Book: Борель. Золото. Сборник



Борель. Золото. Сборник

Петр Петров

Борель. Золото

Борель

1

С низины, от рек Пичунги и Удерки видно, как темными зигзагами протянулись лесистые горы, в пролеты гребней голубыми зубцами нависают клочья облаков. Верхушки гор стрелами выкинулись ввысь, к голубому безбрежному небу.

И небо и горы слились в одно, замыкая небольшую, набитую снегом долину.

По отложинам, по стремительным кручам густой щетиной засели кедрачи, сосняки, пихтачи и мелколесье. А внизу, на равнине, поросшей березняком и малинником, в беспорядочной скученности раскинулся заброшенный прииск Боровое.

На отвалах и среди рухляди когда-то богатейших построек торчат столетние извилистые, с густыми шапками хвои сосны. Сосны уцелели, видимо, потому, что не попали в полосу разрезов и не пригодились на дрова.

Посредине прииска разорванной цепью тянутся покосившиеся столбы, а с них, точно рваное лохмотье, треплются на ветру остатки почерневших тесниц, — это были тесовые желоба, по которым много лет текла из Удерки вода для промывки золотоносных песков.

Теперь и коновязи около огромных конюшен смотрят покривившимися скамейками: перекладины со столбов наполовину обрублены и истесаны на щепы для подтопок; местами они свалились на землю и сгнили.

Крыши низких казарм и когда-то красивых, с верандами и изразцами, домов провалились, как впадины хребтов.

В изогнутых береговых локтях золотоносной Удерки одинокими чучелами, полузанесенные снегом, стоят почерневшие от дождей две драги. Беспризорные, не ремонтированные с семнадцатого года, стоят сиротами механические чудовища тайги, и будто нет до них никому дела.

Боровое умерло в семнадцатом году — пышная жизнь последних хозяев с азиатским разгульным ухарством отшумела безвозвратно.

О том, что Боровое находится в руках тунгусников, Василий Медведев узнал еще на зимовьях, когда преодолевал почти двухсотверстный свой путь через тайгу. Он узнал, что хищники называли себя свободными золотничниками. Василию не верилось, что так опустились рабочие.

«Да неужели это так? — в сотый раз спрашивал он себя, лежа на нарах в квартире молотобойца Никиты Валкина. — Неужели прииск погиб ни за грош?»

Сквозь окно, затянутое брюшиной, на стену казармы пробивался слабый свет. Взгляд Василия упал на висевшие двумя дорожками камусные лыжи и спиртоносную баклагу.

«Неужели и Никита начал тунгусничать? Сволочи, разини».

Но тут же приходили другие думы:

«А чем же виноваты они, коли голод? На зимовье передавали, что и на руднике Баяхта все уцелевшие шахтеры занялись расхищением прииска. Вот от Никитки, черта, ничего толком не добился».

Он, содрогаясь, подогнул к животу озябшие ноги.

Никиту ночью полумертво-пьяного привезли на нартах из какой-то дальней казармы (лошадей на приисках не было), и баба его, Настя, бывшая скотница хозяев, много брякала языком, но ничего нельзя было понять, кто на приисках остался цел и почему они там с тунгусниками и спиртоносами.

Василий, вздрагивая от холода и тоски, снова повернулся на живот и вздохнул, зарываясь в какое-то тряпье, брошенное ему вчера Настей.

— Ах, пакостники! Ах, собачья отрава! А еще рабочие, земляная сила… Прошиби их каменной стрелой! Уехать обратно, пропади они все тут к черту, — бормотал он.

В другом углу, в куче шипучей осоки, закашлялся Никита, и слышно было, как потянулась Настя.

Рассвет сероватой струей просачивался сквозь мутные брюшинные окна. В щели простенков врывались звонкие струи ветра, наполняя казарму холодом.

— Ты чего там, комиссар, хрюкаешь? Встал, что ли? И не спал, кажись? — спросил Никита простуженным басом.

Василий вскочил. Черная куча его волос тенью зашевелилась на стене, а под сиденьем заскрипели нары. Никита тоже поднялся и, отыскивая трубку, толкнул Настю:

— Вставай, баптистка! Чего дрыхнешь? Ставь на печку котелок. У гостья-то, поди, в животе урчит. Мотри, ужо солнце в бок упирает.

Небольшая женщина приподнялась с нар и шатко прошла к печи.

— А чем кормить-то будешь? Вчера все пролакал, язва болотная, — ворчала она. — Только и живем на твою бездонную глотку…

— Не мурмуль! Разживляй печку! — отозвался Никита, шаря по нарам огниво и трут.

Василий красными спросонья глазами смотрел в пол и будто только от слов Никиты очнулся.

— Никита! А кто из наших старых рабочих здесь остался? — спросил он, повертывая голову.

Никита положил трут на камень и стал высекать огонь. Отсыревшая губа не занималась, и он с раздражением начал ударять раз за разом, гоня сплошную ленту искр, пока не зажег.

— Из наших? Да кто?.. Рогожин, Пашка Вихлястый, Алешка Залетов, старик Качура, Ганька Курносый, да так человек десятка три-четыре наскребется.

— А из шахтеров здесь никого?

— Нет, они все на Баяхту утянулись… — и, затягиваясь «самосадкой», взглянул на Василия.

— Да, брат Васюха, порасшвыряла нас эта пеструшка. А жисть-то, жисть-то пришла! Посмотри — в гроб краше кладут.

Никита провел по провалинам щек шершавою, потрескавшейся рукой и засопел трубкой.

— Хотели на Ленские прииски, друг, а на вши, что ли, поднимешься отсюда. Когда партизанили, лучше братва жила, ей-бо! Там не знали, что будет, и ждали чего-то… а тут гнус заедает, и податься тебе некуда. Крышка, Вася, всему.

Голос Никиты задрожал еще сильнее и вдруг захлебнулся.

Около загудевшей печки не то от слез, не то от холода клокотала и вздрагивала Настя.

— Завоевали свободу своею собственной рукой, — хихикала она. — Рабочих поморили… Тунгусишки, как мухи на моху, коченеют. Вот, гляди, в каких ремотьях остались, — все проели.

Василий ежился от внутренней досады и напряженно молчал.

Никита надернул на босые ноги рыжие броднишки и подошел к нему вплотную. Его рубаха лоснилась от грязи и пестрела разноцветными заплатами, а одна штанина до самого полу была разорвана вдоль.

— Все тут! У всех такая хламида, Вася! За дровишками в мороз не в чем вылупиться из этого острога. Охоты нет. Соли два месяца не видим. Сухарей в неделю раз отламывается. Ребятишки передохли, а бабенки, как подсушенные селедки, житья от них нет. Снова на бога лезут с голодной-то утробой…

И, отойдя к печке, добавил:

— Зря, Васюха, зря! Неужто для того мы полили рабочей и партизанской кровью тайгу, чтобы гнусь там разная плодилась? А кто виноват? Куда денешься? В городе — там тоже люди дохнут, и только, говорят, комиссары галифой трясут. Никудышная жистянка пришла. Зарез!

У Василия задрожали руки и искривилось измятое со сна лицо. Он приподнялся и схватил Никиту за костлявые плечи:

— Не каркай, моль! Не вы ли в двадцатом пропили, пролежали, протунгусничали прииски? Тюлени! Не сами ли вы вместе с каторжной шпаной гробили, потрошили свое добро? Революцию пролежали в казармах, а теперь пенять! Зря, говоришь, а что зря?

Настя кошкой соскочила с обрубка от печки, зафыркала, залилась частой пулеметной трескотней:

— Обдиралы! Богохульники! Комиссары над рабочим народом! За это и воевали? Недаром в писании сказано…

— Цыть, балалайка, трепушка! — рявкнул на нее Никита. — Чай грей, сестра паршивая… Сама гнидой засела здесь и меня прищемила. Начетчица ты плевая! Лихорадка крапивная!

Настя, давясь слезами, отошла в угол.

Василий отпустил Никиту. Обида занозой шевельнулась в груди, а в глазах теплилось участие к судьбе старого товарища и раскаяние за внезапную непрошеную вспышку.

— Вороны вы полоротые — вот откуда вся оказия на вас свалилась. Знаешь, Никитка! Республика сколачивает золотой фонд, чтобы им разбить брюхо буржуям в мировом масштабе, а вы — вместе с рвачами. Ах ты, Никитка, партизан, таежный волк… Захныкал! В два года захотел закончить всю кутерьму и оглушить голодуху, а сам блох разводишь.

Василий выпрямился и тряхнул всклокоченными волосами. В плечах и коленках у него хрустнуло. Он схватил Никиту за желтую бороду и уже легонько притянул к себе.

— Дурило! Пугало ты воронье! Овечкой оказался, когда надо быть волком. Будем драться до конца! Надо моль выкурить с прииска. К черту эту свору барахольную! Надо поднять прииск. Трудовой фронт, товарищи… Новая экономическая политика. Новые камешки закладываем.

Настя поставила на стол вскипевший котелок. Нудно, по-бабьи, скулила:

— Слышали мы орателей! Не в первый раз. До мору людей довели. Россея, говорят, вся выдохла. Люди и людей жрут. Зверье среди белого дня на человека охотится, а у нас все говорят, говорят…

Она накинула рваную, из мешочного холста ремуту на такое же платьишко и за дверью запела:

Хвалите, хвалите, хвалите,

Хвалите Иисуса Христа.

— Вот видишь, опять закаркала, — сказал уныло Никита. — Серпом по горлу легче, чем слушать эту панафиду каждый день.

Настя вернулась с яйцами в подоле и кружком мороженого молока, а за нею ввалились приисковые бабы.

— Талан на майдан[1], — пробасила старая Качуриха, крестясь в пустой угол. Василию все они показались на один покрой: на бабах мешочные юбки — как надеты, так ни разу не мыты. Бабы смерили Василия глазами и почти враз хлопнули себя по коленям.

— Да ты чисто енарал, матушки мои! Штаны-то, штаны-то, а мундер — только епалетов не хватает, — язвительно хихикнула старуха.

— Да, кому как, — вздохнула Настя, — кто завоевал, а кто провоевал.

— А вырос-то до матки, почитай. Видно, там хлеба не наши! Своя рука — владыка, говорят!

— А вот потянуло сюда!

К нему вплотную подошла Качуриха и уставилась в лицо серыми мутными глазами.

— А отец-то, отец-то… А?

Старуха закашлялась и утерла глаза рукою.

Настя спускала в кипяток яйца.

— На могилу бы сходил, — сказала она, щупая Василия глазами. — Разрыта, размыта водою, поди, и косточки волки повыдирали. Али не любите вы могил родителев? У вас ведь все равно, что человек, что скотина: души не признаете, сказывают?

И уже незлобно улыбнулась.

— Не квакай! — снова осадил ее Никита.

Но Василий уже остыл. По-медвежьи схватил он в беремя старого товарища-молотобойца и завертелся под хохот баб по казарме.

— Вот-то молодо-зелено, — смеялась Качуриха, как утка, крякая, — худому горе не вяжется…

Василий бросил Никиту и подошел к бабам.

— Эх ты, Качуриха, бубновая твоя голова! Заплесневели вы тут и мозгой рехнулись. Надо учитывать нашу пролетарскую обстановку, а не плевать себе на грудь, вот что, бабочки!

Он так хлопнул ладонями, что женщины вздрогнули, как от внезапного выстрела. И долго с разинутыми ртами слушали его.

Качуриха шевелила бледно-синими морщинистыми губами, а Настя колола его зелеными глазами. На бледном красивом лице ее выступили розовые лепестки.

И никто не узнавал в нем прежнего подростка-слесаренка, но с первого же разу почувствовали, что приехал он неспроста и привез что-то новое, освежающее.

— Эх, ты, зеленая малина! Баптистка! Ах, Настя, Настя! — внезапно загрохотал Василий на всю обширную казарму. Его низкий голос ударился о почернелые стены, шевеля клочьями паутин.

Старуха Качуриха задыхалась от кашля и смеха:

— Будь ты неладный! Вот, молодо-зелено. И скажи, какой голосино нагулял, как жеребец стоялый!

2

От казармы до казармы утоптаны, точно вымощены, узкие тропы. Тропы, как мелкие ручьи, идут дальше, к крайним длинным зданиям — бывшей конторе и хозяйским амбарам. От них желобом — дорога на рудник Баяхту и Алексеевский прииск. Дальше по прииску и в тайгу только одни лыжные да собачьи следы. Санные дороги рыхлы и занесены снегом.

«И по дрова никто не ездит. Вот же обленились и опустились до какой степени, варначьи души! Приисковые постройки дожигают».

Василий посмотрел от дверей на занесенный снегом прииск, на проломанные крыши, обтесанные стены и в гневе стиснул зубы. Напряженные мускулы дрожали и наливались, а в глазах стоял соловый туман. Вчерашнее чувство обиды и злобы вернулось, овладело мыслями. Сзади хрипло скрипнула дверь. Никита с открытой грудью робко остановился на пороге.

Солнце в дымчатом кругу выходило из-за темных верхушек гор. В лесу, тут же на задах, слышался легкий треск. Сосны сквозь золотую ленту лучей щетинились прозрачными иголками.

Вчера на солнцепеках дорога под ногами мякла, а сегодня замерзший слой снега сжался в крупинки и хробостит под ногами.

«Стало быть, есть наст», — подумал Василий и задорно крикнул:

— Никита! Тащи лыжи!

Никита засуетился в приготовлениях. Дружески-покорно заглядывал в загоревшее лицо товарища и подлаживал ремни.

— Лыжи, брат, почем зря — камусные, только и житья-бытья, — хвастливо заметил он.

Солнце плыло над стрельчатого макушкою Баяхтинского хребта. Над тайгою повисло седоватое марево. Василий вскинул винтовку и пустил вперед себя собаку, рванувшуюся с поводка.

Около соседней казармы старик в сером изрешеченном азяме и тюменских броднях-опорках тесал кедровое бревно и отлетавшие щепки бросал на костер под таган. Смолье теплилось ярко и беззвучно, как масло в жировке, пуская смолистый запах.

— Талан на майдан! — сказал Василий, придерживая собаку.

Старик поднял выцветшие чужие глаза. Заметно дивился военной форме и, только вглядевшись, выпустил топор.

— Васюха!.. Ядят тя волки! Ты откедова? Ах ты, блудень! Пришел?..

— Качура! Лесной ты леший! — вскрикнул в свою очередь Василий.

Синие с трещинами губы Качуры ткнулись в обмороженную щеку Василия.

— Пошто не наведал стариков? Зачахли мы тут. Вот хорошо, что ты… Ах, ядят тя егорьвы собаки! Куда же ты? Завертывай в халупу! Гостевать будем.

— Нет, надо на Баяхту, кости размять, а может, и козенку бабахну — видишь, погода-то!

— Да, наст куда с добром… А у меня, Вася, и ружьишко тю-тю, — сказал сокрушенно старик.

Василий поправил ремни и подвязал лыжи. Они, шебарша, лизнули ледянистую корку снега.

Василий оглянулся и издали крикнул:

— Заверну, Качура, обязательно заверну!

От непривычки покачивало и слегка дрожали ноги. Но, пройдя саженей десять, он взял под гору полный ход. Собака, слегка взвизгивая, едва заметно маячила в снежном вихре.

Качура с открытым ртом долго смотрел вслед и вскрикнул:

— Ай и ловкач! Не забыл — скажи! Этак и голову немудрено свернуть.

Василий, раскачиваясь из стороны в сторону, все быстрее двигал ногами. Вот он прошел мимо драг и нырнул в тайгу. Колючие ветки хлестнули ему в лицо, а за ворот посыпались заледеневшие снежинки.

Солнце описало дугу и выше поднялось над вершинами леса. Туман редкой сетью уходил ввысь. Под лыжами уже не шуршало — они беззвучно давили снежную корку. Как тонкий резец, два следа лыжниц оставались сзади.

Перевалив вторую покать, Василий остановился и сел на ствол колодины, выступившей одним концом из трехаршинного снега. Из-за ворота красного полушубка валил пар, а ресницы и верхнюю губу стягивало ледяными сосульками. Заиндевелая собака калачиком завернулась у него под ногами и часто дышала.

Василий бросил ей сухарь и сам с жадностью начал хрустеть другим.

В приятной свежести, как после бани, отдыхало тело. Мысленно прикидывал, сколько прошел. В памяти воскресли когда-то знакомые затеси, летние тропы, ручьи и хребты. Всего выходило около десяти верст.

Сам удивился и улыбнулся. После каторжной работы по сбору продразверстки, после бешеной кутерьмы, ругани, неприятностей с мужиками, ночных сходок в облаках самосадочного самогонного дыма, после всего, через что он прошел в эти годы, грудь поднималась ровно и легко. Только ноющей занозой глубоко внутри шевелилась обида за прииск.

«Ведь если бы все сгорело в пожарах войны, а то отдали на разграбление хамью! Пропили, пролежали…»

В дальней пади, что тянулась впереди, тяжелый звук раскатился по вершинам леса. Собака с лаем кинулась на выстрел.

Когти с визгом царапали поверхность снежного пласта. Василий перекинул через плечо сумку и пошел за собакой.

Безлесая падь узким желобом уходила вниз, к болотам. Лыжи быстро неслись на покать, оставляя позади словно вихри пуха. Чтобы сдерживать бег, Василий все время держал одну лыжу на ребро и тормозил сорванным с дерева суком.

От встречного ветра свистело в ушах, а глаза застилал легкий туман.

Собака, как черный мяч, стремительно катилась вниз и ворчала. Но вот она остановилась, мокрая шерсть седыми слитками защетинилась на хребте. А затем, ворча и взвизгивая, она мелькнула вправо между редкими деревьями. Василий поставил лыжи на упор и приостановился. От охотничьего задора сердце учащенно билось, а ноги в коленях дрожали и подгибались. Через мгновение между редкими кедрами послышался тяжелый глухой хруст.

Василий торопливо сорвал с плеча винтовку. Сверкнул засеребрившийся от легкого инея ствол. Хруст приближался… И вот в снежном бусе, вздымаясь на задних ногах и отмахиваясь головой от наседавшей собаки, огромный олень буравил снег.

Собака кружила зверя из стороны в сторону, хватая то за морду, то за задние ноги.



Олень, завидя охотника, изменил направление, кряхтя, прибавил ходу. Василий опустил ружье.

«Можно живого поймать», — подумал он.

Зверь выскочил на бугорок и по мелкому снегу пошел быстрее. Подзадоренный Василий, изогнувшись, прибавлял шаг.

Испуганный олень, высоко подбрасывая то голову, то зад, заметно уходил от охотника и собаки. Собака, догоняя его, вытянувшись, почти касаясь брюхом земли и бороздя мордою снег, отставала все дальше и дальше.

Обогнув густой куст, зверь свернул в лощину и ухнул в снег, как в глубокую яму. Подымаясь на дыбы, он испуганно и сердито метался от подбежавшей собаки. Завидя Василия, прыгнул от него два раза и, выбившись из сил, весь дергаясь, с высунутым языком, растянулся, выкинув голову на верх снежного пласта. С прикатанной шерсти и морды сыпались крупные сероватые капли пота.

Василий наклонился и провел рукой по мокрой голове оленя. Зверь прыгнул вперед и снова свалился. Глаза его залились желтоватой мутью.

Собака с отчаянным визгом прыгала, вырывая клочья остистой шерсти из спины животного.

Василий отогнал ее прикладом.

И в этот же момент, отвязывая ремни от винтовки, он совсем близко услышал голоса людей. Через минуту двое охотников, в дохах с распахнутыми грудями, спускались по покати оленьим следом.

— Вот он, якорь его, — крикнул передний. — Го-гох! Другому попал… Но нет, брат, добыча пополам, а то и тятю с мамой не увидишь…

Василий из-под ладони всматривался в подходивших, и в то же время другая рука туго сжимала накаленный морозом ствол винтовки.

— Пополам, так пополам, какие разговоры! — шутя крикнул он. И тут же углы губ растянулись в улыбке. — Ах ты, птица ты мымра, волосяные крылья! Черт ты, Вихлястый! Когда это ты насобачился на пушку брать?

И Василий обхватил обеими руками курносого драгера Вихлястого. Оба они были одинакового роста и одних лет. Но Вихлястый выглядел старше, шатко держалась на ногах его нескладная фигура.

— Как же мне твоя бабенция не сказала, что ты здесь? Ну как, дружба, живешь? А это кто?

Среднего роста плотный человек с упрямым лбом, который выпирал из-под тонкой выпоротковой шапки, испытующе, с улыбкой, сверлил своими черными глазами лицо Василия.

— Да техник Яхонтов! Ума, брат, сума в этой голове. Это тебе не жабья копоть… Наш вождь всего боровского честного пролетариата. Он с Ленских сюда перекочевал. Мы с ним только что говорили о приисках, и тебя поминали. Измотало его безделье, и маракуем летом завернуть здесь кое-что.

— Что-то не помню… — Василий почесал себе лоб и протянул руку Яхонтову, и тут же почувствовал крепость его руки. — Дурят тут ребятишки. Полечить бы орясиной, ох, как надо! — усмехнулся он.

Яхонтов снова кольнул его острым блеском глаз.

— Так скоро? — растяжно пробасил он. — С наскоку — и на полати? А если шею вывихнете?

Василий незлобиво взглянул на техника.

Солнце вместе с голубым полукружием скатывалось за темную стену лесов. В тайге потрескивало. Василий начинал чувствовать холод от прилипшей к телу рубахи.

Олень лежал не шевелясь, часто дыша.

— Надо кончать, — сказал Вихлястый, выплевывая желтый огрызок цигарки.

— Да, пожалуй, время-то не рано, — согласился Яхонтов. — Отдохнет еще, тогда новую баню задаст.

Вихлястый щелкнул затвором и в раздумье взглянул на Василия.

— Может, ты, Васюха, чебурахнешь?

— Нет, хлопай ты.

— Да бей же! — рассердился Яхонтов.

Вихлястый прижал к плечу ложу винтовки. Выстрел, затем эхо где-то далеко в темных вершинах долго гудело перекатом.

Муть накрывала тайгу. Звезды яркими огоньками вспыхивали и мелькали сквозь густые ветви пихтачей и кедров. Тайга огородила костер и охотников. И только изредка из мертвой тиши долетало тяжелое хлопанье крыльев: это сонные глухари срывались с ветвей и усаживались обратно.

На ночлег охотники расположились тут же, посредине густого леса. Освежеванного оленя Вихлястый разрубил на три равные части и всем задал работу.

Василий с Яхонтовым срубили кедр и мельчили его на короткие чурки, а Вихлястый пристраивал лыжи на нарты и ладил надью[2].

В глубокой, почти доходящей до груди снежной яме ярко горело, казалось, плавилось смолье. А когда работа была закончена, Вихлястый скомандовал на ужин. Сначала на Шашлыки жарили печенку, которая и без соли была хороша.

С голоду Василий обкусывал подгорелые края куска и снова жарил.

Яхонтов остановил его:

— Обождите! Не портите свадьбу!

Он достал из-за пазухи походную баклагу и подал ее Василию.

— Вот, хоть вы и продкомиссар, говорите, а на охоте и святые пивали, — дергайте! Первак — я те дам!

Василий крутил головой, а из глаз выступили слезы. Вихлястый долго держал баклагу над лицом, потом забулькал и передал ее Яхонтову.

Ужинали с тройным аппетитом. Василий чувствовал легкое опьянение и приятную теплоту. От костра курило смолой, пахло талым снегом. Ноги слегка ломило. Тело после сильного непривычного напряжения нежилось на мягких пихтовых ветвях.

Яхонтов даже унты снял, а Вихлястый, почти касаясь щеки Василия, надтреснутым высоким голосом будоражил свои и чужие обиды.

— Воевали, воевали, а шиш, видать, завоевали… Васька, да де же оно, равенство, когда, примерно, все поют с чужого тону? Вот я бы, примерно, драгер, слесарь и красный партизан, захотел по-своему? Нет, ша… Дисциплина человека слопала. Разве за это воевали? В учреждениях — погонники да спекулянты. Вася, да как же они нас осаврасили! Нет правильных людей… Вот техник Яхонтов, без малого инженер и свой человек, а бродяжит с ружьем, потому — правильности нет. Забросили прииск, миллионное дело. И ни гу-гу… Еграшка Сунцов здесь царь и бог.

Яхонтов искоса посматривал на Василия, ожидая возражений и будто изучая его.

Позевывая и вытягивая ноги к огню, Василий усмехнулся:

— Чудачите вы тут, ребятушки. От безделья ошарашило вам головы. У всех одна песня, а дела нет.

— Это вы верно сказали, — чеканно, с ударением, поддержал Яхонтов. — Все мы здесь только воем. Вы первый человек, который заговорил о деле. Только, боюсь, и вы сломаете голову. Здесь не прииск, а Мамаево побоище.

С юга, с гор, чуть-чуть колыхнул ветерок. Шумом отдаленной мельницы встрепенулась тайга. И разговоры легкими птицами закружились вокруг костра. Каждый вспоминал свою историю.

Из отрывков, из смутных воспоминаний намечались пути каждого, и шли эти пути под свинцовыми дождями, в удушливом огне, кровью обагренные.

И Василий из сказанного понял нутром, что Яхонтова и Вихлястого занимают те же самые мысли. В глубине души он чувствовал, что нашел здесь для себя опору в предстоящей борьбе с тунгусниками и спиртоносами.

Раздумывая таким образом, он решил завтра же вернуться снова в Боровое и созвать рабочих.

Только под утро притихли.

Из-за темных гор сероватой паутиной расплывалась полоса рассвета. Звезды, как заливаемые дождем огоньки, гасли одна за другою.

3

На восходе солнца Настя бегала от казармы к казарме. Никита пропал с вечера и утром его еще не было дома. Во всех закоптелых, с паутинами и вонью квартирах плескался разговор об одном и том же:

— Приехал Еграха Сунцов. Обоз с провизией идет…

По высоким утрамбованным тропам топтались бабы, ребятишки. Теплый ветерок шевелил вершины леса, лохматил тряпье на плечах рабочих. Приискатели с обросшими сонными лицами из-под ладоней всматривались в Алексеевскую дорогу, а затем гуськом тянулись к мастерским и дальше — к драгам. Над прииском серыми столбами поднимался дым и кудрявился вместе с легким туманом.

— Ты что, девка, суматошишься? — одернула около дверей своей казармы старуха Качуриха Настю за рукав продырявленного военного полушубка. Лицо старухи дрожало похмельной старческой дрожью, а из углов выцветших глаз по носу насохли гноевые бороздки. Настя повернула к ней свое строгое лицо. В ее васильковых глазах горели отвращение и упрек. По лицу Качурихи догадалась, что Никита пил с ними всю ночь.

Настя круглой кубышкой вкатилась под темную крышу казармы, и через минуту оттуда послышалась ее надрывная ругань.

Бабы, ребятишки, сталкивая друг друга в снег, рваной ревущей кучей обступили двери Качуриной квартиры.

— Представление! Первое действие! Вход за три сухаря! — балагурил высокий парень с расплюснутым носом, притопывая большими полуболотными сапогами.

Из казармы слышались частые шлепки и человеческий хрип. Парень откинул дверь и, повернувшись к гогочущей толпе, закричал:

— Контракт на пять минут!

Любопытные бабы, цепляясь друг за друга, запрудили дверь. Наперерыв кричали:

— Прибавь, Настасья! По мусолам-то, по мусолам! Не все им изгаляться над бабами. Прибавь! Прибавь!

В темном углу казармы, на нарах, размахивая руками у себя под носом, ругательно бурчал старик Качура.

Встревоженный и взлохмаченный Никита долго подставлял под удары руки и наконец обозлился. Как поднятый медведь, он вскочил и, рыча, облапил Настю сильными руками.

Толпа заулюлюкала.

Настя кукольной игрушкой взлетела кверху и вцепилась в густую льняную кучу Никитиных волос. Толпа ворвалась в дверь. Бабы курами закудахтали, навалились с разных сторон. Дергали за лохмотья, за волосы и щипали Никиту.

Парень с расплюснутым носом, пересиливая шум, потешался:

— На улицу их! В снег!

Забежав сзади, он толкнул обступивших баб, и вся ревущая и хрипящая масса кучей вывалилась за порог казармы.

Лицо Никиты залилось кровью, а в волосах и бороде заплелись клочья сухой осоки.

Парень с расплюснутым носом набрал в руку снегу и умыл им лицо Никиты.

В толпе, на руках баб, рыдала Настя.

— И все-то люди, как люди! Последнюю юбчонку прола-ка-а-ал!

Но на нее уже не обращали внимания.

С Алексеевской дороги послышался скрип саней и визгливый звон колокольцев. Треск упряжки отдавался в тайге тяжелыми отрывчатыми шорохами. Голоса ямщиков сливались с общим шумом.

Вот в узком, как белая лента, проулке показалась первая дуга, и праздная толпа боровских жителей бросилась навстречу обозу.

Истощенные, подобравшиеся лошади едва тянули возы по узкой дороге. На крутом взвозе около самого прииска передовик остановился, и весь обоз скучился. Голодные кони рвали мешки с хлебом. Передние, не сдержав натиска, лезли на сани, сбивались в сторону и по самую спину увязали в снегу.

Вывалившиеся навстречу золотничники бросились помогать ямщикам.

С десяток человек, уцепившись за сани и оглобли, с уханьем и свистом выводили одну за другой подводы на взгорок. Все знали, что ямщики привезли самогон, и почти каждый старался подделаться к ним, чтобы выпить нашармака.

Около большого здания бывшей конторы прииска, под навесами, подводы остановились в стройном порядке. Ямщики щелкали кнутами, загоняя лошадей. Бабы поочередно и наперебой зазывали их на постой:

— К нам милости просим — зимовье свободно и тепло!

— А у нас и сенишко найдется, и сохатина сушеная есть!

— По три калача с человека в сутки берем, чай, ежели што, сварить можно…

Но ямщики не торопились. Вразвалку переходили они от подводы к подводе и, улыбаясь в бороды, убирали лошадей на выстойку.

Еще ранним вечером прииск огласился песнями и ущемленными взвизгами гармошек. От казармы к казарме в обнимку мужчины и женщины потянулись подвыпившей компанией. Подмерзшие лошади, побрякивая колокольцами, топтались около прикрепленных к оглоблям препонов.

Затянувшиеся туманом горы гулким эхом отзывались ожившему Боровому.

Радовалось сердце Евграфа Ивановича Сунцова. Верхом на круглом малорослом иноходце, в новом черном полушубке и расшитых бисером унтах, он подъезжал то к одной, то к другой компании.

На шее у него и через плечо развевался белый шарф. И везде его встречали веселыми криками:

— Живем, Еграха!

Бойко повертываясь, Евграф Иванович улыбался белками цыганских глаз золотничникам.

Сунцов поселился на Боровом год тому назад и вот уже второй раз пригнал обоз. Приискатели знали только одно, что он бывший тунгусник из Туруханска и парень-жох! В течение последних лет на глазах у всех Евграф Сунцов богател, но не скупился при крайней нужде выручить хлебом, который у него не переводился.

Зато всю летнюю добычу золота он забрал себе.

По замашкам и привычкам догадывались, что семья Сунцовых не из простых. Недавно Евграф Иванович привез с Баяхты пианино, и его кудрявая красавица сестра день и ночь брякала на этой барской музыке, а жухлая, как выдра, жена собирала баб и устраивала с ними баптистские моления. Говорили также, что она из ревности к сестре ножом пыряла мужа.

Да какое кому дело? Все знали, что на этом золотом клочке земли, оторванном от всего живого мира, без Евграфа они умерли бы с голоду. И никому не было дела до того, что Сунцовы занимают лучшую квартиру, хотя втихомолку в последнее время гнездился и полз по углам глухой бабий ропот:

— Вот, говорили оратели — буржуев не будет. А оно, смотри!

— Да чего там — побасенки одни. Как был наш брат Кузька, так он и до скончания века будет горе куликать!

Подъезжая к большой артели, Сунцов отпустил поводья и нажал ногами в бока горячившемуся иноходцу. Лошадь под рев баб бросилась в кучу, но Сунцов вздернул поводья и осадил ее на задние ноги:

— Испугались? — крикнул сипловатым голосом. Его цыганские глаза смеялись, а на смуглом, еще молодом лице стягивалась в коросту обмороженная кожа.

— Живем, ребятишки, и никаких козырей! — еще громче крикнул он, ловко спрыгивая с седла.

— И хлеб жуем! — пьяным хохотом отозвались в толпе.

Сунцов взял коня под уздцы и выпрямился так, что иноходец головою тыкался к нему в спину.

Пьяная компания обступила и стянулась кольцом.

— Если у кого не на что покупать хлеб, приходи — выручу, — сказал он, всматриваясь в сторону Баяхтинской дороги. — Только уговор дороже денег — золотишко не сдавать на сторону. А потом же я расходы имею по поездке… Прохарчился, как мамин сын…

Но Сунцову договорить не удалось.

Василий с Вихлястым и техником Яхонтовым выходили из-за угла казармы. На связанных в кучу лыжах каждый из них вез окровавленные части оленьей туши. Толпа загоготала:

— Мясо! Вот в пору — выпивка и закуска.

Но, завидя Василия, остепенилась.

Со слов Насти и Качурихи уже знали, что на прииск приехал Василий с какими-то «полномочиями».

— Он или нет? — шептались бабы.

— Какой важнецкий стал!

— Мотри, каким гоголем выступает, што твой офицер!

Мужчины вызывающе, исподлобья мерили глазами Василия.

Весь в поту и куржаке, он остановился посредине круга. Глаза обожгли собравшихся и встретились с такими же колючими и упрямыми глазами Еграхи Сунцова. Они поняли друг друга и так же одновременно отвели глаза в сторону, как и встретились.

Сунцов повернулся на каблуках и легко взлетел в седло.

В морозном воздухе в горах отдавалось визгливое цоканье копыт разгоряченного иноходца. Под взмах руки лошадь приседала и долгими скачками рвала вперед.

Прищуренными глазами Василий долго смотрел вслед, не обращая внимания на обступившую его публику. И, будто про себя, сказал:

— Это и есть боровский коновод? Здорово летаешь, да где-то сядешь?!

— А зачем же оскорблять, товарищ? — крикнул чей-то пьяный голос.

— Не знамши человека, — подхватили другие, — стараются уязвить, оплевать… Вот все теперь так пошло! Не поймамши птицы, щиплют перо.

— Вишь, с каким храпом заявился. А по правде-то сказать, если бы не Еграха, чо бы кусал народ?

— А ты не гыркай! Такая же сволочь горластая! Эх вы, барахольщики! За Еграшку держитесь, лизоблюды, а свово парня опешить норовите, не обогревши места. Да кто он вам?

Василий сквозь шум узнал этот голос. Никита без шапки, расталкивая публику, пробирался к нему.

— Дергай, Васюха, и шабаш! Ударь по кумполу, штобы зазвонило!

— Да ты што, парень, осапател? Чего молчишь-то? — добивался Никита, хватая его за ворот шинели. — Я, брат, тут агитнул за тебя. Разобьем Еграхину компанию вдрызг!

Его оттолкнул Вихлястый.

— А ты накорми сначала человека! А то пристал как банный лист… Небось не спросил, сколько верст отхватили.

Василий еще раз оглянул собравшихся и дернул за веревку лыжи.

Никита, суетясь, старался помочь, но оступился с тропы и завязил в снегу бродень. Толпа разразилась пьяным хохотом.

Не раздеваясь, без ужина Василий свалился на нары. Настя вскользь взглянула и заметила, что на лице у него переплетались чуть заметные морщины, а подглазницы посинели.

— Заболел, что ли? — допрашивала она, дергая его за ногу. — Да ты каку язву молчишь-то! Оканунился ли, чо ли?

Но Василий сопел, занятый своими невеселыми думами. В казарме шумела железная печь и ворчал закипающий котелок. Никита подсел к Василию и заплетающимся языком говорил:

— Из-за тебя выпил… Ты растревожил душу… А все-таки наша возьмет. Еграшкину сволочь разметем по матушке-борели[3]. Поверь мне, Васюха… Я и на Баяхту заказал… А вчера у нас было собрание у Качуры. Все старые приискатели за тебя, как щетина. Вот гляди-гляди — сюда нагрянут.



4

Легким лебедем пролетел утренник. В воздухе кружились белые пушинки снега. Густой туман сеял как из сита. Над тайгою и прииском неводами расстилались дымчатые облака. Темные волны их нависли на крыши построек и вершины гор.

…Красное, без лучей поднималось солнце.

По восходу знали о приближении оттепели.

Василий торопливым шагом направился от Никитиной казармы. На его обветренных щеках курчавились колечки куржака, и широкие скулы вздрагивали в такт шагам. Придерживая правой рукой желтую кобуру, а левой — длинные полы кавалерийской шинели, он не смотрел на мелькающие впереди — в мороке и инее — тени, и сам шел такою же длинною тенью в журчащий говор и сутолоку.

И опять на пути встал Евграф Сунцов.

Обрюзглый с похмелья, краснолицый от мороза, он прохаживался между возов в сопровождении молодой круглой женщины.

Обернувшись через плечо, Василий встретился с глазами женщины — черными, большими, но не хитрыми, как у Евграфа Сунцова.

Она бросила косой взгляд на маузер Василия, длинные полы шинели и, спрятав улыбку, отвернулась к возам.

На санях в стройном порядке дыбом стояли развязанные мешки с мукою, лагуны самогона, капуста в кадках, творог и кружки мороженого молока.

Вокруг возов по утоптанным буграм бабы в птичьем переполохе трепали в руках мужицкое добро.

Ямщики ведрами, кадушками и просто пригоршнями размеривали муку.

Покупателей не зазывали — они сами, как оводы в июльский день, облепляли подводы.

С другого конца, от драг, задыхаясь в торопежке и в давке, золотничники заваливали ямщиков приисковой рухлядью.

К Василию подошли техник Яхонтов и Вихлястый.

— Вот, видите нашу барахолку… Все чалдонье перевозило домой, — мрачно бросил Яхонтов, не глядя на Василия.

Василий покосился на него и молча дернул за ворот проходящего старика. Из рук приискателя рассыпалось на снег целое беремя напильников, зубил и две кайлы. Он в недоумении разинул рот и налитыми кровью глазами взглянул снизу вверх в пылающие глаза Василия:

— Да ты што, парень, балуешься, али как?

Старика одолевала дрожь. На его худых плечах, будто от ветра, трепались желтые лоскутья азяма.

— Загоняешь, говоришь, приисковые шуры-муры, старая крыса?

И старик понял, что не в шутку Василий выбил у него вещи из рук. Вокруг них нарастала куча людей, замыкая плотным кольцом.

— А люди-то?.. А жить-то чем? — бессвязно лепетал старик. — Ты вот на пайках раздобрел, а нам как?

Василий оттолкнул его и выпрямил широкую грудь. На залитом краской лице пробежала судорога. На щеки лег багровый румянец.

У возов остались только ямщики. Тунгусники и спиртоносы косились на невиданное оружие. Толпа росла. Старые приискатели пробирались ближе и, улыбаясь, следили жадными глазами за вздрагиванием меховой шапки на голове Василия.

Давно приискатели не слышали здесь таких слов:

— А вы саранчой транжирите приисковое богатство… А дальше что? Мужик за мешок отрубей перетащит всю драгу и поставит ее там курам на седало или на часовню. И будет молиться. А вы пустите его с оглоблей в рот. И я, как ваш товарищ, не позволю растаскивать народное добро. Продукты мы оставляем здесь!

В толпе хлестнул взрыв негодования и одобрения:

— Не имеешь права!

— Как это, не имеешь?!

— Полное право имеем прижать, — пискнул бабий голос Вихлястого.

Ямщики, трепля косматыми бородами, в испуге заметались около возов. В сплошном реве загорелись отчаянные споры.

Техник Яхонтов сделал жест рукою и залез на торчащий из снега широкий пень. Упрямый лоб глубоко разрезала продольная борозда, а из-под густых бровей острием бритвы сверлили черные глаза. Не поднимая головы, натужно собирая морщины на лбу, не сказал, а отрубил:

— Я вполне и бесповоротно поддерживаю слова товарища Медведева. Рабочий без производства, что мужик без телеги. У нас одни голые руки остаются, и их некуда девать. Ангара слопает до последу все имущество прииска, ну а дальше что?

Шум голосов и лошадиной упряжки поглотил последние слова Яхонтова. Передняя подвода тронулась с места, а за нею, стуча о поперечины саней и наскакивая на воза, потянулись другие.

Ангарец с рыжей бородой направил прямо в гущу горячего коня, но Василий ухватился за вожжи и осадил лошадь на задние ноги.

— Стой, чертово помело! — захрипел он.

Из-под белых ресниц драгера часто мигали серые маленькие глаза.

— Стой! Все реквизируется, понял?

Бабы в переполохе шарахнулись в сторону. Увязали в снегу и гудели, задыхаясь от своего крика.

Ангарец, в бешенстве передергивая вожжами, поставил коня на дыбы.

— Ты что, сволочь, давить рабочий народ?! — закричал Никита, замахиваясь кайлой.

Мужик опустил вожжи и клубком скатился за головки саней. В испуге он застонал, как из-под земли:

— Что же это, товарищи? Дневной грабеж! Убийство!

Из-за возов сквозь кучу столпившихся ямщиков пробрался Сунцов.

Ободренные его появлением, закоренелые тунгусники и спиртоносы зажали теснее круг около Василия с Яхонтовым.

— Ваш мандат на право реквизиции? — обратился он к Василию.

Голос Сунцова слегка дрожал. По раздувающимся ноздрям и бегающим глазам Василий понял, что противник дрогнул, и взмахнул маузером.

Сунцов, закатывая белки, попятился назад. В толпе, за спиной у Василия, пронесся громкий хохот, а среди тунгусников и спиртоносов шипенье.

— Накололся на своего, — хихикнул кто-то в толпе.

— Это не то, что с нашим братом! — подхватил другой.

Василий шагнул к Сунцову и рванул его за грудь.

— Ты кто здесь такой?

— Вы оставьте, гражданин, — задыхаясь, вырвался Сунцов. — Я, может быть, действую на законном основании, а вы какое право имеете делать самочинство?

Василий обернулся назад и дико расхохотался.

— Слыхали?! Контра заговорила о законных основаниях…

Между ними выросла девушка в оленьей дохе. Ее выдровая шапочка сбилась на затылок, и глаза Василия на мгновение остановились на проборе черных волос с завитками на висках.

А она, бросая пугливые взгляды, увлекла Сунцова в толпу.

Никита вскочил на сани и вопросительно посмотрел на Василия.

— Гнать к амбарам?

Василий кивнул ему.

Подводчик ухватился за вожжи, но не удержался, отлетел в сторону.

Несколько человек старых приискателей во главе с Яхонтовым отгоняли одну за другой подводы. Золотничники и ямщики, потрясая криками воздух, хлынули за обозом.

Под ногами в беспорядочной свалке путались затоптанные в снег инструменты.

Солнце медленно скатывалось за гребни ближних гор. С юга тянул теплый ветерок и шептался с лесной хвоей.

5

На углу бывшей конторы трепались от ветра пожелтевшие, вырванные из старой конторской книги, листы бумаги — объявление о собрании.

Карандашные буквы косыми линиями пересекали красные графы, и на конце каждого слова красовались хвостики с закорючками:

«Обчее собрание всех рабочих, как мужчин, так и женщин.

На повестке — выборы ревкома и рудкома».

Мужчины, почесывая затылки, улыбались, а голоса баб раскатывались в звонком смехе:

— Комы-комы — не знакомы… Хлеб забрали, а как-то накормите?

— Рудком-то, знакомо слово, а ревком — должно, от реву ли, как ли?

— Ничего не разберешь!

Недоумения рассеяла шутка Евграфа Сунцова:

— Это, ребята, не про русских писано тут.

Его жена, сухая, маленькая, в оленьем мешке, взвизгивала от хохота, показывая золотые зубы.

Оглянулась на нахмуренного Вихлястого и закатила насмешливо зеленые глаза.

У Вихлястого сморщилось желтое, точно копченое, лицо и дернулась бровь. Отвернулся и выплюнул слова, точно рашпилем по ржавому железу:

— Самой грош цена, а в плевалку золота на сотню напихала.

Около объявлений появился веселый парень с расплюснутым носом. Парня встретили восторженным криком:

— Вот Ганька-шахтер! Он мастак по грамоте… Всю подноготную под голик раскроет… Пусти его, кобылка!

А Ганька уже корчил широкую арбузообразную физиономию в тонких бороздочках морщин, отчего бабы тряслись и покатывались в припадке смеха.

— Ком в спину… Ком в голову… Ком в брюхо, а вместо касторки — еловое сало. И через месяц в могилевскую губернию! — острил Ганька, покусывая тонкие злые губы.

Около угла, упершись острым плечом в кромку бревна, тряс азямом старик Качура. Его копченная от самосадки борода висела разрозненными клочками, а с конца носа падала капля за каплей на захватанную до лоска одежду.

— Мойте, мойте зубы-то! — укоризненно кивнул он на баб. — Над чем ржете, как кобылы на овес?!

Ганька схватил его за опояску и, втаскивая в круг, заорал:

— Вон он предраспред, коптелый дед. Ума сума, а заплат палата!

И тряхнул за опояску кувырком в снег.

Толпа грохнула, опьяненная зрелищем.

Качура, вихляясь и подпрыгивая, махал около груди Ганьки сморщенным кулаком, стараясь достать до лица, и на потеху публике плюнул в его сторону.

— Эх ты, крыночная блудница! Варнак третьего сорта! — голос старика срывался и пищал.

При появлении Василия смолкли. И только бабы сквозь ветхие полушалки пускали защемленные смешки. Мужчины косо и загадочно щупали глазами плотно перетянутую фигуру Василия.

На поклон отвечали нехотя, холодно и даже с лукавой улыбкой.

Это кучка сунцовских приятелей.

— Видишь, как выхолены комиссары, а нашего брата короста заела, — сказал Ганька, толкнув Качуру в плечо.

— Недаром пословица говорит: рабочий конь солому ест, а овес плясунам.

И опять ершом ощетинился Качура:

— А он кто? Эх, боталы, боталы! Не из дворян и князей каких-нибудь. Ежели порядки нам наводит свой парень, то к чему и над чем зубоскалить. Мы должны гордиться своим человеком!

А толпа исподтишка колола Качуру насмешками:

— Заткнись, вчера нашим, а сегодня — вашим… Видно, пайку получил от старого соседа?!

Ущемленный обидами тунгусников, старик махнул рукой и засеменил вслед за угрюмым Вихлястым в контору. Там уже собирались свои.

В дымном, пропахшем плесенью помещении вьются темные сети паутин, накопленных годами запустенья. Посредине большого зала Никита установил еще с утра громадную железную печь с трубами в крышу. Посредине помещения — с десяток искалеченных стульев на двух-трех ногах. С потолка прямо на голову сочится мутная капель.

Начиная от пола и до потолка, густым столбом шел пар вперемешку с едучим дымом. В углу под вершковым слоем пыли — одинокое знамя. Василий усмехнулся, когда прочел едва заметные тени на темном полотнище:

«Вся власть хозяину земли русской — Учредительному собранию».

— Всем служило в свое время, — кивнул Яхонтов.

Вскоре зал был запружен от передней стены до порога.

Двери не затворялись, и в них, как в трубу, валил дым и пар.

Ехидные смешки и говор стихли. Василий подошел к столу. С минуту молча всматривался в лица приискателей. Вспомнил прежний прииск и прежние лица рабочих. Со злобой сжал челюсти и отмахнул дым перед лицом. Толпа с азартом от нетерпения ширяла друг друга под бока:

— Вишь, думат, как лучше опутать народ.

— Не, должно, забыл, с чего начинать…

— Котелок заклинило. Изговорился весь чисто, видать…

Но, к удивлению всех, собрание открыл Вихлястый.

— Товарищи… Как мы специально ячейка и трудовой народ при советской власти, то председателем назначаем старика Качуру, а секретарем товарища Алеху Залетова. И как повестка собрания всем известна, то специально приступаем к докладу товарища Медведева.

Из угла послышался дребезжащий голос Сунцова:

— Это какая же такая ячейка объявилась?

И толпа от дверей подхватила. Резкими взрывами бухали голоса о пустые стены конторы:

— Сам себя выбрал? Вот те на!!!

— Да за каким лешаком нас сгоняли сюда?

— Как и раньше, самозванство пошло!

Это кричали опять сунцовские.

Василий говорил сначала совсем не то, что нужно.

— Колчак, покойник, тоже был за демократическую. Деникин, Юденич — тоже, и вы, стало быть, тоже?.. Но она весь подол обтрепала и всю прическу помяла, эта ваша демократическая… Опять хотите говорилку с теми, кто бьет по диктатуре пролетариата… Но нам нужно поставить прииски и золотым фондом ошарашить буржуя. И не говорилкой сделает это рабочий и крестьянин. Мы чихать хотели на говорилки. Берите покруче говорилыциков, за самую дыхалку. А гражданину Сунцову мы тоже работу дадим. Надо прищемить собачий хвост, когда он перед глазами болтается.

Из толпы:

— Просим без угроз, товарищ, и ближе к делу!

— Рабочий класс не может сейчас отдать управление черту лысому, и нечего тут трепать. Кто не желает с нами, тому — тайга широка, а можем повернуть дело и другим манером… В ревком предлагаются Медведев, Вихлястый и Залетов, а в рудком — Яхонтов, Качура и Никита Лямин. А техническую братию притянем по трудмобилизации…

И не успел Василий докончить, как из углов закричали. Казалось, порыв налетевшей бури отдирал крышу здания:

— Себя-то не забыл!

— И своих тоже…

— И Борис Николаевич продался, а еще интеллигент! На хлеб потянуло…

— А вам не глянется, так вон отсюда!

Качура вскочил и в каком-то одичании крутил у себя перед носом трубкой.

От топота и криков дрожали стекла… Но Василий видел два лагеря, и глаза его горели в улыбке.

Старый приискатель, ростом под потолок, с сивой, как конский хвост, бородой и лицом Саваофа, схватил за грудки Евграфа Сунцова. Голос, как хриплое точило, резал ухо:

— Будя волынить! Ша!.. Заткнись!..

В свалке с шумом грохнулась железная печь… Толпа в давке застряла в дверях… Тунгусники с руганью покидали собрание.

Вихлястый с разбегу вытолкнул ногой широкую раму и, выскочив в окно, начал пригоршнями бросать снег на высыпавшиеся угли.

Когда пожар был затушен, в конторе остались только старые приискатели, которых Василий знал или видел раньше.

И будто только теперь начали узнавать его. Сразу заговорили о деле.

— Как живут города?

— Правда ли, что там всех собак поели?

— С чего начинать работу?

— Какую пайку определить?

В окна и открытую дверь тихо ползли теплые сумерки, и так же тихо укладывались тяжелые, непривычные думы. И в первый раз после семнадцатого года в стенах конторы пели, на зная слов, протяжно и нестройно «Интернационал». Глухие разрозненные голоса шли в таежную ночь…


Евграф ввалился в самую большую казарму. На широких нарах в кружок сидели десятка три пришлых сюда золотничников с взлохмаченными волосами и расстегнутыми воротниками рубах. Это была головка. Посредине майдана стояла черная от грязи лагушка с самогоном. На берестянке нарезаны большие куски свиного сала.

Казарма освещалась одним светцом, пристроенным к русской печи посредине помещения. Около светца верхом на скамейке лицом друг к другу два парня тешились в любимую игру. Они стравляли двух вшей: чья перетянет на свою сторону, тот выигрывал сухари и самогон.

Сунцов брезгливо поморщился, но, не подавая виду, привычно заскочил на нары в круг пьющего майдана.

К нему сразу протянулось несколько рук с деревянными чашками. Старый золотничник с безбородым сморщенным лицом оттолкнул остальных и протяжно зашамкал:

— Кобылка!.. Найдем почище…

Он поднялся и достал из сумки бутылку с желтым настоем.

— Вот, — стукнул он о берестянку, — по гостю будет и вино!

Старик вытер подолом залощенной рубахи чашку и налил ее Сунцову. Евграф Иванович приподнялся и протянул вперед руку.

Голоса смолкли.

— Гуляли ребята, — начал он, — да, видно, отгуляли. Перо вставляют нашему брату… Нашел волк на капкан — дергай в тайгу, пока нас псарня не слопала… Или лезь в этот капкан… Так вот куда — в капкан или лыжи смазывать дальше?!

Будто и стены и потолки разорвались пополам:

— Нашим потом и кровью пропахли прииски — в веру, в бога!

— Тайга ничья! Никто не сеял в ней золота!

— Новая пакость хуже старой!

— Нистожат народ на пайке и забивают баки пустоголовому рабочему пролетарии! — исступленно кричал Ганька.

Сунцов спустился с обрубка. С красного лица катился крупный пот, в глазах переливалась неуловимая муть.

— Не нам печалиться, ребята, — уже спокойнее начал он, озираясь по сторонам. — У них все шьется на живульку. Только глоткой мир потрясают…

И самодовольно рассмеялся:

— Американцы и немцы строят машины, а у нас накачивают политчехардой… Только зря думают здешние крикуны, что Еграха Сунцов один, как былинка в поле. Да если хотите знать — за нас все миллиардеры заграничные. Сегодня север ихний, а завтра товарищей коленом под мякоть — и ихних нет! Желаете, сейчас же получу деньги от иностранцев и закручу здесь карусель?!

— Это да… — замахал руками безбородый старик, давясь жвачкой.

По казарме шарахнулся пьяный смех.

— Проедят все, пролежат, проговорят, а потом снова амбары от ветра загудят.

— Ого-го! Это нашему козырю в масть!

— А местечко мы найдем, тайга не клином сошлась. Вон она, матушка-борель, до океана шваркай!

Только перед рассветом Сунцов вывалился из казармы. На сером фоне ярко выделялось его красное лицо. В горах резко отдавалось звонкое цоканье подков.

Из казармы вслед тянулась в грохоте и чаду старинная песня:

Ты к-а-а-л-и-нушка да с-а-а-м-а-линушкой.

Ай да ты не стой, не стой на горе-е-крутой!..

Пришлые золотничники пили мертвую, и Евграф Иванович знал, что они будут пить до тех пор, пока есть хлеб и самогон.

Еще вместе с покойным отцом он тунгусничал здесь, а вот пришли чужие порядки и перевернули все по-своему. Но не из таких Евграха Сунцов, чтобы падать духом. Тайга — пустыня, а хлеб и золото есть. Ну, махнуть на Калифорнийский, на Забытый, приискатели везде шляются.

Однако внутри копошился какой-то страх и злоба вместе: это медведевская угроза запала в сердце и шевелилась там змеей.

«Надо действовать осторожно, а то слопают “товарищи”», — шептал чей-то чужой голос.

Закинув за луку седла поводья, он соскочил с иноходца у своего крыльца. Разгоряченная лошадь привычно прыгнула через жерди забора и остановилась у стойла, потряхивая уздой. Она знала, что будет стоять здесь до утра, пока выспится хозяин и пустит ее к корму.

6

Рудком, ревком и распред поместились в одном здании — в старой конторе. Дыры в проломанных окнах затыканы травой, а снаружи Вихлястый еще с утра на второй день после собрания приколотил дощечку с надписью углем: «Рудуправление».

Внутри — три стола на всех служащих, а Качура с распредом приютились в углу, около ветхого топчана.

На изрытых каблуками полах и изрубленных подоконниках заплатами въелась засохшая грязь. Сиденьями служат четыре-пять обрубков и столько же безногих стульев. Посредине помещения все та же чугунная печь. Вверху, под самым потолком, в густых паутинах колышется чад. В дверях и на подоконниках, сидя и стоя, с утра до вечера в базарной сутолоке толкутся приискатели. И тут же, в облаках пыли, секретарь ревкома Залетов, бывший десятник, изо дня в день ворошил старинный шкаф с конторскими бумагами (книги уцелели, видимо, потому, что толстая бумага не годилась на раскурку).

На желтом маленьком лице Залетова чахлая бородка. Сквозь тонкую, еще фронтовую шинель выпирают узкие плечи. По росту и сложению секретарь похож на мальчика и с резвостью и задором подростка воюет в архивном склепе.

— Это вот тебе, Качура, на выдачу провизии!

И на скрипящий топчан летит толстая книга в матерчатом переплете.

— А завтра товарищ Медведев тебе секретаря мобилизнуть распорядился, Сунцову Валентину… Девка на ять… — хихикнул старику в бороду и снова катышком умчался к шкафу.

Качура, как старая лошадь, отмахнулся, точно от овода, и повернул сонное лицо в толпу.

И в этот же момент на топчан прилетел затасканный кусок мерзлой свинины.

Вплоть к самому столу протискалась Вихлястиха, полная грудь ее колыхалась, голос прерывался, глаза были дикие. И бабья трескотня раскатилась по конторе:

— Что, сам деле — за собак, што ли, считаете… Ты вот сам попробовал бы этой маслятины… В рожу бы натыкать… Кошка другой раз жирнее этой бывает. Мы на Ленских семь лет робили и не однова такую падлу не варили, а вы к чему приставлены?! Небось Никитка своей Насте не такой дал, а самый зад отлящил.

Толпа грохнула хохотом.

Из задних рядов вывалился на середину бородач. Жесткие усы старика топорщились и шевелились вместе с морщинами.

— Тише, кобылка, ш-ша!.. Мое слово будет такое: раз ты баба идейнова человека, то гожа или не гожа эта говядина, лопай за обе шшоки и не бреши на постную молитву, окаянная душа!

В толпе баб ручейком пробежал насмешливый колючий ропот:

— Вот как завши-то жисть куражат!

— Нате, девки. Без году неделя на должности и задается!..

Что твоя хозяйка прежняя.

— Харкнул бы ей, Качура, в гляделки-то, чтобы со смеху закатилась…

А Качура морщил подслеповатые сонные глаза и будто искал кого-то среди собравшихся.

На галдеж из-за дальнего стола поднялся Вихлястый и пьяной походкой направился к топчану.

— В чем дело?!

Завидя свою жену, одной хваткой за круглые плечи завернул ее лицом к дверям. Но бабы, как утки в испуге, дружным ревом вступились за нее:

— А ты языком болтай, да рукам воли не давай. Ячеешник таловый!

— Как ранее, так и теперь такие, видно, бабьи права…

— Ты словом улести, а не своими медвежьими лапами…

— Так, понужай их, бабы! Они распустили на вас собак, а вы должны показать им свои клыки! — крикнул Залетов, сморщив в шутку физиономию.

Василий, внакидку в красном полушубке, с улыбающимся лицом, приподнялся из-за стола и будто смехом кольнул баб в самое нутро:

— Молились вы тут, а видно, и баптистский бог велит баб колошматить как сидоровых коз.

Среди мужчин смех, остроты:

— Да бабу чем больше бьют, тем крепче любит.

Женщины не уступали:

— Черт вас любит, затхлых…

Василий вышел на середину, в самый круг баб. Черная куча волос заколыхалась на его голове. Острый подбородок вздрогнул, а глаза смеялись.

— Мы с вами еще сварганим работишку, бабы, когда немного оперимся. Вот только женорга бы нам выколупать! Завернем трудмобилизацию сначала и докажем мужчинам свою ухватку… А там швальную и детясли устроим…

И тут же хлопнул по плечу Вихлястиху:

— Вот кого бабьим руководом назначим — гвардеец женщина!

Со всех сторон не слаба! Приходи — проинструктируем, и навертывай на все сто процентов.

— Да, сваи забивать можно! — это опять мужчины.

А бабы надрывно вперебой плескали угарной бранью и насмешками:

— Гвардеец-то гвардеец, да только с другого конца!

Вихлястиха, отплевываясь во все стороны, легко выбежала во двор, и уже за дверями, покрытый смехом, послышался ее голос:

— Псы! Ошкоульники!

7

В один из вечеров после бесчисленных заседаний Василий одиноко бродил между разрушенных построек. По дороге и на узких тропах валялись разбросанные инструменты и просто куски ржавого железа. Над темными вершинами Баяхтинского хребта, в рваных облаках, над развалинами прииска едва мерцал крюк умирающей луны.

Чья воля отняла жизнь у этих омертвелых, ссутулившихся в белые сугробы драг? Паровой молот огромной кузницы тогда потрясал грохотом тайгу, а теперь из пустых закоптелых стен черною пастью оскалились чуть не доверху заметенные снегом отверстия, где висели тяжелые двери. Теперь двери изрублены на растопки, и у простенков только кое-где еще болтаются ржавые петли. С наметенных сугробов можно без затруднения взойти на крыши строений. Только раскопками можно узнать, что осталось в целости. А еще в семнадцатом году здесь были гладкие, под метелку вычищенные дороги…

В мастерских они проводили ночи в тяжелое время, когда на прииске царил казачий хмельной разгул, и отсюда же устроили нападение на карательный отряд. Василий был еще мальчиком.

На повороте к своей казарме он встретил Яхонтова. Сквозь бледную сетку лунных теней видно было, как упрямый лоб техника морщился, а глаза впивались далеко в темные мертвые дебри.

— Чертово провалище! — заговорил он, как всегда, размеренно и чеканно. — Сотни раз думал и передумал сняться с якоря, а все остаюсь, точно обреченный. Диковинная штука это — прошлое!.. Я ведь по тайге шляюсь пятнадцать лет, и становится страшно, когда подумаешь о выезде. А по ночам мне чудится ход машины и треск канатов, и когда подряд не сплю две-три ночи, то ухожу в тайгу лечиться… Хороший врач — тайга!

Они прошли уже Васильеву квартиру и по хорошо разъезженной дороге повернули влево, в тенигус[4]. На взгорье, около темной грани тайги, три окна смотрели тусклыми огнями. Там раньше была квартира управляющего, а теперь живет семья Сунцовых.

— Странная семья, — угрюмо продолжал Яхонтов, обрывая нить начатого разговора. — Я встречался еще с их отцом. Он в каком-то городе имел несколько домов — здорово грабил за квартиры, а сам почти всю жизнь скоротал здесь, в тайге, среди приискателей.

Сам он как будто из ссыльных цыган, а женился на дочери управляющего, вернее, увез девушку и скоро доконал ее. Учил детей…

— Чему? Своему ремеслу? — усмехнулся Василий.

— О, нет. Это само собой пришло, по наследственности, что ли? А на самом деле Евграф сбежал из последнего класса реального.

— А сестра?

У Яхонтова загорелись глаза, и Василий, заметив это, сморщил брови.

— Ну, сестра — из другой оперы. Она окончила гимназию и совсем не того сорта… Эта — маркой выше обыкновенного. Может петь, философствовать… А вот попала в эту прорву. Здесь все ржавеет. Вот я помогал вам и сам хочу работать, но иной раз сгорает нутро, и живешь только потому, что живешь! Будто с земли ушел куда-то человек, а на ней поселились другие существа, перевоплощенные черт знает во что. Я понимаю ваше марксистское объяснение событий и неизбежность разной там закономерности и знаю, что вы будете основательно возражать, но вот представьте, когда увидишь, как человек по-волчьи перегрызает горло за обглоданную кость своему же ближнему, то не хочется верить, что это человек. Ни религии, ни нравственности, ни сострадания!.. Над этими штуками я смеялся, а теперь вот думаю…

Они подходили вплотную к глазеющим тусклыми огнями окнам, и слух явственно уловил глухие звуки женского хора и звуки пианино.

— Вот она, чертовня, — указал пальцем Яхонтов на дом, в котором живут Сунцовы. — День грабит, а ночью молится, как дикарь над растерзанной им жертвой. Вот вам прогресс человеческой психологии! Табунизм? Нет, хуже…

Они повернули назад. С пригорка были чуть видны кисейные тени дыма, выходящего из множества труб. С южной стороны дохнула теплая волна, и снег почти не хрустел под ногами. В хребтах дробно, как треск медленно сваливающегося дерева, прокричала одинокая, видимо, вспугнутая птица. На прииске надрывисто заливалась воем собака.

Яхонтов нервно вздрогнул от неожиданной хватки за руку.

— Стой, брат, — почти крикнул Василий, выкинувши в воздух зажатый кулак. — Бездельная эта штука — ваша интеллигентская бессонница.

Может быть, потому, что мысли Яхонтова и слова были так мрачны, или потому, что на пути стало новое препятствие, не открывшееся в первые дни появления в Боровом, Василий снова, как перед боем, встрепенулся и насторожился.

— Ты не враг рабочему классу, — вижу тебя на аршин в земле, а этим вот рассуждением ты становишься врагом. Зажми зубы до треска, а не выпускай таких птиц на волю. Так теперь надо.

Они незаметно для себя дошли до казармы.

— Пойдем, посидим! — позвал Василий Яхонтова, уже не волнуясь.

В казарме в дыму, как и всегда, на полу и нарах сидели старые приискатели, но уже разговоры были не прежние. Говорил старик Качура и на полслове оборвал:

— А я те говорю — двинем… С такими, как Васюха и Борис Николаевич, можно…

У Качуры не было прежней землистой пелены на лице, а выцветшие мутные глаза отливали старческим тяжелым блеском. И Василий узнал в нем прежнего бунтаря, организатора забастовок и руководителя приискового подполья.

Появление Василия с Яхонтовым ободрило Вихлястого. Он вытянулся по-журавьи среди казармы и, тыча в грудь одному из приискателей, начал доказывать:

— Качура дело говорит. Одни мы, конешно, — фу! А надо притянуть Баяхту и Алексеевский. Там есть наши, а остальные придут, когда кусать нечего будет. Вот мое какое мнение.

Василий с размаху сбросил шинельку и, ухватив Вихлястого поперек, под общий смех собравшихся закружил его по казарме.

А на нарах нежной кошкой прижималась к Никите Настя. На ее круглом красивом лице еще ярче, чем в первое утро встречи, выступали розовые лепестки, а васильковые глаза подернулись маслянистой поволокой.

Никита с озабоченным лицом одной рукой теребил свою кудлатую бороду и незлобно отстранял другою жену:

— Ты же баптистка, а я большевик.

Как подброшенная пружиной, Настя спрыгнула с нар и, сверкая глазами, срамила в шутку мужа:

— Не таскался бы за чужой бабьей стороной да не лакал бы на последние злыдни… Бревном стал за эти годы! И какой согрев от вас был бабам! Днем — нужда, вечером — голод, а ночью — ты, пьяная лыва! Поди кишки-то все переело самогоном?!

Будто ругала, а масляная поволока в глазах лучила ласку и тепло. Никита и все присутствующие любовались Настей. А она, будто в поучение всем приисковым мужикам, продолжала:

— Ты думаешь, от доброго все бабы без животов и, как бешеные собаки, цапаются на бездельных посиделках и ворожат на лесного? Да какая это жизнь? Ни тебе поесть, ни тебе одеться, а у мужиков думки в самогон ушли… А нашу бабью подмогу забыли в отделку! Партизанами скрывались — кто вас, язвенских, наблюдал? А пришли домой — и час от часу не легче.

Никита насмешливо щурил серые глаза и тянул ворчащую трубку.

Один из приискателей в шутку хотел ухватить Настю, но она ловким толчком отбросила его руку и еще пуще ополчилась:

— Не лапай, парень! Такой же хлюст! Поди, бросил не одну, а пачками, — по шарам видно! Гляди, парень, как бы твово мастерства щенят не подбросила какая сюда…

И залилась хохотом; сразу стала прежней Настей, веселой девицей, не дававшей себя в обиду. В крутое время партизанщины Настя была надежной связью с блуждавшим вокруг прииска отрядом.

— Чертова ты, Настя, баба! — заговорил Василий. — Да разве тебе в эту куриную слепоту играть на баптистских спевках, когда из тебя выйдет хороший женорг. Я еще и раньше знал, что голова у тебя на умном месте приделана.

Настя строго взглянула на него и уже прежним, обидчивым и неприязненным голосом подавила веселое настроение.

— Ты по себе и о себе, а бога не подтыкай! Твоему делу я не помеха, и ты мне не суй в рот, чего я еще не хочу.

— Да врешь ты, трепачка проклятая… Ведь только что судачила о бабьих собраниях… А, язва! Одно слово — баба.

Никита закурил трубку и подсел к приискателям.

Разговаривали чуть не до рассвета.

А после ужина, когда в казарме остались трое, Настя, греясь около Никиты, расспрашивала Василия о городских порядках, об отношении советской власти к религии и женщине.

В мерцающих сумерках под гул железной печи мирно текла беседа, и Василий ощущал теплое успокоение. Сон уходил, а мысли, сменяя одна другую, заворошились скопом. И не мог понять сначала, отчего не спится…

«А ведь Яхонтов прав! Эта однобокость и забота о навалившихся тяжелою горою делах (на завтра и многие дни вперед) вывернет хоть кого». Но другая, непрошеная мысль протестовала.

Вслух, не отдавая отчета, спросил:

— А что, эта Валентина Сунцова с перцем? Звезда, видать?

Настя фыркнула в его сторону смешком:

— Звезда-то звезда, да не про тебя… Напрасно прицелился… Смотри, как бы техник Яхонтов не сломил тебе лен.

И загадочно, по-бабьи, намеками, похвалами почти до утра дразнила любопытство Василия.

— Они с ним, с Яхонтовым-то, пара… Давно он подкатывает коляску, да не так девка скроена! Так и держит его, видать, на сухом… А он все глазенки проглядел. Вот антилигент и то краем обходится, а тебе эта зазноба не к роже, поди-ка, парень!

— А и черт с ней, — зевнул Василий. — Теперь не до баб.

— Ой, не ври! Ой, не морочь! Разве я не видела, как ты уставился шарами на нее? Но только напрасно, а, впрочем, кто знает нашу сестру?!

— Да дрыхните вы к черту! — огрызнулся Никита, перевертываясь на другой бок.

И оттого, что здесь рядом чувствовал Василий маленькое счастье других, избыток собственных сил и накопленных желаний окончательно отшиб сон. Он поднялся и начал рыться в сумке.

— Ты что это? — прохрипел Никита.

— Надо написать информацию в город, да вот инструментов не найду.

— Брось, завтра сделаешь!

Но Василий отыскал и подживил светец.

Пламя смолья беззвучно бросало косые лучи на темные стены казармы. Около дверей тенью отражалась крупная фигура Василия, склоненная над высоким обрубком, служившим столом и сиденьем.

8

Квартира Сунцовых состояла из трех комнат. Около кухни была столовая, в двух остальных жили хозяева. Здесь сохранились необыкновенные для того времени и порядок, и уют. В комнатах мебель из красного дерева. Фикусы поднимаются до потолка, на стенах портреты, северные пейзажи, написанные масляными красками, по углам громаднейшие маральи рога. Всюду чучела птиц, белок, полярных лисиц. На полу бурые медвежьи шкуры. В углу, в передней, целая пирамида разнокалиберных ружей, патронташей и лыж. А поправее — стена-гардероб. Здесь висят оленьи дохи, песцовые тужурки, пыжиковые шапочки, несколько пар мужских и женских унтов.

В этом доме до семнадцатого года жил управляющий прииском инженер Стульчинский. Он был художник и сам устроил это уютное гнездо, но в революцию бежал с хозяевами и где-то в тайге нашел свой покой.

Рабочие не успели занять дом, и, может быть, потому он и сохранил былую важность, чистоту и чопорность. Но для Валентины Сунцовой этот дом с широкими итальянскими окнами стал черным склепам почти с первого дня приезда на прииск.

Вот уже два года, как она занималась одним и тем же: ела, читала, играла на пианино, проклинала вместе с братом и невесткой революцию и боялась большевиков.

По ночам, в жутком одиночестве, припоминала разгром гимназии, где засели юнкера, смерть отца на ее глазах и после вступления Красной армии в их город — бегство в тайгу…

В этот год она чувствовала какую-то недужную, старческую усталость. Жизнь была в прошлом, она не могла найти другой жизни в обществе невестки и приисковых баб, так как после бесед с Яхонтовым ни во что не верила.

Она только под утро задремала и проснулась поздно с головной болью. Слегка откинув песцовое одеяло на шелковой голубой подкладке, она потянулась рукою за открытой книгой. Все читано и перечитано десяток раз.

Валентина достала портрет.

Крупное, вдохновенное, дерзкое лицо и слегка прищуренные глаза под черными скобами бровей.

Как-то незаметно наплывали сравнения.

Чьи это глаза? Где она еще видела такие же глаза? Только почему они, «те» глаза, смотрели на нее, кажется, враждебно?..

Но и этот студент-юнкер — в прошлом. Он уже не существует…

Валентина встала и долго смотрела в круглое туалетное зеркало на свои полные, не тронутые ни одной морщинкой руки и налитые, точно выточенные, шею и грудь. В гимназии считали ее первой красавицей, и однажды на вечере она были признана королевой бала. Тогда это придало гордости, а теперь только усиливало сознание своей никчемности.

В зеркале массивными прядями отражались кудрявые черные волосы, откинутые на обе стороны, и ослепительно белел прямой пробор. Как и всегда, на минуту залюбовалась своим лицом и блеском глаз. Забывала, что это ее глаза, хотелось, чтоб они были чужие.

Сегодня заметила, что потемневшие подглазницы подернулись едва заметными шелковистыми морщинками. Чувствовала, как сердце забилось чаще, а румянец щек стал бледно-желтым. С досадой тряхнула кудрями и отвела глаза от зеркала. Вспомнила, что давно уже не ухаживала за своим лицом.

«Да и зачем это?» — снова зашевелилась неотвязная мысль.

В это утро она поочередно перебирала все свои книги, альбомы и ни на чем не остановилась. От всего веяло далеким, невозвратным. Все в прошлом, а настоящего и будущего — нет.

Она наскоро оделась и хотела выйти в кухню. Вдруг около двери ее комнаты послышались шорох и борьба.

— Ты мерзавец! Окаянный! — неистово кричала Галина.

Маленькая женщина с изможденным лицом, как белка, скалила золотые зубы и со сжатыми кулаками наступала на мужа. А он в наглой улыбке растягивал рот, смеялся белками цыганских глаз и, уклоняясь от ударов, отступал в глубь Валентининой комнаты.

Оба они были в спальном белье и босые.

Тощая грудь Галины лихорадочно колыхалась, на лице и шее выступили багровые пятна.

— Убью, негодяй! — шипела она и, ухватив венский стул, бросила им в мужа. Но Сунцов подставил руки, и стул рикошетом ударился в туалетный стол.

По гладкому полу гулко отдались брызги разбитого зеркала. Галина бросилась на пол и задергалась в истерических судорогах.

Валентина не испугалась, но в десятый раз за свою жизнь у брата испытала прилив жгучей обиды. Ноги ее подкашивались, а в горле застрял гневный, отчаянный крик. Она набросила на плечи олений мешок и, не глядя на брата, выбежала во двор.

«И это жизнь?» — думала она, торопливо шагая по мягкому снегу.

С пригорка был виден весь прииск. Над крышами казарм расстилался голубой дым и уходил к хребтам в тайгу. По прииску разными тропами двигались люди, и от того ли, что день был теплый, или потому, что Валентина плохо слышала, их разговоры были глухи, как из-под земли.

Еще не отзвенела утренняя заря. Где-то в сенях казармы рубили дрова. Звуки также тихо уходили ввысь, к темным вершинам горных гребней, и там мягко таяли.

У казармы золотничников Валентина почувствовала запах прелых стелек и жженого хлеба.

Около амбаров и внутри их бабы с кошелями на плечах в сорочьей тревоге осаждали Никиту.

Валентина едва поняла, что получают пайки, и тут же вздрогнула от ненавистного прикосновения чужих глаз.

Чей-то насмешливый голос глухой обидой толкнул:

— Недолго, барышня, на музыке брякать… Скоро в нашу компанию запишешься!

Оборванные, пропотелые, с истрескавшимися руками и лицами бабы тешились своей маленькой животной радостью. У них было что-то свое, непонятное ей. «Что сталось с ними?» Многих из них она видела на баптистских молениях с лицами, как у запуганных животных, а теперь эти лица озарены воскресным светом…

Из амбара сквозь дружеские толчки баб, задевая головой о дверную колоду, выскочил Василий.

Его рот растягивался от хохота, а лицо было набелено мукой. Отряхивая побелевшую шинель, он погрозил бабам кулаком и смело шагнул к Валентине. Она как будто только теперь пришла в себя и посторонилась, намереваясь уступить ему дорогу.

Их одинаковые глаза встретились в жгучем вопросе. Василий улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищ Сунцова! Мы вас мобилизовали секретарем в наш распред. Собирайтесь с духом и выходите на работу. Республика не терпит прогулов. А грамотные люди не могут собак гонять. Заодно и школу вам препоручаем…

Он сощурил глаза и, тряхнув головой, зашагал мимо.

Валентина, как прикованная, стояла на месте и, казалось, не поняла ни слова.

У амбара раздался бабий хохот, и опять тот же голос уколол глухой болью:

— Берегись, барышня, военные — мастера обхаживать вашего брата… А с брюхом приходи ко мне — сбабничаю не хуже кушерки!

Валентина повернулась и пошла обратно, пошатываясь, как пьяная. Не глядя на домашних, она прошла в свою комнату и только здесь припомнила встречу с Василием и его прищуренные глаза. Она порывисто подняла с пола портрет юнкера и долго всматривалась, ища сходства этих угасших глаз с живыми глазами Василия.

В комнату вошла заплаканная Галина. Она в запальчивости сунула Валентине желтую залапанную бумажку и, задыхаясь, присела на стул.

— Разбойники! Звери! Они нас разорят! Они! — Галина закрыла изуродованное морщинами лицо и снова задергалась в судорогах.

Валентина равнодушно прочла безграмотный текст самодельного ордера на конфискацию имущества и ниже приписку:

«А также гражданка Валентина Сунцова мобилизуется для работы в рудкоме и в школе, куда предлагается ей явиться к тов. Качуре».

А в самом конце — размашистая, неразборчивая подпись. Но поняла, что это подпись его — Медведева.


Трудмобилизация была объявлена в субботу вечером на общем собрании рабочих и служащих. Это второе собрание под председательством техника Яхонтова прошло спокойно. Он же докладывал и ближайший план предстоящих работ.

Тунгусников было немного, и те, видимо, пришли из праздного любопытства и желания подтрунить над медведевской затеей. После доклада было принято громкое решение: «Открыть работы воскресником. Не вышедших лишить пайка и жилища».

Утренний сбор был условлен в конторе, а после собрания секретарь Залетов составил именной список боровских жителей и улыбался в свою желтую бороденку, когда очередь доходила до тунгусников.

— Ваше социальное происхождение и занятие?

— Такое же, как и ваше, — отшибали те.

— Родились все из одного места, а вот крещены по-разному, — заметил в шутку Сунцов.

В этот вечер он был необыкновенно подвижен и даже услужлив. На глазах у всех он два раза подходил к Василию и дружески заговаривал с ним.

Старые приискатели перемигивались при этом.

— Смотри, как подсевает…

— Без мыла прет…

— Вишь, как скоро взял тон…

Утром, в серые сумерки, в первый раз после трехлетнего молчания зазвонил приисковый колокол. И будто дрогнула тайга от давно не слышанных звуков. В ответ медным звоном запело эхо в хребтах.

День был теплый, на дворе пахло талым снегом. Удары колокола мягко дрожали над прииском и где-то в лесах падали, затихали.

Около конторы густо собирался народ.

Бабы отдельным колком, как тетерева на току, будоражили утреннюю тишину. Мужики пыхали трубками и цигарками. Некоторые записывались у Залетова и разбирали сваленные у конторы кайлы и лопаты.

— Рваная армия труда, — сказал Яхонтов, обходя кучки собравшихся. Глаза его горели непотухающими угольками, а губы растягивались в улыбке.

И чувствовал себя опять так же, как раньше — на разбивке.

Вот первый штурм, к которому он готовился с начала приезда на прииски. Сотни рук сегодня сделают первый толчок в мертвые недра, правда, еще холостой толчок, но важна репетиция.

А репетиция удалась: почти все приисковые мужчины и женщины высыпали из своих закоптелых казарм.

Секретарь Залетов захлопнул испачканную тетрадь и подошел к Василию с открытыми от улыбки зубами.

— Все собрались кроме шпаны, — и отмечать нечего! — сказал и раскатисто рассмеялся.

— А ну, постройся в два ряда! — крикнул Василий и вытянул руку, указывая фронт.

Приискатели один за другим начали примыкать. Неумело и от этого забавно подражали военным; у большинства бродни задрали кверху рыжие утиные носы, а на головах — не шапки, а лохмотья звериных шкур.

Женщины одной скученной фалангой слева беспорядочно топтались и галдели в споре за места.

Мужчины пускали колкие смешки:

— А ну, подравняйтесь, бесштанная команда…

— Эй, женский батальон!

Василий прошелся вдоль по вытянувшейся шеренге. В глазах у каждого чувствовалась скрытая радость. У Василия сильнее стучало сердце.

В стороне строились подростки. В реве детских голосов слышался весенний гомон и молодой задор.

Солнце еще не поднялось над хребтами, когда разрозненные кучки людей двинулись к мастерским. Василий пошел впереди и первый ударил лопатой в сугроб.

В конторе и клубе заправляла Настя.

Подоткнув высоко подол и громко шлепая голыми пятками по полу, она расплескивала направо и налево бурный поток своих слов:

— Эй, почище, бабочки…

— Вот тут дресвой прихватите!

— Не для кого-нибудь, а для себя, бабочки!..

Бабы наперебой бросали ей колкости и вечное недовольство:

— Ой, для себя ли?

— Да она-то для себя глотку дерет, а нас-то тут и не увидишь.

— Вишь, команду какую взяла, — как муж, так и жена.

— А как же? Где болото, там и черт, это обязательно!

— Вот все у нас так… Давно ли к бахтистам нас суматошила, а теперь в комунию волокет.

— Это уж, как наповадится собака за возом бегать, хоть ты ей хвост отруби, а она все свое…

— Ой, не грешите, охальницы, — заступались другие.

Солнце клонилось к паужину. С юга, с гор, тянул легкий ветер. Кучки рабочих, захватив равные участки, отходили все дальше и дальше.

Валентина, в оленьей дохе и унтах, неумело долбила лопатой снег и мешала Качуре с Яхонтовым. Их участок оставался белым островком.

Рабочие обидно посмеивались:

— Ну, ну, нажимай, антилигенция!..

— Вишь, собрался битой да грабленой и плетутся на козе.

— Эй, богадельщики!

— Лопатка-то, видно, не музыка… На ней не так завихаривает барышня!..

Другие степенно унимали:

— Да бросьте вы, трепачи… Вишь, деваха и так разомлела, как паренка в печке… Дай, привыкнет — нашим бабам пить даст… Силы-то у ней, как у ведмедицы. Вон как сложена… Выгуль девка!

— А дух из ее вон!

— Пусть поработает за всю свою породу!..

Василий, смахивая пот со лба, подошел к Валентине.

— Что, упарились, товарищ Сунцова?.. А ну-ка, давайте я…

Он взял у нее из рук лопатку и весело заглянул в глаза.

— На первый день с вас хватит… Садитесь, отдохните, а мы докончим этот клочок.

Ударяя раз за разом, он разбил на куски снежную глыбу и, выкидав наверх комья, свалился, обливаясь потом, в кружок к женщинам.

— Куча мала! — крикнула Настя, вскочив верхом к нему на спину. — Вот же конь гулялой!

— Он двадцать пудов попрет и не крякнет.

— Здоров, якорь его возьми, как листвяжный пень! — смеялись приискатели.

Старшие драгеры поднимались и, вскидывая на плечи заблестевшие на солнце лопаты, направлялись к конторе.

— Шабаш!

И так же, как утром, рабочая армия с веселыми криками возвращалась к кладовым, стуча инструментами. Василия догнали Качура и Вихлястый. Оба они, с обмытыми потом лицами и горящими глазами, заговорили вперебой:

— После такого воскресника не мешало бы ребят побаловать.

Голос Вихлястого звучал неврастенически-радостно.

— Да и не квасить ее нам, — поддержал Качура, суетливо поспевая шагать за Василием. — Только народ она дразнит!

— Да о чем вы толмачите? — недоумевал Василий.

— Как о чем, самогонки-то у нас ведерок двадцать, поди, будет? У мужиков-то отняли! — наклоняясь, шепнул Вихлястый.

Василий, дернув головой, засмеялся.

— Сейчас же выльем вон, чтобы не воняло ею на прииске.

Вихлястый и Качура враз кинули на него испуганные взгляды.

— Да ты чего, облешачил, парень? — обидчиво заскрипел Качура упавшим голосом. — Ведь здесь тайга, а не город. Там тоже — из рукава, а тянут! Зачем растравлять людей? Они кабы не знали про это…

— Выдать, конечно, — отчеканил за их спиною голос техника Яхонтова.

Василий с удивлением взглянул на него и приотстал, выравниваясь.

На упрямом лбу Яхонтова не было обычных складок, и черные глаза не прятались в глубокие орбиты.

— Вот и я говорю тоже, — обрадовался Качура, — ведь не для пьянства, Борис Николаевич, а так, чтобы добро не пропало зря. И наряду будет веселее.

— Ясно! — поддержал Яхонтов. — Если мы не выдадим, то они сами возьмут и правы будут.

Василий расхохотался.

— Чудаки! Вам самим хочется нутро смазать… Ну, я же не возражаю! Правду говорит Качура — тайга… А сегодня мы заробили по хорошей баночке. Но только это в последний раз.

На крыльце конторы их поджидала кучка рабочих и баб с Никитой во главе.

— Порцию, начальство! — крикнул кто-то с задорным смехом, и за ним раздались десятки осипших, пересохших голосов:

— Порцию!!!

Толпа в тесной давке нажимала на крыльцо, обтаптывая друг другу ноги. Жарко дышали груди.

— Вот, видишь, — толкнул Яхонтов локтем Василия. — Все в курсе дела. Грамотный народ!

Василий так же, как и утром, протянул руку.

— А ну, подравняйся!..

И когда ряды вытянулись и закачались зигзагами, как туловище большого змея, он вскочил на крыльцо.

— Товарищи! Мы сегодня в первый раз ударили по тяжелой разрухе… И здорово трахнули… Поэтому ничего не будет пакостного, ежели смочим загоревшую утробу. Но только вперед — к чертовой матери эти порции! От них воняет старым дурманом.

Над тайгою спускался тихий теплый вечер, и чуть слышно шумела дубрава. С гор легкий ветерок приносил смолистые ароматы.

9

Вечером, когда Валентина вернулась с воскресника, она застала дома большую сутолоку. Со стен были сняты все ценные вещи и свалены в кучу. Галина с прислугой и несколько человек тунгусников увязывали их в узлы.

— Сегодня мы уезжаем на Калифорнийский прииск, — с расстановкой сказал Сунцов и в упор взглянул на сестру красивыми цыганскими глазами.

Но Валентина без малейшего напряжения выдержала этот взгляд и так же коротко ответила:

— Я мобилизована на работу и никуда не поеду!

— Ты что же, решила подыхать на пайке с этой шпаной и подвергать себя разным домогательствам со стороны этих карманщиков?!

— Останусь, — твердо ответила Валентина, — надоело! Тебе ли чернить других.

Сунцов не то в испуге, не то в злобе беззвучно шевелил побледневшими губами. Так она еще никогда с ним не говорила.

К Валентине дробно и виновато подбежала сухощавая, жалкая Галина.

— Ну, Валечка, ты прости… Прости нас… Ведь какие бы ни были, а мы все же родные, Валечка. Если бы жили в городе и была бы наша власть, то этих гадостей, может быть, и не было бы…

Она, всхлипывая, склонила маленькую голову с измятыми, как изжеванная солома, волосами на грудь Валентины и в судороге причитала:

— Ты думаешь, мне, ему легко расставаться с этим гнездом? И опять ты… Ведь он один у тебя брат! Вас двое на всем свете.

Валентина отвела невестку в сторону и усадила на мягкий, обтянутый шевро диван.

— Опять же, ты знаешь, я беременна, и придется быть одной среди тайги, — тянулась к ней руками Галина. — А мы бы прожили год какой и, может быть, в город переехали, а там тебе и в университет можно.

Валентина встала и прошла в свою комнату.

— Ну, подумай же, Валя, — не отставала от нее Галина. — С разбойниками… Ну, с людьми, которые оплевали даже самого господа бога и ограбили весь мир. Неужели же тебе не страшно оставаться с ними?!

— Нет, — решительно сказала Валентина. И насмешливо, укоризненно взглянула в изуродованное лицо невестки:

— Чудная ты, Галина! Какая разница?.. Вернее, большая разница: они грабят и мы с Евграфом грабили… Мы — для себя, они — для всех.

— Милая Валечка! — вдруг припала к ней на грудь Галина. — Я и сама бы не поехала, но куда я — урод, больная? Ты сильная и умная, а я…

Она смахнула слезы и уже твердым голосом спросила:

— Ты у него, у Яхонтова, остаешься? Какая он светлая личность! Какой обаятельный человек. Я бы с ним напоследок… Ну, понимаешь, хотя бы последние дни с ним…

— Вот глупости ты городишь, — остановила ее Валентина. — Я остаюсь просто работать. И не так уж страшны они, как мы представляли.

Она вытянула перед собой руку и сжала ее кольцом. Около плеча вздулся упругий бугор.

— Вот видишь? А знаешь, как приятно поломаться на работе, и мне кажется, я привыкну скоро к ним.

На дворе заскрипели сани.

— Вот скоро и ехать, — сказала Галина. — Знаешь, с нами едет тридцать семей… Ты бы передумала?

Валентина опустила голову на ладони и тихо сказала:

— Нет! Да и для тебя же хуже будет, если я поеду…

В комнату вошел Сунцов и несколько человек тунгусников.

Они поспешно выносили имущество. Евграф в нерешительности постоял около дверей, но подошел к женщинам развязно.

— Ну-с, собирайтесь! — сказал он. — А ты, Валя, брось из себя революционерку разыгрывать. Если желаешь испортить себе жизнь, то — пожалуйста… Но только напрасно… Мы тебе не враги. И не думаешь ли ты, что здесь будут дражные работы? Ерунда! Вот какой-нибудь месяц… и они останутся без хлеба. А время-то уже уходит — летом сюда ничего не завезешь.

Помолчал немного и задумчиво добавил:

— Дураки: верят разным Медведевым и Яхонтовым.

Валентина снова, как в первый раз, взглянула на брата, и Сунцов понял, что его доводы только укрепляют ее решение.

Валентина молча поцеловала невестку и, не оглядываясь, вышла на улицу. Падал мягкий сырой снежок, застилая темные обледеневшие дорожки. На прииске вперекличку хрипели испорченные гармошки и слышались подпевающие голоса: это куча приискателей гуляла после выпитой порции.

Квартира Яхонтова находилась на самом конце прииска, под горой. Из низких окон казармы лучился слабый свет. Мелькали тусклые тени людей. Подходя к двери, она услышала легкий шорох на пригорке и остановилась с занесенной рукой.

«Уехали, — мелькнула мысль. — Ну да, уехали, и с ними ушло все прежнее». И удивилась своему безразличию.

С Яхонтовым она не видалась с глазу на глаз с того времени, когда у мужиков были отобраны продукты. Раньше он часто заходил к Сунцовым и просиживал долгие зимние вечера. Женщины привыкли в нем видеть умного, но неряшливого человека.

Валентина в первый раз была у него, и, может быть, поэтому Яхонтов, откинув назад свои черные завившиеся волосы, начал суетливо приводить в порядок комнату.

— У меня и посадить-то вас не на что… Да вот — можно сюда… В шахматы сегодня не сыграем? А я ведь думал, что вы наломались и спите теперь как убитая.

От его простоты и задушевного голоса Валентина чувствовала облегчение. И все здесь было как-то до примитивности незатейливо и грязно. На столе, залитом чернилами, — кривая стопа книг. Рядом шахматная самодельная доска и покрытый слоем сажи эмалированный чайник. На стенах оружие, лыжи, чертежи и фотографические карточки.

В углу сквозь решетчатую перегородку скалила белые зубы острорылая, похожая на песца, собака. Она била хвостом о таловые прутья и ласково рычала.

В этой обстановке был весь Яхонтов. Лучшую обстановку за всю свою тридцатилетнюю жизнь он едва ли видел и редко был недоволен тем, что имел. Валентина знала, что он из бедной семьи выбился в технологический институт, откуда был исключен за «беспорядки».

— Вот этих вы еще не видели, — сказал он, указывая на две рядом стоящие фотографии. — Это моя мать.

Женщина с выпуклым лбом (таким же, как у Яхонтова) смотрела на нее задумчивыми и колкими глазами.

— А это вот?

Валентина взглянула на вторую фотографию, с которой на нее смотрело лицо молодого студента в форменной тужурке и фуражке с техническим значком.

— Какое поразительное сходство! — почти вскрикнула она.

Яхонтов грустно улыбнулся.

— Это вперед ссылкой, когда все зеленью пахло, а теперь вот весь мохом оброс.

Он ловко подкинул в железку дров и зажег лучину.

— Так вы из-за ссылки и не кончили институт? — спросила она, не отрывая глаз от фотографии.

— Так не кончил… Да что об этом теперь вспоминать!..

Его всегда ровный голос, как показалось Валентине, дрогнул.

— Теперь об этом и помышлять не полагается, видите, какая тряска?

Он налил в чайник воды и поставил его в дверку железной печи.

— Выпьем чаю, — сказал он, подбрасывая на огонь щепки. — Да, кстати, сообщу вам новость: мы на днях пускаем паровой молот.

Валентина обвела взглядом комнату и только в этот момент вспомнила, что с раннего утра ничего не ела, Она прошлась и, к удивлению Яхонтова, начала прибирать у него на столе.

А за чаем рассказала об отъезде брата и долго рыдала, припав головой к столу. Яхонтов дружески, нежно гладил ее волосы.

В окнах уже показался рассвет, когда Валентина ушла. По прииску в предутреннем тумане мелькали и таяли бесформенные фигуры людей. В горах подобно мельничному колесу шумели леса, и было слышно, как, поднимаясь с ночлега, перепархивали птицы.

10

Через несколько дней после воскресника на Боровом задымились мастерские. Теплый ветер рвал черные клочья дыма и уносил их к горным вершинам. По наковальням задорно стучали молотки.

Яхонтов с частью рабочих топтался около машины. С самого утра и до темных сумерек перетирал он проржавелые части и примерял их на свои места. С испачканным лицом и растрепанными волосами, в одной длинной рубахе, он не ходил, а бегал, волновался и кричал на своих помощников. Качура, с сонным лицом, но легкий и возбужденный, гонялся с железным прутом за ребятней, которая галочьим гомоном глушила мастерские.

— Ах вы, шелекуны, ядят вас егорьевы собаки! Я ж вам покажу кузькину мать!

У драг кучки ссутуленных рабочих выворачивали глыбы снега, точно щипали громадную птицу.

Вокруг станков громоздилась сваль ржавого железа, и тут же красовались натянутые, выкругленные, уже готовые в дело прутья.

Вихлястый, длинный, как журавль, раскачиваясь, бросал снег и кричал сверху вниз тонким бабьим голосом:

— Мотырнем, Васюха! Не будь мы сукины дети, мотырнем дело! Вот только ремонтируй посудину заново… Баяхту, Ефимовский, Алексеевский возьмем… Истинный бог!

Подгнивший черен треснул в руках. Драгер покачнулся и сел в мягкий снег.

Рабочие рассмеялись:

— Вот чертолом!.. Его выбирали в рудком, а он тут снастину корежит.

— Не сидится, чертяге, за письменным столом…

— Свычки еще не взял! Обожди, расчухает!

Василий тряхнул обнаженной головой:

— Надуйся, надуйся, Вихлястый! Дергай до отказа!.. — И тут же впрягся в розвальни, нагруженные железом…

Кто-то запел по старинке «Дубинушку». Десятки голосов подхватили, и розвальни, со скрипом буровя снег, пошли вперед.

Тайга зычным эхом вторила Боровому. В ответ кузнечным мехам и молоткам шмелиным гулом и отрывистым визгом отзывались горы. Василий от розвальней бежал к конторе, на ходу смахивая пот с грязного лица, и в шутку бросал в снег подвернувшихся рабочих. А вслед ему кричали:

— Вот зверюга!

— Самого лешака изломает!

— Выгулялся, как конь, лешачий сын. — И бежали за ним, задыхаясь, как одержимые. На обратных розвальнях везли бочки с водой и дрова для паровика.

Все знали, что скоро, может быть, сегодня, застучит и оглушит тайгу паровой молот.

Василий и Яхонтов понимали, что пуск парового молота — это только репетиция на неделю-две. Но и того было довольно на первый случай… Ведь от парового молота будет зависеть успешный ремонт драг и инструментов.

Машина, обследованная Яхонтовым, оказалась в полной исправности. Проржавели только некоторые части. Смазочные материалы Никита нашел в кладовой — две бочки. По расчетам Яхонтова, их должно было хватить на месяц.

— Ну как, скоро? — спрашивал Василий.

— Движемся, — отвечал Яхонтов.

…Приближался вечер. Над вершинами хребтов медленно плыли клочья разорванных облаков. В мастерской послышалось шипенье пара. Дроворубы, водовозы, драгеры, кузнецы и слесари побросали работу. Бабы и ребятишки выстроились в стороне и, толкаясь, подвигались ближе. Загрохотал мотор. Звуки его ударяли радостной болью. Толпа заревела, но крики в тот же момент потонули в грохоте первых ударов молота. Стены мастерских и крыша заколыхались. Из щелей запылил снежный пух. Гулкой сиреной отозвались вдали таежные хребты.

Яхонтов показался из дверей весь запачканный, с помутившимися глазами, но улыбающийся. Василий молча поймал его испачканные руки и размашисто тряхнул.

11

Утром, в тихие сумерки рассвета, Никита разбудил Василия от крепкого сна. Быстро, по военной привычке, тот вскочил на ноги и долго щурил глаза.

— Да ты чево, как ошпаренный, кидаешься-то — удивленно отступил Никита. — Вот тут Качура полуношничает и другим спать не дает!

Качура, с пьяным от бессонницы лицом и серебряным клоком на плешивой голове, еле маячил в темноте у порога. Ему в последнее время действительно не спалось от навалившихся забот.

— Уволь, ядят тя егорьевы собаки, — взмолился он, подходя к Василию. — Удавиться рад от твоего распреда… Есть молодые… У них черепок покрепче… А меня на работу снаряди!

Василий недоумевающе посмотрел на старика.

Качура уселся рядом с ним на нары и сокрушенно опустил голову:

— Пусти в мастерские… Душа болит, окаянная!., Запутаюсь я здесь в бабьих подолах… Ядят их егорьевы… И опять я тебе скажу, что харчей у нас скоро того… А дорога, не видаючи, обманет, Васюха… Опять же и коней нет, а на человечьем горбу сани не навозишь…

Последние слова старика, как удар грома, обрушились на Василия. Увлеченный работой, он забыл о постоянной угрозе бесхлебья. И только теперь вспомнил об упорном молчании треста на письма и проекты рудкома. Время уходило, с каждым днем становилось теплее.

— Никита! Крой за Яхонтовым и Вихлястым на заседание, — крикнул он. — А ты, Качура, заткнись и не трепыхайся, старый супостат. За такие дела республика к стенке нынче ставит. Это же саботаж, волк ты таежный, не забывай.

Качура часто мигал мутными глазами и грустно покачал головой:

— Да разве я… В мои ли годы?.. Ах, ядят тя егорьевы собаки…

Ну, в мастерские не гожусь — сторожем поставь, а только… от конторы уволь, запутаюсь я там в бумажной паутине!

Василий, не отвечая старику, оделся и вышел из казармы. В сероватом мороке одинокие фигуры рабочих дымили трубками и тянулись к мастерским. И в этот же момент послышался гудок паровика.

— Чертова машина!

Василию вдруг стало обидно, что ни трест, ни городские власти не обратили должного внимания на восстановление приисков. Ведь государству теперь, как никогда, нужен золотой фонд.

На крыльце конторы его встретил Вихлястый. Лицо драгера было измятое, болезненное, рыхлое.

— Ты чего, язви те в три дыхала, суматошишься? А мы там с техником Яхонтовым кое-что навернули… Ну, брат, и Чертолом он! Глаза, смотрю, на лоб лезут, а он крутит и крутит… С таким работать — в могилу загонит раз-раз… Ей-бо!

Вихлястый повернулся на длинных журавлиных ногах и зашагал к конторе. Василий заметил у мастерских Яхонтова.

Техник шел неторопливо, усталой походкой. Из-под шапки блестел упрямый овал лба.

— Знаю, какая чертовщина тебя укусила! — сказал Яхонтов. — А сметы у меня уже готовы — только утвердить и переписать.

— Вот-вот, — улыбнулся Василий.

В конторе было чисто и даже уютно. Секретарь Залетов, смеясь, вытянулся в струнку и приложил маленькую руку к рваной солдатской шапчонке. Невзрачная фигура его показалась еще смешнее.

— Все честь по комедии, вашство, — зашепелявил он. — Приказ выполнен на всю сотню процентов. Вот только дров ни полена, а штаны до колена.

Василий не улыбнулся, как этого ждал Залетов. Он сосредоточенно взглянул на Валентину и подошел к ее столу.

— Это хорошо, товарищ Сунцова, что вы не ломались. Вы нас не бойтесь… У нас рожи и дела страшны, а сердца горячие, как огонь! Опять же, если мы вышибем кое из кого блох, то это на пользу республике. Времена такие пришли, ничего не поделаешь.

Валентина, не глядя ему в лицо, чуть улыбнулась углами губ.

— Да я и не боюсь вас, — твердо сказала она, — откуда вы это взяли? Вот только канцелярии вашей я не понимаю…

Василий смело сжал ее руку повыше локтя и засмеялся:

— Чудачка вы, товарищ Сунцова! Неужели вы думаете, что на этой работе мы вас будем держать? Это чушь! Вот вернемся из города и завернем такую культработу, что тайга охнет. Заказывайте в город поклоны.

Вопрос о поездке в город Василия и Яхонтова был решен в несколько минут, но Яхонтов и Качура задержали Василия почти до вечера.

— На крупу шибко не налегай, будь она неладна, — внушал Качура, — смекай капусты побольше ухватить. Да насчет частей к машинам обтяпай — старые-то подведут, как вешний лед. Выгорит, не выгорит, а докука не беда.

Яхонтов старательно записывал замечания Качуры.

— Обувь и одежда для рабочих, материалы для оборудования драг и мастерских…

Только к закату солнца была окончена работа. В контору незаметно для всех вошли Никита и маленький, почти квадратный старик.

— Вот ямщика выкопал, — сказал Никита, обращаясь к Василию. — Это Лямка, вечный забулдыга и кучер — дай да мало. Ты его должен помнить!

Старика прозвали Лямкой, видно, за то, что он сорок лет гонял вольные. У него не было ни одного зуба. Лямка придерживал рукой самодельную трубку. Он жил на зимовье в пяти верстах от Борового, работая на паре лошадей. Это было редкостью на приисках.

— Капель с крыши понужат, — усмехнулся он, отряхивая снег с курносых валенок. — На солнцепеках пригревает, аж уши млеют.

Залетов, проходя мимо, нахлобучил Лямке шапку на глаза и дернул за нос.

Старик укоризненно взглянул на секретаря:

— Хе! Дурочкин полюбовник. Ишь, поглянулось… Ты бы лучше свою бабу за хвост чаще дергал, а то она все пороги обила на Боровом…

И, помахивая тонким кнутом, он повернулся к Василию:

— Надо бы скорее, а то дорога может спортитца… Дай бы бог сегодня до Ефимовского дотянуть.

Выехали только утром на второй день.

Дорога шла по Удерке. Лямка зорко осматривался по сторонам. Он указал рукой на видневшуюся вправо полынью:

— Тут, брат, ухнешь — и поминай как звали. Проворонили вы времечко, ребята… Ежели недельки две-три постоит от силы, а там жди распутицы… Борони бог, без продукта останется народ — как зверье, попрет с прииску, и ничем не остановишь.

И Лямка предался воспоминаниям:

— Это было в пятом году, на Ефимовском, когда ухохорили самого и доверенного… Я только и видел, как Тимка-шахтер колотушкой дрызнул хозяина… А делов же, делов было опосля — не оберешься… Меня три раза в окружной заметали… Но не грешен — свою братву не выдал.

— Слушай, Лямка, — оборвал его Яхонтов. — Ведь, говорят, из-за тебя и ушли забастовщики на каторгу? Это ты и есть — ефимовский холуй?

Лямка испуганно снял шапку и перекрестился:

— Вот лопни глаза, товарищ техник, ни одного не утопил…

Ну, жил я у них, так что же тут такого?

Яхонтов рассмеялся и мигнул Василию:

— А вот есть же такие слухи, говорят, недавно у тебя было что-то с ефимовской дочкой.

Лямка вытер рукавицей рыжую жиденькую бороденку и, в свою очередь, покатился дряблым циничным смехом:

— Пустое звонят… Вот ежели бы годов десяток назад…

Лямка сдержал лошадей и, обернувшись к седокам лицом, закурил трубку:

— Вы только не болтайте, — шепнул он, прищуриваясь.

— Ну, кому-то нужно трясти эту рухлядь, — уверил его Василий.

И Лямка начал сначала почти шепотом, а затем все громче и громче:

— Это я в прошлом году, когда Натолий, сын-то ихний, не приезжал еще из города…

— Ну, ну?

— Да, старуха мне и говорит, — приезжай, грит, Лямка, помоги Глаше сено вывозить… Я, говорит, золотишка дам и муки. Ладно, говорю, Липистинья Семеновна, на той неделе прибуду, а на этой-то не слажусь… Ну, в субботу это я помылся в бане, а в воскресенье под вечерок запрет и поехал. Приезжаю. Наладил ихние санишки: передовики все пригнал в плипорцию… Девка, это Главдея-то, во дворе балуется со мной, то ногу подставит, то в снег толкнет.

— Ну а ты что? — хитро улыбался Василий.

— А что я?.. Брось, говорю, девка, не ровня я тебе… Не перед добром ты… Вечером это, после ужина, все пела, пела, а потом как заревет и бац… на кровать! Старуха ее водой… тем, этим. Вот, думаю, притча случилась — добаловалась, А утром, братец ты мой, поднялась, как стрепанная… Запряг я, а она опять балуется… Я, грит, Лямка, тебе на воз подавать буду. Приехали мы это с ней. Я начинаю оскребать снег с зарода, а она опять за свое. Сзади схватила и валит меня в сено… Што ты будешь делать?

— Ну и свалила?

— Свалила, братец ты мой, и давай лапать за непоказное место.

У Василия от хохота вздувались жилы на висках, а Яхонтов перегнулся через грядку кошевки.

Лямка, довольный, что угодил пассажирам, повысил голос:

— Что ты, говорю, бесстыдница, делаешь, ведь нехорошо так барышне-то… Со своей старухой, говорю, пять лет никакого греха не имею. И так насилу отбился. Быть бы греху!.. А вечером и говорю старухе… Липистинья, говорю, Семеновна! Глашуха ваша совсем назрела, изморь просто, говорю, берет… Замуж надо ее! Вам бы в доме работник, а то все разваливается, опускается, хомутишка путного не осталось в доме. Да за кого, говорит, Лямка, отдашь-то нынче?.. За шахтера не пойдет, а антилигентной публики нынче на прииске уже не стало. Она, говорит, ведь хозяйская дочка — за енерала, говорит, годилась бы. Ну так и ничего. Уехал я, а на пасхе приехал сын ихний, Натолий… Посылают ко мне за винишком… Привез я, подвыпили и разговоры начались. Почему, спрашиваю, Натолий Ефимович, из городу бог понес, рази места там нет?

Лямка сощурил хитрые глаза:

— Он, братец ты мой, к-э-э-к соскочит со стула, да кэ-эк брякнет кулачищем по столу! Молчать, говорит, халуй моего отца! А я ему наперекор говорю: теперь, говорю, халуев нет, товарищ прапор — ваше благородие… теперь совецкая власть. Б-а-атюшки ты мои, как поднялся, поднялся он! Да, говорит, власть теперь варначья… Весь Хитрый рынок заправляет государством. Да, говорит, я офицер, и не хочу служить этой шайке даже ахтером. Пошел, пошел и договорился. Сестру свою, говорит, не отдам за хама, сам буду жить с ней, а кровь свою мешать не желаю. Старуха ему: опомнись! А он пуще, а он пуще… Ну, в добрый час, говорю ему, а сам за шубенку — давай тягу давать. Чуть-чуть не наворочал в рыло, стервец!

…Дорога пошла на покать к ручью. Лямка ловко подстегнул лошадей и замурлыкал песню.

Тайга шумела по-весеннему. С ветвей деревьев летели комья подогретого солнцем снега и шлепались на дорогу. Звон колокольцев певуче сливался с таежным шумом.

Солнце опускалось за темнеющие верхушки хребтов, и на дорогу едва проникали его слабые лучи. Под ногами у лошадей и под полозьями звонко кололся и похрустывал застывающий ледок.

Дорога пошла шире, и на пути начали попадаться подсоченные сухостоины и глубоко проброшенные следы.

— Три брата здеся держат зимовьишко, — пояснил Лямка. — Вот уже на четвертый десяток пошло, как поселились тут.

Вправо, между деревьями, мелькнул красно-матовый тусклый огонек. Послышался разноголосый собачий лай. Лямка остановил лошадей у низкой двери избушки.

В зимовье в эту ночь был только один постоялец, эвенк Ахтилка, который за триста верст пришел за хлебом. Ахтилка сидел на нарах, подкорчив под себя ноги, курил трубку. Из его узких глаз текли мутные, смешанные с гноем слезы.

Зимовье было устроено плохо. Это была простая, неотделанная избушка с нарами, с продырявленной железной печью. Из широких пазов по всем стенам висели клочья моха и сухой пожелтевшей травы.

Избушку построили три беглых каторжанина, которые летом занимались хищничеством, а на зиму приходили сюда для приобретения запасов. Теперь их осталось всего двое. Один из них, Емельян Задворов, был высокого роста, смуглый, сутулый и очень разговорчивый старик.

Второй «брат» — старик небольшого роста в тонких броднях и широченных шароварах. На голове его вился куст серо-пепельных волос. Во всем лице и больших черных, когда-то очень красивых глазах была странная мечтательность. Старик был чеченец и не любил, когда вспоминали о Кавказе. В таких случаях он уходил куда-нибудь в лес и возвращался унылым и разбитым.

Лямка об этом предупредил Василия и Яхонтова.

— Вы об Капказе нишкните, задурит опять!

Чеченца в здешних местах прозвали Исусом, а настоящего своего имени он никому не говорил. У него с Лямкой была большая дружба. Они когда-то в молодости работали в забое и теперь при встречах вспоминали прошлое время за чашкой самогона.

Сегодня Исус, видимо, опасался угощаться в присутствии посторонних и перед чаем, мигнув Лямке и Емельяну, вышел во двор.

Василию, отвыкшему от тайги, казалось, что он попал в притон разбойников. Он зорко следил за каждым движением Емельяна, посматривал иногда и на Яхонтова, желая узнать по его лицу, как он чувствует себя. Но Яхонтов, склонившись на руку, уже храпел.

На дворе поднялся сильный ветер. От его порывов трещало дранье и с деревьев падали сухие сучья, громко стукаясь о стены и крышу зимовья. Тайга шумела буйно, угрожающе.

Ахтилка приподнялся с нар. Закурив трубку, он тихо, гнусавя, запел, растягивая гортанные звуки. С улицы вперемешку с ветром доносились глухие голоса. Ветер со свистом врывался в щели.

Василий толкнул Яхонтова в бок, но техник прошлепал губами и повернул лицо в другую сторону. Тогда Василий тихо подошел к двери и прислушался.

Глухой, надтреснутый голос Емельяна бросал на ветер обрывки слов:

— Царю не служил и этим не желаем… Наше дело — р-раз и бабки на кон! Тайга спокон века была для бродяг… А Еграшка теперь свой брат… Всех надо сажать на перо, кто хочет захватить тайгу. И этих ты зря повез… Ежели бы не ты — амба! Надо выводить вошь, покуда не залезла в кожу… Ах ты, старый хорек, кур прозевал! Главное — одежда, а может быть, и золотишко везут…:

— Дурак ты! — возражал Лямка. — Был сукин сын и до гробовой будешь.

Василий разбудил Яхонтова и вынул из кобуры маузер.

Скрипнула дверь, и слегка вздрогнули стены зимовья. В избушку вошел весь в снегу Исус.

— Малэнько холодно, — сказал он сильно заплетающимся языком. — Малэнько топить будем.

Наклоняясь за дровами, Исус потерял равновесие и ткнулся головой в печную трубу. Печь с грохотом слетела с высокой каменной плиты, рассыпая по зимовью клубы искр. Изба наполнилась едким дымом.

Василий с Яхонтовым выскочили на двор, увлекая за собой старика и Ахтилку. Ворвавшись в открытую дверь, ветер подхватил с пола огонь и рассыпал его по высохшим пазам.

— Эка напасть случилась… Спужался, аж ноги дрожат. Борони бог! — кричал Лямка.

А когда отъехали несколько саженей, вслед послышался отчаянный, угрожающий крик Емельяна:

— У-у, ломай вас, сволочей! Ироды!

Губернский город нельзя было узнать. Улицы, базары и магазины теперь кипели торговой деловой жизнью. На углах кварталов китайцы, раскинув ларьки и просто коробки, наперебой зазывали покупателей.

Семейные в балаганах кормили русских жен репой и жареной печенкой. И тут же извозчики, помахивая кнутами, охорашивали запыленные, только что извлеченные из подвалов и сеновалов экипажи.

Василию показалось все это странным. Уезжая на прииски, он оставил город в звуках военных барабанов, оркестров духовой музыки, с толпами, марширующими на воскресники, собрания и митинги. А теперь вот даже красноармейцы по тротуарам большой улицы и по барахолке шляются с накрашенными нарядными женщинами.

— Распустилась крупа! — выругался он вслух.

Злобное удивление вызывали толстые туши нэпманов и их жен.

— И откуда, скажи, появились эти налимы? — бурчал он. — Раньше нарочно не увидишь их… Неужели за это время так отожрались? Ну, скажи, как же скоро они повылазили из своих нор. Вот свинская порода!

Яхонтов рассеянно улыбался и, будто не слушая его, изучал витрины больших магазинов.

Они шли на заседание в трест, где Яхонтов должен был сделать доклад о плане эксплуатации приисков.

Обросший, в оленьей дохе и унтах, он чувствовал себя плохо среди важных инженеров. А они с достоинством и едва уловимой насмешкой щупали приискателей глазами.

Управляющий, высокий и очень худощавый человек в пенсне на искривленном тонком носу, был уже на своем месте. Вокруг него на кушетках, сохраняя важность, разместились трестовские дельцы-инженеры. На некоторых из них были форменные тужурки.

Яхонтов с Василием присели на стулья у порога. К ним подошел представитель губкома, небольшой человек с черными бакенбардами, в военной форме и больших полуболотных сапогах. Это был Рувимович.

Управляющий поднял голову от бумаг, отчего слегка колыхнулся у него на затылке жидкий клок волос, и все лица повернулись к столу.

— На повестке сегодняшнего заседания, по существу говоря, два вопроса, — начал он слегка вздрагивающим баритоном, — первый — о снабжении и эксплуатации приисков Удерской золотой системы и второй — о назначении директора этой системы. Вопросы большие, и вряд ли есть необходимость добавлять или изменять эту повестку.

Управляющий вопросительно сверкнул пенсне по лицам окружающих и остановился взглядом на сидевшем влево от него невысоком человеке с красным носом и сивым ершом на голове.

— Давайте, Иван Михайлович, — сказал он, причем левая щека управляющего нервически вздрогнула и пенсне спустилось на конец носа.

Иван Михайлович — плановик и заведующий материальной частью треста — послушно развернул склеенный лист бумаги размером около метра. На листе мертвой саранчой лежали цифры и чернели дорожки. Он также сначала обвел собравшихся серыми воспаленными глазами и опустил их на мертвое поле бумаги.

— Точных сведений на данное число нет, — начал он, шевеля усами и пришепетывая. — Более или менее реальное сальдо можно было бы вывести тогда, когда снабжение системы имело бы строго плановый порядок. Но так как мы имеем один самовольный случай конфискации Боровским рудоуправлением продуктов на Боровском рынке, на что, кстати сказать, оно не имело никакого права… — Иван Михайлович улыбнулся, обнажая свои кривые зубы. — И второй случай — также беззаконной отгрузки тем же управлением новой партии хлеба, то учет приходится ставить не реально.

Глаза присутствующих устремились на Василия и Яхонтова с любопытством.

— Данные приблизительного подсчета, — продолжал Иван Михайлович, — рисуют перед нами следующую картину…

И серые выцветшие глаза снова опустились на бумажное поле.

Когда были перечислены все виды конфискованных на Боровом и закупленных Василием и Яхонтовым в Подтаежном селе продуктов, человек с серебряным ершом опустился в мягкое кресло рядом с управляющим.

— Вопросы!

Управляющий потрогал колокольчик и уставился взглядом на присутствующих.

— Вопросов нет?

Представитель губкома дернул плечом и затеребил бакенбарды.

— Значит, точных сведений о запасах у вас нет? — спросил он, делая резкий жест рукою.

Иван Михайлович приподнялся на пружинах мягкого сиденья и зашевелил усами:

— Ну да! То есть таких, какие можно было бы получить при условии планового снабжения и правильно поставленного учета.

— Так за каким же, спрашивается, чертом вы трясли это кладбище?!

Рувимович встал и прошелся по кабинету.

Василий лукаво подмигнул Яхонтову и толкнул его локтем.

— Дорогие товарищи, это хорошо, но что у вас есть сегодня, вы не знаете…

Рувимович уставился голубыми глазами в лицо управляющего.

— Вы не знаете, что есть у вас в тайге…

Управляющий с достоинством поднялся на ноги и спокойно начал:

— То есть, виноват… Мы знаем предварительную заброску. Следовательно, учитывая потребительскую норму и количество едоков, логически последовательно можем строить свои плановые предположения. Если бы товарищ Медведев не сделал этой непоправимой ошибки, благодаря которой наша система снабжения и восстановления Удерских приисков была нарушена в самой своей основе, то в данное время мы имели бы несомненный сдвиг в этом вопросе.

Он передернул бровями и опять блеснул пенсне по застывшим лицам своих подчиненных.

— Вот сегодня мы имеем телеграмму от нашего уполномоченного Чеклаева о том, что представители Боровского рудкома сорвали синдицированные цены на хлеб во всем Приангарье.

Он приподнялся и протянул серенький листок Рувимовичу.

— Такие дела, собственно говоря, по современным законам разбирает прокуратура… Это анархизм, не вызванный ни малейшей необходимостью.

Василий встал и, шатаясь, подошел к столу. У него дергались щеки.

— Вы, товарищ управляющий, бросьте тереть волынку! Этой бумагой вы нас не накормите… Где ваша система?! За два месяца вы поставили одно чучело в селе Казацком и не дали ему еще ни одного наряда. А знаете ли вы, что этот ваш уполномоченный белкует там и жиреет, как крыса в подвале?! Да за такие дела самих вас…

Управляющий мягко улыбнулся, а Рувимович остановил Василия за руку:

— Ты успокойся, товарищ Медведев. Вопрос здесь решается предварительно, завтра он будет поставлен в губкоме. А насчет Чеклаева мы тоже поговорим.

— Товарищ Медведев напрасно поднимает бурю в стакане, — сказал управляющий. — От рассмотрения вашего проекта, во-первых, никто не отказывается, и ваши грубости здесь неуместны. Не забывайте, что приемы военного коммунизма утратили свою пригодность! Это не фронт, то есть новый фронт, на котором штурмовой атакой только повредишь… Нам вместе предстоит ударить по мертвым дебрям тайги. В чем дело? К чему тут угрозы и оскорбления?

Василий тряхнул волосами и громко рассмеялся:

— Угрозы не с моей стороны, товарищ управляющий. Вы нам два месяца сулили курятник, но кто его больше заработал — будем смотреть. А только эту муру надо бросить… Вот через неделю-две дорога поплывет… Тут надо круто ставить вопрос, вот именно — штурмом. Говорите — анархизм, а начали бы вы работу на приисках в этом году, если бы мы не взяли хлеб у базарщиков и не выкурили с Борового Еграху Сунцова? Прямо говорю: нет. Почти четыре года прииск лежал мертвым, а мы его оживляем.

Василий при этом нечаянно пнул венский стул.

И присутствующие будто только теперь обнаружили признаки жизни.

— Наряды на хлеб и прочую еду должны быть даны на днях. Мы пустили в дело паровой молот. Рабочие руки треплются в драках. Мы обнадежили рабочих, а вы снова толкаете их на хищничество. Надо знать пролетарскую обстановку, товарищи. Там хищники золотую борель запакостили, а вы хотите бумагой…

Управляющий стукнул карандашом по чернильному прибору.

— Товарищ Медведев, мы сейчас заслушаем ваш проект и, сопоставив его с нашим, возьмем нечто среднее. Внесем, так сказать, коррективы.

Управляющий снова стукнул карандашом:

— Против такого порядка нет возражений?

— Нет!

— Товарищ техник, докладывайте!

Яхонтов подбирал исписанные мелким бисером листки, пожелтевшие в дороге. Эти листки переписывала Валентина.

— По существу, мы требуем немногого… Пятнадцать тысяч пудов хлеба, две — мясопродуктов, пятьсот пудов масла, шестьсот — капусты, триста ведер хлебного, остальное мелочь, а в мелочах наш план с проектом треста не расходится. На все это мы требуем дать телеграфный наряд завтра же. Это наше первое предложение. Во-вторых, завтра же необходимо отгрузить все товары и материалы по нашему заказу, представленному вам три дня тому назад.

Он провел рукой по лбу и, выпрямившись, взглянул на управляющего.

— Располагая всем перечисленным, мы в июне пустим первую драгу на Боровом, а в августе — Баяхтинские шахты и Алексеевскую драгу.

Несколько выкладок, подкрепленных историческими справками, приводили к выводу, что при энной затрате драги дадут энный валовой доход.

— Кроме того, — продолжал Яхонтов, — нам нужен квалифицированный директор-инженер. Вот все наши притязания к тресту! По приезде в тайгу мы предполагаем ударить на ремонт драг, шахтенных колодцев в две смены… Дело треста — помочь осуществлению нашего плана… Летом заброска продовольствия немыслима. И если трест не желает, чтобы пятьсот рабочих окончательно превратились в тунгусников-спиртоносов, то он должен завтра решить вопрос о снабжении. План треста — пустое место! По вашим ценам мужики хлеб не повезут. Мужики перегонят его на самогон, свиньям скормят, а не повезут… Вы не знаете этого края и его особенностей!

Василий улыбался глазами и про себя повторял каждое слово докладчика.

Бледное, точно неживое лицо управляющего подернулось влагой. Он блеснул пенсне по лицу Яхонтова и первый раз внимательно присмотрелся к нему.

Казалось, то, что говорил докладчик, для него было целым открытием. «Почему, — думал он, — никто из сотрудников не высказал опасений насчет летней доставки?..»

Он отодвинул чернильный прибор и хотел что-то сказать, но его предупредил Рувимович:

— Вот с этого и надо было начинать. Не о прокормлении рабочих, а об использовании их сил ставят вопрос боровские товарищи…

И я предлагаю избрать комиссию для окончательного разрешения этого дела.

Управляющий приподнялся с кресла к столу и в тон Рувимовичу, оживляясь, сказал:

— Конечно… Я предлагаю в комиссию ввести товарища техника и Медведева, как представителей с мест, и товарища Рувимовича. Нужно сознаться, что они реальнее нас подошли к вопросу восстановления приисков Удерской системы… Срок работы комиссии — один день…

Инженеры переглянулись.

Управляющий бросил на стол карандаш и встал, давая понять, что заседание кончилось.

Когда вышли на улицу, управляющий легонько придержал Яхонтова за рукав оленьей дохи.

— У вас, товарищ техник, великолепные эрудиция и знание тайги, — сказал он вполголоса, — Скажите, вы давно работаете в этой системе? Я здесь человек новый и, сознаюсь, плохо ориентировался. По выговору вы, кажется, сибиряк? Это очень приятно! Как ваше имя? Вот если бы вы были инженером!.. Лучшего директора нельзя было бы желать!

Яхонтов насмешливо щупал глазами управляющего.

Ему вспомнился первый прием в кабинете, когда управляющий обещал Василию соответствующую статью из уголовного кодекса, а теперь перед ним стоял будто бы другой человек.

— Поговорим еще… На вас будем ориентироваться, — сказал управляющий, пожав ему руку.

13

Буксирный пароход «Вильгельмина II» резким свистком пробудил окрестности порта Игарки. Этот прозрачный августовский день навсегда сохранила память Африкана Сотникова. Пароход был построен в Амстердаме по специальному заказу Центросоюза еще в 1917 году. Но английское правительство возвратило его, как и все имущество советской кооперации, только после постановления кооперативного альянса о признании нового правления Центросоюза.

«Вильгельмина» предназначалась для обслуживания низовий Енисея. В караване судов Карской экспедиции пароход шел под управлением английского капитана и двадцати матросов. В числе этих двадцати впервые после эмиграции Африкан Сотников твердо стал на родной берег.

Расправив грудь, он с жадностью потянул мясистым носом: воздух был насыщен кисло-прелым запахом тундры, лесной хвои, прохладой оставшегося позади моря и запахом соленых осетров.

Холодное северное солнце погружалось в зеленеющие разливы лесных массивов. Африкан Сотников почтительным жестом увлек от шумевшей публики высокого и слегка прихрамывающего человека в клетчатом костюме и цилиндре. Сухощавый человек обвел роскошной тростью полукруг и ударил ею по головкам засыхающего дудника.

— Здесь все дико, лорд Стимменс, — сказал Сотников, кося маленькими темными глазами на оставшуюся позади толпу. — Но через этот порт мы можем обогатить ваше отечество высшими сортами рыбы, пушнины, каменного угля, золота и, если хотите, платины. Наш север богаче десяти, скажем, Калифорний… Но без вашего капитала недра еще тысячу лет будут не оплодотворены, дорогой лорд.

Африкан Сотников говорил хрипловатым полушепотом, заглядывая в серые глаза иностранца. А глаза Стимменса напоминали холодно-суровое северное небо. В них так же мало было жизни и тепла, как в наступающих здесь осенних днях. Иностранец поиграл золотым брелоком и остекленелым взглядом остановился на мясистом подбородке спутника.

— Дико, — коротко сказал он. — Здесь живут дикари?

— Да… Тунгусы, юраки, самоеды и другие… племена. — Они зашли в низкорослые, чахлые сосняки. Лорд Стимменс внезапно вздрогнул и костлявой рукой ухватился за могучее плечо Сотникова. Над их головами с дерева на дерево прыгала белка. Зверек пискнул и зашумел где-то в хвое. Стимменс остановился… На его сухощавом, омертвелом лице зажелтел слабый румянец.

— Пушнина?

— Да… Она скоро поспеет…

Африкан Сотников почтительно посторонился, когда иностранный гость пожелал присесть на свежесрубленный пень. Лорд закурил сигару, вторую небрежно подал Сотникову.

— Где вы думаете поселиться? — голос Стимменеа все еще дрожал.

— На фактории Дудинке или на Яновом Стане.

— А что там?

— В этих местах главные рыбные промыслы… Туда же можно стянуть пушнину и золото… — Сотников заметил, что на серо-клетчатые брюки гостя упал пепел от сигары, и поспешил смахнуть его.

— Вы там вели дело?

— Нет, я имел свой крупный прииск, который разграбили большевики.

Стимменс положил коричневый кожаный портсигар и, не глядя на спутника, спросил:

— Сколько потребуется средств на годовой оборот и содержание нужных нам людей?

Лицо Сотникова вытянулось, а подбородок врезался и раздвоился на воротнике защитного френча. Он торопливо выдернул из кармана записную книжку и развернул ее. С желто-глянцевых листов глянула тонкой паутиной самодельная карта Африкана Сотникова. Холодные глаза Стимменеа расширились, пробегая по мудреным извивам, пересекающимся черными горошинами кружочков. Горошины указывали месторасположение становищ кочевников, факторий, пастбищ и песков золотых месторождений. Широкая ладонь Сотникова плотно легла на карту. И лорд Стимменс понял мечту бывшего русского капиталиста. Этот знак он понял как символ. Наложить крепкую лапу на азиатский север — да ведь это мечта всех Стимменсов и Сотникавых в мировом масштабе. Стимменс, владелец миллионных предприятий в Европе, не хуже чумазого Африкана Сотникова понимал, что в дряхлеющий организм «цивилизованного мира» нужно скорее и как можно больше вливать свежей горячей крови. А главное, здесь безнаказанно лезли в карман умопомрачительные проценты.

Костлявые пальцы с перстнями запрыгали по кружочкам, золотые зубы выстукивали дробь.

— Здесь нужно иметь своих людей? — лорд дрожал, как игрок у рулетки, — На первое время человек тридцать…

— Дай схему, мистер Сотников. — Стимменс затоптал окурок сигары и, вопреки обычаю, закурил вторую. Африкана влекла пленительная мысль. Он, как сибирский конь, не знал удержу.

— Это, лорд, новая Америка… Подумайте, какие Чикаго можно выбухать здесь в один год, если отрезать край вот поселе. — Толстый палец визгливо черкнул по глянцу. — Здесь линия Великого Сибирского пути — железная дорога.

Омертвелое лицо лорда впервые ожило. Он молча закивал цилиндром и что-то записал в блокнот.

…Ночь была длинная, как песня юрака. В эту ночь от внешнего борта «Вильгелъмины», тихо всплеснув, отплыла невидимая лодка. На воде тенью скользнула сутулая крупная фигура человека и быстро канула в непроглядную бездну. В этот же миг по освещенной полосе палубы проползла вторая тень в высоком цилиндре. Тень исчезла за дверями каюты.

…Наглухо крытые дворы рыбопромышленников, склады пушников, фактории и бараки старателей крепко сцепились для отражения снежных забоев. Крепкий запах рыбы и зверьего мяса чувствуется даже тогда, когда необузданные вьюги тундры наметывают заструги выше строений, а от северной температуры лопаются градусники.

Тряские годы не миновали тундры. Может быть, потому обитатели Дудинки не узнали в Копитоне Войлокове Африкана Сотникова, былого северного волка. Официальные документы указывали, что оный гражданин происходит из крестьян Виленской губернии. В мировую же войну попал в плен к германцам как рядовой русской армии, а после войны перебрался в Англию, откуда и вернулся на родину. И этого на первый случай было достаточно, чтобы власти Севера поверили в благие намерения нового нэпмана, принявшегося за постройку невиданных в здешних местах складов и щедро расплачивающегося с рабочими и охотниками.

Ефграф Сунцов тогда работал приемщиком пушнины в фактории Госторга. С Африканом Сотниковым они встретились неожиданно. Пять лет со дня разлуки внешне изменили обоих.

Леденящие метели смертельно дышали на тундру, с оцепенелых деревьев падала гибнущая птица. К чумам эвенков, к жильям белых пришельцев тянулись голодные табуны оленей. Животные стучали о стены ветвистыми рогами и падали от стужи. Пришлые люди дни и ночи не выходили на воздух, греясь около раскаленных железных печей. От безделья некоторые из них спали целыми сутками, некоторые запивали северную жуть заранее припрятанным спиртом, некоторые до одурения пересчитывали предстоящие барыши, дулись в карты.

— Здравствуй, Африкан Федотович!

Сунцов через голову стянул пушистый олений сакуй и шумно сел на обрубок около гудящей железки. Одинарные окна, пестрящие брюшиной, певуче звенели от жгучего ветра. За тонкой стеной хриплый голос запевал:

С Ангары до устья моря

Без путей и без дорог

Загуляем на просторе.

Не жалей, братишка, ног…

Пьяные глотки сипло подголашивали вьюгам:

Эй, шуми, борель-дубрава,

Веселися, уркаган.

Хошь налево, хошь направо

Шваркай, топай, братован…

Зрачки Сотникова иглами впились в лицо Сунцова. Он отшагнул назад и с разбегу сжал гостя в медвежьей охапке.

— Жив, Евграф Иванович!

— Как видишь.

Под спиртными парами старые приятели поделили тундру. В торжественных заклятиях Сунцову был поведан план лорда Стимменса. А под утро, когда окна барака запечатало сугробами, Африкан Сотников бессвязно и невнятно тянул:

— Боровое… Родная кровь… У-у-у… разбой… Поезжай, Евграф, немедля… Тебе поручается бо-ольшое дело.

14

Агент по заготовкам быстро шагал по квартире; он один занимал верх большого покосившегося дома, который когда-то принадлежал такому же солидному человеку, как и он, Чеклаев. Теперь этот дом национализирован, но Чеклаев думал и верил, что сейчас он опять может принадлежать старому хозяину: ведь нэп…

Чеклаев подошел к столу и в сотый раз начал перебирать пучки синеватых шкурок с черноватыми и сизыми хвостиками. Шкурки нежно похрустывали под пальцами. Подбирая стандарт, он каждую из шкурок подносил близко к глазам.

С улицы послышался сначала глухой шорох, а затем явственный топот. Пристывший сверху ледок звенел под копытами лошади, и металлическое цоканье вместе с лаем пробудившихся собак заухало в тишину мартовской гулкой ночи.

В парадную дверь стучали настойчиво и долго.

— С белкой! — сказал Чеклаев и пошел открывать. Но он ошибся. В дверях в легкой козьей дохе и в беличьей шапке стоял незнакомый на первый взгляд человек, а у калитки била землю копытом лошадь.

— Не узнал, Проня? — сказал приезжий хриплым голосом.

— А! Евграф Иванович… Узнал. Проходите! Проходите!

— Ну, как живешь, Проня? Бельчонку скупаешь! Доброе дело!

Гость снял доху и начал переобувать валенки, не дожидаясь ответа хозяина.

— Ноги немного пристыли, черт их побери!

— Бедному человеку негде взять, — искоса глянул Чеклаев на гостя.

— Влетишь ты с ней, Пронька, брось это занятие!

Чеклаев по привычке прошелся по комнате.

— А что же я должен делать? — с усмешкой спросил он.

— Я хочу предложить тебе кое-что получше.

С этими славами Евграф Иванович вынул из бокового кармана узелок и развернул его. На тусклом фоне сверкнули блестки желтой массы.

Чеклаев с открытым ртом уставился на стол.

— Золото!

Лицо Чеклаева морщилось, один глаз прищурился, а очки скатились на кончик носа.

— Оно самое, — сказал Евграф Иванович, улыбаясь и затягиваясь трубкой. — В тысячу карбованцев не втиснешь… В год не заработаешь на белке такие денежки, Проня!

Чеклаев еще быстрее зашагал по комнате.

— Что нужно делать-то? — почти со злобой выкрикнул он.

— Пустяки, — тянул гость. — Пара пустяков!

Сунцов подошел к Чеклаеву в упор и, всматриваясь в глаза, спросил:

— У тебя есть наряд на отправку хлеба на прииски?

— Да, завтра отправляем. Думаем отправлять. Вот! — Чеклаев подал бумажку. Сунцов пробежал по ней мутными глазами и повелительно сказал:

— Не отправляй!

Чеклаев оторопел:

— Не отправлять? А чека?..

— Никакой чеки… То есть ты можешь готовиться к отправке, но задержи ее недели на полторы. Не подкопаются…

— Ты знаешь Африкана Сотникова?

— Ну?

— Вот и ну… У него не одни мы с тобой кормимся… Будь умнее, Проня… Здесь прижмут — за границей места нам хватит… Деньги лорда Стимменеа делают чудеса.

15

Степь давно кончилась. В лесу сразу стало темнее. Навстречу длинно тянулись нескончаемые подводы порожняка.

— Где сдали? — спросил Лямка у остановившихся передних подвод.

— А всяко разно, — ответил молодой краснощекий парень, потирая заспанные глаза и сталкивая в сторону передовика. — Кто на Боровом, а больше на Калифорнейском… Хлеба наперли уйму.

Аж анбары лопаются.

Подводы одна за другой ныряли мимо кошевки и подрезали ее под грядки.

Лямка разбудил Василия.

— Товарищ Медведев, может, поговорить надо?.. Вставай, парень.

— Поезжай! — крикнул Василий, натягивая на голову ворот дохи.

Сумерки быстро спускались над тайгой… Между двух темных стен леса чуть виднелась впереди белая полоса дороги. Над самой дорогой темные сосны распустили свои лапы к дуге и гривам лошадей.

Яркие звезды, будто цветы, вплетены в вершины деревьев.

Зимовье примкнулось к скале и ручью среди темных пихтачей. Вокруг избы и двух скривившихся стаек с наметанным на крышу сеном протянулась перекосившаяся изгородь в две жерди. И даже ночью было видно, как по обеим сторонам от зимовья скалится клыками сушняк.

Во дворе по толстому слою навоза топтались десятка три скрюченных от перегону лошадей.

Василий и Яхонтов проснулись около самых дверей зимовья под ожесточенный лай белых острорылых собак. Спросонья Яхонтов заметил черную тень человека и услышал разговор.

— А, Лямка! Милости просим! Протрясло небось?.. Дороги нынче — увечь одна, нырок на нырке…

— А кого привез-то?

— Начальство, — ответил Лямка шутливым тоном. — Дилехтура, брат, самого и большевистского попа. Ты нам фатеру побасше давай и самоварчик!

Они вошли в коридор, разделявший зимовье на две половины. Посредине коридора находилась широкая русская печь с пристроенной сбоку плитою. На плите вороньим стадом стоял десяток закопченных котелков.

Из черной половины зимовья пахло прелыми портянками и слышался громкий хохот толпы.

Яхонтов, заглянув туда, сморщил лоб. Сквозь пар и табачный чад едва заметно было, как передвигались темные, точно тени, фигуры ямщиков.

Они прошли на хозяйскую половину, которая состояла из двух комнат и отдельной спальни.

На второй половине разгорался спор между Сунцовым и ямщиками-ангарцами. Они рядились за подводу. Сунцов, с начинающим все больше грубеть хитроватым лицом, говорил рыжему бородачу:

— Так и быть, паря, дадим четвертную до Калифорнийского, только с уговором, чтобы второй станок везла нас твоя дочка.

Толпа косматых и грязных людей хохотом потрясла стены зимовья.

Чалдон сердился:

— Ты чо, язви те в душу, зубоскалишь? Если поедешь, то говори цену, окромя шуток…

— А вы лучше потянитесь гужиком, — предложил кто-то.

— Правильно! — подхватила толпа.

— Тащи перетягу! — крикнул Сунцов, не замечая вошедших Василия и Яхонтова. — Уговор такой: если ты перетянешь — плачу четверть самогону, а если я — везешь бесплатно до прииска.

Чалдон связал перетягу гужиком и подал один конец Сунцову, а затем, оглянув присутствующих, угрожающе сказал:

— Хочь ты и мясо жрешь каждый день, а попробуем, чья кишка дюжее?

Противники уселись друг против друга на полу и слегка попробовали гужик. Веревка затрещала и затянулась в узел. Толпа насторожилась.

— Не подгадь, Граха! — крикнул кто-то из золотничников.

— Дай пить, Микита! — закричали, в свою очередь, ямщи-ки-ангарцы.

Двое здоровенных мужчин, ободряемые ревом толпившихся, уперлись, как уросливые лошади, которых насильно хотят стащить в реку, и, надуваясь животами, потянули друг друга к себе.

— Не сдавай, Еграха!

— Дюжь, Микита!

— Ниже держись — от земли не отдерет!..

Один из ямщиков протянул руку между тянувшимися и повелительно сказал:

— Не фальшь, ребята, — по правилам вали.

Сунцов только теперь снизу вверх увидел Яхонтова с Василием и улыбнулся им цыганскими глазами.

Тянулись до трех раз. Сначала перетянул ангарца Сунцов (сгоряча чалдон не успел расправить мускулы). Второй раз Сунцов сдал. Шеи, лица и глаза у обоих налились кровью. Уселись в третий раз.

Сунцов изменился в лице.

Золотничники нервничали, а ангарцы заранее торжествовали победу. Чалдон крикнул на все зимовье и, изогнувшись в дугу, перекинул через себя противника.

Сунцов спустил гужик. На руке, где врезалась веревка, побелела кожа и выступила кровь.

— Спортил руку-то, — отдуваясь и улыбаясь, сказал чалдон.

Сунцов смахнул кровь на пол и задорно закричал сидящему на нарах белобрысому парню:

— Буди бабу, что с самогоном!

И, оглянувшись, снова встретился глазами с Василием. Сунцов рассмеялся, не подавая виду, что между ними была ссора.

— Потешаетесь? — спросил Василий.

— Да что поделаешь, глушь, тайга, товарищ Медведев…

Белобрысый открыл половичную тряпицу и толкнул лежащего под ней человека. С нар поднялась толстая низкая баба и, протирая глаза, ругалась:

— Чо будить-то, я все слышу, лешак вас, что ли, подхватил? Дрыхнуть не дадут!

— А ты не лайся! — крикнул на нее один из золотничников. — Торгом живешь, язва! Что, заробить не желаешь?

— Заробишь от вас лихорадку… Сами норовите с зубов шкуру содрать!

Пока баба наливала самогон, к Василию подошел один из ямщиков и, кивнув на бабу, шепнул:

— Фартовая!..

— Зачем он здесь? — шепнул Яхонтов Василию, когда они проходили на хозяйскую половину.

— А ты видел обоз на дворе? — хмуро отозвался Василий.

Яхонтов недоумевал:

— Какой обоз и что он значит?

— Вот видишь, как все вы понимаете здешнюю обстановку!

Нам хлеба меньше везут, я уверен, а Евграф Иванович прет его сотни подвод. Вот что это значит: это значит, что Еграшка выжмет нас с прииску! Эх, Борис Николаевич! Хороший ты парень, но что-то тебе мешает мозговать по-рабочему. Мы видим этих Сунцовых, как кошка в подполье, и они не уйдут от нас, а тебя бы этот тунгус в день пять раз на кривой объехал.

— Да, это, пожалуй, верно, — хмуро согласился Яхонтов.

— Не пожалуй, а чикалка в чикалку, — воодушевился Василий. — Мы должны даже во сне видеть и слышать, чем дышит эта порода. Плохо, что ты не знаешь нашу азбуку…

— Смотря какую… Кое-что я раньше тебя читал, — улыбнулся техник. — Но мне кажется, все ваши преувеличивают опасность. Ведь, по существу, у нас капитал золотушный, недоразвитый, и он не может создать серьезную опасность новому порядку.

— Ошибаешься, Борис Николаевич! — рассмеялся Василий. — Сними, товарищ, интеллигентские очки, и ты увидишь, в какой колючей проволоке мы находимся. Не только Сунцов; но и еще кое-кто настряпает советской власти, ежели мы проспим.

— Ну, это, может быть, и так, — начинал сдаваться Яхонтов. — В отношении собственников, может быть, ты и прав. Но почему же такая нетерпимость к нашему брату — интеллигентам?

Василий снова рассмеялся и положил руку на крепкое плечо техника.

— Чудной ты, Борис Николаевич! Мы с тобой не сговоримся в два дня. Но ты все-таки не видишь, в чем тут штука. Пойми, что таким, как ты, в пятьсот годов не дойти до социализма. Хватки нет у тебя, хотя ты и наш парень.

— А Валентина Сунцова? Как по-твоему — чужая она или не чужая?

Василий на минуту смешался, но затем смело тряхнул волосами.

— Объезживать надо, — решительно сказал он. — Ты понимаешь, ей надо хорошего ездока, а у плохого зауросит и пойдет по брату.

Яхонтов пожал плечами и замял в цветочном горшке окурок папиросы. Василий понял, что техник внутренне соглашается с ним, но не желает признаться.

— Но ведь вы готовите свою интеллигенцию и неужели ей также не будете доверять, — неуверенно начал Яхонтов.

— Наша интеллигенция будет с другими мозгами, — коротко отрубил Василий. — А ежели который свихнется, то тоже пусть чешет в хребте…

В дверь постучались, хотя она и была полуоткрыта.

Евграф Иванович вошел в комнату вслед за девочкой, которая, семеня ногами, несла тяжелый самовар. В его походке и манерах осталась старая осанка и развязность, но на измятое лицо налетела тень таежного загрубения. Глаза бегали с заискивающим любопытством. С хозяевами Евграф Иванович, как и со всеми, был на ты.

— Не помешаю? — спросил он, присаживаясь.

— Садись и рассказывай, как живет ваше Запорожье, — пригласил Яхонтов, насмешливо взглянув на Евграфа Ивановича.

Сунцов тоже рассмеялся.

— Это метко сказано… Запорожье наше пока бедствует, а дальше не знаю, что будет делать! Хочу на службу идти.

Худая, с желтизной на лице и тонкой шее, хозяйка принесла сковороду яичницы со свиным салом и пригласила всех к столу.

Сунцов, прищурившись, оглянул закуску.

— Ничего, пыжи добрые! — сказал он, подмигивая Яхонтову и косясь на Василия. — Промочить бы их?..

Василий вопросительно взглянул на Яхонтова и, не дожидаясь ответа, сказал:

— Тащите, если есть, — все равно ночью не поедем — чего там!..

Сунцов что-то шепнул на ухо хозяйке. Она вышла и, возвратясь, принесла бутылку первачу.

— Много, поди, везешь? — указал Яхонтов на бутылку.

Сунцов хитро скривил лицо:

— Сколько везу — все мое…

— Смотри, влетишь!

— Ну и что же, вам-то, полагаю, легче не будет!

— Только рабочих не спаивать, смотрите, — усмехнулся Василий.

Гости уселись за стол, а хозяйка прикрыла двери.

— Штобы оттуда не глазели, — заметила она как бы про себя.

Евграф Иванович усердно подливал крепкий самогон.

— Давайте, давайте, — уговаривал он Яхонтова, — у нас здесь хорошо работает лестрест.

Яхонтов отодвинул чашку и решительно отказался.

А Василий вместо рюмки налил себе стакан.

— Вот это будет мой глоток, — сказал он, опрокинув самогон в рот.

После первой же бутылки Сунцов опьянел. Но на столе появилась вторая, и он, не морщась, пил чашку за чашкой, не замечая, что Василий все время выливает под стол свой стакан.

— Бусать так бусать, — нарочито кричал раскрасневшийся Василий и стучал кулаком по столу. На столе дребезжала и прыгала посуда. Он сбросил с себя шарф и купленную в городе кожаную тужурку.

Хозяйка подносила рыжиков, огурцов и жареного мяса.

— За наши успехи на руднике! — снова кричал Василий, громко чокаясь с Сунцовым.

— И за наши, — пьяно усмехнулся тот.

В комнату собрались все члены семьи, и старший сын хозяйки Костя, невысокий плечистый парень с большим рыжим чубом, достал из ящика двухрядную гармонь и лихо хватил «Яблочко». Младший, Маркелко, костлявый и веснушчатый подросток, похожий на молодого ястребенка, стукнул о пол ногою и пошел в пляс, размахивая длиннопалыми красными руками.

Мерно, в такт гармошке, заговорили кривые половицы. Бродни без каблуков беззвучно выбивали шепотливую дробь. Сунцов поднес плясуну и гармонисту по полной чашке.

— Восподи баслови! — говорил Маркелко. — Седни первая отломилась…

Подвыпившая хозяйка, закуривая папиросу, подсела к Василию.

— Ну, как живешь, Хватиха? Не узнала меня?

Она рассмеялась, показывая два ряда желтых, закопченных зубов.

— Хорошо живем, да не в славе, товарищ! Вон сыновья выросли — малый-то не успел выпериться, а уж женился. Беда с нынешними детьми!.. Переродился народ.

— Hy-ко, невестка, — обратилась она к стоявшей у порога босой девочке с лицом лилипутки, — тряхни, звесели гостей!

Девочка потупилась и чуть слышным, глухим голосом ответила:

— Я эту не умею…

— Э, чтоб вас хвороба забрала! Выдумали какую-то черну немочь, — сердилась хозяйка.

Костя заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Сунцов подхватил босоногую девочку — она приходилась ему до пояса, и Сунцову пришлось сильно сгибаться, чтобы подладиться к своей паре.

Утром Медведев и Яхонтов лежали на полу, на подостланных дохах. Отрывки разговоров доносились до них четко.

На кухне слезливо, по-детски, ссорились Маркелко с прислугой, а за переборкой на кровати, покашливая, говорила хозяйка:

— Вишь налакались вчера! Еграха-то прямо тяти с мамой не кличет. Как камень ко дну, в постель свалился… А коммунист военный-то пьет, как воду, и только краснеет.

— Вот все они так ездят сюда, сволочи! — заметил мужской голос… — Антилигенция…

Василий толкнул Яхонтова.

— Вставай, ехать пора!

Василий еще с утра узнал от ямщиков, что они везли хлеб на Боровое, но Сунцов перехватил их здесь и назначил цену повыше.

Скрипя половицами, он вышел на вторую половину и долго говорил с ямщиками, но Яхонтов не мог понять, о чем шел разговор.

— Вот видишь, — сказал он вернувшись, — как дела-то делаются? Сунцов спит теперь, как сукин сын, а хлеб повезли нам!

На дворе сыпались мокрые снежинки. Пихтачи, как подстреленные птицы, распустили свои намокшие крылья-ветви и тихо шумели. Тайга подернулась темным и теплым мороком.

16

По утрам и вечерам потрескивали леса от легких заморозков, и кедрачи щетинились прозрачными ледяными иголками, точно бисером. Днем на солнцепеках притаивало, и разжиженный снег чавкал под ногами. Тайга бродила буйным молодым хмелем. Казалось, вот-вот расплавится трехаршинная белая глыба и ревущими водопадами захлещет с гор на приисковую равнину — в омуты таежных речек.

И таким же хмелем бродили головы боровских рабочих. С приездом Василия и Яхонтова снова начались спешные работы. Часть рабочих ремонтировала амбары и мастерские.

Вихлястого и Никиту рудком командировал на Баяхту и Алексеевский прииск в качестве заведующих. На второй же день после приезда предревкома и нового директора заседания рудкома, ревкома, раопреда чередовались, как летучие митинги, и тут же под металлическую дробь молотов ухали, свистали ямщики и перекликались горластые колокольцы под старинными резными дугами чалдонских подвод.

Качура бродил от подвод в контору — к столу Валентины, а отсюда — к амбарам, отправлял партии подвод и каждый раз справлялся:

— А ну-ка, дочка, сколько на Баяхту? А на Боровое?

После этого искал Василия или Яхонтова и докладывал по бумажкам, исписанным рукою Валентины.

Женщины целые дни крикливыми стаями осаждали кладовые и воза ямщиков. Рылись, раздирали тюки, обтянутые рогожей, щупали, спорили, нюхали и томились в радостном ожидании. И было отчего… В первый раз после восемнадцатого года здесь запахло фабричными товарами, и от этого запаха кружились головы:

Яхонтов брал на учет материалы и инструменты. Он набросал план очередных работ. На Боровом это сделать легко, а с Баяхты от Вихлястого еще не было никаких сведений. А ведь Баяхта — второй опорный пункт Удерской системы.

Он чувствовал в голове и груди прилив весеннего хмеля, который с теплым ветром доносился с гор. И в то же время тревожили встречные улыбающиеся взгляды Валентины и Василия.

«Василий молод и красив, в отношении женщин смел, избалован и груб… А внутреннюю красоту способны замечать редкие женщины, которые маркой выше обыкновенных», — думал он, отрываясь от работы.

«Но ведь Валентина не подходит к обыкновенным, — говорил чей-то голос за спиною. — Ведь недаром она одним взмахом отрубила нити, которыми была связана с семьею. Но ведь и Василий с удивительной проницательностью…»

Металлические звуки парового молота дробно ударили по дебрям тайги и в стены здания, отчего задребезжали окна конторы и на столах зашевелилась бумага. Яхонтов, отрываясь от дум, взглянул на Валентину и в ее долгом улыбающемся взгляде прочел обещание…

— Пойдем в мастерские! — крикнул ему Василий, бросая на стол пачку бумаг. — Наглядитесь в другой раз, когда добьемся передышки.

И опять Яхонтова кольнуло в сердце.

Валентина, краснея, уткнулась в бумаги, но тотчас же оправилась и строго, без улыбки и слов, взглянула на Василия снизу вверх.

Он перестал смеяться. И только когда они вышли на улицу, виновато сказал:

— А колючая деваха, разъязви ее!

— Да, — угрюмо усмехнулся Яхонтов, — без рукавиц тут обожжешь руки.

— Колючая, — повторил Василий. — Но, знаешь, из нее будет толк.

— Если мы отнесемся по-человечески…

В дверях мастерских они встретили шатающегося от усталости Качуру. Он засеменил к ним, закашлялся, замахал руками, и сонное его лицо залилось румянцем.

Когда прошел припадок кашля, он потянул их за руку в подвальную кладовую, куда возчики скатывали бочки с керосином и мазутом. За ними, как и всегда, хвостом прирастала толпа рабочих, не пристроенных еще к делу. Дверь кладовой зияла черной пастью, и вместе с паром оттуда несся запах плесени и нефти.

— Вот гостинец так гостинец! — твердил он, спускаясь на самое дно подвала.

Они прошли в угол, освещенный стеариновой свечой, и остановились перед раскупоренными четырьмя ящиками, из которых виднелись груды круглого железа.

— Вот они, новенькие! — захлебывался Качура. — И краска с ящиков не слиняла. Думал я, думал и вот только сегодня сон в руку пришелся… На заре в голову пришло. И вот они, как конфетки!.. А ведь я думал — нет у нас таких… Посмотрите, как игрушечки, ядят их егорьевы собаки… Нет, увольте, не могу я нести такую работу, голова разжижела, братцы. Я драгер и шахтер, а вы меня — пайку распределять…

Послышался обеденный гудок. Паровой молот умолк, и сразу стало тихо. Рабочие небольшими кучками сходились в черное отверстие.

Большой запас нужного железа!

Это — большое чудо: старое, проржавленное, было ненадежно, и поэтому многие плохо верили в пуск драг, а теперь вот разрешались, рассеивались сомнения…

— Ай да рудком!

— Качать рудком!

Около самых дверей сбились, зашарашились и над головами толпы взлетели лохмотья Качуры, в которых не было видно самого Качуры, и казалось, что взлетело кверху огородное пугало, а не человек.

На рокот и взрывы людской радости ревом отзывались темные хребты. И будто не здесь, а там, в лесных ветвях, плескались и прятались звуки людских голосов.

Яхонтов вышел из подвала последним и, отряхивая с дохи насевшую плесень, улыбался, показывая белые ровные зубы.

— Там еще оказались телефонные аппараты и провода! — сказал он подошедшему Василию.

— Обтянем тайгу веревочками… Это тебе не верховой нарочный, и никакие распутья не причинят нам бессонницы!

— Сегодня же приготовь лошадей на Баяхту, — сказал Василий Залетову, останавливая его за руку.

Секретарь взял под козырек и, повернувшись по-военному, махнул стоявшему рядом Лямке:

— Слышишь, кубышка, готовься.

Лямка, придерживая трубку, сердито и презрительно выругался.

— Да не ломайся ты, попугай!.. Трепло! Без тебя знают дело, гумажная ты моль!

— Верно, Лямка! Не падай духом, — гремели голоса.

— Ты же трудовой элемент, а это что? Чернильная душа, язви его!

— Полное право имеешь бахнуть трубкой по черепку, и суда не будет. Ведь ты же вечный дилехтурский кучер. Окунь ты красноглазый.

Лямка плюнул себе на грудь и, переваливаясь, прошел к конюшням.

…Около конторы Василий хотел взять Валентину под руку, но она, смеясь, посторонилась и пошла рядом с Яхонтовым.

Они жили и столовались теперь вместе, но, несмотря на это, Валентина редко разговаривала с Василием и даже с Яхонтовым. И оба они удивлялись тому, что она так скоро привязалась к Насте.

— Вы дичать начинаете, товарищ Сунцова, — шутил дорогой Василий. — Приедете в город — от людей бегать начнете… В наше время — монашкам не год, товарищ Сунцова, это запомните.

Говорил и сам чувствовал, что слова эти звучат не шуткой, а досадой, и все оттого, что Валентина была далекой и замкнутой.

«Да, Настя правду говорила, что эту штурмом не возьмешь…»

И где-то далеко внутри зашевелилась незнакомая до сих пор ревность к Яхонтову…

Оба они интеллигенты и, наверное, в душе смеются над ним… Что он? Немного обтесавшийся рабочий. Ну, красный боец, ну, заслуженный партизан! Разве гимназистка Валентина Сунцова — дочь тунгусника и сестра хищника — поймет это? Может быть, она даже презирает его за это?.. Но почему же тогда она не уехала со своими?

«Потому что любит Яхонтова!» — подсказывало ревнивое чувство.

За обедом Василий мало разговаривал с окружающими и, не окончив его, начал собираться в контору.

— Ты чего это, парень? Иголку, что ли, проглотил? — удивлялась Настя.

Валентина строго взглядывала слегка прищуренными глазами на всех, и в этих глазах чувствовался вопрос…

— Ты мотри, парень, видно, накололся рябчик на боярку.

— Ой, эти мужчины, они хуже баб другой раз вздыхают! — шептала Настя.

Василий вышел, хлопнув дверью.

Валентина, краснея, спрятав глаза, убежала в свою комнату, а Яхонтов снова почувствовал глухой толчок в сердце. В отношения строителей непрошенно вторгались вечные человеческие чувства — зависти, подозрения и тревоги. Это лишало покоя, мешало работе.

А вечером, когда Настя накрывала на стол, Василий вошел с сияющим лицом.

— Завтра едем на Баяхту, — сказал он, сбрасывая шинель, — а вам, Настя, с товарищем Сунцовой задача — привести в православную веру наш рабочий клуб: скоро соберется съезд рабочих всех приисков. Надо смастерить постановку… Третий фронт — просвещение масс!

И оттого ли, что он пришел с улицы, или потому, что внутри у всех троих перегорели налетевшие волнения, в комнатах сразу же повеяло свежестью.

Не было на лице Валентины прежней деловой строгости, которой боялись все и перед которой утром отступил Василий.

— Вот же таежная туча — то хмурится, то гремит…

Настя женским чутьем понимала происходящее и, казалось, вперед знала исход его.

Яхонтов вышел к столу всклокоченным. К потному лбу его прилипли пряди спустившихся волос, а брови плотно сжимались.

Он подошел к умывальнику и долго полоскался над тазом.

«Сегодня же надо решить, — думал он, — так дальше продолжать нельзя».

Две подводы остановились около самых ворот. Лошади устало фыркали попеременно и встряхивались, гремя сбруей.

— Это Рувимович со своим штатом, — сказал Василий, выскакивая из-за стола.

Яхонтов и Валентина тоже поднялись с мест и подошли к окнам.

— Вы тоже едете на Баяхту, Борис Николаевич? — спросила Валентина, не глядя на него.

— Думаю, — ответил он, слегка повертывая свое лицо.

— А надолго?

— Пока дорога держится, вероятно.

— И товарищ Медведев едет на такое же время?

— Не знаю… По-моему, ему нечего там делать долго.

Валентина отвернулась от него и с сожалением в голоса сказала:

— Опять здесь скучища будет!

— Ну, без меня-то скучать не станете, — усмехнулся Яхонтов.

Валентина повернулась к нему и строго спросила:

— Что это значит, Борис Николаевич? Что это значит — «без меня?»

В комнату вошли приезжие. Это был действительно Рувимович, а с ним два техника и женщина.

— Познакомьтесь, товарищи, — сказал Василий. — Это член губкома, наш недолгий гость, это товарищ фельдшерица, помощница смерти, а это техники.

Фельдшерица, низкая и полная женщина средних лет, улыбалась, как давнишняя знакомая, показывая два золотых зуба.

— Ну и провалище у вас тут, господа! — заговорила она низким, почти мужским голосом. — Тоска зеленая!

Голос ее немного хрипел, а круглые глаза беспокойно бегали по сторонам.

— А вы машинистка, если не ошибаюсь? — обратилась она к Валентине и, не дожидаясь ответа, подошла к ней. — Ну вот и хорошо… Будем подвизаться вместе… Меня зовут Зоей, а фамилия моя Лоскутова…

Валентина почувствовала в этой женщине принужденную, нарочитую развязность, но подала ей руку и, улыбнувшись, ответила:

— Меня зовут Валентина Ивановна Сунцова, но я не машинистка пока…

Мужчины, определив с первого взгляда фельдшерицу, загадочно и чуть заметно перемигивались, а Настя брезгливо кривила губы и, скосив глаза, смотрела то на плотно затянутые в юбку бедра фельдшерицы, то на сожженные, точно измятые, косички на висках.

«Ну, стреляная птица!» — будто говорил ее взгляд.

Василий хлопнул Настю по плечу.

— А ну-ка, сваргань гостям поесть… Вот выпить-то с дороги у нас… того…

— Не беспокойтесь, у нас еще запасы остались, — сказала Зоя, оглядываясь на Рувимовича, и поспешно начала развязывать свои чемоданы.

И когда Настя накрыла на стол, фельдшерица уже ставила на него бутылку с винами, мензурки аптечные и свои дорожные закуски.

— Если нужно покрепче, господа, то и такое найдется!

Мужчины вопросительно переглядывались и, улыбаясь, молчали.

— Слово за товарищем Рувимовичем! — хитро подмигнул Василий Лоскутовой.

— Ах, вы стесняетесь?! — догадалась она. — Ну, господа, я думаю, это напрасно! Ведь все же здесь свои. Я несу… Товарищ Рувимович, вы не возражаете? Да?

Рувимович закатывал под лоб свои голубые глаза и, улыбаясь, пощипывал острую черную бородку.

— Действуйте, товарищ Лоскутова, только господами не называйте, — смеялся он, показывая желтые зубы.

— А вы опять за свое?.. Вот, представьте, всю дорогу он мне замечания делает, а я привыкла, знаете. Ну что мне делать с этой скверной привычкой? И что тут особенного?.. Ну, садитесь, все-все ознаменуем, так сказать, наше знакомство…

— А я вас где-то встречала, кажется, — вдруг обратилась она к Яхонтову. — Вы чем здесь занимаетесь?

— Это наш директор, глава Удерской системы, можно сказать! — ответил ей Василий, расставляя стулья.

— Директор? — удивилась Лоскутова. — Ну почему же вы раньше не познакомили? А ведь я думала — вы здесь директор, — кивнула она головой на Василия.

— Это почему же вы думали? — смеялся Василий.

— Да так, знаете… Ну, хотя бы по внешнему виду, по осанке…

Ну наконец по вашей шевелюре! А кто же вы?

— Предисполкома, — поспешно ответил Рувимович.

Лоскутова скривила лицо и значительно подмигнула Василию.

— Ну, за что мы выпьем?

Она подняла кверху мензурку и чокнулась с Василием, прищурив слегка глаза.

Фельдшерица беспрестанно говорила, смеялась, подливала спирт мужчинам и приневолила Валентину выпить две рюмки подкрашенного.

Компания становилась разговорчивее, лица краснели.

Даже Рувимович кривил рот и закатывал глаза.

Настя покачивала головой и, не зная чему, смеялась до слез и грозила пальцем Валентине.

— Ах! — вскрикнула Лоскутова. — Танцевать, танцевать, танцевать, господа! — Она топала ногами и дергала голым плечом.

И только когда засерел утренний свет в окнах, все почувствовали внезапную усталость, Настя стелила постели.

— Спокойной ночи! — сказал Яхонтов, приподнимаясь со стула, — Скоро подъедут подводы, товарищ Медведев, — обратился он к Василию, — но я думаю, что тебе ехать на Баяхту не придется, раз так вышло…

— Да, товарищ Медведев мне нужен, — сказал дремавший Рувимович, — а вы, как директор, знайте свои дела.

Яхонтов пригласил техников в свою комнату, а Валентина отвела к себе Лоскутову и вышла умыться. У нее теперь сильно кружилась голова, и тошнота подступала к горлу.

На кухню слабо проникал свет из той комнаты, где еще недавно сидела и разговаривала публика, но, приподняв голову от таза, Валентина разглядела большую тень на стене и задрожала. Да, это был он… Василий сзади подошел к ней и положил обе руки на плечи.

В первую минуту ей хотелось оттолкнуть его, взглянуть, как прежде, строго в его глаза, но ни того, ни другого она не сделала и, не помня себя, замерла. Но в то же мгновение позади послышался шорох… И когда они оглянулись, в дверях с растрепанной прической стояла Лоскутова и, улыбаясь, показывала свои золотые зубы.

— Я помешала, господа? Я извиняюсь, господа! — заговорила она нарочно громко.

Валентина молча бросилась в свою комнату. В дверях она наткнулась на Настю и чуть не сшибла ее с ног.

— Вот те на! — засмеялась Настя. — Видно, здорово шлея под хвост попала…

За тонкой стеной слышались шаги и даже частое дыхание Яхонтова. И тут же, рядом, один из техников протяжно свистел носом.

«Что я сделала?» — думала Валентина, бросаясь в постель.

Она зарылась с головой под одеяло, желая не слышать разговора Василия с Лоскутовой на кухне…

Лоскутова долго не возвращалась. С кухни доносился ее задыхающийся полушепот и смех, а затем она вошла в комнату и так же тихо зашипела над головою Валентины.

— Вы спите? Что это?.. Вы плачете?! Это о чем? Странно!..

Что это, ревность? Или он вас насильно?..

Валентина отвернулась лицом в подушку и намеренно молчала. Но она до боли в сердце чувствовала, что Яхонтов тут же, за стенкой, слышит и знает все… Что он подумает?

В комнату вошла Настя и, повозившись недолго, улеглась на свою кровать, потягиваясь и зевая.

Но Валентина не могла заснуть. Тошнотная боль подступала к горлу и давила грудь. Она лежала с открытыми глазами и беспрестанно облизывала языком сухие губы.

В соседних комнатах раздавался дружный храп и беспокойные шаги Яхонтова — он собирался в дорогу.

Вскоре под окнами послышался звон колокольцев. Полозья саней с визгом скрипели по шершавой, замерзшей корке снега. Лошади громко фыркали.

Валентина слышала, как одевался и выходил Яхонтов. Сначала ей хотелось выбежать за ним на крыльцо и сказать ему что-то, но что — она и сама не знала. И она подошла только к окну и прижалась лицом к холодному стеклу.

На дворе уже рассветало. Лошади беспокойно топтались около ворот. Яхонтов, расправляя сено в кошевке и не отрывая глаз, смотрел на окна, а увидев Валентину, дернул головой и, не оглядываясь больше, утонул в кошевке.

Лошади тронули…

17

Позднее всех проснулась Валентина. Голова тяжелела, стучало в висках. Мир окрашивался в желтое, зеленое, черное. Мешала смотреть заслонявшая глаза влага. В ушах звон, тошнота все выше подступала к горлу. Фельдшерица охорашивалась перед зеркалом, что-то напевая. На полные оголенные плечи падали светлые кудряшки сожженных завивкой волос. Вся она показалась Валентине захватанной, подержанной, как карты в руках пьяных игроков. На кухне Настя протирала дресвой некрашеный пол, липко шлепали в мокро ее крепкие ноги.

Валентина умылась и надела эвенкскую парку.

— Обождите, пойдем вместе, — окликнула Лоскутова. — Попудритесь, на вас лица нет.

— Спасибо.

Настя проводила Валентину на крыльцо, обнажив сверкнувшие зубы, шепнула:

— Ну и вывезли птаху… Не марайся с шлюхой…

Послышались шаги. Закусив губу, Настя вприпрыжку побежала обратно, оставляя на припорошенных плахах следы босой широкой ступни.

— Ну вот и я… Где тут больница? Посмотрим вместе, веселее будет. — Фельдшерица взяла Валентину под руку, прищурившись, глянула на провалившийся между горами прииск.

— Боже, какая глушища! А мне говорили… Как вы живете в такой яме? — поправила белую горностаевую шапочку, оступилась с тропы и рассмеялась. — Знаете, какой смешной этот техник. Надулся вчера, как пузырь. — И, не глядя на Валентину: — Скажите, почему вы не поженитесь с Медведевым? Я, конечно, понимаю вас. Но сестра за брата не ответчица. Мой муж тоже где-то за границей пропадает. Не могу же я надеть монастырскую скуфью. Глупость. У нас в городе — жизнь колесом. Щепетильные дамы и барышни нашего общества сначала сторонились советчиков, а теперь многие повыходили замуж за них. И хорошо сделали… Жизнь одна, и молодость два раза не дается. Подумаешь, много радости жить какой-то принципиальностью и нищенствовать, как одна моя подруга.

Валентина молчала. Фельдшерица производила еще более, чем вчера, отталкивающее впечатление…

Лоскутова, переваливаясь и часто дыша, рассказывала:

— Город начинает жить по-старому… Осеклись товарищи со своим коммунизмом… Открылся базар, трактиры. В магазинах что угодно. В церквах не успевают венчать свадьбы… Я безумно люблю обряд венчания… Цветы, шафера. Когда мы с мужем венчались, так пел архиерейский хор.

— Зачем же вы приехали сюда? — скупо улыбнулась Валентина.

Фельдшерица закусила кончик мизинца и прищурила глаза:

— У меня другое дело… Понимаете, я по секрету только вам скажу… Тут такая история… За мной ухаживал один нэпман, старик. В общем, надоел он мне… К тому же я давно мечтала приобрести меховую одежду.

Спустились в падь, к поселку. Валентина направилась к стоявшему на отшибе пустующему бараку, вокруг которого бегали, утопая в снегу, ребята.

— А вы меня должны познакомить с братом, — крикнула Лоскутова и пошла, поигрывая плечами и бедрами.

Ободняло. Под ногами совсем не скрипел отмякший снег. Певуче и глуше шумели на хребтах сосны и кедры. На тропы слетали красногрудые снегири за поживой. Где-то жгли ольшаник. Неприятный дурманящий запах разносило по прииску.

Валентина зашла в барак. Там было холодно и грязно. В углу лежал дохлый щенок, пол усыпан землей, соломой и клочьями бумаги. Длинный артельный стол бочился, будто ему перешибли ноги.

Ребята толпой последовали за Валентиной, и бойкий малыш, остановившись в дверях, подсморкнулся и баском спросил:

— Учить нас будешь?

— Буду. Давайте убирать помещение. Тащите метлы.

Ребята вперегонки пустились к лесу. Вернулись с полными охапками пихтовых веток. Началась уборка. Дохлого щенка вытащили за хвост и зарыли в снег. Кто-то быстро соорудил из прутьев крест. Детвора смеялась громко и задорно.

В бараке густо висла копоть. Догадливые девочки принесли из дому теплой воды и начали мыть окна. Занявшись делом, Валентина забыла брезгливость к фельдшерице, вчерашний случай с Василием. Глядя на оборвышей, вспомнила свои ученические годы. Они не были похожи на жизнь этих загрубелых ребят. Но чувства их были понятны. Ребята работали серьезно, наперебой бросались кучей, когда посылали одного. Они готовились к учению так же, как готовилась когда-то маленькая Валя.

Будущая учительница остановила востроглазую полнощекую девочку и, подняв полушалок, погладила ее светловолосую головку.

— Тебя как зовут? — мягко спросила она.

— Машкой, — бойко ответила девочка.

— А фамилия?

Будущая ученица закрутила головой, смутилась.

— Я не знаю… Тятьку зовут Ушканом… Ну и я Ушканова.

Ребята улыбались, горели глазенки, открывались белозубые рты. Валентину провожали шумно, до самых дверей конторы, забегая вперед, спрашивали:

— А когда начнем?

— Книжки-то будут?

— Не знаю, ребята… Надо отеплить барак и скамьи поделать.

— О, дров мы сами нарубим.

— Только коней пусть Василий даст.

Валентина осмотрела ребят. Напоминание о Василии вернуло ее к вчерашнему. В памяти встали рядом Василий и техник Яхонтов. В борьбу вступало сердце с рассудком. Чувствовала, что не хватит сил уйти от себя, от неосмысленного нового, что влекло ее к грубоватому, напористому парню.

Она прошла к своему столу и открыла толстую продуктовую книгу. Подошел причесанный усатый Качура. В свежей рубахе и плисовых шароварах старик выглядел моложе.

— Чего-то замешкалась, Ивановна, — начал он. — А у нас остановка выходит. Вот гляди, что мы отправили на Алексеевский. — Старик положил лист серой бумаги, исписанный знакомыми Валентине каракулями.

— Сделаем сегодня же, — ответила она. — А я, Иван Евстафьевич, смотрела помещение под школу. Грязь там немного почистили. Ребятишки рвутся к учебе — удержу нет. Как бы поскорее нам мебель дали.

— Дадим, дочка… Ты с Василием обсуди. Он живо это спроворит. Как же, учить мелюзгу обязательно. Это — первое дело. По себе вижу… Негодный я человек оказываюсь без грамоты.

Валентина благодарно посмотрела в изношенное, доброе лицо своего начальника и улыбнулась.

— У вас, Иван Евстафьевич, ума много…

— Какой там… Память, как решето, все сквозь сыплется…

Это смолоду я не бросовый был человек…

Секретарь Залетов расчесал усы и, дважды кашлянув, заметил:

— Обожди, откроется школа — посадим тебя в первый класс, рядом с моим Афонькой… Потешно будет — кто кого перегонит…

— Во-во, — рассмеялся Качура.

— А что же… Вечерами можно и со взрослыми заниматься, — серьезно сказала Валентина.

— Куда там, — отмахнулся Качура. — Скоро на тот свет. Там, поди, принимают и неграмотных, в ад-то.

Василий и Рувимович вернулись из мастерских к концу занятий.

Валентина глянула и быстро опустила глаза. Но она заметила здоровый румянец на мужественном грубоватом лице Василия и блеск его жадных пронизывающих глаз.

Через минуту послышался из-за перегородки его громкий голос:

— Товарищ Сунцова!

Валентина вздрогнула, уронила карандаш и приглушенно ответила:

— Иду.

Василий не подставил ей стула, даже не указал на стоявшее рядом полуискалеченное кресло. Лицо его то улыбалось, то принимало строгое выражение. Валентина искала на нем хоть капельку стыдливости за вчерашнее. В гимназии ей случалось целоваться с мальчишками, после чего юные любовники краснели и бледнели больше девиц. «А этот или бесстыжий, или избалован и развращен», — подумала она. Рувимович ушел беседовать с Качурой. Оставшись вдвоем с Василием, Валентина ждала, что он переведет разговор на интимное, по крайней мере постарается объяснить вчерашний поступок. Но этого не произошло.

— Надо обязательно устроить спектакль для уполномоченных, — говорил он, почесывая в буйно разросшихся волосах. — Да завернуть так, чтобы самим было хорошо и родителям не плохо. Собери подходящих артистов, — он внезапно перешел на ты. — Ну, сама понимаешь больше… Если заломаются, стукни мне обязательно. Нам некогда дремать. Пьески у меня где-то есть… Вечером раскопаю. Если понадобится, сам возьму какую-нибудь роль. Еще как сыграем…

Валентина стояла, как приговоренная, едва понимая сказанное.

В голосе и в манерах Василия сегодня видела даже больше враждебного, чем в первый день их встречи на базаре. Деловой и грубоватый тон, это бесцеремонное почесывание в голове просто оскорбляли. И она проклинала свое безволие. Нужно было оттолкнуть его вчера… Нужно бы дать почувствовать, что она не Лоскутова, не из этого сорта женщин.

И хотелось крикнуть в это раскрасневшееся самодовольное лицо. Но глаза Василия расширились, опять сверкнули ожигающим блеском, он порывисто взял ее руку и сильно сжал.

— Пойдемте смотреть вашу школу, — повеселев, сказал он.

Залетов запирал шкаф. Он завил вверх усы и спрятал лукавую улыбочку.

— Товарищ Медведев, с Баяхты донесеньице, — крикнул он.

— Шахты топит, — не оглянулся Василий. — Проследи, чтобы сегодня отправили туда насосы. Воду откачивать надо…

Медведев несколько раз останавливался, чтобы поговорить с встречными рабочими и служащими прииска, забывая, что Валентина ждет его.

«Нет, ему не понять тонкостей женского сердца», — говорила себе Валентина.

В то же время она не могла не оценить его предприимчивости, какого-то грубого, но верного чутья в работе, упорства.

Валентина много слышала об извращенной «свободной любви». Галина говорила, что большевики признают только половую, животную связь. Но разве можно было положиться на невестку и Евграфа? Во всяком случае, Яхонтов отрицал эту клевету, считал любовь союзом равного с равным, как нечто возвышенное над церковными, часто невольными браками.

Валентина не могла понять Медведева. Он для нее был слишком новым, необыкновенным. И, может быть, эта особенность волновала ее, насидевшуюся в тайге, вызывала противоречивые в ней суждения, привязывала и отталкивала. В этом переплете мыслей и чувств зрело что-то непонятное для самой себя, оно говорило: «А ну, попробуй для шалости увлечь его. Попробуй открыть ему глаза на Лоскутову, на низость ее поведения, на дешевку ее натуры. Попробуй довести этого диковатого парня до настоящих взглядов и затем посмейся над ним».

— Нет, не то, — вслух прошептала Валентина.

— Что ты сказала? — повернулся к ней Медведев, выходя из дверей пустого барака.

— Я оказала… Не помню что, — вспыхнула Валентина.

— Заскок в мозгу, — Василий рассмеялся ей в лицо и, сдвинув шапку на затылок, продолжал:

— Через недельку мы поправим здесь печи и припасем дров. Бумаги на тетради можно будет достать в конторе. Сама там не зевай. Урви у Залетова, понимаешь. А спектакль готовьте галопам. Эту фельдшерицу тяните за обе косы, она мясистая, выдюжит.

Валентина шагала, опустив голову, не слушала его.

Не заходя на крыльцо, Василий остановился и полушепотом сказал:

— А с братом порвите… К черту… Совсем… Он потонет, а тебе надо жить и хорошо работать.

К обеду Валентина не вышла, сославшись на головную боль. Василий обеспокоился больше всех и бесцеремонно заставил Лоскутову рыться в нераскупоренных медикаментах. Он сам приготовил компресс и не скоро ушел на производственное совещание драгеров.

В доме осталась только Настя. Нежно обласкав Валентину, она уговорила ее поесть и сокрушенно сказала:

— Ох, и не знаю, как вас помирить. То он дурит, то тебя ломает.

Валентина молча смотрела в окно на оттаивающие леса. Близилась половодная, стремительная северная весна. С последним ледовитым дыханием зимы уходил дремотный мучительный покой.

18

Собрание уполномоченных приисков было назначено через неделю после отъезда Яхонтова.

Вместо Боровского ревкома был создан районный исполком.

Уполномоченные съезжались еще за день-два до собрания и без дела болтались в конторе, клубе и по мастерским, мешая работать.

Валентина целые дни проводила в конторе, помогая Качуре и Насте, которая теперь была выделена женоргом. Вечера проходили в клубе, шли репетиции.

В постановке принимали участие Василий, Лоскутова, два приезжих техника и Настя с Валентиной. Женщины, ребятишки и молодежь с любопытством облепляли окна клуба. Смех, визг и остроты слышались с самых сумерек и далеко за полночь, а в разбитые окна то и дело летели комья мягкого снега.

Валентина играла молодую девушку, героиню гражданской войны, готовилась к пению и в то же время режиссировала всю постановку.

Лоскутова часто мучила Валентину пустыми, казалось ей, разговорами.

— Представьте, Валентина Ивановна, этот михрютка, Медведев, сжал мне руку до синяков! Ух, и силища! Мне кажется, он очень сильный как мужчина… Как вы думаете?

И она хитро заглядывала в лицо Валентины своими круглыми глазами.

— Вчера он предложил мне знаете что? Осмотреть его… Представьте, какая интересная штука!

— Ну и что же? — медленно краснея, спрашивала Валентина.

Лоскутова делано смеялась, пытаясь придать лицу жизненность и веселость.

— Как это?.. Разве вы не понимаете, с какой это целью делается, то есть просит он? Не знаете?.. Какая вы скрытная… Будет вам невинность корчить… В наше время это не годится…

— Ничего не понимаю, — говорила каждый раз Валентина и отходила от нее.

— Не понимаете? — крикнула один раз Лоскутова. — А чем же вы объясните ваш поступок?

— Какой поступок? — удивилась Валентина.

Лоскутова погрозила ей пальцем и цинично расхохоталась:

— Подумаешь, какая девичья память! А что значили ваши поцелуи на кухне?

Валентина покраснела и с искаженным от злобы лицом шагнула к ней.

— Если вы еще раз намекнете мне на вашу же собственную подлость, то…

Лоскутова сразу сделалась маленькой, как будто ее ударили чем-то тяжелым, а Валентина брезгливо скривила губы и отошла.

На сцене фельдшерица играла любовницу, а Василий — любовника-офицера. Валентине казалось, что они обнимались и целовались во время репетиций не искусственно, и, затаив глухую тревогу, она брезгливо отворачивалась.

Вечер устраивался накануне съезда. К сумеркам Валентина с Настей окончательно закончили установку сцены и украшение клуба. На стенах были прибиты вензеля из пихты. Зал также был обвешан и уставлен елками и пихтовыми ветвями. Яркий свет стремительно падал на хорошенькую сцену, делая ее еще более привлекательной. Настя радовалась, как девочка, и смеялась:

— Мотри-ка, девка, как игрушечка! Я только один раз видела представление. Ведь я здесь выросла и никуда не выезжала… Ах, а какая же вы мастерица, Валя!

Делегатский съезд в это время заседал в конторе. За стеной был слышен голос Василия — голосовали за кандидатов в президиум съезда.

— Кто за?

— Против нет?

— Оглашаю результаты…

После этого послышался скрип скамей, тяжелый топот ног и разговор.

— Кончилось… Идут, — сказала Валентина Насте, — собирай артистов!

И не успела еще сделать что-то важное, как в дверям подвалила гудящая толпа. Впереди шел Василий с Рувимовичем, после — делегаты съезда, а за ними в давке и криках шли женщины, ребятишки, рабочие и молодежь.

Места были заняты в несколько минут. Взрослые сгоняли молодняк, бабы ссорились между собой, придавленные ребятишки кричали благим матом.

Кто-то внес предложение удалить женщин, пришедших с детишками. Собравшиеся дружным ревом поддержали его. Бабье руганью покидали захваченные места и протискивались к дверям обратно.

Когда публика разместилась, за сценою подали звонок, и шум начал понемногу стихать.

На сцене появился Василий. Его голова чуть-чуть не доставала до лампочек.

— Вишь ты, чертоидол, как вымахал! — крикнул кто-то сзади.

— Смотри, потолок поднимешь, сохатый!

— Да заткнись ты, брехло лесное, а то выведем!

— Духу не хватит вывеети-то!

Василий переждал, пока шум окончательно стих, и начал говорить…

Он говорил, как всегда, громко и недолго, встряхивая тяжелыми волосами.

— И вот здесь, на развалинах и из развалин, мы скоро начнем выжимать золотой фонд… Мы сделали крутой перевал. А вы помните, как страшно было стоять на самой вершине?.. Месяц тому назад здесь был тунгусник с крепким запахом проклятого самогона, теперь — вот рабочий клуб с электрическим светом и насчет брюха спокойно…

Валентина не слышала последних слов Василия. Прижавшись к косяку окна, она усиленно натягивала на уши свою пыжиковую шапочку и крепко сжимала зубы.

В зале захлопали, закричали, и снова послышался глухой шум.

— Ну, надо начинать, — сказал мимо прошедший Василий, — видите, мы вас авансом похвалили… Жарьте, товарищ Сунцова!

Он сбросил кожаную тужурку и надел шинель.

Лоскутова, уткнувшись в маленькое карманное зеркало, растирала какой-то мазью лицо и хихикала.

— Видать, «не без греха кукушка хвалит петуха»… Режиссер, очухайтесь! Что с вами — столбняк? Это безобразие, ваш первый выход!

Валентина взглянула на нее непонимающими глазами и, спохватившись, быстро начала одеваться.

«Нет, он любит меня, — думала, давая первый звонок. — Но зачем же тогда он связывается с этой женщиной?»

— Ну, давай второй! — крикнул Василий, звеня шпорами.

— Да мы сегодня обязательно провалим! — вставила Лоскутова, нарочно придавая негодующий тон своему голосу, и пошла на сцену, улыбаясь Василию.

Валентина видела, как Василий оглядывал фельдшерицу с ног до головы смеющимися глазами, но не понимала — насмешка это или восхищение.

Фельдшерица была одета в голубое тонкое платье без рукавов и с глубоким декольте.

Как только поднялся занавес, зал задрожал от хохота.

В задних рядах не прекращались смешки:

— Ого-го!

— Вот это — баба!

— Ох, и мягкая!.. И зубы золотые…

— Мотри, мотри, как репа, белая, у, язви ее. Знамо, офицерская!..

— А он-то! Он-то!

— Вишь, норку кверху дерет, как жеребец.

— У-у! Сволочи, какие гладкие.

— Гляди, руку лижет, ах, шпана!

— Ого-го!

— Да тише вы, лешаки, а то выведут!

— Ой, ой! Ты что щиплешься, филин большеголовый?

И когда Василий поцеловал Лоскутову, взвился оглушительный хохот и выкрики:

— Ну и ну! И принародно не стыдятся?!

Во втором действии вышла Валентина в красной повязке и Настя в роли старухи. Обе они боялись. Но смеха уже не было, а доносились серьезные удивленные голоса:

— Ого! Это ему не та, золотозубая шлюха…

— Мотри, как режет: глаза-то, как ножи!

— Вон как пыряет она этого золотопогонника…

— Вот так, дай ему по хлебалке, чтобы со смеху закатился!

И когда Велентина ударила офицера по щеке, зал одобрительно ухнул.

— Вот это так!

— Дай и той, чтобы не обидно было!

— Не подарок им — рабочая девка!..

Пьеса была окончена под гром рукоплесканий и одобрительные крики толпы.

Наконец вышла Валентина и Лоскутова — обе переодетые, — и начался концерт.

Зал притих. В промежутках между замирающими звуками было слышно, как падали с потолка капли воды.

Бабы, разинув рты, с блаженными глазами, сидели неподвижно, а мужчины и ребятишки вытянули вперед головы.

— Черт возьми! — шепнул Василию один из техников за кулисами. — Я за последнее время в нашем городе не слыхал такого голоса… И школа у нее замечательная!

Василий нехотя улыбнулся ему.

— Да, это клад для наших приисков, — сказал он серьезно.

В это время Валентина кончила первый номер и со счастливым лицом соскочила со сцены за кулисы. Техник крепко потряс ей руку, а Василий громко хлопал в ладоши.

Затем ее снова вызывали, и каждый раз зрители топали, кричали, свистели.

В давке и криках ничего нельзя было понять. Но Валентина ясно улавливала отдельные слова:

— Вот это поет!

— И скажи, как глотка не лопнет?.. А молодец деваха, ей-бо!..

— Прямо завеселила, холера!..

Ее окружили плотным кольцом. Вразнобой закидывали вопросами и жали руку.

Настя собирала со сцены домашние вещи и, завязывая их в узлы, ругала Лоскутову:

— Вот-то финтифлюшка мокрохвостая!.. Мальчиков нашла… Собирай тут ее барахло до полночи!

Из клуба они вышли последними. Закрывая дверь, Валентина искала глазами Василия. Ей хотелось остаться с ним вдвоем, хотелось поговорить. Но его нигде не было.

По прииску несся говор. С гор колыхала волна теплого воздуха, насыщенного смолистым ароматом. Прямо перед прииском стояла огромная полная луна. Пригретый снег отливал сталью и, уминаясь, оседал под ногами.

Подтаявшая дорога черной бороздой вела от клуба в гору. Настя шла не торопясь и задерживала Валентину разговорами.

— Нет, вы посмотрите, какая она сволота. Она, поверьте, окрутит его на себе. Ваську дурь мужицкая бесит… А душой он к тебе ближе, завтра же, пес кудлатый, в ногах валяться будет.

Слова Насти Валентина восприняла, как свои собственные мысли. Увлекая за собой спутницу, она быстро поднималась в гору, к своей квартире.

Не заметив, что все двери в сенях и комнатах были открыты (видимо, потому, что их забыли запереть), Валентина быстро, но неслышно прошла до своей комнаты и, рассчитывая застать там одну Лоскутову, открыла ее без предупреждения.

Сначала она, ничего не подозревая, хотела пройти вглубь, но, услышав шорох, остановилась в недоумении.

И вдруг вся комната, с мифологическими картинами и заливающим окна лунным светом, поплыла к хребтам, к голубому бездонному небу… Она смутно, как во сне, слышала заглушенный хохот Лоскутовой и видела, как мимо нее, задыхаясь, прошел Василий со сбитыми на лоб волосами.

И когда вышла, шатаясь, на крыльцо и дальше, в полосу лунного сияния, то все еще чувствовала истомную зыбь под ногами. Небо и горы мелькали перед нею, как в огромном водовороте, и сама она, охваченная этим водоворотом, шла, не чувствуя ничего, кроме своей боли.

Перед спуском в крутой и глубокий разрез ее догнала Настя со словами:

— Да ты что это, девка, облешачила?! Ты куда же это? А? Говорила я тебе!.. Эх, да плюнь на все! Я сразу раскусила эту потаскуху, а ты, точно помраченная, ничего не видела. Нет, девка, надо насквозь видеть людей… Вон Борис Николаевич, он, хотя и образованный, но не балует, а Васька скопытился! Да наплюнь ты на все, найдутся и на тебя люди, еще получше… На такую-то красавицу — ух ты! Ты изнеженная, и оттого приняла близко к сердцу. Так нельзя, девушка, сгоришь за понюх табаку. Стисни зубы, а не подавай виду другим… и все перенесешь!

Луна до половины утонула за гребнем хребтов. Тайга, как завороженная, молчала и нежилась в объятиях наступающей весны.

Слова Насти понемногу возвращали Валентину к действительности, но она еще чувствовала зыбь под ногами.

В комнатах было тихо и темно. Валентина притянула за руку Настю к себе и шепнула:

— Не уходи от меня.

Эту ночь они спали на одной постели.

19

Весна подкрадывалась, как незаметный охотник, и внезапно вспугивала северную долгую сонь. Леса по ночам тихо шумели мягкими оттаявшими ветвями. В воздухе носились пьянящие ароматы. Над хребтами, точно серые стада, кочевали туманы. Горная Пинчуга пенилась, выбрасывая мутные волны на примерзшие к берегу льдины. Осевшие снега лежали под синеватой дымкой. Куры азартно разрывали оттаявший под навесами навоз и горланили вместе с подснежными ручьями.

На Баяхте шла беспрерывная работа в две смены. Недавние бури прошумели и улеглись.

Вихлястый еще до приезда Яхонтова отрядил сотню шахтеров, которые разбивались на мелкие артели, подвозили лес, правили его, строили амбары для хлеба и шахтенные копры.

В субботу перед обедом постройка была уже близка к концу.

От людей и лошадей валил теплый нежный пар. Измученные лошади дремали даже за кормом.

Присаживаясь у костра, рабочие накидывали на плечи рваные азямы и в ожидании обеда тянули трубки.

Лямка (теперь он по наряду Яхонтова исполнял должность кашевара) медлил.

— Давай, давай, горячее сыро не живет, — торопили плотники.

Лямка хитро улыбался.

— Не горячись, а то пронесет…

— Да мы все языки сжевали, летяга ты лохматая.

— Не поддевай, не дешевле тебя! — огрызался Лямка.

Он не торопясь устанавливал ведерные котлы посредине круга и ворчал:

— Народ тоже пошел! Безкишошные! Не дождутся хозяина.

Молодой парень со шрамом на щеке выругался и плюнул.

— Холуй был, холуем я остался!.. Хозяин!.. Нет теперь хозяев, кикимора ты старая!

— Ну, дирехтур! Какая, подумаешь, разница! Перо одинаково вставить могет.

Из-за деревьев и снежного надува, отливавшего серебряной россыпью, показалась голова пегой лошади, приветливо брякнул колоколец.

— Ну, вот видите! — крикнул, вскакивая, Лямка. — Как раз к делу.

Плотники положили ложки. В толпе кто-то крякнул и гаркнул «ура», другие подхватили. Рабочие густым тыном поднялись на ноги.

Обоз с хлебом подходил неслышно, снег не хрустел.

Яхонтов с Вихлястым вышли из кошевки и приблизились к кострам.

— Обедать с нами, милости просим!

— Ждали-ждали, все жданое было поели.

— Кончили тика в тику. Дело за хозяевами, — сказал старший, жуя заросшим ртом.

— А, привез, привез, — усмехнулся Яхонтов.

— Да как же, уговор дороже денег!

И как только сказал, снова криками заухала тайга.

Вихлястый, натяжно переступая, нес два ящика, из которых стройными рядами торчали коричневые головки бутылок.

— Пять лет не пивали такого причастия! — крикнул парень со шрамам на щеке. Он выхватил на ходу бутылку и со всего плеча ударил донышком о ладонь.

Пробка со свистом пролетела над головами рабочих.

— Брось!.. Вот хамина, дорвался, сволочь! — кричали сзади.

Яхонтова ухватили под руку и усадили в круг. Дела веселили и без водки, но он выпил поднесенную чашку.

Вихлястый раздавал бутылки и бабьим голосом окрикивал рабочих:

— Не наваливай! Не наваливай! Тю, черти земляные. Ух, эта шахтерская кобылка — из глотки рвет.

Чашка позвякивала, переходя из рук в руки.

Кто-то затянул старинную проголосную:

Полно, полно нам, ребята,

Чушо пиво пити,

Не пора ли нам, ребята,

Свое заводити.

К вечеру возчики начали ссылать хлеб в новые амбары.

На утоптанном снегу чуть дымили смолистым чадом догорающие костры. Порожние подводы одна за другою вытягивались в длинную нить.

К прииску нужно было сделать большой круг равниною (напрямик попасть было нельзя).

Лямка одной рукой придерживал большую трубку, а другой подбирал вожжи, осаживая нетерпеливую пару сытых гнедых лошадок.

— Отжили бедно! Отъездили плохо! — мигнул он Вихлястому на лошадей.

По взгорьям к прииску стягивались кучками дальние лесорубы. Синеватый дым густо висел над крышами построек.

В полуверсте от прииска дорога сворачивала на Боровое. Лямка, упершись в передок, задерживал горячившихся лошадей.

— Не заночевать ли нам, Борис Николаевич? — сказал он, шамкая чубук трубки.

— Это почему? — удивился Яхонтов…

— Да так, сердце что-то сохнет… Ночь… Темень…

— А вот, — показал Яхонтов дула двустволки.

Вихлястый тихонько рассмеялся и, выскакивая из кошевки, крикнул:

— Пил бы меньше, старый опорок, так не сохло бы!

В пути Лямка несколько раз пытался заговорить с Яхонтовым, но, не получая ответа, отвертывался, пыхтя трубкой.

— Измотался, — решил он и задремал.

Дорога вела в длинный Баяхтинский хребет, знаменитый своей крутизной. Лошади шли шагом, спокойно побрякивая колокольчиками.

Но на самом крутяке они вдруг остановились.

И не успели еще подняться с кошевки Лямка и Яхонтов, как грохнули один за другим два выстрела.

В ответ им, точно пораженные, затрещали далекие вершины скал… Яхонтов почувствовал ожог около локтя левой руки.

Он быстро вскочил на ноги, намереваясь защищаться.

Вблизи, за деревьями, послышался хриплый бас, напоминающий собачий лай. Кто-то брякнул железом (видно, ружьем).

«Еще будут стрелять», — мелькнула у Яхонтова мысль, и, подстегнутый близкой опасностью, он судорожно схватил лежавшую в кошевке двустволку.

Лямка хотел остановить лошадей и старчески всхлипывал.

Лошади шарахнулись в сторону и увязли в снегу. Из-за ветвистой сосны прыгнули двое. Яхонтов выскочил из кошевки и, почти не целясь, выпустил один за другим оба заряда… Сквозь дым ничего нельзя было рассмотреть, но вслед за выстрелами послышался хриплый стон.

Лямка в тот же миг соскочил с козел и, увязая в глубоком снегу, полез к кореннику развязывать супонь. Яхонтов судорожно толкал в гнезда ружья патроны. Он никак не мог пересилить лихорадочную дрожь.

Левая рука с каждым мгновением ослабевала, точно ее медленно резали тупым ножом. Перед глазами замелькали, закружились темные фигуры, как пляшущие в воздухе сорванные ветром листья.

Пока Лямка выправил лошадей на дорогу, Яхонтов стоял наизготовке с ружьем. Раненый стонал по-прежнему. Видно было, как он извивался и пытался встать.

— Садись! — прошипел Лямка внушительно и строго.

Яхонтов упал в кошевку уже на ходу. Лошади с бешеным храпом пронесли их мимо валявшегося на снегу человека и только на самой вершине хребта замедлили ход. Гусевая сильно прихрамывала на заднюю ногу, но не отпускала постромок.

— Живой, товарищ дирехтур? — как-то робко и таинственно спросил Лямка.

Яхонтов приподнялся на правой руке и застонал. Левая рука ныла и мерзла.

— Емельку мы подшибли-то… Это они с Исусом пугнули в нас, сукины сыны! — сказал шепотом Лямка, но Яхонтов свернулся на дне кошевки и попросил ехать скорее.

Лямка отвернулся и, крикнув «Грабят!», пустил лошадей во весь опор. (В этот момент ему казалось, что их действительно грабят). Кошевку бросало, как легкую щепку.

Навстречу огневым каскадом вспыхивали мелькающие звезды.

20

После спектакля Валентина встречалась с Василием, как и прежде: утром и вечером за столом, а днем в конторе. Но эти встречи носили далеко не прежний характер. Валентина говорила с ним только о «делах службы».

Однажды, возвращаясь из клуба, Василий нерешительно подошел к ней.

— Слушай, Валя, за что ты дуешься на меня?

— Во-первых, я вам не Валя, а во-вторых, прошу оставить меня в покое, товарищ Медведев.

Голос Насти оборвал их.

Спускаясь с крыльца, Лоскутова с искаженным лицом обиженно лепетала:

— Граждане! Граждане!.. Что за дикарка эта грязная баба! Да как она смеет! Товарищ Медведев, вы как мужчина и мой близкий…

— За что это вы поцапались, черт вас дери?

Василий знал, что Настя выставила Лоскутову, и предчувствовал, что об этом завтра же узнает весь прииск. Проклятые женщины, теперь они будут трепать языком…

Настя встретила его на кухне:

— Я не позволю поганить наш дом… Это что же такое: сегодня — с одним, завтра — с другим?

— Ну, будет, будет, достаточно! — отозвался из своей комнаты Рувимович, сдерживая смех. — Ты напрасно, товарищ Настасья…

Валентина задержалась немного в сенях, провожая глазами Лоскутову, и вошла в дом, когда Настя окончила ругаться, но она слышала и все поняла.

— Вот тоже шляется девица! — напустилась было на нее Настя. Но тут же улыбнулась, точно растаяла: — Какая мякина эта золотозубая… Пухлая, а весу нет… Я ее шваркнула, она и пол целовать!

Техники и Рувимович с Василием сдерживали смех. Это вновь рассердило Настю.

— У, жеребцы, язви вас!

В окна была видна темная опушка соснового леса. Над крышами приисковых зданий голубели клубы густого дыма.

Слышно было, как звенела капель и журчали неисчислимые потоки.

Валентина прильнула лицом к оконному стеклу.

21

Стряхивая с сапог мягкий снег, Василий вышел за ограду и направился вниз по разложине, к последним постройкам Борового. От слов Валентины путались мысли и в сердце поднималась смутная тревога, и это лишало равновесия и покоя. По-своему он размышлял, что сделал ошибку не только для себя, но и для дела, ради которого принесены бесчисленные жертвы.

«Нет, так не подходят к хорошей женщине, как я», — заключил он, направляясь через рощу к квартире Качуры.

«Мы должны овладеть полезной культурой прошлого и создать свою, классовую. Плох тот коммунист, который не может избавиться от методов военного коммунизма», — припомнил он слова Рувимовича.

С этими думами и с досадой на свою связь с Лоскутовой он переступил порог Качуриной квартиры.

Старик сидел на обрубке около железной печи и, разглаживая закопченную дожелта бороду, курил трубку. Свесив через брус сивую голову, Качуриха усмехалась беззубым ртом. Обостренными скулами и бойкими еще глазами она напоминала притаившуюся лисицу.

— Кажись, Васюха? — прошамкал Качура.

— Он самый. Здорово, дед!

— Гости, парень, — обрадовался старик. — Чего так нахохлился?

— Дума, дед, берет. Учиться хочу умотнуть, — неожиданно выпалил Василий.

Качура выдернул из отвисшего угла губ чубук и, показав два желтых зуба, часто замигал близорукими глазами.

— Да ты облешачил или обеленилея? — едва слышно проговорил он. — А прииск-то как оставишь?

— Вот я тоже думал, но ведь не вечно же мне быть безграмотным, — нерешительно начал Василий. — Если у нас не будет своих грамотных людей, то далеко не уедешь и Сунцовых не подвалишь. Вот я как будто и все понимаю, а против Яхонтова — барахло.

Что он чертит? Как вычисляет — ни черта мы все не маракуем.

Качура повесил было на грудь голову, но быстро встряхнулся.

— Шалость это, — решительно сказал он, вставая.

— Как шалость?

— Не учение, а твоя скоропостижность. Разворошил все, как бы напакостил, и штаны задирать!.. Дело хочешь ронять… Вот так у вас и выходит широким кверху.

Василий видел, как затряслись старческие челюсти и из рук Качуры выпала трубка.

— Блажной, кровь в тебе дурит, — продолжал Качура. — А того не видишь, что здесь все без тебя кубарем полетит. Послушай, чо болтает Ганька-шахтер, а его уськает Еграшка, так и знай.

Василий готовился возражать, но последние слова старика обезоружили его.

— А что ты слыхал?

— То-то! Запалить амбары похваляется, — таинственно сообщил Качура. — Ему, сукину сыну, и крест не в крест. А ты с тварью золотозубой связался, да и себе голову хошь закрутить. Я давно хотел построчить тебя, молодца, да не попадался под руку. Нешто можно стоять на большом деле и псину свадьбу заводить? А насчет учения еще время не ушло.

Бледный Василий натянул шапку и бегом бросился к двери.

— Куда?! — повелительно крикнул Качура.

— Пойду караулы к амбарам поставлю…

— Сядь, — уже спокойно сказал Качура. — Поставлены к амбарам и мастерским, а ты вот на Баяхту и Алексеевский позвони. Я хотел сам, да ни холеры не умею в эту трубку.

Василий опустился на скамью рядом с Качурой и вопросительно посмотрел в его сузившиеся и помутневшие глаза.

— Слушай, дед, — тихо начал он, оглянувшись на захрапевшую старуху. — А как ты считаешь наших спецов — от души они работают или с подвохом?

— Ты о ком? — глаза Качуры вдруг расширились и блеснули.

— Ну о ком — вот техники, фельдшерица, Валентина Сунцова и наши слесаря.

Дрожащими руками Качура поправил угасающий свет в пятилинейной лампе и как будто про себя пробурчал:

— Ума не приложишь, парень… Человека по картинке видно. Я много видел разного народу, и сразу к продажным сердце не лежит. Вальке я тоже больше верю, чем, например, Ганьке, хошь он и наш, рабочий.

— Так ты думаешь, она нашу руку поддерживает и за братом не пойдет?

— А тут как сам повернешь дело… От худой жизни собака бежит, а к хорошей и супротивника можно заманить… Молодой человек, как сырое дерево, — куда потянешь, туда и гнется. Только пакостить тебе с ней я бы не советовал. Сгубить зря можно кого хошь.

Василий вернулся домой перед рассветом. Настя уже встала и возилась около печи.

— Забегался ты хуже собаки, — шутя бросила она, открывая ему дверь, — шишки все сшибаешь?

— Оставь глупости, — осердился Василий.

Он, не раздеваясь, прошел в комнату и начал звонить на Баяхту и Алексеевский прииск. Телефон неистово выл и захлебывался. Это свидетельствовало о том, что Василий закипал энергией, всегда помогающей ему заглушить встретившиеся или грозящие невзгоды.

22

Происшествие с Яхонтовым подняло на ноги все три прииска, к тому же Никита с Алексеевского передал по телефону, что в ту же ночь у них был подожжен амбар с хлебом. К счастью, пожар захватили вовремя и потушили.

Вихлястый с Баяхты спрашивал о возвращении директора и попутно сообщил, что на Боровом у старого материального два дня пробыли Емельян с Исусом. В день отъезда Яхонтова с Лямкой они скрылись неизвестно куда.

Эти сведения были получены как раз в тот момент, когда Лямка с криком и громом подвез Яхонтова к конторе.

Был первый день Пасхи.

Рабочие щеголяли в новых рубахах, брезентовых плащах, полуболотных сапогах и кожаных фуражках, а бабы — в новых полушалках. И не узнать было в них недавних золотничников, рваных и опухших от пьянства.

Кругом прииска по канавам и рытвинам шумели потоки. День выдался солнечный.

Остатки снега таяли и исчезали. Только заледеневшая и грязная дорога держалась еще, вздымаясь сероватыми бугорками.

В весеннем шуме зычно загрохотали сотни человеческих голосов и зазвонил приисковый колокол. Толпа, напирая на кошевку, задыхалась в неистовых криках:

— Это его, подлеца, рук дело!

— Еграшка, Еграшка, живомот!

— Найти и выжечь этот выводок со всеми потрохами!

Василий и Рувимович подбежали к кошовке. Яхонтов лежал в забытьи.

— Да где же дохтурша-то наша! — кричал хрипло старик приискатель.

— Где? Вестимо где! Дрыхнет после ночной работы, а тут золотой человек гибнет.

— Пригнать ее в шею, шмару мазаную!

Яхонтова подняли и на руках понесли в больницу.

— Товарищи! — высокий голос Василия дрогнул и сорвался. — Технику Яхонтову — нашему производственному руководителю — попортили шкуру… Рана не опасна, и он через несколько дней поправится. Но покушение на него мы должны принять как удар в сердце приисковому рабочему. Калифорнийская шпана начинает охотиться за нами не на шутку… Этот бродяга Сунцов вставит нам очки, если мы не вырвем у него жало!

— Да чего нам церемонью разводить!.. — раздался в толпе одинокий голос.

— К ногтю стервецов! — подхватили в толпе.

— Своим судом и… крышка!

Василий с отрядом в пятнадцать человек утром прибыл на указанное Лямкой место, но, кроме утоптанного снега, ничего не нашел. Следы, расплывшиеся от подталин, значились по обе стороны дороги, и совершенно нельзя было определить, в каком направлении скрылись нападавшие на Яхонтова.

Он посоветовался с отрядом и хотел повернуть на Калифорнийский, но Лямка остановил его.

— Стой, кипяток! — крикнул он, придерживая обеими руками трубку.

Он подъехал к Василию вплотную и многозначительно поднял кверху палец:

— Ты не забудь, парень, что у Еграхиной артели сорок ружей, а у нас всего три тарары. Он так пугнет, что и штаны не унесешь… Надо, по-моему, ехать на Баяхту, а потом на Лексеевский и оттуда наступать на Калифорнийский… Вот что, еловая твоя родня.

— Что, сперло тебя? — засмеялся Василий, но, оглянув свой вооруженный шестью плохими ружьями измученный отряд, задумался.

— Думай не думай, сто рублей не деньги! — доказывал Лямка. — Сунься, да не напорись! У Еграхи глаза и пули острее бритвы… Да и кони у нас лес грызут… Протряслись, как решето. Не рискуй, брат, понапрасну… Баяхта-то — вот она, в рот глядит!

Василий подумал и повернул своего бойкого коня на Баяхту. Дорога не держала лошадей, и позади приехавшего отряда образовалась сплошная проступь, наполнявшаяся снизу мутно-серою водой.

«Баяхта! — думал Василий. — Главная основа всей Удерской системы. Когда исчезнет золото со дна Удерки, отойдут в сторону за ненужностью драги, — этот необъятный холм с золотыми недрами многие десятки лет будет укреплять золотой фонд республики».

Так, между прочим, без основания, думали боровские руководители. Никто более или менее точно не мог определить богатство Удерки и Баяхты и не знал, когда они исчерпаются и где раньше.

На плоскогорье, около сверкающей Пинчуги, подсолнухами горели на солнце два новых амбара. На вершине холма мелкими клетушками красовались стопки новых срубиков для колодцев. Между ними муравейником копошились люди.

— Это они работают сегодня?! — воскликнул Лямка.

Василий знал Баяхтинский рудник еще с детства. С жадным любопытством он всматривался в рабочие казармы, раскинутые по низкому берегу Пинчуги и на хребте, по которому в порядке находились четыре шахты под куполообразными почерневшими копрами.

На Баяхте шла усиленная работа.

Вихлястый в первый же день пасхи не дал покоя рабочим и выгнал их на две смены качать воду из самой старейшей шахты № 1. Работами руководил он сам. В испачканном, выцветшем полушубке, часто без шапки, блестя небольшой лысиной на затылке, он бегал по крутогорьям от шахты к шахте и сам крутил подъемный ворот.

Завидев верховых, рабочие приостановили работу.

Оголившийся хребет выглядел полем, на котором будто только что выкорчевали большое количество леса. Вниз черным оскалом смотрели взрытые водою рытвины.

Вихлястый узнал Василия еще издали. В то же время загремел чугунным звоном рудничный колокол на обед.

Разомлелые, в поту и облитые грязью с головы до ног, рабочие поодиночке потянулись к кладовым.

О гулкий пол, как выстрелы, зыкались удары брошенных инструментов.

— Тише, черти! — предупреждал каждый раз рослый седой старик материальный, когда рабочие небрежно обращались с вещами.

— Вон начальство с Борового приперлось. Вишь, шпанка!

Не жалко казенного! — подмигнул он Вихлястому.

Около Василия быстро выросла толпа.

Старые знакомые трясли ему руку и с любопытством заглядывали в лицо.

Вихлястый одной рукой обтирал пот с лица, а другой тащил Василия с седла.

— Ты разве не получил распоряжения насчет отдыха? — спросил Василий, усаживаясь на пень.

Вихлястый, улыбаясь, покосился на него и на рабочих.

— Нет!.. Какого приказа? А вы на Боровом разве отдыхаете?

— А ты думаешь как?.. Дисциплины, товарищ, не держитесь!..

Не забывай, что наша партия круто греет за головотяпство. Смотри, как отделал народ в день отдыха-то…

— Да это ништо, — вмешался в разговор старый шахтер, который принимал инструменты, — вот работа-то дурная у нас выходит кажин год… Тут, кроме килы, ничего не доспеешь… Вода одолевает кажну весну и стоит, почитай, за троицу… Я говорил Борису Николаевичу, что надо бы идти не колодцем, а забоем от речки. Взял с поля и пошел накручивать штольней.

Привалившись на пне, Василий упорно смотрел вниз, где изгибалась стальная лента Пинчуги.

— Вот бы взять, примерно, по этой вымоине или от Медвежьего кривляка, — проектировал старик.

— Толку, Павладий, не будет, — внушительно заметил материальному Лямка. — Вишь, ниже грунт-то камень на камне.

Старик взглянул на него и презрительно сплюнул:

— Каку ты язву понимаешь, комуха таежная?.. Где это видно, чтобы металл добывался без камня?

— Вот те и оглобля! — рассердился, в свою очередь, Лямка. — Уж лучше воду отливать, чем камень ворочать!.. Сам-то ты много понимаешь!

— А вам не подраться! — поддразнил кто-то спорщиков.

— Да бить и надо такую орясину! — не унимался старик материальный. — Сроду, стерва, не робил, а туда же — учить… Варил бы щи и помалкивал… Тебе в бабки только играть, а не золото добывать.

— Не подтыкай, не дешевле тебя, — начал было Лямка, но его перебил Василий.

Он поднялся на пень и начал рассказывать о ранении Яхонтова. Рабочие подвинулись ближе.

— Эка, брат, ералаш! — загудели шахтеры.

— Это Емелька с черкесом устряпали, не иначе, — говорил Вихлястый. — Но теперь они поднимут на воздух весь Калифорнийский. Ты не бери всех, не сладишь с этим народом. Ох, соленый народ эта шахтерня, Васюха, не то, что наши драгеры!

…Вихлястый жил вместе с материльным и другими рабочими в большом доме бывшего управляющего. Шахтерские жены в сутолоке готовили стол для гостей и с любопытством засматривались на Василия. Он же, не замечая их, был погружен в свои думы.

Опыт военного человека ему подсказывал, что времени терять нельзя.

По словам Вихлястого и баяхтинских шахтеров, попасть отсюда на Калифорнийский было невозможно из-за разлива Удерки.

Василий нервничал и быстро ходил по комнате, ероша волосы. Вспомнив, что дорога на Баяхту ведет через Алексеевский прииск, он позвонил Никите и отдал распоряжение разведать и проверить местопребывание банды.

Между тем в квартиру набивались вооруженные шахтеры. С Алексеевского отвечали, но ничего нельзя было понять.

Василий сердито бросил трубку.

— Ехать надо! — сказал он хриплым голосом, зажимая в кулак угол табуретки, точно желая расплющить ее.

— Да, знамо, ехать! — разом гаркнуло несколько густых голосов. — До коих пор еще свашить будем с этой сволотой?

— Да и я говорю то же, — подхватил Вихлястый высоким голосом, вытягиваясь, точно желая достать головою потолок. — Не ждать же, пока нас всех решат!.. А только всем, по-моему, там делать нечего… Ну, десятка два ребят.

Ему не дал досказать Лямка:

— Не ерохорься ты, долговязый, — сказал он, выступая от порога и держась за спустившуюся ниже живота опояску. — Вы вот обедайте да болтайте с народам, а мне давайте побойчее конька, и к утрему все будет разузнаю.

Он косо взглядывал на Василия. Потом, достав кошелек, начал мять в ладони листовой табак.

— Вот это дело! — заметил старик материальный, высекая огонь и останавливаясь острыми глазами на лице Лямки. Голос материального гудел густой октавой, будто с перепоя.

— Что дело, то дело! — продолжал он. — В такую непогодь и коней потопите и себя покалечите к… едреной бабушке. Епрашка дальше тайги не уйдет, а ежели и уйдет, то достанем где угодно!

Василий поднялся. Доводы старика озадачили его.

— На Лексеевском и корму коням нет, газеты их читать не заставишь! — заметил Лямка, как будто невзначай, зная, что этим окончательно убедит Василия и Вихлястого.

Василий сдался.

— Расседлывайте коней, — сказал он, расстегивая пояс на шинели. — Утром поедем, а после обеда проведем собрание.

И уже веселее, тряхнув головой и хлопнув по шапке Лямку, засмеялся.

— Умная голова у тебя, дед, да дураку досталась!

— И ростом-то с сидячу собаку, — пошутил Вихлястый.

Лямка, выставив грудь и нижнюю губу, презрительно подмигнул шахтерам:

— Велика фигура, да дура!

— Верно, Лямка! — крикнули от порога.

Шахтеры один за другим выходили из квартиры, дымя трубками.

Вечером, когда приезжие пообедали и отдохнули после суточного перегона по тайге, приисковый колокол взбудоражил тишину ранней таежной весны.

В одной из казарм было устроено собрание.

Василия слушали с большим вниманием. Возражали только против нападок на самогон.

— Нет, это вы, ребята, зря, — доказывал старик материальный, — шахтер не может не пить… Грязь, сырость, ужасти… Да как же тут без вина?

— Правильно, дядя Павладий, — дружно поддержали его несколько голосов. — Шахтеру надо чем-нибудь кровь разогреть…

— Что правда, то правда, — уступчиво сказал Вихлястый. — Самогон-то мы не забываем, а насчет партии еще никто не подумал, и в ячейке у нас всего ничего — четверо большим свалом…

Материальный выступил вперед и обвел глазами тусклые от дыма лица шахтеров.

— Насчет ячейки какой разговор? Пиши всех гамузом, и нечего слова терять!

— Правильно, катай всех за одним разом, — крикнуло враз несколько голосов. — Все рабочие!

— Утрем нос Боровому и Алексеевскому, пусть знают шахтерскую кобылку!..

Василий, поламывая пальцы, поднялся с места, метнул горячий взгляд на шахтеров.

— Ну, так нельзя, — начал он прерывающимся голосом. — Правда, Баяхта и при первой советской власти не подгадила и теперь задаст тон. Я в этом уверен… Но мы не без разбора пишем в партию. Пишите сегодня заявление, а завтра в поход.

Он стукнул кулаком по столу и пошел к выходу.

С неба сеял чистый обильный дождь и сгонял в лужи остатки таявшего снега.

23

С юга летела весна…

По последнему насту к приискам вышли эвенки.

Узнав, что большой и богатый «князь» — Сунцов — приехал на Калифорнийский, они, обходя другие прииски, отправились туда. Эвенки оставались на Калифорнийском до половодья. Весенние воды мешали им пробраться в свои кочевья, здесь же были хлеб и самогон.

Каждое утро эвенки вставали и вылезали из своих временных чумов, расположенных около реки Барзаначки, пониже прииска.

Ежедневно происходила покрута. Тунгусники на растянутых брезентовых полотнищах и оленьих шкурах раскладывали свои товары: бисер, бусы, бочонки с сильно разведенным самогоном, трубки, самоковные ножи и хлеб.

С утра начиналась обычная «затравка» эвенков. Кто-нибудь из тунгусников угощал первой чашкой самогона, а затем, гремя и сверкая безделушками, торговцы наперебой зазывали гостей к своим товарам.

Эвенки, зная жадность русских, не сразу приносили на базар свою добычу, они давно научились не верить торгашам.

Спиртоносы-тунгусники выставили все, что у них было лишнего, вплоть до одежды. У охотников еще оставались запасы пушнины — «князек», которую они берегли для обмена на хлеб и ружейные припасы. Сунцов учел свой многолетний опыт и накануне отъезда выставил десятки кулей сухарей, порох, дробь, пистоны и бесплатно угощал эвенков хлебным вином.

В этот день он снял почти всю пушнину — больше, чем все тунгусники вместе.

К вечеру жители прииска были пьяны. Хмельная толпа с песнями и хохотом провожала на берег уезжавших обобранных охотников.

Сунцов ловко вертелся на своем маленьком иноходце среди пьяной толпы. Его цыганские глаза горели дикой удалью, на лице играл яркий румянец.

В сумерках все жители прииска по традиции были приглашены Сунцовым вспрыснуть весенний «урожай» белки.

Хозяин, встряхивая тяжелыми кудрями смолистых волос, угощал гостей. Тунгусники буйно шумели и приплясывали под забористые звуки гармошки.

В самый разгар гулянки в квартиру вошли Емельян с Исусом и Ганька-шахтер с Борового. Всех сильно трясло с похмелья. У Емельяна отвисла нижняя губа. На припухлом лице старика засохли пятна грязи. Видно было, что он не раз падал в лужу. Старик хромал на левую раненую ногу.

— Ну? — встретил их Сунцов в прихожей.

— Опохмелиться, хозяин, — прохрипел Емельян, присаживаясь на лавку. В глазах у него была собачья покорность.

Он поймал Сунцова за руку.

— За работу, хозяин, за работу!

Сунцов принес эмалированный чайник с самогоном, хлеб и мясо.

— Ну, поправляйтесь и… кыш отсюда, понадобитесь — свистну! — быстро сказал он, повертываясь на каблуках.

Емельян вьпил и, не закусывая, снова схватил руку «хозяина».

Сунцов брезгливо и сердито отдернул ее, сказав:

— Стреляете плохо!

Затем повернулся и хотел уйти.

— Хозяин — зашипел Емельян. — Слово есть, останься… С Борового отряд идет…

Емельян выпрямился и, схватив за ворот Ганьку-шахтера, толкнул его к Сунцову.

— Вот человек дело расскажет… Парень не побьет души.

Сунцов, прищурив глаза, косо всматривался в глаза шахтера.

— Ты што, Гаврило, на пушку берешь или в самом деле? — властно крикнул он.

У Ганьки дернулся расплюснутый нос и задрожали щеки.

— Вот, лопни глаза, Еграф Ваныч! — сказал парень, ударяя себя в грудь. — Третьеводни тронулся Васька Медведев, да, видно, на Баяхте задержался. Суматоха, Еграф Ваныч!

От парня пахло перегорелым луком и самогоном.

— Фу черт! — не выдержал Сунцов. — Тянет, как ведьму за хвост.

Он на минуту задумался и затем спокойно указал на чайник:

— Берите это и отваливайте. Да сегодня я бы не советовал вам обжираться.

— Магарыч, хозяин, магарыч, — бормотал опьяневший Емельян, но Сунцов проводил их и сильно захлопнул дверь.

Когда он вернулся в комнату, гости играли в хоровод, и никто не заметил перемены на лице хозяина. Только после того, как он пошептался с женой, некоторые встревоженно начали переглядываться.

Сунцов вышел на середину комнаты.

— Едут охотиться за мной, — язвительно сказал он. — Но Евграфа плохо ловить. Пока они перелезут через Барзаначку сюда, Сунцов будет уже за полста верст в тайге. Хватай, лови, да лапы не обожги! Кто не желает скушать большевистской пули, тот айда со мной!

Он выбежал на двор. За ним шумно повалила пьяная толпа.

До восхода солнца тунгусники вьючили ценности и припасы, которые нужно и можно было увезти с собой.

Остальное припрятали в тайге по берегу Барзаначки.

Всю ночь лил теплый дождь.

Когда усталый отряд Василия подошел к берегу реки, тунгусники пестрым караваном двинулись в путь. Позади них быстро подымался к небу густой черный дым.

Сунцов с Ганькой и тунгусниками, нагнувшись, побежали к берегу. На другой стороне шахтеры рубили одно за другим жаровые деревья, намереваясь наладить переходы. Но деревья оказывались короткими и как щепки подхватывались стремительными волнами горной реки.

Сунцов осторожно прошел между деревьями незамеченным. Быстро вскинув к плечу винтовку, он выстрелил.

На другом берегу Никита Вялкин, как на купанье, взмахнул руками и хлестнулся на спину. Кто-то отчаянно охнул. Заметив между деревьями фигуру Василия, Сунцов выпустил вторую пулю. Оправившиеся шахтеры и драгеры ударили залпом. Им также стали отвечать тунгусники.

Василий свалился за толстую сосну от сильного ожога. Сунцовская пуля пробила его шапку и вырвала клок волос. По лбу у него скатывалась темная струя крови.

Несмотря на свою горячность, он понял, что дело имеет со стрелком, который пули зря не тратит, и осторожно начал высматривать противника. Но тунгусники уже бросили стрелять. Сунцов на мгновение выскочил из-за дерева, погрозил кулаком, захохотал и, как привидение, скрылся, прежде чем Василий успел навести винтовку.

Выстрелы рабочих рвали ветви деревьев, но Сунцов с тунгусниками уже перевалил гору и был в безопасности. Он бросал полные ненависти взгляды в сторону прииска, в котором спрятал большие запасы хлеба и другое добро. Он знал, что шахтеры все перевернут здесь вверх дном…

Сунцов держал путь на север, к нежилым местам: здесь он надеялся сделать новые запасы на оставшуюся пушнину и золото, скрыть следы каравана и добраться до Африкана Сотникова.

24

Не оставляя работы в конторе и клубе, Валентина с большим подъемом начала занятия в открывшейся на Боровом школе. Но даже и эта нагрузка не изнуряла, хотя на вид она похудела. В ее больших бархатисто-мягких глазах поселилась озабоченность, а побледневшее строгое лицо стало тоньше. Редко появлявшаяся улыбка гасла на ярких губах, как вспыхнувший на огне лист папиросной бумаги.

Она все глубже срасталась с кипучей жизнью приискателей. А по ночам, закрывшись в своей комнате, по нескольку раз перечитывала приходившие с опозданием книги и газеты. В эти часы одиночества неоднократно шипучей гадюкой подползало отчаяние и стыд за прошлое. И не сознавала еще рассудком, как упорно и прочно входит в сердце новое, захватывающее, волнующее.

И вот опять жестоким ударом обрушилось то, от чего так мучительно хотела избавиться, о чем хотела забыть навсегда, бесповоротно, растоптать его одним ударом каблука. С новой тревогой почувствовала, что оказалась на отшибе одна, лицом к лицу с коллективом, бурным протестом отозвавшимся на зверский акт брата и его единомышленников.

Мысленно представляла себя на пути тех, кто, уступая былые преимущества взметнувшейся силе коллектива, вредит ему какими только возможно средствами. Но каждый раз перед ней открывалась пустота, отчего застывало сердце.

Удар был двойной. Известие о нападении на Яхонтова придавило свинцовой тяжестью. Хотела в первый же день проникнуть к нему, помочь, обласкать, но голоса озлобленных рабочих, столпившихся вокруг больницы, чем-то отпугивали. Почему-то боялась поднять глаза на шумевших в классе ребят.

Одиноко остановилась за углом школы после занятий и совсем неожиданно столкнулась с Качурой.

— Чего прижухла, Ивановна?

Старик перебросил в левую руку ржавые клещи и правую тычмя подал Валентине.

— Так… я… ничего…

— То-то ничего… Братцево дело обдумываешь… Помозгуй, помозгуй, да подальше откинь его.

Ноги Валентины подогнулись, будто поскользнулась на гладком льду. Рукой ухватилась за угол.

— Я… я не… виновата, дедушка.

— Кто ж тебя судить собирается… У одной суки, а разные щенки родятся… Эк позеленела… Иди-ка, матушка, домой — и в постель.

Простые слова деда оживили. Помогли слезы. Она оперлась спиной о стену барака и закрыла лицо ладонями. В этих слезах Качура мудрым опытом слышал жалобу на прошлое и тоску по человеку.

Старик забивал сизый нос нюхательным табаком, часто хлопал мокрыми ресницами. Не мешал: знал, что такие слезы — очистительный огонь и предвестники нового рождения.

— Пойдем-ка, красавица-малинушка.

Старик через кустарники извилистой тропинкой проводил ее до квартиры.

С крыльца Валентина спросила:

— А как он, Борис Николаевич?

Качура весело махнул рукой.

— Одыбат, Валюша, не сумлевайся. А ты подумай и не разваривайся… Помни, девка, что слабая овца и в корыте тонет.

— Значит, он ничего?

— Чего же нашей крови доспеется… Чугунная она у нас. — Старик хлопнул клещами о широкое голенище и шатко пошел к центру приисковых построек.

Сильный организм Яхонтова боролся с болезнью успешно.

На четвертый день после прибытия на Боровое Борис Николаевич уже начал самостоятельно подниматься и ходить по палате, а на пятый попросил Лоскутову выписать его.

— Как хорошо, что обошлось без врача, — беспечно говорила фельдшерица, сверкая золотыми зубами. — Выходит, что наш брат, интеллигент, здесь в чужом пиру похмелье… Бандиты, вероятно, не вас хотели угостить, я в этом уверена… — Лоскутова прищурила круглые наглые глаза и остригла конец повязки.

Яхонтов морщил большой выпуклый лоб и косил взгляд на перевязанную руку.

— Трудно оказать, кого хотели и кого следовало, — брезгливо бросил он.

— Ну, конечно, не вас, Борис Николаевич… Разве Сунцов не понимает, что мы с вами здесь несем невольную, так сказать, повинность. Нет, Борис Николаевич, тут дело ясное — Сунцов ударил не по цели.

— И очень счастливо, — отрезал Яхонтов.

— Почему? — удивилась Лоскутова.

— Поэтому, что такие, как Медведев, теперь больше нужны революции, чем мы с вами. В этом надо сознаться.

— Борис Николаевич! — отступила фельдшерица.

— Да, да, — еще настойчивее сделал он ударение.

— Неужели это вы серьезно!

— Вполне.

Лоскутова развела руками.

— Вам остается только партбилет получить, — засмеялась она. — Не ожидала я, чтобы человек с высшим образованием…

— Дело не в партбилете, а в преданности, — возразил он, желая кольнуть фельдшерицу.

Последние слова Яхонтова слышала вошедшая в палату Валентина. Она смотрела на разговаривающих усталыми, непонимающими глазами.

Лоскутова бойко вздернула плечами и начала укладывать прибор для перевязки.

— Пойдемте, — предложил Яхонтов, улыбаясь Валентине.

Им нужно было перейти ложбинку, поросшую пихтами и молодым ельником. Оголившиеся от снега кочки шуршали желтоватой ветошью, между ними накапливалась мутно-серая вода.

— Что с вами? — спросила Валентина, заметив дрожь в руках директора.

— А что?

— Почему вы связались с Лоскутовой?

— Я хотел дать почувствовать этой слякоти, как она подла, — раздраженно ответил Яхонтов.

— А вы разделяете взгляды Василия и партии?

Яхонтов поднял на нее округлившиеся и провалившиеся в ямины орбит глаза.

— Мы должны основное разделить. Их идея — идея лучшей части человечества. Этого никто отрицать не может, кроме заведомых пошляков. Иначе мы — мертвые тени. У них нет пока писаной этики, и это возмущает нас. Но это придет, как только молодой класс овладеет культурой, вернее, создаст свою культуру. Кто честно желает замены старого общества новым, разумным, того не могут пугать бабкины сны…

Перескакивая с кочки на кочку, Валентина взяла его под здоровую руку.

— Но ведь не вся же старая культура плохая.

— Об этом никто не спорит. Она будет основой для новой, — воодушевлялся он.

…Дома они проговорили до вечера. В первый раз за время своего знакомства Валентина услышала от Яхонтова о задачах революции — и больше, чем за всю жизнь.

Их беседу прервала Настя, вернувшаяся из клуба. За ужином она передала слухи о бое на Калифорнийском прииске и, пристально взглянув в побледневшее лицо Валентины, вздохнула.

— Что с вами? — забеспокоился Яхонтов.

— Боюсь, как бы Никиту или Ваську не подстрелили… Сердце что-то болит.

— Не ворожи, — вздрогнула Валентина.

— Да я не трусова десятка, а в грудях щипет, — уже веселее заговорила Настя. — Все-таки боязно за обоих… Вырви-ка у нас Ваську, какая опять метелица пойдет… Дикой Васька, а его любят и слушают, как старика.

— Это верно, — согласился Яхонтов. — Он растет необычайно быстро. Во всяком случае — это незаурядная натура.

На полных губах Насти расцвела розовая улыбка. Она лукаво посмотрела на собеседников и, бросив посуду, подошла к ним.

— Женить вас, ребятушки, надо! — воскликнула она. — Ну, что вы сушите друг друга, как будто второй век жить норовите?

Яхонтов рассмеялся, а Валентина опустила красивые темные глаза и, улыбаясь, ушла к себе.

— Идите, Борис Николаевич! — толкнула Яхонтова Настя.

Яхонтов видел, как загорелось хорошее лицо простой женщины, и, по-детски улыбаясь, постучал в дверь.

В эту ночь они с Валентиной сделались мужем и женой, В эту же ночь прибывший отряд доставил в больницу раненого Никиту.

25

За неделю до троицы начались подготовительные работы на всех приисках. Но дело с ремонтом драг подвигалось не особенно успешно. Предположения Яхонтова, что драги будут пущены раньше, чем рудник, не оправдались. Зато для всех было очевидным, что прииски будут на ходу этим же летом.

Все уже было на местах, оставалось только исправить и укрепить золотопромывочные аппараты. Но мастерские не поспевали вырабатывать материалы, и паровой молот, захлебываясь от напряжения, круглыми сутками будоражил Боровое и его окрестности.

Валентина иногда приносила мужу обед и уходила с драги, перекинувшись несколькими словами — не теми, которыми хотелось.

Сам Яхонтов был для нее неузнаваем и странен. С покрасневшими, точно пьяными, глазами он подолгу разбирал и рассматривал части машины и не слышал, когда она о чем-нибудь спрашивала его.

И только когда с Баяхты или Алексеевского звонили по телефону, он отрывался от работы и здесь, смешавшись с людским потоком, вынужден был давать множество ответов и указаний, серьезных и мелочных, обступившим его рабочим.

Но вот пришел день, долгожданный, праздничный, каких тайга не видела уже несколько лет.

Вихлястый рано утром, когда еще на Боровом спали, вызвал по телефону Василия и передал, что они через день начинают работы в шахтах.

Василий, вернувшись из конторы, шумно постучал к Яхонтовым и закричал на весь дом:

— Двигаем Баяхту! Да вставайте же, что вы спите?! — И побежал от дверей, стуча тяжелыми сапогами.

С восходом солнца к ним зашел Лямка и ворчливо начал браниться.

— Где этот енерал-то, стреляй его поперек?.. Прибежал, как скаженный, братец ты мой. Только бестолочи у вас, я вижу, хоть отбавляй… Ну, куда же теперь гнать коней, ведь потопишь их в болотах и сам голову свернешь…

— Как же ехать-то? — недоумевал Яхонтов.

— Надо на лодках! — решительно заявил Лямка. — Устьем Удерки выйдем в Пинчугу — закатывай, родная, аж в ушах свистит!

И к вечеру, как млад месяц, там…

— Вот как!

Яхонтов, обрадованный находчивостью старика, весело рассмеялся.

— Ну, Лямка, ты у нас — беда и выручка!

— То-то! — самодовольно ухмыльнулся Лямка. — Вы на лодках можете и дилехтуршу свою взять — прокатим, ваше почтение!

— Вот это правда, дедушка! Только вы меня не называйте так, я сердиться буду, — усмехнулась Валентина.

Лямка выставил грудь и сощурил один глаз.

— Как ни крути, Ивановна, а кожей и рожей ты — барыня, не наш брат — Кузька! А что ты добрая, то и слов нет… Вот ежели взять Бориса Николаевича, то он больше схож к нашей масти.

Василий за руку втащил через порог заспанного Качуру. Старик кашлял и смеялся от его шуток.

— Вот-то, молодо-зелено, ядят тя егорьевы собаки! — задыхаясь, говорил он, оглядывая присутствующих подслеповатыми глазами.

Когда Василию сообщили предложение Лямки, он вскипел:

— Ты что же это, дурило старое, тут затеваешь? Назад как поднимешься?

— Сам-то ты дурило, парень! Ведь Пинчуга-то к Лизаветин-скому приведет. Всего двенадцать верст промчать. Небось не слиняет с тебя рубашка, а на пулю не нарвешься.

Василий хлопнул его по плечу.

— Верно, Лямка, не сердись и жарь за Настей — ей надо приводить в нашу веру баяхтинских баб!..

…В Баяхте навстречу приезжим вышел Вихлястый, и за ним двинулись шахтеры. Любопытные женщины тесным кольцом сжали Настю и Валентину. Но Василий уже взобрался на высокорь и, раскачиваясь из стороны в сторону, громко кричал:

— Нам, ребята, в нынешнем году надо в десять, в сто раз больше переворочать земли! Зашить заплатами прииски! Не будем жалеть кожу: сотрем — другая нарастет, а своего добьемся.

Перед спуском в шахты Яхонтов собрал рабочих и зачитал им закон об охране труда, и затем улыбнулся:

— Морили нас и стреляли, все-таки мы живы и двигаем дело, ребята!

По рабочим рядам прокатилась волна довольного сдержанного смеха.

— Сегодня у нас большой праздник — праздник земляной силы.

Яхонтов взял кайлу и пошел к шахте номер один.

Рабочие, сверкая на солнце лоском грязных курток, направились по своим местам.

Яхонтов и за ним Василий первыми спустились на дно шахты.

Яхонтов взял фонарь из рук Василия и, осветив дальний забой, провел пальцем по темной прослойке.

— Вот золотоносная лента, — сказал он. — Сюда и нужно углубляться.

— Только плюгавое тут золотишко вырабатывалось, — вставил старый шахтер. — В новой шахте богаче, кажись!..

Где-то сзади обвалился сверху кусок земли и с глухим шумом рассыпался на рельсах.

Шахтеры порывисто оглянулись, но не показали виду, что сробели. В это же время Яхонтов ударил кайлой по забою, а за ним последовал Василий. Золотистые плитки сланца звонко посыпались под ноги. Глухие удары раздались во всех разветвленных забоях шахты. Через минуту стучали по рельсам стальные колеса тачек, звенели лопаты и кайлы, и, казалось, тихо вздрагивали недра земли.

Через час, обливаясь потом и грязью, Яхонтов передал кайлу рабочему и направился к выходу. Василий все еще долбил. От его ударов тонкими молниями мигали искры.

— Упарились? — смеялись рабочие.

— Ничего себе, пол-урока почти выхвостали в охотку-то!

Наверху, у сплоток, росли остроголовые рыжеватые кучки сланца, и тут же четверо рабочих дробили гальку тяжелыми балдами и лопатами, готовясь к промывке.

— Машину бы надо, Борис Николаевич, — сказал старик материальный, уставив орлиные глаза на Яхонтова.

— Так-то людей прибавлять придется, — заметил один из рабочих. — Не управимся.

Сзади подошел запыхавшийся и весь желтый от грязи Василий.

— Да ты, поди, куришь больше, потому и отстаешь! — пошутил он, дергая шахтера за бороду. — Вон губа-то нижняя как отвисла от чубука.

— Кури не кури, а супротив машины, хоть лопни, не сробишь, — серьезно сказал обиженный шахтер.

Дробильщики рассмеялись.

Из шахты по лестнице и в бадьях поднимались шахтеры.

Их лица, тужурки и широкие шаровары были покрыты грязью кирпичного цвета. Из-за ворота и от голов чуть заметно курился пар. Некоторые тут же снимали верхнюю одежду и развешивали на мелкий кедрач. За шахтерами устало тянулись разомлевшие с непривычки женщины. Прииск закипал трудовой жизнью.

Яхонтов долго смотрел вслед спускающейся с хребта пестрой толпе и до боли сжал руку подошедшей к нему Валентине.

— Дело на ходу, Валя! — сказал он.

Первые тачки гулко громыхали в утреннюю зарю, и рассыпчатой дрожью разносился по тайге хруст сланца.

Василий с Яхонтовым, проводив за прииск Качуру, Лямку и женщин, быстро поднимались на хребет к шахтам.

Они решили остаться здесь и с обеда выехать на Алексеевский прииск, где также через несколько дней предполагалось пустить драгу.

Они еще издали заметили, как некоторые рабочие всматривались на запад, где, рассекая полосу солнечного луча, поднимался черный столб, похожий на заходящую тучу.

Около костров спорили:

— Тайга сейчас не может гореть, — говорил старик материальный.

— Но и туча такая не может быть, — возражали ему.

— Да что там молоть зря. Какая же это туча, когда она в ширину не расходится.

— Это подожгли чего-нибудь с куревами на Боровом…

— Во, во, сморозил. Боровое-то где?!

— А где, по-твоему?

— Вот те и где! Смотри, куда пошла осиновая-то падь… Вправо-то гляди, оглазел?!

— Сам-то ты обмишурился!

Василий и Яхонтов, скользя подошвами о гальку, взбежали на хребет. Шахтеры черным кольцом окружили их, и каждый старался высказать свои предположения. Между тем черный клуб заметно рос.

Тонкий пронзительный голос прервал тишину.

На баяхтинокой дороге от конторы, размахивая длинными руками, бежал Вихлястый и кричал:

— Сожгли, варначье! Наших перерезали в Алексеевском…

Он подбежал к первой шахте и упал от изнеможения.

До самого паужина рудник стонал от обиды. В конторе беспрерывно трещал телефон. С Алексеевского сообщали разное.

— Сгорел амбар, требовали хлеба… Послали отряд в розыски Сунцова. Около драг поймали Емельяна с Исусом и отняли у них динамит. С обоими покончили своим судом. Наших убито двое.

— Вот сволочи, дураки! — неистово кричал Василий, хлопая кулаками по ящику телефона. — Черт вас спрашивал! Где теперь искать ихнего коновода? Не успели бы, идиоты, раздавить эту вошь!

Когда вооруженная толпа обступила дом, он в последний раз прокричал в телефонную трубку и вышел на крыльцо.

Горы дымились, как деревенские печи в зимний мороз.

По прииску, осаждая дома, двигалась пестрая масса баяхтинцев. В общий шум врезывались визгливые причитания женщин.

— Оголодили, разбойники! Душегубы!..

Шахтеры сжимали приклады ружей.

— Ребята! — голос Василия охрип. — Или нам подыхать с голоду, или с них слупить шкуру. Выходи, как один!

Больше слов было не нужно. Василий строил отряд. В беспорядочной толкотне зря проходило время. Два парня спорили из-за лошади. Василий подошел к ним и настойчиво сказал:

— Оба останетесь здесь…

Парни замигали от растерянности, но возражать не решились.

— Да! Нам волынщиков не надо!.. Народу и так хоть отбавляй.

Он повернулся и лицом к лицу встретился с Яхонтовым.

— Вот и добре! — крикнул Василий. — Ты возьмешь человек десять конных и поедешь на Боровое. В дело мы тебя не возьмем. Такими у нас не бросаются. Тебя можно стравить дважды два…

— Но почему же?.. — начал было Яхонтов, но Василий повернул его за плечи лицом к конторе.

— Иди, звони Боровому, чтобы там приняли меры, как я указал; сделаем облаву со всех трех приисков. Понял? Держите связь с нами и не забывайте, что там уехали женщины.

Небо становилось темнее. Мутные облака бродили над вершинами дымящихся гребней.

Отряд в полтораста человек конных и пеших врезался в тайгу.

26

Качура, завидев дым на Алексеевской, всю дорогу посылал Лямку вперед, но тот дремал, спокойно раскачиваясь в седле.

— Эка, братец, ты засоня! — ворчал Качура, совал его кулаком в спину.

Лямка недовольно отговаривался:

— Ехал бы сам, когда муторно тебе, что других-то толкаешь!..

Да где же оно равенство, к примеру, ежели ты рудком, то, стало быть, и теперь можешь толкать кого-то на пулю? Знаем мы таких флюстов!.. Кого испужался? Бороды своей, что ли?

— Ну, мы все просим тебя, дедушка, — сказала Валентина, подогнав своего коня к Лямке. — Ты здесь знаешь все места, и Борис Николаевич поручил нас тебе. Слышишь?

— Гм!.. — довольно усмехнулся Лямка. — Стало быть, я и ответчик. Это резон!

Он приподнялся на седле и натянул поводья.

— Ежели што будет, я крикну, — сказал он, отъезжая.

— Вот же, листвяжная башка, ядят тя егорьевы собаки! — рутался Качура. — Иной раз — золото мужичонко, иной — хуже черта упрям.

— Забавник!.. — подтвердила Настя, смеясь.

— Это он оттого такой, что всю жизнь причетником околачивался около хозяев, вот и испортили человека, — пояснил Качура будто самому себе.

Лямка раза два мелькнул на изгибах дороги и скрылся за густой стеной деревьев. Он в душе был очень доволен и гордился тем, что дал отпор Качуре и что Яхонтов, директор, доверяет ему.

Таежная дорога коленом пошла к Пинчуге, шум которой был слышен еще издали. Дождь утихал.

Лямка, озираясь по сторонам, ожидал не нападения людей Сунцова, а медведя. На случай он снял с плеч коротенький дробовик и вынул его из брезентового истертого чехла.

Вскоре он увидел безлесную прослойку. Это был старый, заброшенный старательский стан. На поляне еще виднелась прошлогодняя пожелтевшая трава. Сквозь ветошь густой щетиной пробивалась молодая зелень. На этом прииске Лямка работал еще в молодости — до поступления в кучера. Здесь он когда-то нашел большой самородок, который в две недели пропил без остатка.

В одном месте Лямка заметил примятую траву и, заподозрив в этом след медведя, пошел вперед, разбирая руками засохший и молодой пырей. Но след не походил на звериный — земля под ним была не тронута.

— Какая тут каналья шляется? — выругался он вслух и, облюбовав тонкую черноватую березку на чубук, наклонился, чтобы срезать ее. В это время сзади жевавшая траву лошадь храпнула, и, кинувшись в сторону, сбила его с ног. Он упал навзничь, предполагая, что вот сейчас его оплетет лапами медведь. Но тут же услышал оглушительный залп и крики людей.

А когда приподнял голову, то с ужасом увидел перед собой Ганьку-шахтера с занесенным в руке ножом. Немного подальше, на опушке леса, стояла окруженная золотничниками Валентина. Раненых Качуру и Настю колотили золотничники прикладами.

— Вставай, сука беззубая! — злобно крикнул Ганька. — Продался, холуй! Мы те сегодня же усоборуем.

Он схватил Лямку за ворот и, поставив на ноги, толкнул.

Раздался выстрел, и Лямка с раздробленным черепом бесшумно свалился на мягкую траву…

Сунцов быстро подошел к бледной и едва стоящей на ногах Валентине. Он был в тонком лайковом плаще с башлыком и в левой руке вертел легкую винтовку. Тунгусники широко расступились.

Они не виделись с тех пор, как Евграф ночью покинул Боровое. Валентина заметила, что он отпустил черную вьющуюся бородку и усы. Загрубелое лицо Сунцова было сильно исцарапано.

— Ну-с, как дела, мадам директорша? — начал он, опираясь на винтовку.

И, не выдержав тона до конца, задыхаясь, расхохотался.

— Ты, наверное, думала, что никогда не увидишь лица брата-бандита, а вот пришлось, и теперь поговорим!

Он оскалил от злости белые зубы, схватил ее за руку и, повернув вокруг себя, с размаху бросил на землю. Валентина ударилась ухом о выступивший корень и почувствовала лишь одно — как из глаз брызнули разноцветные ленты искр.

Очнулась она ночью. Вверху плелись темные развесистые ветви душистой пихты. Дотлевали потухающие костры. Ночь парила теплом и крепким запахом серы.

— Ну что, ожила? — Сунцов поднялся около ее ног и, привстав на одно колено, подвинулся ближе.

— Уйди, негодяй! Что тебе нужно?

Лицо Сунцова искривилось в судорогах. Он рассмеялся.

— Уйду, но и тебя уведу, не оставлю этим христопродавцам, будь покойна!

Валентина в отчаянии схватилась за попавшийся под руку толстый сук и задрожала.

— Уйди… или убивай, разбойник! — крикнула она все тем же глухим голосом.

Кое-кто из золотничников подняли головы, но снова опустили их и, потягиваясь, шебаршали ногами по сырому мху.

Сунцов, немного отступив, заговорил с Валентиной спокойнее.

— Ты оставь, поговорим и без этого, — указал он на сук. — Скажи, что тебя связало, ну, с этим Яхонтовым? Ведь он лакействует перед карманщиками. Ты же всегда хвалилась своей независимостью… Свободолюбием!..

— Это ложь!.. Он… мы оба… честно работаем…

Она отвернулась от Евграфа.

— Для народа, хочешь сказать? — насмешливо договорил Сунцов. — Так, по-вашему, это народ — Медведевы? Нет, вы работаете на сволочь, которая заела всем жизнь в России.

Сунцов снова приподнялся на колени.

Валентина молчала, но по пылающему лицу и глазам Сунцов понимал ее состояние и то, что она готова вцепиться ему в горло.

Это бесило его.

— Нет! — крикнул он, желая окончательно вызвать ее на сопротивление. — Лучше я тебя здесь же задушу собственными руками и брошу зверью на ужин, чем допущу позор на фамилию Сунцовых… И сам издохну, но пойти к шпане — нет!

Он кинулся на Валентину и хотел схватить ее за горло. Но в тот же момент зашатался, взмахнул руками и, попятившись назад, запнулся за лежавшую под ногами сухостоину.

Валентина видела, как он упал на костер между кипящими котлами. Отбросив в сторону сук, которым ударила брата, она исчезла в кустах.

На опушке леса, там, где начиналась полянка заброшенного прииска, Валентина запнулась о чье-то растерзанное тело…

Сзади глухо щелкнуло несколько выстрелов, а впереди ослепительной полосой блеснула молния, и уже ближе, будто взрывая горы, ударил гром. Кусты малинника и мелкого тальника брызгали ей в лицо холодной росой…

Валентина, задыхаясь и падая, бежала по неизвестной ей тропинке…

27

Рабочие заняли дороги и тропы между приисками, Василий на Алексеевской спешил людей, со всем отрядом пошел по глухой тропе, которая вела к забытому старательскому прииску.

Измокшие люди гуськом шлепали по воде, набравшейся в яминах. На каждом шагу кто-нибудь спотыкался или падал. Но все старались не отставать друг от друга. Чуткое ухо Василия давно уловило звуки, похожие на выстрелы, и он, насторожившись, прибавлял шагу.

Вверху, по макушкам деревьев, шумел ветер.

По бокам то и дело перелетали с ветвей испуганные шумом рябчики и грузные глухари.

Забрезжил рассвет…

Василий остановился и прислушался… Тайга однотонно шумела. Издали выделялся отчетливый шум реки, и слышно было, как падали с деревьев капли воды.

Вихлястый присел около него на валежник и, закуривая, шепнул:

— Надо бы потише идти. Напорешься как раз. Да и люди поувечились в отделку… Верст тридцать, однако, махнули?

Подходившие задние глухо роптали:

— Бараны — одно слово! Один попер, и все за ним. Боровских и алексеевских попотчевали, так еще нашим надо башку подставить…

Василий раздвинул собравшийся круг и, схватив за грудь одного из говоривших, злобно прохрипел:

— Если слабит — вон отсюда! Назад к чертовой матери трусов! — Он рванул парня вперед и повалил к себе под ноги.

— Брось! — поймал его за руку Вихлястый.

Впереди что-то глухо треснуло.

Василий опустил руку.

— Медведь!

— Тишш!

Но в это же время все услышали человеческий слабый стон.

Василий, согнувшись, с винтовкой наперевес пробирался навстречу. Между деревьями показалась темная фигура человека.

Он кинулся вперед и подхватил разбитую и задыхающуюся от усталости Валентину.

Рабочий отряд снова сжался в кучу. Кто-то зачерпнул фуражкой воды из первой попавшейся лужицы и подал Валентине. Валентину уложили на мох, головою под ствол дерева. Вихлястый огнивом разжимал зубы и помаленьку вливал в рот воду.

Когда Велентина пришла в сознание, она сбивчиво рассказала все.

Рабочие торопливо приводили в порядок оружие.

Валентину положили на носилки, и отряд, рассыпавшись редкой цепью, двинулся вперед. В разных сторонах тайги слышались сиротливые переклики кукушек.

Цепь шла ровно. Близость друг друга чувствовали по шороху.

Вскоре голубым окном мелькнула безлесная плешина, а между деревьями показались кудреватые дымки.

Василий остановил цепь и, пробираясь между стволами, неслышно пополз вперед. Вскоре он услышал сдержанный говор и стук. Василий прополз еще дальше. Отсюда был хорошо виден табор. Сбившись маленькими кучками, золотничники в цветистых рубахах с расстегнутыми воротами собирались в поход. Некоторые заливали курево. Четверо клали на носилки человека.

— Живой! — подумал Василий и быстро повернул обратно, не замечая, что трещат под ногами сухие сучья и гремит винтовка.

Но ему пришлось лезть недолго… Цепь, загибаясь скобой, уже шла навстречу. Шахтеры шли дружно, сгибаясь и перебегая от одного дерева к другому. Василий махнул им рукой и, выпрямившись, побежал вперед.

Из-за шума ли Пинчуги или увлекшись сборами, тунгусники не заметили окружения. Когда раздался дружный залп рабочих, подкосивший нескольких человек, они кинулись в противоположную сторону. Но, наткнувшись на цепь, подались назад; многие попадали, остальные остановились, побросав оружие.

Брошенный всеми Сунцов приподнялся и выстрелил несколько раз в набегавшую цепь. Обессилев, он свалился на носилки, отбросив в сторону пустой наган.

Василий подбежал к нему первым и остановился в недоумении.

Сунцов лежал голый, почерневший от ожога. На груди и животе сквозь лопнувшую кожу у него сочилась кровь.

Узнав Василия, он тихо прохрипел:

— Напал стервятник на стервятника!.. Твоя взяла — празднуй!..

Василий, сжимая маузер, шагнул к нему. Сунцов закрыл глаза, и, казалась, выстрел Василия был уже по мертвому.

На стрельбу со всех сторон тайги подбегали рабочие, но делать им было уже нечего.

Когда Василий повернулся от Сунцова, часть тунгусников была скручена. Вихлястый в исступлении добивал прикладом Ганьку и с хрипотой приговаривал:

— Н-на! Получай, иуда!

По тайге неслись разъяренные крики людей.

Щелкали одинокие выстрелы.

Вскоре подошла цепь боровских драгеров.

С запада, от Пинчуги, рабочие несли трупы Лямки, Качуры и Насти.

Гул человеческих голосов стих. Никита склонился над изуродованным трупом Насти и заплакал.

— Валентина жива! — сказал Василий Яхонтову. — Вон там, позади.

Трупы положили на носилки, и отряд двинулся по дороге к Боровому. Подлаживаясь плечом под носилки Качуры, Василий с горечью сказал:

— Эх, старик, старик, носил ты меня маленького, а теперь вот мне пришлось нести тебя…

Кто-то монотонно затянул похоронный марш, напев которого и некоторые слова еще помнили с семнадцатого года…

28

В конторе с утра трещали телефоны: прииски переговаривались между собою об оконченном походе на Сунцова. На Удерке копошились люди в широких рабочих шароварах. Драга давно была готова и только сегодня дождалась работы.

Вот она начала. С высоты сквозь решетку землечерпалки стремительно летела мутная вода, разбиваясь в брызги. Крики людей и мерный гул мотора далеко оглашали окрестности прииска. Жены драгеров, служащие, молодежь и приискатели с Баяхты и Александровского пестрой толпой зашевелились по высоким берегам Удерки. Плыло яркое солнце. С гор дул горячий июльский ветер.

Лицо Валентины всякий раз, как показывался Яхонтов, цвело в улыбке.

Один за другим вперемежку послышались обеденные гудки.

Они вспугнули и погнали непривычных зверей и птиц.

Крутые берега запестрели, заколыхались людским наводнением.

Проталкиваясь сквозь толпу, Василий подошел к Яхонтову, который переобувался, сидя рядом с Вихлястым. Не успел директор подняться на ноги, как подкравшиеся драгеры с криком подхватили на руки его, Василия, Никиту и Вихлястого. По берегам разлилась волна криков…

Василий несколько раз приподнимался на холмик, размахивал в воздухе кепкой и пытался перекричать, но его не слушали.

И только когда от больницы показалась небольшая процессия с красными знаменами, все вспомнили, что сегодня, в день пуска драги, назначены похороны Качуры, Насти и Лямки. Толпа стихла и разрозненными рядами двинулась навстречу.

Могилы погибшим были приготовлены на высоком холме на берегу Пинчуги под тремя соснами.

Сначала тихо, а затем громче и громче раскатился по рядам скорбный гимн…

Настала пора, и проснулся народ…

Был теплый сырой вечер. Частый дождь сыпал как из сита, шелестя в высоких прибрежных травах. Прощались попросту, по-своему: покойников целовали в лоб и в губы; женщины плакали и причитали.

Последним говорил высокий шахтер с орлиными глазами — материальный с Баяхты.

Перебирая в руках кепку, глядя на Качуру, он дрогнувшим голосом сказал:

— Ах ты, мать честная! Свету не выдержал: только увидел, и дух вон… Ах, Качура, Качура!.. Окачурился!

Согнулся над могилой и долго не поднимал головы.

В этот же день газеты принесли известия о раскрытии на одной из факторий банды Сотникова, работавшей по указанию иностранных капиталистов.


Две драги, расположенные на расстоянии трех верст, с утра до сумерек будоражили и мутили смолянисто-серую воду Удерки. Скрип воротов и канатов далеко оглашал острые вершины хребтов.

— Отдай вправо! — слышалась команда старшего.

— Отпускай, отпускай, смелее!

Черпаки ныряли на дно и, поднимаясь на палубу, разбрасывали во все стороны брызги воды и мелкий речник. Визгливые ролики на верхнем барабане сверкали белыми молниями. Дружные взмахи барабанов, грохот машины и топот ног заглушали человеческую речь.

Яхонтов стоял около люка самой старой драги номер два и рассматривал поступающую из черпаков породу. С обожженного и слегка сморщенного лица директора не слетала строгая улыбка.

— Ты как именинник, — подтолкнул его подошедший Василий.

Яхонтов кивнул головой и, взяв его под руку, повел к бочке, в которую воронкой всасывалась порода. Вода в бочке кружилась центробежно и винтом выбрасывала на шлюзы, застланные сукном и рогожей, золотоносный песок.

Яхонтов осторожно тряхнул за край сукно и, присев на корточки, притянул к себе Василия.

Около бочки хлопотали двое рабочих в вымокших брезентовых тужурках.

— Старуха — кандидат на красную доску! — сказал он, наклоняясь к уху Василия.

— Как?

— А вот как! — Яхонтов вынул из бокового кармана блокнот. — Она дает лучшую работу… Она выполняет все показатели с превышением и пока не сдает темпа.

Василий стряхнул с руки желтую кучу песка и взял блокнот.

Они стояли на коленях, упершись плечо в плечо. Косясь на соседа, Яхонтов видел, как раздуваются ноздри Василия и морщится щека с засохшей на ней грязью.

— Мудрено ты высчитал, — выдохнул Василий махорочный дым. — Растолкуй, пожалуйста, что это за цифры?

— Здесь очень просто, — напрягая голос, начал директор. — Еще первый, очень талантливый статистик Глеб Успенский учил понимать за цифрами живую душу. Вот она здесь в показателях и заключается. В нашем деле и особенно во всем новом строительстве без этого не обойдешься. Ты, примерно, чувствуешь значение процессов? Надо чувствовать их, как звуки поэзии, чтобы волновали и захватывали.

Василий мотнул головой и сузившимися глазами уставился в мелко исписанные листы.

— Видишь ли, — начал Яхонтов, — драги вместе дали за этот год девяносто процентов выполнения нашего плана, а старуха идет впереди. По золоту она дает превышения на сорок два процента, по кубажу — шестьдесят три и по выработке часов — сто десять. Понял?.. А это вот показатели Баяхты и Алексеевского.

— Дай мне эти листы, — обрадовался Василий.

— Да ты можешь взять в конторе более полные сведения.

Солнце скатилось за вершину Баяхтинского хребта, оставив в тени половину участка, занятого работами. В тайге быстро темнело. От горного ветра сухо залепетали желтеющие листья осинников и берез. Холодная струя воздуха обдала рабочих.

— Шабаш! — раздался голос старшего на драге номер один.

Золотопромывщики с милиционером окружили шлюзы. Машина медленно выпускала пары, барабаны издавали резкий скрип.

— Выйдем на берег, — потянул Василий Яхонтова.

— Обожди, взвешивают добычу.

— С прибылью, — радостно рассмеялся старший, высокий человек с сухим лицом и длинными белесыми усами. — Вот она где, жила-то идет, Борис Николаевич… Не правду я говорил?

— Правда, — согласился Яхонтов. — Только далеко ли она тянется?

— За три версты ручаюсь… Я сам тут разведывал еще в пятнадцатом году. Сюда и надо углубляться.

— Ну, ну, — улыбнулся Яхонтов, пропуская вперед себя милиционера и казначея.

На отвесном обрыве трава уже напоминала ветошь. Рабочие садились кучками и, соскребая с одежды грязь, прикуривали от угасающих костров.

— Скоро на баковую, — сказал один из них, усмехнувшись проходившим Василию и Яхонтову.

— Почему? — не понял Василий.

— А слышь, как в хребтах запело. Вот-вот белая шуба упадет.

— Может быть, еще и постоит тепло, — возразил старик, что стоял у золотопромывочного барабана. — Ранее, бывало, за Покров робливали.

Василий стоял вполоборота и поджидал Яхонтова.

— Чудная штука, Борис Николаевич! — начал он, когда директор направился по тропинке к своей квартире.

Яхонтов быстро взглянул на него, заметил, что Василия мучает какая-то мысль.

— А в чем дело? — спросил он.

— Да вот эти наши разговоры с цифрами навели меня опять на размышления, — начал Василий, потирая лоб. — Ты знаешь, когда я приехал сюда, то не думал так вот, как сейчас. Я думал, что через военный коммунизм мы прямо к социализму придем, а того не соображал, что мы еще очень бедны и придется учиться делать все, не только воевать.

Яхонтов порывисто схватил его за кисть руки.

— Это ты вычитал или сам додумался? — горячо заговорил директор.

— Нет, я давно мозговал над этим, а вчера в «Правде» прочитал статью, и вот сегодня твои цифры.

Василий загляделся на задымившиеся хребты и, запнувшись о кочку, ухватился за плечо Яхонтова.

— Знаешь, мне пришла в голову мысль завести здесь не паровые, а электрические драги. Есть ведь, кажется, такие?

— Есть, калифорнийского типа, — кивнул Яхонтов.

— Ну вот. А почему бы здесь не построить эфельный завод и не поставить три-четыре бура, — повышая голос, продолжал Василий. — Ведь мы еще не знаем тайгу…

— Хорошо бы приобрести буры «Кийстон» или «Эмпайр», — перебил Яхонтов. — Нужно привлечь технические силы.

— Чертовски сложное дело! — почти вскрикнул Василий.

По перекинутому переходу они добрались на другую сторону Удерки и направились в разные стороны. За ними раздавались веселые голоса рабочих.

Над тайгою быстро нависла холодная мгла.

— А знаешь, из тебя хороший бы вышел инженер, — крикнул Яхонтов из темноты.

Василий остановился и долго смотрел в его сторону, но директор удалялся, шурша сухой травой.

Василий пробродил по лесу до поздней ночи, а утром заседлал коня и выехал на Баяхту.

29

В новой шахте, заложенной в семнадцатом году рядом с золотоносной жилой, внезапно открылся родник. До прибытия Василия рабочие под руководством отчаявшегося Вихлястого трое суток боролись с сильным напором воды, но работу все же пришлось приостановить. В нижнем забое Вихлястый приказал вырыть колодец, но десять пар рабочих не поспевали откачивать желтую жидкость, которая разливалась по проходам и угрожала проникнуть в дальние забои.

— Пропали наши животы! — закричал Вихлястый, узнав спустившегося в шахту Василия. — Вы там женитесь да звонарите, а тут потоп одолевает!

Вихлястый в грязи с ног до головы бродил в полумраке шахты и с двадцатью шахтерами закладывал стену из толстых бревен.

— И ты думаешь этим удержать? — принужденно улыбнулся Василий, которого больно задели слова управляющего.

— А что же делать? — Вихлястый растопырил руки и остекленелыми глазами смотрел на топтавшихся в жидком месиве рабочих.

— Работу бросать думаешь, али как? Ведь мы только до ладного золотишка добрались…

— А ты думаешь, всю воду отсюда вычерпаешь? — насмешливо упрекнул старик материальный.

— Тогда одна смена только и будет заниматься откачкой, — поддержал Василий.

— А зимой все равно вода волю возьмет, — загорячился материальный. — Воде надо отвод дать.

Вихлястый широко размахнулся и бросил в грязь сверкавший в руке топор.

— Учителей набралось… Делайте, как знаете.

На следующий день началась закладка водоотливной камеры.

…Ясные северные дни и белые ночи резко сменились серым мороком и холодными ночами. И хотя тайга еще колыхалась вечнозеленым разливом, но подступающие с каждым днем морозы с северными ветрами сметали последние краски с березняков и осинников, засевших в лощинах между кедрами.

Забереги Удерки по утрам сковывались тонкой слюдянистой коркой льда. Приисковый молодняк кучками бродил по тайге, собирая бруснику.

Но вокруг драг и на руднике еще кипела напряженная работа. Чувствуя окончание сезона, Василий и Яхонтов нажимали на все места, где можно было двинуть дело вперед.

Драгеры уже чувствовали перемену Василия. Вернувшись с Баяхты, он ходил хмурый и замкнутый.

— На дедовской снастине едем, — глухо сказал он, прислушиваясь к фырканью паровика на драге.

Яхонтов наклонил голову и медленно подошел к золотопромывочному аппарату драги номер один.

Человек пять рабочих стояли по бокам шлюзов и прислушивались к невнятным словам директора и Василия.

— Свою надо заводить, — отозвался старший драги. — Это ее на мазе держишь, так дюжит пока.

На шлюзах блестела золотая россыпь и куски сланцевидной породы.

— Ты куда задумал? — спросил старик с сивой бородой, не расслышав как следует разговоров директора с Василием.

Василий насупил густые, похожие на крылья, брови и, достав из кармана бумагу со штампом, поднес ее к лицу Яхонтова.

— Вот она, легкая на помине, — усмехнулся он. — Еду на рабочий факультет, в Томск.

Большие черные глаза Василия смеялись в темных яминах, останавливаясь на знакомых лицах приискателей.

На драге затихла машина. Рабочие окружили Василия и директора.

— Что доспелось? — спросил пришедший секретарь Залетов.

— Васюха вот дурит, — махнул рукою старик. — Уматывать в город, что ли, собрался?

— Как? Без головы нас оставляет?

— Хватит с вас голов, — махая руками, смеялся Василий.

— Голов-то много, только не отесаны, — заметил кто-то из рабочих.

— Вот и начнем тесать, — подхватил Василий.

На палубе снова заработала машина, номера заняли свои места.

Придерживаясь за канат, Василий поманил к себе Яхонтова.

— С золотом скоро надо ехать, — сказал он, наклоняясь.

Но Яхонтов знал, что ему хочется сказать что-то более важное.

— Так ты серьезно думаешь совсем удрать?

— А как же? Мне здесь оставаться просто тяжело.

Он выпрямился и бегло заглянул в глаза директора.

— Знаешь, Борис Николаевич, я и сейчас злюсь на себя за свою глупость с Лоскутовой. Обижайся не обижайся, а я хочу прямо сказать, что мне жаль Валентины, твоей жены. Сам, может быть, я испакостил дело. Я знаю, что она дорожит тобой, но я не могу. Теперь я уезжаю и хочу, чтобы вы оба знали правду обо мне. Ты говоришь, что из меня выйдет инженер. Я тебе верю, как отцу родному, и налягу на учебу обоими плечами. А за дело я не боюсь, пока ты здесь.

Василий торопился выдохнуть последние слова и, стиснув руку директора, сбежал с палубы на берег.

Ошеломленный Яхонтов ухватился за канат в том месте, где только что держался Василий. Непонятное чувство зашевелилось в груди директора. Как тучи из-за леса, перед ним проплывали воспоминания недалеких зимних дней, полных тревоги и скрытой ревности.

«Да, лучше ему ехать», — думал он.

Выпал глубокий снег. Жизнь в Боровом как-то сразу приняла другой характер. Отмывшись в бане, драгеры бродили по квартирам, дымили в клубе и конторе нестерпимой махоркой и мешали работать спешившим с отчетностью служащим. Часть сезонников собиралась уже выезжать на зимовку в подтаежные деревни, где надеялась получить наиболее дешевое содержание.

Вечером в Покров было открытое партсобрание, на которое пришли почти все жители центрального прииска.

Первый доклад делал Яхонтов. Доклад разделялся на три части. Сначала директор сообщил о всех известных итогах работы и быстро перешел к снабжению приисков на зимний период, а затем неожиданно сообщил план будущей грандиозной работы, выразив в нем мысль Василия о приобретении драг калифорнийского типа и разведывательных буров.

— Эта идея принадлежит уважаемому нашему товарищу и руководителю Василию Прохоровичу, — так закончил директор.

В речи Яхонтова не было красок, зато не было и лишних слов.

Может быть, поэтому она и была убедительно понятной и близкой приискателям. Старых драгеров не удивляли цифры, и сумма добытого золота, и новые проекты, но доклад вызвал горячие прения.

Последним говорил Вихлястый. Жестикулируя длинными руками, он пискливо выкрикивал:

— Там драги, здесь драги, а и где же рудник?! И где наша Баяхта? Дайте знику[5], и рудник засыплет ваши драги золотом. Теперь мы учены… Дайте знику Баяхте… Да я ухо дам под нож, если рудник напрок не попоит драги! Вы голову здесь оставили, а ноги на Баяхту послали. Дайте нам инженеров и руководителя, навроде Васьки!

— Да у тя не своя ли республика? — громко оборвал его председательствующий.

Выступил старик с синей бородой и, кашлянув, сказал:

— Хлебом-то нас совецко государство не зря кормит, а только я наслышан о Васюхиной дурости. На готовые хлеба, говорят, удирать собирается. Это чо же, опять прииск будет травой зарастать? Тунгусникам и прочей сволочи отдадите золото?

— Правильно, дед Абрамов! — захлопал Вихлястый.

— За кедру привяжем! — выкрикнули из толпы.

В клубе поднялся шум.

Драгеры повскакали с мест.

— Ячейка и все рабочие не пустят!

— Заместителя такого же поставить надо!

Василий махал руками, но его не слушали. Переждав, пока приискатели накричатся, Яхонтов поднялся с места и встал впереди Василия.

— Неправильно, товарищи, — негромко, но уверенно начал он. — Через год-два вам понадобятся свои техники и инженеры. А вот когда такие, как товарищ Медведев, овладеют наукой, то никакие хищники не отнимут у нас пройденного пути. Препятствовать учению могут только невежды да контрреволюционеры.

Яхонтов провел ладонью по выпуклому лбу, окинув взглядом присмиревших приискателей, сел на место.

— Правильно, — пробасил Никита Вялкин.

Кто-то раскрыл скрипучие двери. Снова зашумели, но уже протестующих выкриков не было.

Взятый в тесное кольцо, Василий повертывался кругом, отвечая на улыбки рабочих.

— Поздравляю, — сказала Валентина, когда они свернули к своей квартире.

Василий почувствовал легкое пожатие ее руки и дольше обыкновенного задержал ее руку в своей.

Лежа в постели, он вдумывался в каждый факт, в каждую мелочь пережитых на прииске дней.

И самому ему все отчетливее представлялась грандиозная ломка в самом себе. Зовущее и обещающее лицо Валентины отлетело куда-то в темные пространства и снова приближалось к изголовью.

«А если остаться?» — шептал назойливый голос.

Василий сжимал ладонями виски и до утра ворочался, скрипя кроватью.

Этой ночью ударил первый северный мороз. К утру на леса, как сбитые яичные белки, осела кухта. Занесенные снегом одинокие драги стояли, похожие на снежных баб, как делают их деревенские ребята на Масленицу.

В белом тайга стала неузнаваемо прекрасной. Василий торопливо натянул полушубок и по гулким ступеням сбежал с крыльца. Навстречу ему, звеня колокольцами, приближалась пароконная подвода, а около конторы густела толпа приискателей.

— Это что же они?

Парень подал ему связку писем и улыбнулся:

— Тебя собрались провожать, товарищ Медведев.

Подвода завернулась. Обтянутая рогожей кошевка поскрипывала, полозья тянули нескончаемую песню, визгливо вторили заливающимся колокольцам. Холодный воздух резко бил в лицо.

Василий оглянул новые постройки прииска, собравшихся около конторы людей и выскочил из кошевки.

— Значит, прощай, ребята! — громко крикнул он.

— Не прощай, а до свидания!

— Вези скорее сюда свою науку!

Кольцо сжималось. Десятки рук, заскорузлых и крепких, как соковой сушняк, тянулись к Василию.

Почему-то вспомнил первый воскресник и последний бой с бандой Сунцова. Вчерашние, внезапно налетевшие мысли будто выжгло морозом.

Подошедшую Валентину встретил без волнения и, натягивая в кошевке подаренный Яхонтовым сакуй, не взглянул на нее, маленькую, потерявшуюся в шумливой массе рабочих.

Из-за поворота замахал руками, вытягиваясь во весь рост, и, налитый горячей радостью, упал в кошевку. Дорога врезалась в темную стену тайги.

Золото

Глава первая

1

Тайга грустила от собственного бесплодия. Охотники за пушниной взяли по десятку белок на ружье и по гольцам вышли в степи.

Одинокая белка ощупала когтями опустошенную кедровкой кочерыгу и досадливо сбросила ее в снег. Белка перескочила на соседнее дерево, мелькнув пушистым хвостом, и прокричала зверушкину обиду омертвелой дебри.

Поблизости треснул сук. В однотонно-певучий шум бора вторглись невнятные шорохи. Зверушка насторожилась. Ее темные уши шевельнулись, застригли воздух, а, похожие на дробины, бойкие глаза опасливо сверкнули.

Шорохи приближались. К дереву, на котором угнездилась белка, сначала подбежала острорылая, похожая на волка, собака. Она обнюхала причудливую роспись звериных и птичьих следов на снегу и завыла. Лай собаки был неуверенным. Может быть, потому и белка не шевельнулась. Собака, будто проверяя чутье, глубже вдохнула хвойный воздух и прыгнула навстречу людям.

Их было двое, и продвигались они одним следом, волоча на связанных в ряд лыжах лоток, кайлы, лопаты и незатейливую провизию. Первый — приземистый и плечистый старик, грузно одавливал снег тяжелыми приискательскими сапогами. Он опоясан широким кушаком с буйными махрами. На обвислых плечах старика ветхо трепался серый азям в сдвигу с полушубком. Второй — рослый сухощавый парень, одет в серый пониток и бродни, туго перевязанные около колен ременными оборками. Парень смуглолицый, но из-под длинных темных ресниц беспечально смотрели большие синие глаза. Он был ловок в движениях. В жилах парня текла смешанная кровь потомка даура и байкальской рыбачки. Наивно, с доступным только молодости задором, смотрел он на тайгу, как будто прибыл в давно манящие сказочные места. Он снял с плеча ружье и бережно поставил его к стволу косматой пихты. Старик подтянул к тому же дереву лыжи, и оба начали растирать отяжелевшие ноги и поясницы. В зубах старика задымила оправленная медной резьбой трубка. Голубой дымок перемешивался с паром, валившим из-за воротников пришельцев. Старик распахнул полушубок и ворот рубахи. Пятерней, похожей на щелястую лиственничную кору, поскреб волосатую грудь.

— Зря в бане не попарились, дядя Митрофан, — девичьим голосом сказал парень.

Маленькие свинцового цвета глаза Митрофана упали на зарывшуюся в снег, уставшую собаку. Он промолчал презрительно, как будто намекая на нелепые рассуждения свящика. Белка, в свою очередь, рассматривала стянутое морщинами лицо бородача с сизым носом и шрамом около левого глаза. Ей, по-своему, казалось, что это один из тех обитатетелей дебри, с которыми зверьку приходилось часто встречаться.

Старик отряхнул широченные, похожие на юбку, шаровары и вытянул из-за опояски топор. Удар под корень кряжистого кедра глухо улетел в трущобники. С вершины дерева посыпался снег. Парень отскочил в сторону. Ноги у него длинны и легко пружинили тело. Белка прыгнула в гнездо, оказавшееся поблизости. Она увидала в руках пришедших орудие, издающее незнакомые страшные звуки.

Старик натесал белосахарной щепы и достал из кармана огниво. Его пальцы, привыкшие к тяжеловесным вещам, плохо чувствовали кремень. Но трут был сухой, серенка исправна. Высеченная искра быстро прилипла, и по ложечке серенки пополз зеленоватый огонь.

— Таскай сучья, Гурьян.

Голос у старшего сиплый, басистый. Он разгреб сапогом рыхлый снег и на перепутанной с мхом траве разжег щепу. Под пихтой запылал рыжегривый костер.

— Чай или хлебницу заварим? — спросил Гурьян, обтесывая черен для тагана.

— Закручивай, што погуще.

Гурьян пытливо взглянул на свящика и развязал домотканый мешок. В руках парня сухими сотами захрустели крутые ржаные сухари.

— Ты пошто худо говоришь? — обратился он к старику. Тот кашлянул в костер, не повертываясь, бросил:

— Не хуже твоей бабушки… Ты нагребай-ка снегу и поменьше разговаривай.

От костра становилось жарко. Оттаявшие пихтовые ветви зашевелились, пустили капель и терпкий пьянящий запах смолы. Митрофан стянул сапоги, очистил их от снега и лег на постеленные Гурьяном ветки.

На тагане запыхтел котел. Парень добавил еще снегу и в деревянной чашке начал толочь сухари. Каша получилась густая, поверхность пленки отпыхивалась. Старик сдобрил хлебницу постным маслом и потянулся рукой к деревянной баклаге. Самогонный дух сразу перешиб запах смолы. Старик налил в чашку спирта и поднес Гурьяну.

— Скопытишься с такой-то, — усмехнулся парень.

— Ну, девка красная.

Парень задорно опрокинул посуду и забил рот кашей. В его синих глазах росинками блеснули слезы.

Старик выпил свою порцию не торопясь, будто боялся уронить хоть одну каплю драгоценной влаги. Белка дремала, но одним глазом сторожко наблюдала за людьми. В сладком полузабытьи зверьку снились желтые кедровые орехи.

Еда быстро исчезла. Гурьян заскреб ложкой со дна и аппетитно облизал губы.

— Чай будем ставить? — спросил он.

— Успеешь… Ночь-то слава тебе господи!..

Узкий лоб старика покрылся крапинками мутного пота. Он заметно повеселел и, пренебрегая издавна усвоенной привычкой молчать, решил сообщить парню, случайно подвернувшемуся на его суровом пути, нечто важное.

— Ты даве спрашивал мое фамилие и куда я тебя затянул, — начал он, перехватывая между словами толстыми посиневшими губами чубук, — вот и послушай. Шихарь я был из-под Перьми, а родился от двух бродяг с Камы. Но это только присказка. Скоро хлестанет сорок лет, как я убежал из-под красной фуражки, и солдатские канты променял вот на эти паруса, — старик дернул за штанину, от которой отлетел пар. — Три раза судили в острог, а на четвертый обтяпали полголовы и шлепнули на спину бубнового туза. На каторгу, значит, послали. А был я телом крепок, да уездила Сибирь, стреляй ее в ребро. Когда брили в солдаты, шея была с хорошее бревешко.

— У тебя и сейчас хоть ободья гни, — хотел угодить Гурьян.

Но рассказчик сердито одернул его:

— Не мешай, когда говорит старый приискатель. Я, может, золота больше переворочал, чем ты назьму у чалдонов. — Он опять потянулся рукой к баклаге. Самогон громко забулькал в горле. — Всю жизнь на эту дуру проработал, — указал он на посудину.

— А теперь думаешь оправиться?

Пожелтевшая цигарка мокла в зубах парня, смуглое лицо наливалось жарким румянцем.

— Сейчас по фарту ударяю, — подтвердил старик. — И верится, что он должен на старости лет подвернуться… Ведь из-за него всю молодость прошлялся по тайге, из-за него и в середке мокровато.

— Как это? — не понял Гурьян.

— Очень просто, — уже тише продолжал старик. — Двух старателей из бунтовки сбил и хозяина на тот свет отправил. Веришь ли, сразу на десять тысяч захватил, да не мог их к уму придать.

— На десять тышщ! — Глаза Гурьяна рвались из орбит. — И куда же дел такую беду?

— В два месяца пропил, — пояснил старик. — Зато погулял по-настоящему, по-приискательски. Чалдонов нанимал поденно водку пить. Онучи из бархата носил и ситцами улицы выстилал. Вот куда денежки скатил.

— Уй-юй! А я бы на такую страсть весь свет околесил, — пугался и восхищался Гурьян. — Дом бы с резным крыльцом поставил и коней самолучших завел.

— Смотри, слюни не растеряй, — усмехнулся старик.

— Почему? — сконфузился парень. — Я в работниках жил и то кое-што скопил… Да еще мать кормлю… А ежели с тобой чего добуду, то нынче же свою хатенку срублю и женюсь.

— Яйца кладешь в чужие гнезда, — издевался старик. — Ты весь чужой, а петушишься.

Гурьян гуще покраснел. Он вспомнил, что еще не оплачен дробовик, и хозяин перед отъездом отказывал матери от квартиры.

За чаем пыхтели долго. Осенняя ночь проходила медленно. Мороз еще не сковал тайги ледяным дыханием севера, она шумела уныло и тягуче, как песня эвенка. Гурьян любил этот мягкий и ласкающий шум. В тайгу он начал ходить с хозяевами давно. Отца не знал. Мать случайно прижила его с каким-то мимопроходящим приискателем. В Верхотурихе, их деревне, парня так и прозвали «зауголышем». Маленьким не понимал отравного значения этой клички, а когда подрос, начал пускать в защиту стародавних материнских грехов крепкие кулаки. Мать все же любил. Она много рассказывала о прежних приискателях, и парень рвался к этим заманчивым людям, часто сорящим где попало золото. Старик подвернулся кстати. В Верхотуриху набрел он из Нерчинской тайги и, перепоив до одурения мужиков, вытряс свои кошели. Непонятным казалось, что старый приискатель пошел в тайгу осенью, и Гурьяна уже по дороге начали терзать сомнения. Митрофан, как парню думалось, знал где-то вблизи улентуйской долины заброшенный старательский шурф. Но старик уклончиво отвечал на расспросы нетерпеливого свящика. От старого каторжника пахло кровью, и не омраченный такими делами Гурьян начинал побаиваться его, жалеть, что пошел в тайгу необдуманно.

Мысль Гурьяна прервал сердитый окрик вожака.

— Спи, а то разбужу вместе с чертями.

Парень притянул к себе под бок собаку и повернулся спиной к плавящимся углям. Но сон не приходил. И в думах незаметно появилась Таня, воспитанница верхотуринского старика учителя. Гурьян давно засматривался на девушку. Глаза у ней были голубые, большие, с длинными золотистыми ресницами. На щеках полыхали тонким румянцем две ямочки и ямочка на подбородке. Таня месяц назад уехала в гимназию. И вот, как сейчас, он помнил проводы на станцию. Она подала ему руку и, улыбаясь глазами, сказала:

— Напрасно гонишься за большими рублями… Приезжай лучше в город…

…Гурьян проснулся от толчка в бок. Скрипучим голосом, спросонья, Митрофан распорядился:

— Заправляйся… Проспали!

Наклонившись к костру, вожак раздувал чуть теплившиеся угли. Красные искры взлетали кверху, как от кузнечного меха. На вершине запушенного снегом кедра проснулась белка. Собаки залаяли, но зверек не сробел. Спустив с ветки голову, белка царапала когтями кору сука.

— Выцелить нешто? — Гурьян взял ружье. Но вожак топнул о землю увесистым сапогом.

— Не балуй! Запомни — ни одного крика здесь делать нельзя… Нет нас и — баста…

2

До заброшенной охотничьей избушки добрались к рассвету. Разложили на нарах вещи, затопили каменку. После чая Митрофан взвалил на плечо кайло, лопату и коротко приказал:

— Собаку накорми и иди по моему следу. — Он засунул ноги в юксы камосных лыж и, раскачиваясь, пошел в разложину, через которую виднелась белая макушка редколесного хребта.

Едучий дым наполнял избушку, просачивался через все щели. Гурьян сбросал с крыши снег и начал кутать каменку.

Но неожиданно где-то близко заклокотал глухарь. В густые кедрачи клубком укатилась собака. Позабыв предостережение вожака, Гурьян схватил дробовик. Крадясь за деревьями, он задыхался от волнения, горло душил кашель. Снег пылил от ног взбитым лебединым пухом. Птица копошилась на вершине сосны, совсем близко. Наклонив голову, глухарь рассматривал и поддразнивал собаку. Парень на глаз прикинул расстояние, вспомнил, что дробовик заряжен картечью на козу, и вскинул его к плечу. Мушка запрыгала перед глазом тонкими черточками, палец дрожал на спуске. Но в это время сзади:

— Брось!

Парень оглянулся. Митрофан стоял в двух шагах с топором, жутко поводя тяжелыми глазами.

— Ты отвадься… Не будь я варнак, если еще раз захвачу тебя на таком деле.

Гурьян захлопал ресницами.

— Лопни глаза, забыл, дядя Митрофан, — оправдывался он. Голос парня сорвался на плач. Это успокоило вожака.

— Иди за мной, — сказал он, засовывая за опояску топор.

Гурьян долго тыкал тупоносыми броднями и не мог попасть в юксы. На память пришло, как однажды он бросился с колом на раненого медведя, и теперь было стыдно, что обмяк перед стариком, как сбитый с корня лопух.

Митрофан управлял лыжами плохо, сразу видно было, что он мало бывал на охоте. Парень обошел его стороной и, срезав прямой угол, попал на промятую лыжню. Впереди за поросшей кустарниками ложбиной чередовались вершины угрюмых сопок. Ближе их колпаком лежал белый горб редколесного хребта. Собака пыхтела в рыхлом снегу и взвизгивала вслед удаляющемуся Гурьяну. Всматриваясь в спину парня, каторжник хмуро улыбался. Гурьян нравился ему выносливостью. Но Митрофан давно привык наблюдать людей сзади или из темноты. Он и говорил больше по ночам. — «Толк из него будет», — заключил он.

Лыжня кончилась около свеженаметенного сугроба, как раз у кромки увала. Вправо — белым диском просвечивала обширная улентуйская долина, влево — громоздились горы. Брошенная лопата певуче зазвенела о расчищенную мерзлую землю. Вожак закурил трубку и очертил квадрат.

— Обводи зарубой, будем шурфовать, — сказал он.

— Как шурфовать?

— Дурило! Пойдем на углубление — вот и все.

Парень сбросил пониток и, плюнув в ладони, размахнулся кайлом.

— Топором сначала пройди, — остановил его Митрофан. Гурьян встал на колени. Тонкий топор жалобно звянькал, скользил по мерзлоте. Мелкие, шлифованные в отрубе куски сероватой земли забрызгали в лицо вожаку. Он сплюнул и, дивясь втайне силе парня, перешел на противоположную сторону квадрата.

— Легче, снасть можно сгубить, — примиряюще предупредил он.

Руки и плечи Гурьяна работали равномерно, напористо. Расширив разруб, он взял кайло и пошел на углубление. На второй четверти острый конец кайла влип в мягкую землю.

— Тальцы достал! — крикнул парень. — Теперь знай выкидывай.

Хмурое лицо старика посветлело. С неожиданной ловкостью он выбросал из канавы мерзляки и запустил лопату.

От крепкого нажима ноги внизу хрястнуло и на поверхность квадрата вылетела кучка желтоватого сланца.

— Он и есть, — обрадовался приискатель.

— Кто это?

— Тот самый Улентуй, который я, может быть, десять лет искал. Теперь давай нажмем кониной силой… Бей вот с этого краю, благославясь.

Гурьян смахнул с лица пот. Собака следила глазами за летевшими наверх комьями. Из-за сугроба поднимались отвалы. На снежном фоне шурф выступал черным пятном. От взмокших спин старателей поднимался пар, прозрачный и тонкий, как северная синева. Митрофан кайлил искусно. Лопата Гурьяна дребезжала от бойких взмахов. К полудню мерзлый пласт торфа был снят.

— Только бы на камень не напороться, — тревожился вожак.

— Ничего, — бодрился Гурьян, — Возьмемся, так и камень ни при чем.

Стенки квадрата обровнялись. Из ямы были видны только шапки старателей. Солнце нырнуло в темнеющую щетину сопок, когда вожак засадил кайло в хрусткий плитняк. Он ухватил землю пригоршнями и, сбочив упругую шею, вышел на свет. Митрофан впился в породу глазами, а затем понюхал и подтвердил:

— Улентуй!

3

От каменки тянуло сухим жаром. Хвойный жир незаметно пропитывал одежду, сухари, вещи, тело. От дыма слезились глаза. Допив за ужином самогон, вожак вслух размечтался:

— Если подвернет фарт, застолбим это местечко, и гуляй тогда Митроха Награнюк, он же Иванко Кармалюк. Это тебе не ощупанная баба, Улентуй-то. Ты думаешь, здесь не будут стоять хоромы Митрофана? Ого! Только надо мне этой пакости. Так — приложу на собачью старость тыщагу-другую и хватит. А остальные тебе отдам. Валяй тогда хоть до самого китайского императора. Свадьбу твою справим на чертову потеху. Всю вашу Верхотуриху вином свалим и тряпками обтянем. Теперь смекай, почему я повел тебя на стужу. Видишь, как пусто здесь, а весной, так и знай, притопчет какая-нибудь артель.

Гурьян прищуренными глазами провожал улетающие искры.

Старатели сидели на бревне, подкаченном к очагу. Искры поднимались красным ворохом и одна за другой быстро гасли. Мысли парня путались. Перед полузакрытыми глазами проносился навеянный Митрофаном золотой потолок. Вот и сам он, Гурьян, мчится поездом в неведомые страны, где сплошной год цветут сады. В окна вагона свищет ветер. Ветер треплет мутно-серую гриву паровозного дыма. Дым обхватывает кольцами телеграфные столбы и придорожные леса. И парню радостно. К нему упругой грудью прижимается Таня. На щеках он чувствует ее мягкие золотые волосы.

Ему улыбаются розовые ямочки на щеках.

— Ох, какие мы фартовые, — говорит она. — Ты будешь учиться, и я буду. А захотим — поедем в чужие страны.

— Хороших коней заведу, — сладко шепчет Гурьян. — Пшеницы бы сеять с граненым колосом.

У Тани волнистая коса, похожая на метущийся по ветру листопад, фигура высокая и подбористая. Летом Гурьян подметал школьную ограду, а девушка сидела в садике с книгой. Она была в коротком сером платье. На подоле нижней юбки он заметил острые зубчики кружева и изумился, что такой материал пришивается в неподходящем месте. Платье поднялось, обнажив ногу.

— Лытка-то, как выточенная ступица, — заметил Гурьян. Таня стыдливо одернула платье и вытянула ноги вдоль скамейки.

— Как ты сказал? Что это за слово такое?

— Ну лытка по-нашему, по-вашему не знаю как.

Девушка отвернулась, хотела рассердиться, но не смогла и рассмеялась.

— Ой, чудушко! Да ты интересный парень… Грамоте-то знаешь?

Гурьян шевелил темными бровями.

— По-печатному могу…

— Почему же по-письменному не научился?

— Вши на базаре дешево продаются.

— Нет, ты не хулигань. Весной приеду, приходи тогда, попробуем заняться.

— Ты за уши драть станешь.

— Ничего, воюй, парень, и выберешься из хомута.

По озябшей спине Гурьяна давно ползли цепкие козявки. В натруженных плечах заткнут тяжелый кол, от ветра ноют смуглые щеки. Парень вскакивает от упругого толчка в бок и наступает на хвост собаке. Вожак стоит перед ним с косматой, как у дикаря, головой, похожий на сказочного колдуна. По зашумевшей снова дебри ходят волны ветра.

— Наставляй чай, — коротко бросает Митрофан.

4

Багровыми перистыми зорями начинались и кончались дни. Числам давно был потерян счет. В работе изматывались до изнеможения, спать ложились без ужина, без единого слова, не раздеваясь. Потрескавшиеся от копоти и смолы лица блестели. По нескольку часов подряд вожак сметал тяжелым храпом пыль с закоптелых стен избушки. Поднимался мрачным и грозным, похожим на голодного зверя.

Шурф углублялся. Вожак каждый день брал четверть метра свежей породы и промывал ее в лотке. Но золотое дно было где-то за семью печатями.

Гурьян спустил не только лосиновые рукавицы, но и собственную кожу с плечей и рук.

Погода резко изменилась. С севера жгуче дохнули студеные метели. Сучья сухостойников скалились кабаньими клыками. Ветки на деревьях ломались от первого прикосновения. Собака лезла в избушку, злила вожака прожорливостью.

Сухо падала снежная пороша. Над тайгой мутными лужами проплывали тучи. Земля в шурфе каждое утро пристывала на два-три вершка. Старик ожесточенно кайлил отсвечивающие металлическим блеском пески. Ниже порода меняла окраску и форму, отливала желтизной. Старый таежный волк понимал, что где-то близко лежат сокровища, которые упрямая земля скрывает от него. Понимал это и Гурьян.

Перед вечером, отваливая в отдельную кучу свежий слой песков, он наступил на голубоватый камень величиной с гусиное яйцо. Камень удивил парня, — он не был похож на попадавшиеся до сих пор. Гурьян ударил по находке обухом кайла. Звук послышался металлический, а из-под голубоватой пленки глянуло желтое пятно. У парня застучали зубы, дрогнули колена.

«Позвать или не надо?» — подумал он.

Но вожак, пыхтя и хрипя, уже поднимался кверху. Свинцовые глаза старика мутны, на бороде качалась сосулька застывшей слюны.

— Где он? — Гурьян попятился.

— Кто?

— Самородок где, спрашиваю? — Вожак наступал. — Нашел, варнак, по звону слышу. Ты кого хочешь провести?

Трепещущей рукой парень поднял с земли странное тяжелое яйцо, на которое старик бросил руку, как тигр лапу. Гурьян попятился и позорно кувыркнулся через наваленные комья. С замиранием сердца он видел, как «фарт» исчез в карманах невыразимо широких шаровар Митрофана.

— Обдурить хотел, стервоза! — скрипнул старик зубами. В руке Гурьяна робко заплясало кайло, но рука не двигалась.

«Такого не убьешь», — суеверно подумал парень.

Митрофан стоял вздыбленным медведем, насмешливо выставив рыжие зубы.

— Не бойся, поделимся честно, по-варнацки, — усмехнулся он. — А будешь храпать, убью и земле предам. Ты еще не учен руками золотарей. Продадим и разойдемся наличными. На свой пай отхватишь дом и пару коняг. Понял? Надо все по совести.

Из воспаленных от дыма и бессонницы глаз парня обильно хлынули слезы. Он закинул инструменты на плечо и молча зашагал к стану.

5

Полная мучительных тревог проходила ночь. Шевельнется один — другой вскакивает с нар.

Митрофан так и не вылежал до рассвета. Навесив на таган котлы, он направился к шурфу. С восходом солнца около жарко и молодо пылающего костра желтела большая куча песка. Гурьян беспрестанно носил воду из незастывшего ручья.

Старик промывал пески в лотке и содержимое на дне его споласкивал на бархатную тряпицу. Делал это Митрофан небрежно, как будто желая только удостовериться в содержании породы. Когда Гурьян отвертывался, старик украдкой ощупывал широкие карманы и самодовольно улыбался.

Один умирающий варнак передал Митрофану секрет Улентуя. Он говорил еще о каком-то старинном шурфе с рудным золотом. Шурф этот был где-то поблизости, но вожак не счел нужным отыскивать его теперь.

Гурьян сбежал к ручью набрать воды. В это время Митрофан быстро снял со шлюза желтую россыпь и высыпал ее на ладонь. Золото было крупнозернистым, высококачественным. Старик наскоро подсушил его на костре и поднес к изумленным глазам вернувшегося парня.

— Кончил? — Котел выпал из рук Гурьяна.

— Не зимовать же нам здесь, — усмехнулся вожак. — Золото мы нашли всемирное, будешь умнее — сало с салом будешь есть и на соломе спать.

— А ты говорил, яму закрывать…

— Отдумал, складывай вещишки.

Двинулись под хрустальный шелест обледенелой хвои. Белка последний раз передразнила собаку, сверкнув рафинадными зубами, и спряталась в ветвях. Белка была озлоблена на этих сытых пришельцев.

Вожак часто оглядывался и привычно ловил направленный на него угрюмый взгляд парня. Прожженный крутыми десятилетиями, хорошо изучивший нравы и обычаи таежных людей, он издевался в душе над наивным Гурьяном, крепко державшим свой одноствольный дробовик. (Митрофан еще на стоянке вытащил из ружья дробь и опасался только одного, как бы не ушибло пыжом).

Но предосторожности Митрофана были напрасны. Наслушавшись рассказов о кровавых ножевых расправах, Гурьян не проникся к ним уважением. Наоборот, в сердце парня получился самому ему непонятный надлом. Не удовольствием, а болью входила в сознание раскрывшаяся правда сурового быта каторжан.

«Только бы добраться до первой деревни, а оттуда домой», — думал он, грузно буровя захрястлый снег.

До жилого места они в этот день не добрались. Ночь под шумящими деревьями опять прошла в напряжении. А утром, когда Гурьян отошел от логова по своему делу, старый приискатель сунул стволину ружья между кореньями дерева и легонько погнул.

Вставая, он громко разрешил:

— Этта можно бухать, сколько влезет. Нахлопай бельчонки своей Матрехе на бурнус, покрепче ублаготворит.

Лес редел, мельчал и снег. Но здесь он был плотнее. Лыжи не тонули, как в безветренных трущобниках. Путь лежал на-покать. Гурьян кружил между деревьями. Выстрел по глухарям не удался. Второй заряд дал осечку. Парень истратил с десяток пистонов, от досады искусал губы и через тугие размышления пришел к страшному выводу:

«Испортил ружье, каторжная душа… наговорил».

6

Голубые просветы между деревьями ободрили обоих. Впереди змеиными хвостами извивались над далекой деревней дымки. Собака плакуче взлаяла. Ей широко улыбнулся Гурьян, как человек, вырвавшийся из медвежьих лап. У парня даже обида на вожака уменьшилась. Здесь он заговорил смелее.

— Дядя Митроха!

— Ну, племяш?

— А ково я могу купить на свой пай?

— Да хоть ково. Меньше будешь плакать, больше купишь… Помни, что ласковый теленок двух маток доит… А ежели с другого манеру подойти, то глупую траву и палкой сшибают.

— Как-то муторно ты говоришь.

— А ты муторно понимаешь.

Десяток немеренных километров отмахали без отдыха (с сухарей человек делается легче в ходьбе). Вожак оглянул занесенную снегом избенку и сразу облюбовал ее. Хатка бездворовая — островок среди широкого ветряка. Залепленные газетами два слепых окна склонились к земле, как нищий за подаянием.

— Здесь самогонкой пахнет, — сказал Митрофан, дергая щелястую дверь.

В железке лениво потрескивали дрова, будто за стеной давили тараканов. Против кути, в решетчатом садке воевали куры, наполняя избу зловонием. Гурьян не успел еще занести руки для креста, как из постельных лохмотий поднялась раскудлаченная беловолосая голова.

— Ково бог дает? — спросил женский молодой голос.

— Таежных принимаешь? — кашлянул вожак.

— Добрых как не примать. Откуда будете?

— Из малдованова королевствия, из печи на лыжах, — загнул прибаутку вожак. — Лучше скажи: горячим торгуешь?

— Солдатка я, дак поневоле займывамся.

Митрофан сбросил котомку и взглядом уперся в разбухший живот хозяйки. Баба была складная, широка в бедрах. Правда, юбка и кофта молодухи потеряли первоначальную окраску и блестели от какой-то засохшей слизи.

— Где это горохом тебя обкормили? — кивнул вожак.

Хозяйка дерзко глянула в глаза приискателя и сморщила лоб.

По ее догадкам выходило, что в избу заявились люди действительно с «фартом», не какие-нибудь ширмачи голоштанные.

— Сала с яйцами жарь, — заказывал Митрофан. — Огурчиков бы в зеленом рассоле… Да не глазей, а то подадимся, где проворнее шевелятся. — Он потер руки и опять кольнул бабу надоедным словом:

— Кузов-то без мужика смастерила?

— Где? И нету, — хозяйка одернула юбку и уклончиво пояснила: — Сызмальства у меня живот необнаковенной, а вчера еще лешак дернул редьки с квасом напереться… Это и скрадыват твой глаз-от.

Яичница закипела говорливо. Солдатка достала из подполья лагун и, откупоривая затыч, похвалила:

— Жгучая, язви ее… Чиркни спичку — и сейчас же запластат, как порох.

— Лей штоф и найди нам хорошую тройку, — распорядился вожак.

Хозяйка боязливо оглянулась, сникла, как отшибленная с дерева ветвь: «фарт» уходил.

— Пошто не погостили? — взбросила испуганные глаза. Но Митрофан не удостоил ее ответом. После второго стакана вонючей самогонки, густо сдобренной мыловарной содой, Гурьян быстро ошалел, захотел спать. Вожак, наоборот, оживился. Он тряхнул парня за плечо и совсем другим, незнакомым голосом сказал:

— Не весь голову — не печаль хозяина. Завтра же садимся на чугунного коня и — в губернию… Липы бы только достать… Ты думаешь, Нагрюк и в сам деле глот? Ошибаешься, сосунок… Ты мне по нутру пришелся, и сделаю я тебя черту братом. Это яичко разломим пополам, но оно — тьфу. Амбар золота будем иметь и курам бросать замест пшеницы. Мы еще рудного здесь клюнем.

Гурьян плохо понимал намеки и одно только твердо усвоил, что Митрофан боится отдать кому-нибудь найденный источник. У парня лукаво закрадывалась надежда при случае припугнуть вожака и этим отвоевать причитающуюся часть добычи.

Пока подавали лошадей, Митрофан сходил в лавку и, воротясь, сунул в руку Гурьяну три сотенных бумажки.

— Это на коня и корову, а в губернии карман забью этим тряпьем! — хвастливо сказал он.

С солдаткой расплатились щедро. Вожак презрительно отбросил сдачу и хлопнул бабу по лопаткам.

— Жди в другой раз, молодуха.

Сибирские кони несли свирепо. Обиженно пели полозья, трещала ломкая сбруя. Приискатели кутались в ямщицкие барловые дохи. Шестьдесят верст уплыли назад за четыре часа. В сумерках, черных, как сажа, розвальни пропылили по Верхотурихе.

Еще издали Гурьян заметил, что в его квартирешке нет огня. А когда подъехали к воротам, то увидели, что окна второй половины избы были заколочены снаружи тонкими тесинами.

Гурьян нетерпеливо ворвался в квартиру плотника-соседа и от порога взревел:

— Умерла?

Парню изменили ноги. Он тяжко упал на застонавшую лавку. Семья плотника ужинала при тусклой коптилке. В парной чад избы ворвались запахи тайги и седая струя морозного воздуха.

— Третьего дня закопали, — откуда-то из темноты прохрипел женский чахоточный голос. — От колотья в грудях и дошла.

В эту ночь Гурьян впервые напился до потери сознания. Проснулся он со связанными руками. От хмельного озноба трепетало тело. Митрофан вышучивал:

— Ну и сметана ты кислая. Ставай, опохмеляться будем.

Глава вторая

1

На вокзале шум, толкотня, споры. Харбинские спекулянты с набитыми сарпинкой кошелями и чемоданами горлохватом брали буфет, занимали зал первого класса, стеной отшибали пассажиров с перрона. Половина их козыряла перед жандармерией солдатскими завшивленными в окопах шинелями и поддельными бумажками об освобождении в бессрочный отпуск. Над головами кишащих людей проносилось:

— Отстань!

— Ишь мурло-то нажрал в тылу!

Гурьян боязливо наблюдал, как старый маленький человек с белой бородой колотил под бока какого-то оборвыша, и, брызжа слюной, повторял:

— Я тебе дам! Я тебе дам, ворюга!

В вагон пробрались с бою. Вожак принял серьезный вид и строго предупредил Гурьяна:

— Не болтай!

В воздухе, в расточительных разговорах людей властно слышалось одно, что войне приходит конец. Царские стражники охотились больше за дезертирами, срывали с них взятки шевровой кожей, китайской сарпинкой и маньчжурским спиртом.

Гурьян в первый раз столкнулся с женщинами, напористыми, как половодная лава. А они, растерявшие по длинным путям женский стыд, подталкивали его локтями и озорно посмеивались.

Гурьян страдал с похмелья и не отходил от своего вожака.

Правую руку он держал в кармане, похрустывая сотенными кредитками. Обстановка поезда была не похожа на ту, которую представлял в избушке, под певучие, всполошенные звуки тайги. Людское смятение пугало парня. Но надежда, что он скоро будет в большом губернском городе, о котором слыхал много хороших слов, бодрила.

Ведь вообще-то он давно рвался на новые места, к новым зрелищам, а может быть, и действительно за сказочным счастьем.

На третьей станции вожак послал Гурьяна за кипятком.

Поезд по обыкновению стоял долго. Около водоразборной будки парня взяли в тиски харбинские спекулянты.

— Гони этого чертоидола! — шумели в толпе.

— Ишь медвежатник, чалдонская лопатка!

Около крана Гурьяна сунули в затылок за то, что он оттолкнул бабу с длинными блестящими серьгами и вперед набрал воды.

— Орясина! — завопила спекулянтка. — Было захлестнул своей оглоблей.

Гурьян заметил, что ихний вагон остановился против фонаря. Теперь же поезд был разорван. У парня задрожали колени. Вперед пыхтел паровоз. Гурьян бросился к вагону с зелеными занавесками на окнах и изумленно остановился.

— Нарыков! Это как сюда попал?

С площадки вагона ему улыбалась Таня.

— Ты в город? Вот хорошо! Вагон ваш отогнали вон туда, я заметила, как ты выскакивал.

Девушка повернулась к белокурому парню в черной тужурке и потеряла Гурьяна в хлынувшей толпе.

2

На вторые сутки перед вечером город мелькнул белыми огнями. Митрофан увлек растерявшегося Гурьяна на перрон и подошел к извозчику с плутоватыми глазами и бляхами на широком поясе.

Приискатель и возница смерили взглядом друг друга.

— Фартовые? — сразу определил извозчик.

— Они самые. Где приискатели застолбились?

— На Сарайной и Подгорной больше…

— Арлаху знаешь?

— Арканщика-то? Как же… С месяц, как из тюрьмы выполз.

— Вон что! За что отбывал?

— Заарканил енотку, а в ней человек оказался, ну, и наскочили духи. К греху, коню в канаве ногу сломал.

— Вези к нему.

От берегов реки узорчатыми шершавыми зубцами нарастали льдины. Над рекой и городом зыбко качались водянистые туманы. По длинному мосту сталкивались пешеходы и извозчики. Гурьяна пронизывал мороз. Он осмысливал разговор между извозчиком и Митрофаном. Начинал понимать, что в нехорошее место везет его вожак. Здесь было страшнее, чем в тайге. Улицы города петляли, как взвихренные мысли парня. Почти на каждом квартале извозчик упирался в забор и опять вилял в темный закоулок.

«Вот также соболь делает свои тропы в каменных россыпях», — думал Гурьян.

Извозчик доставил их в такой трущобник, что удивился даже вожак. Дверь темного подвала открыла глазастая женщина, сразу напомнившая Гурьяну харбинок в вагоне. Он два раза стукнулся лбом о какие-то подвальные балки, пока не очутился в сырой и душной комнате. Митрофан оглянул полную руку женщины с нанизанными на каждый палец кольцами и в упор спросил:

— Арлахина будешь?

Женщина вильнула глазами перед Гурьяном и беспричинно рассмеялась.

— Сегодня Арлахина, а завтра могу быть твоей.

Бесстыдный, хрипловатый этот смех не понравился и Митрофану.

— Фальшивка, — презрительно бросил он, повернув лицо к Гурьяну.

Подвальное помещение разделяла зеленая перегородка. Оно было почти пустым, если не считать длинного стола, скамейки и шкафа, обклеенного пыльной газетной бумагой. Из-за перегородки послышался кашель, от которого дрогнули занавески.

— Кто шумит?

Гурьян отшагнул назад, когда к ним вышел сутулый великан с сизыми усами и беспокойно бегающими раскосыми глазами. Человеку на вид было не больше сорока пяти лет, но он был седой, с изморщенным, опухшим от постоянных перепоев лицом. Парень прикинул на глаз и заключил, что в деревне напрасно его, Гурьяна, называли верзилой.

— Что манжетки затряслись? — пробасил хозяин, заметив растерянность парня.

Приискательские фасонные сапоги и запорожские шаровары придавали фигуре Арлахи вид таежного франта, налетчика, заправского золотничника. С Митрофаном он поздоровался без особого радушия. Видно было, что в людях он нуждался мало, а в их дружбе — особенно.

— Работаешь? — спросил его вожак.

— Арканил, но вывернули совсем с требухой… Коняг завожу, да деньжат не хватает.

— Выручим на первый случай!

— С прибылью, значит? — обрадовался хозяин.

— Некорыстную зашибли вот с этим парнем. Где братия гуляет?

— В ресторане «Алдан». — Глаза Арлахи горели, как у волка ночью.

— Едем туда?

— Когда ночь напополам разломится. Сейчас на духов напоремся…

3

Женщина, которую Арлаха называл Домной, нажарила мяса с луком. Вкусный запах дразнил аппетит проголодавшихся путников. На столе появилась бутылка харбинского спирта, пара соленых омулей и огурцы.

Гурьян поперхнулся первым стаканчиком крепкого зелья и отказался пить. Он боязливо посматривал на узкий лоб и дерзко бегающие косые глаза хозяина. Затылок Арлахи был приплюснут, торчал назад брюквой, а челюсти работали, как мельничные жернова.

По сравнению с ним вожак казался мелким и ничтожным, как ишак против битюга.

Домна хлестала спирт наравне с приискателями и не пьянела.

— Слюнявый? — захмелевший хозяин кивнул на Гурьяна.

— Молод, но парнишка напористый, — ответил Митрофан.

— В работу надо пустить…

— Сам след нанюхает.

Приятели веселели. На столе, хрустально переливаясь, вздыбилась вторая бутылка. Арлыха вынес из-за перегородки сияющий перламутром и вороненым лаком баян. Широко развернув плечи, он давнул на басы. Плечи Домны задрожали, как густой студень, женщина знала нрав и вкусы своего временного повелителя. Одним прыжком выскочила на средину комнаты и рассыпала чечетку:

Ах шмара моя, шмара

Стоишь дорогова, —

Навернула одного,

Выверни другого.

Серьги и кольца брызгали россыпью лучей. Женщина раскинула по плечам обжеванные завивкой волосы, дрожа заласканными грудями, разжигала страсти угрюмых таежных скитальцев. Она знала падкую натуру охмелевших и расточительных в таком состоянии людей.

Половицы жалобно заскрипели, когда по ним ударил грузными сапогами взбешенный вожак. Маленькая голова Арлахи ушла в прямые плечи и в табачном чаду Гурьяну казалась луковицей. Хозяин рьяно мотнул головой и рявкнул:

Ах шмара моя, шмара

Почаще ходи.

Эх, побольше, побольше,

Побольше носи.

Глаза вожака мутнели. Он исступленно колотил ладонями по гулким голенищам, обливался грязным потом, пахнущим смолой. Гармонист оборвал пляску и проглотил стакан спирта.

— Не наводи хмару, — обратился он к Гурьяну. — Хочешь смастачу из тебя доброго арканщика? — От тяжелой руки хозяина у парня заныли лопатки.

— Ну, катим, Митроха!

Арлаха оглянул истлевший азям гостя и скосил глаза на Домну.

— Подкинь ему чего-нибудь.

Митрофану Арлахина бобриковая тужурка пришлась как раз до ступней сапог.

— На монгольского попа смахиваешь, — сказал хозяин.

Домна проводила дружков на улицу и вернулась, вздрагивая голыми плечами. Ее расплывшаяся физиономия помрачнела, покрылась грязными пятнами. Она открыла шкаф и залепила лицо пудрой.

— Ты почему не пошел с ними?

Женщина подсела к Гурьяну и блудливо толкнула его локтем.

— А они куда пошли?

Глаза Домны закатились.

— Ни бельмеса ты, я вижу, не понимаешь… Не выперился еще. У твоего компаниона што есть? Золото? Ну, ну, не крутись, насквозь тебя вижу…

— Есть золото, — признался Гурьян.

— То-то, сметанник ты… Они пошли в «Алдан», по-нашему поплавок, где гуляют все хорошие воры и кошевочники… Если рука зайдет, то Арлаха может твоего поводыря вывернуть кверху овчинкой, и прощайся тогда со своими денежками.

Гурьян хотел встать, но Домна удержала его.

— Посиди… Ты не знаешь, что такое кошевочники?

— Нет, — нахмурился Гурьян.

— По здешним местам это первые налетчики. Пара хороших лихачей, аркан в руки и пошел… Попадется какой-нибудь лягаш в соболях или каракуле, а тут ему аркан на душу — и ваших нет… Тебя, длинноносого, Арлаха, видно, на это дело хочет обучить.

— Меня?

У Гурьяна остекленели глаза, толчками заколотилось сердце.

— Не меня же, — безмятежно продолжала Домна. — Тут надо с конями сладить и хорошо удавку наметывать, а ты, видать, не выболел.

Женщина вдруг озорно захохотала и припала к плечу Гурьяна.

— Угости коньячишком, зелененький.

Парню жаль было менять деньги, но делать было нечего. Домна жадно схрустнула в руке бумажку, а через полчаса на столе приветливо искрилась коричневая бутылка. Женщина отхлебнула из чайного стакана, Гурьян ждал сдачи. Но Домна снова села рядом и, впадая в дружественный тон, продолжала начатый разговор:

— Врюхались вы сюда в доску… Я раньше тоже в горничных жила, но один стервец завлек меня и бросил… Семь лет в заведении держали, а теперь вот Арлашке досталась… Вор он страшный, но с ним неголодно… Если ты останешься, то могу быть твоей втихаря. — Она потянулась и прошептала: — Ах, как охота в «Алдан».

— Ну и иди, — обрадовался Гурьян, затаив мысль о побеге из подвала.

— Нельзя мне туда… Городушница я. Засыпалась по одному делу, а духи ниточки теперь разматывают.

Домна шаткой походкой прошла к столу и выпила все оставшееся в стакане. Она пьяно улыбнулась и липкими губами потянулась к Гурьяну.

— Свеженький ты, как малосольный груздь. А только от Арлашки я уйду. Рука у него чугунная, ой, особенно, когда напьется.

Домна положила ногу на колено Гурьяну и заглянула в глаза.

Гурьян порывисто поднялся. В первое мгновенье он хотел бежать из притона. Но Домна выдернула из-за ящика кинжал и преградила ему путь.

— Ушомкася-ка, — коварно рассмеялась она. — И наперед позапомни, что от Арлахи в этом городе никуда не нырнешь. Да у тебя еще и липы нет, а без бумажки живо упрячут.

Гурьян о пустился на порог. В пьяных словах этой гиблой женщины он понял жуткую правду. На дворе дымно свирепствовал сорокаградусный мороз. Идти было некуда.

4

Дрогнули половицы. Брызги разбитой посуды звонко ударили по стенам подвала. Посредине комнаты стоял огромный и страшный Арлаха. Он держал в руке тяжелую скамью и дико вращал раскосыми глазами. Переломленный посредине стол был похож на большое седло. Под ногами кошевочника валялась в крови раскудлаченная, уничтоженная Домна.

— Разевай рот, за душой полезу! — ревел арканщик, потрясая скамьей.

Заметив притихшего в углу Гурьяна, хозяин поманил его пальцем:

— Шагай сюда.

Гурьян подошел, стуча зубами. Арканщик отшвырнул ногой Домну и тяжеловесно сказал:

— Митраху накрыли за старую работу… Ты забудь его и замри… С завтрашнего дня я ставлю тебя на хорошее дело. Помни, начнешь разводить собачью песню — доразу ушибу. Так и знай, пока я сам не дам тебе вольной — ты мой с кишками. В лучшем разе тебя посадят за бесписьменность.

Хозяин раздвинул ширму перегородки и камнем упал в заскрипевшую кровать. А Гурьян изуродованными страхом глазами смотрел в окровавленный пол.

На второй день вечером в подвал ввалился пухлолицый извозчик. Он был одет в синий бархатный бешмет, перепоясанный звездным поясом.

— Хочешь коней посмотреть? — позвал он хозяина.

— Здешние? — спросил тот.

— Здесь заобратал… Товарец первый сорт.

Арлаха повелительно глянул на Гурьяна, и они вышли из подвала. В соседнем дворе надрывно выла собака, как будто с нее сдирали шкуру. Темень не позволяла рассмотреть лошадей. Хозяин взял пару под уздцы и вывел на улицу.

— Правь прямо, — приказал он Гурьяну. — Попробуем… А ежели проворонишь — бучу получишь. — Парень уперся ногами в передок кошевки. Хрустнул под копытами снег, под седоками пискливо застонали полозья. Комья сухого снега ударили Гурьяну в воспаленное лицо, щеки жгло встречным ледяным ветром. В ямке кошевка высоко подпрыгнула и, отскочив от земли, по воздуху прошла около сажени. Гурьян потерял равновесие, но оправился. Ему показалось, что от оглобель отлетел человек. Передернув вожжами, он направил коренного на рысь. Пристяжная, круто завернув густогривую шею, крупными прыжками отхватывала мах.

— Вертай, — довольным голосом сказал Арлаха.

Около ворот он ударил пудовой лапищей коренного по круглому заду и, к немалому удивлению Гурьяна, улыбнулся.

— Птахи ничего… Сколько?

— Пять Катек со всей упряжью, — ответил извозчик.

— Карман лопнет… Бери четыре.

Они сошлись на трех с половиной сотнях. Хозяин показал Гурьяну подземную конюшню. Прибрав лошадей, они вернулись в помещение. Домна суетливо готовила ужин и магарыч. Левый глаз у нее густо отек синим полукругом, отчего лицо женщины выглядело отвратительно жалким.

— Ездить ты можешь, — похвалил Арлаха Гурьяна. — Только не гнить у меня, до печенок не обожаю мокроносых. Арканщик не должен разводить разные нежности. Пусть бороной по брюху проедут, а ты гляди чертом. Вот как во всяком разе должен держать себя порядочный налетчик, а тем более кошевочник… Наша, брат, профессия самая почетная, всем ворам глаза умоем.

Гурьян не дослушал. Он робко шагнул и сложил крестом на груди красные, еще не отогревшиеся руки.

— Дядя Арлам… Не неволь меня… Я лучше уйду в деревню или буду на зимовье жить караульщиком, а здесь — нет… — Парень присел на скамейку. Раскосые, с красными прожилками глаза хозяина обезоружили его.

— Не досажай, — с нажимом отшиб тот. — Сказано: не годишься — сам прогоню… А сегодня я за себя не ручаюсь. Завтра выезд — и никаких гаек… Да и чем тебе не по рылу наша работа?

— Не свышной я и… боюсь острога…

— Ха! Вот барышня! — Хозяин повеселел от наивных суждений парня. Он развел в сторону сивые усы. — Если желаешь знать, то я пятнадцать лет арканю, а сидел только три раза и то увяз по глупой лавочке. Другой бы гордился своей ваканцией, а ты слюну, как косач, пускаешь. Да ежели клюнем приличную енотку, то и сам ты хозяином можешь стать. А когда заделаешься подходявым кошевочником, то никакие крюки не прилипнут. Я бы давно в «честные» вылез, да характер приискательский имею и держусь анбиции: пусть берегут от меня, чем я стану беречь какое-то барахлишко…

5

Гурьян пугливо ждал вечера. Парень тысячу раз упрекал себя за то, что связался с Митрофаном. От гнетущей тоски уходил к коням, падал лицом в душистое шипучее сено и так лежал целыми часами. Что-то незнакомое росло в сердце, страшное самому.

После ужина Арлаха опоясался красным кушаком и засунул в ножны выгравированный кавказский кинжал. Гурьян, при виде такого оружия, почувствовал знобящую боль в лопатках. Домна достала из подполья веревочный аркан, к петле которого была привязана двухфунтовая гиря.

Хозяин налил Гурьяну водки и повелительно сказал:

— Хвати для храбрости.

Парень повиновался. Опрокинув стакан, он не закусил, а закурил и сразу почувствовал головокружение. Арлаха дал ему лохматую тужурку и проговорил:

— Правь толково. Где бы мы ни заарканили, поворачивай в темные улицы. Как только кину, так и пускай во всю мочь. — Хозяин вдохновенно тряхнул помощника за плечи. — Чудак, наша работенка чистая! Вот если бы ты попал к бело-простынникам или заугольникам, там погановато.

— А кто это такие? — Гурьян посмелел от выпитого стакана.

— Тоже блатные и арканщики, но низшего сорту, — пояснил хозяин. — Белопростынники ложатся в канавы в белых саванах, а заборники мерзнут собачей стужей за углом… Те и другие — сукины дети, охвостье.

Выехали поздно. Над городом лениво ползли мутные тучи, и небо было похоже на грязное половодное озеро. На дорогу густо сыпались сухие снежинки. Одинокие фонари не освещали пустых улиц. От реки густыми влажными волнами накатывался туман.

Гурьян натягивал вожжи, горячил коней. Лицо щипало морозом, в голове дурманно бродил хмель. Арлаха тоже дернул лишний стакан, может быть, поэтому и приказал повернуть на большую, небезопасную улицу.

Выезд был отчаянный. Но улицы пустовали, и это бесило раззадоренного налетчика. Кошевка шумно проскочила мимо театра. Глаза обоих остановились на отделившейся от толпы высокой женской фигуре, показавшейся чем-то знакомой Гурьяну. Женщина пересекла улицу и, оглянувшись на кошевку, торопливо зашагала в темный переулок.

— Вали хоть за этой, — досадливо шепнул хозяин.

— Чево ты? — не понял Гурьян.

— Вертай, дура!

Женщина шла срединой улицы. По прикатанной дороге полозья не шеборшали. Через медный гул колокола Гурьян услыхал за спиной частое дыхание Арлахи. Он оглянулся. Хозяин стоял с откинутым в руке арканом.

— Держи ровнее.

Перед затуманенными глазами парня тенью маячила женская фигура. Она торопливо удалялась, а у него чаще билось сердце. И сердце мешало осмыслить происходящее. Оно говорило, что страшное сейчас совершится не по вине парня, оно принесет ему незаслуженное, непоправимое несчастье. Гурьяну на одно мгновение вспомнилась деревня, умершая мать, тайга. Мучительно потянуло к простой жизни, без этих кровавых испытаний. Он уже хотел остановить коней и убежать, укрыться в темной бездне трескучей январской ночи. Женщина посторонилась к тротуару, но вязла в снежном замете. Лошади несли на вожжах. Гурьян дернул коренника, чтобы отворотить, но в это мгновение через его голову свистнул аркан. И Арлаха оглушил кучера не терпящим возражения окриком:

— Гони на берег! — Хозяин сопел носом, как в трубу, и задыхался. Лошади рванули.

За городом Арлаха бросил на дно кошевки безгласную женщину и глухо прохрипел:

— Подогрей пристяжную. Здесь будет дорога на лед.

Из-за далеких гор, расположенных на другом берегу, разломленным калачом выкатывалась луна. По забереге подковы звонко зацокали о гладкий лед, чуть припудренный нежной порошей. Посредине реки черной полосой зияло незастывшее русло беспокойной реки. Плывущие льдины дыбились. Река вставала.

— Стоп! — скомандовал арканщик.

Привычные лошади круто осадили.

— Работай!

Хозяин выдернул женщину из коробка и бросил, как узел вещей, на блеснувший лед. Гурьян судорожно сжал кулаки, когда Арлаха перевернул женщину вверх лицом и раздернул в стороны полы ее шубки. Оторванные пуговицы звонко заплясали по льду.

— Дешевка, — сказал арканщик, срывая белое платье.

Гурьян замычал от внутренней боли, безотчетно впал в бешенство, когда женщина слабо вздохнула. Светлая прядь волос кольцом свисла на ее белый лоб. Парень наклонился и почувствовал, как останавливается сердце. Это была девушка, очень напоминавшая Таню.

Арлаха быстро обшарил карманы шубки и не видел искаженного лица своего помощника. Гурьян не выдержал, понял, что время пришло предотвратить надвигающуюся беду, побороться за себя и за девушку. Подпрыгнув для большего упора, он хлестко ударил в приплюснутый затылок хозяина. Тот сунулся носом в лед, но звериная лапа арканщика клещами стиснула ногу неожиданного противника. Хрипя и задыхаясь, хозяин медленно поднимался. Свалившиеся широкие шаровары путались в ногах Гурьяна, они губили его. Руки кошевочника уже тянулись к груди. Парень, отчаянно напрягая все силы, колотил хозяина по неподатливой голове, толкал коленами в спину. И, когда Арлаха мертвой хваткой защемил его плечи, Гурьян вспомнил деревенскую ухватку. Он задел арканщика под ногу и крепко ударил затылком о лед.

В железной руке Арлахи ослепительно сверкнул кинжал, но в то же мгновение от толчка Гурьяна отлетел в сторону.

С берега послышались свистки полицейских.

Только это и удержалось в памяти парня, потерявшего сознание.

Глава третья

1

За дверями грузно стучали тяжелые сапоги. В дальней комнате сорочьими голосами стрекотали пишущие машинки. Контору заполняли люди в широких шароварах, в брезентовых спецовках, перехваченных пламенеющими красными опоясками. На лицах шахтеров не смылся еще летний загар. Люди требовали работы, продовольствия, квартир. И это мешало работать директору.

Из треста еще не было ответа на ходатайство рудничной парторганизации против приостановки работ. Но директор готовился к зимним кампаниям. Один из первых шахтеров, он так же, как и рабочие, не хотел слышать об окончательной ликвидации прииска. Две тысячи горняков ждали от него спасения Улентуя.

Сквозь позлащенные солнцем окна директор смотрел на приплюснутые избушки и палатки старательского стана, на развернувшуюся к реке долину.

Осень вплетала в увядающие травы золотые нити.

Рудник окружали темнеющие хвойными лесами сопки. Поселок всполошными криками будоражили разжиревшие за лето галки.

Директор повернулся от окна на топот шагов. Высокая голубоглазая женщина в темно-синем жакете и серой шляпе положила на стол документы и пытливо глянула на директора. От неожиданности долго не могли начать говорить.

— Вы ко мне? — наконец спросил он.

— Да… Я — инженер, и командирована сюда трестом.

Директор улыбнулся. Нежно-розовые ямочки на щеках приезжей и этот грудной высокий голос чем-то давно забытым тревожили сознание. Солнечный луч заслонял лицо женщины, и директор щурил глаза.

— Ликвидировать или выправлять нас приехали? — спросил он.

— Нет… почему же. Ликвидация не в моем духе…

Протяжно заныл телефонный звонок. Директор взял трубку, сказал приезжей:

— Дела передайте в сектор кадров Самохватовой, а поговорим мы основательно завтра. Вы по какой специальности?

— Я геолог, а за границей знакомилась с устройством обогатительных фабрик.

— Вот, хорошо. Где там работали?

— Была почти везде, но основательно практиковалась в Трансваале на руднике Робинсона.

— Нам как раз такие специалисты сейчас и нужны.

Мелькнувший профиль и неутратившая девичьих форм фигура женщины-инженера опять показались директору близкими.

Он проводил глазами приезжую и опустился на стул. Нужно было вытеснить из озабоченной памяти сегодняшнее, неотложное, чтобы вернуться мыслью к прошлому, давно унесшемуся в половодье бурных лет, к сгоревшим, расплавленным жаром борьбы дням. Он морщил коричневую кожу лба. И вдруг оторвался от стула.

«Неужели?»

Клубок воспоминаний незаметно для самого распутался.

Был вьюжный трескучий морозом вечер. Улицы большого города, кривые старомодные улицы, дерзостно полыхали красными знаменами. Улицы не вмещали ревущего людского потока. И девятнадцатилетний Гурьян впервые услышал непонятные, зовущие слова:

…Отречемся от старого мира…

Гурьян был одинок, не имел пристанища, не знал, куда пойти. Больничная сиделка сунула ему в руку бумажку с адресом и захлопнула дверь. Парня одолевала слабость, от нее дрожали ноги. Робко постучался в богатую городскую квартиру, и здесь неожиданно был встречен как земляк. Здесь же он узнал о гибели девушки, похожей на Таню. Учитель помог Гурьяну устроиться на работу, а взвихренные революцией дни подхватили парня на могучие крылья. И он, как многие, прошагал с героическим поколением поля и взгорья революционных боев. Но город и армия, давшие школу революционной и трудовой выучки, не удержали. Найденный с Митрофаном Улентуй пригодился в двадцать третьем. Первый разведчик, освоитель и шахтер, Гурьян в течение десяти лет выдерживал новые сражения за жизнь рудника и особенно теперь, когда старая администрация и значительная часть технического персонала готовили его на консервацию.

«Неужели она?»

Директор нажал кнопку звонка. В кабинет легко вбежала краснощекая девушка. Она была невысока ростом, но крепко сколочена. Из-под легкой кофточки девицы внушительно бугрились мускулы.

— Что, Гурьян Минеич?

Она забросила назад тяжелые темные волосы и смородинами немного узких глаз остановилась на лице директора.

— Документы нового инженера у тебя, Катюша?

— Женщины-то? Да…

— Как ее зовут?

Под ногами девушки заскрипели рассохшиеся половицы.

Она быстро вернулась и распахнула папку.

— Ее зовут Татьяной Александровной.

— А фамилия?

— Вандаловская…

Директор торопливо перелистывал бумаги. На двух документах стояли заграничные штампы.

— Значит, не та…

Катя заулыбалась. А он, поняв свою опрометчивость, начал торопить:

— Нужно сейчас же, Катюша, наладить ей квартиру… Она куда ушла?

— Сидит в техническом бюро с Антроповым и главным инженером, — девушка выставила тугие припухлые губы. — Но я не знаю, Гурьян Минеич, как и быть. Вы сами видите, как у нас с жилплощадью…

— Посмотри, пожалуйста, свободную комнату в помещении лаборатории и распорядись, чтобы приготовили ее почище. Это нужно скорее.

2

По стародавним отвалам желтел увядающий обильно засевший пырей. Сухими дудками шумел обклеванный ветрами коневник. Хребты разрубала глубокая безлесная падь. Падь шла от сопок к долине, а по кромкам ее чертили склоны нехитрые старательские шурфы. Старатель не лез на вершины гор, уступая место шахтам, он искал россыпное золото там, где почва мягче.

Так же десять лет назад Гурьян был уверен, что золотоносные месторождения в россыпях сосредоточены только у подножия хребтов. Но теперь по его же почину была снесена на слом памятная охотничья избушка. На месте избушки кривился обветшалый копер первой шахты, уже выработанной и заброшенной. На шахту теперь смотрели с таким же безразличием, как на уходящую от поселка тайгу, злобствующую по ночам голосами зверей.

Россыпи уступили здесь первенство рудам. Центральная шахта «Соревнование» пробита на самой вершине увала. По высеченной уступами дорожке Гурьян поднимался на хребет. Внизу крутоплесая река Улентуй путала петлями нетронутую долину. Влево по извилистой, до лоска укатанной дороге жестко скрипели нагруженные рудой таратайки. Приземистые битюги скупо и размеренно переставляли ноги, упорно оседая круглыми задами на несокрушимые шлеи. Лошади и отвозчики, казалось, сливались в одном опасении, как бы не случилось очередной аварии. В этих дорожных петлях не один раз увечились люди и кони.

Гурьян отвернулся. Примитивная ямщина давно тяготила его.

День заканчивался. Выходившие наверх забойщики и откатчики выхлопывали пыльные спецовки. Лебедка поднимала из ствола последнюю бадью.

Директор разорвал свежую пачку папирос, к которой сразу потянулось несколько рук. Расталкивая шахтеров, в средину пробрался с блокнотом в руках маленький человек. Верткий, с бегающими серыми глазами, он был похож на мальчика-газетчика. Это был помощник завшахты и завкомщик.

— Ну как, Яцков? — спросил Гурьян.

— Средняя на забойщика семьдесят пять соток, — не задумываясь, ответил маленький человек. — Одна бутовская бригада дает восемьдесят.

— Мало, Степан.

— Да, но шахту «Пятилетку» мы оставили позади… и третью обогнали…

— Все равно… Бегунка у нас вхолостую жернова трет… Руды надо…

— И эту отвозить не успеваем. — Высокий и плечистый бородач Бутов шагнул к директору, разминая подковами засохшую землю. — Конским и людским хребтом, Гурьян, «Гора» не завалишь.

Забойщики с уважением смотрели на своего завшахтой. В сумерках он был похож на великана, вышедшего из неведомых таежных мест. Темные слитки бровей шахтера сдвинулись к переносице, а на скуластом крупном лице сжалась мелкая сетка морщин. Он взмахнул руками и указал вниз на выкинувшуюся из лога макушку бегунной фабрики.

— Вот ежели бы из нашей шахты распороть брюшину этому хребту тоннелью или, скажем, открытым разрезом, тогда бы можно гнать руду прямо на вагонах или волокушей… А ведь, смотри, как удобно… Из этой шахты вагон идет наклонно к «Пятилетке», а там от шахты «Трансвааль» можно продолбить такую же дырку… Пятую и шестую соединить с разрезом — плевое дело… Так бы все и пошло к дробилкам.

— Да… Но каких капиталов потребует эта комбинация?

Главный инженер Клыков поправил широкостеклые очки и сдунул пепел с папиросы. Бутов сверху посмотрел на специалиста.

Но колкие глаза инженера не погасли перед упорным взглядом шахтера, побывавшего под Ленским расстрелом.

— Сколько бы не забухать, а хребет развалить надо…

— Это фантазия, — усмехнулся главный.

— Почему? — вмешался директор.

Инженер передернул острыми угловатыми плечами.

— Это вам, Гурьян Минеич, известно больше, чем мне…

— Никто на такой риск не даст денег?

— Да… показатели разведок не дают положительного эффекта… Зарывать деньги в землю никто не позволит…

Гурьян пытливо щупал глазами инженера. Весь он был какой-то колкий, с нескрытым высокомерием.

— Разведки мы делали пока рукопашные, товарищ Клыков, — заметил он, думая об Улентуе и его дальнейшем развитии.

Бутов, расталкивая забойщиков, протискался вперед. Он догнал директора на крутолобом спуске к поселку и крепко хлопнул по пыльному голенищу.

— Слушай, Минеич. Ты как мозгуешь насчет слов Ивана Михайловича? Не шибко сдавайся… задумал и делай по-своему, по-шахтерски… Ишь, о советских капиталах у него печенка заболела… А у меня сомнение. Не верю, чтобы тут не было металла… Голову отруби — не верю. В прошлом году две шахты на пустое пробили, потому что били не по-человечески… А я чую, что золото мы найдем не хуже ленского.

На провалившейся в темноту низине слабо брызнули электрические огни. С гор ералашно зашумел ветер, и шум этот был похож на бушующий прибой волн.

Бутов черкнул рукой полукруг и набрал в грудь воздуха.

— Который год вязнем в болоте, харкают нам в глаза… А за что, спрашивается? Все это только благодаря мировому капиталу — так я заключаю… Старатели маятой замаяли. Лазают они здесь по собачьим норам и без толку… Ну-ка, дай две смены в шахты, ручаюсь головой, что всякие промфинпланы давно бы перекрыли.

— Силенок пока не хватает, Нил, — успокаивающе ответил директор. — Бутов остановился и прикурил трубку. — Все надо подготовить. Видишь, трест упирается…

— А за тобой — две тысячи шахтеров и пятьсот коммунистов.

Гурьяну возражать было нечего. Словами старый шахтер вслух угадывал его мысли.

— Я подумаю, Нил… Подумай и ты… Скоро производственное совещание… Но главное, что ответит трест.

Бутов, шумя по гальке коваными сапогами, размашисто зашагал домой, а Гурьян, обогнув длинные постройки складов, внезапно остановился против трех освещенных окон соседней с лабораторией комнаты.

«Устроилась ли?» — подумал он.

К окну приблизилась Татьяна Александровна. Гурьян вздрогнул, хотел отойти, но любопытство приковало директора. «Инженерша», как назвали ее в конторе, поправила прическу и протянула между наличниками тонкий шнурок для занавески.

«Кто она такая?» — размышлял директор, рассматривая строгое лицо женщины. Она отбросила назад волосы и, глянув в окно, быстро задернула занавеску. Гурьян колебался. Ему хотелось узнать скорее, с какими настроениями она приехала на рудник. Но вспомнил, что дома ждет жена и семилетняя Ленка, а было уже поздно.

3

К новой квартире из трех комнат, беспорядочно заставленных старинной мебелью, привыкнуть еще не мог. Зато располневшая Варвара как будто всю жизнь вращалась в этой обстановке. Тряпка для обтирания мебели сделалась неразлучной спутницей двухнедельной директорши. Самодовольное, слегка расплывшееся лицо жены раздражало Гурьяна. Но он не мешал ей, как с давних пор перестал заниматься перевоспитанием неподатливой на этот счет Варвары. Сегодня же ему не нравилось даже белое одеяльце с кружевцами, под которым сладко посапывала Ленка.

Он, часто сравнивая жену с Катей Самохватовой и другими женщинами — активистками рудника, тревожно думал, что Варвара утратила способность выпорхнуть из нагретого гнезда. Не один раз он отправлял ее в школу ликбеза, пытался пристроить на общественную работу, но дело всегда кончалось ссорами. Женщин-активисток Варвара называла «трепохвостыми» и считала непреложным правилом ограждать от них Гурьяна. Так из молчаливой когда-то женщины она превратилась в болтливую, беспричинно-раздражительную, охочую до всяческих сплетен и безвкусных нарядов, ревнивую хозяйку дома.

— Ах, Гурьян, какие кофты привезли в распред, — встретила она на пороге, — Ты никогда не найдешь часу похлопотать в домашность. Гляди, в чем Ленка у нас ходит. А там такие расчудесные кустюмчики и как раз на ее ростик…

— Не кустюмчики, а костюмчики, — хмуро поправил директор.

Лицо Варвары сразу поблекло, искривилось обидой. Она не досказала всех новостей.

— Ладно… Мы необразованные…

И когда сели ужинать, снова продолжала:

— Какая-то смешная инженерша сюда приехала Я сама видела ее в распреде… Волосы наместо косы завивает и папироской пышет. Аж глядеть муторно. Тьфу! Здоровенная и гладкая.

— Ничего страшного в этом нет… Ты не брякни еще при людях какую-нибудь чушь… Эта инженерша была за границей, помни.

Наскоро допив чай, Гурьян прошел к письменному столу и взялся за карандаш. Варвара долго гремела посудой, торопливо досказывала происшествия минувшего дня. Незаметно для себя она быстро забывала обидные замечания мужа.

Гурьян сосредоточенно смотрел в окно. Предстоящие бои за существование рудника гнали сон, мысли липко осаждали мозг. Где-то за углом дома одиноко тявкала собака, чуя невидимо враждебное в темнеющей тайге.

4

Стукова, руководителя улентуйской парторганизации, Гурьян не узнал. В бликах солнечных лучей коренастая фигура секретаря двоилась. Гурьян тер слипающиеся спросонья глаза.

— Ты, Василий?

— А то ты, что ли. Долго тянешься, директор. Смотри, люди до второго пота доработались.

Гурьян отбросил вверх спутанные волосы. Подглазицы у него очертились синими полосками.

— Три ночи плохо спал, а сегодня захлестнуло, — вступилась Варвара.

Стуков шеркнул по полу коваными сапогами и вскинул на руках смуглолицую, похожую на отца, Ленку.

— Ой, куклу поломаю, — засмеялась девочка прижимая к худенькой грудке игрушку.

Секретарь повернул Ленку на ладони и поставил на пол.

— Иди, жучок, в детский сад, а то увязнешь в кухне, как мама, — подмигнул он Гурьяну.

Варвара выпрямилась и, как ружье, отставила в сторону ухват. Полные щеки директорши задрожали.

— Не подковыривай, Вася. Жир-от не ты на меня надел.

— Мелешь, баба! — раскатисто рассмеялся секретарь. — Скажешь, не за этим вот мужиком ты нетелью отгулялась? Ну, говори?

Варвара сгоряча выхватила руками шипящую сковороду с пирогами.

— А, черт, заводило! — Она влажными, блестевшими от масла губами начала дуть на обожженные пальцы. — Просмешник.

Как заявится, так и грех от него. За своей-то бабой посмотрел бы… Ведь выбегалась она у тебя по собраниям, как дранощепина сухая. — Варвара, радуясь своему удачному выражению, беззлобно улыбнулась. На Стукова она не сердилась. К его необидным шуткам привыкла, еще когда секретарь вместе с Гурьяном работал в шахте. Знала, что в трудных случаях семейных размолвок он придет без шуток и поможет, по-хорошему, по-свойски.

— Садись пироги есть, пока не остыли, — пригласила она.

Стуков ел торопливо и на ходу просматривал написанные Гурьяном предложения. Сегодня на производственном совещании предстоял первый бой с инженером Клыковым и его сторонниками.

Бутова они встретили на крыльце клуба.

Забойщик сверкнул белками глаз и сердито спросил:

— Почему днем назначили?

— Потому, что вечером общее партсобрание, — ответил Стуков, дернув шахтера за могучую бороду.

— У меня выходной, а вы, черти, дрыхнуть не дали.

— Выспишься, Нилушка, на том свете, — пошутил рыжий старик, завшахтой «Пятилетка».

В клубе громкий разговор. Гурьян прошел на сцену, где был приготовлен стол, накрытый красным сукном, и оглянул собравшихся.

— Вандаловская не приходила? — спросил он у Кати Самохватовой.

— Не видела, Гурьян Минеич.

— А повестку ей послали?

Девушка утвердительно кивнула головой.

Совещание открыл Яцков. Ответработники рудника заняли передние места. Сзади, от порога, густо напирали шахтеры. Они пришли послушать доклад главного инженера. Сотни глаз провожали на сцену седеющего колючего старика, немного сгорбившегося, но еще бодрого.

Портфель инженера беззвучно лег на стол рядом с облокотившимся Гурьяном. Клыков неторопливо протер очки и близоруко оглянул приискателей. В руке у него затрепыхался блокнот с синими корочками. В зале перестали разговаривать.

Твердым голосом инженер начал, подняв глаза на собравшихся:

— Проблема Улентуя, собственно говоря, модная. Но все же многие специалисты, с мировым именем ученых, склонны рассматривать ее только, как красивую проблему, и не больше. К этому же мнению присоединяется и ваш покорный слуга. — Докладчик двинул сивыми бровями, заметив насмешливый взгляд Бутова. Стуков наклонил бритую голову к Гурьяну, усмехнулся.

— Три года одна песня…

— Слушай, — остановил тот.

— Есть, конечно, и другое мнение, — повысил голос инженер. — Наши молодые геологи-энтузиасты, как известно, не соглашаются с опытом стариков и с голосом цифр. Но цифры, нам кажется, должны быть взяты за основной критерий в разрешении столь спорного вопроса. А цифры говорят, что месторождения здешнего рудника — пока гипотеза… Даже, если хотите, не гипотеза, а простое предположение, не научное утверждение. Никто не спорит, что Улентуй имеет золото с богатым содержанием, однако никто не знает его запасов золотосодержащих песков и руд. Три новые шахты оказались пустыми… В настоящее время мы имеем ничтожную сотню тонн руды на «Гора». Это предопределило провал трех кварталов. И разве не это же предопределяет дальнейшую судьбу рудника? А отсюда вывод, что производить на Улентуе генеральные постройки пока рискованно…

Инженер долго пил воду из белого бокала. Стуков толкнул под столом ногу Гурьяна и улыбнулся Кате. Та спрятала глаза, зажала рот.

Клыков повернул второй лист блокнота. Остальную часть его доклада Гурьян не слушал, заранее зная, что главный инженер не скажет ничего нового. Так и вышло. Клыков зачитал итоговые цифры старательских разведок и перешел к защите кустарно-примитивного способа добычи золота на Улентуе, как наиболее выгодного, не требующего больших капиталовложений.

Новые руководители прииска не соглашались с инженером, но формально не могли еще выставить фактов для опровержения его доводов. Клыков имел научные труды и популярность в тресте, а это, конечно, немалый козырь.

— «Гора» всегда будет узким местом Улентуя, — закончил докладчик. — Потенциально рудник не из обещающих. А поэтому нет смысла торопиться с развертыванием здесь механизации. — И гордо добавил. — Так я говорил раньше, такого же мнения придерживаюсь и до сего дня.

Бутов поднялся с места и выбросил вперед руку.

— Я хочу спросить товарища главного: а зачем здесь начали строить обогатительную фабрику? За каким лешаком в прошедшем году копали новые шахты, когда в здешней породе шиш, а не золото?

— Это дело треста. Если помните, я не был сторонником постройки фабрики.

Клыков водил близорукими глазами по гладко причесанным проборам, по техническим значкам в петлицах черных курток.

В первых рядах зашевелились, послышались споры.

Прения начались горячо, но Гурьяна злило, что ни сторонники Клыкова, ни его противники все же не располагают убедительными материалами. Не удовлетворило его и выступление Бутова, обрушившегося на старое руководство за пробитые на пустом месте шахты. Волновавший директора и весь рудничный актив вопрос запутывался, расплывался в жиже слов. Гурьян написал Стукову записочку о прекращении разговоров, но из задних рядов поднялась тонкая рука с длинными пальцами. Директор поднял глаза.

Вандаловская с высоко закинутой головой прошла на сцену.

Она просто улыбнулась Гурьяну и промолвила:

— Я недолго…

Участники совещания пытливо рассматривали новую инженершу, молодые заметно восхищались ее фигурой, умным лицом.

Татьяна Александровна зажала в руке изящную книжку и, слегка раскачиваясь, начала смелым высоким голосом.

— Я не поняла выводов главного инженера. — Техноруки переглянулись, а Бутов поднял голову. По залу прокатился шепот. Стуков опять нетерпеливо тронул ногу Гурьяна, и они, давно ждавшие столкновения специалистов, без слов поняли друг друга.

Вандаловская заскрипела каблуками и глянула на Клыкова.

— Предрешать судьбу здешней промышленности, по-моему, нет оснований, — продолжала она, — и вот почему: если взять за показатель процент настоящего механического бурения, то более чем странным является утверждение инженера Клыкова о бесплодии рудника. Семь процентов по кубажу и четыре процента по отработанным поденщинам — цифра по меньшей мере мизерная. Я познакомилась с геологоразведывательными материалами за четыре года и всюду налицо примитивный, если угодно, варварский способ разведки… Я работала на других, более усовершенствованных предприятиях и поэтому не могу оправдывать систему эксплуатации рудника, предложенную докладчиком, а тем более консервацию предприятия. Мне кажется, нельзя слагать оружие там, где имеются шахты, начата постройка сложной обогатительной фабрики, где работают, хотя и плохо, бегунная фабрика и электростанция…

Вандаловская быстро захлопнула книжечку и повернула лицо к открывшему рот Бутову.

— А затем другая вещь… Если взять производительность труда здешнего забойщика, то можно определенно сказать, что она не выдерживает критики… Семьдесят соток в день… Такая норма характерна по своей ничтожности для самых отсталых золотопромышленных предприятий, и разве не нужно побиться здесь за усовершенствование, за механизацию шахт, за улучшение качества разведки?

Лицо Вандаловской пылало густым румянцем. Бутов поднялся к ней навстречу.

— Правильно, товарищ женщина! Как в иголку нитку вдела.

Гурьян, улыбаясь, махнул рукой:

— Не шуми, Нил.

Он аплодировал вместе с Стуковым, Катей и напиравшими от порога шахтерами.

Предложения о расширении фронта рудничных работ и рационализации предприятия изложил Стуков. Клыков остался в меньшинстве. Шахтеры и техноруки расходились, круто споря.

Гурьян подошел к Вандаловской, когда в клубе осталось несколько человек.

Она просто протянула ему руку и оживленно заговорила:

— После нашей встречи в кабинете я не спала всю ночь, Гурьян Минеич. Еще в тресте я начала знакомиться с обстановкой рудника… Но меня удивляет позиция главного инженера. Может быть, он и прав, но ведь теория о выработанных месторождениях теперь подвергается большому сомнению. Во всяком случае, искать золото легче с обжитого места.

Татьяна Александровна торопливо поправляла шляпку. Лучистые глаза женщины-инженера уверенно смотрели на директора.

— Это хорошо… Для нас ваш опыт — клад. — Гурьян протянул ей папироску. — Давайте воевать, я не соглашаюсь, что Улентуй выхолостили на отделку.

— Спасибо, я редко курю.

Они вышли из клуба последними. Холодный ветер приносил из тайги плесневелый запах тлеющей листвы и подвальной сырости. Где-то поблизости от рудника озорно хохотали совы.

— Вы давно из-за границы? — спросил Гурьян, бросая окурок. Искры, подхваченные ветром, черкнули по воздуху красной бороздкой.

— Уехала я в двадцать четвертом, а вернулась в двадцать седьмом. У нас была командировка от института. Жалею, что не удалось побывать на клондайских предприятиях…

— Значит, поработаем, Татьяна Александровна?

— Да… Я очень рада, что здесь предстоит большая реконструкция… Мне хочется проверить себя и вообще… Заходите ко мне, Гурьян Минеич… Только не сейчас, а когда устроюсь с хозяйством… Мне скоро должны привезти пианино… Ведь я немного играю.

— О реконструкции мы пока мечтаем… Как — трест…

Гурьян хотел спросить ее о семье, но счел это неудобным при первой встрече. Вандаловская быстро вбежала на крыльцо и не оглянулась, как этого ожидал директор.

— Молодец, — шептал он, направляясь в контору. — Сколько же ей лет?

5

Шахтовые копры порядком заняли гребень хребта. От них — вид на курные избушки, шалаши и палатки, беспорядочно рассыпанные по низине. Между жилищами старателей глядят в беспредельное небо черные ямы кострищ. Но вечерами и утрами веселые костры рассыпают ворохи искр. Сорвавшийся с гор ветер подхватывает гривастое пламя, рвет его на клочья.

С вечера шум от старательских становищ долетал к поселку. В шуме смешивались хрип гармошек, обрывки песен, выкрики, топот тяжелых приискательских сапог.

Катя Самохватова открывала окно и тревожно прислушивалась к неистовому этому разгулу. Не выдержала и, наскоро накинув брезентовый плащ, сбежала с крутого увала. На сухих травах седым искрящимся покровом лежал первый бархатный иней. По дороге вспомнила, что нужно было поставить в известность директора и Стукова, но сердце подсказывало, что медлить нельзя, когда старательская «бражка забузила». Знала она этих людей с пяти лет, здесь выросла, здесь получила школьную и жизненную выучку, сама копала землю. Отсюда была командирована в партшколу. А теперь, когда несла обязанность председателя профкома и завкадрами, страдала за каждого человека, покидающего производство, за каждого прогульщика, за каждый дебош с картежными играми и ножевыми расчетами. Боялась усиления былых, так знакомых, разгулов приискателей.

Она остановилась около группы топтавшихся, неумытых, косматых старателей. В средине этой загулявшей артели под дикие стоны дрянной гармошки отплясывал плечистый складный парень в длинной красной рубахе. Черные вихры его жестких волос трепались на ветру и закрывали глаза. Парень был остроскулый, глазастый, темнолицый.

Завидев девушку, гармонист, широко размахнув мехами, согнул на плечо голову, пустил забористый басовый перебор.

— Эй, начальница! — залихватски выкрикнул рослый франт Сашка Алданец, выставив вперед ногу в черной краге. — Протанцевать не желаемо ли?

Плясун остановился, раздувая ноздрями и часто дыша. Его темные глаза замутнели, а на полных обсушенных зноем губах застыла виноватая улыбка.

— Костя, что это значит?

Костя досадно махнул рукой, будто собираясь согнать непрошеный румянец.

— А что? — подбоченился Алданец, щуря нагловатые поблекшие глаза. — Братва домой собирается и решила гульнуть на новом этапе разлуки.

— Домой? Да вы очухайтесь, товарищи! Когда здесь открываются зимние работы и расширяется рудник. — Катя понимала, что сделала рискованное заявление, но не упрекнула себя.

Алданец с пьяной компанией брал ее в кольцо.

— А что ж, товарищ в юбке, замерзать здесь или окочуриться без шамалки?

— Нет, почему же, товарищи… Нужно потрясти администрацию. — Девушка совала волосы под пуховый платок, а они упорно сползали на лоб и глаза.

Из толпы злобные голоса:

— Довольно сапоги лизать!

— Неча тому богу молиться, который начхать на нас хотел…

— Ваша министрация забойщиков-то кормит хуже, чем цыган коня…

— Да-а! А на старателей у ней и рыло не воротится…

— И неверно, товарищи… Это старая администрация довела рудник до тяжелого состояния. А теперь Гурьян Нарыков… Разве вы не знаете, что он сам забойщик и повернет дело в другую сторону… Ведь надо же сначала поставить вопрос.

— Вопросы кушайте сами, барышня, а народу дайте хлеба с говядиной.

— Знаем! Был забойщик, а теперь кто?

Толпа росла, заполняла ложбину, ревела. Вечные лесные бродяги, не обременяющие себя имуществом, с тощими котомками на ломаных загорбках переходили от одной кучки к другой. Эти странники первые потянулись к долине, ближе к жилым местам, пахнущим избяным дымом.

— Костя, а у тебя где дом? — Катя поднялась на пень, но оборвалась. Через головы приискателей увидела, как от становищ рассеянным караваном старатели уводили навьюченных коней. На берегу тоже копошились люди. Поняла, что там готовят салики для отплытия.

— Костя, как не стыдно! Значит, опять беспризорничать? Значит, не нравится хорошая трудовая жизнь? А я думала, ты пойдешь на-исправу!

Последние слова девушки вырвались навзрыд. Она запахнула полы плаща и побежала к поселку. Навстречу подпрыгивала легковая машина. По сдвинутой на затылок кепке узнала Гурьяна, а по бритой голове — Стукова. Она замахала руками, закричала. Машина остановилась, пыхтя и вздрагивая.

— Уходят? — спросил секретарь. — Ну, садись. — Голос Стукова удивил девушку спокойствием.

Машина тронулась. Уступая ей дорогу, старатели рассыпались в стороны. Автомобиль остановился на берегу у переправы. Задние спешно подтягивались, каждый хотел послушать, что скажет на прощание начальство. Секретаря и директора большинство знало с давних пор.

Стуков поднялся на мягкое зыбающее сиденье.

— Это куда же, ребята? — в улыбке секретаря скрывалась обида. — Вот директору даже конфузно, товарищи, что вы не пришли в контору, а прямо с бухты-барахты расплевались и — баста. А ведь настоящие советские рабочие делают не так. Настоящие-то пришли бы и понукнули дирекцию, если она задремала, или выяснили бы вот у этого начальника, почему он о вас не позаботился вовремя.

Старатель, державший в поводу рыжего горбатого коня, протискался к машине. Серыми трахомными глазами замигал на директора. На кончике его облупившегося от грязи носа висела капля.

— Шлялись… Докучали Гурьян Минеичу, но где толк-от!

— Правильно, Хлопушин! — поддержали задние.

— В лоб угадал. Вот память у стервы…

— Товару сулили, а дали хрен с луком…

Рядом с приземистым Стуковым выросла высокая фигура директора. Он снял кепку и широко взмахнул ею.

— Совсем неправильно, ребята!

— Как это так? — подбоченился Алданец. — Просим разъяснение по этому пункту.

— Очень просто. Вы не подумали не только о государстве, с которым заключили договор, но плохо заботитесь и о себе. Ведь я знаю, что в первой же деревне спустите все пожитки и будете зимой лапу сосать…

— Ха, ха! А сейчас-то как?

Алданец оглянулся на Хлопушина и скривил губы.

— А сейчас мы придумали вам плату, чтобы она обеспечивала работника на каждый день, и постараемся подыскать теплое жилье. Вы совсем забыли, что рудник хотели прихлопнуть, а сейчас мы надеемся двинуть дело по-новому. Вот и учтите, что не по нашей вине застряли на станциях и в пути приисковые грузы, не мы морозили старателей…

— Вас к вине не пригонишь, как гайку к самовару, — не сдавался Алданец. — Вали на папу римского!

— А ты захлопнись, хват…

Катя оглянулась. Позади машины, опустив плечи, стоял бывший беспризорник Костя Мочалов, давнишний недруг Алданца. После пьянки и бессонной ночи лицо парня сморщилось, померкло. Толпа густела. Сведенные в кучу лошади обнюхивались, визжали, начинали лягаться.

— Поддувало, — презрительно ответил Алданец.

Катя подошла к Косте и смело тряхнула его за воротник.

— Брось с ним, не марайся…

Гурьян сошел с машины, приподнялся на носках, чтобы дальше видеть. Голос директора устало хрипел.

— Ну вот что, ребята. Подурили, и хватит. Продуктов подвезут, а насчет жилья давайте смекать вместе. Я думаю выделить из вас плотничью артель и начнем строить не собачьи норы, а настоящие дома. Шептунов и зудил мы не держим, зато хороших ребят хоть сегодня переведем в кадры. Нам до зарезу нужны сейчас забойщики, откатчики и разведчики.

Толпа молча проводила загремевшую машину.

Гурьян посадил Катю на колени и махнул кепкой.

Алданец круто повернулся к Косте.

— Заявляешь? — вызывающе глянул он. — Смотри, как облапили твою синпатию.

— Отстань, банный лист.

Костя повернулся и смешался с толпой.

6

Поверхность увала покрыта мелкими валунами. По массиву — редкие сосны с ветвями только на макушках, еще реже темно-зеленые, нестареющие пихты. Сухо шумит осенняя хвоя, будто сыплет по железным решетам зрелые зерна пшеницы. Среди ветоши диковинно зеленеют кипцы.

Центральная шахта «Соревнование» — Бутовская шахта. Она — главная опора рудника. Крыша шахты — маяк для трех раскинувшихся за рекой деревень. Деревни врезались в чащобины, смотрят сгруженными копнами почерневшего сена. Четыре шахты рудные и две вспомогательные зигзагами идут от «Соревнования» к ложбине.

Раскомандировка кончилась на рассвете. По напетлявшим тропам шахтеры лязгали подковами сапог. От конного двора, громыхая колесами, потянулся обоз.

Бутов подошел к стволу, глянул на полыхающие в ложбине старательские костры и зычно крикнул:

— Эй, заводиловцы! Поднимайся-а!

В сопках протяжно откликнулось эхо. От становищ с хохотом ответили:

— Не кашляй, крот, без тебя тошно.

Глухо, увесисто, густо катились в подземелье смешанные звуки. Фонари тускло освещали лестницу. Через несколько минут земля поглотила людей. Заскрипели блоки лебедок, застучали копыта лошадей, загремели в распоры стволов тяжелые железные бадьи с породой. Снизу невнятно взвизгивали кайлы, лопаты, стучали колесами тачки.

За рукав кожаной тужурки Гурьян поддержал поскользнувшуюся Вандаловскую и помог ей подняться на высокий уступ. За ними медленно двигался Клыков. Сивые, ровно обрубленные усы главного инженера шевелились от дыхания.

Вандаловская вздохнула и, обтирая платком лицо, оглянула центр рудника.

— Узко, — заметила она. — Шахта на шахту налеплены. Через год-два здесь все сольется в одно. А долину не пробовали?

— Пробовали.

Клыков присел на камень, сняв форменную фуражку.

— Копали кое-как, а не пробовали, — возразил Гурьян, вспомнив Митрофанов шурф.

Инженер блеснул очками.

— Ну, все же… В прошлом году мы имели около десятка скважин и все дали отрицательные показатели… Все скважины не обеспечивают коэффициента больше единицы, а это, вы понимаете, Татьяна Александровна, не дает нам права на затраты. «Эмпайром» пробовали…

Гурьян загадочно улыбнулся. Вандаловская поправляла шляпку.

— «Эмпайру» еще нельзя особенно доверять, Иван Михайлович.

— А почему нельзя? — кольнул глазами главный инженер.

— Аппарат больно капризный. За границей, например, в почете бурение «Кийстоном», большой популярностью пользуется даже станок «Крейлиуса».

— Ну, это зависит от породы… К сожалению, других аппаратов у нас еще нет…

Инженеры и директор спустились в шахту.

Работы велись на двадцатом метре. При слабом свете лиц шахтеров нельзя было различить. Сквозь крепление просачивалась мутная жижа.

— Вот эта штука когда-нибудь покажет себя, — указал Гурьян.

— Да, плохо отведена вода, — согласилась Вандаловская.

Они прошли шесть забоев и остановились в последнем.

Два забойщика и откатчик курили, сидя на готовой кучке руды. Молодой густобровый парень толкнул бородача и шепнул:

— Кто это?

— А кто ее знает… Инженерша, видать…

— Во, брат, бабец… Мотри какая…

— Не охальничай, — сплюнул бородач.

Бутов поднял фонарь и отколупнул комок породы.

— Вот куда пошла жила, — ткнул он пальцем на дно забоя. — Значит, надо углубляться и подаваться прямо…

— А внизу камень, — вставил Клыков.

— Ну и что ж… Надо пробить и, как я смекаю, скорее распластнуть увал канавой…

— Рано еще, Нил, — отозвался Гурьян.

Вандаловская повернулась к директору и поддержала шахтера:

— По-моему, товарищ хорошую мысль подает. Это он толкует о бремсберге с бесконечной передачей.

— Во-во, — обрадовался шахтер.

Главный инженер шевельнул усами и открыл рот, но спорить, видимо, раздумал. После производственного совещания он, казалось, смирился, только по загадочно блестевшим глазам можно было понять, что инженер нетерпеливо ждал решения треста и партийной организации рудника.

Забойщики взялись за кайлы, и подземелье вдруг ожило, вздрогнуло, железный гул полетел к стволу шахты и дальше, к плохо греющему сентябрьскому солнцу. Откатчики сталкивались тачками в узких коридорах, грозно покрикивали:

— Эй, шевелись, шевелись!

— Закрой рот, а то ворона залетит.

7

Катя быстро шагала по своей чисто прибранной комнате и жестикулировала:

— Как не стыдно, Костя. Пьянка, карты, грязь. Фу! Связался с шайкой Алданца, этого глота… Ты парень не тот, а он сделает из тебя опять ширмача. Ну, возьми нас с Павлом Пинаевым… Ведь так же начинали с лопаты… Среди старателей большинство хороших ребят, но ты схлестнулся с теми, которые по «легкой» ударяют.

Мочалов путал загрубелыми пальцами непокорные вихры волос. В острых глазах парня таились обида и насмешка.

— Ну и научилась ты языком стукать… Хорошо говорить, когда в тепле живешь и за пайком не стреляешь.

— А тебе, кто ворота закрыл? Почему ты с ними путаешься?

На коня зарабатываешь, как Хлопушин?

— На черта он мне вместе с Алданцем…

— То-то и есть.

За перегородкой скрипнули дверью, зашеборшали спичками, раздался кашель.

— Это ты, Катюха?

— Я, товарищ Стуков.

— Мочалова просвещаешь? Жарь, из него толк будет.

Костя потел, торопливо заматывая вокруг шеи шарф, жадными глазами смотрел в полыхающее лицо «воспитательницы». Катя приглаживала стриженные в скобку волосы.

— Если желаешь, то можешь идти к Бутову. А там и угол найдем.

— Видно будет. Дай очухаться.

На улице они попрощались. С севера тянул холодный сквозняк. Шум тайги был похож на звон ломающихся тонких льдинок.

— Пошли в клуб? — предложила Катя.

— Нет, сегодня я дежурю около коней.

— Ну, в другой раз обязательно.

…У коновязи бродил с вилами ровесник Кости, толстяк и тоже бывший беспризорник, Ларька Супостат. Кони гнулись от пронизывающего ветра, громко хрумкали крепкое солончаковое сено. Завтра нужно было передать их в рудоуправление.

— Тебя не волки ли загнали? — Ларька поднял навильник и остановился.

— Не фигурь, — отгрызнулся Костя.

— А ты что пузыришься? Не отшила ли комсомолка-то? Зря, Костя, страдаешь. Там, говорят, другой фатеру снял.

Мочалов сжал кулаки и шагнул к Супостату.

— Замолчи, пока я тебе голову не сшиб!

Супостат бросил вилы и отскочил.

— Ты белены, видно, объелся. Вот, чудак, шуток не понимает…

— Знай край и не падай…

Костя зашел в избушку. От железной печки полыхало жаром. В котлах ворчливо кипела вода. От пропоченных портянок, от трубок и нечистого белья стоял тошнотный чад. Старатели курили, лежа на нарах, тесно прижавшись друг к другу. Хлопушин, по обыкновению, сидел на отдельном топчане и до крови чесал ноги. Его лысина опрокинутой тарелкой блестела в полумраке избушки. Рядом с бородой, похожей на клок конопли, расстегнув грязную бумазеевую рубаху, сидел орловец Иван Морозов.

Тщедушный сосед пропустил Костю к стене, замигал подслеповатыми глазами.

Разговор начал Хлопушин.

— Я теперь — одно звание, а не хозяин. Справил было пару коней и коровенку с подростком, — монотонно тянул он, шкрябая ногтями икры.

Подслеповатый глухо подкашливал:

— Ну и что ж, Савелий?

— А то, что все широким кверху вышло… Пропил… Ведь сколько дураку говорили: иди в колхоз, дак нет…

— И зря не пошел, — вторил подслеповатый. — Я тоже на бродягу подался из колхоза, а теперь затылок чешу.

— Бить вас некому, — басом заметил молодой парень, отходник. Голос у него выходил, как из рупора. — Путаники вы, я посмотрю. Там не прилипли и здесь болтаетесь.

Сосед Кости притих. Он соглашался со всеми. Но в беседу вмешался Морозов. Орловец говорил мягко, беззлобным грудным голосом, несоразмерным с его мощной фигурой, — будто мял руками вату. Говорил он чужое, откуда-то навеянное, неосмысленное.

— Эх, ребятушки. Да чаво там. Нету-ти нынче мужика и нечаво толковать о нем. И все мы не знаем, для чего живем. Без мужика все сохнет, как вот эта осока. Я, бывало, у помещиков Орловых плотничал и говорю вам: пожил бы теперь у барина, да где его взять…

— Правильно, лапоть, — хрипнул из угла Алданец. — Не все ли равно, кто нас жучит. Для человека должна быть воля — слабода, а ее у нас собаки слопали.

— Ты, Морозов, для вшей живешь, потому что два года в бане не был, — сердито бросил Костя. Он поднялся с нар и жадно отпил из котла холодной воды. — Без мужика, — передразнил он. — Знаю я мужиков твоих, сам из деревни. А если надо помещика, то катись за границу. Болтаешь только зря.

— А ты чаво скобелился? — удивился орловец.

— Вертись колбаской, — поднялся Алданец. — Начинили его там… Лакей!

— Не треплись, — отшиб Костя.

Подслеповатый снова закашлялся, а отходник скрипнул нарами и поднялся между Алданцем и Костей.

— Ложитесь, — грозно сказал он.

Хлопушин бросил чесать ноги и, зевнув, робко укрылся полушубком.

— Хвалить неча и кулацкую сословию, — сиплым тенором врезался проснувшийся Рома Цыганок, которого в артели звали Пегашкой.

Хлопушин и Морозов замолкли. Кости они побаивались, но и с бесшабашным Алданцем дружить не могли. А больше всего они опасались, что Мочалов уйдет к шахтерам и уведет за собой лучших ребят из артели.

Костя туго подтянул опояску и скрипнул дверью.

— И вот же самондравный, — ухмыльнулся орловец.

— Просто сволочь, — сплюнул Алданец.

Супостат дремал, полулежа на связке сена. Он поднял голову и пугливо поднялся.

— Кто тута?

— Иди спать, а я останусь, — сказал Костя.

Ларька закурил трубку и, чтобы не сыпались искры, зажал ее в кулаке.

— Окаянная жистянка, — проворчал он.

Из избушки доносился ядреный храп. Ветер утихал.

Глава четвертая

1

Тягучая, как китайская халва, поползла сплетня среди почитателей главного инженера.

— Конечно, Вандаловская сядет на теплое место.

— Несомненно… Видите, с какими новаторскими замашками приехала.

— А знаете, говорят, здесь старая связь с любовной интригой… Правда?

— Ну, это меньше всего вероятно. Просто политика новой дирекции — брать кое-кого и развязать руки. А интрига?.. Нет…: Все же, знаете, интеллигентка и — мужик… К тому же заграничное образование.

Слухи… Шепотки…. Предположения…

А когда рудоуправление поручило составление производственной программы Клыкову совместно с Вандаловской, то химик Перебоев в присутствии инженера Антропова иронически поздравил Татьяну Александровну:

— С успехом вас, интересная женщина.

— Я не вижу здесь успеха, — холодно ответила она.

— Ну-с, знаете. Иван Михайлович ученый с мировым именем и вдруг такое противопоставление. Это, знаете, очень странно, очень странно.

Толстяк Перебоев перекосил круглое толстоносое лицо, приподнял коричневую шляпу и комично расшаркался.

Заметив с первой встречи склонность Перебоева к болтливости, Вандаловская сначала не придала значения этому разговору, а затем задумалась. Она, по поручению директора, набрасывала эскиз бремсберга. Двигатель должен был доставлять руду из трех шахт до обогатительной фабрики. Пунктиры и звездочки мухами разлетелись в стороны от жирных бороздок разреза — получались кресты.

— Вы расстроились, Татьяна Александровна? — спросил Антропов.

Безусое, моложавое лицо инженера понравилось Вандаловской еще на производственном совещании. Чувствуя себя человеком новым, она воздерживалась входить в близкие отношения с малознакомой публикой, но печальные серые глаза Антропова подкупали.

— Вы слышали остроты химика?.. Не понимаю, в чем тут дело?

— А вы не обращайте внимания.

Антропов пыхтел папиросой, что-то еще хотел сказать, но Вандаловская накинула на плечи пальто и продолжала:

— Вероятно, у некоторых товарищей специалистов получилось впечатление, что я сознательно третирую своими выступлениями главного инженера. Но это вздор. Я вижу, что здешние руководители желают заниматься серьезным делом, а это совпадает и с моими намерениями. Почему же не допускают, что Клыков тоже может ошибаться?

Татьяна Александровна собрала бумаги и вышла.

Обшитая кошмой дверь глухо скрипнула. В коридоре встретилась Катя Самохватова. Девица размахивала клоком исписанной бумаги.

— Мобилизация партийцев и комсомольцев, товарищ инженер.

— Какая мобилизация?

— А на разрез-то… Забыли? Бремсберг-то ваш.

— Но ведь еще план и чертежи не готовы?

— А мне Стуков и директор поручили. Идите, вас они ждут…

Катя торопилась. Круглая, с цветущими щеками, она стремительно вломилась к ундервудкам.

В окружении Бутова и Стукова Гурьян, согнувшись, рассматривал сводку золотодобычи за последний месяц. Трижды склеенные листы контокоррентной бумаги ломко хрустели под пальцами шахтеров. Цифры сливались, черные бороздки бежали вниз, к итогам. Гурьян поддернул стул и, не поднимая головы, сказал:

— Плохо, Татьяна Александровна.

— Да?

— Трещим по всем швам… По основным показателям едва перевалили за половину, а особенно худо с запасами руды. Вводим вторую смену… Но я боюсь, что до этого нас законсервируют.

— Как дело обстоит с народом и энергетикой?

— То и другое придется поискать.

Вандаловская придвинулась ближе и развернула эскиз. Но директор положил на него руну.

— И тем не менее сегодня отдаем приказ об улучшении питания ведущим профессиям рудника и ликвидируем уравнительную зарплату, — твердо сообщил он.

— Совершенно верный подход, — одобрила Татьяна Александровна. — У меня тоже на этот счет есть соображения…

— А ну?

Бутов выпустил клуб дыма и глазами ждал ответа. Вандаловская нравилась ему смелостью.

— Мне кажется, что дело страдает от многих причин… Нужно прикрепить рабочих к механизмам, ввести премиальную систему и лучших забойщиков в первую очередь перевести прямо на прогрессивную оплату, посдельно.

— Во! — воскликнул Бутов. — Прибавь, Александровна, еще постройку домов.

Гурьян и Стуков переглянулись. Дверь кабинета медленно приоткрылась, и в щель просунулась голова Варвары. Она зло оглянула Вандаловскую, клокочущим голосом притворно растянула:

— Это беда, мои матушки… Сидят и сидят… День и ночь, а там Ленушка заскудалась. Когда и кончатся у вас эти заседания?

— Почему же за доктором не сходила?

Под Гурьяном жалобно заскулил стул. Понял, что жена пришла подсмотреть, в надежде захватить его вдвоем с новой инженершей.

— Нате, девки, — всплеснула руками Варвара. — Ты-то отец али нет?

Она не закрыла дверь и, переваливаясь, как разжиревшая утка, побежала к выходу. Бутов сердито фыркнул: он не любил Варвару. А Стуков лукаво глянул на Вандаловскую.

— Пойдемте, посмотрим, что с девочкой, — предложила она.

— А вы разве смекаете? — удивился Гурьян.

— Я пробовала учиться медицине, но не понравилось.

Увидев Татьяну Александровну, Варвара выронила неизменную тряпку и торопливо одернула платье. Изумленная, она не могла тронуться с места. Ленка сидела за столом и рисовала копер шахты. Вандаловская сняла пальто и подсела к ней, ласково улыбаясь.

— Ну, как головка? — она приложила к лобику ладонь. — О, да ты совсем здоровая… Читать-то умеешь?

— Умею по-печатному.

Ленка недоверчиво рассматривала незнакомую большую тетю. Острые черные глазенки выдавали, что девочке уже внушено нехорошее к ней. Но тетя была красива и добра. Ленка отворачивала от нее смуглое, похожее на Гурьяново, личико, а сама прижималась худеньким тельцем.

Варвара оправилась. Виновато взглядывая на мужа и гостью, она схватила самовар, второпях сплеснула на пол воду и налила в трубу.

— Напугала, чисто беда, — оправдывалась она. — Нудит и нудит с самого обеда.

— Ой, мама! И неправда, — запротестовала Ленка. — У меня и головка не болела, а ты нарочно.

Татьяна Александровна подняла девочку, начала подбрасывать.

Ленка визгливо хохотала, сверкая отцу глазенками.

— С ребятами очень много возни, — сказала за чаем Татьяна Александровна, держа на коленях Ленку. — Я вот такую же похоронила.

— Ааа! — сочувственно протянула Варвара. — Ох, больки эти дети.

Гурьян проводил гостью и, не взглянув на Варвару, прошел в кабинет. Там он долго шагал, стараясь отогнать нехорошие мысли к жене, а они приходили навязчиво, осаждали усталый мозг.

2

Рашпиндаев встречал на крыльце подходивших кучками партийцев и, размахивая руками, говорил:

— Ячейка пятой шахты не согласна с постановлением администрации… Третья и четвертая шахты нас поддерживают. Не дураки же инженеры. С самого начала люди работают здесь. Постановить не хитро, а как за это раскошеливаться.

Рядом с маленьким, порывистым Рашпиндаевым стоял вихлястый и поджарый Пеночкин, помощник заведующего пятой шахты. Лицо у него было продолговатое, бескровное, словно у человека, изнуренного постоянным недоеданием. Зато багрово-красные щеки Рашпиндаева блестели, как луженые. И черная вьющаяся бородка казалась на них не к месту приклеенной. Пеночкин сутулился и поддакивал:

— Не дело, а шарманка… Теперь, вишь, модно расширять, вот и наши туда же поперли. Клыкова мы знаем, а эти залетные спецы из столиц не первый раз пускают дым в глаза.

Шахтеры-партийцы проталкивались сквозь нарастающую гущу людей, прислушивались к агитаторам. А в дверях, опираясь рукой о косяк, глотая слова, торопливо гремел Яцков:

— Надо посмотреть еще, почему горла дерут руководители пятой. Неужели Гурьян или Бутов меньше их знают рудник. Смехота! Помощники Клыкова и Гирлана. Ха! Откуда взялись такие орлы?

Перед идущим вразвалку Стуковым расступились. Здоровались. К секретарю широкой грудью высунулся Рашпиндаев, но уловил в его озабоченных глазах недоброе для себя и осадил:

— Агитируешь, говоришь?

Стуков бросил взгляд на собравшихся и кивнул головой Яцкову.

— Тут копотят почем зря…

Яцков снизил голос и, стуча каблуками, пошел впереди секретаря к сцене, расталкивая рабочих. За столом сидели Гурьян и Бутов. Они наблюдали за шахтерами, улавливая отрывки разговоров.

— Канитель, — сказал Бутов, заметив в первом ряду озирающегося Рашпиндаева.

В зале затрещали стульями, в передних рядах гасили папиросы, откашливались. Около двери упал опрокинутый в давке щит. Места уже были заняты, и люди тесно набивались в проходах, обтирая стены, глядящие незабеленными пазами.

Стуков что-то написал на газетном клочке и поднялся. Он стоял несколько минут, утянув голову в широкие плечи. Из окна падал луч, который двоил бритую голову и скуластую щеку секретаря. Старый шахтер скользил небольшими темно-серыми глазами по знакомым лицам бородачей, будто изучал их, искал заранее ответа на вопрос, поднявший дыбом жителей рудника.

— Начинай, — подсказал Бутов.

— Время, — поддержали из задних рядов.

Газетный клок затрепетал в руке секретаря.

— Товарищи!

Шум утихал, как прокатившийся поток. Люди подвинулись ближе к сцене, нажали на рампу. И когда в тишину ворвался бронхиальный, свистящий и лающий кашель старика, Стуков оглянулся на Гурьяна, затем поднял голову и повернулся к собравшимся.

— Товарищи, вопрос один. Доклад директора Нарыкова о реконструкции Улентуя.

— Послушаем, — Рашпиндаев облизнул яркие губы, ему не сиделось. Щеки секретаря ячейки пятой шахты полыхали накаленной сковородой, а темные глаза беспокойно метались.

Гурьян вышел на средину сцены и начал говорить. Он с первых же слов зажал в кулаке памятку и забросил руки за спину. Шум умолк, и только в углу беспрестанно чихали. К потолку медленно полз пар, в помещении становилось душно. Пять сотен лиц сливались перед глазами докладчика, он старался и не мог уловить, угадать, что скажет этот руководящий отряд, без которого немыслимо провести намеченный план перестройки рудника.

И будто заранее возражая сторонникам инженера Клыкова, повышал голос.

— Поставили нас вы сами, и думаю, не для того, чтобы заметать следы рудника. Сила в вас. Сегодня вы должны сказать: выполним мы намеченную программу или нет. Я знаю, что кое-кто сучит веревки, но делается это едва ли на руку советской власти.

Директор сел, стирая пот с побуревшего лица. И только теперь спохватился, что сказал не то, что собирался. Нужно было познакомить партийную организацию с проектом расширения рудника, нужно было огласить исследовательские материалы. И директор не ошибся. Как только Стуков отделился от стула, Рашпиндаев и Пеночкин враз подняли руки.

— Нам слово.

— К порядку. У кого вопросы? — Секретарь опять строго глянул на Рашпиндаева и тут же услыхал бухнувший, как из трубы, голос Бутова:

— Ерши паршивые!

Из зала дружно подхватили:

— Дай, дай ему, Василий! Отведи душу!

— Чего умного может сказать эта мельница, — женским голосом врезался Яцков.

— Дай для очищения совести!

Рашпиндаев неуклюже карабкался на сцену, а вслед его подстегивали смешки:

— Запарился, горяга…

— Да вон лестница… Очурайся…

— Мозгой тронулся.

С первых скамеек гремели рашпиндаевцы:

— Зажим самокритики!

— Посмотрим, как пойдет дело…

— В болото не сядьте…

Стуков звонил чубуком трубки о пузатый графин, стучал окрашенными глиной сапогами. Гурьян смотрел вперед и по ответным взглядам, по улыбкам теперь видел, что подавляющее большинство с ним. Пыл Рашпиндаева пропал. Он беспомощно толкал в воздух короткопалыми кулаками и бросал малоосмысленное:

— В тресте — дураки. Инженеры наши — вреды. А откуда умные мы? Кавардак затеяли. Но кто отвечает за эту чехарду? Кто проверил, что у нас есть в земле? Может, там не золото, а глина.

— Глина у тебя в голове.

Яцков стоял на скамье, блестя голым затылком. Был он невзрачный и смешон среди крупных шахтеров. Протестующие выкрики ошеломили Рашпиндаева. С багровым лицом и горящими глазами он скатился со сцены. Пеночкин отказался взять слово и хватал безусым ртом воздух, как рыба, попавшая на сушу. Стуков опять колотил о графин, стараясь перекричать шахтеров.

— Голосуй, — отрывисто кинул Бутов.

— Не горячись, Нил. Товарищи, кто желает еще?

— Довольно.

— К делу валяй…

Секретарь тряхнул плечами и заглянул в газетный листок. Многолетний опыт и знание шахтеров подсказали, что слова здесь лишни.

— Гвозди резолюцию, — требовали от порога.

— Значит, голоснем? — Стуков взмахнул рукой.

— Заостряй!

Гурьян начал с запинками, не договаривал слова, исправлял текст во время чтения. И удивлялся, что голос креп с каждой секундой, легко улетал через обширное здание в нерушимую тишину. Секретарь нажал кулаком на стол и подался грудью к собранию.

— Кто против?

Вокруг Рашпиндаева и Пеночкина поднялось десятка два рук, и это рассмешило шахтеров.

— Брысь! — не вытерпел Яцков. — Ну и армию собрал. А куделились, что вся пятая за вами.

Собрание снова зашумело, заглушая свистящий кашель старика. Гурьян поднял глаза, когда густая чаща рук грозно взметнулась над головами шахтеров за его резолюцию, и легко шагнул к лестнице. В дверях к нему пристал Рашпиндаев.

— А все-таки неправильно, товарищ Нарыков, — захлебывался он. — Наш шахтком и ячейка снимают с себя ответственность за этот план.

За Гурьяна ответил Бутов:

— Мы еще посмотрим, из какого материала сделана ваша ячейка. Сам-то ты давно на Улентуе?

— Не все ли равно, товарищ, — крутил рукой Рашпиндаев. — Во всяком случае, я член партии с двадцать пятого.

— Мало, друг. Оно и видать тебя. Поди, герой гражданской войны?

Рашпиндаев сверкал белками беспокойных глаз, топтался, будто собирался перепрыгнуть через недоступную стену. Его оттесняли от директора и Бутова шахтеры.

— Смех не к месту, Нил Семенович. И тебе, как старому кадровику, довольно совестно так отвечать нашему брату.

— А ты спросил меня вчера? — Бутов выпрямился, отчего Рашпиндаеву стало страшно. — Раньше набузите, а после с разъяснением идете. Понятно, почему пятая вниз ползет. Расходился со своей ячейкой. Сколько вас нашлось таких яровитых?

— Сколько б не было, но мы же имеем голос…

— И мышь имеет голос.

Рашпиндаев потерялся среди рудокопов. По поселку перекликались собачьи голоса с людской речью, а за рудником тоскливо шумели сопки. И утром, когда шел в райком с личными делами членов своей ячейки, досадливо вспоминал насмешку Бутова. На примерзлую землю, на засушенную траву падали первые снежинки. Мутное небо шелушилось — так казалось не проспавшемуся секретарю ячейки.

В комнате Стукова плотно сидели и стояли парторганизаторы и секретари ячеек. По заключительному слову Рашпиндаев понял, что совещание о проведении штурмовки закончилось.

— Спите вы ударно, — усмехнулся один из соседей Рашпиндаева.

— Где надо, не проспим…

Секретарь пятой оборвал на полуслове. Он узнал раскрытое перед Стуковым свое личное дело.

Участники совещания расходились, торопясь на свои участки. Стуков глазами позвал Рашпиндаева.

— Садись ближе, ты опоздал, — начал он, глядя в помрачневшее лицо вчерашнего противника. А затем перелистал дело и косо передернул плечами. — Ну, познакомился я с тобой и пришел к заключению, что ты кем-то втянут в болото. Как это может быть, чтобы бывший кузнец, а теперь студент горного рабфака пошел против партийной организации рудника и потащил в эту грязь неокрепшую ячейку шахты…

— У ячейки своя голова есть, — Рашпиндаев порывисто пересел со скамьи на стул, сломал в пальцах толстую цигарку.

— Никто и не говорит, что у ней пустой котел на плечах, — Стуков собрал на лбу глубокие морщины. — Но ты забываешь, что у вас много смеси. Почти кандидатская груша, совсем неиспытанная в трудностях и непроверенная. Ну, вот, кто такой Пеночкин? И почему он вечно каркает, как отощавшая ворона?

— Пеночкин честный крестьянин-середняк, — Рашпиндаев выкинул вперед жидкую папку.

— Тут и в руку-то взять нечего, — заулыбался Стуков. — Видно, что работа его на производстве днями считается. А колупни покрепче и поглубже — смотри и не середняк окажется. Таких у тебя десятка три-четыре наскребется. Ты говоришь масса, а масса-то жидкая, выходит.

Рашпиндаев заскрипел стулом и пустил в лицо секретарю райкома охапку дыма.

— Но почему же, товарищ Стуков, думаете, что у нас только барахло. Ведь нет такого зажима, чтобы мнения своего не иметь.

— Нет такого. Нет и того, чтобы группировки высиживать и пакостить партии. Ты что же, не признаешь большинства? Не желаешь с нами выполнять программу рудника?

— Почему так… Мы решение признаем…

Стуков грузно ударил о пол коваными сапогами и поднялся, наклоняясь к собеседнику. В кулаке сломался карандаш, а серые небольшие глаза уплыли в глубь орбит.

— Ты шутишь или дурака валяешь? — Рашпиндаев отодвинулся и замигал. — Подчиняться, а не признавать вы должны. Иначе, к черту! Понял, что это за фигели. Здесь так, а на собрании и в шахте по-другому. Эти штучки мы знаем. И прямо говорю: или работай, или выложи вот сюда партбилет. Я вижу, брат, иголку ночью, а ты начинаешь вилять. Знай, что полетит здесь всякая рашпиндаевщина. Шахтеры не любят таких музыкантов. — Секретарь райкома захлопнул портфель и начал надевать кожанку. Багрянец слетел с тугих щек Рашпиндаева. Он застегивал полушубок и не мог продеть пуговицу в петлю. А затем бледный, с трясущимися выпуклыми губами, косолапо частил за Стуковым и не мог выговорить ни одного слова.

Контора шахты ютилась в свободной каморке одного из не отопляемых бараков, на краю поселка. Рашпиндаев бросил дело в ящик стола и повернулся к сидевшему на подоконнике Пеночкину.

— Что, отскоблил? — спросил тот, выколачивая трубку.

— А ты почему здесь сидишь! — вспылил секретарь. — Люди работают, а он не чешется.

— Вот тебе, здорово живешь, — скупо хмыкнул Пеночкин. — Спятился, значится… Пришили…

— Иди-ка ты поговори… Втихаря только гундосите и сбиваете с толку. Надо бросать эту переплетицу… Завтра выход на штурмовку.

Рашпиндаев швырял по столу клочья газет и бумаг. Круглый, почти квадратный, он сзади был похож на располневшую женщину. Голодное лицо Пеночкина с жидкой куделистой бороденкой застыло. Он вышел, втягивая голову в угловатые узкие плечи. Рашпиндаев начал перелистывать дело Пеночкина. Потемневшие листы обидчиво шумели и топорщились под рукой, будто защищались.

Но секретарь усвоил из прочитанного только одно, что Пеночкин пришел на рудник в двадцать девятом году и принят по справке сельсовета как середняк. Бросив дело, Рашпиндаев размашисто написал объявление о собрании шахтеров пятой и приклеил его на заборе.

3

Павел Пинаев и Катя Самохватова, задыхаясь, бежали по узким темным переулкам поселка. В полумраке утра они были неразличимы. Оба надеялись, что комсомол не выдаст, не подкачает, но все же чего-то опасались и волновались. А от конторы уже неуемно кричали:

— Эй, руководители!

— Проспали!

— Даешь инструментину!

Среди зелено бушующего молодняка могучим деревом стоял Нил Бутов. Катя кинулась к нему.

— Нил Семенович, кто руководит работами?

— А тебе что?

— Вот и раз!

Девушке показалось обидным, что этот самородный рационализатор рудника и друг Гурьяна смотрит на нее, как на ничего не понимающую девчонку. Бутов поймал Катю за руку и весело заглянул в глаза.

— Надулась, стрекотуха, а где же твои старатели?

— Придут…

Катя метнулась в переулок и здесь столкнулась с Гурьяном и Вандаловской.

— Значит, штурмовкой будете руководить вы?

Она не дождалась ответа, пустилась вниз, к ложбине, к поблескивающим кострам. Вспомнила уговор с Костей. На бегу придумывала для него обидные слова, каких еще не говорила. И сама не понимала, почему ей было дело до этого парня. Но ноги будто пригвоздили к замерзшей корке земли. Катя замахала исступленно руками.

От хлопушиной избушки длинной шеренгой шли с лопатами и кайлами старатели. И Костин знакомый голос больно ожег сердце. Молодежь дружно подтянула:

…Эх, раскачайтесь, горы, долы.

Всколыхнися, мать сыра земля.

С возвышенностей ответно послышалась комсомольская:

…Смело мы в бой пойдем

За власть Советов…

Крепче стучали шаги, громче сливалась песня.

Мрак расползался рваными тенетами. Тайга отзывалась на топот, на звон инструментов, на неудержимые взлеты песни.

Катя путалась, не попадая в ногу с Костей, оглядывалась и улыбалась качающимся рядам старателей, зарумянившейся заре. А мысли путались от восторга: «Старатели дали больше трехсот штурмовиков, старатели не подгадили. А ведь мы с Панаевым выдержали полугодовой бой с закоренелыми традициями матерых приискателей. Разве это не заслуга?»

Бутов шагами отмерил расстояние от ствола шахты и, как командарм, махнул рукой.

— Начинай отсюда!

Вандаловская наводила теодолит, а верткий Яцков с группой рабочих заколачивали вехи. Линия предполагаемого раздела для бремсберга падала вниз немного правее трех шахт и левее старательских шурфов.

Гурьян продолбил скобкой мерзлый пласт земли и передал кайло Косте…

— Ну-ко, ударь…

Первые ответственные участки заняли партийцы. Кайлы, ломы, лопаты громко повели железный переговор. От шахты сероватой бороздой наклонно катилась к ложбине канава пятиметровой ширины. По бокам ее поднимались острогорбые барьеры. Вместе с уходящим туманом нежной паутиной поднимался пар от шахтерских спецовок.

— Становись на отвал, — гремел Бутов на свободных рабочих.

Он взял у Кати лопату и сильными взмахами начал бросать землю на подъехавшую таратайку.

— Хлестко, Нил Семенович, — заметила Вандаловская.

В ряды работающих вливались свежие группы шахтеров. Разрез быстро углублялся, растягивался в длину. Солнце красным кругом выкатилось из-за вершины Медвежьей горы, когда от старательского стана густой лавой двинулись свежие люди. Впереди шел орловец, подняв лопату, как знамя. Был он неуклюж, с обжеванной бородой, похожий на пещерного человека.

С хребта протяжно полетели смешные голоса:

— Сюда, сюда-а!

— Давай, давай, р-е-б-ят-у-ш-к-и!

…Серая полоса пробороздила хребет пробором. Серая линия пробивалась к дробилке, к бегунной фабрике. Кайлы, лопаты и ломы визгливо ухали в камешник на непонятном языке, инструменты перекликались с шумливым бором, с разгоряченными рудокопами.

Потное лицо Гурьяна отливало глянцем. Он прошел по разрезу и около ствола шахты встретил Вандаловскую.

— Лихая беда начать, — улыбнулся директор.

— Да… Сегодня, пожалуй, сдвинем половину работы.

— А через месяц проложим здесь рельсы, — отозвался откуда-то голос Стукова.

— Установим механический бремсберг, — поправила Вандаловская.

Обедали на ходу. А когда над рудником медвежьей шкурой спустились сумерки, мимо старательского стана пропыхтели новые грузовики. Машины попутно привезли со станции хлеб и вернулись снова за кладью.

Катя догнала Пинаева и Костю около дробильного отделения, мимо которого с песнями проходила последняя группа комсомольцев.

— Ребята! Пашка, Костя! Работнули-то сегодня как!.. Ты, Костя, обязательно приводи своих на наши кружки.

— Дай ему хоть отдохнуть-то, — шутливо пробасил Пинаев.

Рабочие с громом ввалились в столовые.

— А ты куда, артист? — окликнул Бутов Костю.

— До своих хочу податься…

— Не прокуратничай, айда ужинать с нами…

— Ага! — враз одобрили Пинаев и Катя. — Идем, мы талоны тебе купим.

Парень конфузливо остановился.

— Неловко, поди?

— Брось баловать, — потянул его шахтер. — Ты кидай-ка свою деревенскую чемоданию и — ко мне в шахту. Нечего бездорожить. Теперь, землячок, у рабочего не путлявые тропы, а широкая полоса. Вон и ваши идут ужинать.

4

Снег липкий, как пена, одел тайгу и рудник. Замутневшее небо щетинилось шкурой голубого песца. В воздухе плелись снежные хлопья. Снег пышно оседал на ветвях, на крышах бараков, на копрах шахт, таял за воротниками и на лицах людей.

Три сотни плотников и лесорубов разбились на артели. Они пробуравили ногами снежную канаву и остановились около конторы. В это же время из автогаража пропыхтели машины. На дворе слышались крики конюхов, ржание лошадей, треск сбруи.

Гурьян вышел на крыльцо без кепки и поднял кверху руку. Рабочие подвинулись ближе.

— Сегодня мы, товарищи, боремся за выполнение второго пункта новой программы, — начал он. — Мы знаем, что эта программа может быть жизненной, если основные кадры будут удовлетворены жилищем, едой и одеждой, если мы сумеем механизировать главные части рудника. Постройки делаются для вас. Каждый шахтер и старатель должен знать, что такая-то квартира строится для него. Я верю, что ни один из рабочих Улентуйского рудника не пожелает больше прочитать в газетах об очередном позорном прорыве. Администрация же должна дать вам условия для работы. Мы пошли на большой риск, но думаем, что не зря… Все равно трест согласится с нами… Улентуй будет жить…

Лесорубы молчали, но по глазам, по лицам директор видел, что его слова приняты, как договор.

От крутых вершин сопок будто подвешены зеленые массивы сосняков. В полукилометре от поселка на север дотлевают куцые пни. Дальше густой стеной уходят леса. Артели шли напорно, проминая первопуток… Впереди уже расчищал валежники отряд коммунистов и ладил дорогу.

— Простынете, Гурьян Минеич, — крикнула Вандаловская.

Свежая, улыбающаяся ямочками щек, блестя зубами, она торопливо шагала к конторе.

— А вы наберете в боты снегу, — пошутил Гурьян.

На крыльцо поднялся Клыков. Вандаловская поздоровалась с обоими и, стряхнув снег с шоферской шапки, указала на сопки.

— Я сейчас смотрела в окно на эти горы и припомнила один способ механизированной подачи леса. Здешняя местность гораздо удобнее той. Смотрите, какой крутой уклон от вершины до этой поляны.

— Не представляю. — Главный инженер зашевелил обрубленными усами, хмурился от солнца.

— Не представляете? — лучистые глаза Вандаловской широко открылись. — А по-моему, вещь очень простая… Ведь строим же мы бремсберг и сплотки… Здесь же нужно укрепить столбы и по ним натянуть канаты или просто настелить бревенчатый мост с барьерами по бокам, и лес пойдет с горы собственной тяжестью.

Гурьян молча выжидал конца разговора. Он вполне соглашался с проектом Татьяны Александровны, но хотел узнать мнение Клыкова.

— А ведь верно будет, Иван Михайлович, — вмешался подошедший Антропов. — Здесь лошадьми обслужить лесозаготовки трудно. Ну, как, например, взять материал с вершины?

— Может быть… Нужно посмотреть. — Главный инженер спустился с крыльца и, опираясь на трость, зашагал к квартире.

А на третий день, когда половина лесовозов, покалечив лошадей и сбрую, не выехала на работу, Гурьян, запыхавшись, влетел к Вандаловской.

Татьяна Александровна расчесывала волосы, а они непокорно топорщились, трещали под гребенкой, рассыпались.

— Облысеете, — пошутил он.

— Ну что вы. Они у меня, как дурная трава. Садитесь.

Директор украдкой оглянул хозяйку и мысленно сравнил ее с Варварой. Ему обидно стало за себя, за уходившие годы. «Скоро тридцать семь», — подумал он.

— Вы чем-то опечалились? — спросила Татьяна Александровна, поправляя зеленый свитер, плотно обтянувший ее высокую грудь.

— А как же вы думали… Ведь если трест не утвердит нашего решения, то придется здорово мозгой крутить.

Она размашисто опустила руки.

— Ну-с, я готова… У вас дело?

Гурьян улыбнулся в черные усы.

— Я насчет вашего проекта… Осмотрим сопки и будем смекать. Вы верхом на лошадях ездите?

— О, еще как!

— Только в юбке-то неловко будет, — заметил директор.

— А я в шаровары облекусь. У меня есть.

Они выехали, прихватив Клыкова. Пристывший снег громко хрустел под копытами. На полянке, у подножия сопки, валялись свежие бревна, исковерканные сани, волокуши и два коня с переломленными ногами.

— Это вчерашние трофеи? — удивилась Вандаловская.

— Да… наша индустриализация! — нахмурил брови директор.

Под главным инженером споткнулась лошадь и забороздила носом снег.

— Держитесь! — крикнула Татьяна Александровна.

Рука Клыкова дрожала на гриве, посиневшими губами он ловил воздух. Пенсне инженера болталось на заиндевевшем шнурке.

Просека, которую повели артели лесорубов, выходила прямо к вершине сопки. Придерживая торопившуюся лошадь, Вандаловская поравнялась с Клыковым.

— Вот от той скалы очень удобно будет повести скат.

— Посмотрим… Вы, Татьяна Александровна, ознакомьте с проектом.

— Хорошо… Но я вам говорила в прошлый раз… Тут главное в застолблении и установке блоков.

От центральной просеки переулками уходили мелкие поделенные участки. Пилы харчали, звенели топоры, каждую минуту с треском и гулом валились прямостволые жаровые сосны и лиственницы.

Снежная пыль поднималась до вершин леса.

Валка шла по тем местам, откуда возможна была вывозка на лошадях, куда сподручнее подъезжать на грузовиках. Но лучшие, раскинутые по сопке массивы оставались недоступными.

Директора и инженеров окружили вальщики. Дым от трубок и цигарок голубыми ленточками уходил кверху.

Костя проплясал по снегу и глянул в немигающие глаза Вандаловской.

— Ну, как дела? — улыбнулась она.

— А что дела… У нас пока ничего, три бригады ухо в ухо идут.

Вот подвозка качает. Видите, что бревна-то наворочали.

Татьяна Александровна одобрительно кивнула головой. Парень отвернулся и шепнул Супостату:

— Хороша.

— Аккуратная, — согласился тот.

Орловец будто нечаянно наступил на ногу Хлопушину, лукаво подмигнул:

— Строим, а ночевать в хатах будет кто-нибудь другой.

Хлопушин подкатился к директору, жуя чубук.

— Без табачку ребята, товарищ директор… У конишек овса маловато. Опять же получки не дождемся.

Гурьян взял лопату и, разгребая снег, ответил:

— Плохо план выполняем. Надо потерпеть. Наряды нам даны. Вот давайте скорее освобождать коней, тогда все пойдет без задержки.

— Нечем терпеть-то.

Вандаловская пробралась к скале и выкопала в снегу две ямки.

— Вот здесь должны быть первые столбы, — объяснила она Клыкову. — Они пойдут по просеке до самой поляны… Видите, какой уклон получается. И вот по этой подвесной дороге без всяких двигателей полетят бревна. А позднее приспособим подъемные корзины.

— Трудно здесь укреплять столбы.

— Почему?

— Вероятно, камень внизу.

— Посмотрим, — она передала лопату Косте, — Ну-ка, замените слабую женщину, молодой человек.

— Грунт крепкий, — сказал Гурьян, выкидывая лопату с землей, — давай, паренек.

К полудню к готовым ямам подкатили толстые лиственничные столбы. По указанию Клыкова, Морозов прорубил проухи для верхних и средних скрепов. Первые столбы внушительно поднялись до уровня скалы, указывая направление на поляну. Орловец по лобастым выступам взобрался на вершину сопки, откуда начиналась площадка, и, прищурив глаза, рассмеялся:

— Ай, и хитры эти вученые люди! Теперь и я понимаю, что к чему!

5

Чопорная, еще не потерявшая осанки, Евфалия Семеновна Клыкова ходила по светлым комнатам уютной квартиры. Она поправила на окнах кисейные шторы и открыла форточки. Кистью из конского хвоста смахнула пыль с рояля, с золоченой рамы портрета и чернильного прибора. Из рамы смотрело давно знакомое, неотъемлемо свое, черноусое лицо военного. Евфалия Семеновна по привычке поднесла к глазам платок. Но слез не было. Слезы высохли, как высохла сама, когда-то крепкая инженерша. На противоположной стене она встряхнула висевшие два ружья, камусные лыжи и расшитые бисером редкостные эвенкийские унты. Затем подошла к зеркальному шифоньеру, открыла его и достала пару батистового белья.

Евфалия Семеновна ждала мужа и гостей. Сегодня был день рождения сына. Не знала, жив он или нет, но именины справляла ежегодно. В памяти Миша остался не таким, как на портрете. Провожала его в армию гимназистом в черной тужурке, а последний раз встретила в рваной шинели, обросшего черным пушком бороды, поникшего и странного. Это было в начале двадцатого года. Пушечные выстрелы потрясали землю и каменные здания города, жутко выстукивали очереди пулеметов. Сын с обмороженными щеками остановился на пороге особняка и простуженной грудью закашлял.

— Прощай, мама.

— Миша… Мишенька…

От шинели, от запушенных инеем усов ощутила ледяное дыхание зимы и смерти. И не могла, не смела удерживать, знала, что ему нужно уходить.

…Иван Михайлович вернулся усталым. В дверях он столкнулся с супругами Перебоевыми и Антроповыми. Маленькая, изящная, похожая на цыганку, Наденька Антропова всплеснула руками.

— Иван Михайлович! Как не стыдно! Гости уже собираются, а вы еще не одеты. — Подкрашенные губки Наденьки изобразили колечко. Инженеру пришлось переодеваться в кабинете.

— Новую-то приглашал? — спросила Евфалия Семеновна, подавая мужу полотенце.

— Да… Но, кажется, она не будет.

— Почему? Это, знаешь, не совсем удобно…

Инженер дернул плечами.

— Ну, все же… Ты понимаешь, что с такими не стоит портить отношений, особенно тебе.

Инженер вышел к гостям посвежевшим, нарочито бодрым, — это было культом, это издавна поддерживалось в семье. На самом же деле, после прогулки верхом и проведенного дня на воздухе, он чувствовал себя разбитым и голодным (теперь бы напиться горячего чаю и — в постель).

— Ну-с, каковы успехи?

Химик Перебоев блеснул очками и потянул красным носом вкусный запах консервов и рыжиков.

— Пока никакие… Впрочем, вкопали четыре столба под руководством самого директора.

— Значит, заложили основание Улентуйстроя. — Химик пустил мелкий смешок.

Прислуга, по всем видам сверстница хозяйки, торжественно расставляла посуду и взбалтывала в бутылках настойки. Гостей это приводило в хорошее настроение.

— Наденька, сыграйте что-нибудь, — попросила полная важная Перебоева. Она сидела против зеркала и беспрестанно поправляла белесые, засушенные сединой волосы.

— Что-то нет настроения, — заломалась молодая инженерша.

Шурша черным шелком, она подошла к химику и закурила. Наденька изящно положила ногу на ногу, сверкнув на Перебоева золотыми зубами. Что-то диковатое, оставшееся от роскоши и вкусов былых сибирских золотопромышленников, было в смуглой красоте и буйно вьющихся темных волосах, в длинных ресницах, в блестевших серьгах и браслетах. Впрочем, она не так уж была молода, как моложава.

— Сергей Павлович, как вам нравится Вандаловская? — спросила она.

Химик одернул жилет и двинул густыми бровями.

— Женщина интересная… К тому же современная.

— Вот именно, — усмехнулась Перебоева…

— А мне кажется совсем не интересная, — возразила Наденька. — Правда, она крупная и… следит за собой… Но какая-то сельская красота у ней.

— Ну, это не совсем верно, — заступился Антропов. — Во-первых, Татьяна Александровна человек дела и едва ли у ней есть время заниматься собой. Во-вторых, вы неправы. Во всяком случае, и внешне она незаурядная женщина… Вы посмотрите на фигуру и лицо…

Хозяйка взмахнула руками.

— Не спорьте, Виктор Сергеевич… Вот сегодня увидим.

— Как? Разве она приглашена? — не то изумилась, не то обрадовалась Наденька. — А знаете, есть слухи, что она нашего происхождения и своей активностью заметает следы прошлого…

Перебоев провел ладонями по круглому животу.

— Факт, Надежда Васильевна, — живот химика заколыхался, как будто его качали на пружинном матрасе. — Папаша, видите ли, из бывших, а дочь настоящая… Это и выгодно и современно.

— Да… Это кое к чему обязывает. — Наденька лукаво закатила жгучие глаза. — Но мне почему-то думается, что новая звезда рудника еще слаба в знаниях, в силу чего вынуждена приспосабливаться.

Химик теребил сивый ус, колючими глазами щупал Наденьку, хитро улыбался.

— Ну что вы, очаровательная… Наша Татьяна Александровна — человек заграничный…

— Поэтому и приехала к нам с римским огурцом, — расхохоталась Перебоева. — Но ведь мы-то не Европа… Не кажется ли вам, что лисица с чистым хвостом не полезет в воду.

«Очаровательная» рассыпала смех навстречу прислуге, семенящей к столу с пирогом. Антропов отвернулся от жены и печальными глазами посмотрел на портрет Мишеньки.

Гости быстро разместились. От пирога струился жирный пар. Звонко и певуче столкнулись рюмки.

— За дорогого именинника, Евфалия Семеновна! — провозгласила Наденька.

— И за хозяйку, — прибавил химик, глотая кусок пирога. Хозяйка опять подняла к глазам платок, искала на лицах гостей сочувствия.

— Кушайте, милые…

Клыков поперхнулся водкой и поморщился.

В дверь постучали. Иван Михайлович, сгорбившись, побежал встречать и, когда в прихожей послышался голос Татьяны Александровны, гости умолкли, заскрипели стульями, потеснились, чтобы освободить место.

Вандаловская поздоровалась и села рядом с Наденькой. На ней было не особенно длинное, шерстяное платье в клетку, слегка перехваченное в талии. Она даже не напудрилась, не привела в порядок прическу, но Наденька, эта приисковая прима, сама почувствовала превосходство соседки. Маленькая женщина злобно кусала накрашенные губы, встряхивала навитыми кудрями, выставляла грудь, говорила намеками и беспричинно хохотала, когда инженеры беседовали о делах рудника, Татьяна Александровна быстро привлекла внимание гостей и хозяев. Химик заспорил с ней об американской промышленности, но оказался бит, обнаружив полное невежество. Клыков и Антропов вынуждены были убеждать подвыпившего Сергея Павловича в его неправоте.

Вандаловская простилась и ушла, оставив компанию взбудораженной. Еще не успели хозяева вернуться из прихожей, как Наденька стукнула кулачком по столу.

— Держу пари, что она большая интриганка и карьеристка.

— Оставь болтать глупости, — смиренный Антропов в первый раз дерзил жене.

Гости разошлись в третьем часу ночи. По дороге Виктор Сергеевич уговаривал капризничающую Наденьку.

— Видишь ли, Иван Михайлович, мне теперь окончательно кажется, устарел и не может отрешиться от устарелой системы, а Сергей Павлович просто болтун.

Но, разгоряченная вином и приниженная соперницей, Наденька не хотела ничего слышать.

— Ты сам превратился в холуя и обезумел от ее лошадиных форм… Ну и иди к ней, иди к товарищам. Пожалуйста! Недаром инженер Гирлан говорит, что ты теленок с серыми глазами.

— Плевать на Гирлана…

…На работу Антропов вышел с опозданием. С женой он не примирился и из споров узнал многое, о чем смутно догадывался.

Иностранный инженер Гирлан, бывший служащий компании «Лена-Гольдфильдс», теперь специалист по постройке обогатительных фабрик во всех комбинатах золотой промышленности, с первой встречи не вызывал доверия у Антропова. Но от него была в восторге Надежда Васильевна. Гирлан жил на руднике наездами и очень дружил с Перебоевым и Надеждой Васильевной. Антропов видел, что строительство улентуйской фабрики затягивается из года в год, что рудник хиреет, и боялся осмыслить причины этого. До сих пор он преклонялся перед авторитетом Клыкова и считал неприличным критиковать его.

6

Первый мороз заузорил окна бараков. Сквозь туманную муть Катя увидела в дверях Гурьяна. В оленьих унтах и сакуе он казался ниже и толще.

— Здорово, Катюха!

Директор оборвал с усов ледяшки и прошелся по комнате. Катя заметила на его лице озабоченность.

— Сейчас подадут сюда машину, и тебе с Пинаевым придется поехать в деревни с важым поручением, — сказал Гурьян, взглянув на нее. — Нужно забронировать все свободные квартиры и немедленно переселить старателей. Иначе опять поднимут копоть и мы останемся без народа.

— Это верно, — вздернула она круглыми плечами. — Я вечером видела Алданца с компанией… Вот хорошо придумано… Только как перевозить их?

— Наладим грузовые машины…

Под окном загромыхал автомобиль.

— Одевайся теплее, — крикнул Пинаев, высовываясь из кабинки.

Гурьян помог Кате надеть полушубок и усмехнулся:

— Не повернешься, бомба… Вы вот что. Захватите одного паренька из старателей, ну, вроде представителя, что ли.

— Ладно, возьмем Костю Мочалова, — хитро подмигнул Пинаев. От взгляда директора не ускользнула стыдливая улыбка Кати. На руднике нельзя было скрыть близких отношений, и Гурьян знал от Варвары о симпатиях Кати к этому диковатому, ловкому парню.

«А что же, если она сумеет обуздать его, то пара будет добрая», — думал он, провожая глазами запылившуюся в серебряную пургу машину.

Пинаев и Катя, подъехав к избушке Хлопушина, сразу убедились в своевременности распоряжения Гурьяна. Часть старателей опять кутила. Из палаток злобно вырывалась пьяная похабщина.

Костя опоясывался на ходу. Немного смущался, когда сел рядом с Катей.

— Едем добывать тепло, — бросил Пинаев на выкрики приискателей.

Из избушки вышел Морозов. На плечах у него висела внакидку домотканая дерюга. Орловец приблизился к машине, потрогал за колесо, поднял глаза на Пинаева.

— Ты ж по осени трепал, што будут фатеры и хлебушка, а где же эта благодать?

— Вот и едем за ними. А ты голодом сидишь?

— Я покель не сижу, а другие…

— И другие не сидят, дядя Иван.

Парень улыбчиво заглянул в глаза старателя.

— Мужик ты, Морозов, хороший, но податливый, голова у тебя листвяная.

— Как это? — открыл старатель белозубый рот.

— А так… подумай покрепче…

Машина снова тронулась, прыгая по незаровнявшимся яминам. А когда выехали в долину, Пинаев спросил Костю:

— Ну как, отдумал в деревню?

— Делать там нечего, — смутился парень.

— А в бутовскую шахту почему не переходишь?

— Не напер еще… Ты знаешь… я на открытых работах привык.

— Напри… По крайности квалификацию получишь и потом большая перспектива.

Костя не понял последнего слова, но пылкие его глаза доверчиво улыбнулись сидевшей рядом Кате.

В сельсовете приезжих встретил белесый парень в красноармейском шлеме и в нагольном замызганном тулупе.

— Председатель я, — вызывающе ответил он на вопрос Пинаева. — А вам что?

— Нам нужно снять квартиры для старателей.

— Сколько?

— Все заберем, сколько будет.

Председатель свистнул, сделав трубкой губы.

— Ты чего? — усмехнулся Пинаев.

Парень провел пальцем по горлу.

— Фатеры есть, но займаться нам этим делом не к плану… Сейчас такие хлебозаготовки, что и говорить с вами в нашу задачу не входит… Идите по хатам нашей властью.

Катя фыркнула смехом, но председатель не обиделся и, махнув рукой, побежал вдоль улицы.

В первом же дворе баба, несшая помои, отчитала уполномоченных:

— Квартеры? Для этих старателев-то! Да ни за какие тяжкие. Тут ваш белоглазый Алданец весь белый свет опутал. — Катя глянула сбоку на Костю. У парня от сильного напора крови задрожали руки.

— Теперь не они, а администрация будет платить, — успокоил Пинаев недоверчивую хозяйку.

— Дминистрация? — Женщина выплеснула помои и стыдливо одернула юбку. — Нам бы ситчиком али карасином… Приисковые-то, сказывают, меры ему не знают… Ну-ну, заходите… Можа, чаю попьете?

Собаки встречали лаем зарю. С крутого взвоза к реке потянулся скот.

Катя встретилась с Пинаевым и Костей около дома с голубыми ставнями и наличниками.

— Сколько нашли? — спросила она.

— Пятьдесят халуп на двести гавриков, — хвастливо ответил Костя.

— Э, чудушки! А я одна семьдесят… Но, ребята, здесь такая грязнота. Живут самоходы. Я наняла женщин убирать квартиры и подыскала помещение под столовую. При школе мы устроим клуб и хорошую библиотеку.

— Вот тебе раз! — не утерпел Костя. — Да ты когда это? — Пинаев теребил черный пушок усов, виновато улыбался разошедшейся девушке.

7

Ветер кружил клубами неотвердевший снег, набивая в яминах сугробы. Оголенные тальники сухо и ломко шумели ветвями. Негреющее солнце сократило надземный свой путь, робко пряталось в пепельных облаках, будто стыдилось своего бессилия.

На расчистку снега последней вышла артель Алданца. Цыганка мутило с похмелья. Сутулый, преждевременно облысевший Филя Балда тер снегом стянутый мелкими морщинами лоб, смотрел осоловелыми глазами на загнувшиеся носки рыжих сапог.

Артель Хлопушина, расчистив свой участок, окружила потрескивающий костер. Рядом китайская артель хлебала из алюминиевых посудин рисовый суп.

Балда подсел к вожаку Сун-выну и бесцеремонно заехал в миску ложкой.

— Дозволяешь? — спросил он, обжигаясь хлебовом.

— Нисиво, — китаец недовольно скосил глазами.

— Ну и христовы работнички, — упрекнул Морозов, шлепая губами о заслюнявленный чубук. — Вам только за жратву никто в глаза не плюнет.

Алданец растянулся около костра и постукал облинялыми крагами.

— А ты на кого хватаешь? — Он взбросил блеклые глаза на подошедшего Костю и далеко сплюнул сквозь зубную прореху. — Подсевай не подсевай — честь нам одна. — Костя молчал, но по раздувающимся ноздрям Алданец видел, что задел парня за живое. — На флоте, в тюрьме и здесь должна быть одна пропаганда и дисциплина, — продолжал он. — А которые подначивают — это самые последние фашисты.

Костя открыл рот, но поднявшийся Филя Балда отбросил ногу и громко пустил пакостный звук. Цыганок, захлебываясь, рассмеялся.

— Э, што-б тебя разорвало! — возмутился Хлопушин. — Антилигент называешься.

— Свиньи! — отвел душу Костя, дружески глянув на нахмурившихся китайцев. — Люди едят, а вы што делаете?

— Скот, он и есть скот, — поддержали кругом.

Балда сытно рыгнул и, оскалив гнилые зубы, пояснил:

— Чунари вы, потому и не понимаете слабоды-воли. Когда середка полна — концы говорят. Ничего тут душевредного нет.

— Пакостники, — брезгливо перекрестился Хлопушин.

Китайцы сложили посуду и принялись за работу. Алданец выбрал время, когда надсмотрщики и два милиционера направились к следующей артели, подошли к Сун-выну.

Сухощавый и сутулый старшина китайцев вопросительно сверкнул глазами.

— Чибо тебя?

— Опия есть?

— Мало, мало…

— Давай.

— Золото надо…

— Когда накопаю… Не веришь?

Сразу помутневшие глаза Алданца вразбег смотрели на китайца, и прожженный Вын не выдержал этого взгляда.

— Получаила, — сказал он, сунув кусочек коричневой таблетки… — Полызолотника отдавай.

— Ладно, не пропадет.

Около костра Морозов перевязывал грязной тряпицей гнойную рану на руке у Ларьки Супостата. Китайцы и Хлопушинская артель начали кайлить пристывшую землю. Алданец оттолкнул ноги Балды и снова привалился, подставляя спину огню.

— А вы чего не начинаете? — спросил подбежавший надсмотрщик.

— Больны, — басом ответил Цыганок, потягиваясь и чихая с перепоя.

— Как больны? А зачем же вышли?

— Так и больны, — подмигнул Рома. — Тоской по родине страдаем.

— Где же у тебя родина? — не подозревая коварства, добивался надсмотрщик.

— Под юбкой…

По шурфу покатилось лошадиное ржание Балды. Надсмотрщик, отплевываясь и размахивая руками, побежал вдоль разреза. Проводив его глазами, Алданец достал полученную от Вына таблетку и, искрошив ее в порошок, разделил между Цыганком и Балдой.

— Это на похмелку, — повел он жидкими бровями. — А к вечеру Сохатый подвезет самогону.

Курили жадно, глотая сладко-отравное зелье и, перед окончанием работ, шатаясь, шли к стану с одичалыми глазами.

— Трутни, — сказал Костя, очищая от липкого суглина лопату.

— Тебя почему с ними мир не берет? — спросил Морозов.

— Они меня объезживали два года…

— Как же ты попал в ихну шайку?

— Очень просто… Шлялся беспризорным и подвернулись. Теперь я знаю их, как свои ладошки.

— Оттого они на тебя и серчают… Делу изменил, стал быть.

— Не шибко я побаиваюсь. Безмен у меня потяжелее ихнего. Разве партией накроют, а поодиночке от любого отпихнусь! — решительно сказал Костя.

По белой долине вразброд двигались люди к поджидавшим их грузовикам. По мысам ветер обдирал белый покров, заметал липким снегом избушки недавно покинутого старателями стана.

Глава пятая

1

Постройка воздушной дороги и бремсберга затянулась. В обыкновенные рабочие дни люди были заняты своим прямым делом. К тому же около трети старателей успели покинуть рудник до морозов.

В шахтах не хватало электроэнергии, не хватало лампочек и фонарей. Октябрь снова дал понижение добычи золота. Запасы руды уменьшились, бегунка и дробилка опять работали не с полной нагрузкой.

Из треста приезжали инспекторы, контролеры, обследователи-экономисты. Они собирали сведения, анализировали. Хитро сплетенные столбцы противоречивых цифр летели в «Главзолото» молниями. И опять трестовские дельцы приходили к заключению, что механизация рудника и возведение капитальных построек начаты преждевременно. Были другие мнения, а отсюда, как подсушенное жнивье, разгорались споры.

У Стукова сидел Бутов, когда обалдевший от цифр, разбитой походкой ввалился Гурьян. На посеревшем от непомерной усталости лице директора щетинилась черная борода.

Бутов торопился на раскомандировку вечерней добавочной смены и нетерпеливо докладывал:

— Ребята подготовлены. Не затягивай с собранием. У меня есть ударники девяносто шестой пробы. Забойщики-старики не качнут и из молодых гвоздистые парни вырабатываются.

— Проведем, Нил… К октябрьским торжествам обязательно, — секретарь морщил лоб: у него болел зуб. — В твою шахту выделяем Катю, а Пинаева и Яцкова — в остальные…

— На партработу среди шахтеров и старателей даем лучшие силы рудника. Понял?

— И дельно. Надо глушить сразу.

Бутов сунул шершавую, напоминающую сухое дерево руку Гурьяну.

— Ты чего осунулся? Уездили? Смотри, белый волос прет.

Директор поставил локти на стол и сплюнул горькую от трубки слюну.

— Обожди, Нил, — придержал он шахтера. — Тут дело есть.

Он вынул из портфеля телеграмму, напечатанную на машинке, и подал ее Стукову. — Вызывают с докладом инженера Клыкова, — пояснил он.

— Значит, вопрос там поставлен в лоб.

— Лавочка! — резко взмахнул Бутов.

— Вали с ним сам, а то спакостит, старая крыса.

Беспокойные глаза секретаря бегали по серому листку. Гурьян молчал. Нужно бы отдыхать, но знал, что не заснет, проворочается в постели до рассвета, пока не поделится с теми, в которых видел опору.

— Нил прав, — сказал Стуков, затыкая ватой дупло ноющего зуба. — А не лучше ли… — Глаза секретаря блеснули, — не лучше ли поехать вам с Вандаловской… Пусть трест столкнет лбами двух спецов… Дело будет надежнее.

Гурьян выпрямился, зашагал по скрипучему полу. Перед глазами сливались портрет Ленина, Бутов и секретарь. Ему на мгновение показалось, что коричневый стол плывет по комнате, а чернильницы и пепельницы перелетают вялыми осенними мухами.

— Видишь, Василий, — начал он, потирая лоб, — сейчас нам нечем крыть… Мы разворошиваем пока старую пыль и начинаем перетрясать кое-что…

— А в чем же дело? — насторожился секретарь.

— В том, что у нас кругом шестнадцать. Мы не докончили постройки бремсберга и поэтому не можем полняком ставить в шахты вторую смену. Транспорта нет. А тут все грузы лежат на станциях, портятся и расхищаются.

— Это резонно, — вставил Бутов. — Кругом перетыка — там тонко и здесь рвется. Но надо бить в одну точку.

Гурьян усиливал шаг. Голова болела. Кажущийся минутами выход ускользал.

Стуков чертил в блокноте какую-то лестницу, упирал глазами в бумагу, не моргая.

— Да… там могут сказать, но… — секретарь отодвинул чернильницу, зеленеющая кляксами крышка нудно зазвенела по столу. — Знаешь, Гурьян. А если мы сейчас же действительно ударим на бремсберг и на воздушную дорогу? Подумай, пять сотен коммунистов, комсомол и две тысячи шахтеров… А старатели… Через месяц мы освободим часть коней и сделаем удар на шахту. Тогда и разговаривать будет легче…

Не дослушав до конца, Бутов взмахнул кулаком. В лампе боязливо замигал свет.

— Крепко отковал, Василий. Только я еще предлагаю вытряхнуть от руководства клыковщину…

— С этим успеется, — остановил его Гурьян. — Так нельзя. Иван Михайлович еще годится нам.

Бутов напялил на волосатую голову медвежью, похожую на ушат, шапку и затопал по крыльцу.

2

Приостановка подземных и открытых работ вызвала разговоры среди шахтеров, взбудоражила старателей. По деревням ездила делегация и по-заученному уговаривала:

— Товарищи, квартиры будут строиться для вас… Вот и списки… Значит, будет целевое строительство…

— Лесу еще не наготовили, а списки составили, — нагловато острил Алданец.

Но списки просматривали от первой до последней фамилии.

По столбикам номеров ползла и густела внизу черная борозда, — следы от грязных пальцев.

— Вам хотят предоставить культурный быт, — старалась Катя. — Пора же, товарищи, за дело взяться по-настоящему.

В эти дни на руднике появились люди из деревень. Новые пришельцы осторожно осматривалась, обстоятельно расспрашивали об условиях платы, о жилищах, харчах, записывались у Кати и разносили весть о выгодной наемке.

Грузовые машины в несколько очередей перебрасывали старателей и хозяйственных рабочих к подножию сопок. Наступившая оттепель бодрила людей. Нормы выработки давали кривую в сторону повышения. Впереди старателей ведущей непокорной силой шли бригады партийцев, комсомольцев, шахтеров.

На просеке быстро выросли несокрушимые лиственничные столбы. Они сложно увязывались поперечными, продольными и боковыми распорами. От поселка, от занесенных сугробами старательских становищ это диковинное сооружение казалось подвешенной на сопки огромной клеткой.

Бутов осторожно потрогал за плечо Вандаловскую и обнажил крепкие, рыжие от махры зубы.

— Катушку ты, Александровна, придумала важнецкую.

Она сдвинула на затылок шоферскую шапку и с белого высокого лба вытерла пот.

— Еще не совсем закончили… Обождите хвалить.

— Пойдет. Умственно сделано, — утвердительно сказал шахтер.

— Не хвалите, не хвалите, товарищ Бутов.

Вандаловская сдерживала улыбку, а она играла в ямочках щек, на губах.

На площадке, около спуска, толпились рабочие. Четыре толстые балки, переброшенные со скалы на первые столбы, внушительно поблескивали на солнце белотелыми баками. Располневший техник и Гурьян тяжелыми балдами заколачивали в скрепы воздушного моста последние костыли. Позади этой ревущей людской лавины непроглядно стояла замороженная тайга. К площадке подкатывали бревна с правой и левой стороны. Бревна загоняли концами в широкие пазы и спускали вниз, к поляне. А оттуда медленно полз навстречу людям накатной мост. Приготовленные оцинкованные канаты лежали гнездами перевившихся змей.

Мост подвигался к людям. И когда последнее бревно плотно прилегло к поперечной балке, Гурьян поднял голову и приставил ко лбу ладонь. Воздушная дорога летела на километр вниз распущенной лентой. Расстояние удлинялось наклонностью. Снующие по поляне люди, постройки поселка и тесовые темные шапки шахт казались маленькими вехами.

Сзади звучно гремел голос Татьяны Александровны.

— Накладываем бортовые канаты! Товарищ Бутов, следите за укреплением, а вы, техник, крепите балку.

Канаты обручами обогнули крепь и туго протянулись к четырем, стоявшим рядом, соснам.

— Кажется, прочно? — взглянула Вандаловская на Гурьяна.

— Не сдадут, — отозвался один из рабочих.

Подхваченные людьми кольца канатов серыми линиями визгливо потекли вниз, образуя бортовые заграждения. Канаты извивались, поблескивали змеиной чешуей. Из расщелины сопок, из-за ярусов леса рабочие теснились к спуску, вытягивали шеи, громоздились на свежие пни.

Вандаловская широко распахнула полы тужурки и сбежала по мосту до первых столбиков барьера.

— Гурьян Минеич, — оглянулась она, — сигналом будет выстрел.

Директор наклонил голову и долго, пока фигура женщины-инженера не смешалась с другими, смотрел ей вслед. Мысль, которую отпугивал по ночам, снова вспыхнула в мозгу, «Вот с такой бы жить и работать».

— Эй, посторонись! — послышалось сзади.

Гурьян оглянулся. Стуков, с обмотанным марлей лицом, — у него все еще болели зубы, — и Костя, без шапки, катили к мосту первый сутунок.

— Не чижолый ли будя? — пошутил Морозов. — Надсодишься…

Стуков ловко задержал стягом бревно и весело кивнул орловцу.

— Всякое новое сооружение должно сначала выдержать самую большую тяжесть, товарищ.

Гурьян взглянул на часы. Канаты все еще шевелились, пели на железных валиках. Прошедший час истощил терпение людей. Костя заботливо стесывал остатки коры на сутунке, а орловец широким валенком приглаживал поката.

— Ты чего это? — посмеивались сзади.

— Так-то может застрять, — хозяйственно объяснил он. — Чего скалитесь?

— Да так… К барину-то теперь не собираешься?

— Подь вы! Молоко с губы вытрите.

Хлопушин выпрямился и, взмахнув топором, взглянул на Гурьяна.

— А ежели взаправду не пойдет, зауросит?

Директор шевельнул усами. От поляны глухо вспыхнули два выстрела. В сопках порывисто дрожал шелестящий, замирающий шум.

— Накатывай! — махнул рукой Гурьян.

Первым подбежал Морозов. В руках у него погнулся соковый стяг. Ловким толчком он закатил комлевой конец сутунка на мост и стал рядом с директором.

— Пущай!

Бревно вильнуло и с грохотом улетело вниз.

— Пошел! Пошел! — загремели голоса.

Морозов ухватил крепче стяг и поддел второй сутунок.

— Тише, верблюд, — рассмеялся Костя.

Сбоку воздушной дороги, по рыхлой накати медленно пыхтел в гору грузовик. Над рудником и тайгой неслись гудки, но люди не слышали их. Люди в давке бежали вниз. Людям скорей нужно было видеть, как воздушная дорога выбрасывает на поляну освежеванные бревна.

Морозов опомнился, когда заметил около себя одного Костю.

Расправив грудь, он дребезжаще рассмеялся.

— Идеть, окаянная сила!

— Идет! — отозвался парень. — Говорят, что сюда какие-то подъемные механизмы поставят, вот тогда начнет подавать…

— Механизмы, — орловец набрал в грудь воздуха и положил на плечо железную лопату.

3

Электростанция снабжалась топливом всего на несколько часов работы. Были дни, когда употреблялись на дрова бутары. Энергетика, как и сам рудник, не пользовалась вниманием старого рудоуправления и треста. Слово «консервация» два года на всех собраниях и заседаниях настойчивее звучало на руднике. И вдруг оно сменялось словом «расширение».

Гурьян, разбрасывая ногами снег, с поднятой головой шел по равнине, на которую по покатам летели бревна. Технические руководители делили лес с хозяйственниками-снабженцами. Бревна громоздились в отдельные ярусы.

По торопливым движениям, по оживленным лицам директор видел общий подъем работников, видел, что первый ход за спасение рудника был сделан верно, — теперь можно было бы поспорить с трестовскими дельцами, можно потребовать должного внимания к перестраивающемуся руднику, но и в такой час осаждали сомнения.

А вдруг главный инженер прав? Вдруг разведки, которые замышляет он, Гурьян, по получении буровых станков, принесут отрицательные результаты, и рудник придется консервировать с большим позором?

— Гоните вот этим порядком, — указывал он направление вдоль поляны.

— Каким? — переспросил Морозов, опуская стяг. Орловец широко открыл простодушные глаза.

— А я думал, товарищ директор, мы вот так будем ярусить…

— Почему?

— Да потому. Как ты думаешь дома ставить?

— Прямо по кромке леса и пойдет новый поселок. — Замешательство Гурьяна передалось Морозову.

— То-то и оно… Будем строить так, а подкатывать бревна как? Тут-то оно все выходит сподручно.

— Так да как, — ехидно улыбнулся Алданец.

— Настоящий оратор, — поддержал Балда. — Скоро в техноруках начнет ходить.

Гурьян отошел от первой группы отвальщиков и поднял руку.

— Правильно, земляк! — крикнул он Морозову.

— То-то, расчухал, — орловец усмехнулся бородатым ртом.

— Я по плотницкой другова инженера выучу, товарищ директор.

— Так и знай, скоро премию дадут, — не унимался Алданец.

— Не подъязвивай-ка, — вспылил Морозов. — Я, брат, молчу, а могу брякнуть так, что со смеху закотишься.

Орловец поддел на стяг комель сутунка и забросил его на соседнее бревно.

— Фу, зверина, — изумился Цыганок. — С тобой и всамдель игрушки детские.

— А ты думал как… Тронуть себя не дам. Смиренный я, а одному такому вот нахрапу, — указал он глазами на Алданца, — давком руку переломил.

Группа села закуривать. Все с уважением посматривали на силача. Цыганок потянулся к кисету, но Морозов убрал его.

— Ты чего? — удивился Рома.

— Руки сначала вымой.

— Ты облешачил?

— Ночью не надо было выгребать табачок.

— Жалко? Эх, мелкий собственник!..

— А ты крупный, так не лезь в чужой кисет.

Кругом рванулся смех. Обозленный Цыганок укорил:

— Копи бабе на штаны, а то засорит.

Это рассмешило орловца.

— Ить и скажешь же, шпана, — заливался он. — Да ни за что такова наречия и во сне не придумал бы.

Из-за яруса неожиданно вывернулась Надежда Васильевна. Закутанная в меха, она удерживала на поводке резвую лайку. Разжиревшая собака напорно тянула инженершу к лесу. Алданец толкнул орловца под бок.

— Смотри, во баба — не твоей пара.

Тот почесал спину и презрительно сплюнул.

— Такую глисту мне и дарма не надо.

— Чертова наверточка, — согласился Цыганок. — Говорят, что наравне с мужем и американец у нее в почете.

— А что ж ты думаешь, — оживился Морозов.

— Не заливай, громобоец, — перебил его Алданец. — Где ты можешь понимать интеллигентные скусы.

— Знаем мы этот скус, — не сдавался Морозов. — Вот, если сказать про Вандаловскую — баба в настоящей степени, а эта плевок растертый.

— И ничего ты не понимаешь, — отмахнулся Алданец. — Сравнял кобылу с красоткой.

— А што ж, от кобылы хлеб можешь жрать, а от сучки ни черта не получишь.

Артельщики одобрительно поддержали:

— Правильно, лапоть.

— Отхлестал, как полагается…

Первые яруса гордо поднимались над уровнем площади. Под вечер притоптанный снег хрустел под тяжелыми сапогами, как репа под ножом. Лесорубы направлялись уже к поселку, когда среди них внезапно появился Бутов.

— Где директор? — спросил он, повертывая голову.

Рабочие густо окружили шахтера. А он, размахивая длинными руками, продолжал:

— Вот и верь после этого кому-нибудь.

— Да ты говоря толком? — остановил его подошедший Гурьян.

— По-русски и толкую… помнишь, как-то я намекнул пробурить каменный пласт на дне шахты, а сегодня я добился результатов. Брат, такую жилку откопал, сам главный ахнул… Богатое золото и порода мягкая.

— Ну, это еще не проверено, — усомнился директор.

— Нет, проверено! — загорячился шахтер… Сейчас пробу брали да еще не один раз… В семи местах пробурил и везде одна порода…

Бутов лихо сунул на затылок шапку и увлек Гурьяна к поселку.

— Мура, — бросил им вслед Алданец. — Басни о достижениях пустят теперь на весь свет.

— А ты умнее всех хочешь быть, — ощетинился Костя.

В сопках зашумела вьюга. На поселок по ветряку надвигалась снежная пыль.

4

Главного инженера изумила итоговая цифра новой сметы.

Он бодрил сивые усы, нелепо и торопливо поправлял очки.

— Как хотите, Татьяна Александровна, десять миллионов хлестко взято, — отрывчиво говорил он. — Насколько мне известно, таких вложений рудник не имеет с самого основания.

Вандаловская смотрела строгими глазами.

Ее полные руки покойно лежали на выбугрившейся под кофточкой груди…

— Администрация утвердила эту смету, зачем же вам возражать?

— Дело не в том, что я хочу возражать. Трест не утвердит такой суммы. — Он подошел к Вандаловской и, глядя на ее красивый лоб, снизил голос до шепота. — Должен вам сказать, что тогда на совещании технических руководителей вы поторопились подкрепить тенденции нового рудоуправления, в частности, директора. Я, знаете, убежден, что трест и «Главзолото» не пойдут на это. Взгляды на Улентуй там совершенно иные. Поверьте мне, старому инженеру, что и здешний партийный актив не рискнул бы поднимать вопроса, если бы не настойчивость директора.

За стеной стучали на ремингтонке. Кто-то входил в кабинет директора, шаркая железными подковами сапог. Вандаловская сняла ногу с колена и закурила папироску.

— Не понимаю, Иван Михайлович, чем я была недоказательна на совещании. Я, конечно, мало знаю Улентуй, но ведь и вы его по-настоящему не знаете. Тем не менее содержание здешних месторождений, нужно прямо сказать, редкостное. И сейчас я настаиваю только на том, что здесь не было еще горно-подготовительных работ. Я по-прежнему исхожу из такого положения: лучше вести разведки там, где есть уже проверенная база, чем бросаться в совершенно неизведанные дебри. Допустим, что мы ничего не найдем, тогда ведь все равно рудник может жить. А вот вам пример с шахтой «Соревнование».

Инженер резко дернул острыми плечами.

— Против энтузиастов спорить трудно, — он приставил палец к лысеющему лбу. — Может быть, это и не совсем порочная вещь… Но определение рудника как хилого и вырабатывающегося, к сожалению, близко к истине… Посудите, мы не выполняем программы, имеем полный застой в подготовительных работах и, как результат, постоянную задержку зарплаты… А это, знаете, паралич всего хозяйства. Открытие жилы в «Соревновании» тоже не решает пока вопроса… Таких открытий здесь было не одно.

Вандаловская вышла из конторы, чувствуя тошнотное головокружение. Она напрягала мысли, стараясь понять главного инженера, но приходила лишь к одному, что он человек с устарелыми взглядами.

Перед свиданием с Клыковым она снова знакомилась с историей развития Улентуя. Рудник никогда не имел достаточного запаса руды, извести, кокса. Забойщики Улентуя получали всегда меньше, чем на открытых работах. И самое поразительное, что ведущий горный цех до вступления новой администрации был совершенно упразднен. Все это озадачивало, тревожило, вызывало догадки. Вандаловская сознавала, что попала в жаркую схватку. Нужно было решительно выбирать, на какую сторону стать, чтобы не споткнуться, не упасть в только что начатой битве.

Она шла по тропке между густо сцепившимися постройками.

Бараки опали. С увала от шахт синими волнами наплывал едучий дым… Догадалась, что там оттаивают начатый разрез. Но сегодня и это не успокаивало. Сквозь вздымающийся чад волчьими глазами мерцали в темноту электрические лампочки. Такого жалкого вида она, побывавшая на лучших золотопромышленных предприятиях мира и Советского Союза, не могла представить. Хотела сказать главному инженеру многое… хотела. Но из тактичности не могла насмелиться.

Татьяна Александровна вдруг оробела, испугалась предстоящей борьбы. Клыков был силен, он находился дома. Знает прииск.

Не поторопилась ли она? Не свихнет ли себе шею на новом деле? Ведь нужно же ожидать всяческих ударов со стороны противников… Не лучше ли уехать отсюда?

Глухой подземный лязг инструментов порывами вылетал из шахты «Соревнование» (выходила подсобная смена). К дробилкам и рудохранилищам тянулись подводы. Колеса тяжелых таратаек и конские копыта говорливо выстукивали по прикатанной дороге.

«Дедовская ямщина», — досадно подумала Вандаловская, вспомнив слова Гурьяна.

В клубе шумела молодежь. И здесь не было настоящего, радующего. Слабый электрический свет красноватыми пятнами освещал окна. Хотела пройти в шахты, но раздумала и завернула в библиотеку. На пороге, торопливо поправляя платок, рассыпала ехидный смешок Варвара.

— Здрасте… Не свидания ли ждете?

Вандаловская изумленно отступила.

— Откуда вы взяли?..

— А чего же… дело молодое и вдовье, ха, ха, ха!.. Муженька-то моего куда запрятали?

— Не понимаю… он, кажется, в конторе…

Варвара замотала вокруг шеи концы платка, передернула плечами и побежала к дому.

— Не обессудьте… Я по душам это. Мужики ведь все волки, сожрут корову, а свалят на зайцев.

Ошеломленная Татьяна Александровна долго смотрела на черные омертвелые от темноты сопки и, чувствуя озноб, побрела к своей квартире.

Галстук цвета змеиной шкуры охватывал длинную жилистую шею американского специалиста. После дороги Гирлан тщательно выбрился, вымылся одеколоном. Сегодня он не был доволен своим лицом, туго обтянутым сероватой кожей. Оно не гармонировало с светло-коричневым костюмом, с высокой, не потерявшей осанки фигурой. А фигура строителя обогатительных фабрик была безупречно-величественна. Если бы случилось обратное, то бывший служащий компании «Лена-Гольдфильдс» был бы огорчен не только за себя, но, главным образом, за свою «великую» нацию, за непревзойденный Нью-Йорк, вскормивший Гирлана.

И недаром в роскошном альбоме иностранца, на письменном столе, на стенах, вкось и вкривь, красовались фотографии, карандашные рисунки, графики, недоделанные этюды. Все они каждым мазком, каждой чертой говорили: «моя несравненная родина».

Многоэтажный дом был старательно заснят со всех сторон света. Воспоминание о нем каждый раз вызывало на бескровном лице Гирлана улыбку умиления.

«А если бы знали?» — Иностранный специалист, великолепно оберегающий эту марку в Советской России, долго смотрел на рисунки неподвижными, холодными, как небо сибирского севера, глазами, будто желая получить ответ, что бы сказали о нем эти русские безумцы, задавшиеся целью перетряхнуть мир и создать в нем крепкие устои социализма. Что бы сказали они, если бы догадывались, что владелец этого пленительного особняка был больше, чем простой специалист на прихлопнутом теперь предприятии «Лена-Гольдфильдс».

Переплетенный морщинами лоб Гирлана изобразил гармошку. Игра была рискованная. Но ведь для того он и американец, враг гуманитарных бредней, любитель опасных, но небескорыстных трюков.

Из квартиры Антроповых (соседней с Гирланом) мелко зачокали каблучки, послышался короткий звонок. Специалист бегло оглянул диван, обтянутый коричневым шевро, и свой костюм (неряшливость опять-таки оскорбила бы его нацию).

Звонок повторился, неторопливо заныл. Гирлан шагнул к двери. Впорхнула Надежда Васильевна. Песцовая горжетка колесом обхватывала холеные плечи женщины, густо накрашенный рот горел кровавым кружком.

— Не ждали?

— О, давно ждаль!

Гирлан артистически развел руками. В черном коротком платье Наденька была действительно восхитительна.

— Какие новости, сэр Гирлан? А я так ждала. Ну, как живет Москва?

Женщина полулегла на привычный диван, утонула как в пуховике, показывая круглое колено. Гирлан давно знал эту манеру.

— А муж? — Он прищурил глаза.

— Вызвали к директору. — Темные глаза Наденьки омрачились, кровавое колечко сжалось в комок. — Фу, какой прозаичный.

Ну, поди же сюда, мерзляк… Никогда не напоминайте мне о муже.

Гирлан выжидал. Он шагнул к столу и открыл черный чемодан.

Перед глазами Наденьки ослепительно сверкнули бриллиантовое запястье, медальон и лаковые туфельки.

— Сэр Гирлан! Это где достали?

Маленькая женщина с одичалой радостью, как кошка за мышью, прыгнула с дивана. Ее цыганские глаза горели, а руки лихорадочно перебирали вещи. Волосы Наденьки бунтарски рассыпались по обнаженным плечам, ноздри жадно хватали воздух.

— Это для меня? Неужели!

5

Антропов вернулся домой поздно. От разговоров с директором и главным инженером болела голова. По обыкновению жену не беспокоил. Лег на кушетку в своей рабочей комнате. Вспомнилось, что еще до женитьбы у них сложились своеобразные отношения. Встретились они в Южно-Енисейской тайге, на прииске отца Надежды Васильевны. После года практики Антропов был приглашен на «Надеждинский», названный именем Наденьки, прииск младшим инженером. На правах хозяйской дочери и единственной наследницы, Наденька быстро подчинила Вику, ничего не имеющего, кроме диплома и привлекательной наружности. Эти права она сохранила и до сего дня.

Привычка — прививка. Так было узаконено, что Антропов не перечил жене в выборе ее знакомых, редко возражал, когда она мечтательно направляла раздумья в прошлое и хранила несуразную мысль — попасть за границу, в большой культурный свет, где получила бы настоящую оценку своей красоте и темпераменту.

Сегодня Антропову все это претило, поднимало ворохи бессвязных мыслей.

— Скажите, Виктор Сергеевич, тяжело весит этот иностранный спец? — прямо спросил Гурьян.

Антропов растерялся, побледнел, как мальчик на экзамене.

— Затрудняюсь ответить вам…

— Напрасно… Разве не вы подпирали его своими плечами. Ведь нам все известно, как вы прокатили его план о постройке насосов, но почему-то не настояли переделать насосную камеру.

— Это дело главного инженера… Ошибки творили даже боги…

— Ошибка ли здесь?

Проснувшись в половине девятого, инженер вспомнил эту мучительную беседу. Он видел, что новая администрация все перетряхивает по-новому, что и ему нужно как-то перестраиваться.

Инженера охватило необъяснимое отчаяние. Вчера Гурьян опять говорил о возобновлении постройки обогатительной фабрики и недвусмысленно намекнул, что руководство постройками будет поручено ни в коем случае не Гирлану.

Антропов спустил с кушетки босые ноги и закурил. В голове будто перекатывались свинцовые пули. Слышал, как в спальне зашумело шелковое одеяло, скрипнула сетка кровати.

— Встал, Вика?

Голос Надежды Васильевны ломался спросонья.

— Да… А ты почему рано поднялась?

— Так что-то… Дай, пожалуйста, папиросу.

Он расчесал пальцами скатанные волосы и зашуршал ногами по медвежьей шкуре.

Испорченное красками лицо жены, с бледной синевой под глазами, выглядело дурно, вызывало брезгливость.

— Ты нездорова?

Она смотрела через красный кончик папиросы в отсвечивающий от солнечных лучей потолок и сжимала влажные глаза.

— Знаешь, Гирлан привез много новостей из центра, — вспомнив о подарках, она сладко потянулась.

— Ты разве была у него? — Инженер пытливо взглянул на жену.

— Нет, встретилась случайно, — Она сдунула пепел с папиросы. — По железной дороге толпы нищих… Вся Украина…

— Только это? — Инженер нетерпеливо дернул белесыми бровями.

— А что же еще… Мы, Виктор, здесь досидим до голодного бунта. Кстати, я не понимаю, почему ты сторонишься Гирлана? Ведь, кажется, совершенно понятно, что с нами здесь рассчитаются, а у Гирлана в Нью-Йорке свое дело и прекрасные связи.

Антропов медленно зашагал в свою комнату. Возражениями он боялся вызвать новый семейный скандал. Но жизнь напирала, жизнь, как весенняя вода, ломала плохо огороженную усадьбу семейного мирка и быта. Он колебался внутренне, путался в словах и поступках. Нужно было сделать выбор. Закрадывалась надежда повлиять, перевоспитать жену.

— Надюша, — начал он тихо. — Ведь капитал и свет, о которых ты мечтаешь, — ерунда. Я не спорю, может быть, у Гирлана есть кое-что. Но у нас с тобой что? Твои украшения? А, с другой стороны, я не вижу необходимости расценивать здешнюю обстановку по-твоему. Подумай, служить мне придется одинаково. Но здесь есть разница в отношениях к человеку, и к специалисту особенно. Чем тебе и мне плохо? Здесь меня поощряют пока, а там неизвестно, что будет. Я склонен верить, что там промышленность и сама по себе система владельцев ее вырождается, а здесь есть много нового, значительного.

Надежда Васильевна мелкими беличьими зубами кусала губы вместе с пожелтевшим мундштуком папиросы. Лицо ее перекосилось в судороге: это был признак гнева. Она приподнялась с подушки — сетка кровати зазыбала маленькое изнеженное тело. Визгливый голос женщины резко прошиб тишину квартиры.

— Ну и сиди здесь. Сиди и братайся с Гурьяном и Стуковым… С этой породистой маткой Вандаловской. Жди, пока приглушат голод или японцы. Небось другие умнее тебя…

Антропов, горько улыбаясь, хотел поймать жестикулирующую руку жены, но Наденька бешено оттолкнула его в грудь и полуголая, с взлохмаченными волосами выбежала из спальни.

«Кто другие?» — кольнуло в сердце Антропова.

6

Инженер вспомнил о заседании проектной бригады по развертыванию зимних подготовительных работ. Он наскоро выпил чай и, повязав галстук, вышел из квартиры. Антропов опоздал и тревожился.

Бригада уже работала. Бутов вытащил из карманов золотые часы, которыми был премирован год назад, показал их инженеру. Сидевший рядом с Гурьяном Костя улыбнулся Вандаловской.

Доклад делал Гирлан. Коверкая русские слова, он доказывал необходимость слияния энергетической базы Улентуя с соседним Хилганским рудником. Из сказанного вытекало, что проблема «единого большого комбината» потребует усилия единой обогатительной фабрики и постройки узкоколейки по трассе Улентуй — Хилган.

Гурьян записал последние слова иностранного специалиста и, не поднимая головы, спросил:

— А чем вызывается это объединение?

Застывшие глаза Гирлана остановились на Вандаловской.

— Будет един машина, един руководство… Так решило «Главзолото».

Директор подошел к столу и взял географическую карту.

— А вот эти реки, болота и хребты? А расстояние около трехсот километров — это как? — Руки Гурьяна нервно дрожали.

Члены бригады потянулись к карте. Никто из них не заметил, как вошел главный инженер. Грубоватые пальцы директора скользили по хитрой паутине извилин.

Бутов не вытерпел:

— Да-а! — Слово это ударило, как брошенный с обрыва камень.

Туго обтянутые сероватые щеки Гирлана шевельнулись, но он джентльменски выпрямился и откинул тщательно причесанную голову к стене. Весь его вид говорил «Если не желаете слушать — наплевать».

Однако иностранный специалист не выдержал позы, когда Клыков подверг критическому разбору его план и историю постройки обогатительной фабрики. Сегодня он волновался. Острые глаза инженера жарко вонзились в лицо иностранца.

— Товарищу Гирлану более чем нам известна двухлетняя эпопея обогатительной фабрики, — начал он. — Вся эта история только тем и занимательна, что не успевают еще засохнуть чернила на одном проекте, как уже готовится второй и третий… А постройка стоит. Сначала проектируется фабрика на двести тонн суточной производительности, затем на пятьсот, а еще позднее — на тысячу. И теперь, когда здание фабрики выросло до крыши, когда сделаны заказы на оборудование, товарищ Гирлан предлагает новую комбинацию.

— А производственная программа чахнет, — поддержал Бутов. — Правильно… Чехарда!

Антропов видел профиль изрытого морщинами, подернутого серебряной щетиной бороды лица главного инженера. Клыков смотрел в итальянское окно на волнующиеся темно-бурой зеленью сопки и был загадочен, как они. Гурьян улыбнулся Бутову, скользнул взглядом по вытянувшемуся лицу иностранного специалиста. Клыков продолжал:

— По предполагаемому размаху работы нам нужна фабрика с пропускной способностью в три тысячи тонн, на таком типе и следует остановиться.

На улице Гурьян сказал Бутову:

— Видишь, как Иван Михайлович разошелся… А ты говорил…

— Черт их поймет… голову закружили эти спецы.

Глава шестая

1

Чад от гнилого хвороста, перемешанного с навозом, желтыми волнами вис над рудником. Чад вздымался к затянутому морозной индевью небу и исчезал в молочной мути облаков.

Так проходили ночи, а дни, считанные, как размеренные строки рождения, плавились в жарких схватках людей с природой. Из треста предупреждали, угрожали, предостерегали. Новая администрация, рудничная партогранизация и две тысячи шахтеров метались в кольце, в мучительной осаде со всех сторон.

За три недели до октябрьских торжеств на Улентуе создались ударные бригады шахтеров и старателей. Поделив на участки линию бремсберга, приискатели в поту, в криках, в перезвоне инструментов, под ледяным дыханием стужи углубляли канаву в груди сероглинистого увала. Земля упорно сопротивлялась мерзлотой, мелкими слоями камня, земля не хотела пускать людей к скрытым сокровищам.

На шум с сопок с грохотом откликались летящие по подвесным канатам бревна строевого и топливного леса. В сопках звенели топоры и пилы, с гулом и треском валились на мерзлую землю переспелые сосны, лиственницы, пихты.

На предназначенной для новых построек площади вздымались желтеющие широкобедрые яруса. Они выстраивались в порядок, напорно устремлялись к соединению с поселком. А в сумерках Яцков суетливо бегал среди грудившихся около шахт людей и женским голосом выкрикивал:

— Бутовская бригада!

— Есть.

— Пиши по кубометру на рыло…

— Мочаловская!

— По одному с соткой…

— Каширцева!

На двадцатый день канава пробороздила хребет от верха до ложбины, крутым склоном подошла вплоть к дробилке и рудохранилищу. Бригада Кости Мочалова в графике выработок за полмесяца заняла первое место после бутовской. Это было неожиданно для самих старателей. И разошедшийся Иван Морозов по этому поводу философски сказал:

— Корми меня, как коня, дык любова в землю загоню.

В ответ ему озорно посмеивались:

— Не пузырься, громобоец…

— Барина, поди, по ночам в молитвах поминаешь…

— Ша! — останавливал Бутов охочую до подковырок молодежь. И внушительно добавил: — Так человека к образу не приводят. Надо разъяснением и хлебом бить. Я раньше вас проклюнулся из материнского брюха и воспитание получил в скотопригонном институте. Жизни вы не знаете.

— Все равно, как зеркало, — подтверждал Морозов. — Они же слепые котята и ничаво не видели.

Впервые орловец понял, что за него заступаются по-настоящему, по-товарищески.

…Подача руды из главной шахты началась бремсбергом. Включение нового механизма отняло из поселка электроэнергию.

Но, помимо видимой экономии людской силы, этот способ дал возможность освободить конный транспорт.

Дробилки и бегунная фабрика впервые с основания рудника заработали с приличной нагрузкой. Главный инженер стоял с Вандаловской около бегунки, когда подошедший Гурьян лихо закинул на затылок шапку.

— Ну, как, товарищ Клыков?

Инженер снял очки, протирая их, часто замигал близорукими глазами.

— Такой способ механизации следует признать удавшимся, — с расстановкой ответил он.

— То-то. Но вы не забывайте, что отсюда мы соединим еще три шахты. Тогда эти калеки, — он указал на валявшуюся тачку, — пойдут собакам на спальни.

Директор встретился глазами с Вандаловской и почувствовал непривычный толчок в сердце. Что-то новое было сегодня в ее фигуре, в сверкающем взгляде, в звучном голосе.

Сторонясь от гремящего бремсберга, около стенки разреза пробрался Стуков, он махнул Гурьяну рукой и неистово крикнул:

— Вот как он прет!

Секретарь ударил шапкой о колено. Желтая пыль поднялась выше его бритой головы и исчезла, подхваченная ветром.

— Этого мало, — сказал Клыков. — При соединении остальных шахт с транспортером придется применить рудничные электровозы. Нужно немедленно делать заявки.

Он круто повернулся и направился к шахте «Соревнование». Стуков кивнул вслед:

— Такая башка богаче любой шахты, — он хитро улыбнулся директору. — А ты не втюрься в инженершу, смотри, Варя нашлепает…

Гурьяну вдруг сделалось весело. Он подхватил под руку секретаря.

— А знаешь, я тебе не говорил, как я вклепался…

— Ну?

— Ну, перед тем, когда я самородок нашел… и попал в кашу… — арканщиком чуть меня не заделали. Так вот, там была похожая на нее девушка, а я и сейчас путаю их…

Стуков прищурил глаза и после раздумья спросил:

— А Клыков-то, кажется, понял… или, как ты думаешь?

— Начинаешь шевелиться по-настоящему. Вот Гирлана я бы высадил в два счета…

— Ты прав. Тут, кажется, нехорошим попахивает.

…Пуск подвесной дороги и бремсберга поглощал целиком внимание. На Улентуе это нужно было отнести к событию. Старые шахтеры, теперь управители рудника, могли только мечтать об этом. Им казалось все дальнейшее ясным. Красивой пирамидой рисовалось будущее здание комбината. Но сколько предстояло трудностей и огорчений!

2

В квартире с криками и хохотом шалили Катя и Ленка. Ленка прыгала на кровати под одеялом. Колыша грудью, гладко причесанная Варвара клоктала, как наседка над цыплятами.

— Что это у вас?

Гурьян развел руки и заулыбался.

Вместо ответа Ленка заскочила на стол, затем кошачьим прыжком бросилась к отцу на шею.

Катя громко захлопала в ладоши.

И пока Гурьян умывался, Ленка брызгала ему в лицо, скакала вокруг по-сорочьи.

— Живая! Люблю ребят, — восхищалась Катя.

Варвара накрыла стол и с хитрецой повела зеленоватыми, ко всему недоверчивыми глазами.

— Надо заводить свово, — сказала Варвара. — Дело нехитрое.

— Мужа подходящего не подыскала, — усмехнулась девушка.

— Ой, не говори! Нынче парней нет, так на женатиков зарятся.

Варвара мигнула на утирающегося Гурьяна, но Ленка перевела эту мимику словами.

— Ай! — закричала она. — Папка за тетей ухазывает. Знаю, знаю, папка! Ты с ней в лес ездил на коне. И дядя Клыков ездил.

Катя поймала Ленку на руки и, зажимая ей рот, с изумлением смотрела на побледневшего Гурьяна.

— Это пакость, Варвара! — вспылил он. — Ты бы занялась какой-нибудь работой, чем киснуть и отравлять девчонку.

Варвара уронила в тарелку ложки.

С багровым лицом, сверкая маленькими глазами, она вызывающе пошла на него.

— А ты чего нарываешься? Чего очищаешь поганый хвост? Надоела законная жена, так полюбовницу завел. Почто не учил меня в пору? Теперь плоха стала, надоело по своей дороге ездить, так на чужую поманило. Подожди, сядешь ты с ней на пчельник!

Сжатые кулаки Гурьяна тяжелели от напора крови. Он боялся за свои нервы, в округлившихся от изумления глазах Кати искал поддержки.

Лена поняла свою оплошность. Она кинулась к матери и отчаянно начала толкать ее худыми ручонками.

— Ну, мама же! Ну, перестань!

Гурьян опустился на стул. Он задохся. Все — сплетни, подозрения насчет Вандаловской, завистливые смешки, намеки на ее какое-то прошлое — замутилось в мозгу, как грязь в луже.

Варвара сорвала злобу, опомнилась. Под ногами у ней, ухватившись за юбку, кружилась Ленка, а от порога пылали негодующие черные глаза Кати. До появления Вандаловской Варвара устраивала Гурьяну сцены из-за других женщин. Кате хотелось все напомнить этой обезумевшей от ревности женщине, ободрить Гурьяна, но она считала неудобным вмешиваться в семейные дела. Гурьян сидел, низко опустив голову, и это напугало Варвару. Он не уговаривает, значит, не нуждается в ней.

— Ну, садись обедать, — всплакнула она. — Карахтер мой ты не жалеешь.

Катя круто повернулась и хлопнула дверью.

3

Бостонка выбрасывала последние экземпляры многотиражки. В наборном цехе и машинном отделении толкались в давке рабочие. По длинному коридору встречным валом шумели комсомольцы. Двери скрипом жаловались на неуемную их молодость. Рабочие пачками расхватывали газету, когда рыжеволосый бостонщик, он же наборщик, Агафонка Лапша, отвертывался в сторону.

— Эй, к ядреной бабушке, дорогие товарищи! — выкрикивал он писклявым голосом.

В соседней комнате усталый, но не покинувший поста, Пинаев — секретарь ячейки горного цеха, редактор, штатный докладчик, сочинитель лозунгов — сидел с помертвелым лицом и опустошенными глазами.

Из комнаты уносили знамена, флажки, лозунги, плакаты. В окно было видно, как над поселком, над конторой и над шахтами легкий ветер колыхал красные полотнища.

В сумерках рудник умолк. Бремсберг замирающе лязгнул тяжелыми цепями. Ему грохотом откликнулись летящие по воздушному мосту последние бревна, и над рудником протяжно завыла гнусавая сирена.

Катя влетела к Пинаеву в клубах холодного воздуха. Тугие щеки девушки светились кроваво-яркими лепестками, а глаза сверкали блеском спелой черемухи. Она со всего плеча бросила на стол измятую газету.

— Пашка, а почему в списке премированных нет Мочаловской бригады?

— Значит, не поместили. — Он смотрел отупело.

— Но ведь намечали. Это безобразие! Даже Косте не дали.

Ты иди в комиссию.

— Теперь поздно… Ты только о Косте…

— Вот здорово! Мы столько обрабатывали старателей. Нет, я сама побегу к Гурьяну.

В коридоре девушка столкнулась с Мочаловым. Он, повернув к лампочке газету, рассматривал жирно напечатанный список. Костя заметил Катю, но не остановил ее и отвернулся.

Утром мороз уменьшился, но усилился ветер. Он кружил над рудником серые клубы снега, уносил в тайгу перемешанные звуки гудков, духового оркестра и человеческих голосов. К конторе кучками подходили рабочие, а отсюда человеческая лава разливалась, ширилась до ярусов, к бегунной фабрике, к ложбине. Она тесно окружала красную трибуну.

С копра шахты «Соревнование» под гигантской цифрой «шестнадцать» красовались фигуры рабочего и красноармейца, нападающих на жирного попа, капиталиста и фашиста. Но радость праздника была омрачена. Грузовики пришли из деревень порожними. Старатели, глубоко обиженные, не приехали. Катя металась по рядам шахтеров, кого-то искала блуждающими глазами. На крыльце конторы ее остановила Вандаловская.

— Катюша, ты чем встревожена?

— Да как же, Татьяна Александровна! Старателей из премиальных списков выбросили. Это головотяпство даром не пройдет.

Вы не видели директора?

— Он в кабинете. Но как это получилось?

Гурьян сидел в окружении Бутова, Стукова, Клыкова и других. По озабоченному лицу поняла, что директору мешают, и завернулась за широкую спину механика Зайцева.

— Ты чего располыхалась? — заметил ее Стуков.

— Я насчет старателей, — голос оборвался.

— Знаем… Иди скажи Пинаеву, чтобы начинал.

Колонны двинулись под дребезжащие удары оркестра. Черная лава петляла вокруг построек рудника. Передние уже поднимались к первой шахте, а к задним все еще приставали хвосты. Последними трескотливо пробубнили пионерские барабаны. Концы процессии загнули кольцо, а затем огромная живая петля развернулась. К трибуне вел забойщиков Бутов.

Знамя комсомола несла Катя. Глаза ее беспокойно скользили по встречным лицам. На отшибе, забравшись на ярус, хмуро стояла группа старателей, но Кости среди них не было.

Митинг открыл Стуков. С обнаженной головой, он повертывался во все стороны, говорил о достижениях Советского Союза и Улентуя. Бросал он те лозунги, которые Катя писала накануне. Но сегодня они не доходили до сознания, путались, теряли силу, не зажигали.

Выделяясь из толпы женщин, Татьяна Александрона подошла к девушке и взяла ее под руку.

— Хороший подъем, Катюша, — шепнула она. — Ободритесь, все поправится.

Вандаловская оглянулась на послышавшийся сзади смех.

На крыльце конторы, кутаясь в меха, рядом с Гирланом вертлявилась Надежда Антропова. Палантин из цельного голубого песца закрывал лицо инженерши до носа. Гирлан, в теплой шляпе и коротком пальто, напоминал петуха, увивавшегося вокруг хохлатки, не в меру заросшей перьями. Иностранца колотила дрожь.

— Какая старомодная безвкусица, — брезгливо сказала Вандаловская. — Сам Антропов недурной человек, а жена — безобразно легкомысленная.

— Выдра крашеная, — бросила Катя.

Наблюдавший за ними Антропов вяло поклонился и отошел от жены.

Сзади Вандаловской и Кати давали оценку Надежде Васильевне два забойщика.

— Глянь, как разрисовала карточку-то…

— Наверточка, одно слово.

Речь Гурьяна покрыл грянувший оркестр. Флейта фальшивила, нарушала мелодию. Бутов, как тяжеловоз, протопал впереди забойщиков, весело взбросив глазами.

Катя передала знамя Пинаеву и торопливо застегнула тужурку.

— Ты куда? — удивился он.

— Заболела.

Она рассекла ряды и выбежала на опустевшую площадь. Дома, не раздеваясь, свалилась в постель и ткнулась лицом в подушку.

4

Старатели загуляли с вечера. До появления Кости Алданец привез газету и на всю улицу прокричал:

— Ублаготворили, чем ворота запирают!

Бурная, как горные реки в половодье, сборная ватага повела наступление на шинки, на мужицкие хаты, где пахло водкой. Гармоники заскрипели по деревням, как коростели на болоте. Обидой и болью вырывалась из пьяных глоток ядреная похабщина. А в избах, вокруг выставленных на средину столов, закипела ножевая картежная игра.

В унавоженном переулке под оголтелый лай встревоженных собак и рев людей два милиционера барахтались с мертвецки пьяным Ларькой Супостатом, Ветер трепал косматые белесые волосы парня.

— Уйди! Взятку вам! Не смажу, гады! — выкрикивал он, брызжа слюнями.

Алданец лихо подзадоривал:

— Так, Ларька. Не давай. Самим мильтонам охота лакнуть.

Костя рывком оттянул Супостата из круга, но сзади его по-медвежьи облапил Морозов.

— Эй, бригадир разнещастный! — заскулил орловец. — И где же твоя премия? Не, брат, видно, нашей лафы не найдешь ни у Егория храброго, ни у кого другого. Чем мы качнули перед шахтерней? А? Вот как они нам подмогнули.

Темным и жутким, как осенняя ночь в тайге, показался Косте тугодум орловец. А рядом Алданец наставлял окружающую молодежь:

— Нет, братишки, всяк живет на свой живот. Поверили, дурачки, а им и удружили кол в затылок. По мне хоть капитал, хоть социализма — одна масть. На кой волку хата, когда из него самого шубу сошьют какому-нибудь буржую из товарищей.

Костя рванулся, но Морозов удержал его и затащил к себе.

За столам с чернявой вдовой Микитишной, известной старательскому люду своей женской податливостью, сидел захмелевший Хлопушин.

Ларьку развезло. Он тычмя ударился толовой в железную печь и уснул на полу.

Орловец и Хлопушин зажали Костю с двух сторон, сдобная Микитишна подкрошила соленых огурцов. Парень заколебался — обида была велика. Никогда еще он так остро не чувствовал себя обойденным и униженным. И кем? Теми, в дела которых в первый раз в жизни искренне поверил. Костя знал, что теперь нельзя будет не только удержать бригаду, но и показываться на глаза старателям.

— Чекалдыкни, браток, — маслил Хлопушин. — Осади вот стаканчик и живо отдерет от нутра.

— Охаилн нас, и плевать, — говорил орловец.

После первого стакана боль не утихла. Наоборот, Костя почувствовал, как грозной мутью в памяти всплывала вся горечь, накопленная за годы беспризорничества. Он ударил кулаком по столу, на котором загремела посуда.

— Налей монаха!

Из избы вышел, пошатываясь. На краю деревни, будто из-под земли, вырывались голоса. Вспомнил, что устраиваются вечерки. В воспаленном мозгу молотком стукнуло:

«Подраться».

Выписывая ногами зигзаги, он добрался до избы и, расталкивая плечами таких же пьяных старателей, вломился в дверь. От спертого воздуха, тесноты и надсадной песни потолок избы готов был взорваться. При появлении молодого баского приискателя деревенские парни нахмурились, а девки грянули еще оглушительнее.

Играли в «соседи». Парень в красной рубахе щелкал по полу ременным поясом и спрашивал ребят, держащих на коленях разопревших девок.

— Доволен сосед соседкой?

— Доволен…

— Кажи свое удовольствие.

Парень три раза взасос целовал девку. А если был недоволен ею, то менял на другую. «Староста» в красной рубахе вытягивал девку ремнем по спине и отходил «о второй паре.

Костя пробрался в передний угол и сорвал с колен сухощавого веснушчатого парнишки присадистую девку.

Мальчишка загнусил. За него вступился «староста», поднялись с лавок выпившие парни. Девка делала вид, что хочет освободиться и с хохотом кричала:

— Ой, заездили! Ой, дурной лешак!

Веснушчатого парнишку подтолкнул появившийся Алданец:

— Смажь!

Мальчишка замахнулся, но от встречного тумака Кости ударился головой в простенок. По избе рев:

— Наших бить!

— А, шпанка!

— Полосуй, паря… Звали их сюда, сволоту!..

Костя с пеной на губах ринулся на Алданца-подстрекателя, но сзади его ударили по голове бутылкой. Брызги стекла и самогона звонко ударились в низкий потолок, В этот же миг погас свет.

Крепкие кулаки ребят молотилами обрушились на Костину голову.

Его быстро смяли на пол, били каблуками. Но все же, сквозь стук, хрипение и остервенелый мат с улицы расслышал голос Морозова.

Снаружи по окнам ударили тяжелым стягом, и новая волна топота и рева покатилась из опустевшей избы по двору, по всей деревне.

5

Главный инженер получил предложение треста о переходе на работу в горный институт и уехал в краевую контору за три дня до праздника. Ему было поручено оформить заявки на необходимые агрегаты для электростанции, бремсберга и бегунки. Гурьян не хотел, чтобы Клыков сделал доклад без него, но скандал старателей задержал директора на целую неделю. По деревням, по зимовьям был наряжен отряд милиции для искоренения шинков. Катя, Пинаев и Стуков беспрерывно проводили собрания. Десяток старателей и пятеро деревенских парней были арестованы. В приисковую больницу вместе с Костей положили раненных ножами Морозова и Супостата.

И когда обросшие, похудевшие и мрачные после перепоя старатели снова вышли на работу, Гурьян собрался в дорогу. Вечером он зашел к Вандаловской неожиданно. Она мылась и не закрючила двери. Накинув простыню, Татьяна Александровна прыгнула за перегородку, где стояла кровать.

— Нельзя!

Она торопливо натягивала одеяло. Посредине комнаты стоял таз с парящей мыльной водой.

— Вы мылись? — Гурьян смутился.

— Да отвернитесь же! — настойчиво крикнула она, шурша одеялом. — Как вас занесло?

Татьяна Александровна хлопала крышкой чемодана, шелестела бельем. Босые ноги глухо и мягко шлепали о пол.

— Ну, можно.

Гурьян повернулся и виновато заулыбался. Смуглое его лицо густо забурело. Перед глазами все еще стояла обнаженная, розовая, будто выточенная, женская фигура.

— Проходите, вот туда.

Под ее пальцами щелкала кнопка.

— Обувайтесь, а то пол холодный, — заботливо посоветовал директор.

— Пустяки, ведь я занимаюсь физкультурой и не особенно боюсь простуды. Сибирячка, поди, — усмехнулась она, натягивая туфли.

Смотреть друг на друга все же было неловко. Она накинула на плечи шаль и привалилась к стене, завешанной ковром.

— Завтра едем, — начал Гурьян. — Собирайтесь со всем вооружением и двинем часов в восемь утра.

— Как, разве и меня берете? — удивилась она.

— Да… Придется давать объяснения по сметам и расчетам.

— Но ведь там Иван Михайлович…

— Иван Михайлович само собой, — Гурьян заглянул в ее глаза и громко выколотил трубку в медную пепельницу. Вандаловская сдвинула плотные скобки золотистых бровей.

— Не думаю, чтобы он оказал серьезное сопротивление, тем более, когда у нас на руднике перелом в лучшую сторону.

— О сопротивлении нет речи… Но разве не знаете, что его берут от нас.

— В первый раз слышу. Что случилось?

— Ничего особенного… Пригласили на академическую работу.

— И вы не протестуете?

— Думаю, но едва ли из этого что-нибудь выйдет… Кажется, Иван Михайлович сам просился к ним.

Вандаловская задумчиво смотрела в одну точку.

— Знаете, здесь кем-то распространяются слухи, что я строю карьеру, во-первых, на том, что будто бы игнорирую технический персонал рудника, и, во-вторых, ищу сближения с вами. Конечно, все это пустяки, но может получиться междоусобица, вредная для дела. — Она рылась пальцами в коробке с папиросами.

— Басни, — резко отрубил Гурьян. — Я тоже слыхал. Говорят даже, что вы дочь бывшего золотопромышленника, оттого и получили заграничное образование. (Он умолчал о скандале с Варварой.) Вот с этой поездкой опять начнутся вздохи о замене вами Клыкова.

— О чем вы? Какая замена?

Татьяна Александровна насторожилась и уронила в колени пепел.

— О том, что Клыков для нашего дела устарел. И мы, большевики, такие выводы сразу превращаем в действие, без особенных драм. Вот как дело обстоит, по правде говоря.

Она что-то хотела оказать, но под окном послышался топот и голоса шахтеров.

— Смена, — сказал Гурьян, застегивая легкую оленью доху.

Он протянул руку и неожиданно спросил: — А где ваш муж, Татьяна Александровна?

Вандаловская опустилась на кровать и широко открыла глаза. Гурьян понял свою опрометчивость.

— Муж? — она оправила сарафан, пряча оголенную, сверкавшую белизной ногу. — А разве я вам не говорила? Он погиб на Уральском фронте еще в двадцатом году.

Гурьян шел домой неторопливо. На своих извилистых дорогах он много видел женщин, и так случилось, что ни одна из них не привлекала его. Здесь же было что-то необъяснимое. «Неужели влюбился?» — думал он.

6

Катя вошла в белом халате. Бледно-голубые стены палаты скрывали ее фигуру. И Косте показалось, что к нему приближаются только смородины глаз и яркий рот девушки. Она беззвучно села на стул и положила на бритую голову парня теплую, слегка дрожащую руку.

— Ну, как ты?

Костя ожидал, что эти опечаленные глаза вот-вот брызнут слезами, загорятся упреком. Он не выдержал взгляда Кати и тихо ответил:

— Хорошо… хотел выходить, да не выписывают.

— И волосы такие хорошие остригли. А я сейчас была у Морозова и Ларьки. У Супостата дела немного хуже. Ваши все вышли на работу. Теперь у нас три шахты переведены на две смены.

Костя поморщился от боли. На мгновение ему представились захлебистые звуки гармошки, звон разбитой бутылки, озлобленные выкрики парней. Поняв его, Катя продолжала.

— Кое-кому отломилось за это головотяпство, — она веселее взглянула в побледневшее лицо Кости, — тебя костюмом премировали. У меня дома и лежит, поправляйся скорее.

— Все волына. — Он повернулся и виновато поднял влажные глаза. — Я теперь много думаю. Совестно. Как только поднимусь, пойду проситься к Бутову.

— Чего совестно? — не поняла она.

— Всего совестно… и тебя особенно. Опять же Нил может не принять за такие художества.

— Примет, Костя. Я сама пойду к Гурьяну.

Она взяла его отмывшуюся, исхудалую руку, сквозь сероватую кожу которой выступали синие жилы. Но говорить дальше им помешала сиделка. Катя вытащила из портфеля пакетик с конфетами, папиросы и все это заботливо положила в тумбочку.

…Она посещала Костю ежедневно. Несколько раз к нему заходил Пинаев и другие ребята, руководители комсомола. Костя в эти дни действительно передумал много и заключил, что и люди, которых он привык расценивать с подозрительностью бывшего беспризорника, и вся жизнь повернулась к нему другой, более понятной стороной.

Слухи о расширении рудника, о найме свежих рабочих проникли в больницу, это были даже не слухи, об этом Костя прочел в многотиражке. Он радовался новшеству, вопреки недавнему, прошлому, чувствовал пульс рудничного строительства. Катя носила ему книжки, снабдила словарем. Тишина и покой больничной обстановки впервые позволили парню оглядеться. В упрямую голову с жаром лезла мысль.

«Неужели я хуже других? Неужели не осилю учебы, не перешагну в настоящую жизнь?»

Яснее и глубже осмысливал он и целеустремленность ведущей силы рудника — шахтеров, за несколько месяцев трудом и волей сделавших чудеса. Смешными и противными казались теперь разгулы заматерелых бродяг-старателей, отживающие нравы которых еще недавно воспринимал как своеобразую героику. Больше прежнего думал о Кате. Закрывая глаза, он видел себя то за учебным столом, то в семье вдвоем с ней, здоровой, постоянно кипучей, как горные родники, то брал призы в забоях. Мечтания парня не иссякали.

7

В конце четвертой недели Костя окреп. Доктор разрешил ему прогулки на воздухе. В первый же день он повидал Катю, Пинаева и сходил в шахту «Соревнование». Молодежь встретила его смехом. Но шутили не зло.

— Одыбал!

— Герой!.. Видно, от нашей спины и стяг отскакивает…

— Ну, ну… Подымайся. Без тебя сухо.

В больницу он вернулся с пылающим ожившим лицом, а темные глаза сверкали победоносно. Переодев халат, он направился в палату к Морозову и Супостату. Раненный в бок ножом, Ларька сильно похудел, был желт, вял и угрюм. Морозову прокололи пах, но тот даже посвежел и раздобрел. От раны осталась лишь тонкая бороздка, покрытая синеватой молодой кожей.

— Хоть бы саданул, как следоват, а то чиркнул шилом, змей, — беззлобно рассказывал он. — Зато и навтыкали им мы, аж спасу нетути. Да если бы они меня оглоблей не окрестили, ни за какие не опрокинули бы нашу стенку. А все Алданец. Я иш-шо с ним ударюсь.

— И все это муторно, — брезгливо скривил губы Костя. — Грязь это, не жизнь, — повторил он слова Кати. — Теперь я никуда отсюда не поеду.

Коровьи простодушные глаза орловца полезли на лоб.

— Как так? Ты ряхнулся, парень!

— Я иду к Бутову в шахту и вам то же советую. Ты мужик не лукавый, только зря к барину тянешься, сам себя на смех выводишь.

Морозов повесил голову, долго и тяжко сопел, раздувая ноздри, а затем сказал:

— Оно, знамо, шахтер жирнее жрет, но только мне плотничать сноровнее. Я, братки, зря с этой шестеркой толкусь, ведь у меня руки золотые.

— Ну и что же, — оживился Костя. — С весны здесь такие постройки начнутся, что тайга закашляет. А ты брось артель. Все эти хлопушины, Алданец и ихние лизоблюды — гнилая картошка, которую не сегодня-завтра выкинут в яму. У Хлопушина в деревне халупа и хозяйствишко, за ним не тянись, а Алданец — навсегда отпетый вор.

У Кости на лбу росными крупинками выступил пот. На него, улыбаясь сухими синими губами, смотрел Супостат, этот таежный беспризорник. Скитальческая жизнь Ларьки была отмечена не одним уже ножевым шрамом, хотя и прожил он всего двадцать лет.

Глава седьмая

1

В помещении краевой конторы можно было заблудиться и не приискателю, проживавшему в тайге безвыездно десяток лет. Четырехэтажное розовое здание выгодно выделялось среди окружающих построек и было видно со всех ближайших кварталов. У трех подъездов перефыркивались с автомобилями рослые, крутошеие рысаки. Кучера в длинных собачьих дохах сонливо разминали ноги, обметали снег с лошадей и санок. Огромное здание, пересеченное коридорами, лестницами, закоулками вмещало больше тысячи служащих и рабочих; оно было сложнее любой шахты.

— Какая каша! — Глаза Гурьяна широко открылись на швейцара и Вандаловскую. — Татьяна Александровна, да здесь столько же, как на Улентуе, рабочих.

— Приблизительно да…

В модном длинном платье и с гладкой прической она напоминала Гурьяну артистку, которую встречал где-то на сцене. Вандаловская впереди его поднималась на лестнице, слегка раскачиваясь, высоко подняв голову.

Клыкова в техническом отделе не нашли. Кто-то из работников треста, любопытно рассматривая приезжих, коротко сообщил:

— Инженер Клыков откомандирован в горный институт на академическую работу.

— Скоро! — Гурьян сдвинул густо-смолевые брови. — А где он сейчас?

— Вероятно, наверху или в институте.

— Вам известно, как разрешился вопрос о строительстве на Улентуе? — опросила Вандаловская.

— Передан в инженерную секцию, — спец торопился, отвечал нехотя.

— Значит, провалили?

— Как вам сказать…

Угловатые плечи служащего дернулись, он взялся за телефонную трубку.

Гурьян злобно рванул загремевшую защелкой дверь кабинета управляющего, но его остановил бородач в старомодной длиннополой поддевке…

— Очередь, товарищ!

— Иди-ка ты подальше!

Швейцар растерялся, а Вандаловская усмехнулась. Смелость Гурьяна нравилась ей.

Красный стол плотно огородили посетители, и до улентуйцев очередь дошла только через час. Широкоплечий коротыш-управляющий остановился на них усталыми глазами. Он был немолод, этого не скрывали ни светлый костюм, ни гладко выбритые рыхлые щеки.

— Товарищ Степанов? — спросил Гурьян.

— Он самый… А в чем дело?

Гурьян шагнул к столу.

— Я — Нарыков, директор Улентуя, а это инженер Вандаловская.

— Знаю, знаю. Садитесь. Ты, кажется, и основатель рудника?

— Не основатель, а первый разведчик и шахтер, — поправил Гурьян.

— Ну, это все равно, — Степанов потер ладонями лоб и блекло-серыми глазами рассматривал посетителей. — Слушали мы доклад вашего главного инженера. Что-то вы того… завернули там по-наполеоновски…

— А почему не по-большевистски? — хмуро перебил Гурьян.

Степанов помотал безволосой головой.

— Десять миллионов на один год и почти на основании только одного желания, это, знаете, товарищи, — фантазия.

— И ты срезал сметы? — Гурьян был близок к вспышке, но Степанов мягко положил широкую руку на красное сукно.

— Послушай лучше… Материалы переданы в специальную комиссию. Но, видимо, придется здорово подсократить ваши планы. Разгон большой взяли, а золотом там что-то плохо пахнет. Ты должен согласиться, что целесообразнее забивать средства там, где имеются проверенные месторождения.

Гурьян резко отдернул плечо и взглянул на Вандаловскую, — она дрожащими длинными пальцами вырывала листки из записной книжки.

— Значит, и тебе втерли очки почтенные специалисты? — уже не мог сдержаться. — И что вы твердите! Опросить бы, как эксплуатировался Улентуй. Как у нас разведывали? Какой способ амальгамации? А я скажу, что искали плохо, анализировали еще хуже, и весь рудник строился как попало. Тут, я вижу, Клыков развел дипломатию.

Степанов откинулся на спинку мягкого кресла и махнул рукой просунувшейся в дверь голове. Он был удручен, как человек, который несколько дней назад считал, что один из сложных вопросов уже решен и возвращаться к нему не придется.

— Клыков отстаивал ваши планы здорово. Но он ученый инженер и понимает, что в воздух кол не забьешь… Потому он и осторожен… Иван Михайлович будет писать книгу об улентуйских месторождениях, а вы, прямо скажу, недооценили его как специалиста.

Гурьян зашагал по кабинету, крепко налегая на железные скобки каблуков.

— Он жаловался? И что же?.. Как-нибудь обойдемся без громких мировых имен. Но обижаться ему не на что…

Против обычая управляющий треста просидел в кабинете до шести часов вечера… Ответственные спецы треста возвращались на вечерние занятия. Здание обильно заливалось электрическим светом.

«A мы в шахтах лазим на ощупь», — думал Гурьян, сердясь на учреждение, которое казалось ему оторванным от жизни рудника.

— Значит, так, — говорил Степанов, — за половину сметы будем биться, а остальные пять миллионов пока придется вычеркнуть. Согласен?

— Пойду стукать повыше, — непримиримо ответил Гурьян.

— Смотри, хуже будет…

— Посмотрим…

Попрощались за руки.

2

В окна врывался шум большого краевого города. От грохота автобусов и грузовиков вздрагивали деревянные стены гостиницы. Звездным хороводом кружились на горной стороне электрические огни.

— Он думает, что даст только пять миллионов. Шутит! — Гурьян в синем отглаженном костюме, выбритый и помолодевший остановился в дверях. — Но пусть даже так. На первоначальное оборудование нам хватит, а дальше сами закричат о необходимости развертывания рудника. Вот увидите! Эти пять еще потянут двадцать в производство.

Вандаловская оглянула директора с довольной улыбкой. Гурьян похорошел, выглядел молодцом. Она стояла перед зеркалом. Золотистые волосы знакомо трещали под гребенкой. Модное шелковое платье мягко шелестело. Возбуждение Гурьяна передалось ей, наполнило внезапной радостью. Всмотрелась в смуглое, нестареющее лицо. Директор не был пьян.

— А наш ученый муж не подкачал, оказывается, но зачем-то нырнул в здешние трущобы. Не люблю шатких людей…

— Все-таки жалко, — заметила она, обтирая пудру. — Иван Михайлович унес большой опыт…

— Обойдемся как-нибудь. Пойдемте лучше в театр.

— В театр? А что там?

— «Князь Игорь».

— О, а я собралась к знакомым и побаивалась. Хотела вас звать.

До театра проехали на извозчике. Выходя из санок, Гурьян остановился. Около фонаря топтался сгорбленный старик в лохмотьях. Едва переставляя загнутые внутрь ноги и скрипя по снегу костылем, оборванец исчез в толпе. Густыми сивыми бровями, широким остовом плечей и клочковатой бородой нищий кого-то напоминал Гурьяну.

Действие уже началось, когда, заняв место, Вандаловская взяла соседа за руку.

— Вы дрожите. Что с вами?

— Пустяки… Это, кажется, тот старик, который привез меня в город.

Вечер для обоих был испорчен. Нахлынули воспоминания. И только в номере Татьяна Александровна, разливая чай, сказала:

— Нужно бы в постель, но у меня дурные нервы. Расскажите что-нибудь о себе.

— А что рассказать?

— Ну, как вы жили после этой истории с арканом. Ведь вы, говорят, были совсем первобытным парнем, сибирским медвежонком. — Она устало опустилась на кровать.

— Я и теперь люблю тайгу. А как я жил? Долгая песня. Сначала я попал на металлический завод, но проработал недолго. В декабре семнадцатого года дрался с юнкерами, а затем бил Колчака и Врангеля. В двадцать втором снова поступил на завод, но тут республика заговорила о золоте… Как видите, Митрофан Наганюк не зря указал мне Улентуй.

Татьяна Александровна вздохнула, закурила папиросу.

— Люблю сибиряков, — начала она. — За границей я ревела от тоски по нашим лесам и хребтам, хотя вообще-то не плакса… Особенно тянул Байкал. Ведь я выросла на Енисее и Ангаре…

Чай пили молча, курили. Глаза встречались в немом вопросе. Обоим хотелось узнать больше друг о друге, но разговор не ладился. Что-то оставалось недосказанным. Что-то ждало своих сроков.

— Пора всхрапнуть, — поднялся директор.

Вандаловская взглянула в окно. Над постройками желтком куриного яйца поднималась луна. На крышах голубели снега.

Гурьян разделся и, взяв газету, лег в постель. Но прочитанное осмысливал плохо. Он закрывал глаза и сквозь желтую, падающую на стол лунную тень видел одряхлевшее разбойничье лицо Митрофана, а рядом с ним улыбающееся — Вандаловской.

Директор выключил свет и повернулся к стене. Не помогло и это. Он поднялся и закурил, а затем откупорил бутылку коньяка, которую припас домой, и отхлебнул прямо из горлышка.

Город обволакивал серебристый туман. Напротив, с пожарной каланчи, мерцали фонари. Почувствовав головокружение, Гурьян снова лег, натянув на голову одеяло, пахнущее карболкой. Но под кроватью заскребла и пискнула мышь. Директор протянул около стены руку и провел по холодному полу. Через минуту мышь зашумела бумагами в другом углу, и Гурьян снова поднялся. Брезгливо сплюнув, он натянул брюки и подошел к залепленному снегом окну. Светло, — понял это, увидев террасу соседнего дома.

«Нервы… вот мерзость», — думал Гурьян, выходя из гостиницы. Влево, пересекая улицу, вздымались корпуса механического завода «Главзолото». Завод вырабатывал детали к агрегатам драг и обогатительных фабрик. Сквозь решетчатые окна с двух этажей зеленоватыми глазами смотрели на город многочисленные огни.

По улицам кружил снежную труху резкий ветер. Он шало разносил по пробуждающемуся городу лязг железа, грохот механических двигателей и стук колес курсирующего между цехами небольшого паровоза с двумя вагонами.

Завод жил и ночью. Гурьян взял пропуск в будке и прошел в сталелитейный цех. Он задержался в отделении механических конструкций. Здесь заступила на работу утренняя смена. Десятки универсальных заграничных станков останавливались поочередно. Грохот замирал, но усиливался разговор.

Около огромной детали, похожей на лестницу, столпились рабочие. Один конец этого чудовищного сооружения поднимался конусом к потолку.

— Что это? — спросил Гурьян у старика с острой сивой бородой, заметно любуясь многотонной махиной.

— Это черпанная рама, или, по-иному говоря, агрегат № 4. — Старик, видимо, гордился тем, что является участником сооружения столь громоздкого и важного. — Без этой оказии ни одна драга недействительна, — продолжал он. — Помаялись с ней, дай бог умному. Сорок инженеров над чертежами потели, а мы железа попортили вагоны. А все же добились. Первую раму год клепали, а шестую отстукали в один месяц. Вот чем пахнет практика и заграничные ставки. Около тридцати тонн тянет игрушечка-то.

— Нам скоро понадобятся такие штуки, — сказал Гурьян, когда старик запыхтел носогрейкой.

— А вы откуда будете?

— Я директор Улентуя. У себя мы тоже будем строить ремонтные мастерские. Нет ли у вас свободных мастеров? Мне бы подошли всякие.

— О-о! Чего захотел. В тайгу у нас мало охотников, милок…

Не сманишь…

— Я и не собираюсь, — осердился Гурьян и поспешно вышел из цеха.

Ему нужно было осмотреть на станции грузы для Улентуя. Взяв извозчика, директор привалился к облучку и посмотрел на реку.

По ней густо шла шуга. Ниже города льдины вздымались дыбом, образуя по заберегам торосы. Но фарватер бешено боролся и стирал лед в кашу. На другом берегу в маленькой гавани стоял на парах дежурный теплоход. Ангара вставала, грозя обычным здесь наводнением.

«А что, если наши грузы еще не выброшены из города», — подумал директор. Он взглянул на мост и заторопил извозчика.

На средине сгрудились автомашины, подводы и люди. Около будки ожидали рабочие с канатами и баграми. Они готовились снимать среднее звено моста и поглядывали на тяжелые проржавленные цепи якорей, которые натужно дрожали и гудели, разрезая наплывающие льдины.

Проверив накладные, Гурьян поторопился возвратиться в город. Но около хлебного магазина, где стояла очередь, директор бросил руку на плечо извозчика.

— Стой, парень!

Он заметил вчерашнего оборванца, подплясывающего от озноба, и направился к нему. На закопченной бороде старика болтались ледяные сосульки. Подняв выцветшие глаза, нищий попятился и запнулся о ступеньку крыльца.

— Узнаешь? — спросил Гурьян, осматривая рубище Митрофана. Тот тряхнул головой.

— Хошь убей — не помню. Подай, гражданин, на хлеб. — Рука нищего протянулась, к директору. — Не оставь, добрый товарищ.

У Гурьяна больно застучало сердце, губы искривились. «Какой ветошью стал ты, которого я боялся когда-то и считал героем», — подумал он.

— Нарыкова помнишь?

Старик зашлепал губами, оглянул оленью парку и развел руками.

— Стой, стой, сынок…

— Самородок мы еще нашли… в семнадцатом году…

— Гурьян! Свящик! — вырвалось у старика.

Глаза Митрофана расширились, подернулись мутью.

Он скрипнул палкой о снег и, покорно опустив голову, тихо сказал:

— В тюрьму, что ли, потащишь меня? Вали, там хоть отдохну в тепле и зароют бесплатно.

У Гурьяна подступили к горлу спазмы. Ночью он долго думал о старике, смутно надеясь получить от него ценные сведения по золотодобыче. Но сейчас эту мысль вытеснило простое человеческое чувство.

— Ах ты, чудак! Зачем ты нужен кому-то… Поедем, я отогрею тебя коньячишком. Видишь, до чего дожился.

Митрофан покорно пошел за директором. Он долго поднимал ноги через грядку кошевки и уже не старался рассматривать старого свящика.

Жители гостиницы с недоумением останавливались в коридоре, когда, стуча посохом, Митрофан прошел за директором в номер.

Гурьян бросил на стол рыжий портфель и подставил Митрофану стул. И опять чувство брезгливости и жалости закралось в сердце директора.

— Выпьешь? — спросил он, оттыкая бутылку.

— А ты не шутишь? — Старик оборвал с бороды ледяшку и открыл беззубый рот. — Значит, квиты? Ах, сынок!

— Противно, что ты так закончил, но старое не поминают. Пей, да расскажи, что с тобой тогда стряслось.

У Митрофана сверкнули слезы. В теплом помещении дрожь в его теле усилилась и руки не могли удержать стакана. Гурьяя поднес к облупившимся губам старика лафитник и вылил коньяк в рот.

— Эх, не доумился ты поискать нашу настоящую дорогу и простукал жизнь в карты.

— Верно… До самой могилы верно…

Митрофан опустил голову, пожевал губами.

— Дозволь закурить, сынок?

Гурьян протянул ему папиросы.

— Вали. Только лучше бы закусил сначала. Вот колбаса, хлеб.

— Это нам лишнее.

Старик тупо уставился глазами в пол, заметно опьянел. Гурьян резал хлеб.

— Слыхал про Улентуй-то? — спросил он, коверкая в зубах мундштук папиросы.

— Ать? Ты подсядь поближе. Ухо у меня стало фальшивить.

Это с тех пор, как Арлаха звезданул меня перчаткой в трактире… Два месяца в тюремной больнице пролежал я в те поры и тебя потерял.

— Вот как! Значит, тебя тогда не сцапали? А я спрашиваю, слыхал ты или нет про Улентуй? — крикнул на ухо Гурьян.

Старик поднял голову, замигал хмельными глазами и бодро поднялся.

— А ты не поминай! — внезапно рассвирепел он. — Знаю, что там капают, но они не доберутся до настоящего золота. Вот те крест! — Он размашисто ударил себя в грудь. — Митрошку бы они спросили, где золото лежит. Вот!

Гурьян улыбался. В порыве этот одряхлевший старик опять напоминал ему прежнего Митрофана. Он взялся за бутылку и налил коньяку уже в два лафитника. А старый приискатель, задетый за живое, заскрипев по полу еще не оттаявшими опорками, размахивал руками.

— Слыхал! — кричал он. — Много там перерыли, но не там, где положено. Дол ковыряют, а там шиш с перцем. Голову надо на другое место пересадить молодым-то копачам. Котловину не рыли? А помнишь три дерева на ветродуе, около гнилого ручья?

Гурьян поднес лафитник старику и удержал его за руку.

— Выпей, и поговорим толком. Ты зря ругаешь новых приискателей. Поедем лучше, я покажу там все наши дела и докормлю до старости.

Митрофан вылил в рот коньяк и, не морщась, поглядел на хозяина.

— Ты нешто там живешь?

— Я директор Улентуя.

— Эвона друг! — развел старик руками, почтительно садясь и кланяясь. — Дай копыто поцелую.

— Брось, — отдернул руку Гурьян. — Ты взаправду знаешь, что у Гнилого ручья есть золото?

— Головой ручаюсь, — опять выпрямился приискатель. Он, шатаясь, прошелся к порогу. — Эх, сынок, плохо ты тогда раскусил Кармелюка. Там еще курья с золотым дном лежит, но никому не велено черпать из нее. У, кабы подняться мне. — Митрофан сам вылил в лафитник весь коньяк и начал закусывать, мусоля колбасу.

— Если желаешь, поедем сейчас, — предложил Гурьян, соображая, может ли действительно поехать этот отживший старик.

Митрофан закурил и захлебнулся дымом.

— А што ж, для тебя могу, — ответил он, прокашливаясь. — Должен я тебе и все покажу. Начисто.

— Но ведь ты только говоришь, а на самом деле не поедешь, да и хвастаешь, поди.

Митрофан стукнул по столу кулаком и свалил опорожненную бутылку.

— Не веришь старому варнаку? И не надо! Ежели захочу, то сам поведу туда старателей и схвачу золотишка, как в амбаре. Я, брат, поклоны отродясь не бил. Вот поднимусь и к теплым дням нагряну с братвой.

По бороде старика скатывалась вода. Несмотря на вызванную вином смелость, он все же выглядел жалким. Через час Митрофан заснул, свернувшись прямо на полу, а Гурьян вышел из гостиницы и в конторе треста нашел Вандаловскую.

— Хочу увезти старика на рудник, — поделился директор. — Как вы смотрите на это?

— Производственные затраты будут невелики, — ответила она. — Только мало верится, что он найдет что-нибудь.

— Вот и я сомневаюсь… Но жалко, что он погибает на улице…

Директор, все еще колеблясь, прошел на склад и взял в свой счет полушубок, валенки, рубаху с шароварами.

— Вот тебе новое обмундирование, — сказал он, когда Митрофан проснулся. — Возьми мое белье и шпарь в баню. Через два часа мы выезжаем на станцию. Да закусил бы сначала, а то свалишься где-нибудь.

— Не хочу.

Митрофан, откашливаясь и болезненно морща опаленное морозами высохшее лицо, смотрел на пустую бутылку.

— Нет у тя больше? — кивнул он головой.

— Хватит, — строго оказал Гурьян. — Вот бери деньги на баню и поторапливайся.

Митрофан связал в узел свое отвратительное лохмотье, на котором директор заметил вшей, и надел новую шапку, валенки и полушубок. Необношенные валенки подвертывались под ногами, и старику трудно было шагать.

— Плох ты стал… — Гурьян проводил его до выходных дверей и в упор спросил:

— Вернешься или нет?

Митрофан мотнул головой.

— Смотри, я жалею тебя и хочу все по-хорошему. Помни…

В номер директора зашла Вандаловская.

— Все-таки решили увезти?

Гурьян подмел сор к порогу и начал укладывать вещи.

— Надует, хрыч. Сердце подсказывает, — рассмеялся он.

— А вы сами бы сходили с ним. Он куда отправился?

— В баню я его послал. Ведь с ним рядом сидеть страшно.

Вандаловская развернула утвержденные сметы и стала зачитывать вычеркнутые и сокращенные статьи.

Но Гурьян плохо слушал. Он смотрел в окно, в ту сторону, откуда должен идти обратно Митрофан. Теперь уже не жалость, которая охватила директора при первой встрече, волновала его. Гурьян все же верил, что старик может оказать руднику услугу, и возможность потерять его из виду усиливала беспокойство директора.

Вандаловская, глядя в бумаги, объясняла:

— Была на складах механического завода и не нашла для нас нужных материалов… Оставила заявку в техническом бюро. И чертежи оставила.

— О чем это вы! Надо оставить здесь своего представителя, иначе не выдерешь, — невпопад ответил Гурьян, занятый своими мыслями. — Оставьте записку Ивану Михайловичу, чтобы проследил…

В дверь просунулась голова прислуги.

— Извозец ваш подъехал, — сообщила она.

Вандаловская взглянула на часы.

— Да… пора. В нашем распоряжении полчаса, да еще на мосту может случиться задержка.

Гурьян сорвал с вешалки доху и с озлоблением сунул в рукава руки. — Надул, варнак! — выругался он.

Вандаловская поспешила в свой номер. На ходу попросила:

— Помогите вынести вещи.

По коридору гремели шаги. Люди торопились на поезд. Директор уложил в санки чемоданы и посмотрел на затуманенную улицу.

— Поторапливайся! — крикнул он извозчику.

Холодная волна резко хлестнула в лицо путников. По сторонам золотым потоком поплыли ярко освещенные окна и глазастые фары автомашин.

Гурьян долго оглядывался на гостиницу, а затем поднял воротник и, опустив голову, сердито засопел носом.

3

Растолстевший, с отвислым подбородком бухгалтер лихо отодвинул счеты и, дернув внушительными посеребренными бровями, басом крикнул навстречу входящему Стукову:

— Двадцать процентов не дотянули!

— А что это значит? — не понял секретарь.

— Это значит, что декабрьский план золотодобычи не выполнен только на двадцать процентов, когда все предыдущие годы дают недовыполнение пятьдесят с гаком.

— Стало быть, начинаем колотить по прорыву?

— Пока теребить только. — Бух важно крутнул в пальцах ус. — Да еще бегунка подводит. Посмотри, какие запасы — «Гора» — не провернули.

Рыжеволосый курьер с длинным носом, прозванный Кайлой, лукаво моргнул Стукову.

— «Гора»-то покель меньше твоего брюха, Самойлыч.

— Молчи, тупая кайла! — бухгалтер погладил круглый живот. — Тут дело завертывается, можно сказать. Когда это было, чтобы у нас зимой был запас на полмесяца работы дробилке и бегунам. Да если так пойдет, то нас и дымом с Улентуя не выкуришь (бух был патриот рудника и не любил перемены мест).

…Утром Пинаев разносил по шахтам газету с напечатанной сводкой. Громкий успех падал на долю шахтеров. Цифровой столбик старательской работы показывал снижение.

«Прогуляли», — с досадой думал Костя, подпрыгивая в кузове грузовика.

Он ехал в деревню. Из окон школы тускло падал свет на отшлифованную дорогу. На парадном крыльце толпились люди, узнать которых в темноте не мог. Костя соскочил и уперся носом в мерзлое стекло. Среди игравших в шахматы сидел Ларька Супостат и суетливо бегала Катя. Идти и ней после газетной заметки было стыдно. Старатели играют в шашки и читают книжки. «Это — победа», — думал он.

На старой квартире шумело сборище. За столом сидел Хлопушин с деревенским коновалом, прозванным Пирог с Шерстью, и тучным спиртоносом Сохатым. Сохатый и Пирог с Шерстью исподтишка скупали у старателей утаенное золото. У порога, закинув на приступок ноги, маялись с похмелья, клянчили спирта Алданец, Филя Балда и Цыганок. Они только что вышли из-под ареста. Приискатели хохотом поощряли разговор Хлопушина с коновалом. В заношенном нагольном полушубке, с сумкой на бедре Пирог с Шерстью раскидывал в стороны тяжелые черные волосы и совал за губы гарь из трубки. Спирт из стакана он тянул, как из соломинки…

Костя догадался, что между старателями и спиртоносами уже состоялась сделка.

Он зверьком смотрел из угла и не вытерпел:

— Ну и клуб здесь развели, дохнуть нечем, — сердито бросил, косясь на заснувшего Алданца. — Там люди книжки слушают, а здесь опять пьянка.

— Во, наставник! — поднялся Балда, но его остановил Морозов.

— Помолчи! — притопнул он. — Парень правду сказывает, по-научному. А науке я верю. Вот хочь бы касаемо меня и моей бабы, когда на нас надели какой-то сибирский хомут. Умирать срядились, а доктор подал снадобья, и как рукой сняло.

— Что правильно, то правильно, — вкрадчивым голосом поддержал Сохатый. — Но бывает и вредная научность-та эта. Вот, скажем, против религиозного культу идут, а я с таким мнением согласия не могу дать. Погода вот дует, а кто скажет, отчего это?

— Ты бы лучше о золотниках и спирте говорил, — уколол его Костя и вышел на улицу. Хлопушин стелил на пол свою дерюгу, когда Костя вернулся. Гостей в избе уже не было.

— Поди, поужинаешь? — спросила Микитишна.

— Не хочу, — буркнул он. — Дядя Иван, завтра тебе велели зайти в контору.

— В контору? Зачем?

— Хотят бремсберг защитить от заносов, так плотников им надо.

— Поденно или сдельно?

— Там договоритесь. Я тоже ухожу в шахту.

Костя завернулся в шубу, но заснуть долго не мог. Морозов тоже пыхтел трубкой. Хлопушин вслух мечтал о покупке хорошей коровы, вздыхал о домашних.

4

Станция плохо подавала энергию. Электрические лампочки мигали предутренними блеклыми звездами. Против каждого забоя одиноким красноватым глазом слеповала лампочка. Кто-то из забойщиков сравнил их с тлеющими свечками над покойником.

На глубине двух десятков метров Костя шел в шахту. Из «Пятилетки» подавали руду на вагонетках и сразу направляли на бремсберг.

Костя знал, что здесь еще недавно с потом, с треском сбруи, часто с увечьями, тратилась людская и лошадиная сила. У парня подгибались в коленях ноги. От природы он не был робким, но сегодня отчего-то брала оторопь. Под ногами, с боков и сверху вздрагивала земля. Подземные коридоры ему были знакомы, не раз бывал в них, но тогда все было проще, тогда руда из каждой шахты подавалась тачками к стволам и скрипучими блоками лебедок тянулась наверх в тяжелых бадьях.

Бутова Костя узнал по фигуре. Шахтер откидывал породу от стенки забоя.

— Пришел? — голос терялся в глуши подземелья.

— Пришел к тебе, дядя Нил…

Парень дрожал, как молодая лошадь, которую первый раз заводят в оглобли.

— Давай, давай, я давно тебя облюбовал. Тут надо силенку, сноровку, охоту — вот и хороший забойщик. У тебя все есть, паренек.

Костя осмотрелся. Забой шел горизонтально и удалялся от площадки, с которой подавалась к бремсбергу руда. Бутов объяснил:

— Видишь, жилы здесь переплелись не разбери-попало. Две пошли вон куда, а самая богатая, золотоносная, нырнула вниз. Здесь золото попадается по таракану, а другой раз и в тонне грамма не найдешь. Вот подгоним этот забой на несколько метров, и, видно, придется мастачить второй этаж. Только об одном хочу упредить тебя. Баловаться я в своей шахте не допущаю. Знаешь, у нас есть и такие ухачи, которые за голенищами и в карманах выносят руду наверх. Смотри, тебе я верю, а ежели што замечу — не пеняй, дружок…

— Я знаю, дядя Нил, — смутился Костя. — Сам из-за этого ушел от Алданца…

— Во, во! Так чтобы и здесь по чести. Теперь мы не у хозяина работаем, ты это раскумекай и не допущай охулки на свою шахту. А теперь давай учись.

Костя взял кайлу и, расставив ноги, замахнулся.

— Стоп! — задержал его Бутов. — Подбирай сначала канавкой вниз и таким манером иди кверху. Старайся, чтобы у тебя пласт летел наоткол. Подрезай и тюкай.

Старый шахтер искусно продолбил по низу забоя борозду и начал кайлить вертикально. Желтый сланец, перемешанный с серым кварцем, засверкал искрами, посыпался, зашуршал у Кости под ногами.

— Посторонись! — загремел сзади откатчик.

— Понял, — уверенно оказал Костя.

— Понял и — в час добрый.

Гордый сознанием своего мастерства и сметкой ученика, Бутов тряхнул кудлатой бородой.

— На эти вот трещинки тоже поглядывай, они легче отслоняют породу… Меньше пару отдашь…

Через несколько минут Костя сбросил полушубок. Намокшая рубаха липла к плечам. Изредка он посматривал на Бутова, стараясь подражать старому забойщику.

Но у Нила все время росла куча породы, а Костю подгонял молодой парень-откатчик, которого звали Кудряшом.

— Долби, долби, — торопил он, похрустывая лопатой. Кайла тяжелела в руках Кости, меткие и уверенные сначала удары теперь слабели. Он торопился и бил бестолково.

Бутов коротко бросал замечания:

— Снорови, снорови, парень!

— Куда кайлу загоняешь!

— Подрежь и руби так, чтобы за каждым разом отлетал шматок.

…Из шахты вышли по лестнице. В глазах у Кости темнело, плечи и руки тянуло вниз, будто за кожу налили свинца. Но он храбрился, гордый тем, что работает теперь в забое, главное, с Бутовым. В новом звании ему хотелось показаться всему Улентую.

— Ну и конище, — говорил он о Ниле, шагая рядом с откатчиком. — Будто чуть шевелится, а как тюкнет, так и есть.

— Забойщик с гвоздя, — вторил Кудряш. — С таким охота и работать.

— И я малость наторел, ведь ты меня только до обеда загонял, а после я не шибко поддавался, — хвастался Костя.

Кудряш на ходу обметал рукавицей стоптанные, еще деревенские бродни и белесыми глазами посматривал на нового забойщика.

Оба были плечистые, крепко увязанные в кости.

— Ты из деревни, Костюха?

— Ага… из Макруши… Но забыл ее…

— Чуть не земляк. А я из Лохматого Ключа.

— Домашность есть?

— Была одна лошаденка и ту на дорогу загнал. К хозяйству меня сызмальства не тянуло. Я хочу заработать денег и на учебу податься. Меня к этому давно поманивает. Еще отец покойник писарем прозвал.

— Ты хороший мужик, — весело сказал Костя, положив руку на ядреные крыльца Кудряша. — Будем работать вместе.

— Будем, — улыбнулся откатчик.

5

Из стволов шахт шумно выходила дневная смена. Навстречу ей дружно шагала ночная. Люди смешивались, были неразличимы в сумерках. Освободившиеся окружили инженера Антропова и Гирлана. Шахтеры поднимали головы вверх на третье звено стропил, седлом накрывающих разрез бремсберга. Наверху, обняв ногами бревно, громоздился Морозов. Ловкими ударами он загонял в петлю концы стропилин. Получались заячьи уши.

— Вот оно што обозначает! — самодовольно крикнул орловец, сползая на животе вниз. Морозов подошел к Гирлану и смешно скорчил рожу.

— А вы говорите в Америке… или как ее там… По вашей укаэке мы прорюхались бы до конца четвертой пятилетки, а по нашему планту через две недели — крыша. Вот завтра начнем на эти ребра заваливать плашняк и слизнем все, как сусло.

— Молодец, молодец, — похвалил Антропов.

Гирлан презрительно улыбнулся и направился к поселку.

Бутов подтолкнул орловца локтем:

— Так, так, товарищ. Ты, видать, не только драться умеешь. Понимай, понимай, как надо работать. — И Морозов понял его. Закинув на плечо топор, плотник высоко поднял голову и рядом с Антроповым пошел к поселку.

— Зачем этого кота здесь держат? — кивнул он вслед уходящему Гирлану.

— А кто же будет разъезжать в мягких вагонах и получать валюту? — пошутил Бутов и лукаво глянул на Антропова. — Дай ему квартирку в пять комнат с ванной, а он шляется, как гулевой конь.

— И верно, — подхватили другие.

— Что-то из построек у него ничего не растет.

— И расти не будет. Вон фабрику вороны обсиживают.

Антропов молчал, хотя и понимал, что рабочие вызывают его на разговор.

Обязанностей Гирлана никто по-настоящему не знал. Он числился служащим треста в должности специалиста по установке заграничных машин. В ведении иностранного специалиста находилось три рудника. На каждом из них он говорил по-разному, выдавая себя за инженера, рационализатора, специалиста по постройке обогатительных фабрик и эфельных заводов.

…Надежда Васильевна еще с вечера приказала прислуге приготовить обед на шесть приборов. На окна были повешены свежие занавески, а на столах появились хрустальные вазы с восковыми розами. Вещи эти, в том числе фарфоровая посуда, хранились издавна и извлекались из сундука только в особых случаях в именинные дни.

Были годы, когда Виктор Сергеевич с гордостью смотрел на Наденьку, ее глазами расценивал людей и вещи. Но сегодня он остановился на пороге столовой и недовольно поморщился. Чрезмерные заботы о Гирлане бросались в глаза, усиливали подозрение. В жизни их усиливалась трещина. Надежда Васильевна прошла перед ним в белом шумящем платье. От голубого абажура на нарядный стол падал облачный свет.

Инженер ощутил гадливое чувство. Оно подсказывало, что все это сделано не для него. Что от него здесь вообще скрывают, его терпят, как нечто чужое, но доходное. До появления Гирлана Наденька мало заботилась о нарядах, даже опустилась в этом отношении. Знакомые намекали Виктору Сергеевичу на ее неряшливость, на скрытую болезнь и прочее.

Инженер снял рабочую тужурку и подошел к умывальнику. Прислуга, кряхтя, вынимала из печи огромный пирог, обливалась потом.

— Паша, дай воды… Что это за праздник у нас?

Виктор Сергеевич подобрал рукава, посмотрел на свои испачканные руки и брезгливо дернул губами. Он вспомнил костлявого бескровного Гирлана (Антропов был сильный и недурной внешностью. Это он знал сам).

— Кто ее знает, — проворчала прислуга, — должно, гости какие-то будут. А тут дрова куражат, язви их.

Инженер прошел в кабинет. Из спальни доносился игривый голос жены. Без слов она напевала какой-то фокстротистый мотив.

— Да, Виктор! Ты переоденься, пожалуйста, — спохватилась Надежда Васильевна. — Паша, дай хозяину белье.

— Я должен пойти на службу.

— Вот еще радость!

Жена появилась в дверях и гневно обожгла мужа темными негодующими глазами.

«Муха в сметане», — вспомнилось инженеру.

— Ты шутишь или снова сцена? Как не стыдно! Сегодня такой день и вдруг эта служба.

— Но ведь я не могу… И ничего особенного не вижу в этом дне…

Антропов все же переоделся и, выпив рюмку водки, наскоро закусил хлебом с кетовой икрой. В мягком кресле сразу ощутил потребность в отдыхе, но, борясь с дремотой, взял газету.

…Гости пришли разом. Перебоев помог раздеться женщинам. Гирлан поцеловал ручку Наденьки, смотрел на хозяйку, как на куклу, только что принесенную из магазина.

Стол был накрыт Пашей с безукоризненным мастерством, и гости дружно принялись за кушанья. Больше всех пил, ел Перебоев. Он же начал разговор о перемещении Клыкова. Евфалия Семеновна вздыхала, заботилась о перевозке рояля. Но к концу ужина вниманием гостей овладел Гирлан. Он высокомерно поносил советскую технику.

Все время молчавший Антропов грустными глазами оглянул кампанию и сдержанно спросил:

— Что же заставляет вас жить среди нас?

На лице Наденьки он поймал тревожное движение.

Иностранец дернул плечами. Но за него горячо вступились женщины и Перебоев. Химик вытер салфеткой мясистые губы и заерзал на стуле.

— Странный вопрос, Виктор Сергеевич! — горячился он. — Это же понятно… каждому понятно. Иностранцы должны изучать наш бедлам… Для истории человечества это очень важно.

— Так ли это? Но еще спорно, где лучше. Мы ведь не видели, что делается за границей. И, по-моему, не все у нас страшно и плохо, а там хорошо. Вы извините, кое-что и мы читаем и знаем…

— Виктор, ты с ума сошел!

Наденька вспорхнула с места. Таких возражений она не ожидала. Она знала другое. Молчаливый Антропов до сих пор умел только работать, терпеливо исполнять ее капризы и сносить насмешки.

— Нет, пока все в порядке, — грустно улыбнулся инженер.

Голос Виктора Сергеевича задрожал.

— Но позвольте, — остановил его Перебоев, выпирая животом. — Как вы, мыслящий интеллигент, можете утверждать несуществующие успехи. Ведь мы иной раз задыхаемся, а кричим, что живем…

— Мы пока не задыхаемся, — Антропов поднялся, но химик ухватил его за руку.

— Позвольте… Это мы, а другие как? Вы, Виктор Сергеевич, шутите. Чем вы можете оправдать этот жесточайший разгром крестьянства, темного, по существу, и веками сжившегося с собственностью?

— Во время мировой войны солдат расстреливали за одно яблоко, сорванное в помещичьем саду, — ответил он. — Мы все же переживаем грандиозные сдвиги, этого не следует забывать. И не всех крестьян громят. Громят кулаков. Эксплуататоров…

— Укрепляем неслыханное рабство! — взвизгнула Наденька. — Ведь ты говоришь словами Вандаловской и Гурьяна.

— Граждане, не надо! — замахала Евфалия Семеновна.

Антропов вышел и начал собираться. Удрученные расстройством компании, гости поднялись за хозяевами. За окнами свирепо завывала вьюга.

6

По канатам подвесной дороги грохочущим потоком летели бревна. С последней площадки они подпрыгивали и, сверкая на солнце желтыми боками, стремительно падали на утрамбованный снег. По длинно-настланным покатам бревна ползли к поднимающимся ярусам.

Гурьян выскочил из кабинки нового автомобиля и, принимая от Вандаловской чемодан, указал на растущие запасы леса.

— Это за три месяца. А я помню здесь такую трущобу, в которой медведи блудили… Дай только размахнуться!

Несмотря на усталость, директор чувствовал себя бодро. Омета и план строительства были утверждены трестом более чем наполовину, это позволяло начать расширение и механизацию рудника.

Он оглянулся.

К машине торопливо бежала женщина с распахнутыми полами пальто. Это была Катя. Она тяжело дышала и еще издали замахала руками:

— Гурьян Минеич, с Леночкой худо! С вечера…

Девушка не договорила и направилась к квартире доктора.

Гурьян зашагал к дому. Варвара бегала по комнатам с нечесаными волосами и смешно махала неизменной тряпкой. Она остановилась обезумевшими глазами на Гурьяне.

— Разъезжаешь по городам с мадамами, а тут дите гибнет!

Варвара задохнулась, оборвала поток давно приготовленных обидных слов. В дверях стояла Татьяна Александровна. Она прошла вслед за Гурьяном и, боясь пропустить холодный воздух, издали смотрела на извивающееся в постели худенькое тело девочки.

— Давно с ней?

— Позавчера занемогла, — смягчила тон Варвара.

Она упала на ящик, покрытый зеленым ковриком, и задергалась в рыданиях.

Ленка металась в жару, сбрасывала одеяло, хватала опаленными губами воздух. Мутные глаза девочки на мгновение открылись, когда Вандаловская приблизилась к кровати. Она поправила подушку и пощупала красный лобик ребенка.

— Что у тебя болит, Леночка?

Девочка снова открыла глаза, но посиневшие веки омертвело сползли.

— Горлушко.

Прибежала Катя.

— Доктор уехал в деревню к больному, — сообщила она, преодолевая слезы.

Гурьян безнадежно смотрел то на дочь, то на Варвару.

— Дайте мне чайную ложку и поднимите ребенка, — решительно сказала Татьяна Александровна.

Ленка жалобно застонала. Темноволосая ее головка упала на грудь матери.

— Подержите, — обратилась Вандаловская к растерявшемуся Гурьяну.

Ленка захрипела, захлебнулась, судорожно обхватила ручонками шею отца.

Вандаловская стряхнула липкую слюну в таз и, морщась, вытерла ложку.

— Желтые налеты… Есть намек на дифтерит, — сказала она. — Нужен немедленно доктор. Катюша, садитесь на машину, а вы, Гурьян Минеич, бегите в аптеку.

Она наскоро набросала записку, заботливо помогла Варваре уложить больную. Ленке обложила шейку теплым платком. Она забылась в тревожной дреме.

Пораженный случившимся, Гурьян бесцельно бегал по комнатам. Он теперь только почувствовал, как дорога ему Ленка. Заметив это, Варвара притихла. Она поняла. Снова пришла вера в него, в незыблемость семейного очага.

— Чаю бы выпили с дороги, — примиренно предложила она Вандаловской.

— Нет, спасибо. Вы положите Леночке на голову прохладный компресс и понаблюдайте. Если будет плохо, немедленно пошлите за мой.

После ухода Татьяны Александровны Варвара опустилась на стул. В ее округленных провалившихся глазах Гурьян увидел боль матери, бессилие отживающей женщины и раскаяние перед ним за оскорбительный поступок. Он зажал ладонями виски и прошел в кабинет. Здесь долго и тупо глядел в окно. Перед затуманенными глазами плыли волнистые сопки тайги. Директору вспомнился зимний день, когда Кармалюк привел его на Улентуй. Гурьян не любил раздумий над прошлым, но они наплывали, как весенние воды, как сменяющиеся дни и ночи. И опять пришли черные мысли, что вся его совместная жизнь с Варварой была ошибкой, но теперь острее сознавал, что порвать с женой невозможно. Любовь к Ленке глубоко трогала. В ней было возвышенное неподкупное человеческое чувство. «Может быть, он сам виноват в отсталости Варвары? Разве он не мог настоять, заняться ею?»

Между темными вершинами сопок и голубеющим небом протянулась малиновая полоса отцветающей утренней зари. Солнце красным комом выкатилось из-за темных гор.

7

Катя с врачом вернулись к концу дня. Ленка хрипела, кусала обожженные губы. Тельце ее покрылось сине-багровыми пятнами, а на личике выступили желтые лепестки.

Пожилой толстяк доктор осмотрел больную и пригласил Гурьяна в кабинет. В беспокойных глазах доктора все прочитали безрадостный ответ.

— Скверно, — сказал он. — Можно попробовать операцию, но…

Подслушавшая Варвара дико крикнула и подстреленной куропаткой присела к полу. Катя, доктор и подоспевшая Татьяна Александровна бросились к ней.

— Ну, решайте, время дорого, — настаивал доктор, глотая дым.

Гурьян скрипнул зубами, почувствовав ожог в груди, и вздохом ответил:

— Режьте!

— Мать нужно изолировать, а вас попрошу помочь мне, — обратился к женщинам взволнованный доктор.

Гурьян подсобил одеться Варваре и под руки вывел ее из квартиры.

Когда он вернулся, посредине комнаты стоял стол, покрытый белой клеенкой. Вандаловская кипятила на спиртовке инструменты. Доктор в белом халате старательно мыл руки. При виде этих приготовлений у Гурьяна дрогнули ноги, на мгновение потемнели окружающие предметы. И он, не раз видевший поражающие удары смерти, впервые с животным страхом ощутил тлетворное дыхание ее на себе.

Он захлопнул двери кабинета; не хотел видеть и слышать мук Ленки, не хотел верить, что Ленка, для которой в тайных помыслах задумывал хорошую, непохожую на свою, жизнь, погибнет так глупо, неожиданно, и после него не останется потомства. Теперь чувствовался за плечами тяжкий груз крутых лет.

За стеной звенели инструменты, теплилась спиртовка. Наконец скрипнула кровать и вырвался глухой стон Ленки… Гурьян рванулся к двери, задел ногой стул и остановился, борясь с сердцем.

От напряжения болел мозг. Он, взявший в жизни бесчисленное множество препятствий, почувствовал полное бессилие и стоял, опустив голову против страшной двери.

В кабинет вошла Татьяна Александровна с побледневшим лицом. Она подалась назад, оробев перед взглядом Гурьяна.

— Умерла?!

— Да… Нужно подготовить мать.

Гурьян порывисто шагнул через порог. Немигающими глазами долго смотрел на вытянувшееся, синеющее тело Ленки. По щекам отца перекатывались желваки, а по ним сползали крупные слезы.

Глава восьмая

1

Гурьян проболел три недели. Изнуренный продолжительной бессонницей, он наконец крепко проспал целые сутки и поднялся. Не было головной боли и озноба. Только все вещи вокруг казались игрушечными, незнакомыми.

— Есть хочу, — сказал он, не узнавая своего голоса.

— Подожди, я сейчас аладьев поджарю, — захлопотала Варвара. — Ох, Гурьян! Я думала, что и ты… Ко мне все дни приходила Леночка. Придет вот так и станет в дверях, а горлушко у ней перерезано. Набоялась-то я, матушки мои.

Гурьян оделся и, пошатываясь, прошелся по комнате. Ноги еще дрожали, а голова казалась пустой. Он сел к окну, залитому солнцем. На улице звенела первая капель, пригретый снег поголубел.

Варвара накрыла плечи больного одеялом и подала свежие газеты.

— Тут што-то шибко хорошо пишут про Улентуй.

Гурьян посмотрел сводку за февраль и первую половину марта. Добыча золота против декабрьского опять повысилась. Зато запасы руды встревожили директора. «Гора» росла, и было ясно, что с открытием весенних работ ветхая бегунная фабрика не обслужит рудника и опять получится пробка.

Гурьян взял краевую газету и улыбнулся. Над шапкой подвальной статьи стояли фамилия и инициалы инженера Клыкова.

Статья была подслащена похвалами новой администрации. Автор не отрицал достижений Улентуя. Однако успех рудника он объяснил случайным нахождением богатых золотоносных жил в шахтах «Соревнование» и «Третьей». Но абзацы о дальнейшем развитии поиска директору очень не понравились. Клыков держался прежних взглядов на Улентуйские непроверенные месторождения.

Гурьян отложил газету, хотя раздражаться на статью у него не было основания.

— Старовер! — усмехнулся он.

— Кого это ты? — спросила Варвара от печи.

— Да… Иван Михайлович… упрямый, как черт…

Варвара облизала ложку и подперла бока.

— Все они хороши и одним миром мазаны. Эта антроповская вертушка совсем истаскалась с Гирланом, а на нашего брата и посмотреть по-людски не хочет. Тоже и Татьяну Александровну на такое место поставили. И опять, кто знает, хоть она и мозговита, слов нет, а женское ли это дело? И опять, кто знает, что у них на уме. По обличью тоже из таких…

— Это ничего не значит. Таких надо ценить и беречь, как глаз.

Гурьян раскаивался, что поделился с Варварой, но она заметно сдерживала себя, хотя похвалы Вандаловской и резали по сердцу. После смерти Ленки Варвара более чем когда-либо боялась потерять его, последнюю опору в жизни.

…Вечером зашел Стуков.

— Читал? — спросил он, указывая на газету.

— Просмотрел, — хмуро ответил Гурьян.

— Здорово!

— Не поймешь его…

Секретарь щелкнул замком портфеля. Он достал два письма и оглянулся на Варвару.

— Это пишу я. Надо пришить всю черную компанию во главе с Гирланом. Тут дело идет о расследовании постройки обогатительной фабрики. Пусть Степанов пошевелит мозгами. Зашились они там.

Гурьян прочитал письмо и задумался.

— Копию крайкому пошли, — посоветовал он.

— Ну, конечно! — Стуков прищурил глаза и снизил голос до шепота.

— А это вот другое.

Гурьян просматривал текст помутневшими глазами. Голова его закружилась, стала тяжелей. В бумажке сообщалось относительно Вандаловской. Указывалось, что она дочь богатого золотопромышленника и жена белого офицера. Намекалось на возможность «тонкой» связи ее с иностранным капиталом.

Гурьян позеленел.

— Это отсюда запах идет, — кивнул он на окна перебоевской квартиры.

— Ну, да. Посмотри снизу анонимку…

— Сволочи!

Кулаки Гурьяна поднялись и задрожали в воздухе.

— Это им не отломится, — сказал он.

После обеда директор, вопреки всяким предостережениям врача, сходил в контору, осмотрел растущие яруса леса и вернулся домой усталым, но в хорошем настроении. От тайги, вместе о запахами смолы, летел густоголосый шум — предвестник быстро надвигающейся весны. С шумом этим незаметно, год за годом, сжилась привычка к переходу на кипучие весенние работы. Такое время было подъемом сил, пробуждением молодости.

2

Разведывательные работы начались в конце апреля. Это противоречило установившимся правилам. Из треста опять летели телеграммы, указывающие, что в такое время года разведки стоят дорого, предлагалось отложить их на июнь.

Гурьян засунул пачку в портфель и сел в машину рядом с Вандаловской.

— Значит, не послушались? — усмехнулась она.

— Ерундой там занимаются. Нужно всех их приблизить к живому делу, тогда поймут…

Дорога рыхлела. Резиновые шины автомобиля разбрасывали комья посеревшего влажного снега, грузли до земли, шипели. По пробуравленным колеям набиралась мутная подснежная вода. Долина реки плешивела прогалинами, отсвечивающими сединой.

Старатели отогревали кострами старые шурфы.

— Варварский способ, — указала глазами Вандаловская.

— Да… но пока мы не можем его отбросить. — Директор заглянул в ее глаза, опьяненные весенней радостью.

— Что это вы?

— Так… Интересно жить становится. Смотрите, как наступает весна. А главное, мы беремся за Улентуй по-настоящему. — Она повернула к нему лицо. По щеке инженера ползла бороздка грязи.

— Сотрите, товарищ директор, поухаживайте за буржуйкой, — усмехнулась она. — Как я рада, что вы поднялись.

Гурьян не нашелся, что ответить, и прикоснулся платком к розовой ямочке щеки. «Знает о записке?» — подумал он.

В полукилометре от реки стояли новые станки. Рабочие проворно расчищали площадки от заледеневшего снега. Как всегда, при начале новых работ, приискатели исполняли дело с особой аккуратностью. Тем более что станки были долгожданными гостями. И недаром старатели, теряя день, пришли посмотреть на диковинных иностранцев.

Гурьян тряхнул Хлопушина за плечо. Тот оглянулся, недоумевая.

— Ты что?

— К бабе-то не уехал?

— Пузатая корова у него сдохла и нет резону ехать, — вмешался Филя Балда.

При виде Вандаловской Алданец картинно подбоченился и пустил остроту:

— В данный период гражданин Хлопушин решил не являться к своей Акулине, так как она соизволила сойтитца гражданским браком с колхозником.

Рабочие рассмеялись, а Вандаловская строго посмотрела на щеголя.

— Вы работаете в разведке? — спросила она.

— Здесь не включился. А когда мотался на Лене, то на бригаде стоял. Только там мы вертели не этой бороной, а Кястошкой.

— И треплешь, поди-ко, — вмешался обиженный Хлопушин. — Заткнись, онуча посконная! Давай, я разберу его, как гармошку — комар носу не подточит. Да если желаешь знать, то меня на чеканщика делали.

— А вышел барабанщик.

К Вандаловской подошел низкорослый усатый мастер и, отряхивая залощенную мазью тужурку, пожаловался:

— Материал у нас ненадежный…

— Станки плохие? — глянула она в морщинистое лицо мастера.

— Нет, станки будто ничего, да коронки сляпаны здесь, за них побаиваюсь.

— Попробуем. Какой мощности двигатель? — Она начала искать марку, но мастер поспешил объяснить:

— Двенадцатисильные.

— Мало… хорошо бы вместо нефтедвигателей электромоторы поставить…

Мастер пожал плечами.

— Какой материал на терку заложим?

— Попробуем сначала дробь.

Над первым станком быстро поднималась буровая вышка.

Между четырех столбов плотно ложились простенки из половинника.

Последний брус положил Гурьян и, пощупав блестевшую черной краской колонковую трубу, крикнул сверху.

— Можно пускать!

Двигатель застучал уверенно и грозно. Разведчики торопливо спустили колонковую штангу.

Несколько минут Вандаловская прислушивалась к хрусту стригущих мерзлоту коронок, а затем махнула рукой мотористу:

— Что случилось? — встревожился Гурьян.

— Коронка пополам, — сердито догадался мастер. — Самодельщина, она и есть самодельщина.

Вандаловская рассматривала сероватую породу и, будто для себя, объясняла:

— Кажется, есть граниты и сиениты в значительном проценте. Мастер, заряжайте.

— Слушаю, товарищ инженер.

Бригада с переснаряжением коронки работала быстро, но все же маленькая авария отняла около двух часов. В километре от первого заработал второй станок, но и он остановился. Прибежавший Ларька сообщил, что у бура искривилась колонковая труба и не работает переходник.

Буровые команды растерялись. Гурьян и Вандаловская по нескольку раз гоняли машину от станка к станку. Волновались буровые мастера и мотористы. День прошел впустую. Буровые скважины обещали впереди осложнения.

Качаясь на сиденье машины, Гурьян молчал и, опустив голову, сопел трубкой.

Смеркалось. От сопок доносился клекот токующих тетеревов. Под колесами автомобиля хрустко кололся тонкий ледок. Вандаловская смотрела в сторону, на затуманенные вершины хребтов. Выходя из машины, она пожала руку директора и нарочито весело оказала:

— Это еще чепуха, Гурьян Минеич. Истирающие материалы у нас низших и средних сортов. Обождите, добудем лучшие, тогда совсем другое пойдет. Кстати, как вы думаете насчет организации вечерних курсов по переподготовке мотористов? Я замечаю, что у нас эта публика слаба.

— А что ж… Это — дело. Нужно еще перевести бригады бурильщиков на прогрессивно-премиальную оплату, — вспомнил он.

3

Захмелевший бражной смолой, налетел из тайги весенний ветерок. Ветер играл дудками высохшей по отвалам дурнины и сушил огромные доски, выкрашенные в черный и красный цвета. Доски выгромоздились около каждой шахты, на площади поселка, среди старательских шурфов, около новых разведывательных скважин. Рождались и исчезали каждое утро и вечер волнующие слова:

«Проценты… Тонны руды… Золото… Промфинплан…» От этих слов возникали радости и скорби. Ими теперь жили в каждой смене, в каждой семье.

В «Пятую» шахту брошены две бригады буксира.

Костя впервые столкнулся в работе с комсомольцами. Об этих ребятах он слышал много нехорошего в годы бродяжничества и теперь, среди старателей бригады Алданца. В представлении последних они были изобретателями громких лозунгов, болтунами на всевозможных собраниях и будущими портфельщиками.

Опасения в том, что занявшие черные доски забойщики «Пятой» встретят пришельцев недоброжелательно, не оправдались. Получилось обратное. Комсомольцы — бутовские ученики — были приняты в шахте с исключительным уважением. Костя понял, что нужно поддержать марку своего учителя. Мочалова вызвал на соревнование Пинаев. Низкорослый, с загнутыми ухватом ногами, Павел показался смешным. Но за десять дней буксира они, не отставая друг от друга, дали рекордные нормы выработки. Их фамилии красовались на красной доске первыми после Бутова. Костя и ряд молодых забойщиков были премированы велосипедами и получением квартир в первую очередь.

Через две недели с «Пятой» сняли рогожное знамя. Катя с Пинаевым подхватили Костю под руки и увлекли на цеховое собрание. Среди молодежи и заслуженных забойщиков, после старательских буйных сходок и попоек, в светлом помещении, он почувствовал настоящих рабочих. Ударников хвалили в речах: директор, Стуков, ими восторгались товарищи по забоям. И опять властно и призывно звучали уже не мертвые лозунги:

«Проценты… Тонны… Промфинплан…»

На Костю направились сотни горящих глаз, когда Вандаловская заговорила о перевоспитании старательской массы. Он опустил голову, но узкие темные глаза беспокойно бегали по лицам шахтеров. Сладкой болью стучало сердце. Стыд за прошлое, радость настоящего густым румянцем залили обожженное ветрами и морозами лицо парня. К нему, улыбаясь, подошел Пинаев, крепко стиснул плечо.

— В комсомол надо, Мочалов. Иди на трибуну, твое слово.

— Просим! Покажись, Мочалов!

— Ну, вставай, — толкнула сзади Катя.

Костя поднялся, но опять опустился, будто не мог оторваться от скамьи.

Собрание закрылось пением Интернационала. Не один раз Костя слышал боевой гимн, но сегодня как-то по-особенному проникали в сознание, хватали за сердце слова.

Хлынувшая из помещения молодежь стиснула Костю и в давке вынесла на улицу. Ребята пели и здесь. Сопки отзывались на гул, сопки передразнивали эхом разбушевавшуюся молодежь.

Катя взяла Костю под руку.

— Ну, видишь, ты какой! Идем ко мне. Сегодня будет Пашка и еще кое-кто из ребят. Там тебе и книжки отберу. Надо просвещаться.

4

Нашествие весенних вод явилось неожиданным, как преждевременные роды. По рытвинам, по набитым голубеющим снегами разложинам стремительно сорвались мутные ворчливые потоки. Снега помертвели. Только утрамбованные накатом и конским пометом дороги горбатились острыми грязными спинами. Дороги чертили рудник синевато-желтыми полосами, сопротивляясь заполыхавшему солнцу, похожему на раскаленное железо. Хмельной разгул весны шел в гремящих водоливнях, в шалых свадьбах глухарей.

Через разложину, от поселка к шахтам, Морозов с артелью плотников сооружали временные подмостки. Лог полнел водой, вздувался. Вода устремлялась падью к зажелтевшей проталинами долине, к реке. Вода по заброшенным шурфам подбиралась к поселку.

Переброска грузов остановилась. Автогараж бездействовал.

За три дня до первомайских торжеств Гурьян распорядился наладить вьючный обоз. К вечеру пятьсот рудничных и три сотни деревенских коней бесконечным караваном потянулись на юг. Кони вязко шлепали по лужам, проваливались в рыхлеющем снегу, пачкали животы в мутной жиже.

К празднику рудник все же остался без хлеба. В столовых давали усиленную мясную порцию, но это не удовлетворяло. По цехам Стуков, Катя и Пинаев проводили летучие митинги. Старатели снова зашумели, а накануне праздника не вышла на работу часть шахтеров.

В сумерках рудник притих. Только в клубе буйствовала молодежь, да в директорском кабинете вели словесные бои потерявшие головы снабженцы и транспортники.

Но беда была впереди. От шахты «Соревнование», где работала ночная смена, зычно и всполошно понеслись голоса. Крики вместе с топотом катились с увала к ложбине, к поселку, перемешиваясь с неистовым разгулом весенних вод.

Первым через подмостки перескочил Костя. Без шапки, с облепленным грязью кайлом, с распахнутым воротником рубахи, он влетел в контору и с порога крикнул:

— Шахты топит!

Гурьян с Вандаловской и Стуковым не успели еще выскочить из помещения, как зазвонили на каланче, забасила сирена электростанции. Узкие переулки поселка наполнились всполохом. Из бараков кучами выскакивали женщины, подростки, изношенные старики — патриархи рудника. Толкая друг друга, люди рванулись к шахтам. Зыбкие подмостки погнулись, осели срединой. Люди прыгали через воду, люди совсем забыли о хлебе, о недовольствах, они поднятым валом шли в схватку с чудовищным капризом стихии.

Около пролома мостков выросла грозная фигура Бутова. Раскинув руки широким крестом, он осадил толпу:

— Ни с места!.. По одному перебегай! Убью насмерть!

Гурьян перескочил на другую сторону пролома и подал руку Вандаловской.

Но в это время мостки погрузились еще ниже, и директор с помощницей очутились по груди в холодной кипящей воде.

Гурьян уперся ногами в качающуюся коряжину. Вандаловская одной рукой обхватила его шею, другой держалась за перила. Волна резкими толчками сбивала обоих вниз. Гурьян почувствовал судороги в ногах, леденящая волна хлестнула ему в лицо. Новый прибой окончательно разорвал директора с инженершей. Но между ними прыгнул на подплывшую плаху Бутов. Забойщик ухватил за ворот обессилевшего директора и вместе они вытащили Татьяну Александровну.

Часть рабочих осталась на поселковом берегу.

Снимая сапоги, Гурьян видел, как Морозов с Костей, заскочив в воду, закладывали под изогнутые мостки огромную вагу.

— Не изувечило тебя, Александровна? — беспокоился Бутов.

— Руку немного зашибло, а в общем — ничего.

Сильнее других затопляло первую и шестую шахты, на горизонте которых стояли три насоса. Их было вполне достаточно для откачки воды. Работал же, и то слабо, только один.

Бутов увлек Татьяну Александровну и Гурьяна в насосную камеру, где Антропов при свете тусклого электрофонаря осматривал машины и допрашивал механика:

— Почему первый и второй дали перебои? Вы обязаны это знать!

— Не могу понять, товарищ инженер.

— Не знаю… Насосы установлены по указанию инженера Гирлана.

Татьяна Александровна поддержала Антропова.

— Но вы-то безграмотные или не потрудились проверить? Смотрите, у вас не набит сальник! Разве не знаете, что элементарная обязанность механика устранять такие недостатки на ходу?

— Насосы все равно не могут выбрасывать воду наверх, — не сдавался механик. — Посмотрите, все они установлены на уровне штрека, и малейшая прибыль воды угрожает насосной камере затоплением. Я об этом говорил еще при постройке.

— Гады! Вот они где подсидели нас!

Густой бас Бутова испугал вздрагивающего от озноба Гурьяна.

Антропов с Вандаловской переглянулись и одновременно сбросили мокрые тужурки.

— Что вы хотите делать? — спросил директор.

— Попытаемся поднять насосную камеру хотя на полметра выше, — ответила Вандаловская.

— Но разве можно так скоро? — усомнился механик.

— Это нужно, иначе гибель всему водоотливному хозяйству.

Антропов взял фонарь и направился проверять насосы.

— Переоденьтесь! — крикнула Вандаловской Катя, шлепая по подступающей к камере воде и держа в руке сухую одежду.

По стволам шахт с дребезгом загремели тяжелые бадьи. Скрип блоков слился с голосами людей. Внизу, по темным штрекам, шахтеры бродили по колено в липкой слизи. Прибывала вода, прибывали люди.

На рассвете все жители рудника, старатели и колхозники из соседних деревень поочередно, передавая инструменты, долбили водоотливные канавы от забоев к разрезу бремсберга.

С юга, подгоняемая теплым ветром, стремительно шла весна. В этот день, день Первого мая, люди рудника бросили отчаянный вызов стихии. Очереди сменялись около насосов, очереди боевыми пластунскими командами бросались в схватку с верхней и подземной водой. И только с наступлением ночи, когда, к безотчетному удивлению механиков, была поднята камера и насосы начали правильно извергать наверх воду, над рудником взлетела многоголосая песня молодежи.

Впереди по поселку шагал шахтерский цех, за ним комсомол, за комсомолом — старатели и колхозники. В обуви людей жвыкала губительная весенняя вода, по спецовкам ползла грязь.

5

Граниты и сиениты в почве оказывали упорное сопротивление, пожирая коронки. Вандаловская применила победиты, но эти истирающие материалы пригодились только для второго станка, попавшего на полуразрушенную породу.

Первые две недели мая станки вырабатывали не больше одного погонного метра на буро-смену. Около свежих шурфов появились еще две доски. На одной из них белой краской означалось расписание времени для спуска и подъема буров, насадки и выемки труб, перестановки буровых вышек. На второй — записывались аварии, простои нефтяных двигателей и буровых команд. Здесь же записывались прогулы и достижения.

Остановки нефтяных двигателей поглощали время больше прочих аварий. Дирекцией был отдан приказ о сокращении электросилового баланса для освещения поселка. К концу третьей недели от электростанции до новых буровых скважин ровной фалангой выстроились столбы с электропроводами.

Скважины углубились на десять метров, когда Вандаловская распорядилась переменить коронки. Выяснилось, что скважины опять были искривлены.

— Надолго остановили работу? — спросил подъехавший на машине Гурьян.

— На неделю, а может быть, и больше.

— Почему?

— Нужно прочистить скважины и перевести станки на дробовую зарядку. Посмотрите, сколько шлама.

Вид у Татьяны Александровны был усталый. На лице появились чуть заметные морщинки. Она после купания в ложбине говорила в нос.

— Через кого идут наши заявки на коронки и дробь? — Гурьян пытливо заглянул в ее усталые глаза. — Через техбюро?

— Кажется, да…

— Надо послать туда своего представителя. — Он нахмурился. — Садитесь, вы упадете.

…В начале июня станки перевели на электроэнергию, победиты заменили дробью и алмазами. Первая неделя работы дала по три погонных метра на буро-смену, аварии уменьшились. Колонковые трубы, коронки и штанги были успешно переброшены с соседнего рудника, к станкам поставили третьи смены.

Вандаловская на ходу инструктировала буровых мастеров и мотористов, проводила на работе по шестнадцать часов. Скважины шли ровно, первый станок неожиданно попал на мягкую почву, и на двадцатом метре обнаружили золото. Но залегание золотоносной жилы не обещало широкого размаха.

Разведчики нехотя приготовлялись к работам. После ряда неудач трудно разминались плечи. Мастера и монтеры с сонными лицами бродили вокруг станков. Теплый ветер шуршал ветошью и молодой зеленью. В мутных, еще не вскрывшихся лужах переливались темной рябью мелкие волны, слышались запоздалые влюбленные крики диких селезней.

Сквозь голубой сумрак утра рабочие смотрели на дорогу, пересекавшую долину; по ней медленно поднимался человек, опираясь на посох. Ветер затейливо трепал лохмотья одежды прохожего и шатал его, как одинокий куст среди степи. По сгорбленной фигуре было видно, что это старик. Не доходя до рабочих, он остановился и присел. Кругом шумели сопки. Прохожий, опираясь рукой на воткнутый в землю посох, повертывал голову на взгорья. Видимо, он пытался припомнить местность. Вдали у налобий гор вздымались крышами постройки, а над ними распускал хвосты желтоватый дым.

«Там раньше заслоняли небо ветвистые вершины кедрачей, а о зубцы скал обламывали рога линяющие олени», — может быть, так, а может быть, по-иному думал путник, сжимая погасшие глаза.

Он долго поднимался, заслышав людскую речь. И морща бородатое лицо от знойного солнца, засеменил к разведчикам. На зазеленелом взлобке старик остановился и, открыв рот, поднял над глазами ладонь.

К первому станку, шурша шинами, подкатил автомобиль, из которого вышли директор и Вандаловская.

Рабочие собрались в кружок. Некоторые взялись за инструменты.

— Ну, как, не веселит? — спросила Вандаловская у одного из руководителей буровой команды.

— Все так же — скупо.

— Будем пробовать вправо — возможны кустования.

— Навряд, — безнадежно отозвался голос бурильщика.

Гурьян заметил старика и быстро поднял голову. Стремительно падающие солнечные лучи мешали разглядеть оборванца.

— Кто это? — спросила Вандаловская.

— Кажется… — директор подошел к старику, не сводя с прохожего загоревшихся глаз.

— Митрофан! — засмеялся он, раскинув руки. — Притопал-таки. Почему же пехтурой? Э, чудак! На станцию ходят наши машины. Сказал бы ребятам, что ко мне, и не ломал бы кости…

Митрофан виновато закланялся, голова его тряслась.

— Пришел посмотреть твою работу и — подохнуть. — Гурьян нахмурил брови, взял старика под руку.

— Одежонку-то спустил, не утерпел.

— Уклинил в тот же вечер… Каюсь… Запоздал к тебе, а тут гулеваны подвернулись. — Митрофан осмотрел станок и машину, а затем поднял глаза на рабочих. — Копаете зря, — сказал он, присаживаясь на подножку автомобиля.

— Почему? — заинтересовалась Вандаловская.

— Плохое тут золотишко, грошовое. — Он опять взялся за трубку, но один из рабочих открыл серебряный портсигар.

— Вот закури, дедок… Папиросы «Кузбасс», — кур хорош, а шлеп еще хуже.

Митрофан чихнул и смял папиросу в трубке. Он выдохнул дым и сурово глянул на Гурьяна.

— Около Гнилого ручья пробовал?

— Нет.

— Оплошку дал. Там без осечки найдешь.

Рабочие переглянулись и заулыбались. В этом старик усмотрел недоверие к своим словам и дернул плечами.

— Дай-ка мне кайлу и лопатку.

— Да мы рабочих дадим, — Гурьян открыл дверцу кабинки автомашины. — Лезь-ка туда.

— Ого-то, — изумился старик. — Не сиживал я в таких телегах. Чудеса в болоте.

— У нас еще не такие есть. Я тебе покажу сегодня все. Может быть, отдохнешь, тогда поедем? — спохватился Гурьян.

— Надо дело кончить, — запротестовал Митрофан и, виновато глянув на Вандаловскую, добавил: — Должок заплатить я приехал и косточки к покою прибрать. Будет, нашлялся. На восьмой десяток шесть лет живу.

Загудевший мотор заглушил последние слова древнего приискателя. Расцветающая долина поплыла назад. Гурьян вел машину сам и часто оглядывался на подпрыгивающего в сиденье Митрофана.

«Знает или врет?» — думал он, сразу настраиваясь подозрительно, вспомнив безрезультатные разведки в течение почти трех месяцев.

Митрофан заметил скважины и, когда они вышли из машины около двух переплетшихся сосен, покачал головой.

— Дурную работенку ты провернул… Экую оказию перекопали… А надо бы сначала лопаткой пробовать — дешевле стоит.

Старик взвалил на плечо кайло и отшагал от едва сочившегося мутного ручья к соснам около четырех саженей.

— Вот здесь, ищи камни, положенные крестом, — повелительно сказал он.

Гурьян начал снимать лопатой влажную землю с нежной порослью зелени. А Митрофан дряхлыми руками медленно всаживал конец кайла — щупал и прислушивался. Он остановился, размышляя.

— Стой, стой! Забыл, сивый дурак. — Старик отшагал на запад и ударил в мамушку округлившегося холмика. Железо звонко цокнуло о камень.

— Вот он! — Митрофан, к удивлению директора, проворно сбросил с плеч рубище и начал снимать холмик. Рыхлая сероватая земля рассыпалась, рвалась клочьями, и Гурьян сразу убедился, что здесь завален старый шурф. Вскоре Митрофан выворотил сложенные крестом камни и объяснил:

— Это ямка Спирьки Косогона, моего дружка по каторге. Тут копай без опаски. Спирька Черняеву показал это место, а тому не удалось попользоваться. Уцокали его ваши верхотуринские мужички вместе с раскрасавицей женкой, а девчурку взял на вырост учитель Александр Иванович.

— Какой Черняев? — удивился Гурьян.

— Политический тут в ссылке жил, в деревне Сухаревой, — продолжал Митрофан. — Образованный человек, сказывал Спирька, был.

— Так это родители той… Тани! — Гурьян отбросил лопату и сел рядом с Митрофаном. — А за что их убили?

— За золотишко, известно… Но ничего, надо быть, не поживились. Черняев-то ездил сюда со Спирькой и женой, хотел работу начинать, да в кармане тоска завелась, а тут верхотуровцы пронюхали и грохнули в них с женой из берданок прямо на дороге. Спирька-то убежал на Олекму и там проболтался мне.

— Вон как вышло!

Митрофан посмотрел на директора пустыми глазами и, не поняв его, поднялся, кряхтя.

— Поедем в Черемуховую падь, — указал он на восток. — Там тоже золотые места должны быть.

…В поселок они вернулись вечером. Митрофан с крыльца столовой осмотрел постройки и видневшиеся копры шахт:

— Какую беду вы здесь разбухали, — покачал он головой. — А копачи есть?

— Сколько угодно, — усмехнулся Гурьян, поняв мысли старого таежника.

— Прикажи доставить меня к ним.

— Обожди, сначала отпарим тебя в бане и оденем как полагается.

Митрофан опустился на ступеньку и присел, согнувшись.

Из разложины, от старательских шурфов, с разговорами, с топотом повалили к поселку рабочие, поднимая серую пыль на высохших тропах. Эта людская сила вызвала в отцветших глазах Митрофана умиление и робость. Он повертывал голову, как попавший в клетку матерый зверь, и жадно глотал махорочный дым.

Утром молодая поросль зелени дымилась от росы. Туман рваными клочьями качался над долиной. В конторах заканчивалась раскомандировка.

Митрофан, переодетый в легкую спецовку и светлую пюферку, помогал рабочим укладывать на грузовик инструменты.

— Лоток-то рассыпается, — указал он подошедшему Гурьяну.

— Тебе ровесник, — пошутил Костя Мочалов.

— С песочком, — мыкнул Супостат.

— Песочек и у молодых бывает, когда покрепче прижмут.

Ответ старика рассмешил рабочих.

Грузовик двинулся, подбрасывая на площадке с десяток разведчиков. Около первого станка Гурьян остановил машину.

— Перебрасывайтесь к Гнилому ручью, — сказал он лысому старику мастеру.

— Значит, шабашим здесь?

— Попробуем там, — ответил директор. — Скажи и Чумандурову, чтобы перетаскивался.

Около сосен Костя первый соскочил на разрытый курганчик и плюнул в ладони.

— Копанем, видно, — показал он Ларьке крупные зубы.

— Это нехитро, да что-то клад нам хвост кажет. Зачем привезли этого карымца? — подмигнул он на суетливо вышедшего Митрофана.

— А вот, расчухаем…

Митрофан очертил посохом квадрат и, заметив улыбку Кости, сердито неожиданно вспылил.

— Чего скалишься?

— На тебя любуюсь… Орел, видать, был. — И эта молодая улыбка обезоружила старика.

— Был да сплыл, а то бы зажал таких, как муху.

Ларька выбросил землю и хитро подтолкнул Митрофана.

— Ты и по части баб, дед, бывал мастер?

Митрофан разогнул спину и открыл беззубый рот.

— Теперь на мой грех положен пост, — отшутился он.

Митрофан затрясся от смеха.

— Охальники вы, — он взял кайло и медленно начал одалбливать кромку шурфа.

— Здорово садишь, дед, — не унимались ребята.

— Нет, знать-то, отсадил, сынки. Откайлил… Вот так, как вы, нам с хозяевами не доводилось ездить на машинах, — старик нагреб из Гурьянова кисета махорки и вздохнул. — Ничего вы, вижу, не тямлите о прежней житухе приискателя. А прямо скажу: жили мы не люди и умрем не покойники. Хотел в жизни гору своротить, а всего раздавил гниду. Теперь вот гляжу на вас и умом не пойму перемену. Толковее вы нас, — Митрофан выколотил трубку и полез в кабину.

— Курья не высохла? — спросил он Гурьяна.

— Нет, глубже стала.

— Катай туда.

Директор завел мотор. Автомашина запрыгала по мелким кочкам, рассеивая перегар. Ручей потерялся в кустарниках. До протоки два раза буксовала машина, и, когда Гурьян вывел ее на берег, поросший мелким ельником, старик махнул рукой.

— Вот отсюда до самых гор, Спирька говорил, лежит богатство, а тем наипаче — на дне курьи. Но вот глубока она, дешево создание, — Митрофан вышел и зашагал рядом с Гурьяном. По берегу расцветали первые подснежники и щетинилась зелень, пахнущая медуницей.

— Новую новинку на старую брюшинку, — сказал старик, жуя перистый пучок черемши.

— Так ты думаешь, по всей протоке есть золото? — повеселел Гурьян.

— А вот испробуем. Спирька говорил с ручательством. Взять только трудно металл. Черняев со Спирькой тут все облазили.

— Возьмем драгой.

Старик увидел дерзновенный взгляд директора, направленный на протоку, рассекающую долину на десятки километров. О драге он знал понаслышке и выразил сомнение, покачав головой.

— Ну, вот, сынок, и я у тебя, — монотонно начал он, усаживаясь на кочку. — Моему фарту судьба не вышла, стал быть. Да и не надо теперь его. Все переменилось к хорошему, видать, мне, варнаку, умирать легче.

Митрофан закашлялся и свалился бы, но Гурьян подхватил его и усадил в машину. На обратном пути старик крутил головой и бормотал что-то невнятное, не замечая встревоженных взглядов директора.

…Он пришел в сознание в больнице. Рядом сидели в белых халатах Гурьян и Вандаловская. Был уже поздний вечер.

— Старческий паралич, — объяснил доктор, рыжеволосый и длинный старик.

— Значит, есть надежда, что поживет еще? — спросила Вандаловская.

— Трудно сказать, как пойдет процесс…

В это время Митрофан открыл глаза и сделал движение, чтобы повернуться.

— Ну, как золото? — тихо спросил он.

— В первом шурфе не нашли, — заторопился Гурьян. — Оживай…

— Дай вина, — застонал Митрофан.

Доктор поднес к его губам мензурку с лекарством, но микстура вылилась обратно. Доктор взял руку старика и тревожно кивнул директору. Митрофан замычал и потянулся.

— Кончается, — шепнула Вандаловская.

— Оживет, — тихо ответил доктор.

Митрофан задышал спокойнее.

Доктор раздвинул белые занавески. В палату медленно проникал рассвет голубого июньского утра.

А на другой день Митрофан поднялся и ушел в тайгу с вольною артелью копачей.

6

Насыщенная запахом перегорелой нефти, над улицами висла копоть. Наступала ночь, движение замирало. Через голову Степанова Гурьян смотрел в окно на шелестящие в саду тополя.

От лунного света деревья казались желто-прозрачными, а ерш на голове управляющего трестом блестел отчищенным серебром. Степанов дочитал длинное письмо Стукова и устало поднял глаза на Гурьяна.

— Так в чем же дело? Программа ваша утверждена, кредиты отпускаем. Против назначения Вандаловской главным инженером и твоим первым помощником — возражений нет.

— Да, но это не все! — Гурьян повернулся вместе со стулом и подался грудью. — Я хочу выяснить, почему задерживаются материалы и продукты по нашим заявкам, когда мы открыли новый источник богатого золота? — Гурьян достал из портфеля длинный список, на который Степанов наложил руку и улыбнулся, показывая вставные зубы.

— Расскажи лучше так.

— Ну, хоть бы буровые станки. Полгода ждем «Крелиусы», а нам сунули барахло и то без истирающих материалов.

— Станки неплохие.

— И завидного мало. Ты понимаешь, мы сейчас добрались до богатства, а определить площадь этого залегания как следует нечем… И драга нам нужна.

— Значит, нужно выяснить, почему задерживаются ваши заказы?

Гурьян начинал горячиться: по щекам забегали желваки, натягивая смуглую кожу.

— А я о чем же говорю? Бегунка нас не обслуживает. На новую обогатительную фабрику два года вороны пакостят, а в тресте ничего не знают. Почему эта фабрика до сих пор не построена? Почему для нее нет агрегатов? Почему, наконец, топит наши шахты?

Лицо Степанова сразу порыхлело.

— Может быть, комиссию к вам послать?

Гурьян отмахнулся.

— Довольно акты лепить! Лучше разреши мне оставить здесь своего представителя для наблюдения за выполнением наших заказов.

— Так, значит, ты серьезно думаешь, что инженер Гирлан?..

— Определенно… Думаю, что тут целая компания работает на лордов. Ну, посмотри, не эти ли гирланы загубили, заплевали концессией Лену, разрушали несколько лет Улентуй, мешали нам.

Степанов задержал руку Гурьяна.

— Обожди, Нарыков. Я не спорю. Но ведь все надо оформить и доказать фактами. Инженер Гирлан, конечно, крупная рыба, это тебе известно.

— Мелкая вошь, — оборвал Гурьян. — Ковырни его поглубже и легко достанешь до дна.

Голубел рассвет, когда вышли они из конторы.

7

В лаборатории было светло. На столах стояли различных размеров стаканы, воронки, пробирки и много других химических приборов. Перебоев, в пенсне и сером халате, громко стучал сапогами о гладкий пол. Химик был похож на серую тень. Он взял один из стаканов и поставил его на край стола.

Затем долго рассматривал, повертывая в пухлой руке реактивные склянки, составленные на полке. Открыв одну из них, химик наклонил ее над фарфоровой чашкой. По прозрачному дну посудины покатились блестящие шарики, соединяясь в крупные сферические капли. Ртуть была здоровая. Это химик знал хорошо. Он встряхнул банку с желтоватой до пыли измолотой рудой и криво усмехнулся: это была руда из новых забоев, принесенная на анализ.

В этом беззвучном мирке химик несколько лет чувствовал себя единственным властелином и судьей. До сих пор сюда никто не проникал, никому не было дела и охоты интересоваться мирком Перебоева. Бегунвая фабрика и лотки давали то очень низкие, то значительно высокие пробы, но прежние управители рудника не пытались установить эту разницу путем более точного анализа.

Перебоев подлил в склянку воды, приготовил навеску руды и, всыпав ее туда же, начал смешивать все стеклянной палочкой. Химик рассматривал в лупу частицы свободного золота. Он видел, как желтоватые, неуловимые простым глазом, частицы благородного металла цепко прилепляются к бегающим сферическим шарикам. Блеклые глаза химика расширились от удивления. Края склянки окаймляла серая, похожая на болотную ржавчину, амальгама. Лупа теперь была не нужна. Химик вытер концом халата широкое красное лицо.

По многолетнему опыту знал, что ртуть соединилась с частицами золота.

Перебоев долго мял золотую амальгаму в пухлых пальцах, промывая ее горячей водой. Отжав амальгаму через тонкую замшу, он завернул ее в пергаментную бумагу и разжег керосинку с прикрепленным наверху герметическим сосудом. Для удаления ртути из золота нужно было накалить сосуд до темно-красного каления. Нужно было медленно и постепенно повышать температуру.

Химик снял халат и, закрыв лабораторию, направился ужинать.

А утром около конторки кассы Надежда Васильевна громко смеялась на все учреждение:

— Татьяна Александровна надеялась здесь открыть трансваальский Ранд, но, кажется, здорово ошиблась!

— А в чем дело? — недоумевали служащие и шахтеры.

— Так с новыми-то забоями полный провал!

— То есть как это?

— Очень просто… Инженер Перебоев сделал анализ и получил самые плачевные результаты…

— Вон что! Значит, была пущена утка о богатом золоте? Может быть, и шурфы этого старика — одна болтовня?

— Факт. — Надежда Васильевна оглянулась и закрыла зонтом припудренное лицо.

На нее сверху презрительно смотрели лучистые глаза Вандаловской. Перед внушительной фигурой Татьяны Александровны пикантная Наденька съежилась, отступила.

— Вам сам химик говорил?

— Да… и вообще ходят слухи…

В дверях остановились Катя и Антропов. За ними толкались подвитые ундервудки, сгорбленные счетоводы. Канцелярские люди ждали сенсационного зрелища, так малодоступного таежным людям, постоянно мечтающим о больших городах. Но Татьяна Александровна повернулась на каблуках и улыбнулась побледневшему Антропову.

— Виктор Сергеевич, внушите, пожалуйста, своей супруге, что все это ложь, что о таких вещах не говорят на базаре.

По конторе пронесся смех.

Вандаловская взяла под руку негодующую Катю и увлекла ее в кабинет директора.

— Кошачья бодрость! — полушепотом вырвалось у девушки.

Гурьян, заросший с дороги черной щетиной бороды, похудевший и вялый, подал листок с цифрами анализа.

— Не радует, — мрачно сказал он.

— Я думаю, что нужно проверить, — возразила Татьяна Александровна. — Может быть, еще и ртуть недоброкачественная.

— Жарьте, если можно… Но вы сомневаетесь в материале или вообще в добросовестности анализа?

Вандаловская широко открыла глаза. Гурьян тер ладони, он волновался.

— У Татьяны Александровны мягким сделано сердце. А на мой характер давно бы надо высадить химика из лаборатории.

В этих словах Кати было страшное, впервые названное словами, подозрение Гурьяна. Но Вандаловская ровным голосом внушила:

— Я, Катюша, не привыкла без фактов расценивать вещи.

Она погладила девушку по темным волосам и вышла.

8

Разведки за последнее время обнаружили большую площадь залегания золотоносных жил. Гурьян ходил с поднятой головой.

Он отрядил бригаду под начальством Антропова исследовать курью. Директор решил окончательно разбить своих противников.

Из нового забоя третьей шахты, где вновь отыскалась золотоносная жила, породу подвозили на грузовиках. Руда не представляла однородного материала, в составе ее была мелочь и крупные куски камешников.

Вандаловская стояла около колосниковых грохотов дробилки и передавала свои соображения Антропову.

— Заметьте, Виктор Сергеевич, что обычная длина и ширина грохотов здесь не соблюдены.

— Старинка, — заметил кто-то из рабочих.

Бутов подлаживал сита.

— Засыпай, ребята! — крикнул он, окончив работу. По грохотам с шипом покатилась желтая масса руды. Грохочение закончилось не скоро.

Вандаловская загребла в руку мелочь и блеснула глазами на Антропова:

— А знаете, Виктор Сергеевич, я проделала анализ цианидами и получила интересные результаты.

— Какие же? — Антропов смотрел удрученно.

— Мой опыт дал около семисот проб, а Перебоев нашел только двести пятьдесят. Вот бегунная пусть нас обоих проверит.

— Разумеется…

…Бутов знал, что частицы золота нужно освободить от посторонних примесей. Но при измельчении руды нельзя тонко расковывать золото, ибо раскованное золото капризно, оно плывет по воде, растекается по шлюзам, не соединяется с ртутью. Золото становится неуловимым. Не отделенное от породы золото тоже не амальгамируется и уходит в хвосты вместе со шламами. Человеческий труд пропадает даром.

Бутов знал это не хуже любого инженера. И когда руда прошла через сортировку и грохочение, когда была пущена в действие бегунка, он потянул директора к чаше. Металлические, вертикально поставленные бегуны вращались по неподвижному днищу чаши, по блещущим вокруг вертикальной оси вкладышам, безжалостно раздавливая руду. Вытекающая через сетку чаши мутная жижа ровно текла по медным отшлифованным листам шлюзов. Хвосты плыли к выходному ящику, а оттуда водянистая жижа растекалась по косогору ложбины, прикатывая пожелтевшую, худосочную траву.

Солнце поднялось прямо, когда бегуны сделали последний поворот. К бегунке толпами спешили шахтеры. Рудник жил ожиданием. Брошенные Наденькой слова будоражили рудокопов.

Вездесущий Алданец через голову Хлопушина старался заглянуть в выгнутые желоба шлюзов, листы которых снизу охватывались густым паром. Амальгама расползалась от чаши по склону медных листов.

Бутов увидел в толпе Костю и подозвал его.

— Учись! — сказал он, расправляя толстую резиновую лопатку.

Амальгаму нужно было снять в двадцать минут. Гурьян и Татьяна Александровна накрапывали на листы ртути и спешно натирали ее щетками. Нижний слой металла неуловимо растворялся.

— Начинайте, товарищ Бутов, — торопила Вандаловская.

Резиновые скребки беззвучно заскользили по листам. Съемщики амальгамы обливались потом, захлебывались паром. Съемщики понимали, что рудник обогатился новым источником. К весам важно стали надзиратели и директор.

— Не напирай, капуста! — кричал Алданец.

— Сам-то не выпучивайся, — возражали сзади.

— Мне что! Я видел не такое золото. А тут, как псу муха.

— Ну и не облизывайся, как кот на мьппь!

Съемка была сделана с большой тщательностью. Но Бутов увлек Антропова к бегунной чаше и, наклоняясь к шлюзу, указал:

— Смотрите, какие пористые листы. Ведь здесь осталось добрых пять процентов золота.

Инженер пожал плечами.

Фарфоровая миска с отжатой хрупкой амальгамой сверкнула на тарелке весов, и все замерли в ожидании. Весовщик взглянул на Гурьяна и широко занес руку. Пружинка весового баланса щелкнула четко, отрывисто. Гурьян горящими темными глазами оглянул собравшихся.

— Вот тебе и анализ! — крикнул он. — С самого основания рудника мы ничего подобного не встречали. А нас хотели законсервировать большие умы!

Директор оборвался со ступеньки, задержался за широкое плечо Бутова. Будто стыдясь за непрошеный порыв, он остановился глазами на улыбающейся Вандаловской, что-то хотел добавить, но шахтерские голоса густо ударили в драньевую крышу фабрики. Голоса понесли по руднику неуемную радость.

Пробегая мимо квартиры Перебоева и заметив в окне безволосую голову химика, Ларька Супостат показал кулак, похожий на щелястую брюкву, и, смеясь, выкрикнул:

— Эй, чудотворный Микола, получай премию!

9

Открытые работы в новых шурфах почти целикам поглотили старателей. Остались только артели Хлопушина, Алданца и кучки заматерелых вечных бродяг.

Людского состава на руднике не хватало. На станции и по деревням Катя с Пинаевым расклеивали объявления о найме рабочих. На рудник спешно перебрасывали агрегаты для обогатительной фабрики, шли люди, обвешанные пропотелыми котомками. Гурты скота тянулись по долине, подкармливаясь на тучных луговых травах, не тронутых рукой человека.

…У подножия воздушной дороги в прямую линию вытянулись три ряда тонких вех. Вехи уходили в разлив зеленеющей поляны на километры. А от крайних бараков поселка, от лоснящихся ярусов зарумяненного зноем леса начались новые постройки.

Заросший бородой, похожий на сказочного кудесника, Морозав крупно шагал за инженером Антроповым. Окладки огромных домов желтыми шахматами выделялись среди зеленой долины и зажавшего ее бора. Дома на сотни квартир занимали площадь больше километра в долину. И от сознания грандиозности этого строительства не меркли бесхитростные зеленоватые глаза Морозова.

Утренний выход на работу он чтил больше других (это привилось еще раньше, когда молодым парнем воздвигал усадьбы графов Орловых). Шуршание рулеток, резкое пение пил, перезвон топоров, свист фуганков волновали старшего артели. Морозов уже забывал о старательской «фортуне», этой вероломной, распутной женщине. Он бешено рычал, когда ему напоминали о барине, незаметно для себя всасывался в не терпящую застоя жизнь суровых таежников.

— На котором звене будем вторые этажи ставить? — деловито спросил он Антропова.

— А тебе разве не говорили?

Инженер развернул папку с чертежами и поднес один из них плотнику.

— Тебе надо изучить метрическую систему.

— А на леший она мне? — удивился орловец. — Голова не этим у меня забита.

— Вот чепуха! Голова у тебя крепкая, приходи вечером, займемся учебой.

— Как я ее не знаю, так она мне, пожалуй, и ни к чему, — отмахнулся Морозов.

— Чушь, чушь городишь, — улыбнулся инженер.

Антропов осмотрел окладку первого сруба и отошел к следующему. Работы чередовались. Лес из ярусов переходил к правщикам, а от них к строгальщикам, отсюда поступал на половинник и по гладким покатам полз к стенам окладок.

— Поднутрил, голова!

Морозов ухватил за ворот низкорослого плотника с безбородым старушечьим лицом и косившими глазами.

— Как поднутрил? — растерялся тот.

— А ты глянь, куда идет твой тес?

Плотник виновато хлопал глазами. Затесь действительно шла винтообразно — сверху вниз.

— Маленько сплоховал, Иван Андреевич, — извинился плотник. — Глаз у меня, вишь, фальшивит.

— Глаз у тя действительно поганый, — согласился Морозов. — Вали лучше на откатку.

— И то хотел просить тебя.

Польщенный тем, что его называют по отчеству, Морозов взял у косого топор и мастерски выправил бревно.

— Вот так учись, голова два уха.

* * *

Антропов возвращался домой поздно. Из ложбины, маскируя постройки, поднимался туман. На примятых травах крупными бусами дрожала первая роса. По долине перекликались коростели, верещали кузнечики.

Инженер прислушивался к равномерному лязгу цепей бремсберга и думал о жене. Последняя ссора с Надеждой Васильевной положила между ними грань. По крайней мере так казалась Антропову.

— Знай, что у меня нет ничего общего с лакеями товарищей, — крикнула она, хлопнув дверью.

Сначала инженер старался объяснить выходку жены ревностью к Татьяне Александровне и дурным влиянием среды. Ждал, что с отъездом Гирлана все наладится. Но за две недели обособленной жизни он окончательно понял, что Надежду Васильевну переубедить невозможно. В памяти опять пролетали прошлые годы, они резцом высекали в мозгу, что Наденька все меньше и меньше уважала его, его труд и сокровенную мечту сделаться ученым инженером. Встреча с Гирланом и другими концессионерами с непреодолимой силой пробудила у Надежды Васильевны вкус к прежним усладам и ненависть к тем, кто лишил ее наследия прииска.

Раскаяния за ошибки приходят поздно и тягостно.

Дверь была открыта. Это удивило Виктора Сергеевича. В руках Паши говорливо звянькали тарелки. Сегодня взгляд ее инженеру показался загадочным.

— Подавать ужин?

Антропов долго поласкался около умывальника.

— Можно. А где Надя?

— Они еще с утра удюбали на станцию.

— Как удюбали? С кем? И что это за выражение?

— А хто ж ее знат. Подъехала машина, они смотали манатки и смылись.

Инженер оглянул комнату. На столе валялась связка ключей. Ящики комода, где хранились украшения Надежды Васильевны, были выдвинуты.

Он открыл шифоньер. Здесь смятым ворохом переплелось шелковье, сукно и бархат. Но не было каракулевого манто и беличьей дохи. Дрожащими руками он перебирал платья, шляпы, жакеты.

— Значит, она… совсем.

Придушенный голос встревожил прислугу. Теперь она не улыбалась и стояла в дверях, низко опустив голову.

— Меня они гоняли по распредам. Вот, лопни глаза, Виктор Сергеевич, я не рылась в добре. А только, как вы не заметили, что Надежда Васильевна золотые вещи отправила еще раньше с Гирланом.

Антропов с размаху захлопнул дверцу шифоньера. Он не видел, как зеркало раздвоила сероватая бороздка, похожая на ледяную трещину. Инженер подошел к столику, загроможденному флаконами духов, щеточками, пудреницами и прочими женскими принадлежностями.

Между ними лежала сумка Надежды Васильевны. Антропов рванул за дужки. Замок визгнул, и на пол, трепеща, полетела записка.

— Так и есть, — вслух застонал инженер.

«Жду вас на станции».

У инженера ослабели ноги. Он упал на кушетку. И вдруг комната закружилась в каком-то зеленоватом свете. Виктору Сергеевичу показалось, что он катается на карусели под дикие звуки шарманки.

Утром Антропова арестовали. Оттого, что он неправильно лежал на кушетке, у инженера болела шея и руки. Шагнув на подножку автомашины, он вздрогнул. Из кабинки дерзко и насмешливо смотрел Перебоев.

«Значит, вместе с этим», — горько подумал Виктор Сергеевич.

Глава девятая

1

«Гора» таила мертволежащие богатства. Примитивные бегуны, ручные лотки, допотопные бутары были пущены в ход. Но их было мало, они не в состоянии были справиться с нарастающими запасами руды и песков.

Об Улентуе впервые зашумели краевые газеты.

Улентуй стал объектом споров специалистов горной промышленности. Разговоры о случайной богатой жиле в шахтах переносились на вновь открытые шурфы. Люди науки спорили, а Улентуй шел вперед, в муках преодолевая препятствия, громко расплачиваясь валютой с прошлым. Показатели добычи в процентах заняли первые столбцы в сводках золотой промышленности республики.

На Улентуй теперь шли люди без вербовки, без опаски. Люди знали, что рабочие Улентуя снабжаются лучше, чем рабочие других приисков, о них заботятся, для них растут около опушки сопок желтые, с широкими окнами, удобные теплые дома, с отдельными квартирами, водопроводами и даже ванными комнатами.

Люди с пашен, пропахшие медовой полынью, люди, беспутно блуждающие около рудника, ища в неизведанных дебрях «счастья», сваливали с взмокших плечей поклажу, в очередь садились на бревна, на вялую траву.

Приходивших заносила в списки Катя. Она рассылала «новеньких» в баню, на медосмотр, на работу. По накатанным дорогам фыркали машины. Завхозы, материальные уполномоченные и дирекция привыкли к машинам, как кавалеристы к седлу.

Широкий фронт требовал людей, продовольствия, транспорта, орудий производства.

Агрегатов для монтажа американской фабрики не хватало. К тому же и тип фабрики еще не был утвержден трестом.

Гурьян негодовал, настаивал.

Северные белые ночи мертвили природу, гнали сон. От горячего воздуха спирало легкие. Над рудником тошнотворно ныло ненастное комарье.

Гурьян торопливо вошел в рабочую комнату Вандаловской и ударил по столу пыльной кепкой.

— Надо двигать американку! — громко сказал он. — Запасы нас задавят.

Татьяна Александровна непонимающими глазами посмотрела в его лоснящееся от загара лицо.

— Американская фабрика не может работать без предварительного оборудования всех главных частей рудника. Это вы хорошо знаете.

— Топливо, запасы руды, бремсберг у нас есть… Что же еще?

— Но это еще не все… Где у нас энергия, кузница, механические мастерские, лесопилка, наконец, водоснабжение?

— Так надо двигать!

— И так не спим…

…Гурьян приходил домой не раньше двух часов ночи.

Варвара скрипуче стонала, сгорала от разраставшейся ревности. Но боялась измученного вида мужа, как люди боятся притронуться к опасному взрывчатому снаряду. Она старалась больше, чем раньше, угодить ему, вызывала ласки, с замиранием сердца ждала беременности. И каждый день пугалась мысли, что неспособна больше на материнство. После ареста Антропова и Перебоева, стараясь придать задушевный тон голосу, посоветовала:

— Ты никому из них не верь… С рожи они все красные, а в середке — темная ночь.

Вандаловскую хвалили, Варвара поддакивала. Как умела, она пускала в оборот все средства женской самозащиты. И чтобы подняться в глазах мужа и окружающих, чтобы хоть чем-нибудь напоминать неотразимую соперницу, она начала наряжаться и вошла в комиссию по организации детской площадки.

Был общий день отдыха. Рудничная молодежь толпами валила к реке. Июньское солнце знойно встречало людей среди ископанной долины. В разных концах поселка, от виднеющихся вышек буровых станков, неслись песни под гармошки. За молодежью степенно тянулись пожилые.

Гурьян живо поднялся с постели, надел сандалии и проделал несколько приемов привычной гимнастики.

Сегодня он выспался, посвежел.

— Дай полотенце.

— Куда ты? — удивилась Варвара.

— Пойду купаться до чая…

— Вон чо! А я блины налаживаю.

До реки два километра. Забрав вправо мимо недостроенного здания обогатительной фабрики, Гурьян скрылся в мелких ракитниках. По сторонам тропины улыбались позлащенными головками жарки, а из буйного папоротника белыми крапинами мелькали кукушкины слезки. Директору вспомнилась далекая деревенская молодость и Ленка, для которой еще в прошлую весну собирал такие цветы. Гурьян наклонился и сквозь мельтешащую листву кустарников увидел белое платье. Узнал — это была Татьяна Александровна. Она несла свежий букет цветов. Мокрые волосы мелкими колечками рассыпались по загорелым, розовым плечам Татьяны Александровны. Гурьян заулыбался. Беглым взглядом он заметил, что Вандаловская похудела: на лице появилась усталость, ямочки углубились, а лоб пробороздили две дугообразные черточки. Но и это не старило ее.

— Вы?!

Она вздрогнула…

— Вот не ожидала… Купаться? Идите, вода — одна прелесть. Очень советую. А день-то какой! Я сделала даже одно важное открытие.

Гурьян скользил глазами по фигуре своей заместительницы.

— Какое же?

— А вот пойдемте…

Они вышли через кусты на опушку долины. Татьяна Александровна вытащила из кармана записную книжку и провела рукой горизонтальную линию.

— Смотрите, как нехорошо, как далеко от обогатительной фабрики будут шахты и открытые разработки, электростанция, водоснабжение, мастерские. Вы торопили меня, а глядите, сейчас здесь нельзя даже установить приличного транспорта.

Директор жевал белыми зубами корешок щавеля и улыбкой глаз отвечал ей.

— Значит, надо все перетащить?

— Мне кажется, да. Центр разработки меняется коренным образом. А здесь удобна была бы доставка сырья. Во-вторых, — сосредоточение всей энергетической базы.

Гурьян впервые осмелился взять ее руку.

— Не шалите, — мягко, но настойчиво отстранила она… — Мало еще говорят о нас.

— И пусть! — он не осмыслил этого «пусть». Вандаловская оглянулась на шорох в кустах. Мимо, пересекая угол рощицы, вышли на луг Катя и Костя. Ребята не замечали, казалось, ничего окружающего, ничего не хотели знать, кроме своей молодости, цветущей, как этот ясный день.

Милая пара.

Вандаловская простилась с директором глазами и, шумя платьем, пошла к поселку.

«Когда же? — подумал Гурьян. — Когда… скажу ей смело?»

2

От дробилки, от бегунной фабрики, от новых шурфов покато легли сверкающие ряды рельсов узкоколейки. Грузовые машины с прицепными красными вагончиками натужно поднимались к рудохранилищам, а от бегунки везли на отвалы выработанную руду. Машины заменяли коней. Машины, бремсберг, воздушная дорога и новые шурфы меняли лицо рудника. Рудохранилища не вмещали руд, запасы сваливались на открытых местах, обливались обильными дождями, порождали соблазны у прожженных бродят — искателей капризной «фортуны». Но не было еще главного, не было мощной обогатительной фабрики.

Стуков выпустил карандаш и устало ссутулился. Он готовился к докладу на предстоящем совещании секретарей райкомов.

— Очумел? — спросил Гурьян, пыхтя трубкой.

— Расписался смертельно… Ты по делу?

— Просто посоветоваться. — Он развернул чертеж. — Тут, видишь, нам приходится круто изживать гирлановщину.

— Говори понятнее.

Секретарь дорожил временем.

— Я и говорю… Посмотри, как разбросаны главные части рудника. — Он провел пальцем по дугообразной линии. — Вот эти петли нам мылят шею. — Гурьян пыхтел трубкой, рассказывая словами Вандаловской план перемещения центра силовых средств рудника.

— И что же ты надумал?

В глазах секретаря было изумление.

— Я думаю сдвинуть большим ударом…

— А работы в шахтах и шурфах?

— Придется приостановить.

— Значит, сдать темпы?

— Конечно… Но без американки нам все равно не выкарабкаться. Подумай, мы прибавили почти вдвое рабочих, а если не дадим им дела? К тому же без перетасовки фабрику строить нельзя. Тут надо и об иловом заводе сразу думать.

По сморщенному лбу Гурьян видел, что секретарь озабочен. Стуков поднялся и, широко расставляя ноги, зашагал по комнате.

— А трест как?

— Я написал ему, но ответа ждать долго. Здесь, видишь ли, в первую голову нужна ударная лава из партийцев и шахтеров, а остальных мы потянем за собой, как тогда на бремсберг.

— Я подумаю, Гурьян… Но, кажется, из этого ничего не выйдет…

Гурьян шел домой опечаленный.

Постановление партсобрания и приказ дирекции изумили улентуйцев. Горячий ветер трепал по заборам серые листы бумаги, на которых рукой Пинаева были выведены жаркие слова:

«Большим ударом, усилиями испытанной гвардии шахтеров и старателей, под руководством партии превратим Улентуй в образцовый социалистический прииск».

Костя и Кудряш бегали по забоям с пачками многотиражки.

Над Улентуем голоса гудков, с каланчи призывно звянькал дребезжащий колокол.

Алданец стоял, картинно подбоченясь, на площадке бремсберга. Он презрительно бросил в лицо Кости:

— Эй, интеллигенция из сельского сословия!

— Чего тебе? — забойщик взбычился, сжал кулаки.

— В сволочах ходите! Волыну разносите!

— Отстань, хамло!

— От хамла слышу!

…К серокирпичному бескрышему зданию обогатительной фабрики артель Морозова прокладывала рельсы. На крыше электростанции появились люди с кайлами, гвоздодерами и топорами. Шахты и новые шурфы опустели. Рудник умолк, будто пораженный внезапным ударом в самое сердце. Но взбудораженные мощным зовом тысячи людей единой волей ринулись на большой штурм, на исправление прошлых ошибок. По зыбкой лестнице Костя вскарабкался на крышу электростанции. Бутов размашисто рушил тяжелой кайлой слежавшиеся кирпичи. Отсюда были видны все окрестности рудника. Кучи людей рассыпались по долине. Передние вели от реки канаву. Темная борозда ответвлялась от прежней водопроводной магистрали и под прямым углом ползла к месту нового участка. А там, сверкая лопатами, молотками, переваливая с грузовиков каменный плитняк, мастера под руководством техников и инженеров закладывали фундаменты электростанции и обогатительной фабрики.

Бутов сбросил обе рубахи. С бугристой волосатой груди шахтера до ошкура шаровар стекали капли пота. Он был похож на древнего гладиатора.

К полдню беспорядочная толкотня прекратилась. В помощь машинам прибыл конный транспорт. Над обезглавленными зданиями фабрики и электростанции мутным облаком вздымалась каменная едкая копоть. Вокруг нового участка грудились материалы, люди, машины.

Костя махнул лопатой и через кула