дом обрушилась тысяча несчастий,— вздохнул Шами.

—      Отец умер? Когда?

—      Скоро три года.

—      А у вас ведь была лавка.

—      Ее продали еще во время болезни отца.

Шами поведал ему о своих бедах. По утрам он по-прежнему продает газеты, а вечером подрабатывает рикшей. В доме семь ртов, а добытчик — он один. Здоровье у Шами было подорвано, он часто и надрывно кашлял.

—      А куда ты собираешься идти?—неожиданно спросил он Ношу.

—      Как куда? — удивился Ноша.— Домой.

—      В какой это дом?

—      Что ты болтаешь? В свой дом, куда же еще?

—      Так ты ничего не знаешь? — сказал Шами, низко опустив голову.

Сердце Ноши сжалось от дурных предчувствий. Он испуганно выдавил из себя:

—      Что?

—      В твоем доме теперь живет Хаджи Рахим Бахш.

—      А мама?

—      Она два года назад умерла,— печально произнес Шами.

Ноша сначала застыл на месте, потом склонил голову на плечо Шами и заплакал.

—      А где моя сестра и Анну? — спросил он, немного успокоившись.

Шами пытался уклониться от ответа и перевести разговор на другую тему.

—      После твоего отъезда в вашем доме происходили странные вещи. Пойдем ко мне, я тебе расскажу все по порядку. Это долгая история.

—      Нет, скажи поскорее. Ты ведь меня зарезал без ножа такими новостями. Бедная мамочка! Мне даже не довелось увидеть тебя перед смертью.

Ноша снова заплакал.

—      Ты садись в коляску, я тебе по дороге расскажу все,— предложил Шами.— Смотри, как небо затянуло,—» пойдет дождь, так и домой не доберешься.

Ноша сел в коляску, Шами за руль велосипеда. Проехав немного, Ноша снова повторил свой вопрос:

—      Шами, скажи наконец, где Султана и Анну?

—      Не спрашивай, брат, об Анну. Мерзавец он! Связался с кастратами. Ходит, как баба, раскачивая бедрами, напудренный, накрашенный. Ни капли стыда! Не обижайся, друг, но будь он мой брат, я бы его на месте прибил.

Кровь у Ноши закипела.

—      Где он живет?

—      Не знаю, но каждый вечер он обязательно появляется на базаре.

Ноша тяжело вздохнул.

—      А Султана? Ты знаешь что-нибудь о ней?

—      Она у Нияза живет.

—      У Нияза?

—      Да, у того самого, что имел скупочную лавку. Теперь он важная персона. Живет в особняке, носит пальто, шляпу, брюки. Европеец, да и только! О, он процветает, ты его не узнаешь.

—      Но почему Султана живет с ним?

—      Твоя мать вышла за него замуж. Не обижайся, брат, но я тебе скажу, о чем болтают. Говорят у Нияза что-то было с Султаной, поэтому он и убил твою мать. Это отъявленный негодяй. Все говорят, что мать твоя погибла от его руки.

Ноша молчал, потом, словно приняв какое-то решение, спросил:

—      Ты знаешь, где живет Нияз?

—      Знаю, но...

—      Отвези меня к нему.

—      Ну зачем тебе ехать туда в такое время? Это далеко.

Ноша продолжал настаивать, и Шами пришлось повернуть коляску в другую сторону. Ноша сидел молча, только слышались его вздохи, больше похожие на стоны. Шами всю дорогу рассказывал ему о соседях и старых друзьях, но он ничего не слышал.

К дому Нияза они подъехали около одиннадцати. Ноша сошел с коляски и протянул Шами рупию.

—      Заработал немного в Карачи, так хочешь мне пыль в глаза пустить? — обиделся Шами.— Смотри, я жду тебя утром — позавтракаем вместе. Здесь тебе не стоит надолго задерживаться.

Он сел на велосипед и быстро укатил.

Ноша постоял некоторое время у ворот, прислушиваясь к тишине. В доме светилось только одно окно. Он открыл калитку и вошел во двор. Сухие листья шуршали под его ногами.

Обойдя весь дом и осмотрев его со всех сторон, Ноша положил под кустом узелок с вещами, вытащил нож, зажал его в зубах и влез в окно. В доме было тихо, словно все вымерли. Мягко ступая, Ноша направился к комнате, из которой пробивался свет.

В приоткрытую дверь он увидел Нияза, склонившегося за столом над какими-то бумагами. Ноша осторожно открыл дверь и вошел в комнату. Нияз ничего не услышал, он поднял голову, когда тень Ноши упала на стол. Но было уже поздно. Стальное лезвие ножа сверкнуло у него перед глазами. Он вскрикнул и повалился на пол.

За дверью раздались быстрые шаги, и в комнату вбежала Султана. Широко раскрытыми от испуга глазами она смотрела на брата, не выпускавшего из рук окровавленного ножа.

—      Ноша! Что ты наделал?!

Ноша с налитыми кровью глазами молча направился к двери.

—      Куда ты идешь?—тихо спросила Султана.

Ноша, не глядя на нее, бросил:

—      В полицию.

Султана преградила ему дорогу:

—      Не пущу!

—      Прочь, потаскуха! Не то и тебя убью! — прохрипел Ноша.

—      Убей, убей меня!..— как безумная повторяла Султана, цепляясь за его рукава.— Ноша! Брат мой! Бога ради, остановись! Послушай меня!

Ноша резким движением освободился от ее рук, оттолкнул ее и, не оглядываясь, вышел из дома. Вслед ему неслись отчаянные крики Султаны:

—      Ноша! Бога ради, остановись! Ноша!..


Божий поселок


Услышав шаги, Салман обернулся. За его стулом стоял, улыбаясь, молодой человек с бледным лицом. Салман пытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь это лицо, потом нерешительно встал. Незнакомец протянул ему руку.

— Меня зовут Анис Эй Джафрэ.— Он крепко пожал руку Салмана — у того даже пальцы хрустнули.

Только сейчас Салман понял, кто перед ним. Это был начальник его отдела Анис Ахмад Джафри. Он недавно вернулся из Америки, где в течение года изучал тонкости конторского дела. В конторе после приезда он появился впервые и сейчас знакомился со служащими.

У Джафри был узкий лоб, большой, с горбинкой нос и вьющиеся кольцами каштановые волосы. На нем были короткие легкие брюки и сверкающая белизной нейлоновая сорочка, на которой особенно выделялся яркий галстук. Разговаривая, Джафри время от времени подергивал плечами. Говорил он на английском языке с сильным американским акцентом. Салмана не называл иначе, как «мистер Салуман». Салмана немного коробило такое обращение, но он решил не перечить начальнику.

Впоследствии им часто приходилось сталкиваться по служебным вопросам, и Салман с удивлением убедился, что Джафри лишен обычной для чиновников грубости. Он разговаривал с подчиненными очень мягко, улыбаясь. Благодаря этому ему удалось, не вызывая недовольства, заставлять их работать и во внеурочные часы. Этому он за год практики в Америке научился прекрасно. Если Джафри хотел задержать Салмана после окончания рабо-чего дня, он обычно говорил:

—      Мистер Салуман, могу ли я осведомиться, что вы намереваетесь делать сегодня вечером?

Салман понимал, в чем дело, и, если даже и намечал что-нибудь на этот вечер, поспешно, чтобы не рассердить Джафри, отвечал:

—      Я сегодня совершенно свободен.

—      Не разрешите ли вы мне в таком случае отнять у вас несколько часов времени? — продолжал Джафри и тут же поручал Салману какую-нибудь работу.

Очень часто он вызывал подчиненных своего отдела на работу по воскресеньям и по праздничным дням. В таких случаях он обычно заказывал через вахтера чай в соседнем кафе, угощал служащих чаем, американскими сигаретами (других он не курил) и «обрабатывал» каждого по очереди.

—      Мистер Салуман, не соблаговолите ли вы заглянуть в свою записную книжку. Мне хотелось бы знать, какие у вас планы на воскресенье. Мне думается, что вы не любите валяться в постели, а для пикника погода неподходящая.

Салман, не глядя в записную книжку, отвечал:

—      Я совершенно свободен в это воскресенье.

Джафри одобрительно похлопывал его по спине и, улыбаясь, говорил:

—      В таком возрасте молодым людям не нужно быть слишком благочестивыми.— Затем, переждав минуту, он, изображая на лице большое сожаление, переходил к главному:— Если у вас непраздничное настроение, не могу ли я надеяться на то, что вы, вместо того чтобы тратить ваше драгоценное время в постели, пришли на службу. Если это возможно, вы сделаете мне личное одолжение.

Когда тебя так просит начальник, разве можно ему отказать. Салман, как и -другие работники отдела, выполнял все его просьбы. Бывало и так, что Салман твердо решал не соглашаться больше исполнять бесконечные просьбы Джафри, но, очутившись с ним с глазу на глаз, не мог отказать.

Дела в отделе Джафри, разумеется, шли отлично. Компания, помимо полутора тысяч рупий ежемесячного вознаграждения, оказывала Джафри еще целый ряд знаков внимания. Дом, в котором жил Джафри, построила ему компания, «шевроле» тоже подарила компания, кроме того, сверх зарплаты он каждый месяц получал триста рупий на всякие расходы. Словом, жил он прекрасно, вращался в самом высшем обществе.

К Салману Джафри относился с особенной симпатией, а может, ему только так казалось. Во всяком случае, разговаривал он с ним всегда очень приветливо. Если Салман допускал ошибку в делах, Джафри не сердился, а вызывал к себе в кабинет и мягко предлагал переделать работу.

—      Мне думается, что вы в эти дни чем-то обеспокоены. Не позволите ли вы мне узнать, что случилось, и предложить вам свою помощь? — начинал он.

И когда Салман принимался уверять его, что он ничем не обеспокоен, Джафри продолжал:

—      Вы видите на полях мои пометки? Я хотел бы знать, в какой степени вы с ними согласны?—И, не ожидая ответа на свой вопрос, заканчивал: — Могу ли я надеяться, что впредь вы не будете предоставлять мне возможности черкать красным карандашом на полях?

На урду он говорил именно так, потому что сначала составлял фразу в уме на английском, а затем переводил ее. Такую манеру он избрал себе, чтобы как-то выделиться, не быть похожим на других. К слову сказать, Джафри кончил Алигархский университет, где урду был одним из основных предметов, и знать его он должен был прекрасно. В годы юности он даже писал на урду стихи.

Университетские девушки считали его преемником Ни-ралы . Теперь девушки называли его Дон Жуаном, и действительно, когда он вечером, разодевшись, выезжал, на своем «шевроле», сердца многих местных Джулий замирали от восторга.

День ото дня Джафри нравился Салману все больше и больше. Он не заметил, как стал боготворить своего начальника и подражать в манерах этому удачливому молодому человеку.

Как-то возвращаясь с работы, Салман не смог сесть в автобус: на остановке было слишком много народу. Он долго простоял в очереди, но потом, потеряв надежду, отправился пешком. Глядя себе под ноги, он устало брел по тротуару, как вдруг к нему почти бесшумно подкатила сверкающая машина. За рулем сидел Джафри. Он позвал Салмана.

—      Если вы не настроены на пешую прогулку, я буду рад подбросить вас до дому,— сказал он Салману и распахнул дверцу.

Салман сел рядом с ним на переднее сидение. По дороге оба молчали. Джафри спросил Салмана адрес и стал напевать модную песенку из американского кинофильма.

Выходя у порога своего дома из машины, Салман подумал, почему бы ему не пригласить Джафри на чашку чаю. Дрожащим голосом он сделал это предложение. Джафри, поразмыслив о чем-то, согласился.

Они поднялись наверх. Дверь им открыла старушка служанка, одетая в невероятно грязное платье. Салман разозлился, ему стало стыдно перед Джафри. Жены нигде не было видно. Он извинился перед гостем и пошел в спальню. Рахшида лежала в постели.

—      Рахши,— едва переступив порог, обратился к ней Салман,— я пригласил мистера Джафри из своей конторы. Чай мы будем пить в гостиной.

—      Хорошо, я пришлю чай туда,— привстала та на кровати.

—      Бога ради, не присылай со старухой и скажи ей, чтобы она хоть изредка мылась. Джафри такой изысканный человек, и, если чай принесет эта грязнуха, он еще не станет его пить.

—      Хорошо, я сама принесу.

Салман окинул жену придирчивым взглядом. На ней было домашнее платье, это ему не понравилось.

—      Ты приоденься, очень уж простенькое платьице на тебе. Ну, мы ждем тебя с чаем.

Он вернулся в гостиную, где Джафри сидел, нетерпеливо перелистывая журналы. Салман молча сел рядом.

Взгляд Салмана вдруг упал на диванную подушку, лежа-щую рядом с Джафри. Чехол на ней был грязный. «Что подумает Джафри при виде такой подушки?» — ужаснулся Салман. Ему хотелось как-нибудь незаметно спрятать ее. Мысли его были заняты этой проблемой, но легкий порыв ветра колыхнул занавеску, и Салман забыл о подушке: в глаза ему бросились ржавые пятна по краям занавески. Он не выдержал и, проклиная в душе старуху служанку, встал и отдернул занавеску, чтобы пятна не были видны.

Чай задерживался. Джафри уже несколько раз смотрел на часы, но Салману ничего не говорил, хотя нетерпение его уже было ясно видно. Салман нервничал.

Минут через двадцать служанка принесла чайный прибор. Она уже сменила платье и выглядела более или менее опрятной. Салман немного успокоился. Наконец, в легком светло-голубом сари появилась Рахшида. Она была очень мила, и Салман, знакомя ее с Джафри, удовлетворенно улыбался. Казалось, он хвастался новым домом, красивой машиной или породистой собакой.

Джафри пытался завязать с Рахшидой разговор, но она так смущалась, что он вынужден был прекратить свои попытки. Рахшида сидела, не поднимая глаза, зато Салман разливался соловьем. Он подтрунивал над женой, ни с того ни с сего громко смеялся.

Вскоре после чая Джафри, сославшись на срочное свидание, поблагодарил хозяев и откланялся. Салман проводил его до машины.

Прошло несколько дней. Незадолго до окончания рабочего дня Джафри подошел к Салману.

—      Салуман, скажите, что это подавали к чаю у вас

в тот день? — он с минуту помолчал.— Если не ошибаюсь, это были пакаури*?

—      Да, это были пакаури,— улыбнулся Салман.— Вам понравились?

—      Они, кажется, пришлись мне по вкусу. Не угостите ли вы меня чаем и сегодня? Но только обязательно должны быть пакаури. Я могу ради них пожертвовать своей лучшей программой вечера.

* Пакаури — жареные лепешки с начинкой из гороха и пряностей.

282

Салман с радостью пригласил его на чай.

По окончании рабочего дня Салман и Джафри поехали вместе. В этот вечер Джафри был в ударе — рассказывал анекдоты, всячески старался рассмешить Рах-шиду и Салмана.

После чая он уговорил их поехать в кино. В кинотеатре Джафри тоже был очень весел и оживлен.

Вернувшись из кино, они поужинали втроем и долго еще сидели в гостиной, болтая о всяких пустяках.

II

Через некоторое время после ухода Ноши к дому подъехала полицейская машина. Старший инспектор в сопровождении полицейских приступил к обследованию места убийства. Глаза убитого были открыты, в них застыл ужас, волосы слиплись на лбу, лицо почернело. Султана сидела у стены. Не моргая, безжизненными глазами смотрела она на тело Нияза. Рядом с ней стояли перепуганные повар и служанка. В комнате повисла гнетущая тишина.

Когда вошел старший инспектор, Султана повела глазами и увидела Ношу. На руках его были наручники, платье все в кровавых пятнах, глаза горели безумным огнем. Султана закрыла лицо руками и разрыдалась. Как бы вторя ее плачу, за окном завыли шакалы.

Ночь, плач женщины, вой шакалов и страшные глаза мертвеца, пристально вглядывающиеся в каждого, казалось, навели ужас даже на бывалых полицейских. Инспектор, осмотрев тело убитого, пересчитал раны и приказал одному из полицейских записать все в протокол. Затем труп прикрыли белой простыней.

Покончив с осмотром, инспектор прежде всего снял показания с Султаны. Всхлипывая, она сообщила, что Ноша ее брат. Он вернулся домой после долголетнего отсутствия и поссорился из-за чего-то с Ниязом. В это время она спала. Услышав крик Нияза, она бросилась к нему, но прибежала, когда он уже испускал дух.

—      Когда вы вошли в комнату, преступник был там?— спросил инспектор.

Она задумалась и почему-то солгала:

—      Нет, его уже не было.

Ноша удивленно взглянул на нее.

—      Откуда же вам известно, что преступник был здесь и поссорился с убитым?

—      Я его впервые вижу сейчас.

—      Если бы вы не видели его в таком состоянии, вы ни в чем не заподозрили бы его?

—      Нет.

—      Почему же вы до сих пор не сообщили в полицию об убийстве?

—      Я растерялась.

Султана постепенно приходила в себя. Она старалась подготовить себя ко всему.

—      Когда вы поженились с убитым?—спросил инспектор.

Султана вдруг почувствовала непреодолимое отвращение к Ниязу. Сколько раз она говорила ему, что им нужно оформить брак, но он все откладывал. «Если бы мы были женаты, мне не пришлось бы теперь краснеть перед этими людьми»,— подумала она с горечью. Она не смогла ничего ответить на вопрос инспектора. На лбу ее выступили капельки пота, по телу прошел озноб.

—      Он вам не муж? — настойчиво продолжал допрос инспектор.

—      Он — мой отчим,— опустив голову, едва слышно прошептала молодая женщина.

Султане хотелось плюнуть в лицо мертвеца. Ей вдруг показалось, что она стоит среди этих людей совершенно нагая и обесчещенная.

Инспектор еще долго допрашивал ее, она отвечала сбивчиво и противоречиво. Записав показания служанки и повара, полицейские удалились, оставив в комнате дежурного.

На рассвете приехала машина и увезла тело Нияза в больницу для вскрытия.

Инспектор приходил еще несколько раз и снимал дополнительные показания. Султана боялась его, но, пожалуй, больше всего ее пугал дом, который порой казался вымершим. Гнетущая тишина, а по ночам непроглядная темнота окутывали его со всех сторон, и Султане казалось, что вокруг летают какие-то призраки: шуршание сухих листьев в саду она принимала за вкрадчивые шаги, звук ветра — за тяжелые вздохи.

Ночью Султана часто просыпалась, ей мерещилось, что на^ нею склонился окровавленный Нияз и смотрит испытующим взглядом. Она ворочалась в постели и часами не могла уснуть. Комната Нияза была как раз напротив ее спальни. По вечерам она зажигала у него огонь, чтобы дух его не блуждал во тьме. Каждый шорох пугал ее, она лежала затаив дыхание и не спала.

Постоянная бессонница и волнения отразились на здоровье Султаны. Она осунулась, побледнела, под глазами у нее обозначились темные круги. Ей, как никогда, нужна была сейчас опора, но на всем свете не было никого, с кем она могла бы поделиться, посоветоваться. Слуги были напуганы случившимся не меньше ее. Служанка хотела даже получить расчет и уйти, Султане едва удалось уговорить ее остаться еще на некоторое время. Все-таки на ночь старушка боялась оставаться в доме и уходила к своей дочери.

Однажды вечером пришел Хан Бахадур и с ним какой-то грузный мужчина средних лет, смуглый, с большими безжизненными глазами и глубоким шрамом на виске. Лицо его напоминало застывшую маску и с первого взгляда вызвало у Султаны безотчетный страх. Хан Бахадур представил его как брата Нияза из Равалпинди, который приехал, узнав о его смерти. Хотя Нияз никогда не упоминал о брате, да и внешне этот странный человек был мало похож на покойного, Султане и в голову не пришло усомниться в том, что Хан Бахадур говорит правду, она всегда считала его человеком порядочным.

Вскоре Хан Бахадур ушел, а его спутник, которого звали Фияз, остался в доме. Он рассказал Султане, что семья его живет в Равалпинди, где он имеет лавку и занимается торговлей, а о смерти Нияза ему стало известно якобы из письма друга. Султана поверила ему, хотя ей показалось странным его поведение. Казалось, смерть брата его нисколько не трогает. Он вел себя так, будто приехал закупить партию товара для своей лавки, а не по поводу смерти близкого человека. Никаких чувств не отразилось на его застывшем лице и при виде маленького сына Нияза — он прошел мимо, не обратив на малыша никакого внимания. Только за ужином Фияз несколько оживился. Ел он жадно, громко чавкая и рыгая. Султане чуть не стало дурно, но она сдержалась: присутствие Фияза все-таки рассеяло гнетущую тишину в доме, она была теперь не одна в этом страшном месте.

Султана приготовила для Фияза комнату и в этот вечер спать легла рано. Впервые после смерти Нияза она спала крепким сном. Утром Султана сама проследила за тем, как повар приготовил для Фияза завтрак. В присутствии Фияза она прикрывала концом шарфа голову и лицо, разговаривая, не поднимала от пола глаз, словом, вела себя так, как положено невестке.

До двенадцати Фияз пробыл в своей комнате, затем ушел куда-то и вернулся вечером. Так повторялось каждый день. К Султане он относился, как и в первый день их встречи,— мало разговаривал и почти не замечал ее. Большую часть времени он проводил в своей комнате.

На четвертый или пятый день после приезда Фияза Султана отдыхала днем у себя в спальне, как вдруг услышала шум. Фияз ругал служанку. Он громко кричал на нее, перемежая проклятия с площадной бранью. Султана замерла, не зная, что ей предпринять. Вскоре к ней постучали— пришла старушка служанка просить расчет.

—      Я не могу больше служить у вас, госпожа,— раздраженно заявила она с порога, видимо, еще не успев остыть. Султана пыталась уговорить ее, но старушка была обижена не на шутку.

—      Если я служу вам, это вовсе не значит, что я потеряла свое достоинство. Я не могу вынести такого обращения!— в запальчивости кричала она.

Султана принялась снова убеждать ее. В это время на пороге появился Фияз. Глаза его были налиты кровью, брови нахмурены.

—      Эта мерзавка еще здесь?! Что она болтает?! — громко спросил он.

—      Вот видите, госпожа, он опять ругается. Пеняйте на себя, если я ему отвечу как следует,— вновь взорвалась служанка.

Фияз, еще больше разозлившись, заорал:

—      Вон отсюда! Видеть тебя не хочу, собачье отродье, потаскуха!

Служанка не осталась в долгу перед Фиязом. Тот набросился на нее с кулаками. Султане с трудом удалось остановить его. Но после этого случая служанка ушла из дому.

Султану опечалил ее уход, старушка не только хорошо работала, но и была ее доброй советчицей. Со времени смерти Нияза она была единственным человеком, проявившим к Султане участие. Иногда Султана часами сидела с ней, разговаривая о том о сем, чтобы отвлечься от тягостных мыслей.

Вечером дошла очередь и до повара. Фияз обрушил на беднягу поток ругани, но этот пожилой, немало повидавший на своем веку человек, даже рта не раскрыл. После ухода Фияза Султана зашла к нему на кухню. Он сидел в углу, удрученно опустив голову, и при виде Султаны расплакался.

—      Госпожа! Такова уж моя участь — всю жизнь сносить оскорбления. Хотел служить вам до конца своих дней, но, видимо, не судьба.

Султана с трудом уговорила его остаться. Выходя из кухни, она столкнулась с Фиязом.

—      Смотри, не нравятся мне эти твои штучки. Распустила слуг — на голову готовы сесть!

Султана, ничего не ответив, молча удалилась в свою комнату. Маленький Аяз плакал в колыбельке. Султана прижала его к груди и стала тихо баюкать.

День ото дня отношение Фияза к повару становилось все грубее и грубее. Если Султана пыталась вступиться за него, то Фияз обрушивался и на нее. Он вел себя в доме как полновластный хозяин, совал нос во все дела и без конца ругался. Султану все это очень тяготило.

Через несколько дней опять были введены новшества. Фияз рассчитал шофера, а машину куда-то угнал. На вопрос Султаны, где машина, он ответил, что поставил ее на ремонт, хотя она была в полном порядке. По выражению лица Фияза Султана поняла, что о машине лучше больше не расспрашивать, и замолчала.

Еще через несколько дней Фияз привел с собой здоровенного парня лет двадцати четырех — двадцати пяти, по имени Карам Алла. Этот верзила целыми днями валялся на диване в гостиной, распевал песенки из кинофильмов и курил дешевые сигареты, разбрасывая по ковру обгорелые спички и окурки. На диване появились масляные пятна, вместо полотенец Карам Алла использовал занавеси на окнах и дверях, ел и пил за троих. По-видимому, он нигде не работал, потому что никогда не выходил из дому. Султану он всегда провожал пристальным взглядом, тяжело вздыхал ей вслед и напевал при этом двусмысленные песенки.

Султана недоумевала по поводу происходящих в доме перемен, не могла их понять и принять, как вдруг Фияз выкинул еще один номер. Собрав все вещи Нияза, он запер их в своей комнате и принялся обыскивать остальные комнаты, роясь во всех шкафах и сундуках. Потом он выразил желание проверить вещи Султаны и потребовал у нее ключи. Султана наотрез отказалась их дать.

—      Если ты не дашь ключи, так я унесу все твои шкатулки и сундуки, как есть.

—      Я не собираюсь молча сносить все ваши бесчинства,— повысила голос и Султана.— Вы уже переступаете все границы. Я сказала вам, что не дам ключей, значит не дам.

—      Смотри, пожалеешь! — угрожающе проговорил Фияз.

—      Можете делать со мной, что хотите.

—      Я тебя вышвырну вон!

—      Кто вы такой, чтобы выгнать меня?!

—      Ах, так ты еще не поняла, что хозяин дома — я?!

—      Хозяйка этого дома — я, я! Раскройте пошире уши! — крикнула Султана.

Фияз издевательски расхохотался.

—      Не тешь себя этой мыслью. В тот день, когда я захочу, я вышвырну тебя вон—будешь ходить побираться.

—      Попробуйте! Явился откуда-то, выдает себя за брата умершего, а пока он был жив и носа не казал, не интересовался— жив он или мертв. Теперь хочет присвоить его имущество. Если бы не Хан Бахадур, я бы вас и на порог не пустила!

Бог знает, чего бы она наговорила еще, если бы Фияз не остановил ее.

—      А ну, хватит, замолчи, не то пожалеешь!

Султана при виде его налитых кровью глаз умолкла. На шум прибежали Карам Алла и повар. Фияз окинул Султану злобным взглядом и быстро вышел из дому.

Султана медленно поплелась в свою комнату. Еще с вечера малыш капризничал, плакал. Вот и теперь, почувствовав, что в комнату вошла мать, он закричал. Султана со злостью шлепнула его и вся в слезах бросилась на кровать. Повар, услышав плач ребенка, зашел и унес его.

Султана пролежала так весь день. Вечером в сопровождении Фияза к ней зашел Хан Бахадур. Он пригласил ее пройти в гостиную и, оставшись там с нею наедине, принялся дружески увещевать ее.

—      Я думал, ты умная девушка, но сегодня ты меня огорчила. Не нужно было тебе ссориться с Фиязом.

—      Вы же не знаете, как он мучает меня.

—      Да что ты?—Хан Бахадур изобразил удивление.— По-моему, он очень добрый человек.— Немного помолчав, он продолжал: — Я поговорю с ним, чтобы он тебя не обижал, но ты тоже оставь свои капризы. Дело в том, что у тебя очень мало законных прав на наследство.

Султана молчала.

—      Несчастье в том, что Нияз не оформил с тобой брак, поэтому у тебя и права мизерные. Советую тебе не ссориться с Фиязом. Слушайся его. Ничего не поделаешь. Так уж, видно, тебе суждено богом.

—      Он захватил все вещи в доме, а теперь хочет забрать мои украшения и платья. В конце концов, имею я хоть какие-то права. Есть ведь и ребенок на худой конец! Чей он? Разве ему ничего не принадлежит из наследства отца?

—      Верно, что ребенок Нияза, но ты ведь не можешь доказать это документально, потому что ты не жена Ниязу.

—      В метриках, в регистрационных книгах—везде отцом его записан Нияз.

—      Можно записать любого,— улыбнулся Хан Бахадур,— но закон это не принимает во внимание. Нужно письменное заявление Нияза.

—      В регистрационной книге больницы он сам расписался в этом,— живо сказала Султана.

—      Хорошо, если так,— медленно произнес Хан Бахадур после непродолжительного раздумья.— Но все равно это страшная волокита. Суд потребует дополнительных доказательств. Я не хотел бы, чтобы этот вопрос вообще поднимался. Живи себе спокойно здесь. А с Фиязом я поговорю. Теперь он дома бывать будет редко. Сейчас я сам веду дела Нияза, но через два дня передам ему, так что вам некогда будет ссориться. Деньги на расходы ты как получала раньше, так и будешь получать. Только отдай ключи Фиязу — ему нужно пересмотреть бумаги, собрать деньги и вложить в дело.

Но Султана не соглашалась. Хан Бахадур не стал настаивать.

— Ты, кажется, не доверяешь Фиязу. Ну что ж? Обдумай наш разговор, потом скажешь свое мнение.

Не задерживаясь долго, Хан Бахадур ушел. Султана немного успокоилась. Она подумала, что если бы Хан Бахадур проявил большую настойчивость, она, пожалуй, отдала бы ключи. Она верила ему и не сомневалась в его благожелательном отношении к ней.

В этот вечер она против обыкновения легла спать поздно и среди ночи проснулась от шума. У окна, выходящего в сад, мелькнула чья-то тень, все стихло. Ярко светила луна, через открытое окно в комнату влетал прохладный ветерок. Султана лежала, сжавшись в комок, затаив дыхание. Сон пропал. Немного погодя снова послышался шелест сухих листьев. Кто-то осторожно ходил по саду. Султана не сводила глаз с окна, прислушиваясь к каждому шороху. Вот опять у окна послышался легкий шум, кто-то, перегнувшись, заглянул в комнату, затем влез на подоконник и спрыгнул на пол. Султана потеряла от страха дар речи. Она хотела закричать, но чья-то широкая рука зажала ей рот. На фоне освещенного лунным светом окна она узнала Фияза. Глаза его сверкали...

Султана отбивалась изо всех сил. Он сильно ударил ее по лицу и прошипел:

— Будешь лежать спокойно, мерзавка?! — и ударил еще раз.

Султана потеряла сознание. Фияз как безумный стал срывать с нее одежду.

Вскоре он ушел так же, как появился,— через окно. Через несколько минут этим же путем в комнату проник Карам Алла. Обессилевшая Султана уже не могла сопротивляться и только плюнула ему в лицо, но тот не обратил на это даже внимания. Он не бил ее и не оскорблял, а лишь торопливо срывал с нее остатки одежды...

В комнату лился мягкий лунный свет, тихо шелестели листья деревьев под окном, словно оплакивая поруганную честь молодой женщины.

Султана до утра лежала в постели почти нагая. Тело ее одеревенело, глаза опухли от слез, в горле пересохло. Недалеко от нее в колыбельке мирно спал сын. Она, пошатываясь, поднялась, заглянула в лицо малышу и, прижавшись к нему, заплакала.

Начало светать. Дрожащими руками Султана натянула платье и снова бросилась на постель. Весь день она не выходила из комнаты. Ей казалось, что при виде Фияза и Карам Аллы она вновь почувствует себя совершенно нагой и опозоренной. При одной мысли о них ее охватывало омерзение.

Под вечер Фияз и его дружок куда-то ушли. Едва они покинули дом, как к Султане зашел перепуганный повар.

—      Госпожа, вам нужно немедленно уходить отсюда. Они собираются убить малютку. Я слышал это своими ушами.

Султана сидела с сыном на руках. Она крепко прижала Аяза к груди.

—      О боже! Что же это происходит? Отведи меня к Хан Бахадуру.

—      Что вы, госпожа! От него-то и все напасти на ваш дом. Разве вы не знаете?

Султана не верила своим ушам.

—      Нет, нет! Он не может быть таким безжалостным.

—      Карам Алла мне сам рассказал. Фияз совсем не брат нашему умершему хозяину, а подставное лицо Хан Бахадура. Хан Бахадур придумал все это, чтобы присвоить себе все наследство покойного.

—      Что же мне теперь делать? — растерянно прошептала Султана.— Куда мне идти? У меня нет никого! — голос ее задрожал, и она разрыдалась.

Повар сидел некоторое время задумавшись.

—      Здесь в городе живет мой брат. Пойдемте вместе к нему. Я тоже боюсь здесь оставаться. Карам Алла несколько раз грозил мне, поэтому я и боялся рассказать вам все . раньше.— Сделав небольшую паузу, он продолжал:— Я давно уже собирался уйти с этой работы, да было жаль покидать вас.

Медлить было нельзя: каждую минуту могли вернуться самозванный «брат» и его подручный.

Они лихорадочно обсудили план побега и решили немедленно покинуть дом. Султана хотела взять свои украшения, кое-что из одежды и ценные бумаги Нияза. Но, войдя в комнату, где хранились все эти вещи, она увидела, что Фияз опередил ее: все бумаги и ценные украшения исчезли. У Султаны потемнело в глазах...

У нее оставалось около ста рупий. Она сложила в сундучок белье, несколько платьев и послала повара за такси.

Скоро пришла машина. Выходя из дому, Султана на мгновенье задумалась: «Куда я иду? Где буду жить? Не лучше ли остаться здесь и ждать, что принесет грядущее?» Но тут же вспомнила об Аязе. Теперь у нее навеем свете осталось только это маленькое существо, и она ни за что не согласилась бы рисковать его жизнью.

Султана последний раз окинула взглядом дом и медленно вышла на улицу. Сев в машину, она еще раз оглянулась, и глаза ее наполнились слезами.

Однажды Салман задержался на работе дольше обычного. Подходя к дому, он увидел машину Джафри. Салман удивился. Джафри ведь отлично знал, что он раньше шести домой не возвратится: он сам просил Салмана поработать сегодня до шести. «Почему же он приехал в мое отсутствие?» — подумал Салман. С тех пор как Джафри начал посещать их дом, только раз он приехал к ним один, но и тогда предупредил об этом заранее. Обычно же он приезжал к Салману вместе с ним, прямо с работы. Салман ускорил шаг, но у машины остановился и с завистью посмотрел на сверкающий лаком и никелем «шевроле». Из окон напротив выглядывали две девушки. Они не могли оторвать глаз от машины. «Тоже завидуют»,— подумал Салман, поправил узел галстука и, проведя рукой по волосам, стал подниматься по лестнице.

Джафри сидел, удобно развалясь на диване, и покуривал сигарету. На нем был светлый костюм и яркий галстук. Напротив, в кресле, сидела Рахшида. На столе стояла чайная посуда. Они обсуждали какой-го новый фильм. При виде Салмана Джафри громко заговорил:

— О Салуман! Я думаю, что вам не следовало так долго задерживаться,— он взглянул на часы.— Я жду вас тридцать семь минут восемнадцать секунд. Совсем извелся бы, если бы миссис Салуман меня не выручила. Вы должны прежде всего поблагодарить ее от моего имени.— Джафри засмеялся, он был в отличном расположении духа и, не дав Салману произнести ни слова, усадил его рядом с собой.— Вы выглядите очень усталым. По-моему, вам следует не-

медленно выпить чашку горячего чаю. Чай бодрит. Ах, какой аромат! Я обожаю ароматный чай,— без умолку тараторил Джафри.

Рахшида налила Салману чай. Он уже остыл и никакого аромата в нем не чувствовалось. Джафри просидел до позднего вечера, оживленно разговаривая и непринужденно хохоча.

Часов в девять он вдруг предложил поехать на побережье. Рахшида с восторгом приняла это предложение. Она была возбуждена и смеялась, как девочка. Дорога, ведущая к побережью, выглядела таинственно и романтично. Малоосвещенная, заросшая по краям большими раскидистыми деревьями, с которых, словно змеи, извиваясь, спускались лианы, она казалась каким-то сказочным путем в далекую и неведомую страну. На побережье было еще красивее. Лунный свет серебрил узкую полоску песка, волны шептались о чем-то меж собой и убегали, догоняя одна другую. Они уселись на песке и залюбовались раскинувшейся перед ними картиной. Как раз в том месте, где горизонт сливался с морем, застыли лодки с белыми парусами. Какое-то очарование было разлито кругом, но Джафри не чувствовал его. Он рассказывал пошлые анекдоты и сам первый громко хохотал.

С побережья возвращались уже ночью. Улицы опустели. Дул прохладный ветерок, и Рахшида вздрагивала от ночной свежести.

Джафри стал бывать в их доме все чаще и чаще. Теперь он приходил и в отсутствие Салмана и часами просиживал с Рахшидой. Однажды он принес ей дорогие часы.

—      Мне привез из Лондона мой друг — думал, я женат. Раз в доме нет жены, кому нужны дамские часы?

Все это Джафри говорил с такой обезоруживающей непосредственностью, что Рахшида не посмела отказаться от подарка.

Он собственноручно надел часы Рахшиде на руку. Они и в самом деле были очень красивы.

Вслед за этим последовали и другие подарки. Салман попытался было один раз высказать недовольство, но Джафри отшутился.

—      Если у меня нет жены, это вовсе не значит, что я не могу покупать красивые вещи. Салуман, вы не можете быть так жестоки ко мне. Я очень люблю делать покупки, а складывать в сундуки красивые вещи я не люблю: не хочу делать из своего дома музей. Да к тому же ваш дом теперь частично стал и моим.

Это, действительно, было так. Он запросто заходил, когда ему вздумается, снимал пальто и, бросив его на диван, обращался к Рахшиде.

—      Можно на ужин сегодня получить рыбу на вертеле? Я думаю, что сегодня нужно обязательно полакомиться рыбой на вертеле.

Его отношение к Салману день ото дня становилось все более фамильярным, что стало заметно даже в конторе. Служащие начали заискивать перед Салманом. Если у кого было дело к Джафри, он старался заручиться поддержкой Салмана, и Джафри почти всегда выполнял его просьбы.

Но, несмотря на все это, настроение у Салмана было неважное. Ему надоели частые посещения Джафри. С тех пор как Джафри появился в их доме, Рахшида стала к Салману невнимательна, он отошел на второй план. В присутствии Джафри он все время чувствовал себя лишним.

Однажды, вернувшись с работы, Салман не застал жену дома. Служанка сказала, что она уехала куда-то с Джафри. Это был первый случай, когда она уехала с Джафри одна.

Уже стемнело, но они не возвращались. Салман беспокойно ходил из угла в угол по комнате. Вот пробило восемь... девять... десять часов. Утомившись, он лег в постель. В начале двенадцатого раздался звонок. Салман сам открыл дверь.

—      Ба, да вы еще не спите! — весело приветствовал его Джафри.

Салман промолчал. Рахшида, смущенно опустив голову, прошла в свою комнату.

Джафри принялся расхваливать фильм, который они смотрели, затем начал прощаться.

—      Салуман, из нашего отделения поступила на вас жалоба,— сказал он как будто между прочим.— Вы невнимательны. Это нехорошо. Завтра зайдите ко мне прямо с утра.

Раздражение Салмана долгим отсутствием жены сняло как рукой. «Почему они пожаловались на меня? — с тревогой думал он.— Наверно, я что-то напутал. В последа нее время я был действительно невнимателен».

—      Ты даже не поел? — прервала его размышления жена.

—      Нет,— сухо ответил он.

—      Я сейчас разогрею,— и она живо скрылась на кухне.

Салман пытался остановить ее, но оттуда уже доносился звук передвигаемых кастрюль. Вскоре она принесла поднос с ужином. От жара у очага щеки ее раскраснелись, глаза горели, как звезды, золотая прядка выбилась из прически и упала на лоб — все это еще больше подчеркивало ее красоту. Она пододвинула к Салману столик и села рядом, но Салман, как обиженный ребенок, сидел отвернувшись.

Рахшида взяла ложку и поднесла к его рту!

—      Бога ради, съешь чего-нибудь.

Салман отвел ее руку и раздраженно сказал!

—      Я уже сказал, что не голоден. Что ты пристала ко мне? Все равно не буду есть.

Он ушел в другую комнату и лег в постель. Рахшида долго сидела, опустив голову, у столика с ужином, потом отнесла все на кухню и подошла к окну, выходящему на улицу. Постояв немного у окна, она в волнении заходила по комнате.

Через несколько минут Рахшида вошла к Салману, встала у изголовья и склонилась над ним.

Салман закрыл глаза и притворился спящим. Он ощущал ее теплое дыхание на своих щеках, но молчал. Рахшида вышла, но вскоре снова вернулась. Так повторилось несколько раз. Салману стало жаль ее.

«Не стоит, наверно, так волновать ее,— подумал он,— напрасно я рассердился, разве можно так не доверять своей жене? Она ведь ездила в кино. Такой ли уж это большой грех? Нужно быть к ней добрее, она спутница моей жизни и любит меня. Иначе она бы так не переживала».

Салман встал с кровати и прошел в другую комнату. Жена уснула на диване. В ярком свете люстры выражение лица у нее было наивное, как у девочки. Одна рука ее свесилась на пол. Салман тихонько потряс ее за плечо.

—      Зачем же ты спишь здесь? Поди ляг в постель.

Рахшида захлопала спросонья глазами и встала, опираясь на его руку.

Через несколько дней она снова уехала куда-то с Джафри в отсутствие Салмана. Затем такие случаи участились, но Салман не заводил о них разговоров, а Рах-шида молчала. В последнее время, когда он бывал дома, Джафри его спрашивал:

—      У вас есть настроение пойти в кино? — и тут же добавлял:— Вы, вероятно, устали. Вам нужно отдохнуть,— и, взглянув на часы, обращался к Рахшиде:—Ты до сих пор не готова, Рахши? (Теперь и он называл ее Рахши).

—      Сейчас! — отзывалась она из своей комнаты и вскоре появлялась разодетая, как голливудская актриса.

Постепенно Джафри перестал приглашать с собой Салмана, хотя бы ради приличия. Он появлялся регулярно каждый вечер, и они уходили вдвоем, весело и оживленно болтая. Салман оставался один и не знал, что ему делать. Прекратить эту далеко зашедшую дружбу? Или смотреть на нее сквозь пальцы? Он все больше и больше уходил в себя.

Однажды вечером Салман твердо решил прекратить посещения Джафри, но тут же снова задумался. «Вызвать недовольство Джафри — значит потерять работу. Прежде чем сделать такой шаг, мне нужно подыскать другое место». После нескольких недель усиленных поисков он убедился, что не сможет получить место с окладом даже в двести рупий, не говоря уже о четырехстах, которые он получал теперь.

Ссора с Джафри обошлась бы слишком дорого, и Салман стал обдумывать другие пути. Оставалось единственное средство — не отпускать Рахшиду одну. Салман решил повсюду сопровождать жену. Он больше не будет сидеть один и мучиться, рисуя в воображении бог знает какие картины. В тот же вечер он отправился вместе с Джафри и Рахшидой.

Но ему пришлось вытерпеть еще больше. Они зашли выпить чаю в ресторан и встретились с приятелями Джафри. Когда он представил им Рахшиду и Салмана, они, как по команде, удивленно переводили глаза с Салмана на его жену, словно не верили словам Джафри. Салману стало не по себе. Он старался не обращать внимания на двусмысленные улыбки знакомых Джафри, как вдруг подошел еще один.

—      Так это вы мистер Салуман? — в вопросе его звучала ирония.— Благодаря Джафри я уже не раз имел удовольствие встречаться с вашей супругой и очень хотел познакомиться с вами. Вы, видимо, очень интересный человек.

—      Почему вы так думаете? — спросил Салман.

—      Как-нибудь загляните ко мне с женой на чай, я попытаюсь объяснить вам, почему так думаю,— развязно ответил знакомый Джафри.

Он дал Салману номер телефона и адрес.

—      Так обязательно заходите. Я думаю, что мы найдем с вами общий язык с помощью вашей очаровательной супруги,— продолжал он, поклонившись Рахшиде.— Позвоните мне предварительно, и я пошлю за вами машину,— добавил он, нагло улыбаясь.

«Этот толстогубый негодяй, кажется, считает меня идиотом и сводником!» — теряя терпение подумал Салман. Ему хотелось плюнуть в улыбающееся лицо наглеца, но Джафри заметил его состояние и перевел разговор на другую тему.

Больше Салман с Джафри и Рахшидой никогда не ездил. Он страдал и не знал, как ему быть. Рахшида без тени смущения проводила время в обществе Джафри. Теперь Салман был почти уверен в неверности своей жены.

Однажды Джафри назначил Салмана на дежурство в воскресный день. Он и сам приехал в контору, но задержался недолго и, сославшись на свидание с друзьями, вскоре уехал.

— Если позвонит директор, скаж