Book: Чары колдуньи



Чары колдуньи

Елизавета Дворецкая

Чары колдуньи

Купить книгу "Чары колдуньи" Дворецкая Елизавета

© Е. Дворецкая, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2015


Электронная версия создана по изданию:

Дворецкая Е.

Д24 Чары колдуньи : роман / Елизавета Дворецкая ; худож. А. Семякин. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2015. — 416 с. : ил.

ISBN 978-966-14-9110-5 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3227-8 (Россия)


Древняя Русь. Над прекрасной Огнедевой сгущаются тучи — колдунья Незвана затаила злобу на Дивомилу и задумала погубить красавицу и ее мужа, князя Аскольда. Из-за темной ворожбы Аскольд возненавидел жену и отдал Дивомилу в заложницы древлянскому князю, своему извечному сопернику. Вызволить княгиню из плена может только князь Вольга, ее первая любовь…

УДК 821.161.1

ББК 84.4РОС


Дизайн и иллюстрация на обложке Наталии Коноплич

Художник Александр Семякин

Предисловие

Перед вами, читатель, очередная книга цикла «Огнедева». Заканчивается IX век, и хотя Северная Русь и Южная еще не стали единым государством — до этого не так уж близко, — между ними установились довольно прочные связи. Но то, что хорошо для всех, порой слишком дорого обходится отдельным людям. Четыре года молодой плесковский князь Вольга пытался забыть Дивляну, которую отняли у него, чтобы выдать замуж за киевского князя Аскольда, и от которой остался на память лишь золотой перстенек. И когда варяжский вождь Одд по прозвищу Хельги предложил ему совместный поход на Киев, Вольга согласился, думая только о своей Огнедеве. Но ведь прошло несколько лет. Отнятая невеста не ждала его, лежа спящей в хрустальном гробу, она жила, создавала свою семью, у нее появлялись дети… И рада ли она будет вновь увидеть прежнего жениха? Ржавеет ли старая любовь?

Я не случайно вспомнила сказку о мертвой царевне. В нашем сознании древние эпохи зачастую настолько перемешаны со сказками и былинами, что королевич Елисей, князь Святослав и Илья Муромец кажутся жителями одного и того же мира. Нередко в исторических романах соединяются реализм и фантастика, а читатель в затруднении, как их воспринимать. Однажды мне даже задали вопрос: «А на сколько процентов должны быть вовлечены в историю Руси лешие и кикиморы, чтобы книга перешла в разряд фэнтези? Или переход происходит сразу, как только автор написал: «Во время поездки по лесу перед князем проскочил зверек, похожий на зайца, но опытный взгляд охотника сразу определил в нем лешего. Князь понял: недобрый знак — и не поехал с дружиной на битву, которая состоялась на Куликовом поле»?

Не думаю, что есть точные критерии того, сколько процентов фантастики делают книгу фантастической. Я для себя определяю так:

1) Если суть книги составляют исторические события и исторические процессы, несколько подкрашенные фантастикой для красоты, то это исторический роман.

2) Если сюжет скорее мифологический (фантастический), но действие происходит в нашем мире в давно минувшие века, то это — историческая фантастика.

3) А если и мир вымышленный, то просто фэнтези.

Роман «Огнедева. Чары колдуньи», как и весь цикл, относится к первому разряду. Главное в нем — ход исторического процесса, первые шаги в образовании Древнерусского государства, показанные через судьбы людей. Однако же вы обратите внимание: фантастического элемента в нем столько, что цикл мог бы быть отнесен к фантастике. Главным образом фантастика представлена тем явлением, которое обычно называют шаманизмом. Я понимаю, что «шаманизм Древней Руси» для многих звучит парадоксально. А между тем — почему нет? Если мы сравним основные положения шаманизма с содержанием волшебных русских сказок (того же Афанасьева), то найдем огромное количество общего. Основные признаки шаманизма, известные многим народам, следующие:

— вера в духов, которые могут вступать в контакт с людьми, помогать или вредить им;

— представление о многоуровневом строении Вселенной, включающем так называемую третью реальность — единый мир богов и духов, куда может попасть шаман, достигший измененного состояния сознания.

Причем для попадания туда вовсе не обязательно бить в бубен, падать без чувств или применять какие-либо наркотические средства — детали, которыми оформлено духовное путешествие, зависят от индивидуальных особенностей шамана и традиций его культуры.

Прямых указаний на экстатические практики у славян не имеется. В «Слове о полку Игореве», правда, есть намеки на то, что вещий Боян совершал путешествие по «мысленну древу», принимая облик волка, белки и орла, но доказать, что имелось в виду именно шаманское путешествие, здесь нелегко. В то же время в русском фольклоре очень широко известен сюжет о неких духах или чертях (кстати, «черт» — языческое понятие, поэтому книжники раннего Средневековья этого слова избегали), которые находились в услужении у колдуна. Если же мы возьмем волшебные сказки, то найдем там духовное путешествие в иные миры почти в чистом виде: герой при помощи духа-помощника (серого волка или коня) переносится в волшебные царства, в небесные или подземные миры, выполняет там свои задачи и возвращается домой. В волшебном царстве (которое нередко располагается глубоко под землей) он встречает неких существ, борется с ними, одолевает и заставляет служить себе. «Не стреляй в меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь». Перед нами — описание шаманского путешествия в иную реальность и взаимодействия с населяющими ее духами. Возможно, первые поколения рассказчиков знали о том, что это описание духовного путешествия, предпринимаемого в каких-то ритуальных или магических целях, но по мере разложения традиции сюжет стал восприниматься в физическом, то есть небывалом, сказочном смысле.

Или такой, например, факт. У сибирских народов было понятие «тын бура», которым обозначалось ездовое животное шамана — конь, из чьей шкуры сделан бубен, переносящий шамана в иной мир (и еще несколько аспектов того же плана). Сразу вспоминается волшебный конь русских сказок — Сивка-Бурка Вещая Каурка. Сивый — знак принадлежности к иному миру, вещий — понятно. Вещего Сивку дарит герою сказки его умерший отец, три ночи подряд выходящий из могилы. Сам конь имеет явно волшебный облик: «из очей искры сыплются, из ноздрей дым столбом». Прежде чем ехать на нем добывать руку царевны, герой убивает простую «кобыленку», на которой отправился из дома, снимает с нее шкуру и вешает на поскотину (ограду выгона). И так все три раза, старшие братья даже ругаются, что он всю скотину дома повывел. Зачем убивать бедных «кобыленок», почему не отпустить пастись, коли не нужны? Сказка не знает ответа, но она твердо запомнила схему: прежде чем ехать на волшебном коне, надо убить обычного и снять с него шкуру. Иначе ничего не выйдет. Сказка просто «потеряла» промежуточный этап — натягивание снятой шкуры на бубен, при посредстве которого и вызывается конь-дух, чудесный помощник. Но общая схема сохранилась. Едва ли возможны такие детальные совпадения — и по сути, и по названию (хотя общих слов в русском и алтайских языках быть не должно, они не родственные). Скорее всего, и древнерусские волхвы имели богатые навыки общения с духами и хождения в иные миры, действуя примерно по той же схеме, что и сибирские шаманы. А значит, и это тоже — часть духовной культуры наших далеких предков.

Вот только в волшебстве ли дело? Ведь свой жизненный выбор мы делаем в реальном мире. Здесь нам приходится выбирать между влечением сердца и требованием долга, между обидой и любовью, между прошлым и будущим. И не важно, в каком веке мы живем…

Пролог

890 год, поздняя осень


Она очнулась посреди холодного осеннего леса — в такой глуши, где даже не верилось, что этому лесу будет конец. Не открывая глаз, она ощутила пронзительный дух палой листвы, холод влажной земли… запах зверя. Она лежала на ковре из мха и листьев, а рядом устроились три волка, плотно прижавшись к ней косматыми боками и укрывая ноги, чтобы не замерзла.

Незвана медленно села, в недоумении оглядываясь и пытаясь понять, где она, на каком свете. Потревоженные ее движением волки подняли головы и вопросительно посмотрели на нее умными желтыми глазами. Распущенные темные волосы, давно не чесанные, со свалявшимися тонкими косичками, покрыли ее всю, но она отвела прохладные, немного влажные пряди от лица и скользнула взглядом по сторонам. Бурые стволы, прозрачные капли осеннего дождя на полуоблетевших ветвях, на зеленой по-летнему хвое молодых елочек, среди которых она делила волчью лежку с хозяевами, на ее собственной накидке из волчьей шкуры мехом наружу — как и положено волхве.

Она не сразу сумела прийти в себя по-настоящему. Путь Незваны от берегов Забыть-реки был очень долог, и она много раз просыпалась в новом месте, сбрасывала оковы предыдущего сна, чтобы убедиться, что вокруг нее тоже сон. Но теперь она находилась в Яви. И очень хорошо знала, что нужно делать. Идти в Деревлянь. Там живут люди, у которых с ней общие враги и которые дадут ей недостающих для борьбы сил.


Богиня Марена пришла в Коростень в последние дни месяца груденя — когда земля подмерзает, ложится первое, еще тонкое снежное одеяло и земной мир встречает и чествует хозяйку зимы. Деревляне, как и прочие племена, отмечали Дни Марены, но никто не ждал, что Зимняя Волчица придет к ним въявь. Она приплыла по реке Уже со стороны Тетерева в небольшой долбленке, где только и помещались она сама, кудес, обернутый в мешковину, да короб. Оставив челнок у воды, она шла по каменистой тропе к Святой горе, неся короб и кудес за плечами, и народ сбегался со всех сторон поглядеть на нее, но никто не смел подойти близко. Стояла тишина — люди смотрели, затаив дыхание, и только холодный осенний ветер гудел, приветствуя ее, бросал холодные ледяные крупинки, будто жемчугом одаривал, и те оставались в ее распущенных темных волосах.

Богиня явилась в облике молодой женщины, как и положено в начале зимы, — довольно рослой, крепкой, стройной. На бледном лице выделялись густые черные брови и яркие алые губы, а встречаться с ней глазами никто не решался — если она окидывала толпу равнодушным взглядом, люди в ужасе закрывали лица руками и даже садились на землю. На ней была волчья накидка мехом наружу, на поясе висели костяные и железные фигурки — вместилища духов, маленькие чуры, и несколько костяных палочек с грубо вырезанными лицами покачивалось на концах ее тонких косичек. На шее виднелось ожерелье из птичьих черепов. На каждом шагу все это позвякивало, погромыхивало, так что звук приближения Марены разносился между избами, будто поступь самой судьбы. Никто не знал, зачем она пришла, никто не решался спросить, но все стояли оглушенные ужасом: страшная гостья несла с собой предвестья неминучих и неведомых бед.

Деревлянские волхвы и жрецы в этот день собрались на Кременице, еще называемой Святой, — самой высокой и неприступной из коростеньских гор. Гранитные кручи над Ужей издавна были заселены — сперва дулебами, потом деревлянами, их внуками, а в незапамятные времена и вовсе какими-то неведомыми народами, от которых на Кременице остались черепки грубо вылепленных горшков. Святилище находилось здесь всегда, будто самими богами устроенное при создании мира, — окруженное двумя валами, на которых в велики-дни раскладывались очистительные огни, с просторными обчинами, где могли поместиться за длинными столами старейшины племени деревлян. Отсюда открывался широкий вид — на Ужу, серую под серым небом, на остатки желтой листвы на ветвях, на розовато-серые холодные камни, валуны, выступающие из земли и воды на всем берегу, усеявшие ложе реки так густо, что по ней едва могли проходить лодьи.

Сейчас служители богов собрались для того, чтобы чествовать Марену в дни ее прихода. Изображать богиню должна была молодая волхва по имени Лебедина — рыжеволосая, одетая во все белое, с зачерненным сажей лицом. Но даже они не знали, что богиня явится в другом облике.

И когда она появилась в воротах святилища, между двумя резными столбами-чурами, — в волчьей накидке, с косичками в распущенных волосах — дорожками духов, — вздрогнули даже волхвы — такой силой от нее веяло. Деревлянские служители богов очень хорошо знали друг друга, и каждый видел, что эта женщина пришла издалека.

— Кто ты и из какого мира? — шагнув вперед, старший из жрецов, Далибож, отец Лебедины, первым задал ей тот вопрос, который пришел в голову всем, — вопрос, который каждый из волхвов задает духам, встреченным в Навьем мире. Это получилось само собой — гостья гораздо больше напоминала порождение Нави, чем создание из мира живых.

Она ответила не сразу, а сначала окинула их оценивающим взглядом — Далибожа, старую бабку Мару, травницу Творяну, кудесника Чадомила, Волота и Держигора, Лебедину в обрядовом наряде — все в лучших уборах, надетых в честь прихода Марены, но слишком растерянные и явно не готовые к тому, что она действительно придет!

На миг повисло молчание — страшный и тревожный для всякого волхва миг. Если дух не хочет отвечать — значит, он враждебен и предстоит схватка, которая может окончиться гибелью любого из соперников.

Но все же гостья ответила.

— Я родилась от женщины, и эта женщина передала мне кровь князей и мудрость волхвов, — сказала она низким невыразительным голосом, и взгляд ее серых, как железо, глаз был мрачен, но спокоен.

— Откуда ты пришла?

— Из-за лесов дремучих, из-за болот зыбучих, из-за рек огненных. Прислала меня Мать Мертвых и Велес, отец мой.

— Как твое имя?

— Незвана, — с гордостью ответила она, и волхвы невольно переглянулись.

Она носила одно из имен самой Марены — той, что всегда приходит незваной. Но в то же время Далибож вспомнил, что уже слышал о женщине с таким именем, считавшейся дочерью Велеса.

— Твоя мать — Безвида? — уточнил он.

— Да, это так.

— А к нам зачем? — спросила старая волхва, которая сама носила имя Мара, — с тех пор, как приняла на себя обязанность провожать умерших к Хозяйке Навей и ушла жить в лес, за грань человеческого мира, не взяв с собой даже прежнего человеческого имени. Весь вид ее выражал уж никак не радость и гостеприимство. Волхвы, чувствительные к колебаниям Лада Всемирья, уже слышали в завывании ветра дурные предвестья.

— Мать Мертвых к деревлянам благосклонна — сожнет врагов их серебряным серпом, обмолотит костяным цепом, в прах перетрет жерновами каменными. Я принесла деревлянам и князьям их благословение Темной Матери, а врагам их — погибель.

— Это какие же враги?

— Князья полянские. Или вы не ведаете, что нынешней осенью киевский князь Аскольд в жены взял деву из ильмерских словен и против вас с ними докончание утвердил? Погубят вас поляне, и никто не спасет, кроме Темной Матери. Я принесла вам силу ее — песнь Мары звучит во мне! Величайте же Черную Мать! — вдруг возвысив голос, требовательно воскликнула она и прижала кулак к груди, и все волхвы сделали то же самое, чествуя хозяйку Нижнего мира.

И вскоре с вершины Святой горы полетели звуки кудеса, разносясь над рекой, проникая в каждое из жилищ, разбросанных по вершинам и подножиям Коростеньских гор, — низкие, гулкие, незнакомые звуки нового кудеса, никогда еще не певшего здесь. Деревлянские волхвы стали в круг, а в середине плясала и била колотушкой в свой кудес пришелица, вращаясь и выкрикивая хвалы Темной Матери — Маре.

Народ постепенно собирался, одолевая страх, толпился на свободном пространстве внутри вала, не сводя глаз с пляшущей фигуры: одетая в волчью шкуру, в облаке темных волос, неистово скачущая, бьющая в кудес, по-звериному поющая, она сама была живым воплощением богини смерти. Ее пляска, ее пение, голос ее кудеса стучали в незримые ворота Иного Мира, пробивая проход, через который войдет Кощная Мать, чтобы назначенный срок властвовать над земным миром. Глядеть на нее жутко было всем — и волхвам, и народу, и князю Мстиславу, стоявшему в первых рядах толпы со всей семьей: женой, двумя сыновьями, невесткой и маленьким внуком, которого мать держала на руках. Трехлетний мальчик прятал лицо и плакал от страха. В чертах самого Мстислава, крупного мужчины с широкой полуседой бородой, отражалось колебание. Он тоже испытывал страх перед воплощением Темной Матери, но уже знал, что она обещает ему помощь в самом важном деле его жизни — борьбе с полянскими князьями. Сейчас, когда наступали Марины дни, не принять ее служительницу было никак нельзя, несмотря на всеобщий страх и ожидание бед.

Звучал кудес, кружилась в пляске Марена, пока не упала наземь, словно бездыханная, — но круг волхвов продолжал движение, поддерживая ее вырвавшийся из тела дух, чтобы он мог исполнить назначенное и вернуться. Годовое Коло вращается и временами отдает земной мир под власть Марены — здесь ничего нельзя изменить.



Вслед за Незваной вдруг упала и бабка Мара — упала и замерла. И только потом, когда радения кончились, ее подняли и обнаружили, что она не дышит, — дух так и не вернулся в тело, навек оставшись во владениях Кощной Матери…

Глава 1

Киев, полянская земля, 894 год, весна


Князь Аскольд стоял на уступе крутой тропы, ведущей с вершины Горы к Подолу, и смотрел на приближающиеся лодьи. Рослый, в красном плаще, в шапке, отороченной куницей и покрытой византийским самитом с золотым шитьем, он ждал, сложив руки на груди, но так, чтобы дорогой франкский меч, отцовское наследство, был хорошо виден. Позади него теснилась дружина. В первых рядах выстроились нарочитые мужи — иные из знатных полянских родов, иные с козарской, варяжской либо саварской кровью в жилах. Тем же разнообразием отличались и кмети, расположившиеся еще дальше, — как и его отец, князь Аскольд держал при себе постоянную дружину, хоть и небольшую, но не знающую иной семьи и преданную только ему: кмети считались младшими членами его рода и потому носили звание детских. Здесь были русобородые поляне, иные из которых носили усы и длинный клок волос на макушке выбритой головы по примеру козар и саваров, сами козары в суконных кафтанах и с саблями у пояса. Варягов не было: старые хирдманы князя Дира давно покинули земной мир, а их потомки, родившиеся от полянских женщин, обликом и речью почти не отличались от прочих местных уроженцев. Даже язык своих северных предков Аскольд знал гораздо хуже, чем его третья жена, княгиня Дивомила, выросшая на берегу Варяжского моря, — ему было не с кем здесь на нем разговаривать. Варяги, иногда добиравшиеся сюда по торговым делам, как правило, говорили по-словенски, из-за чего в более дальних западных землях, у чехов и ляхов, их тоже считали словенами и плохо понимали разницу между собственно словенами и русью.

Сегодня он вышел на берег, получив весть о прибытии деревлянского обоза. Через Днепр, а значит, через Киев деревляне сбывали на юг и восток свои товары и поэтому были вынуждены поддерживать с полянами хоть какое-то подобие мира. В прежние годы они не раз пытались захватить выгодное место, и порой им это удавалось. Более тридцати лет назад деревлянский князь Володимер Бориполкович захватил Киев и перебил всю дружину князя Святослава с ним самим во главе. Но так случилось, что именно в это время из-за Греческого моря вернулся северный вождь Ульв по прозвищу Зверь, то есть Дир на северном языке[1]. Зная, что за время этого похода его сородичи-свеи были изгнаны из Ладоги восставшими словенами, и понимая, что возвращаться ему некуда, он заключил союз с полянами и при их поддержке одолел Володимера деревлянского. Старшая дочь Святослава, Елинь, в то время уже была замужем и имела детей, но младшая, Придислава, оставалась в девушках. Ульв Дир взял ее в жены, и вече, которое собрали оставшиеся в живых поляне, признало его своим князем. С тех пор он, опираясь сначала на свою заморскую дружину, а потом на окрепших полян, вполне успешно оборонял днепровские кручи от посягательств, потому и сумел прокняжить полтора десятилетия и передать власть сыну. Но и деревляне не забыли тогдашнего поражения, и нынешний князь Мстислав Володимерович не терял надежды сделать то, что не удалось его отцу.

Напряженный взгляд Аскольда, скользя по приближающимся лодьям, довольно скоро нашел крепкого молодого парня — не выше среднего роста, но плечистого, из-за чего он даже казался слишком широким, с круглой головой, крупными грубоватыми чертами лица, благодаря чему выглядел старше своих восемнадцати лет. Княжич Борислав Мстиславич был некрасив, но сила и твердость, даже норов, отражавшийся во всем его облике и в выражении лица, заставляли с ним считаться. Цветные греческие шелка и прочую дребедень он презирал, носил простую, зачастую некрашеную потрепанную одежду, мало чем отличавшуюся от рубахи и портов любого отрока, и только на пиры и жертвоприношения будто через силу одевался так, как пристало наследнику княжеского рода. Вот и сейчас князь Аскольд не распознал бы княжича среди прочих гребцов, налегавших на весла, если бы не знал его в лицо. Но уж это лицо он знал очень хорошо! Не было для него на свете человека более ненавистного, чем тот, кто, не скрываясь, собирался сделаться его наследником!

Лодьи подходили к берегу, приставали вдоль длинной полосы, выискивая себе свободное место среди стоявших тут лодей и долбленок, — сейчас, весной, торговля оживилась и киевский Подол ежедневно был заполнен народом, суденышками и разнообразными товарами. В теплую пору года торговые гости раскидывали здесь шатры, ставили шалаши, иные копали землянки, которые зимой оставались необитаемы. Но уже было тут и несколько прочных строений: кузница, гостиные дворы для наиболее богатых купцов, в основном козар. В прошлом году ладожский воевода Велем, родной брат княгини Дивомилы, выстроил большой дом навроде тех, что стояли в Ладоге, и при нем клеть для товаров. За крышами и навесами уже было не видно самого берега: прежде пустая отмель, Подол в разгар лета становился похож на целое поселение под киевскими горами. На Варяжском море такое торговое поселение, без укреплений, оживленное по большей части летом, называли словом «вик».

Жители и пришлый торговый люд сбежался поглядеть на приезжих, над Подолом висел гул, раздавались выкрики. И выкрики эти были не слишком дружелюбными — от княжьей дружины все знали, что случилось зимой и почему князь снова сердит на деревлян. Их здесь не любили даже сильнее, чем на севере варягов. С заморскими пришельцами волховские словены то ссорились, то мирились, но поляне и деревляне, происходя от общего корня и проживая в непосредственной близости, обречены были на борьбу до тех пор, пока одно племя окончательно не одолеет и не поглотит другое.

Позади Аскольда стоял киевский воевода Хорт Катилович, рослый, крепкий мужчина лет сорока, с рыжевато-русыми, уже подернутыми сединой волосами, с морщинистым лицом, иссеченным степными ветрами. На левой руке у него не хватало трех пальцев. Рода он был незнатного: отец его, Катило, иначе Кетиль Одноглазый, пришел в Киев в русской дружине князя Дира, а мать была никому не ведомой пленницей. С малолетства он рос при дружине и постепенно выдвинулся благодаря решительности, отваге и опыту, так что сейчас числился среди вождей старшей дружины. О происхождении его напоминал только варяжский оберег в виде маленького бронзового молоточка, который он носил на поясе. Человек дельный, расторопный и толковый, он по первому слову князя разослал свою челядь по дворам и теперь, оглядываясь, отмечал, как собираются со всех сторон киевские мужики — кто с топором, кто с копьем и луком. Постоянная княжья дружина была невелика, но ополчение Киева могло дать еще сотню воев. Также и прибывающие торговые гости были по договору обязаны, в обмен на право торговли, вливаться в княжью дружину, если во время их пребывания в Киеве возникнет такая нужда.

Деревлянская дружина насчитывала человек сорок, не считая гребцов. Князь Аскольд нарочно не подходил к берегу ближе: во-первых, велика честь для младшего Мстиславича, а во-вторых, гораздо удобнее отрезать того от воды, от лодей и товаров, а уж потом начинать разговор. О чем будет этот разговор, Аскольд хорошо знал. Какова наглость! После зимних событий он и не ждал, что деревляне посмеют явиться со своими товарами в Киев. Торговый обоз отправлялся в Царьград в конце березеня — в начале травеня, чтобы через месяц, к началу кресеня, быть уже на месте. По договору деревляне имели право к нему присоединиться, но в этом году Аскольд не велел их ждать, и обоз, составленный из купцов полянских, саварских и радимичских земель, ушел уже дней десять назад. А эти все-таки явились, хоть и припозднились! Видно, столько награбили, что не вдруг и довезешь! Аскольд кипел от негодования, но на его лице это почти не отражалось, разве что взгляд серых, глубоко посаженных глаз из-под лохматых рыжевато-золотистых бровей стал еще более угрюмым, а руки, крупные, загрубелые, корявые, как у мужика, привыкшего валить деревья и расчищать пал, невольно сжимались в кулаки. Но теперь он за все с ними посчитается. Волчонок сам пришел к нему в руки. То ли от глупости Мстислав послал младшего сына с такой маленькой дружиной, то ли от самодовольства — не ждал, что киевский князь посмеет защитить свои права!

Деревляне тем временем высадились на берег, тянули на песок тяжелые лодьи, нагруженные мешками и бочками, спрыгивали в воду, толкали. Киевляне не помогали им, а только смотрели, не подходя близко. Княжич Борислав тянул и толкал наравне с прочими, потом взял с кормы свернутый плащ-вотолу — из толстой темной шерсти, некрашеный, будто у обычного ратника, — но даже не надел, а положил на плечо и пошел вверх по тропе, туда, где приметил шитую золотом шапку и ярко-красный, пламенеющий на ветру плащ киевского князя Аскольда.

Княжич Борислав вез продавать как дань, собранную его отцом с подвластных земель, так и товары, выделенные для продажи деревлянскими родами — наиболее знатными и состоятельными. Многие из старейшин сами зимой скупали охотничью добычу в своих волостях и таким образом собирали многие сотни шкур — куньи, бобровые, лисьи, волчьи, медвежьи. Шкурки вевериц считались сороками[2] — этого добра в лесах было завались. Обменивая их на киевских, а то и на греческих торгах, многие скопили немалые богатства, и почти все деревлянские старейшины, сопровождавшие княжича Борислава, были одеты гораздо лучше его. Выйдя из лодей, они натянули козарские кафтаны, отделанные полосами цветного шелка, перепоясались кожаными ремнями с серебряными бляшками. Странно было видеть, что во главе этого сборища почтенных, зрелых мужей с длинными бородами и в дорогих куньих шапках идет молодой парень в короткой рубахе, одетый не просто скромно, а бедно. Борислав рубаху с дороги переменить и не подумал, в чем Аскольд увидел одно неуважение к хозяину, то есть к себе.

— Здоров будь, князь Аскольд! — Приблизившись на несколько шагов, Борислав размашисто поклонился. Поклон был достаточно низкий, чтобы гостя нельзя было упрекнуть в невежестве, но Аскольд увидел в этом издевку. — Вот и мы к вам! Спасибо, что встретил, не погнушался! Что-то на Подоле людей да лодей мало — неужели ушли ваши торговые? Неужели нас не дождались?

— Да уж никак я не думал, что ваши гости к нам пожалуют! — холодно обронил Аскольд.

Не ответив на приветствие, он не сделал ни шагу к Бориславу, не протянул руки, не улыбнулся хотя бы для вида. Деревляне насторожились, стали бросать тревожные взгляды на воеводу Хорта, на строй киевлян, смыкавшийся вокруг них. Топоры пока еще оставались за поясами, но вид у местных был неприветливый и даже угрожающий.

— Не думал? — Борислав, тоже все это заметив, ничем не выдал, что встревожен, и с прежней самоуверенностью упер руки в бока. Стоя в нижней части крутой тропы, он был вынужден смотреть на Аскольда снизу вверх, но даже задранная его голова выражала вызов. — Что же так? Или нет у нас докончания, что ваши и наши торговцы вместе на Греческое море ходят? Или мы не родичи с тобой, княже? Как невеста моя, а твоя сестра Ведислава Дировна, здорова ли?

— Чудно мне твои речи слышать, Мстиславич! Докончание? Родство? О докончании или родстве вы думали, когда зимой с моей земли дань собирали?

— Мы с твоей земли дань собирали? — в изумлении повторил Борислав. — Это где же такое было?

— На верховьях Рупины-реки![3] Или не вы, скажешь, с волостей Глушины, Убынега, Хмары, Большака собрали дань? Мои люди были там, да только уже все куницы да веверицы к другому уплыли! Был, сказывали, деревлянский князь Мстислав с дружиною, он и взял. Вот и ответь мне: по какому праву? Или неправда, или налгали мне?

— На верховьях Рупины… — Борислав нахмурился, но тут же вспомнил. — И впрямь, были там люди батюшки моего, они и дань взяли. Да только с каких же пор это твоя земля?

— Рупина издавна полянскому племени принадлежит!

— Полянам-то принадлежат низовья ее, а в верховьях людей не было от веку. В последние года пришли туда деревлянские роды, и пришли со Здвижа! А коли люди нашего корня, то нам и дань с них брать! Так что не твоя там земля, князь Аскольд, а наша!

— Коли Рупина по моей земле течет, то кто на нее пришел — тот мне подвластен!

— Нет, княже! — упрямо и вызывающе возражал Борислав. — Куда люди деревлянского рода пришли, там деревлянская земля! Там Деревлянь Великая! Ты у них-то спрашивал, у Большака и Убынега, от кого они род ведут? Спросил бы, они бы сказали! Прадеды их на Здвиже, а то и на Тетереве давно знатны. Куда они пришли, туда и Деревлянь принесли. И нам, деревлянским князьям, с них дань брать!

— Да ты на себе свою землю носишь! — гневно крикнул Аскольд. — Может, думаешь, и здесь твоя земля, если и к хозяину ее почтения не имеешь! Так я тебя научу вежеству, а отца твоего, волка старого, враз отучу ходить разбойничать! Взять их!

Он взмахнул рукой, и тут же воевода Хорт заревел во весь голос:

— Бей Деревлянь!

Княжеские детские разом завопили и бросились на Борислава и его людей. Те немедленно схватились за топоры и попытались защититься, но их положение было слишком невыгодным. Разбросанные, растянутые, частью еще в лодьях, частью занятые переноской товара, усталые после трех дней в дороге, онемевшие от неожиданности, они мало что смогли сделать, когда кмети и простые киевляне, с готовностью поддержавшие своего князя против чужаков, набросились на них со всех сторон. В ход шло не только оружие, но и простые палки, весла — все, что попалось под руку. Стоял сплошной крик, часть Подола и тропа кипели, людские водовороты бурлили, когда здесь и там кмети и киевляне целой гурьбой били одного-двух деревлян.

— Товары не трогать! Товары все мне! — запоздало кричал с кручи Аскольд, сообразив, что после избиения начнется грабеж вражьего добра и он рискует не увидеть ни одной веверицы.

И не зря: пользуясь случаем, ушлые людишки кинулись грабить лодьи, рвали мешки, выдирая друг у друга добычу; трещали и ломались кольца из ивовых прутьев, на которые шкурки нанизываются по сорочкам и полусорочкам, пушистое богатство летело в разные стороны, частью валилось в воду, частью падало под ноги толпы, маралось в лужах крови… Князь послал своих кметей и челядь, и те, едва пробившись через суматошную, вопящую толпу, кое-как оттеснили народ от деревлянских лодей. Кое-что уже оказалось потеряно, но большую часть товаров удалось спасти, в том числе бочонки меда, которые так легко не унесешь.

Не сразу, но постепенно воевода Хорт навел порядок. Уцелевших деревлян — частью старейшин, частью гребцов — согнали в кучу. Связанных, ободранных, раненых и окровавленных, их осталось не более полутора десятка. Княжича Борислава принесли и положили к ногам Аскольда. Вся голова его была залита кровью, рваную рубаху сплошь покрывали алые пятна.

— Он жив? — Аскольд, хмурясь, слегка толкнул его голову носком черевья.

— Жив! — Воевода Хорт, нагнувшись, осмотрел княжича. — Голова пробита.

— Выживет?

— А как богам поглянется.

— Собаке собачья смерть! — кричали со всех сторон. — Вели, княже, его в Днепр метнуть! Вот будет водяному пожива! Да и других тоже, чего их держать!

— Зачем сейчас, дурные вы головы?! Оставим, на Ярилин день богам принесем! Или на Перунов! Вот будет жертва богатая, а нам дожди и год урожайный!

— Жрецов позовите! Где Судимер, пусть он скажет!

— Княгиня, княгиня! Вон она идет, матушка! Дайте ей дорогу!

На тропе и правда показалась княгиня Дивомила в сопровождении своих приближенных: княжьей сестры Ведиславы, старой воеводши Елини Святославны и еще нескольких женщин. Они бы ничего и не узнали, если бы не бойкий отрок Жихарь из Званцевой челяди, ворвавшийся во двор с криком: «Княгиня, там деревлян убивают!» Едва он в трех словах пересказал окружившим его женщинам события на Подоле, как Ведица первой с криком кинулась со двора, Дивляна и Елинь Святославна — за ней. Вряд ли они смогли бы угнаться за быстроногой, донельзя взволнованной девушкой, но перед местом побоища собралась такая густая толпа, что ни крик, ни толчки, ни природная ловкость не помогали Ведице продвинуться вперед, пока не подоспела Дивляна. Перед княгиней народ расступился, и они наконец пробились к Аскольду и его поверженному противнику.

Увидев лежащего на земле Борислава, окровавленного, в изодранной, запыленной, покрытой темными пятнами крови одежде, неподвижного, Ведица приняла его за мертвого. Кинувшись к нему, она опустилась на колени и начала вопить, причитать и теребить его; от такого обращения княжич немного пришел в себя и глухо простонал. Ведица вскрикнула и в ужасе отпрянула: решила, что мертвец шевелится.



— Да он жив! — сообразила Елинь Святославна. — Слава Макоши! Пусти-ка! Что ты его теребишь, будто льняную копну, — сколько духа в нем осталось, вон выгонишь!

Отстранив девушку, она сама осмотрела Борислава. Побледневшая от волнения Дивляна тем временем обернулась к мужу.

— Княже! Что здесь происходит? — в изумлении и беспокойстве спросила она. — Я услышала, что-де на Подоле деревлян убивают, и едва ушам поверила. Но мне и на ум не пришло, что убивают по твоему приказу! Думала, торговые причал не поделили или мытом обсчитались, а ты сам здесь! Что это ты задумал, батюшка?

Раньше она никогда не вмешивалась в дела мужа, но отчаяние Ведицы побудило ее нарушить обычай. К тому же она и сама давно подозревала, что князь зачастую делает совсем не то, что надо.

— Ступай-ка ты домой, матушка! — ответил ей воевода Хорт. — Не в твоем положении по пристаням бегать!

— Как мне твой совет понадобится, воевода, я попрошу! — отчеканила Дивляна, окинув его холодным взглядом, и ее серо-голубые глаза сейчас напоминали две льдинки. — А я хочу от моего мужа услышать, почему он такой прием устроил своему будущему зятю! Или ты, княже, решил земле-матушке вместо обряда зародного жертву кровавую принести, человечью?

При этих словах народ вокруг загудел. Аскольд, собиравшийся ответить ей что-то резкое, запнулся. Теперь не только его жена, но все эти люди, на которых он только что опирался, хотели знать, зачем он это сделал и не вызовет ли его поступок гнева богов. Все сразу вспомнили о завтрашнем торжестве и о жертвах, которые положено приносить готовящейся вынашивать новый урожай земле.

— Не годится в такие дни враждовать, — поддержала ее воеводша Елинь. — Земле-матушке пролитие крови не угодно. Если огневается, то худой урожай соберем по осени.

Народ загудел громче и тревожнее. Зазвучали голоса с призывами посоветоваться с волхвами и искупить вину перед землей, пока не поздно.

— Князь деревлянский Мстислав первым нарушил мир! — ответил Аскольд, гневно глядя на Дивляну. Его раздражало и злило то, что жена явилась сюда да еще требует ответа, но этого же ответа ждали все вокруг, и он не мог отказать. — Его люди забрали дань, которая по праву принадлежит мне, и моя дружина об этом знает! Я счел это знаком вражды и нарушения мира! Наших докончаний больше нет! И я не собираюсь, — он опустил взгляд к Ведице, которая так и сидела на земле рядом с распростертым телом Борислава, — принимать в родню этих разбойников! Я разрываю обручение! А теперь встань и иди домой! — велел князь сестре. — Он тебе больше не жених, и нечего тебе выть над ним!

Но, услышав эти слова, Ведица заголосила во всю мочь. Аскольд бросил угрюмый взгляд на Хорта; воевода попытался поднять девушку, но она стала сопротивляться с такой силой и отчаянием, что тот отступил.

— Сокол мой ясный, цветок мой лазоревый! — вопила Ведица. Снова бросившись на колени, она обняла голову Борислава, прижав ее к груди и погрузив пальцы в его запыленные, перепутанные, липкие от крови волосы. — Как не ясен день без красна солнышка, так мне нет веселья-радости без тебя, суженый мой ненаглядный! Как темно ночью без светла месяца, так темно на сердце моем без тебя! Что же ты не встанешь на резвы ноженьки, не откроешь ясны очи, не скажешь мне слово приветное!

— Что ты причитаешь, как по покойнику! — рявкнул Аскольд.

Схватив непослушную сестру за руку, он попытался поднять ее, но она не желала вставать, снова падала, и князь выпустил ее, понимая, что выглядит глупо, сражаясь с девкой на глазах у всего народа.

— Да похоже, что он и есть покойник! — Дивляна подошла ближе. Поймав беглый взгляд Елини Святославны, она поняла, как обстоит дело, и уперла руки в бока. — Радуйся, свет мой князюшка! Нету больше сокола деревлянского, добра молодца Мстиславича! Пролил ты кровь его, да не в Перунов день, не в чистом поле, не в сече яростной! Пролил ты кровь его не в урочный час, на Вешнее Макошье, в день земли-матушки!

Народ гудел с все возрастающим недовольством и тревогой.

— Поделом ему! — с презрением и вызовом бросил Аскольд. — Мало того, что деревляне мои земли ограбили! Они и сюда явились как ни в чем не бывало! Будут знать, что со мной такие дела не проходят!

Но Дивляна видела, что у него тревожно забегали глаза.

— Месяц ты мой светлый, что так рано закатился! — причитала снизу Ведица. — Погубили тебя, сокола ясного, злые люди! Останусь я теперь вековухой горькою, как кукушка на сухом дереве, не вить нам гнездышка, не водить малых детушек!

— Может, он жив еще! — утешила их Елинь Святославна. — Ты не спеши его на Тот Свет отправлять, княже. Может, он нам живой больше пригодится.

— Да конечно, жив! — подтвердил воевода Хорт. — Правда, оно как повернется… теперь жив, а потом гляди и…

— Никакого «гляди» не будет! — отрезала Дивляна. — Я заберу Мстиславича к себе. Мы его вылечим. И это очень пригодится тебе, княже, когда придется вести переговоры с его отцом! К тому же я не могу допустить, чтобы земля была оскорблена в день своего торжества пролитием крови и беззаконным убийством!

— Куда это ты его заберешь? — возмутился Аскольд. — Его поместят со всеми пленными. Ничего другого он не заслуживает!

— Он может умереть, если еще не умер! — Дивляна бросила взгляд на неподвижное тело, выглядевшее весьма жалко. — Князь Мстислав обвинит тебя в убийстве гостя, возмутит против нас все окрестные земли! Дорогомысл уличский так и не простил тебе, что ты не уберег двух его дочерей, — и ты хочешь, чтобы он заключил с Деревлянью союз против нас? Ты просто не оставляешь им другого выхода!

— Я всем расскажу, как все было на самом деле! Все будут знать, что эти разбойники опять залезли на мои земли и первыми нарушили наши докончания!

— Рассказывать придется слишком много, и все равно по всему белу свету разойдутся слухи, невыгодные для тебя!

— Конечно, как иначе, если моя собственная жена смеет выступать против меня! — Аскольд в негодовании потряс кулаком. — Не позорь себя и меня, ступай домой! Ты слышишь?!

— Я не уйду, пока не заберу Мстиславича и не смогу оказать ему помощь! — Дивляна даже не попятилась. Она чувствовала, что почти все вокруг на ее стороне, потому что дурные последствия поступка Аскольда, гнев как богов, так и людей многие представляли лучше самого князя. Ее золотистые брови хмурились, серо-голубые глаза яростно блестели, щеки разрумянились, и она была так хороша, что люди невольно любовались ею, забывая, о чем идет речь. — Сперва тебе следует позаботиться о том, чтобы не навлечь на себя и свое племя новых бед.

— Ты кто — старейшина или воевода, если берешься судить о моих делах?

— Я — старшая жрица Лады и княгиня полян! И я смею вмешиваться в дела, которые касаются благополучия всего моего племени!

— Но при чем здесь этот выродок?

— Если он погибнет, земля проклянет нас и не даст урожая. Если он погибнет, его отец пойдет на нас войной. Если же он выживет, то мы избежим гнева богов, а с князем Мстиславом будем разговаривать, имея на руках заложника. Он не сможет пренебречь судьбой своего младшего сына и вынужден будет принять твою волю. Ты сам понял бы все это, если бы не был…

«Так упрям!» — хотела сказать она, но не решилась. Однако Аскольд подумал, что жена собиралась назвать его глупцом, и его глаза налились злобой.

— Княгиня правду говорит! — поддержал ее Городислав, один из старейшин. — С Мстиславичем на руках с деревлянами говорить сподручнее. А умрет — что с него пользы?

— Сейчас решается судьба урожая — нельзя ставить его под удар ради вражды, — добавил волхв Судимер. — Пусть деревляне виноваты перед тобой, княже, они считали себя твоими гостями. Иначе не пришли бы с такой небольшой дружиной и товарами.

— Как бы там ни было, а нас виноватыми выставят, — негромко сказал князю на ухо Хорт.

— Сражаться за дань — одно дело, а затевать битву на торгу, куда люди пришли с товарами, — это совсем другое дело! — Козарин Саврай, старейшина козарской общины Киева и богатейший купец, неодобрительно покачал головой. — Кто захочет торговать с нами, если у нас в Киеве встречают гостей битьем? Мы потеряем все связи!

— Да, сыне! — кивнула воеводша Елинь. — Случись неурожай, сохрани чуры, народ это дело вспомнит и тебя обвинит в своей беде. Скажет, богов князь оскорбил и вины не искупил, а мы пропадай. Не подставляй голову.

Дивляна молчала: она уже поняла, что ее уговоры только ухудшают дело и побуждают князя возражать и спорить, что бы она ни сказала.

К счастью, дураком Аскольд все же не был и раздражение не настолько застило ему глаза, чтобы он не внял разумным доводам. Он мог враждовать с деревлянами, но теперь, когда собственный город готов был осудить его, ему пришлось отступить.

— Забирайте эту падаль, — процедил он, метнув короткий презрительный взгляд в сторону лежащего Борислава. — Но только пока он не поправится. А потом я переведу его к прочим пленным. И если Мстислав не пойдет на мои условия, то со вторым летним обозом его сын будет увезен к грекам и продан как раб!

Дивляна только повела взглядом — и люди подняли Борислава на руки, чтобы нести на Гору. Елинь Святославна поддерживала Ведицу, которая все рыдала, не в силах сразу успокоиться. Да и радоваться было еще рано — даже если княжич и выживет, будущее ничего хорошего ему не сулило.

Молодая княгиня шла следом за воеводшей и всхлипывающей золовкой. Она одержала победу, но на душе лежал камень. С ее мужем приходилось все труднее и труднее. Будто тролль его укусил, как говорил в Ладоге вуй Вологор, муж тетки Велерады, свейский варяг родом. Когда четыре года назад она ехала сюда, чтобы стать женой киевского князя Аскольда, могло ли ей прийти в голову, что со временем придется защищать от него саму землю и племя полян?


Киевскому князю Аскольду очень повезло с третьей женой. Так считали все поляне, кроме самого князя Аскольда. Этой весной ей исполнилось двадцать лет, и с зимы она ждала второго ребенка. Красивая, румяная, с тонкими золотыми бровями и яркими серо-голубыми глазами, Дивомила Домагостевна из Ладоги, ильмерская Огнедева, всем обликом излучала здоровье и бодрость. Даже россыпь золотистых веснушек, по весне появившихся у нее на лбу и на носу, не портили, а еще больше оживляли лицо, делали красоту и молодую свежесть ярче. Сразу же после свадьбы молодая княгиня оказалась беременной и в положенный срок родила девочку, которой теперь шел четвертый год. Новорожденную назвали Предславой, в честь бабки князя Аскольда. Сам князь был разочарован, что не сын, но народ воспринял случившееся как доброе знамение. В тот же первый год, пока Огнедева ходила в тягости и впервые приносила жертвы в качестве киевской княгини, дожди прошли почти во все нужные сроки и урожай по осени собрали весьма неплохой. А после недавних недородов он казался и вовсе отличным, так что племя полян ликовало и готово было на руках носить молодую княгиню, которая вернула им благословение земли и богинь плодородия. Дела налаживались: благодаря ее родственным связям со знатнейшими родами Волхова и Ильмеря, каждую зиму в Киев прибывали обозы с разнообразными мехами, запасами меда, воска и прочими товарами, а каждую весну все это отправлялось за Греческое море. Теперь князь Аскольд имел в изобилии зерно, скот, серебро и даже золото, дорогие греческие ткани, расписную восточную посуду, хорошее оружие и все, о чем можно только мечтать.

Поначалу Дивляне даже казалось, что она полюбит Аскольда, — любить для ее жизнерадостного и открытого существа было так же естественно и необходимо, как дышать. По внешнему своему поведению князь был спокойным и сдержанным человеком. Довольно высокий, не так чтобы мощный, а скорее костистый и жилистый, он своим обликом напоминал выходцев из-за Варяжского моря, к которым принадлежал по отцу. Лицо у него было продолговатое, подбородок тяжелый, сильно выступающий нос, по-шведски высокие скулы, глаза небольшие и глубоко посаженные, а лоб высокий и широкий. Красивыми в его внешности были только волосы — светлые, мягкого золотистого оттенка, да и то к середине четвертого десятка на затылке уже светилась плешь. Золотисто-рыжеватые лохматые брови придавали его грубоватому, некрасивому лицу угрюмость, а слегка курносый нос будто намекал о какой-то тайной слабости. В обращении, однако, он был не так чтобы угрюм или груб, а скорее замкнут, болезненно самолюбив и недоверчив. И к тому же упрям, как гора каменная.

К молодой жене он поначалу отнесся по-доброму, дарил подарки, исполнял все ее желания. Однако, несмотря на то что Дивляна искренне старалась быть хорошей женой, не лезла в мужнины дела и усердно исполняла все свои обязанности, со временем домашние дела шли все хуже. Как ни странно, с приобретением третьей жены — умницы, красавицы, знатного рода, обученной всему, что должна знать и уметь мать и покровительница целого племени, молодой, здоровой, плодовитой женщины веселого, приветливого нрава, короче, сокровища, о котором только и мог бы мечтать любой мужчина и какой угодно князь, — Аскольд сын Дира не только не смягчился душой, но, напротив, стал еще более упрям, недоверчив, вздорен и неуживчив, чем раньше. Чем сильнее любил молодую княгиню народ, тем больше обострялось к ней недоверие собственного мужа, которое теперь, на четвертом году, перешло уже почти в неприязнь. Аскольд постепенно замыкался, отдалялся от нее, спорил по всякому поводу, отказывал даже в том, на что она, безусловно, имела право! Он стал бояться ее силы, красоты, ее влияния на племя; все то, что других в ней привлекало, его отталкивало. Аскольд тревожился, что поляне любят княгиню больше, чем князя, боялся, что и сам подчинится ее воле, позволит забрать себя в руки.

Сегодня с утра они уже успели поссориться, причем по очень важному, по мнению Дивляны, поводу. Начался месяц травень, юная богиня Леля незримо ступала по земле, и все вокруг оживало под ее чарующим взором. Шли самые ясные, самые радостные дни нового лета — мир под ярко-голубым небом наполнялся свежей зеленью едва распустившейся листвы, воздух пронизывала особенная душистая свежесть, которая бывает только в начале травеня, когда летнее тепло уже ощущается, но еще не нагрянула жара с ее пылью и духотой. Земля раскрывалась навстречу теплу, выпуская на волю ростки, уже месяц зревшие в ее черном чреве; она отзывалась на заботу, обещала щедро отблагодарить мир, если боги одарят ее теплом и влагой, а люди — трудом своих рук. Поля вокруг Киева оделись всходами; нежные, тонкие травинки, которым вскоре предстояло превратиться в колосья ячменя и пшеницы, покрывали черную плодородную землю сплошным ярко-зеленым шелковым ковром, и сердце в груди ликовало и пело при виде их. Эти еще низенькие, но густо сидящие ростки обещали в будущем хлеб, блины, пироги, веселые изобильные пиры, сытую зиму — продолжение жизни, и никто не уставал поражаться и восхищаться этим живоносным чудом, несмотря на то что оно повторялось уже не первую тысячу лет.

В первый день месяца травеня на Аскольдов двор, расположенный на вершине Горы, в полдень явились люди — в основном старейшины окрестных поселений и их жены-большухи, все в нарядных праздничных уборах: мужчины с широкими ткаными поясами, женщины в уборах с рогами навроде коровьих.

— Пришли мы узнать, когда князь и княгиня прикажут землю-матушку чествовать! — сказали они, кланяясь. — Какой порядок будет, как будем требы приносить, поля обходить.

Князь и княгиня вышли к ним вместе, но большинство восхищенных взглядов сразу устремилось к Дивомиле. Если Аскольду кланялись почтительно, но больше по обычаю, то ей доставались самые искренние и радостные приветствия. Иные не видели ее с зимы, и теперь радостный гул подтвердил, что слухи не лгали: княгиня снова в тягости!

— Матушка наша, кормилица! — гомонили бабы и лезли, отталкивая друг друга, поцеловать край ее завески, прикоснуться к руке, чтобы унести домой благословение самой Лады и поделиться с близкими, со своей семьей, скотиной и пахотными делянками. — Услышали боги мольбы наши!

А княгиня радостно улыбалась, приветливыми кивками отвечала на поклоны, окликала людей по именам, спрашивала, как дóма идут дела, и иные старухи даже прослезились от умиления, любуясь ею. Беременности под расшитой завеской было пока почти не заметно, угадывали ее лишь взоры опытных женщин-большух, и княгиня казалась по-прежнему легкой и стройной. А сегодня, в праздничном наряде, в сорочке, отделанной полосками красного византийского самита с золотым шитьем, с белым шелковым убрусом и серебряными кольцами-заушницами, она сияла, будто само солнце, богиня Солонь, земным воплощением которой являлась. Поистине, князю Аскольду повезло с третьей женой!

Казалось бы, живи да радуйся. Но князь Аскольд, вместо того чтобы гордиться своей княгиней, с самого утра был недоволен и когда она вернулась после переговоров со старейшинами, взялся с ней спорить. И о чем — о том, что составляло самую суть женской плодоносящей ворожбы и во что ему, мужчине, по уму говоря, вообще не стоило вмешиваться.

— Ну, хотя бы сегодня ты мог бы потерпеть! — почти в отчаянии взывала к нему княгиня Дивомила, уже и не надеясь, что хотя бы в честь самой земли-матушки ее упрямый супруг смирит свой нрав и сделает то, чего от него ждут боги, родная земля и племя полян.

В конце концов, необязательно на самом деле предаваться любви на вспаханном поле, если ему так уж не хочется, но хотя бы сделать вид! Ну, обнимет он жену и полежит вместе с ней немного на пашне — его ведь не убудет, да и рубаху потом не его стирать заставят!

— Я не стану этого делать, — почти спокойно, но с непреклонной решимостью отвечал князь Аскольд. — И не собираюсь об этом говорить.

— Но это твоя земля!

— При чем здесь это? Бог позаботится о полях и без того, чтобы я наяривал свою жену на глазах у всего народа!

Княгиня Дивомила горестно оглянулась на старую воеводшу Елинь Святославну, но старушка тоже могла лишь развести руками. Она-то знала своего упрямого сестрича с рождения и понимала, что убедить его не удастся. Мудрая женщина, воеводша догадывалась, в чем тут дело. Хотя была полностью согласна с молодой княгиней в том, что ради праздника Вешнее Макошье князюшка мог бы и потерпеть.

— Но пойми, этим обрядам три тысячи лет! Со Сварожьего веку так ведется! — убеждала его Дивомила. — А может, и поболее того. Кто мы такие, чтобы Свароговы установления ломать? Как на тебя народ посмотрит?! Скажут опять, что ты богов не чтишь, обычаи не уважаешь! Гнева богов начнут бояться и нас попрекать. Только-только все наладилось, слава Макоши. Ну, что тебе мешает?

— Я не собираюсь в этом участвовать. Земля давно вспахана и засеяна, всходы показались, что вам еще надо? Что посеяно, то и взойдет! Все эти старые глупости не по мне! Земля и без того родит. А я не собираюсь этим заниматься посреди чиста поля на глазах у всей толпы, средь бела дня!

— Но все же делают! — изумилась Дивляна, знавшая, что обряд зарода совершается каждой парой, мужем и женой, на их собственном поле, и так происходит уже не первую тысячу лет.

— Это только здесь. Да если бы я рассказал об этом в Корсуне, меня бы застыдили и обсмеяли!

— Ты правишь не в Корсуне, а в Киеве! Ты — князь, отец племени, ты должен отдавать богам и земле полную дань уважения, если не хочешь погубить и народ, и самого себя!

— Христианские народы не делают ничего подобного, и я не собираюсь! Христианские народы знают, что лишь единый Бог наделяет землю плодородием и вручает князю право на власть, и никому, кроме Бога, он ничем не обязан!

— Но здесь-то не у христианского народа!

Дивляна знала, что ее муж много лет назад дал клятвы верности богу чужих земель — Иисусу Христу, так его звали. Об этом боге она слышала и раньше: в Ладоге, где она выросла, нередко встречались христиане, варяги из разных земель, крестившиеся в основном ради удобства ведения своих торговых дел в христианских странах — Бретланде, Стране Франков, Стране Фризов. А князь Аскольд познакомился с греческой верой еще в юности, когда, потеряв отца, в возрасте пятнадцати лет остался князем и главой целого племени. Тогда ему потребовалось подтвердить договор, заключенный князем Диром незадолго до смерти, и в ходе переговоров он согласился признать греческого бога, чтобы приобрести дружбу и поддержку греков. От народа это держали в тайне: никакое племя не потерпит князя, отрекшегося от древних богов. Особенно тяжело пришлось бы Аскольду, сыну пришлого русина, который добился власти путем брака с Придиславой Святославной, младшей дочерью последнего полянского князя Святослава Всеволодовича. Поэтому он исполнял все нужные обряды, приносил жертвы и устраивал пиры, но сам тайком молился другому богу, доставая иногда из кошеля на поясе маленький золотой оберег в виде креста, украшенного красными лалами и жемчугом. Дивляна, впервые об этом узнав, была потрясена до глубины души и даже заплакала от страха. На какую защиту богов может рассчитывать племя, в котором князь отрекся от них?! Но поделать ничего было нельзя: Аскольд, с юных лет помня, что он здесь чужой, не чувствовал родства с богами полян, но не ближе были ему и древние боги северной родины отца, которую он никогда не видел. И что ему оставалось, кроме как выбрать своим покровителем греческого Иисуса? Тот ведь жалует своих приверженцев только за любовь и преданность к нему, не глядя на то, в какой стране они родились и к какому роду-племени принадлежат.

— Но ведь и отец твой, князь Дир, обряд зародный творил, — вставила Елинь Святославна.

— Да уж я знаю! Батюшка любезный щедро свое семя сеял, а я теперь урожай собирай! — Аскольд бросил взгляд на Ведицу — плод последнего Дирова «посева», родившуюся на свет в год его смерти; женив сына, Дир и сам не собирался уходить на покой.

А теперь Аскольд злился на отца, разнообразными подвигами которого его попрекали в собственном доме! Почти с тоской он вспоминал своих прежних жен, бесцветную Собигневу, которой ни до чего не было дела, и вздорную настырную Негораду. Они не требовали, чтобы он наделял землю плодородием, предаваясь с ними супружеской любви прямо посреди поля, на свежих ростках. И тогда он мог не опасаться, что княгиня, воплощение самой земли в глазах народа, однажды и вовсе оттеснит его от власти, потому что он станет лишним и для нее, и для народа! Даже как воевода он ей почти не нужен — для этого есть Белотур, его двоюродный брат, с которым у нее, как Аскольд давно подозревал, сложились не только родственные отношения!

— А если люди в твоей силе усомнятся? — Дивляна всплеснула руками в досаде на его упрямство. — Скажут, покинула ярь князюшку нашего… А какой же тогда князь!

— Одна у тебя ярь на уме! — гневно крикнул Аскольд. — Будто кобыла — где жеребец заржет, ты туда вприпрыжку! Тяжела уже, второе дитя носишь — а все тебе яри мало! А что до болтунов, то я… Я — князь полянский и сам решаю, что мне делать! Если бы эти люди лучше молились Богу, то им бы не понадобилось наяривать жен на полях, будто это им заменит пахоту!

Бледный от гнева Аскольд вышел. Дивляна опустилась на лавку и, не сдержавшись, заплакала. Дорожа домашним ладом, она старалась уклоняться от ссор с мужем, но теперь отступать ей было некуда, и нынешнее столкновение показало, как непримиримо настроен Аскольд, как мало он готов считаться и с ней, и со всем племенем, и с богами. Прежние случаи их несогласия она относила на счет его усталости или плохого настроения, но нынешний был слишком важным для причуд. Сейчас она со всей режущей ясностью осознала: ее муж живет в каком-то другом мире, где, похоже, никого больше нет, кроме него самого. Ведь она просит не для себя, а для всех полян, но Аскольд упрямится, отмахивается от того, что для нее и людей так важно. А значит… Ей казалось, земляной пол под ногами шатается, весь ее домашний мир готов рухнуть. Четыре года она выстраивала этот мир, зная: иной судьбы не дано и с этим человеком ей жить до самой смерти, и вот получалось, все напрасно, в руках одни обломки. И что впереди?

— Ну как можно так жить? — бормотала Дивляна сквозь слезы, склонив лицо к плечу утешавшей ее воеводши Елини, которую считала своей свекровью, хотя Аскольду та приходилась не матерью, а теткой по матери. — Ну какой он князь? И какой он муж? Люди подумают… он ни к чему не годен… или что я ему не люба… себя и меня позорит…

— Ох, не вовремя Тур уехал… — вздыхала старушка. — Не к добру приведет…

При упоминании Белотура Дивляна заплакала еще сильнее. Был бы воевода здесь, может, хоть он убедил бы своего упрямого брата. А если бы и не убедил, при нем Дивляне было бы и спокойнее, и легче переносить что угодно. Белотур был очень хорошим человеком — добрым, дружелюбным, смелым, решительным и надежным. При нем ей было на кого опереться, но с его переездом в радимичское Гомье она осталась одна. Разве что с воеводшей Елинью, его матерью, эта общая потеря сблизила их еще больше.

— Может, братец еще остынет, одумается. — К ней подошла Ведица, села рядом, заботливо поправила сбившиеся уборы. — Ты же, матушка наша, такая красавица, что как сядешь под дубом, к тебе сам Перун из Сварги выйдет!

Вынужденные постоянно обороняться от вздорного и упрямого князя, все три женщины его семьи близко дружили и держались вместе — чего не бывало раньше, при прежних Аскольдовых женах. Дивляна вздохнула. Она не хотела Перуна, она хотела, чтобы рядом с ней был обычный земной мужчина, надежный и понимающий, который любил бы ее и радовался ее красоте, а не ненавидел и не боялся бы ее за то, что она уж слишком хороша.

— А что это он так в лице переменился, когда ты про мужскую силу помянула? — опасливо округляя глаза, зашептала Ведица. — Ты того, матушка, не примечаешь ли…

— И правда… — Дивляна вдруг сообразила, что муж уже давно не предъявлял на нее права, однако относила это за счет своей беременности.

— Ведь кабы он на другую какую бабу или девку глаз положил, мы бы знали… — Ведица перевела взгляд с воеводши на княгиню. — Уж не сглазили ль его, сохрани Макошь? — И прикрыла рот ладошкой, будто не решаясь вымолвить такие страшные вещи.

— Да кто же? — усомнилась Дивляна. — У нас в Киеве и умельцев нет таких.

— А может, и не у нас, — озабоченно сказала Елинь Святославна. — Я и сама уж думала. С чужой стороны это идет.

— С какой чужой стороны?

— Да мало ли врагов у нас? От деревлян хотя бы. Уж не первый год люди говорят, будто у князя Мстислава в Коростене колдунья какая-то объявилась.

— Что за колдунья? — Дивляна испугалась, но в первую очередь подумала об опасности не для мужа, а для ребенка.

— Не знаю какая. Боятся люди говорить о ней. Так, слухи собираю, вот года за три и набралось кое-что…

— Ой! — Дивляна вдруг вытаращила глаза и быстро прижала руку к животу.

Да… Да! У нее даже слезы выступили на глазах от волнения. Ей не померещилось — это повторилось! Будто какой-то маленький зверек шевельнулся внутри нее — ощущение было и странное, и тревожное, и приятное. Она находилась как раз на том сроке, когда плод внутри впервые дает о себе знать и когда в него вселяется душа.

— Лада-матушка! — воскликнула Елинь Святославна, по ее лицу поняв, что происходит. Потом живо поднялась с лавки и низко поклонилась: — Добро тебе, чуре! Пожалуй к нам, мы уж тебя заждались! Жить тебе в чести да в радости, на белый свет глядеть! Прежде ты нас кормил, да растил, да уму-разуму учил, теперь мы тебя и выкормим, и научим, как родовой закон велит! Иди к нам!

Поскольку Дивляна забеременела в темную половину года, в ее будущего ребенка должна была войти душа кого-то из предков, уже живших на земле. Если волхвам после рождения откроется, кто именно из дедов вернулся в род, то ему будет дано прежнее имя. Пока спрашивать об этом не пришло время, но старая воеводша рада была приветствовать того, кто когда-то был, возможно, ее собственным прадедом, а вскоре станет внуком.

Но сегодня даже долгожданное явление духа не порадовало Дивляну. Зная, что поступает неправильно, она все же с трудом гнала от себя досадливую мысль: родится сын, похожий на Аскольда, — наплачутся они с ним!

И теперь, впервые ощутив в себе ребенка как другое живое существо — то, что вскоре выйдет в белый свет и останется с ней на долгие годы, — Дивляна невольно пожелала, чтобы он вырос как можно менее похожим на отца. Вырос открытым, смелым, дружелюбным, сердечным, пусть порой безрассудным и несдержанным, но горячим и любящим жизнь. Таким, каким стал бы, родись он не от Аскольда, а от другого… От того, с кем когда-то Дивляна видела себя рядом в девичьих мечтах, и мечты те и сейчас еще составляли ее тайное утешение и отраду. Как и четыре года назад, когда ее сердце впервые забилось по-особому, она воображала своего будущего ребенка похожим на Вольгу, Волегостя Судиславича, князя плесковского, — и душу заполняло блаженство, будто она носит под сердцем само солнце…

Сидя за шитьем, Дивляна все раздумывала, как теперь быть. В прежние годы ее замужества Аскольд по весне сам уходил в Корсунь с первым обозом, поэтому в его отсутствие зародный обряд выполнял кто-то из волхвов или воевода Белотур, каждый со своей женой, но из-за этого жены волхвов или воеводша Воротислава, сама княжеского рода, считались первыми женами полянской земли и священными нивами! Сейчас, когда князь остался дома, Дивляна не могла без урона для своей чести уступить это дело другим и размышляла, под каким бы предлогом отказать нарочитым женам[4] — Годославе, Гусляне или старшей Угоровне — Унераде, если они предложат исполнить обряд вместо нее, и не лишат ли боги благословения их поля, если обряд не будет сотворен вовсе. Но вдруг в истобку ворвалась ее золовка, и по лицу ее Дивляна сразу поняла: что-то опять случилось.

— Матушка моя! — завопила Ведица, в безумном волнении ломая руки с длинными пальцами. Но Дивляна не слишком встревожилась поначалу: она знала, что эта девушка любую малость принимает чересчур близко к сердцу и потому вечно пребывает в волнении. — Что творится-то, ты слышала?

Своей последней дочери старый князь Дир дал северное имя Ведис, в честь какой-то из своих бабок, но женщины быстро переделали его в Ведицу, а когда девочка подросла, Елинь Святославна велела называть ее Ведиславой. Сейчас ей уже сравнялось семнадцать лет; это была высокая, даже отчасти долговязая дева, не так чтобы красивая: с продолговатым лицом, длинным носом и небольшими изжелта-зелеными глазами, худощавая, если не сказать тощая, и все же скорее привлекательная, чем наоборот. Несмотря на худобу и некрасивость, Ведица сразу нравилась и мужчинам, и женщинам. Может, ловкостью движений, широкой дружелюбной улыбкой, приветливым, доверительным и даже игривым взглядом. Она отлично умела со всеми ладить, всегда была хорошо и бодро настроена, весела и старалась развеселить других. А ведь судьба ей досталась не из легких. Ее мать князь Дир привез из последнего своего похода — там он был ранен и забрал ведунью из святилища где-то на Десне, чтобы ухаживала за князем по дороге. Так при нем эта ведунья, по имени Зоряна, и осталась: была она еще молода и понимала не только в травах. Она родила дочь, потом Дир умер, и они обе остались на милость молодого князя Аскольда. Аскольду в то время было всего шестнадцать, но он уже два года был женат. А жена, уличская княжна Собигнева, успела ему наскучить. Едва пообвыкнув и убедившись, что строгий и грозный отец из могилы не встанет, Аскольд взял мачеху в младшие жены. Княгиня Собигнева была недовольна, но он ее не слушал. Через несколько лет первая его жена умерла, он взял вторую, ее же сестру Негораду. Та тоже отнеслась к Зоряне без восторга, и в первую же зиму, во время Корочуна, ту нашли на снегу убитой, с проломленной головой. Понять, кто это сделал в буйстве игрищ, в темноте, среди мечущихся ряженых, было невозможно. Подозревали, что виной всему ревность княгини, но что же тут докажешь? Доказали боги: сколько ни рожала Негорада, все ее дети умирали, а роды проходили раз от раза тяжелее. И от пятых по счету она умерла, так и не дав мужу наследника. «Не пошло впрок злое дело!» — шептались бабы.

Ведица осталась сиротой, но росла при княжьем дворе и как-то ухитрялась приспосабливаться ко всем, кто занимал место хозяйки дома: к Аскольдовым женам, воеводше Елини Святославне, молодой воеводше Воротиславе, потом к Дивляне. К тому же она была сама не своя до зелий, заговоров и обрядов, вечно носила на поясе десяток оберегов и обожала вести мудрые беседы со всяким встречным зелейником. Но самым дорогим ее достоянием была небольшая, с ладонь, тряпичная кукла, оставшаяся ей от матери. Про эту куклу она рассказывала:

— Как матушка моя бедная помирала, вынула она из-под одеяла куколку и говорит: «Слушай, Ведица, доченька моя! Оставляю я тебе вот эту куколку. Береги ее, никому не отдавай, а когда приключится у тебя какое горе, дай ей поесть и проси совета. Покушает она — и скажет тебе, чем горю помочь».

Личико куколки, угольком нарисованное на белом полотне, Ведица старательно подправляла, несколько раз переодевала ее в новые рубашечки взамен истрепавшихся. Елинь Святославна рассказывала Дивляне, что Зоряна погибла внезапно, ночью, во время игрищ, и никто возле нее не сидел, и ни с кем она говорить не могла, так что насчет предсмертного материнского наказа Ведица все придумала — слышала старую баснь когда-то и переложила на себя, да и сама поверила. С детьми так часто бывает: придумают и поверят, а потом никак их уже не убедишь, что ничего этого не было. Ведь в то время девочке было всего семь лет, она и лицо-то матери, должно быть, плохо помнит, так пусть хоть куклу за память считает. К тому же многие волхвы и впрямь умеют после смерти вселяться в такие вот куколки. А Зоряна много чего умела — так, может быть, ее дух наставил дочь сделать эту куколку, чтобы иметь возможность остаться рядом с ней?

Несмотря на некоторые чудачества, Ведица была девушкой доброй, Елинь Святославна всегда хвалила ее за прилежание, Дивляна никогда с ней не ссорилась и любила, как сестру.

Сейчас Ведица выглядела непривычно взволнованной, даже возбужденной; влетев в истобку, она с ходу бросилась на колени перед Дивляной и зарылась лицом в ее подол.

— Матушка моя! — воскликнула она. Дивляна была старше ее всего-то на три года и в матери, даже названые, никак не годилась, но рано осиротевшая Ведица страстно жаждала материнской опеки и искала мать в любой доброй женщине; к тому же Дивляну она почитала, считая ее воплощением божественной мудрости и мерилом правоты. — Родненькая! Что делается!

— А что делается? — Дивляна высоко подняла свое шитье, чтобы Ведица сгоряча не напоролась на иглу. — Чего ты мечешься? Что стряслось?

— Он приехал! — страстно выдохнула девушка, подняв к ней лицо с горящими глазами. — Приехал! На пристани, на Подоле! Ой, матушка!

— Кто приехал?

— Княжич Борислав!

— Сам приехал? — в изумлении ахнула Дивляна. — И что же? Где князь?

— Пошел туда! Что мне делать, матушка, идти вниз, на Подол, или здесь ждать? Научи, помоги, сама себя не помню, сердце так и колотится! Ой, я сейчас умру! Не оставь меня, я пропаду!

— Эко ее разбирает! — Дивляна мельком бросила веселый взгляд на вошедшую в это время Елинь Святославну. — Уймись, родная. Если ты сейчас разум потеряла, что же к свадьбе с тобой будет? Давай, вставай! Умываться, косу чесать, платье выбирать! — затеребила она Ведицу, отложив шитье. — Матушка, девок зови! — Она кивнула воеводше. — Вниз нам идти незачем, как князь его сюда приведет, тут и свидитесь.

Волнение Ведицы было понятно. Еще пять лет назад, когда той едва исполнилось двенадцать, Аскольд обручил ее с княжичем Бориславом, младшим из двух сыновей деревлянского князя Мстислава Володимеровича. Поляне и деревляне, дальние родичи и ближайшие соседи, воевали между собой часто, и ради очередного примирения Аскольд, для которого дела в тот раз сложились неудачно, был вынужден согласиться на это обручение. И с тех пор князь Мстислав чуть ли не каждый год посылал за невестой, но Аскольд тянул, отговариваясь тем, что сестра-де еще слишком молода и приданое не готово, то есть использовал обычные предлоги родичей девушки, желающих отказать сватам. В прошлом году он заставил Ведицу улечься в постель, посадил вокруг нее трех ведуний и заявил, что она тяжело больна и о свадьбе не может быть и речи. Объяснялось это вовсе не любовью к сводной сестре и нежеланием с ней расставаться. Аскольд хорошо понимал: пока у него нет сыновей, муж сестры становится прямым его наследником. Деревлянские князья понимали это не хуже. Для Аскольда этот брак нес настоящую угрозу: вручив свое наследство Бориславу Мстиславичу, он ставил под удар собственную жизнь. Деревлянский княжич, горячий, честолюбивый, решительный и отважный, был не из тех, кто станет терпеливо дожидаться счастья много лет. Он сам возьмет то, что считает уже своим. Поэтому Аскольд тянул как мог, а Ведица, засидевшаяся в девках, томилась, плакала, засыпала богиню Ладу жертвами и мольбами…

Ободренная невеста принялась наряжаться. Князь Аскольд с ближней дружиной — киевскими старейшинами и кметями — уже ушел к пристани. Если бы трепещущая от волнения Ведица знала, какую встречу он заготовил ее долгожданному жениху!

Глава 2

Святая гора Кременица, наиболее древнее почитаемое святилище деревлянской земли, как и положено для подобного места, стояла на рубеже стихий: вознесенная высоко в воздух, ближе к небу, она была окружена водой Ужи, протокой и болотом. Также к ней примыкал обширный жальник. В течение веков деревляне погребали здесь прах своих умерших: сперва прямо в земле, а в последние два века научились насыпать курганы, — и теперь эти насыпи в изобилии усеяли поле мертвых, будто земляные волны.

Сжигали покойных не здесь, а в священной роще, которая находилась дальше. Навья роща, как ее называли, посвященная богам Нижнего мира, считалась заповедным местом: в ней нельзя было брать дрова или собирать ягоды, нельзя охотиться, даже заходить сюда без нужды никто не решался, потому что каждая травинка здесь была пронизана силой Нижнего мира и невидимая кровь самой Марены текла в жилах деревьев и трав. Скалили зубы волчьи черепа, развешанные на сучьях в знак того, что тут пролегает межа, которую живым нельзя пересекать и которую охраняет Пес Велеса.

А в самом сердце чащи лежал круг Черного Огня — то место, где сжигали тела, где умершие совершали переход на Ту Сторону. Там же, чуть поодаль, стояла маленькая тесная избушка, наполовину вросшая в землю, с покосившейся замшелой крышей и крохотным окошком. Избушка, рассчитанная только на одного жильца — такого, у кого нет и не будет семьи и детей, к которому никогда не приходят гости — гости, которым нужно место на скамьях и за столом. А те, кто приходит к хозяину, вернее, хозяйке этой избушки, войдут через закрытую дверь и найдут себе место, сколь бы ни были они велики…

Здесь жили Темные Матери, хранительницы Черного Огня — жрицы Марены. Обыкновенно это были старые женщины, сами уже глядящие в Нижний мир, и все они носили имя Мары, получая его в наследство одна от другой. Последняя Мара умерла во время радения четыре года назад в Марин день — в тот самый, когда в Коростень явилась Незвана, дочь Безвиды. То, что Черная Мать забрала дух старой Мары, было воспринято как знак того, что теперь это место должна занять пришедшая. Несмотря на молодость Незваны, едва ли кто мог исполнять должность Мары лучше ее. Прочие волхвы не любили ее, а простые деревляне так и не избавились от мысли, что в ее облике пришла сама Марена. Звать ее на погребения не приходилось — она сама являлась сразу же, как только в окрестных поселениях кто-то умирал, будто получала весть от Кощной Матери. Несколько раз в округе случались внезапные смерти — или без видимой причины, или из тех, что зовутся «дурными»: кто с дерева упал да шею сломал, кто волками растерзан посреди лета, кто из челна выпал да утонул. Поговаривали, будто в этих смертях виновата Незвана, и волхвы мрачно молчали, если их спрашивали об этом. Пришлую колдунью давно бы уже прогнали, но князь Мстислав велел не трогать ее. Иной раз они вели о чем-то тайные беседы, и хотя деревляне не одобряли этой дружбы, пока приходилось терпеть.

Каждый вечер, прежде чем просто заснуть, она привычно погружалась в состояние «вещего сна» — для нее это было таким же обычным делом, как для любой женщины выглянуть в окошко-заволоку. Едва ли Незвана помнила время, когда не умела этого делать, — ведь она была рождена и воспитана для того, чтобы стать волхвой, вечной путницей на невидимых и бесконечных тропах Навьего мира. «Вещий сон» — это скорее место, чем время, особое место на межах Того и Этого света, где ведогон волхва, освобожденный из тела, встречается с обитателями Той Стороны — своими друзьями, помощниками, покровителями, слугами, врагами, повелителями… Как сильный мужчина, гордясь и радуясь силе своих рук, легко поднимает свое тело по веревке, так Незвана, ложась на узкой и жесткой лежанке, мигом подтягивалась, используя в качестве веревки собственный хребет, и взлетала по позвонкам, будто белка по ветвям, — и вот уже под ней и правда ветви Мер-Дуба, уходящего вершиной за верхнюю грань видимого неба. Все выше, выше… сквозь серое сумеречное пространство, пока не покажется впереди знакомый берег — знакомый и каждый раз иной, — усыпанный углем и золой погребальных костров, из которого тут и там виднеются обгоревшие остатки костей, черепа с пустыми глазницами… Вот берег черной Забыть-реки, а вдалеке полыхает пламенно-багровым еще одна река — огненная.

Но туда ей сейчас не нужно. Она бежит вдоль берега Забыть-реки, чуткими ноздрями ловит запахи — невидимые следы на тропе. Сейчас она — женщина с головой волчицы, с волчьим хвостом, таков ее облик в Навьем мире.

Вот Змеиный камень — огромный, серый. Четыре года назад она впервые попала сюда, заблудившись на незримых тропах, и заснула, совершенно обессиленная. Тогда она была измучена, полна обиды, злости и боли. Вся ее жизнь, казалось, рухнула. Много лет она и ее мать, волхва Безвида, были самыми близкими людьми для кривичского князя Станислава — сына сестры Безвиды и двоюродного брата Незваны. Ему суждено было погибнуть еще в юности, в тот же день, когда сложил голову в битве со смолянами его отец, князь Велебран. Безвида вернула Станилу с Того Света, выпросила у Марены его дух, пообещав за семь лет раздобыть взамен другую жертву княжеской крови. И исполнила обещание — этой жертвой стал смолянский князь Громолюд, кровный враг Станислава. А Станила унаследовал все его земли и владения. Но вместо благодарности он прогнал от себя тех, кто дал ему сил для этих побед, — Безвиду и Незвану. Так пожелала его новая молодая жена — Огнедева[5]. И хотя Станиле досталась не та Огнедева, поддельная, Незвана винила во всем настоящую — ту, что уехала к Аскольду. Ведь именно ее, Дивомилу ладожскую, Станила пожелал ввести в свой дом и в конечном счете из-за нее прогнал служительниц Марены, с которыми девушка, воплощавшая Солнечную Деву, богиню Солонь, не могла жить рядом. Бывшую полонянку Красу, купленную за шестьдесят шелягов и ставшую смолянской и кривичской княгиней Зарялой, Незвана ненавидела гораздо меньше, потому что та была ей не соперница. Конечно, она кое-чему научилась и приобрела кое-какие силы, оказавшись на месте матери и верховной жрицы нескольких родственных племен, но все же истинное благословение Огнедевы принадлежало другой, которая и питала своей силой Огнедеву поддельную. И на эту, настоящую Огнедеву, княгиню Дивомилу, Незвана направила всю свою ненависть.

Уйдя в леса, она поклялась не знать покоя, пока не погубит соперницу и не заставит Станилу призвать их с матерью назад. День и ночь, вновь и вновь уносясь в Навий мир, она искала подходы к Огнедеве — но напрасно. Целое войско духов преграждало Незване путь, и, пытаясь нанести удар, она получала ответ такой силы, что ее выбрасывало из Навьего мира, чуть живую и обессиленную, и после этого ей приходилось долго отлеживаться в Яви.

Она понимала, что это значит. Ладожская Огнедева была от рождения наделена слишком сильной судьбой — боги предназначили ее для чего-то важного, и пока предназначение не выполнено, ее защищает сам Лад Всемирья. В ярости и бессильном гневе Незвана могла бы и ему бросить вызов, но умом понимала, что уж это никак невозможно. Оставалось или ждать, или искать другие подходы — в том числе через Явный мир. Но и в Явном мире их силы были не равны — Огнедева стала княгиней, а Незвана, наоборот, утратила влияние на своего брата-князя и не могла опереться ни на кого, кроме себя. Ни в Навьем мире, ни в Явном ее и близко не подпустили бы к той, которую она ненавидела всей душой.

Но она была бы недостойна своего рода, если бы не продолжала поиски и попытки. В облике полуженщины-полуволчицы Незвана носилась темными тропами, встречала разных тварей, говорила с ними, сражалась, подчиняла себе и тем увеличивала свою силу. Но вот беда: те, кого она могла побороть и подчинить, не могли помочь, потому что были слабее ее. Сила колдуньи возрастала, как возрастала и совокупная мощь подчиненных ей духов, но все ее попытки пробиться сквозь защиту Огнедевы заканчивались провалом.

И вот однажды она, утомленная поисками, добрела до огромного серого камня, рухнула и уснула у подножия, скованная то ли усталостью, то ли силой самого этого места. И во сне увидела, как из Забыть-реки поднимается громадный змей — черный уж с золотыми пятнышками по бокам головы. Во сне Незвана затрепетала — это был сам Зверь Забыть-реки, могучий дух Нижнего мира, одно из воплощений Велеса и страж первого рубежа между миром живых и миром мертвых. Он все поднимался и поднимался, его голова вздымалась все выше и выше к темным небесам, на которых никогда не показываются светила, его мощное черное тело все тянулось и тянулось, будто ствол Мер-Дуба… Казалось, что сама Забыть-река встает из своего пепельного ложа, грозя опрокинуть равновесие всего мирозданья… И когда Незвана была уже совершенно подавлена и обессилена от ощущения его мощи, он вдруг исчез — и оказался совсем рядом с ней. Теперь он принял облик, близкий к человеческому, — перед ней предстал мужчина с головой ужа, и все его тело было покрыто блестящей черной чешуей, мелкой, мягкой на вид, но гладкой и прочной, как черненая сталь.

— Кто ты и из какого мира? — хотела она задать ему положенный вопрос, но не сумела издать ни звука.

— Это скорее я тебя спрошу, кто ты, дочь Безвиды, и из какого мира пришелица? Из Яви? — усмехнулся человек-уж, и голос у него был низкий, немного хриплый, но теплый и проникающий, будто гладил по душе чем-то мягким. — Ты далеко забралась — туда, где твоих сил уже не хватит, чтобы защитить себя. Что ты здесь ищешь?

— Я ищу силы для борьбы с моим врагом, — мысленно ответила Незвана, но здесь ей и не нужно было говорить вслух — он легко улавливал ее мысли.

Она с трудом села на серый пепел, подняла голову, чтобы рассмотреть его как следует. Человек-уж лежал на берегу, со стороны воды, подперев рукой змеиную голову, и разглядывал ее.

— А кто твой враг?

— Она… — Незвана пыталась назвать хотя бы одно из имен ненавистной ей женщины, но не могла, словно здесь они были запретны. — Ту, что отняла у меня все, чем я владела.

— Не все, — возразил он. — С тобой осталась твоя сила. И твоя сила возросла. Пусть ты не можешь пока одолеть ее, но в том не твоя вина. Ее защищают сами боги — она нужна им. Но я скажу тебе: это не вечно. Она исполнит свое назначение и тогда будет беззащитна. Тебе нужно ждать, а тем временем готовить свою будущую победу.

— А как твое имя? — наконец спросила Незвана.

— Зови меня Князь-Уж. — Он мягко потянулся, и перед ее глазами мелькнуло будто бы извивающееся змеиное тело.

— Ты будешь помогать мне? — спросила она, понимая, что ей не хватит сил бороться с ним и подчинить его.

— Я буду помогать тебе, — кивнул человек-уж. — Но для этого ты должна признать мою власть…

Незвана не успела ответить, как вдруг ощутила себя опутанной кольцами змеиного тела: оно сковало ее по рукам и ногам, было горячим и крепким, как железо, но гибким и подвижным, будто под прочной гладкой кожей переливался жидкий огонь.

— Ты готова повиноваться мне? — донесся до нее свистящий шепот.

И она знала, что вздумай лишь ответить «нет» — кольца сомкнутся и мигом выдавят из нее дыхание, дух и жизнь. Она чувствовала и ужас перед своим бессилием, и восхищение мощью своего противника. Словно предупреждая, кольца стиснули ее сильнее, так что она не могла вдохнуть и на миг ощутила, будто умирает, — здесь умирает, в Навьем мире, вследствие чего дух никогда не вернется в оставленное тело. Зверь Забыть-реки поглотит ее и увеличит свою мощь, а она просто исчезнет… Но тут же хватка ослабла. Ей стало легче, однако теперь все тело наполняло томление, и прикосновения его горячих колец приносило почти наслаждение, смешанное с отголосками смертного ужаса.

— Я готова, — прошептала она. — Ты — мой господин… я признаю…

— Я дам тебе силу, которой тебе не хватает, — звучал в сознании свистящий низкий шепот, и тонкий змеиный язык, острый и горячий, скользил по ее телу, отчего Незвану обдавало то жаром, то холодом. — Подчинись мне, слейся со мной, растворись во мне, и ты станешь так же сильна, как я сам…

Каким-то дальним закоулком разума она понимала, что это подчинение и слияние опасны — она теряет свободу и волю навсегда и потому перестает быть собой, становится лишь частицей иной силы. Но противиться не было ни желания, ни возможности — свои собственные силы она лишь напрягала напрасно и устала от чувства бессилия, а теперь где-то впереди уже брезжили возможности, неизмеримо превосходящие то, что было прежде. И все эти силы воплощались в нем, в человеке с головой ужа, который заключал в себе мощь Нижних миров и потому был беспредельно огромен. Ее нестерпимо влекло к нему и его силе, и она обняла его, выражая покорность и готовность к слиянию. Все в ее восприятии двоилось. Ее руки чувствовали тело мужчины, ладони скользили по твердым, как железо, мышцам его груди и бедер, покрытым плотной гладкой чешуей, но то, что она сжимает его в объятиях, было обманом. Это он сжимал и полностью сковывал ее, и то, что она чувствовала кожей, говорило о том, что змей плотно обвивает ее тело кольцами. Он был с ней одновременно в нескольких обликах — человеческом и змеином, а может, и больше — больше, чем даже она могла воспринять. Он овладел ею как мужчина, и она стремилась к нему как женщина, одновременно ощущая, как по мере его проникновения в нее само ее тело растворяется и исчезает, будто тает в глубокой черной воде, а дух сливается с чем-то настолько огромным и могучим, что не вмещается в сознание. И пропадает в нем…

Она перестала быть собой — она стала Забыть-рекой, что течет из сосцов Матери-Елени, старшей из двух небесных олених, матерей мира. Она скользила вниз по Мер-Горе, вниз по Мер-Дубу, огибала Всемирье, соединялась с духом Змея, принимала его облик, снова текла, извиваясь живым гибким телом между бесконечных берегов… Потом устремлялась вверх, поднималась по Мер-Дубу, по Мер-Горе и пропадала у морды Дочери-Елени, второй из небесных олених… чтобы вновь появиться и устремиться вниз… Казалось, это продолжается бесконечно — от самого начала мира, у которого нет начала, и до конца, которого тоже нет… Она была безгранична, как само Всемирье, и так могуча, что у нее не оставалось ни желаний, ни целей, кроме одного — продолжать это вечное движение…

Очнуться ей удалось далеко не сразу — в глухом лесу, вдали от людей, в окружении трех волков, согревавших ее тело во время долгого путешествия ведогона. Зато готовое знание о том, что нужно делать, проснулось вместе с ней. Огнедева, ее противница, стала женой полянского князя Аскольда, а у полян с деревлянами старая вражда. В деревлянских князьях она найдет верных союзников, руками которых будет готовить поражение Огнедевы. Недаром же Коростень, их город, и древнейшее святилище, Святая гора Кременица, стоят над рекой Ужей, носящей имя нового покровителя Незваны — Князя-Ужа.

И, не теряя времени, Незвана пустилась в путь. Три волка проводили ее до реки и потом долго глядели вслед долбленке, на которой уплывала женщина с волчьей шкурой на плечах, так похожая на них и обликом, и выражением глаз.

— Ты погибнешь! — угрожающе бормотала Незвана, ловко проводя долбленку между плавучими корягами, но внутренним взором видя перед собой далекую цель. — Скоро ты будешь в моей власти, Огнедева! И я уничтожу тебя!

После первой встречи с Князем-Ужом Незвана изменилась. Темная вода Забыть-реки теперь струилась в ее жилах, и она ощущала в себе течение этой темной мощи. Деревлянские волхвы приняли ее настороженно и даже враждебно — они тоже чуяли в ее крови дух Забыть-реки и понимали, что она уже не хозяйка себе, из-за чего ее сила становится крайне опасной. Но князь Мстислав и его род легко попались на ее обещание помочь в борьбе с Киевом. Они ненавидели Аскольда почти так же сильно, как она ненавидела Дивляну. Самое трудное состояло в том, чтобы ждать. Ждать, пока придет срок и защита Огнедевы ослабеет…

И вот этот день настал. Едва лишь Незвана легла и закрыла глаза, как ее охватило предчувствие чего-то радостного. Она взмыла над собственным телом, невидимой птицей развернулась в тесном пространстве избушки и вылетела через щель заволоки. Она мчалась сквозь темную длинную нору, узкий подземный лаз, который все расширялся, пока впереди не забрезжил серый свет, — и вылетела прямо на берег Забыть-реки. Темная вода влекла ее, и она нырнула, с наслаждением чувствуя, как скользят по телу волны — не теплые и не холодные, убаюкивающие, лишающие омывающуюся в них душу памяти о том, что она пережила в земной жизни. Это — последняя радость души, которую ждет впереди следующий рубеж — Огненная река. В той реке сгорает сознание, оставляя лишь искру Изначального Огня, новой каплей пополняющую реку. А когда придет срок, сам Сварог поймает искру в ладони и вдохнет в нового младенца, впервые трепыхнувшегося в материнской утробе, — и снова выпустит в мир живых…

Струи воды уплотнились, Незвана ощутила, как ее сжимают невидимые могучие кольца змеиного тела, — он был здесь, Князь-Уж, ее покровитель. Он и не мог здесь не быть, поскольку являлся и духом, и телом, и сутью Забыть-реки, и, погружаясь в ее воды, она погружалась в него и снова сливалась с ним. Он обнимал ее руками темных струй, она чувствовала, как змеиные языки, тонкие и острые, ласкают сразу все ее тело, ощущала, как он проникает внутрь нее, в то же время крепко обнимая, как его мощь сливается с самой ее кровью, затопляет, растворяется в ней и растворяет в себе. Ни с каким из смертных мужчин невозможно настолько полное слияние, и Незвана давно уже забыла, что значит любить земного мужчину. Вся ее душа и сущность принадлежали Зверю Забыть-реки. Это растворение в нем приносило ей наслаждение и в то же время вызывало ужас — ей мерещилось, что вот-вот эта темная вода затянет ее и растворит насовсем, не позволит вновь собраться и стать прежней… но что-то и влекло ее к этому, потому что пребывание в земном мире уже не приносило радости. К жизни ее привязывало теперь только одно — желание мести. Ради этого чувства она отдалась Зверю Забыть-реки и лишь его уберегла от вод реки забвения.

— Пришел тот час, которого ты ждала, — слышался в сознании знакомый низкий голос, хотя его обладателя она не видела, — да и были ли у нее в это время глаза? — Сварог вынул искру из Огненной реки и вложил ее в женское чрево. Это чрево — ее, той, которую ты отдашь мне. Ради этой искры оберегал ее Лад Всемирья. Замысел судьбы почти свершен. Ты уже можешь бороться с ней. А я дам тебе силу…

Просыпалась Незвана, как всегда, медленно, не сразу осознавая себя, свое тело, свое место в мироздании. Она лежала на скамье, на тощей жесткой подстилке в избе старых Мар, но все еще чувствовала всей кожей, будто плывет в плотной черной воде и он, ее могучий господин, где-то рядом. Ей не требовалось засыпать или выходить из тела, чтобы услышать его. Ей стоило только подумать о нем — и сама кровь отзывалась голосом Забыть-реки, наполняя ее мощью.

Она хорошо помнила то, что он ей сказал. И, немного осмыслив сказанное, Незвана поспешно села на лежанке — и ухватилась руками за голову, чтобы унять кружение. Темные волосы закрыли лицо, но она не убирала их, чтобы удобнее было вглядываться в иной мир.

Сварог вынул искру из Огненной реки и вложил ее в женское чрево! Это означает, что месяцев через пять где-то родится ребенок. И родится у нее — Огнедевы! Узнав об этом, Незвана мигом поняла, почему все складывалось именно так. Почему Лад Всемирья заслонял от нее Огнедеву, не позволял причинить ей вред. Огнедеве суждено произвести на свет какого-то ребенка, который нужен Ладу Всемирья. Ради этого судьба привела ее с берегов Варяжского моря на Днепр, заставив по пути столкнуться с Незваной. И пока Огнедева его не родила, она под защитой. Не пройдет и полугода, как Лад Всемирья перенесет свою защиту на родившегося младенца, а его мать останется в полной власти своих врагов!

От возбуждения Незвана вскочила и забегала по избушке — всего-то шесть-семь шагов между стенами. В голове роились соображения и замыслы. Защита Огнедевы скоро падет. Она сейчас уже ослаблена. Ребенку нужен был отец — князь Аскольд, но в нем-то Лад Всемирья не нуждается с мгновения зачатия. Его уже можно брать голыми руками — с Той Стороны, разумеется. Его внутренняя защита тает, а значит, и внешняя недолго продержится. И все его враги сейчас в наиболее благоприятном положении.

— Ты погибнешь! — во весь голос крикнула Незвана, обращаясь к своей далекой сопернице. — Я уничтожу тебя! Теперь ты в моей власти!

И темная вода в ее душе всколыхнулась, будто уже готовая принять жертву…


Княжич Борислав очнулся и не понял, где находится. Даже на каком свете. Он помнил, как блуждал где-то в незнакомом лесу и постоянно спотыкался, — деревья там были огромными, а почва очень неровной. Руки и ноги были точно набитые шерстью, а веки — тяжелые, так что почти не удавалось их поднять и взглянуть вперед. Из-за этого он все время натыкался на стволы, но был так слаб, что даже не мог их обойти. Он знал, что за ним гонится кто-то страшный, и напрягал все силы, чтобы идти быстрее, но едва мог шевелиться.

Но потом перед ним появилась Незвана — колдунья, что уже более трех лет служила деревлянским князьям. Во сне — или там, где блуждал его дух, — она выглядела как обнаженная женщина с волчьей головой и хвостом волчицы, но он сразу ее узнал. «Иди за мной! — сказала она. — Я вынесу тебя назад, в белый свет». Он не мог даже ответить, но Незвана просто схватила его, будто мешок, закинула за спину и понесла через лес. Он видел мелькающие стволы, потом берег реки с черной водой. На берегу лежал, словно лодка, большой кудес донцем вниз. Незвана бросила Борислава внутрь кудеса, потом села туда же сама, оттолкнулась от берега, и они поплыли, причем она гребла колотушкой, как веслом. Иногда над ними проносилось что-то черное, похожее на огромных птиц, но Незвана ловко отгоняла их колотушкой — из ее волчьей пасти вырывалось рычание, глаза горели желтым огнем. Иногда по черной воде пробегали волны, будто нечто огромное двигалось в глубине, и Борислав чувствовал безумный страх, но волхва-волчица продолжала уверенно грести, и кудес скользил по реке все дальше между серо-черных, будто присыпанных углем и золой берегов. И он знал, откуда эти угли — от бесчисленных погребальных костров, что испокон веку пылали по всей земле. Они находились в Кощном мире — там, куда унесся его дух и откуда Незвана пыталась спасти его, чтобы не дать Бориславу умереть. Так она исполняла обещание оберегать семью князя Мстислава в ином мире в обмен на то, чтобы он защищал ее в Яви.

Наконец река принесла их к берегу и Незвана вытащила Борислава, по-прежнему бессильного и обмякшего, будто мешок. «Вот ворота в земной мир. — Она показала дыру в земле. — Полезай». — «Но как же? — Борислав чувствовал такой страх перед черным отверстием, что не мог сделать ни шагу. — Ведь оно ведет вниз, а мне нужно наверх». — «Ты не рассуждай, дурень, а лезь быстрее! — гневно ответила ему волчица Незвана. — Если опоздаешь, тебя съест Зверь Забыть-реки, он давно не получал от меня жертвы! Но ты нужен мне в Яви, поэтому я вытащила тебя! Я обещала вам помощь, и я сдержу слово. Здесь же все перевернуто: чтобы попасть наверх, нужно спускаться. Ну же, лезь!»

Она схватила Борислава и бросила в отверстие. Он успел только ощутить, что падает, и…

…очнулся, лежа на спине. Осознание своего тела пришло не сразу. Ему все еще казалось, будто он движется — не то плывет, не то летит, но окружала его некая неведомая стихия — плотнее воздуха, но легче воды. Что-то вроде загустевших сумерек — не свет и не тьма.

— Опомнился! — долетел откуда-то женский голос, совсем не похожий на рык сумеречной волчицы-Незваны или даже на ее обычный голос. Чудилось, будто говорившая где-то очень далеко, но с каждым мгновением звук приближался. — Ведица, очнулся твой сокол, иди сюда скорее! Приходит в себя! С возвращением, княжич, добро пожаловать назад в белый свет!

Мягкая прохладная рука легко и ласково легла ему на лоб. Борислав заморгал, пытаясь открыть глаза, и теперь получилось лучше, чем в том темном мире, хотя и с трудом. Голова болела, в глазах двоилось, но он все же различил черты склонившейся над ним молодой женщины — красивой, румяной, в княжеском уборе. У него было такое чувство, будто волчица-Незвана бросила его в темный колодец, а эта женщина поймала на выходе, приняв с рук на руки. Но где он находится и как попал сюда, Борислав по-прежнему не понимал.

А находился он у воеводши Елини, в избе, которую раньше занимал Белотур с семьей и которая с их отъездом в радимичский Гомий осталась пустой. Здесь его уложили, смыли пыль и кровь и как следует осмотрели. Обошлось без переломов, но голова была разбита сильно, и поначалу он не приходил в сознание. Воеводша озабоченно качала головой: перевязать раны и смазать повреждения она могла, но вернуть улетевший дух — это кудесника надо звать.

Пока она прикидывала, кто из киевских волхвов сможет им помочь, Дивляна подошла ближе и всмотрелась в лицо лежащего. В углах рта еще виднелись следы запекшейся крови, на брови горела ссадина. Она бы могла попробовать сама, но сейчас ей было никак нельзя — сунувшись в Навий мир, она сильно рисковала душой ребенка. Ради деревлянского княжича она на это не пошла бы.

И вдруг заметила, что у него дрожат ресницы.

— Очнулся твой сокол! — позвала она Ведицу. — Без кудесника обошлось, сам назад дорогу нашел!

Уже вскоре Борислав настолько опомнился, что узнал трех окружавших его женщин и даже пытался расспрашивать об участи своих людей. Тут его утешить было нечем: большинство погибло, а остальные захвачены Аскольдом вместе с товарами.

— Радуйся, соколик, что сам жив, Макошь уберегла, чуры позаботились! — утешала его Елинь Святославна. — А там, гляди, все обойдется.

До этого случая Ведица встречалась со своим нареченным женихом всего несколько раз и полюбила его больше в мыслях и мечтах, поскольку привыкла связывать свое будущее именно с Бориславом Мстиславовым сыном. Но в эти годы она столько думала о нем, столько мечтала о встрече, что теперь он казался ей близким человеком, наконец-то обретенным после долгой разлуки. Ведица почти не отходила от жениха, чуть ли не переселилась к воеводше, чтобы преданно сидеть возле него целый день, и только ночь проводила дома, потому что строгий брат присылал за ней челядь. Елинь Святославна мало вмешивалась, оставив раненого на ее попечение. Ведица всегда увлекалась зельями, а теперь ей выпал такой случай применить свою мудрость; знаний же ее для того, чтобы исцелить разбитую голову и десяток синяков, было даже более чем достаточно. Дивляна почти не видела золовку в эти дни, разве что сама приходила иной раз проведать раненого. И тогда они сидели возле него, будто три Суденицы, пряхи Макоши — Дева, Мать и Старуха. Их благоволению Борислав был обязан тем, что его судьба, едва не приведшая к безвременному и печальному концу, вновь повернула к лучшему.

Только теперь, когда он лежал в хорошо знакомой ей избе и она сама меняла ему повязки, Ведица смогла как следует разглядеть своего нареченного. Никто не назвал бы Борислава красавцем, но это не огорчало девушку. Она готова была полюбить его таким, какой он есть, тем более что ее пылкое сердце давно уже было переполнено чувством, которое не на кого было излить. И у Борислава хватило ума и благодарности, чтобы это оценить.

— Спасибо тебе, дева, — сказал он, сжимая ее руку, когда только понял, что с ним произошло. — Дадут нам боги вместе жить… я тебя любить буду, не обижу никогда.

Ведица не удержалась от слез, услышав это, и припала щекой к льняной повязке на его голове, стараясь не потревожить рану.

— И я бы тебя любила, сокол ты мой! — зашептала она. — Да не дают нам боги счастья. Брат мой, князь Аскольд, сказал, что разрывает наше обручение. А уж как бы я тебя любила! Уж я бы какой тебе доброй женой была! Родились бы у нас деточки…

— Разрывает! — Борислав не был склонен проливать напрасные слезы, а значение сказанного невестой понял очень хорошо, несмотря на боль и тяжесть в голове. — Разрывает обручение? Он так и сказал? И люди слышали?

— Все слышали — и старейшины, и купцы, и дружина, и княгиня! Сказал, что… ну, из-за дани той… ну, Рупина, что ли, или Здвиж, я в это не слишком вникла…

Деве необязательно было разбираться в делах взимания дани, но Борислав очень хорошо знал, где чьи права. Он даже заранее, по пути сюда, был готов к тому, что киевский князь Аскольд встретит его холодно и начнет попрекать рупинской данью. Он только не ждал, как и его отец, что Аскольд воспримет этот выпад как прямой разрыв мирных докончаний и обручения. Они рассчитывали с помощью этой небольшой ссоры вынудить Аскольда поспешить со свадьбой, но просчитались, недооценили его решимость и враждебный настрой. И вот теперь Борислав оказался в ловушке. Его люди погибли, часть попала в плен, дань и товары потеряны, да и ему самому грозит участь заложника, раба! А в союзниках у него только бывшая невеста, любящая его из-за того, что ей страсть как хочется замуж.

Побуждаемая его расспросами, Ведица вскоре пересказала Бориславу все речи разгневанного Аскольда. Зато он узнал, что на его стороне все женщины княжьей семьи — сестра, жена и вуйка-воеводша. Небогато, но благодаря этому он находится в уютной и чистой избе, где за ним самый лучший уход, а не где-то в яме или клети с прочими пленными. Остальных деревлян, как удалось выяснить, держали в землянке Ирченея Кривого, козарина, живущего в Киеве, самого богатого из местных торговцев рабами. У него имелось особое строение для непокорных рабов-мужчин, способных сбежать, и князь поместил у него свой нечаянный полон. По слухам, он уже сговорился с Ирченеем о продаже пленных деревлян. Почти каждый день он задавал вопросы о состоянии здоровья Мстиславича, намереваясь переместить его к остальным, как только раненый поправится. Ведица и Елинь Святославна отвечали, что пленник еще плох и его жизнь висит на волоске. Но, не слишком им доверяя и опасаясь, что ценный заложник сбежит, Аскольд через несколько дней прислал кметей и велел им сторожить возле избы, где лежал Борислав. Воевода Хорт по его поручению несколько раз сам приходил проведать пленного, и тот притворялся, будто ему совсем худо. Но это не могло продолжаться вечно. Ему придется или умереть, или выздороветь, иначе Аскольд перестанет верить женщинам и распорядится по-своему.

Борислав был уверен, что его отец, князь Мстислав, этого так не оставит и пришлет ему на выручку войско. Но, во-первых, помощь могла не успеть, а во-вторых, Дивляна и Елинь Святославна вовсе не хотели увидеть деревлянское войско возле Киева! Теперь, когда смерть от ран Бориславу уже не угрожала, Дивляна не знала, что и думать, как с ним быть. Допустить, чтобы Аскольд продал его, — это верная война с Мстиславом деревлянским. Да и держать его в плену не лучше. Ведица каждый день принималась плакать о своем женихе, умоляя Дивляну что-нибудь сделать. Но что? Обращаться к Аскольду, пытаться смягчить его или взывать к его разуму было бесполезно, Дивляна не хотела и пробовать. Но что они, три женщины, могли сделать против воли князя? На кого могли опереться? Киев был полон тревожных опасений, все ждали осенью или зимой войны. Примерно возле дня Рожаниц[6] или чуть раньше ей предстояло родить, и Дивляна вовсе не хотела, чтобы это событие произошло под звуки сражения!

Был бы здесь Белотур! Или брат Велем! Они могли бы или повлиять на упрямого князя, или хотя бы придумать что-нибудь. А что они, женщина, дева и старуха, могут придумать?

— Матушка, миленькая, помоги ему бежать! — каждый день умоляла ее Ведица, вернувшись от Борислава. — Ведь погубит его князь, и останусь я колода замшелая! Вовек мне замужем не бывать, люди меня засмеют, Лада проклянет!

— Ну что ты! — утешала ее Дивляна. — Тебе ли жениха не найти!

— Да я старая уже, мне семнадцать лет, кому я нужна? Разве вдовцу какому горькому!

— Глупости не говори! Ты не простая девка, ты княжья дочь! Тебе и в тридцать лет жених найдется!

— Да не проживу я столько, и братец не даст! — Ведица заплакала. — Не хочет он, чтобы я гнездо свила, деточек вывела! Засушит он меня, в девках уморит, мне на гóре, людям на позор!

Дивляна не решалась ее переубеждать, понимая, что золовка права. В этом отношении и спасение Борислава мало что решало, но Ведица уверяла, что любит его и хочет помочь ему ради него самого. У Дивляны сжималось сердце, когда она видела, как озаряется внутренним светом лицо Ведицы, склоняющейся над деревлянским княжичем. Пусть она любила его просто как свой случай выйти наконец замуж, но что это меняло? Против воли Дивляна не могла не вспоминать, как ее Вольга вот так же лежал с разбитой головой, когда Велем в драке ударил его о печь, а она не могла даже подойти, сесть рядом, припасть к нему… В тот день их разлучили навсегда, и в последний раз она видела его почти таким же — бледным, бесчувственным, с закрытыми глазами, беспомощным… Не способным даже проститься с ней. Судьба не пощадила ее, и при виде горя Ведицы собственное былое горе оживало в ней. С тех пор прошло четыре года, она уехала на край света, пережила много всякого, вышла замуж и ждет вот уже второго ребенка… У нее теперь совсем другая жизнь, и та прежняя глупая девка, для которой не существовало ничего, кроме любви, казалась ей каким-то другим человеком. Но от воспоминаний и сейчас еще щемило сердце, и ради той прежней Дивляны нынешняя киевская княгиня всей душой стремилась помочь Ведице и Бориславу, помочь им найти счастье, в котором судьба отказала ей самой.

Бориславу нужно бежать — это единственный способ спастись от плена и возможного рабства. А кроме того и спасение от неизбежной войны с деревлянами. Особенно если взять с княжича слово, что он будет всячески склонять отца решить дело миром.

Но это легко сказать — бежать! Пятеро княжеских кметей день и ночь сторожили во дворе воеводши, сидели у дверей избы, где лежал раненый, несколько раз в день заходили глянуть на него. Ведица кормила свою куколку, шепталась с ней, прося совета, и однажды предложила: можно положить на место Борислава другого человека, ведь под повязкой его лицо видно очень плохо, а в земляной избе полутемно. Кого — другого? Да кого угодно, холопа какого-нибудь!

— Но еще ведь самого Мстиславича надо хоть со двора вывести, — отвечала Елинь Святославна, опасливо оглядываясь и качая головой. — Как тут выведешь? Они все его в лицо знают.

Они сидели здесь все втроем, а Дивляна еще привела с собой свою трехлетнюю дочку Предславу, и та играла на полу с цветными лоскутками. В другое время Ведица охотно бы к ней присоединилась и помогла сворачивать из лоскутков «лелёшек»[7], но сейчас у нее были заботы поважнее, и она сидела, держа на коленях собственную куколку, от которой ожидала совета.

— Может, переодеть его как-нибудь?

— Лицо-то не переоденешь. Да и что ему одежда, он и так, будто сирота, в портках некрашеных ходит.

Три женщины умолкли, вздыхая: ничего не шло на ум. Тут в сенях послышался шум: кто-то стучал в дверь.

— Дома ли хозяйка, Елинь Святославна свет? — раздался веселый голос. — Дозволит ли войти?

— Пусти! — кивнула воеводша челядинке, и та метнулась открывать.

В избу вошел, кланяясь женщинам и чурам на полочке в красном куту, молодой еще мужчина, среднего роста, с очень светлыми волосами и белесыми бровями, с приятным лицом, открытым и дружелюбным. Одет он был очень хорошо: в крашеные порты, козарский кафтан с отделкой из желтого шелка. На шапке, которую он снял при входе в дом и держал в руке, имелась оторочка из куницы, а надо лбом были пришиты бронзовые узорные бляшки — такие шапки носили в землях смолянских кривичей, откуда он был родом.

— Званец! — При виде него Дивляна радостно всплеснула руками, да и лица остальных прояснились. — Вот и ты наконец! Что так долго не заглядывал? Как жена?

— Да вроде пока не на что жаловаться. — Званец оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли какой злой дух. — Тебе кланяется и просит не забывать. Я ведь у тебя был вчера, да не застал. И сегодня говорят: у воеводши. Дай, думаю, к воеводше наведаюсь, сразу всех повидаю.

— Мог бы и вчера додуматься. Умник! — проворчала Елинь Святославна.

Званца Дивляна знала со времен своей поездки из Ладоги в Киев: родом с верховий Днепра, он присоединился к ним по дороге, сперва был в дружине Белотура, потом начал торговать и так разжился, что уже два года как поставил себе двор и женился на младшей из десяти дочерей киевского старейшины Угора — Улыбе. Во время прошлогоднего похода в Корсунь жена в отсутствие мужа вздумала рожать и чуть не умерла; обошлось, в основном стараниями Елини Святославны и Дивляны, но Званец, вернувшись, очень перепугался, когда узнал, что мог бы лишиться и ребенка, и жены, даже с ней не простившись. Поэтому, когда оказалось, что в конце этой весны ей предстоит родить снова, он пропустил первый обоз на Царьград, надеясь успеть на второй, уходивший в середине кресеня. А не успеет, так и в Киеве забот хватит. Весной он торговал мехами, покупая их у охотников или северных купцов и продавая уходящим в греки, осенью — зерном и вином, уже в обратном направлении, и с каждым годом мог становиться вдвое богаче, не выходя из дома. Чрезвычайно выгодное местоположение Киева позволяло это: сюда стекались товары с юга и с севера, здесь меха, зерно, мед, воск встречались с греческими тканями, козарским серебром, бусами и всем прочим. Недаром же и варяги, и деревляне так стремились завладеть этим городом и всеми богатствами, которые здесь можно было приобрести. Благодаря им, киевские князья уже давно считались не менее сильными и влиятельными, чем деревлянские или саварские, хотя имели под рукой гораздо меньше земли и людей.

Но сейчас от богатства было мало толку, зато очень могли пригодиться сообразительность Званца, его ловкость и преданность людям, которым он был всем обязан. Поэтому Дивляна охотно посвятила его в суть дела, прося о помощи. Званец призадумался.

— Да уж, был бы сейчас Корочун, нарядили бы его бабой, или игрецом каким, или зверем, — сказал он, почесывая в затылке. Его лицо с мягкими чертами имело простодушный и даже простоватый вид, но на самом деле он был довольно умен и соображал очень хорошо. — Да какое теперь — и до Купалы еще далеко.

Действительно, в ближайшее время не ожидалось велик-дней, в которые принято рядиться и надевать личины.

— Говорят, полотеские князья в волков умеют оборачиваться, — сказала Дивляна. — Что, Мстиславич, ты не умеешь волком перекидываться?

— В битве — умею, — ответил лежащий на лавке Борислав, не поворачивая головы. Ведица охнула. — Волком себя чувствую, врага зубами грызу и руками рву. Но снаружи человеком остаюсь. Все оборотни такие. Чтобы целиком в зверя оборотиться — это все басни, так не бывает.

— А жаль! — Дивляна вздохнула. — Умел бы ты…

— А люди верят, — заметила Елинь Святославна. — Уж сколько я басен и сказок знаю про оборотней! И не перечесть.

— И я слышала, что деревляне умеют волками и медведями оборачиваться, — сказала Ведица. — Может, все-таки есть где-нибудь волхв, чтобы мог тебя в зверя превратить, а? — Она с надеждой посмотрела на своего злополучного жениха. — Подумай, миленький! Может, хоть кто-то у вас умеет! А уж мы найдем, пошлем кого-нибудь…

— Никто не может. — Борислав осторожно покачал головой — от резких движений она еще болела. В целом он был уже вполне здоров, но притворялся чуть ли не умирающим. — Говорю же, не бывает так. Я отроком в лес ушел и там жил семь лет, все тайны, все умения воинские и охотничьи превзошел, умею в себе дух зверя пробудить и отца-волка призвать. Волчью шкуру воины-волки на плечах носят, но чтобы целиком зверем стать — такого не бывает.

— У нас в Ладоге рассказывают, будто чудинские кудесники могут в зверей обращаться, — сказала Дивляна. — Но я сама не видела, и никто у нас не видел. Может, тоже басни одни?

— Стойте! — воскликнул вдруг Званец, который во время этой беседы сидел, нахмурив свои белесые брови и напряженно что-то обдумывая. — Поймал!

— Что поймал? — Женщины обернулись к нему.

— Опять мышь? — Елинь Святославна прищурилась, окидывая взглядом пол.

— Мысль поймал за хвост! — Званец повертел головой, с торжеством оглядывая своих слушателей. — Оборотень! Весь Киев знает, что деревляне могут в зверей превращаться и что колдунья неведомая в Коростене завелась, а она каждую ночь в волчицу лютую перекидывается и людей грызет. А басни ли это, никто не знает, а кто знает, тот не верит. Даже вы вон не верите, что же с простого люда спрашивать! Но в том-то и наше счастье!

— Где же тут счастье? — недоверчиво спросила Ведица.

— А то самое. Люди верят, что деревляне могут зверями обращаться. И тем более верят, что ты сможешь, Мстиславич, раз уж ты в лесу семь лет у самого лешего обучался и все лесные хитрости превзошел!

— Не у лешего, а у Одинца! — поправил Борислав. — Это человек, но в нем Белый Князь Волков живет, а он от людей навек ушел и никогда из леса не показывается, зато и сила ему от Велеса и Ярилы дана сверх человеческой.

— Вот и прекрасно! — Званцу не было нужды вникать, но звучало все очень внушительно. — Я про это сегодня же на Подоле невзначай упомяну, пусть болтают. И жене накажу, чтобы бабам своим и сестрам в великой тайне поведала, — завтра все до одного будут знать аж до самых Дорогожичей!

Пришелец из смолянских земель верхнего Днепра, Званец был силен жениной родней: у его тестя, старейшины Угора, имелось ровно десять дочерей. Причем все уже были замужем и у старших подрастали свои дочери. «Угоровы девки» славились бойкостью и сплоченностью: то, что знают они, завтра будет знать весь белый свет.

— Ну, уж коли Угоровы девки возьмутся языками чесать, точно до Переяславля дойдет! — согласилась Елинь Святославна. — А толку?

— А ты, Мстиславич, тем временем в волка превратишься!

— Это как? — Борислав приподнялся на локтях, повернулся к нему и нахмурился. — Говорю же — не могу я…

— А ты не говори! Неважно, что ты можешь или нет, важно, что об этом люди думают! Пустим слух, что ты в волка превратился и волком убежал. А волка я достану. Не жар-птица, чай.

Уразумев, о чем он ведет речь, женщины просияли, радостно закричали и сами себе зажали рты, чтобы не услышали во дворе; Ведица даже бросилась целовать Званца, и Борислав просветлел лицом. Замысел выглядел безумным, но все же давал некую надежду на успех. Тем более что ничего другого у них не было.


Стояла полночь, везде было тихо, лишь луна плыла над землей, и вода Ужи отвечала ей тысячами мигающих отблесков. В глубине Мариной рощи тлел огонек. Это место называлось Круг Черного Огня — довольно широкое пустое пространство, вытоптанное сотнями ног, а в середине — огромное пятно черной прокаленной, смешанной со старым углем и золой земли. Здесь устраивали краду — погребальный костер, отсюда Незвана потом, когда кострище остынет, собирала остатки костей умершего, обгоревшие обломки всех даров, что ему давали с собой, укладывала в горшок, который потом несли на жальник и там хоронили под курганом. Остатки золы она выметала и выгребала отсюда, пользуясь особой метлой и совком, к которым ни один человек ни за что на свете не решился бы прикоснуться, — ведь это были орудия самой Марены, до краев переполненные ее черной мертвящей силой. Незване достаточно было появиться где-нибудь с этой метлой в руках, чтобы самые сильные мужчины, вооруженные лучшими козарскими мечами, бежали от нее в страхе, — против силы Марены бессильно человеческое оружие.

Как она жалела, что не успела схватить какое-то из подобных орудий в тот давний день на Марином Кругу, в Ужицких болотах, возле погребального костра голядского воеводы Жиргаса, в земле племени голядь, где она впервые повстречала ладожскую Огнедеву, тогда еще незамужнюю! Она могла бы лишь слегка прикоснуться к Аскольдовой невесте метлой, или кочергой, или совком погребального костра — и та погибла бы, лишилась бы своей силы, умерла, не доехав до жениха! Но проклятая девка тогда оказалась проворнее — она сама схватила с крады один из топоров, который родичи дали Жиргасу с собой в дальний путь, и набросилась на Незвану. Вспоминая об этом, колдунья снова потерла плечо, где под сорочкой до сих пор скрывался шрам, и стиснула зубы, едва не шипя от злости.

И тут же засмеялась. Победы Огнедевы позади, теперь все будет по-другому. Все уже изменилось. Нерожденный ребенок пока защищает киевскую княгиню, но Незвана начала свою работу, ослабляя противницу в тех областях, которые сделались доступны ей.

И первой такой областью стал муж — князь Аскольд, после зачатия ребенка не нужный Ладу Всемирья. Незвана могла бы наслать на него губительную порчу, смертельную болезнь, но не стала делать этого сразу. Мужскую работу лучше предоставить мужчинам — и она лишь пообещала князю Мстиславу, что в случае войны он теперь легко одолеет Киев. А сама пошла в рощу и сломала на дубу ветку и бросила в воду.

— Пойду я во зелену рощу, сломлю на дубу ветку крепкую! — смеясь, творила она заговор, который отнимал мужскую силу князя Аскольда. — И как той ветке не стоять, не расти, так и ярая жила Аскольда сына Дира не восстанет, не воспрянет на женскую плоть, на белое тело! Созываю я сорок синцов, сорок игрецов, чтоб хранили мое слово сильное во веки веков!

И ворожба ее достигла слуха Матери Мертвых: мужская сила Аскольда больше не требовалась Ладу Всемирья. Но этого было недостаточно. Мало того что киевский князь не сможет больше любить свою жену, — он должен ее возненавидеть! И для этого Незвана знала множество способов. Наводить разлад между мужем и женой можно по-всякому: на шерсть с коровьего хвоста и бараньего хвоста, на траву «собачий зуб», на иглы сосновые и иглы еловые, на паутину. Подобрав два камня на перекрестке двух троп — черный и белый, — она принесла их в Круг Черного Огня, туда, где все бывшее живым уходит во власть Кощной Матери, положила на черный платок и окурила дымом горящих трав.

— Как сии камни на разных дорогах лежали, друг друга не знали, так и Дивомиле, Домагостевой дочери, с Аскольдом, Дировым сыном, в добре не жить, вместе не быть, — шептала она, отодвигая камни один от другого. — Пусть будет между ними сор да разор, ненависть да позор!

Осыпав камни пеплом сгоревших трав, она разрезала платок, завернула камни каждый в свою половину, а потом отправилась к Уже.

— Сорок синцов да сорок игрецов я призываю, им вашу судьбу злую вверяю! — провозглашала она, стоя на одном из далеко вдающихся в воду валунов, на грани стихий, и высыпая пепел трав в реку, которая должна была отнести проклятье по назначению. — Лад да покой — из дома долой, грызня да раздор — в дом! Как камни крепки, так мое слово крепко, а кто из реки всю воду вычерпает, тот мое слово своим превозможет!

И Ужа, принимая порчу, несла ее к Днепру, к порогу ненавистного дома. Лунные блики играли на поверхности воды, будто подмигивал Незване сам Князь-Уж, чье имя носила река деревлян.

Глава 3

На то, чтобы достать живого волка, у Званца ушло еще пять или шесть дней. Это не составило бы труда, поскольку он имел множество знакомых среди охотников, но случай требовал сохранения тайны, поэтому Званцу пришлось съездить куда-то чуть ли не к Переяславлю. А в то, что он там наплел, объясняя, для чего ему нужен живой волк — дескать, чтобы принести в жертву Яриле по особому тайному поводу, о котором он не может говорить, — Дивляна не вникала, полагаясь на его сообразительность. Тем временем приблизилось полнолуние, так что задержка оказалась даже кстати. Ведица плакала полдня, жалея о скорой разлуке с Бориславом и опасаясь, что их попытка провалится. У Аскольда, видевшего ее слезы, был мрачный вид, но его решимость непременно затеять войну с Мстиславом деревлянским оставалась крепче камня. Он даже послал людей в Ладогу, к родичам Дивляны, с предупреждением, что осенью или в начале зимы ему понадобится военная помощь. Дивляна была возмущена: ради своей вздорности он собирается отправить в битву ее родных братьев! Одно ее утешало: если ее братья во главе с Велемом будут здесь, возможно, все еще наладится. К Белотуру в Гомье Аскольд тоже послал с этой же просьбой, и Дивляна ожидала в скором времени приезда его самого. Это ожидание их подбадривало: если Белотур и не сумеет в очередной раз помирить Аскольда с Мстиславом, то во всяком случае поддержит двоюродного брата и поможет избежать большой беды.

Лучшие люди полянских родов, жившие в Киеве и поблизости, часто собирались в княжьей гриднице — так киевляне называли большую, шагов на сорок в длину, избу, которую выстроил еще старый князь Дир для дружины, пиров и совета; он называл ее словом «грид». И пленение Борислава, и даже злополучная рупинская дань были только поводом, как понимала Дивляна. Племена полян и деревлян состояли между собой в ближайшем родстве, в их образе жизни, обычаях и языке не было почти никаких различий. Среди деревлян бытовали предания о том, что прародители полян были деревлянского корня и ушли «в поля» из деревлянских лесов в поиске свободного места для жизни. В далекие прежние времена поляне платили дань деревлянам как старшему племени, пока не окрепли и не сбросили с себя зависимость, которую деревляне потом неоднократно пытались вновь на них возложить. В последнее время Киев от защиты перешел к нападению и стремился подчинить себе обширную область, где жило много пахарей и охотников. А заодно и навсегда покончить с угрозой. В те годы, когда киевскими княгинями были дочери уличского князя, деревляне притихли. Теперь же Аскольд, подкрепленный родством с ильмерскими словенами и радимичами, чувствовал себя в силах покончить с вечным противником. Многие знатные полянские роды´, рассчитывая на полон и добычу успешного похода, поддерживали его в этом. Другие сомневались: у деревлян ведь тоже имелись союзники, да и сами они — племя многочисленное и воинственное. Все понимали одно: разгром купцов и пленение младшего сына Мстислав деревлянский им не простит. Одни лишь стремились к тому, чтобы с этим заложником на руках напасть на Мстислава, пока он не смеет сделать этого сам, а другие надеялись ценой освобождения Борислава расширить пределы подвластных Киеву земель.

— Да ведь если мы теперь им Мстиславича живым отдадим, то на другой год Мстислав опять войной пойдет и все, что на сей раз уступит, назад отобьет, да еще и наше прихватит! — убеждал миролюбивых соплеменников воевода Хорт. — Коли повадится волк в овчарню, так не уймется, а деревлянские волки уже сколько веков полянам известны!

А Киев, несмотря на все эти тревожные ожидания, жил обычной жизнью. В теплое летнее время постоянно прибывали обозы из разных земель: от кривичей, радимичей, саваров, дреговичей и волынян, от уличей и тиверцев, от чехов, ляхов и еще каких-то западных племен, которые Дивляна до сих пор не научилась различать. Появлялись козары, даже греки. Нередко купцы являлись к ней на поклон, приносили подарки, прося о покровительстве. Многие хотели знать побольше о войне с деревлянами, слухи о которой уже разнеслись по свету. Но Дивляна ничего определенного сказать не могла. От самих деревлян никто не появлялся, а ведь князь Мстислав не мог не знать о судьбе своего сына. И эта тишина была недобрым знаком. Сейчас — весной, летом и осенью, — когда все силы брошены на полевые работы, воевать, конечно, никто не станет. Но раз Мстислав не прислал никакого посольства и не попытался решить дело миром, это означало только одно: после дня Рожаниц, как только снопы будут свезены в овины и обмолочены, он прикажет собирать войско и поведет его на Киев.

Нередко Дивляна сомневалась, правильно ли поступает, пытаясь вырвать из рук Аскольда его главное оружие. В юности она ради своей любви пошла наперекор собственному роду, теперь нарушает волю мужа, но уже ради любви чужой. Перечить и противиться мужу — большой проступок. Тем более для княгини, обязанной хранить лад и родовой закон не только в своей семье, но и в племени.

— Если Борислав сбежит, что изменится? — шепотом говорила она старой воеводше Елини, пытаясь разобраться. — И до него еще князь воевать хотел. И с ним, и без него будет рать. Воевода Хорт правду говорит: если на этот год князь за Борислава какие-то уступки купит, то на следующий год Мстислав все назад отобьет. А не отдадут княжича, погубят его или будут у себя держать — Мстислав придет за ним. Все равно рати не избежать! А так хоть парень жив останется. И Ведицу жалко, вон как девка убивается. Я тоже так убивалась… — Она опустила глаза. — Только мне не помог никто… Сделала я все как надо, вышла за того, кого отец указал, родовой закон исполнила… Да только Ладе не поглянулось, нет в моей семье согласия, и сколько я ни билась, не получается ничего. Пусть хоть у нее получится. Без бед никому не прожить, но с милым и беды переносить легче, чем как я…

— Не падай духом, горлинка! — Елинь Святославна ласково потрепала ее по плечу. — Может, еще взглянет на тебя Лада приветливо. Согласие тоже, бывает, дело наживное.

— Да где уж тут…

Дивляна все яснее понимала, что счастья в жизни ей не видать, и от этого делалось так страшно, что смотреть в будущее не хотелось. Аскольд обращался с ней все холоднее, делался все более равнодушным и чужим. Да и она, как ни старалась, не смогла вызвать в душе даже четверти тех ярких и горячих чувств, которые когда-то возникли сами собой, стоило ей лишь встретить Вольгу. Тогда любовь расцвела в душе, как весенний цветок, вспыхнула, как огонь, вопреки всем обстоятельствам, а теперь… Дивляна вспоминала предсвадебные приметы, не обещавшие счастья в семье, и понимала, что они оправдываются. Никак не получалось смириться с мыслью, что она должна прожить жизнь в несчастье. Она — Дивомила Домагостева дочь, красавица, которую дома, в Ладоге, все так любили… Неужели ее ждет участь нелюбимой, а то и заброшенной жены? Она не верила, не хотела верить, что это возможно. Вот родится у нее сын, и тогда Аскольд если не полюбит ее снова, то хотя бы будет вынужден больше считаться с матерью своего единственного настоящего наследника. К тому же Аскольд разгневал богов, напав на того, кто пришел к нему как гость. И исправив причиненное зло, она хоть частично искупит вину своего мужа.

В день перед полнолунием к воротам старой воеводши подошли два кола, груженные мешками. Званец привез припасы, нужные для скоро ожидаемых пиров в честь Ярилы, в том числе большую бочку меда. Людей, кроме хозяина-купца и двух холопов-возчиков, при поклаже не было, и Аскольдовы кмети легко пропустили их. Один даже снял пальцем застывшую каплю меда с щели под крышкой бочки, лизнул и зажмурился: хороший мед, вересковый! Вот когда те же колы выезжали обратно, кмети, как им и было приказано, осмотрели их со всем вниманием. Но осматривать было нечего: повозки ехали пустые, только валялось чуть-чуть соломы на дне, где не спрятаться и мыши, и оба холопа, старик с кривым боком и тощий прыщавый отрок, ничуть не походили на княжича Борислава. Никакого подвоха не было, и кмети сразу забыли об этом незначительном происшествии.

Старая хозяйка была дома одна, Ведица и Дивляна ночевали у себя на княжьем дворе. Темнело, все затихало. Смолк шум на Подоле, торговые гости разбрелись к своим лодьям и шатрам, раскинутым поблизости от товаров, только костры сторожей бросались в глаза, если смотреть сверху, с гор. Всходила полная луна, бросая дрожащие золотистые ковры на воду Днепра. Днепр, большой торговый путь, все более важный с каждым годом, вдруг стал дорогой не в греки или варяги, а на Ту Сторону, в Навь, ибо туда, на запад, в Закрадный мир, течет всякая река, большая и малая…

Весь вечер Дивляне и Ведице стоило большого труда вести себя как обычно. Ведица не выпускала из рук свою куколку и все шепталась с ней, а Дивляна шила, стараясь сохранять невозмутимый вид. Задолго до полуночи она легла спать, но не могла заснуть, невольно прислушиваясь к ночной тишине, хотя и понимала, что в такой дали не сможет расслышать никаких звуков со двора старой воеводши. Даже когда Аскольд пришел из гридницы, улегся рядом с женой, которая притворялась спящей, и сам заснул, она еще долго лежала без сна, пытаясь вообразить, что сейчас происходит на Щекавице.

Она думала, что придется ждать до утра, но вести пришли еще ночью. После полуночи поднялся переполох — кто-то прибежал и замолотил в ворота княжьего двора с такой силой, будто хотел возвестить о пожаре или набеге.

— Что там? — Дивляна вскинулась и толкнула Аскольда. — Исполох, будто русь… то есть козары пришли!

— Милко! — крикнул Аскольд. — Поди узнай!

Поднялась челядь, потом кто-то вбежал в истобку, где за занавеской спали князь и княгиня. Аскольд к этому времени уже откинул занавеску и сидел на лежанке, хмурясь и протирая глаза.

— Княже, княже! — вопил Вечерко, один из кметей, отряженных сторожить Борислава. Вслед за ним вбежал кто-то из челяди с факелом.

— Что такое? — Князь, в сорочке, соскочил с лежанки, чуть не сорвав занавеску. Он не ждал никаких добрых новостей, а полная луна и в нем вызывала неприятное тревожное чувство.

— Оборотень! — орал Вечерко, всклокоченный и в разорванном плаще, с вытаращенными глазами. — Оборотень он!

— Кто?

— Мстиславич! Оборотился! В волка перекинулся! Говоруху и Дрозда порвал, не знаю, живы ли! Сам я едва ушел! Оборотень! Говорил я, что оборотень он!

С полатей соскочила Ведица, в длинной белой рубашке и с растрепанной косой очень похожая на русалку.

— Что, что такое? — кричала она. — Что случилось?

— Говори толком! — Аскольд взял Вечерко за рубаху на груди и тряхнул. Его лохматые рыжие брови гневно нахмурились: он уже понял, что стряслось что-то очень нехорошее. — Откуда там оборотень? Ты не пьян?

— Да откуда — нам воеводша не наливала. А оборотень — это сам он, Мстиславич! Полнолуние же — вот он в волка и обернулся! Они, деревляне, все оборотни! Он полнолуния ждал — в силу вошел, волком обернулся и убежал!

— Убежал? — ахнула Дивляна, выглядывая из-за занавески и прикрываясь ею, чтобы дворовая челядь и кмети не смотрели на неодетую и неприбранную княгиню.

А народу уже набилась полная истобка — все полураздетые, лохматые, моргающие со сна, перепуганные и недоумевающие. Принесли несколько факелов, но Дивляна велела их убрать и зажечь светильники, чтобы не подпалили в суете утварь и волосы друг другу.

— Кто убежал? — рявкнул Аскольд, при этом слове придя в непривычное для него яростное возбуждение.

— Так оборотень же! В волка оборотился! Дрозда порвал, Говоруху куснул! Сам я еле вырвался, прямо возле носа зубищи лязгнули! Зверь, говорю же, зверь!

— Сейчас я сам тебе лязгну! — Аскольд в гневе схватил его за шиворот. — Я тебе покажу зверя! Из шкуры вытряхну!

— Что я сделаю! Смилуйся, княже! — вопил Вечерко, болтаясь в его руках. — Смилуйся! И так чуть жив ушел!

— Где Живень? — Аскольд бросил его, и Вечерко рухнул на земляной пол, будто его не держали ноги.

Живень, старший дозорного десятка, появился чуть позже. Вид у него был не лучше — рубаха порвана, рука наспех замотана окровавленной тряпкой. Причем на руке, когда тряпку размотали, обнаружились следы настоящих волчьих зубов, хорошо знакомые каждому ловцу. Еще повезло, что зверь куснул его походя и лишь слегка порвал мышцы, а ведь мог бы мужик и без руки остаться.

Как он рассказал — и его рассказ подтверждали другие кмети и домочадцы старой воеводши с ней самой во главе, — после полуночи все они были разбужены громким волчьим воем. Причем раздался он совсем рядом, буквально тут же, в доме! Вой звучал снова и снова — яростный и грозный. Торопливо зажигая огни, сталкиваясь друг с другом, домочадцы не знали, что им делать: то ли искать, где и кто воет, то ли бежать. Говоруха первым бросился в бывшую Белотурову избу, где лежал Мстиславич, — вой доносился оттуда. Но едва он толкнул дверь в сени, как на него набросился настоящий волк. Метил вцепиться в горло, но кметь успел прикрыться рукой, и зубы впились в руку. От толчка кметь упал, а волк, немедленно его оставив, метнулся в темноту. Еще двое пытались его задержать, но впотьмах, при неверном свете луны, ни один выпад не достиг цели, а зверь бросился к воротам и исчез. Как и почему ворота оказались открыты, никто не знал, поскольку кмети запирали их изнутри и несли службу во дворе. Отнесли на счет того же колдовства. Если человек может обернуться волком, что ему мешает колдовством открыть ворота? Побуждаемые смелым и бывалым Живенем, кмети и поднятые по тревоге соседи пытались преследовать волка между дворов, но где там! Он будто растворился во тьме, что, впрочем, сделать было нетрудно. Дворы и дворики на вершине Щекавицы стояли как попало, перемежались пустырями, а в зарослях кустов на крутых склонах, изрезанных оврагами, и днем не вдруг кого найдешь. Короче, волк исчез, будто провалился. В Белотуровой избе, на лежанке раненого деревлянина, нашлись брошенные повязки, а также одежда — рубаха и порты. И никого, само собой.

Поднялась чуть ли не вся Щекавица. Неведомыми путями по спящим мазаным избам разлетелись слухи о нашествии целой стаи оборотней. Тревожные ожидания войны с деревлянами, подкрепленные рассказами о том, что все они оборотни, сделали свое дело. Стоял крик, везде носились белыми тенями перепуганные люди в одних сорочках, мелькали факелы, отражаясь в лезвиях топоров и рогатин, приготовленных мужиками для встречи злыдней. Говорили, что из деревлянских лесов примчалась на волчьих лапах целая дружина, чтобы освободить княжича Борислава. Люди метались в поисках ужасного врага, и слава чурам, что не порубили в суматохе друг друга. Заливались лаем псы, тревожно мычала скотина в хлевах. И полная луна озаряла этот переполох, увеличивая всеобщее смятение.

Успокоились только к утру, когда убедились, что никакие оборотни из тьмы не нападают, а единственный волк, которого на самом деле видели, исчез в неизвестном направлении. Но Аскольд не успокоился и дружине своей покоя тоже не дал. Поначалу дрогнув при вести о волках-оборотнях, он быстро понял главное: его знатный и ценный пленник исчез! И это было самым важным. Человеком или волком, тот не мог уйти далеко, и Аскольд приказал искать. Пообещал гривну серебра тому, кто доставит беглеца живым или мертвым. Связываться с оборотнями охотников нашлось не много, но дружине деваться было некуда. Едва рассвело, как лодьи двинулись вверх по Днепру в сторону устья Тетерева, а посланные верхом и пешком рассыпались по дорогам. Сам Аскольд возглавил погоню по воде, а воевода Хорт — по суше. И Дивляна с Ведицей весь день не находили себе места, хоть и знали, что на Днепре и на дорогах беглеца едва ли поймают, — не напрасно же Борислав хвалился, что семь лет провел в чаще, обучаясь тайным премудростям воинов-волков. Впрочем, спокойных в Киеве было в этот день мало и никто не удивлялся их волнению.

Вернулись князь и воевода уже в темноте, почти ночью, — конечно, с пустыми руками, хотя и застрелили трех волков, шумом согнанных с дневной лежки. Но то были обычные волки, и под их шкурами человеческих тел не обнаружилось, — а ведь известно, что если с оборотня снять шкуру, то под ней окажется человек. Дивляна едва посмела задать мужу вопрос: ну как? — но он так глянул на нее, что она в испуге отпрянула. До утра она не спала от беспокойства, почти жалея, что во все это ввязалась. Если бы Аскольд точно знал, что она причастна к бегству пленника, он бы уже сказал ей об этом. И вряд ли бы все ограничилось одной руганью — она ведь знала, как важно для Аскольда иметь заложника из рода деревлянских князей. Он молчал, а значит, ничего не знал. Но догадывался. И в этом она убедилась довольно скоро.

Поутру в гриднице, как и вчера, толпилось множество людей — старейшины, торговые гости, простые жители Киева. Всем хотелось знать, что удалось выяснить и чем кончилось дело. На все лады толковали про оборотней — уже все знали, что их было двенадцать, а возглавлял их сам Белый Князь Волков, который и укусил Живеня. Поскольку Живень уехал на поиски с князем, вчера этот слух было некому опровергнуть. Во дворе старой воеводши второй день было не протолкнуться от гостей, всему Киеву до смерти хотелось посмотреть на место, где ночью разыгрались такие дивные события. Когда спрашивали Елинь Святославну, она только всплескивала руками:

— Ой, да что я знаю — в глазах от страха потемнело! Видела волка, может, их десять было, может, двенадцать, не знаю, спасибо чурам, что жива осталась, что не порвали меня, старую, в клочки!

И все уходили в убеждении, что Елинь Святославна подтвердила самые жуткие рассказы.

Возвращению князя без добычи никто особенно не удивился.

— Ушел оборотень! — буркнул встречавшим хмурый воевода Хорт. — Кабы догадаться… В волчью бы яму его… Да кто же знал?

Аскольд вообще отмахнулся и промолчал. Дивляна надеялась, что и с ней он тоже не захочет говорить о злосчастном происшествии, но напрасно.

— Пусть в Киеве думают, что этот синец оказался оборотнем! — сказал ей Аскольд на следующее утро, перед тем как идти в гридницу. — Но кем бы он там ни был! Если бы ты не придумала лечить его, он бы сидел сейчас в яме и мог бы превращаться в кого угодно!

— Изба была заперта, ворота двора тоже, — робко произнесла Дивляна, все же решившись защититься. — Он раскрыл их колдовством. Он и из ямы выбрался бы, раз уж у него оказались такие силы…

— Молчи! — с гневом и презрением прервал ее Аскольд. — Чтобы открыть ворота, колдовства не нужно. Кто-то хотел, чтобы деревлянин ушел! Ты этого хотела! И ты! — Он обернулся к Ведице. — Но учти: женой его тебе не бывать! Если он теперь явится сюда с целым войском, я скорее сверну тебе шею, чем ему отдам! А ты… — Он вновь повернулся к Дивляне и упер руки в бока. — Ты… Если я узнаю хоть что-то о том, что ты помогаешь моим врагам… Благодари Макошь, если я верну тебя твоим родичам живой.

— Я ношу твоего ребенка! — Дивляна оскорбленно вскинула голову и положила руку на живот. — Твоего сына и полноправного наследника. Ты не должен так обращаться со мной, если не хочешь, чтобы твой род сгинул без следа, а мои родичи объявили тебе войну! Или у тебя есть другие преемники, которым не стыдно передать киевский стол?

— Если бы они у меня были, тебя бы здесь давно не было! — рявкнул Аскольд. Поначалу его смутил ее напор, но он быстро пришел в себя. Он завел этот разговор для того, чтобы обвинять, а не защищаться. — Ты слишком хитра для того, чтобы стать хорошей женой. Я не хочу выглядеть перед людьми дураком, которого провели бабы и девки его собственной семьи, поэтому пусть в Киеве думают, что Мстиславич обернулся волком. Но я не так доверчив! Если бы я мог доказать… но, может быть, еще смогу! А пока… Вы обе будете сидеть дома. Вы носа не высунете за ворота, и даже к старой воеводше вам таскаться незачем. И ее я прикажу сюда не пускать!

— Но она сестра твоей матери! — в возмущении воскликнула Дивляна, в то время как Ведица принялась горько рыдать. — Ты не можешь не пустить ее в дом!

— Это мой дом, и я решаю, кому сюда входить! Тот, кто помогает моим врагам, — мой враг, пусть он мне хоть трижды родич! Запомните это!

Обе женщины смотрели на него в изумлении, отодвинувшем даже обиду, — им казалось, что князь сошел с ума. То, что он говорил, было невообразимо, немыслимо! Как можно отрекаться от старшей родственницы по матери, тем более что она много лет была старшей женщиной его рода и заменяла ему мать? А родство с ее предками дало власть и Диру, и Аскольду.

Дивляна ничего не ответила, но про себя подумала: он никогда не сказал бы так, если бы не поклонялся греческому и варяжскому богу по имени Христос. И не случайно он с таким презрением относится к древним обрядам, тем, которыми люди не только выражают почтение родной земле и богам, но и которые помогают им в трудном деле обновления Всемирья. Но если он, князь, отказывается делать это, на что надеяться племени полян?


Прошла еще пара недель, все было спокойно. Слухи насчет оборотней поутихли, все шло своим чередом. Начался русалий месяц кресень, приближался Ярила Сильный — велик-день, когда молодого бога чествуют в срок наивысшего расцвета его силы. Кукушка в лесу кричала как сумасшедшая — покричит, передохнет немного и опять за свое. Девушки киевских гор и округи целыми днями пропадали в рощах и борах — носили подарки и угощения русалкам, водили круги возле берез, пели песни. Иной раз звонкое пение долетало до вершины Княжьей горы, но Дивляна и Ведица, слушая его, могли лишь вздыхать. Аскольд сдержал слово — с тех пор как Борислав, якобы обернувшись волком, бежал из-под стражи, он не позволял жене и сестре выходить со двора. Правда, на самом деле не пускать на порог Елинь Святославну, как грозился в сердцах, он не посмел, но обращался с ней неприветливо — едва кивнет, буркнет что-то под нос и отойдет. Обиженная воеводша вовсе бы не показывалась на княжьем дворе, но не хотела бросать Дивляну и Ведицу. Беременность молодой княгини становилась все более заметна, за ней требовался присмотр и уход, а Ведица, которая хоть и жалела ее, сама ревела целыми днями.

— Все девки в роще гуляют, русалкам песни поют, венки плетут, а я сижу тут одна, как колода замшелая! — причитала она, жалуясь на судьбу. — Не будет мне милости от Лады и Лели, не дадут мне жениха, так и пропаду, вся в слезы изойду! Стану я быстрой реченькой, утеку к морю Греческому! Придет мой братец на бережок, станет топтать желтый песок — мое тело белое, черпать воду студеную — мою горячую кровь, трепать траву водяную — мою русую косу. И тогда скажу я ему: ой ты, братец мой любезный, за что обидел, погубил меня, красну девицу! Я ли не твоего роду-племени, я ли не дочь твоих отца-матери? Я ли тебе была неприветлива, непокорлива?

Обученная искусству красного слова, как полагается деве высокого рода, Ведица причитала, будто песню пела, так что челядь, бывало, заслушивалась под окном, и даже парни утирали невольные слезы грязными рукавами потрепанных рубах. Аскольд злился, втайне стыдясь, но не сдавался. А народ роптал. Отсутствие Ведицы на девичьих русальных гуляниях всеми было замечено, и поляне насторожились. Издавна ведется, что князь воплощает бога среди народа; княгиня — это Лада или Макошь на земле, а девы из княжьей семьи — воплощения Лели. То, что нынешняя Леля-Ведица не вышла на девичьи праздники, не встречала русалок и Ярилу, было неправильно. В чем дело? Девушки и женщины приходили выяснять, что с ней, Аскольд велел отвечать, что сестра больна. Народ всполошился: болезнь княжьей сестры в такое время была воспринята как проявление гнева весенних богов. Поутихшая было тревога вспыхнула снова: уж не сглазил ли ее кто? А кому сглазить княжью сестру, как не деревлянскому оборотню, ее бывшему жениху? Не доставайся, мол, никому… Аскольду не нравились эти разговоры, которые приписывали деревлянам еще одну победу над ним, но сказать правду он не мог, не желая сознаваться, что жена и сестра наказаны им самим, что это он не выпускает их на гулянья и тем ставит под угрозу благополучие всего года. Но и сменить гнев на милость и отпустить сестру водить круги в роще ему мешало упрямство, родившееся вперед него.

— Вот погоди, что еще на Ярилу Сильного будет! — шептала Ведица, сидя рядом с Дивляной, но обращаясь тайком к «братцу любезному».

Уже пришло настоящее лето; было жарко, с яркого синего неба целыми днями лились сплошным потоком солнечные лучи, на лицах людей зимняя бледность сменилась свежим загаром, и Дивляна улыбалась, тайком вспоминая Белотура: при его белой коже он каждую весну заново обгорал и ходил красный, с облупившимся носом. Сама она почти не выходила из дома и сидела, как Огнедева в подземном зимнем плену. Голядка Снегуля, произведенная в няньки маленькой княжны, выводила Предславу погулять на лужок, та возвращалась довольная, пропахшая травами, приносила матери помятые, приувядшие пучки цветов и не могла понять, почему Дивляна и Ведица не хотят пойти с ней. Люди говорили, что жито всходит дружно, десяти дней не пройдет — заколосится. Но постоянная ясная погода и жара исподволь начинали внушать тревогу. Когда жито заколосится, ему понадобится дождь для лучшего роста. И если ясная погода будет продолжаться, урожай окажется под угрозой. Не зря на Ярилу Сильного проводят обряды заклинания дождя. А возглавляет их княгиня…

Уже понимая, к чему дело идет, Дивляна молчала и золовке наказала не заговаривать с князем о том, о чем они шептались между собой. Незачем навлекать на себя его досаду и гнев. Настанет день — и люди без их помощи все объяснят князю. И ему придется признать, что он слишком много на себя берет. Ведица даже причитать перестала, будто смирилась, но обе они знали, что это молчание, отсутствие слез и уговоров действует на князюшку еще сильнее.

Утром на Ярилу Сильного Дивляну разбудил гомон. Множество народу собралось за воротами княжьего двора — впереди девушки и парни в нарядных беленых рубахах, покрытых богатой красной вышивкой со знаками Ярилы и Огнедевы-Денницы, подпоясанные жгутами, свитыми из трав и цветов. Головы их уже были украшены пышными венками, едва обсохшими от росы. За ними теснились женщины в нарядных поневах и завесках, в высоких праздничных кичках, и в красных нарядах и уборах их толпа напоминала поле цветущих маков. Позади всех топтались старики и старухи. Только старейшины родов и весей стояли впереди, возле самых ворот, — с широкими красными поясами, с резными посохами. Среди них были все волхвы и жрецы Киевской волости. Девушки держали один, а женщины — другой венок, заранее приготовленные, самые пышные и высокие.

Девушки пели славу Яриле, а прочие притопывали и прихлопывали. Все пока были трезвы — до пира с его пивом и медовой брагой еще далеко, но всех уже переполняли задор и возбуждение в предвкушении целого дня веселья, игр, плясок, праздника молодой крови и живоносной силы богов, земли и людей. Сегодня было не время для тревог — в велики-дни людская вражда утихает.

Ведица, уже умытая, причесанная и прибранная, в нарядной «ярильской» сорочке, бегала от одного окошка к другому, хотя увидеть толпу за тыном все равно не могла. Дивляна выглянула из-за занавески бабьего кута, и Ведица живо закивала ей. Обе они знали, зачем пришел народ. За ними.

Песню допели, настала тишина — люди ждали, переговариваясь, улыбаясь и переглядываясь. Везде слышались смех и возгласы. Наконец волхвы и старейшины начали вежливо, негромко постукивать посохами в ворота. Среди народа поднялся беспокойный гул. Теперь уже никто не смеялся, все обменивались различными предположениями. Волхвы стали стучать громче, с нетерпением. Дивляна, к тому времени принарядившаяся, прошла в гридницу, где Аскольд сидел с воеводой Хортом и кметями.

— Что-то, княже, ленива нынче челядь — ворот не отворяет, тебе о гостях не докладывает! — сказала она, хмурясь от такого непорядка. — Ради велика-дня и дело забыли? Горянец! — Она оглянулась и нашла взглядом тиуна, надзиравшего за княжьей челядью. — Что стоишь, будто просватанный? Старейшины пришли, волхвы и жрецы пожаловали — а тебе и дела нет?

— Да говорил я князю, матушка, не изволь гневаться. — Горянец поклонился и метнул виноватый взгляд на князя. — Да не велел он отворять…

— Не велел? — Дивляна перевела взгляд на мужа и высоко подняла брови. — Что так? Что ты, княже, будто в осаде от своих же людей? Народ невесть что подумает.

— А что, много собралось? — Князь оглянулся на воеводу.

— Да порядочно… народу — дождем не смочить![8] — ухмыльнулся тот.

От улыбки его обычно хмурое лицо просветлело. Стало видно, что и он когда-то был молодым и до сих пор помнит веселые безумства, которые творил на Ярилины дни, будучи неженатым парнем, заодно с товарищами.

— Да уж, воевода верно говорит… гостисто, — подтвердил и боярин Держава. — Само собой, ведь велик-день… Не пора ли и тебе, княже, трогаться? Сейчас Ярилу с Лелей поведут. Леля-то готова?

— Леля спозаранку готова, — подтвердила Дивляна. — Не пора ли, княже? — вкрадчиво добавила она, склоняя голову с четырьмя заушницами с каждой стороны.

Муж мог сердиться сколько ему угодно, но что он будет делать, если весь народ на ее стороне?

— Ведица не пойдет, — отрезал Аскольд. — И княгиня не пойдет. Опасно им выходить! — пояснил он старейшинам и кметям, в изумлении воззрившимся на него. — Оборотни, вон, на самой Горе рыщут, не могу я сестру, жену и сына нерожденного в такое время из дому выпускать.

Но мстительный взгляд, который он при этом бросил на Дивляну, подтверждал, что вовсе не об их безопасности он заботится.

— Но как же! — боярин Держава от растерянности едва мог вымолвить слово, не в силах сообразить, как объяснять совершенно очевидные вещи. — Ярила же! Леля же! — Он обернулся к Дивляне, словно в поисках поддержки: уж княгиня-то верно знает, как важно их присутствие на празднике!

— В такой день сам Ярила нас защитит! — заверила мужчин Дивляна. — Я не боюсь.

— Нет тебе моего позволения! — с каменным лицом отчеканил Аскольд. — Держава! Выйди к людям, скажи, что княгиня и сестра моя не пойдут. Пусть сами справляются.

— Я? — Названный боярин встал и даже показал недоуменно пальцем в собственную бороду, как будто тут вдруг мог выскочить из-под земли какой-то другой Держава, который и возьмется исполнить это немыслимое поручение. — Не пойдут? Да как же это? Нельзя им не идти! Как же боги на нас посмотрят, если князья на велик-день не выйдут? Только-только засухи проклятые миновали, только мы хорошим всходам порадовались — а тут на тебе! Нельзя так, княже! Дождей Перун не даст, поля высохнут, урожай пропадет, все повымрем! А как мы без Ведиславы будем русалок чествовать, как без княгини дождь заклинать? Не меня же, старого, водой поливать, борода мешает! — Он даже ухмыльнулся от такой нелепости.

— Там хватает женщин.

— Так те бабы — простые бабы, а то княгиня! Ее Перун слышит, ее волю исполняет. Не гневи богов, княже, и людей не серди. Нельзя нам сейчас… и без того деревляне одолевают заботами, а если еще с богами и с народом поссоримся…

— Нельзя таких гостей именитых под воротами держать! — настойчиво напомнила Дивляна. Громкий стук множества рук и посохов в ворота долетал и в гридницу и мешал собеседникам слышать друг друга. — Позови людей сюда, княже, или хоть сам к ним выйди да скажи! Объяви твою волю! А я уж ее исполню! — с некоторой угрозой в голосе пообещала она.

Аскольд поднялся. Не желая впускать в дом толпу, он сам, в сопровождении воеводы и кметей, прошел к воротам. Вынули засов, со скрипом створки поехали наружу, народ отхлынул, готовясь радостно закричать… но крик захлебнулся и сменился разочарованным, удивленным, тревожным гулом, когда вместо нарядных женщин перед киевлянами предстали хмурый князь и его кмети. Дивляна и Ведица тоже вышли, но за спинами мужчин их не было видно.

— Ступайте справлять Ярилин день в надлежащее место, добрые люди! — крикнул Аскольд. — Не под воротами у меня вам круги водить!

— Где жена твоя, княгиня Дивомила? — спросили сразу несколько волхвов, и народ поддержал их криками. — И где сестра, Ведислава Дировна? Почему не идут с нами Ярилу чествовать?

— Или они больны?

— Или какая беда приключилась?

— Здоровы они! — с трудом перекрывая общий гул, отвечал Аскольд. — Но не пущу я жену мою и сестру, боюсь, как бы оборотни деревлянские им зла не сделали.

Народ закричал еще громче, и в этих криках было возмущение. В первых рядах волновались «Угоровы девки», все девять, кроме Улыбы, и грозно хмурились на такой непорядок.

— Кто нас от оборотней и всякого зла защитит, если князья наши станут прятаться?

— Если не выйдут они на велик-день, то и оборотни, и навьи, и всякие болести лихие нас со свету сживут!

— А мы не боимся разве? Или нас оборотни не порвут? А ведь идем, потому как нельзя богов не почтить в такой день!

— Ярила защитит!

— Боги укроют!

— Княгиню сам Перун защищает, к ней никакое навье не подойдет!

— Ой, пропало наше жито! — завопили среди женщин, будто вдруг обнаружился покойник. — Ой, не видать нам хлеба по осени! Засушит засухой, повыбьет громами жито, пожжет молнией!

— Огневаются боги! Не дадут дождя!

— Голодать будем!

— Все пропадем!

Выкрики быстро нарастали и вскоре слились в сплошной вопль; толпа колебалась, постепенно, шаг за шагом придвигаясь ближе к воротам, и вдруг, будто лопнула какая-то преграда, подалась вперед и потекла внутрь, как река в половодье, вышедшая из берегов. Кмети пытались не допустить людей, сомкнули плечи, но, не готовясь сражаться с собственным городом, не имели при себе ни щитов, ни оружия. Их смели, толпа хлынула во двор.

Дивляна и Ведица стояли возле порога княжьей избы. Обе нарядные, одна в белом, как береза, другая в красном, точно пламя, сияющие богатой вышивкой и серебром уборов, они были будто две плененные в зимних тучах богини — Леля и Лада. Увидев их, народ ликующе завопил, кинулся к ним; толпа мгновенно обтекла их, окружила, стиснула, завертела, будто два цветка в речном водовороте.

— Да бережнее вы! Зашибете княгиню! — визжала во весь голос Ведица, стараясь загородить Дивляну от напора толпы.

Перунов волхв Обрад, молодой и здоровый мужик из семьи кузнецов, быстро сообразил, чем все это грозит. Находясь в первых рядах толпы, он и во двор попал одним из первых, и теперь очутился ближе всех к Дивляне. Невежливо схватив княгиню за плечи, он передвинул ее к стене, а сам оперся обеими руками в эту же стену, образовав своей крепкой и широкой спиной живой заслон. Иначе только боги ведают, что стало бы с будущей матерью княжьего наследника среди этой давки. И то, что все здесь видели в ней живую богиню и рвались к Дивляне из восторженной почтительности, мало помогло бы делу.

К счастью, Обрад сдержал первый напор толпы, а там волхвы и старейшины при помощи княжьих кметей навели порядок.

— Пойди с нами, княгиня-матушка, Лада наша, Огнедева! — на разные голоса вопила толпа. — И ты, Дировна, зорька наша ясная, Лелюшка наша, березка белая! Не оставьте нас, не дайте пропасть малым детушкам, старым родителям!

— Я пойду с вами, дети мои! — кричала в ответ Дивляна, прикрывая рукой живот. — Боги нас защитят от всякого лиха! Я пойду, и Дировна пойдет, если… если только муж мой, князь ваш, позволит!

Толпа шумела. Старший Перунов волхв Судимер оглянулся на князя — и тот нехотя кивнул. Что ему оставалось делать? Не драться же с собственным народом из-за двух баб!

— Князь позволяет! — ликующе крикнул волхв, вскинул к небу руки с резным посохом, и множество бубенчиков и прочих железных оберегов на его одежде зазвенели, будто сам Перунов гром.

Толпа ответила дружным обрадованным воплем. Аскольд от этого вопля невольно содрогнулся. Он был упрям и неуступчив, но не мог спорить с целым городом. Слишком очевидно было, что эта толпа сметет его, как былинку, если он и дальше будет противиться ее воле. Он не мог открыто отказаться почитать богов, не мог не дать толпе то, чего она хотела. Если его не разорвут за это святотатство сейчас, то потом, когда дожди не пройдут и поля начнут сохнуть, разорвут над жертвенным камнем, чтобы княжеской горячей кровью напоить свою жаждущую землю. Глядя на эту толпу, он хорошо понимал, как выглядит «легион бесов», о котором слышал от ученого грека, монаха Евлампия. И пусть жена на словах признавала его волю, он знал, что на самом деле она предводительствовала в этой толпе. Ради нее они бесновались, ее они хотели… И получили. Она была виновата в том, что киевляне почти открыто проявили непокорство своему князю. И так будет до тех пор, пока их душами владеют бесы, а он вынужден считать своей женой их главную служительницу…

Толпа утекла со своей добычей за ворота, княжий двор опустел, только валялись в пыли растоптанные обрывки цветов, листья, стебли травы. Аскольд оглянулся: Держава, даже воевода Хорт исчезли вместе со всеми. Нет, не будет в этой земле истинного почтения к князю, пока народ не научится почитать своего единственного Бога в его лице…

Это небольшое столкновение не нарушило, а только усилило радостный настрой киевлян. У всех было победное чувство, что они сами разбили крепость черных туч и вызволили Огнедеву, чтобы она сияла, даря свет, тепло и радость. С песнями и веселыми криками толпа двигалась сначала вниз с Горы, потом по берегу, становясь все больше и больше, — в нее вливались все новые ручейки, от каждого двора, от каждой мазаной землянки бежал стар и млад, боясь опоздать. И если у кого по бедности не было новой вышитой рубахи, то венки и пояса из цветов и трав возмещали недостаток нарядов. Ведицу посадили на белого коня, а Дивляна и Судимер вели его под уздцы с двух сторон. Дивляна веселилась вместе со всеми, поистине чувствуя себя богиней Ладой, которая с Перуном выводит в белый свет свою дочь — Лелю, и лишь раз тайком вздохнула, вспоминая, как в прошлом году вместе с ней Лелиного коня вел Белотур. Ей вспоминалась ее юность, проведенная в Ладоге, Ярилины дни и Купальские праздники, когда на таком же белом коне выезжала со двора ее старшая сестра Яромила, Дева Альдога, Леля ладожской земли. И в последний раз, когда Дивляна справляла Купалу дома, с ней рядом был Вольга. Именно в купальскую ночь случилось то, что, как она тогда думала, навек связало их, сделало единым целым, мужем и женой… И если бы богам поглянулось, то от него, от Вольги, она теперь ждала бы уже второго ребенка и он шел бы с ней сейчас рядом, а весь мир стал бы ярче, светлее и радостнее в десять раз! Дивляна тайком смахнула слезу со щеки. Нечего теперь плакать. Все-таки судьба подарила им настоящее счастье, пусть и недолгое, и память о нем будет освещать и согревать ее всю жизнь. Велики-дни Лады и Ярилы для того и даны богами, чтобы каждому подарить хоть кусочек счастья и дать сил выносить свои невзгоды.

У реки шествие уже ждал, сидя верхом, сам Ярила, выбранный из киевских парней — единственный сын Угора, по имени Удал, — с пышным венком на голове, закрывающим лицо, так что он не видел даже дороги, и его коня вели под уздцы два товарища. Вместо рубахи он был одет в целый сноп из трав и цветов, а в руках держал большую золотую чашу — ярко начищенная к празднику, она ослепительно сияла, аж глазам было больно, и оттого казалось, будто Ярила держит в руках само солнце. Дивляна знала эту чашу — Елинь Святославна рассказывала, что еще во времена ее деда, старого князя Святонега Вячеславича, эту чашу однажды нашли в земле, в том месте, где ударила молния и где сам Перун, явившись князю во сне, повелел искать ее. Она действительно была золотой, украшенной дивными узорами в виде бегущих оленей с ветвистыми рогами, совершенно не похожей на те, что делали киевские златокузнецы. Ее хранили в святилище Перуна, доставая лишь несколько раз в году: на солоноворот, на Ладин велик-день, на Ярилин день, на Купалу и на Перунов день. А впервые Дивляна увидела ее на своей свадьбе: когда очередной киевский князь женится, жрецы дают ему с молодой женой трижды испить из священной чаши. И никто, кроме князей, волхвов и тех, кто на велики-дни представляет богов, к ней не смеет прикасаться.

Ярила стоял на самом берегу, так что копыта его солового, золотистой масти коня находились в воде, и оттого казалось, что из воды он и вышел, — с Той Стороны, где живут боги и откуда являются на велики-дни к людям. Толпа встретила его новым всплеском радостных криков. Дивляна и Судимер подвели к нему коня Ведицы; Удал, склонившись к ней, поцеловал свою «невесту» — насколько позволили пышные венки, закрывавшие лица почти целиком, — и дальше Ярила и Леля тронулись вместе, держась за руки.

Им предстояло обойти несколько ближних полей, которые сегодня воплощали все нивы полянского племени. Ходили не очень долго, но Дивляна все-таки устала. Ломило спину, от ходьбы отекали ноги, от тяжелого венка, из-под которого она плохо видела, кружилась и побаливала голова. Но не идти было нельзя, и княгиня продолжала улыбаться, ступать ровно, чтобы никто не заметил, что она не столько ведет Лелиного коня, сколько цепляется за повод. Хотелось посидеть хоть немного, но нечего и надеяться — не отдыхать ей, пока домой не вернется. Солнце ярко сияло, было жарко, и Дивляна не раз утирала лоб под краем убруса. Стебли и цветы венка, падая на лицо, раздражали вспотевшую кожу.

— Потерпи, матушка, недолго уж осталось, — бормотала ей Годослава, жена одного из старейшины, крепкая женщина лет тридцати, мать восьмерых детей. Она шла рядом с Дивляной и поддерживала ее, чтобы княгиня не шаталась во время обряда. — Сейчас у воды еще Живу споем, и ступай домой. Я тебя отведу.

Наконец впереди снова показалась река. Вид блестящей на солнце широкой глади Днепра, яркой зелени по берегам, синевы неба, отражающейся в воде, доставил Дивляне ни с чем не сравнимое удовольствие. Все существо ее взывало: воды! — точно так же, как сама земля в сухие жаркие дни.

Она оставила повод Лелиного коня и вышла вперед. Унерада Угоровна и Гусляна, молодые знатные женщины и жрицы Лады, предусмотрительно поддерживали ее под руки. Остальные женщины встали в круг.

— Ай же ты еси, Мать Сыра-земля! — начала Гусляна, разводя руки, обращаясь разом и к самой земле, и к стоявшей перед ней Дивляне. — Всех ты нас породила, вспоила-вскормила, угодьем да силушкой наделила от щедрот твоих. На том тебе кланяемся!

Она первой поклонилась, почти коснувшись земли верхом своей нарядной кички, и все поклонились вслед за ней, приговаривая: «Кланяемся, кланяемся!»

— Ты прости нас, Мать Сыра-Земля, в чем повинны мы, в чем досадили тебе!

Годослава тем временем поднесла Дивляне на вышитом рушнике чашу с молоком и подала отпить. Потом две женщины снова взяли княгиню под руки и повели в воду. Встав на глубине примерно по пояс, они принялись с двух сторон обливать ее водой из широких глиняных чар, громко приговаривая сквозь плеск:

— Ай же ты еси, Мать Сыра-Земля, земля родная…

Народ кричал, вразнобой повторяя слова заклятья. Дивляна стояла в воде, подняв руки, словно взывая к небу о дожде; потоки воды стекали по ее кичке, по лицу, по груди, она уже была вся насквозь мокрая. После жары и усталости прохлада свежей речной воды доставляла ей истинное наслаждение; так и сама земля блаженствует, упиваясь водяными струями, которые питают ее и дают силу растить хлеб, всякий злак и овощ. В этом году обстоятельства считались особенно удачными: срок ожидаемых родин княгини почти совпадал с жатвой, дитя зрело в ней, как колосья на земле, и оттого ее священная связь с общей матерью и кормилицей всего человеческого рода была еще прочнее и очевиднее.

Народ повалил в воду: сперва женщины, потом девки, парни, мужики — все устремились в Днепр, не боясь намочить расшитые нарядные сорочки. Теснясь вокруг Дивляны, забравшись кто по колено, а кто по грудь, все дружно били руками по воде, черпали горстями и бросали в нее. Стоял оглушительный плеск, смешанный с криками, смехом и визгом: каждый стремился принять участие в заклинании дождя для беременной земли, самом важном обряде лета, обеспечивающем урожай, жизнь, продление рода. Дивляна, чуть не захлебываясь под этими непрерывно льющимися на голову потоками, не выдержала и закрыла лицо руками. Венок слетел с ее головы и канул во взбаламученные волны — не то утонул, не то уплыл. От движения целой толпы поднялась волна, едва не сбившая ее с ног; одной рукой она вцепилась в рослую Годославу, но и вдвоем они с трудом удерживались на ногах. Дивляна стояла не очень глубоко, однако взбурлившие волны перекатывались через ее плечи и плескали в лицо, так что она еле-еле нащупывала дно под ногами. Она уже начала мерзнуть, но выйти на берег не было никакой возможности: между ней и полосой песка волновалась возбужденная, кричащая толпа. Теперь уже все обливали друг друга: сначала мужики и парни стали плескать на женщин и девок, в каждой из которых тоже живет дух богини, потом женщины стали в ответ плескать на них; завязалась возня, борьба, кто-то падал, молотил руками по воде, орал во все горло, хватался за близстоящих и тянул их за собой…

Прикрыв одной рукой живот, а второй ухватившись за Годославу, Дивляна стала понемногу пробираться к берегу. Сама она могла бы еще потерпеть, но очень боялась за ребенка. Унерада и ее сестра Убава шли впереди, стараясь расчистить ей путь, и наконец все четыре оказались на песке. Вода лила ручьями с многослойной одежды, и Дивляне собственная сряда показалась тяжелой, будто железная. Намокшая завеска прилипла к животу, четко обрисовывая то, что следовало скрывать. Княгиню не держали ноги, и она обеими руками цеплялась за женщин, бормоча:

— Ой, матушки мои… помогите… не устою…

К тому же в мокрой одежде она мерзла все сильнее: зубы начали стучать.

— Идем, матушка! — Годослава приобняла ее и поддержала. — Вот и справились!

Они пошли по тропе к Горе, но Дивляна едва брела. Женщины кое-как отжали ее подолы, чтобы ей не нести на себе этакую тяжесть воды, но легче не стало. Наконец Убава окликнула кого-то. Дивляна стояла, держась за Годославу, стараясь отдышаться.

— Посидеть бы… передохнуть… — бормотала она.

Нагретая солнцем трава на пригорке манила ее, как самые пышные перины. Казалось, только дайте ей упасть и закрыть глаза — никакого иного счастья и не надо.

— Нельзя тебе тут отдыхать, застудишься и дитя застудишь! — ответила Гусляна. — Сохрани Жива! Если с тобой что случится, народ-то что подумает! И жита не дождемся!

Тут наконец прибежал Званец и привел с собой Обрада. Жрец тоже был мокрый, но рубаху уже успел отжать и снова натянуть. Без лишних слов он бережно поднял княгиню на руки и пошел по тропе. Она несла на себе всю землю полян с ее будущим урожаем, и они, ее племя, должны были иной раз помочь и поддержать ее. Ведь она, при всем ее высоком божественном предназначении, была всего лишь слабой смертной женщиной.

На Горе, в воротах княжьего двора, их встретила Елинь Святославна. Она уже извелась от беспокойства, не зная, как княгиня на седьмом месяце беременности перенесет утомительные обряды сегодняшнего дня. Она показала Обраду, куда ее отнести и где положить. С княгини сняли мокрую одежду, одели в сухое, уложили на постель… Но к тому времени Дивляна уже провалилась в глубокий вязкий сон.


Снилось ей что-то страшное, неприятное. Едва закрыв глаза, она ощутила, как неведомая сила, будто выдернув с места, бросила ее в окошко: и вот она летит стрелой, видя под собой зеленый простор лесов и лугов, залитый ослепительно-золотым солнечным светом, выше — ярко-синее небо, впереди — белые облака. Она даже еще не заснула и ясно ощущала, что тело ее лежит в избе, что вокруг хлопочут женщины, — а дух неудержимо уносится вдаль. Упасть она ничуть не боялась, ее лишь немного пугала огромная скорость стремительного полета — казалось, вот-вот она с разгону пробьет сам небокрай и вырвется куда-то в черные бездны…

Вокруг быстро темнело, будто она мчалась в сторону ночи. Почернел лес внизу, вершины темных деревьев казались живыми, а между ними мелькали огоньки — то бледно-желтые, то голубоватые. И Дивляна знала, что под ней — дремучий лес Той Стороны. Все в ней противилось погружению в него, но неведомая сила продолжала нести, и ей оставалось только повиноваться — она была слишком слаба и неопытна, чтобы, очутившись в Навьем мире, действовать по своему разумению. Она находилась в полной власти того, кто ее сюда принес.

И этот кто-то был рядом. Она его не видела, но ощущала чье-то присутствие, какая-то сила поддерживала ее. Она хотела оглядеться, но не могла повернуть головы — да и была ли у нее там голова? — и удавалось увидеть лишь то, что находилось прямо перед глазами.

Внизу, посреди леса, открылась поляна, освещенная костром. Дивляна и ее невидимый вожатый снизились.

— Смотри! — раздался хорошо знакомый и памятный с детства голос. — Смотри, кто здесь.

Не в силах повернуть голову к говорившему, Дивляна посмотрела вниз. На поляне возле костра виднелась человеческая фигура — это была женщина с распущенными темными волосами. Еще не узнав ее, Дивляна как будто почувствовала удар — сама эта темная фигура дышала враждебностью, напоминала о чем-то таком нехорошем и страшном, что она предпочла бы навсегда забыть… Они спустились еще ниже, и ей стало видно лицо женщины. Да, она знала это лицо с широкими черными бровями, эти волосы, в гуще которых виднелось множество тонких косичек с подвешенными костяными оберегами, — и видела его в самые страшные и опасные мгновения своей жизни. Судя по всему, сейчас наступало еще одно такое же.

Женщина, похожая на саму Марену, стояла посреди круга черной выжженной земли, и Дивляна легко догадалась, что это такое. Маренин круг, в разных землях называемый по-разному, но созданный для одной и той же цели. Это место, где сжигают тела умерших, чтобы потом собрать прах и перенести на родовой жальник, место, где живое уходит во власть Кощной Хозяйки. И сама Мать Мертвых, будто живой идол, стояла ровно посередине, в заклинающем жесте опустив руки к черной земле. Она будто выросла из черной земли круга, собрала в себе всю его мертвящую силу.

— Пойду я по черной дороженьке, среди леса дремучего, встану я в черный Марин круг, поклонюсь на все четыре стороны, призову к себе сорок синцов и сорок игрецов! — провозглашала она, и ее низкий голос отдавался от каждого дерева в черном лесу. — Соберу я пепел черный, прах горючий, от пламени палючего! Вы, слуги мои верные, сорок синцов и сорок игрецов! Посылаю вас к дому Аскольда, сына Дирова, в полянскую землю, в Киев-город! Залетайте вы в двери, в окна и в щелочки, несите ему слово мое сильное, слово мое злое, губительное! Отнимите у него силу, удачу и мощь, чтобы был он слаб и безгласен, как мертвец! И как мертвое тело лежит, не встанет, не шелохнется, так и Аскольд, сын Диров, князь полянский, так же был бы немощен и бессилен, от слова моего злого беззащитен!

Какие-то неразличимые темные тени вихрем вились вокруг нее; она собирала у себя из-под ног черный прах от множества погребальных костров и горстями бросала его в воздух. Темные тени подхватывали крупинки праха и мигом уносили; слышались вопли, визг, жесткий шелест невидимых крыльев, рычание, дикие крики, от которых хотелось сжаться и уйти как можно дальше. Дивляна помнила, что уже слышала подобное: в тот раз ей в руки попал посох старой ведуньи, где жили прирученные старухой игрецы, которые после смерти хозяйки остались не у дел и могли причинить множество зла… У этой черной женщины тоже имелись свои духи-помощники. И их насчитывалось во много раз больше, чем обитало когда-то в старухиной клюке, и сила их была во много раз больше.

— Как приговорено, так и будет! — раздавался голос Марены, но ее саму уже не было видно среди сгустившейся темени. — Тебе печаль-тоска, как сухая доска, мрак и чернота, вечная кутерьма…

Голос отдалялся, постепенно таял в темноте внизу… А потом Дивляна очнулась, будто рывком; кто-то был рядом, кто-то прикасался к ней, что-то с ней делал… Еще полная ужаса от увиденного, она дернулась, попыталась сесть, прижала руки к груди, чтобы защититься… И увидела перед собой Елинь Святославну, держащую одеяло. Дивляна лежала на собственной постели, а Снегуля, уже сняв с княгини черевьи и промокшие насквозь онучи, обтирала ей ноги.

— Ох! — Дивляна смотрела на обеих женщин, едва веря глазам. Княгиня даже не понимала, когда успела заснуть; ей казалось, что она путешествовала по Нави очень долго, а очнулась она чуть ли не раньше, чем заснула, точно во сне ее переместило по времени назад. Поэтому молодая женщина не была уверена, на каком свете находится, сомневалась, что очнулась по-настоящему. — Что… долго я спала?

— По дороге тебя сморило, пока Обрад нес сюда. — Воеводша сочувственно кивнула. — Все, голубка, отвоевалась ты на сегодня, пусть народ гуляет, а твое дело кончено. Теперь спи-отдыхай. Не мерзнешь уже? Может, теплого выпьешь?

Но Дивляна покачала головой, улеглась поудобнее и натянула до носа одеяло, которым ее накрыла старуха. Мир вернулся в привычные пределы. Выходит, ей удалось заглянуть в Навий мир, одновременно не упуская из виду и Явь; волхвы умеют это делать, а она, хоть и не была волхвой, все же немало их имела среди недавних предков. Она еще была полна своим видением, но рассказывать о нем не хотелось — будто что-то замыкало ей уста. А услышав голос Елини, Дивляна вдруг сообразила, чей голос, предлагавший ей смотреть, слышала во сне. Это был голос ее умершей бабки, знаменитой волхвы Радогневы Любшанки.

Глава 4

Княгиня из дому больше не выходила, но празднование продолжалось до глубокой ночи. Девушки под предводительством Ведицы-Лели ходили в рощу завивать венки на березах, пели песни, принимали в круг невест повзрослевших за год девочек-подростков. Потом вышли на берег, бросали венки в воду, и звонкое пение долетало до вершин киевских гор:

Пойду я лужком,

Пойду бережком.

Сломлю я, сломлю я

С сыра дуба веточку,

Кину ли я, брошу ли я

В Дунай-реку быструю…

Песня еще хранила память о том, как многие славянские роды и малые племена несколько веков назад пришли на эту землю с Дунай-реки, и старухи и даже молодухи, слушая ее, вздыхали, вспоминая свою ушедшую юность, когда и они вот так же бросали в воду венки, мечтая о будущем счастье. Что-то сбылось, что-то нет, но самого главного, той свободы мечтать, того открытого, не решенного еще будущего уже не вернешь…

Ближе к вечеру вышел сам князь: ему принадлежала честь заколоть барана в жертву Яриле. Аскольд хорошо понимал: откажись он выполнять важнейшие обязанности верховного жреца, и в князьях задержится недолго. Отец его, морской конунг Ульв по прозвищу Зверь, сделавшись князем полян, старательно выполнял все нужные обряды — правда, они мало отличались от тех свейских обрядов и обычаев, среди которых он вырос. «Боги в разных землях разные, и только сила и удача человека остаются с ним, куда бы он ни попал! — внушал Ульв своим сыновьям. — Полагайтесь на свою силу, растите свою удачу, и тогда боги пойдут туда, куда вы их позовете!» Аскольд, став тайным поклонником Христа, несколько переиначивал отцовские наставления. Главное — это душа и верность истинному Богу. А обряды — это лишь суета. Бог простит ему, что он помогал готовить барана для угощения стариков, если сам он вовсе не считает это даром бесу. Держа в руках поднесенный ему кусок мяса на кости, Аскольд иногда поднимал его ко рту, но тут же заговаривал с кем-то или отпивал из кубка, снова и снова «забывая» откусить. Он не разделяет жертвенных трапез с язычниками. И Бог его простит, ведь он совсем один среди них.

К этому времени уже вдоль всего берега Днепра горели огни, напоминая о близком Купале. На свободном месте, освещенная огнем нескольких костров, кружилась и плясала русалка — рослая, с длинными распущенными волосами, еще волнистыми после тугого плетения косы. Рукава ее белой, без вышивки рубахи доставали до самой земли, а когда она взмахивала руками, то улетали вверх, будто лебединые крылья. Гудели рожки, стучали кудесы, звенели бубенцы, отбивая ритм быстрой, бешеной пляски; русалка вертелась, подпрыгивала, превратившись в сплошной вихрь разлетающихся прядей и белых рукавов. На нее дружно плескали водой, и брызги от ее движений разлетались во все стороны, окропляли землю и людей, будто роса. Народ вскрикивал, подбадривая ее, но она едва ли слышала: от бешеного движения душа ее унеслась куда-то вдаль, а дух земли и буйной растительности, входящей в эту пору в наибольшую силу, оживлял тело и давал ему поистине нечеловеческие силы. Девушки, земные сестры русалки, так же неистово кружились вокруг нее, взявшись за руки, едва не падая, сбиваясь с ног, но если кто-то спотыкался, то не мог ни остановиться, ни выйти из круга, а продолжал мчаться, вопя от восторженного ужаса, на волне объединенной общей силы. Вот русалка подпрыгнула, взмахнула рукавами-крыльями, будто взлетая, и одна из девушек в кругу тоже подпрыгнула: общая сила волны толкнула ее вверх, и она вознеслась чуть ли не выше человеческого роста, так что едва удержала руки подруг вытянутыми руками. Она приземлилась, крича во все горло, и тут же взлетела следующая, та, что заступила на ее место. Круг бешено мчался, каждая по очереди взлетала, и казалось, что разбуженная плясками и обрядами сила самой земли подбрасывает людей вверх, превращая девушек в лебедей, в русалок, давая им возможность заглянуть за край небес…

Наконец русалка утомилась и упала как подкошенная. Движение круга замедлилось, потом совсем остановилось. Среди одобрительных, веселых хмельных воплей три девушки подняли русалку и отвели в сторону, уложили под кустом. С ее лица убрали рассыпанные волосы, и стало видно, что это Ведица. У нее, как у первой жрицы девичьей богини Лели, были в этот день свои обязанности, не менее ответственные, но тяжелые и утомительные. Девушка то ли устала до беспамятства, то ли дух ее еще не вернулся с Той Стороны; она тяжело дышала, не открывая глаз, кажется, ничего вокруг себя не замечая. Зная, что духу нужно время, чтобы вернуться в тело, и что лучше ему при этом не мешать, подруги оставили ее в покое. Только одна, по имени Лутошка, сидела рядом, присматривая за княжьей сестрой.

Народ веселился. Напившись медовой браги, у костров пели вразнобой, каждый свое. Старики возле самого большого костра ждали, пока поджарится баран, разрубленный на части, а его ноги и голову — самые почетные части, предназначенные для богов, — унесли и зарыли на краю поля. Молодежь, которой не полагалось участвовать в этом обряде, исполняемом старшими, уже переместилась к роще и затеяла там буйные игры — оттуда долетали веселые крики, вопли и визг девушек.

Вот подбежал какой-то парень, схватил за руку Лутошку, сторожившую утомленную русалку, поднял с травы, утянул за собой. От криков и смеха Ведица наконец очнулась, с трудом села, смахнула со лба и шеи нескольких бессовестных комаров, убрала с лица растрепанные волосы. Они были такими длинными, что окружали ее, как покрывало, и путались в траве. Лицо ее оставалось отрешенным: дикий дух земли и леса еще бродил в ней. Перед ее глазами по-прежнему стояла Та Сторона: березы, костры и люди вокруг казались полупрозрачными, а сквозь них проступала иная действительность. Она все еще видела, как вокруг нее носится светящееся кольцо силы, как возле стволов и кустов колышется нечто, похожее на облако, — это духи деревьев и трав приветствовали ее.

И она ничуть не удивилась, когда меж деревьев показалась странная фигура — не то человек, не то леший. Невысокий, определенно мужчина, он был закутан в травяные жгуты, а голову и лицо почти целиком скрывал огромный пышный венок, уже порядком помятый и потрепанный. Этот венок Ведица узнала: в нем красовался сегодня Удал, сын старейшины Угора, избранный Ярилой. Но это был не Удал… Скорее, сам Ярила, вышедший прямо из глубин Той Стороны, направлялся прямо к ней.

— Здравствуй, лебедь белая, невеста моя! — Он наклонился к ней, взял за руку, обнял и помог подняться. — Ждешь меня?

Он поцеловал ее в щеку, щекоча лицо цветочными головками и травяными стеблями венка. Его рука обнимала ее стан, и Ведица задрожала, по жилам пробежала горячая волна. Она повернулась, но лица его в полутьме рощи и под венком все равно разглядеть не смогла. Он поцеловал ее в губы, и она охотно ответила на его поцелуй. Все ее существо жаждало любви, страсть, разбуженная русалочьим духом, бродила в крови. И вот, словно боги услышали бессловесную мольбу, к ней пришел ее суженый… Стоя рядом, он оказался почти одного с ней роста, что отчасти скрывал высокий венок, но он был широкоплеч, молод, силен, от него веяло жаром и силой, и эта сила подчиняла Ведицу.

— Пойдешь со мной? — хрипло спросил он, и она почувствовала, что он тоже дрожит от возбуждения.

— Пойду, — прошептала она. — Суженый мой…

— А не боишься?

— Не боюсь. Уж сколько я ждала тебя… все глаза проглядела… Когда же, думала, ты придешь за мной…

— Вот я и пришел. Ты будешь моей женой? И брата не побоишься?

— Никого я не боюсь. Что мне брат, когда судьба моя решается…

— Ну, пойдем! — Ярила неохотно выпустил ее из объятий, но продолжал держать за руку. — Недосуг… идти надо скорее.

— Куда? — Сделав несколько шагов, Ведица остановилась.

— Тут неподалеку дружина меня ждет. У дуба. Ты им скажешь, что готова быть моей женой. И пора нам в путь трогаться. До утра время есть, а потом ведь тебя искать будут. Надо успеть. Нынче ночью никто нам не помеха, воле богов никто противиться не смеет, а утром нам надо быть далеко.

Смутно осознавая, что происходит, едва различая, где Явь, а где Та Сторона, почти не понимая, по которой стороне действительности ступают сейчас ее ноги, Ведица пошла за ним. Сильная рука уверенно вела ее, она видела Ярилин венок, но слышала хорошо знакомый голос живого земного человека, звавший ее за собой, и не могла противиться. Ее наполняло восторженное чувство близости к богам — среди них сейчас решалась ее судьба. Сбывалось то, чего она ждала много лет, — ее Ярила пришел за ней, — и никто не помешает им быть вместе. Она следовала за ним, даже мысленно не оглядываясь назад. Ведь сейчас священная божественная ночь, ночь Лели и Ярилы, ночь торжества молодости и любви. И то чудо, которого она много лет ждала, должно было случиться именно сегодня.

Они шли довольно долго. Иной раз им попадались навстречу люди — молодежь гурьбой или парами; их приветствовали радостными криками, но никто не обращал особого внимания на еще одну пару, украшенную травами и цветами, как и все сейчас. Иные парочки пугливо шарахались с их пути и прятались за деревьями, а иной раз из-за кустов доносились стоны и страстные вздохи тех, кто уже нашел свое счастье и ничего вокруг не замечал. Постепенно лес становился глуше, никто больше им не попадался, затихли вдали крики и смех, смолкли звуки рожков и кудесов. Деревья сомкнулись за спиной, как ворота Той Стороны. Но Ведица пришла в себя. Она осознала, что ведет ее обычный живой человек в Ярилином венке, и теперь уже не сомневалась, кто это. Сердце екало, дрожь охватывала ее при мысли о том, на что она полубессознательно решилась, но девушка не останавливалась, не противилась, не пыталась отнять рук и все шла и шла за своим Ярилой. Это давно должно было случиться. Ведица ждала этого, ради этого она ухаживала за ним, когда он был ранен, ради этого она старалась дать ему свободу… Ради того, чтобы однажды он пришел за ней. И вот он пришел. Все в ней ликовало уже обычной человеческой радостью сбывшейся надежды, и ужас от мысли, что означает ее решение для брата Аскольда, только добавлял остроты.

Вот они вышли на поляну, и какие-то люди, сидевшие на земле, мигом вскочили при их появлении. Это были не то люди, не то лешие, не то волки — с венками, закрывавшими лица, с волчьими шкурами на плечах вместо плащей. Именно так и должна выглядеть дружина самого Ярилы, покровителя парней и вожака лесных волков.

Увидев, что Ярила ведет за собой девушку в русалочьей рубахе-длиннорукавке, они разразились радостными, хотя и приглушенными криками.

— Вот моя невеста, братья! — Ярила победно вскинул руку, в которой сжимал ладонь Ведицы. Другой рукой он наконец сбросил с головы мешающий, слепящий венок, и Ведица, как и все, увидела именно то, что ожидала, — лицо деревлянского княжича Борислава Мстиславича. — Она сама пошла со мной, она согласна выйти за меня. Скажи — ты согласна?

Он повернулся к Ведице и теперь открыто, не из-под венка взглянул на нее. Она зачарованно рассматривала его лицо — немного грубоватое, с густыми черными бровями, уже знакомое и родное, желанное без всякой красоты. Он держался уверенно, будто ему ничего не стоило с дружиной всего из двенадцати человек явиться в самое сердце полянской земли, к самим киевским горам, где его недавно держали в плену и, пожалуй, убьют, если застигнут, да еще рядом с Аскольдовой сестрой.

— Не бойся ничего. — Он придвинулся ближе и взял ее за плечи. — Я твой суженый, нас много лет назад Лада и Макошь сговорили. Я тебя княгиней сделаю. Боги на нашей стороне. Идем со мной.

— Я согласна, — прошептала Ведица, зачарованно глядя ему в глаза. — Я буду твоей женой… до самой смерти…

Под радостные крики товарищей он обнял ее, но больше времени на радости любви у них не было. Уже стемнело, а Ярильская ночь коротка — не заметишь, как начнет светать, и к тому времени им нужно было уйти далеко.

За деревьями оказались кони — двенадцать для дружины, один для князя и один для невесты. По лесу все шли пешком, ведя коней в поводу, и только Ведицу Борислав посадил в седло и вел ее коня сам. Выбрались на тропу и сели в седла: в лесу конский топот разносится далеко, кажется, что сама земля содрогается, но Ведица не боялась, что кто-то их услышит. Если и услышит, то не посмеет ни приблизиться, ни посмотреть в их сторону — скачет сам Ярила со своей дружиной молодых волков не то по земле, не то по небу и под копыта им не попадайся!

У Ведицы захватывало дух от этой ночной скачки — и от мысли, что судьба ее переменилась круто и бесповоротно. Назад пути не было, но она не желала даже оглядываться. Все ее мысли, все ее будущее теперь были связаны с тем, кто отныне стал ее мужем. Пожалела она только об одном — о своей вещей куколке, которую считала памятью умершей матери и которая осталась в истобке княжьего двора. Но, пожалуй, хватит ей шептаться с куклой — отныне она не ребенок и не дева, она взрослая женщина, так что пора ей жить своим умом.


От сурового княжьего гнева Дивляну спасло в основном то, что она весь вечер и ночь оставалась дома и сам Аскольд был тому свидетелем. Более того, князь находился в это время возле рощи, на месте Ярилиных гуляний, и мог бы присмотреть за сестрой. Но гневаться он предпочел на жену — когда перевалило за полдень, Ведица так и не появилась, только тряпичная куколка сиротливо лежала на ларе возле обычной ее одежды, и никто не знал, куда она подевалась. После окончания русалочьей пляски княжью сестру никто не видел. Видела только Лутошка, но та не посмела признаться, что немного посидела возле бесчувственной Ведицы и ушла плясать, — а то еще скажут, что она виновата, недоглядела!

Слухи об исчезновении княжьей сестры разлетелись по Киеву. Жители едва начали просыпаться — кто под своей крышей, а кто и под кустом — после вчерашнего утомительного буйства. Народ рассыпался по рощам, все кричали, кликали свою Лелю, но нашли только ее помятый венок под тем кустом, где она отдыхала. Предположения строились одно другого хлеще. Говорили, что ее увел на Ту Сторону сам Ярила, — вроде бы даже кто-то видел их идущими по лесу вдвоем, но свидетелей, готовых открыто подтвердить это, не находилось. Люди боялись вмешиваться в дела князей и богов: пусть сами разбираются. И снова ожил слух о деревлянских волках-оборотнях, и женщины ахали, прижимая руки к щекам.

Князь же по-прежнему в оборотней не верил.

— Это ты во всем виновата! — шепотом, чтобы не слышала челядь и собравшиеся в гриднице старейшины, укорял Аскольд жену. — Это Мстислав все устроил, больше некому! Он с сыновьями украл мою сестру! А ты, ты помогала ему!

Дивляна, еще бледная после вчерашнего, сидела на лежанке и с равнодушной покорностью смотрела на него. Сейчас она была совсем не красива: бледная даже в полутьме мазанки, с кругами под глазами, княгиня чувствовала себя вялой, и все ей было безразлично. Она почти не вникала, что там шипит разгневанный муж: хотелось только, чтобы он побыстрее отшипелся и дал ей покой.

Перед глазами все еще стояло вчерашнее видение. Смысл его наутро стал ей совершенно ясен: где-то в глубинах Навьего мира сама богиня Марена творила черную ворожбу против князя Аскольда. Глядя на мужа, Дивляна мучилась, не зная, как сказать ему, предупредить… Ведь не случайно умершая бабка Радогнева явилась из Нави, чтобы предостеречь внучку! Черная ворожба была призвана отнять у Аскольда силу и удачу. А непосредственная опасность могла прийти откуда угодно. Исчезновение Ведицы уже, безусловно, было для полянского князя большой неудачей. Проклятие начинало действовать. Но что толку предупреждать его — он так злится именно потому, что боится неудач! И обвиняет ее, Дивляну! Думает, что она сама на стороне его врагов!

Растерянная, усталая, изнемогающая душой и телом, Дивляна не в силах была сообразить, что сама эта злоба Аскольда на жену — тоже следствие чужой ворожбы, наведенной порчи, отнятого семейного лада. Чужой злой ворожбе можно противопоставить свою, с порчей можно и нужно бороться — чтобы защититься от зла и даже вернуть его тому, от кого оно пришло. Дивляна знала об этом, но сейчас не чувствовала в себе сил ни для чего подобного.

— Я не помогала! — Она лишь помотала головой, слабой рукой заправляя под повой пряди волос. — Я ничего не знала и не знаю, где она теперь.

Дивляна и правда ничего не знала о похищении Ведицы: Борислав, оказавшись на воле, в помощниках более не нуждался и в свои замыслы никого, кроме собственной дружины, не посвящал.

— Ты устроила все это! Ты выпросила, чтобы его лечить! И ты помогла ему бежать! Я знаю! И вот теперь он украл ее! Теперь она у него! Ты виновата в том, что сын Мстислава теперь мой наследник!

— Оставь ее, княже! — Елинь Святославна, не выдержав, подошла и встала между ними, загораживая Дивляну. — Уймись! — с непреклонной твердостью приказала она, и стало видно, что эта приветливая старушка с добрыми морщинками — дочь и внучка князей и старшая жрица Макоши. — Что ты на жену напал, будто других ворогов тебе мало? На бабе тяжелой зло срывать — не по-мужски и не по-княжьи это! Ты ее беречь должен, а теперь и вовсе пуще глаз! Ну, пусть Ведица теперь у Мстислава в невестках. Но ведь она, — воеводша показала на Дивляну, — твое дитя носит! Родит сына — и что тебе до Мстислава, у тебя наследник будет законный на руках! А ты кричишь, изводишь ее! Не дай Макошь, выкинет она, что тогда? — Старая воеводша нахмурилась, уперла руки в бока и приступила к Аскольду так, что он невольно попятился. — Сам себя погубишь! Она сейчас — земля наша матушка, не сносит она свою ношу — и земля не сносит, без хлеба останемся! Народу ты что скажешь? И тогда уж точно над тобой деревляне верх возьмут — между Мстиславом и Горой ты один останешься!

Аскольд отступил, свирепо сжав челюсти, так что рыжевато-золотистая борода встопорщилась. Он ненавидел в эти мгновения свою молодую жену, будто она была его первым врагом. Но воеводша сказала правду: если он причинит вред Дивляне, то навлечет на себя ярость всего племени. И к тому же сам выпустит из рук свое главное оружие в борьбе против Мстислава деревлянского — потеряет другого, законного наследника, родного сына. Другого сына столь же высокого рода ему просто негде взять, у него нет времени на это. А Дивляне осталось до родин не более трех месяцев. Если она принесет сына, что ему хором обещали все женщины, Ведица сможет выйти хоть за Кощея — наследственные права ее мужа будут уступать правам юного Аскольдовича.

Нужно было терпеть. Терпеть и ждать. Еще три месяца. Через три месяца она станет ему не нужна, и тогда… Аскольд еще не знал, на что сможет решиться. Но пока ему приходилось справляться со своим раздражением и неприязнью — в этой женщине зрел залог его же будущего благополучия.


Свою младшую невестку деревлянский князь Мстислав принял с почетом — гораздо большим, чем она заслуживала, будучи беглянкой, похищенной от родных, а не отпущенной по договору между родами с честью и приданым. Между тем в Коростене ее принимали с ликованием и восторгом, будто сошедшую с небес богиню Ладу. И княжий род, и простые люди понимали: Борислав привез не просто молодую жену, а их, деревлян, права на власть над Киевом, над полянами, средство наконец одержать верх и забрать в руки давних соперников. Право мало что стоит без силы, но силу они в себе чувствовали, и право им сгодилось бы любое — пусть даже сомнительной законности.

— Теперь половина счастья покинула князя полянского! — объявила Незвана Мстиславу. — С сестрой Аскольдовой пришла к тебе половина его удачи, вторая половина с женой его осталась.

— Жаль, не догадался сынок и княгиню прихватить! — посмеивался довольный Мстислав. — Остался бы Аскольд совсем без счастья!

— Доля добрая отворотилась от него, осталась с ним злая Недоля. И не хватит у него больше сил со злой своей судьбой бороться. Видела я в воде: из-за моря синего идет на Аскольда туча черная! Идут на него три врага страшных, три зверя лютых. Первый ворог его — волк с пастью от земли до неба. Второй ворог — змей с чешуей железной. Третий ворог — сама Марена, скорая смертушка! Видела я, видела! Скоро враг твой будет во прах смертный повергнут, в пепел черный обратится. Не упусти свою удачу, княже Мстиславе! Не упусти верный час!

Но время действовать еще не пришло, и Мстислав по случаю женитьбы сына закатил пир горой. Позвали старейшин чуть ли не со всей деревлянской земли — с берегов Тетерева, Здвижа, Ужи, Желони, Уборти, Случи с притоками, отовсюду, где успели поселиться отпрыски и отростки могучего деревлянского ствола. Три десятка старейшин с женами провожали молодых в клеть почивать, осыпая их зерном и хмелем, и хотя одна брачная ночь у них уже состоялась — за кустом на поляне, где они остановились, чтобы дать отдых лошадям, — Ведица чувствовала, что по-настоящему все произойдет только сейчас. Одно дело — Ярилины игрища, но теперь она действительно становится женой Борислава, признанной всем его племенем и родом. Такой прием и родственная любовь, которую ей наперебой выказывал сам князь Мстислав, его княгиня, старший сын с женой, успокоили ее — она ведь понимала, что, сбежав из дому, потеряла род и не может, строго говоря, рассчитывать на уважение. Но князь и его семья с готовностью распахнули ей объятия, и даже Володько, восьмилетний внук Мстислава от старшего сына Доброгнева, принес ей в подарок резной ковшик — видно, мать или бабка научили. Сами женщины дарили ей серебряные уборы, стеклянные и сердоликовые снизки, хороший лен, тонкую шерсть и даже греческие шелка, а Чтислава, моравская княжна и жена Доброгнева, поднесла ей пару серег дивной тонкой работы — Ведица ахнула от восторга, их увидев. Ей пришло в голову, что, отпусти ее Аскольд замуж добром, к ней тут отнеслись бы настороженно, увидели бы в ней чужую — дочь враждебного рода. И такого радушия, таких подарков она бы тогда не дождалась. Но она сбежала от Аскольда, и потому деревляне увидели в ней свою союзницу. Для них было очень важно, чтобы в их семью вошла дочь Дира, поэтому они с готовностью закрыли глаза на тот способ, которым она попала к ним. Свадебный пир длился три дня, и Ведица думала, что даже женись на ней сам Мстислав, и то ей не смогли бы оказать большего почета.

Но вот пиры отшумели, Ведица попривыкла к убору молодухи, под которым голова с уложенными косами казалась поначалу непривычно большой и тяжелой. И почти сразу молодой муж от нее уехал. Уехал, как она поняла, собирать войско — вдохновленный пророчествами Незваны, Мстислав не хотел откладывать свое торжество.

— Прости, что оставляю тебя так скоро, лада моя! — приговаривал Борислав, целуя ее на прощанье. — Но мира и покоя нам теперь ждать не приходится. Не простит нас твой брат, не оставит жить в ладу да радости. Небось уже полки собирает. Надо и нам собирать. Не для того ведь я свою белу лебедь в небесах ловил, чтобы коршуну отдать.

Со свадебных пиров все деревлянские старейшины разъехались с княжеским приказом собирать ополчение. Не позднее чем через месяц все они должны были явиться к Коростеню со своими братьями, сыновьями, внуками, и не более одного мужчины из трех князь позволил оставить дома. Старейшины сперва всполошились и возмутились: это как же? Самая страда идет — сенокос, потом жатва! Как от земли рабочие руки отрывать — чтобы потом без хлеба остаться? Но князь был непреклонен.

— Жатва — бабья работа, все равно жены будут на нивах спины гнуть, а вы только пиво пить из нового зерна! — сказал он. — А главное, что если не соберем войска и не встретим как подобает Аскольда киевского, то все нивы наши полянские полки конями потопчут, огнем пожгут, а самих с женами и детьми в полон уведут и козарам на своих торгах подольских продадут!

— Да не пойдет Аскольд сейчас воевать! — убеждали его старейшины. — И сами поляне не росой небесной питаются, им тоже косить да жать требуется! Снопы возить, сушить, молотить! Пока не закончат да жито в овин не уберут, не станет он полки собирать!

— В другое время не стал бы, а теперь — иное дело! — убеждал их Мстислав.

Это был крепкий мужчина, как и его сын, невысокого роста, но широкий в плечах, из-за чего казался поперек себя шире. Волосы у него были почти уже седые, но густые и стояли пышной копной, как и полуседая-полупегая борода, однако стариком он отнюдь не выглядел и вид имел очень бодрый. Лицом некрасивый, с носом уточкой, он тем не менее производил впечатление умного и решительного человека. Улыбка у него была широкая и добродушная, но едва она сходила с лица, как серые глаза становились жесткими и решительными, а мощная, крепкая, широкая фигура обращалась в каменную глыбу, о которую могли разбиться любые возражения и непокорство.

— Ведь жена его тяжела и до родин ей два месяца осталось, — говорил он старейшинам. — Волхвы и чародейки ему сына предрекают. Сейчас мой сын — киевского стола наследник. А родится у Аскольда сын, нам свои права отстоять труднее будет. Так что лучше нам с ним покончить, пока других наследников у него нет. И Аскольд это понимает, вроде не дурак он. К тому же оскорблен князь, что сестру его из дома увезли. Вот и думайте, станет он ждать до жатвы или не станет. Мы, если сейчас Аскольда одолеем и Борислава в Киеве на стол посадим, навеки полян под свою руку возьмем. И пусть тогда Аскольдов сын родится — он уже будет никто! А вот дать ему родиться, пока его отец — князь киевский, мы никак не можем. Все труды тогда псу под хвост пойдут.

Старейшины переглядывались. Действия Аскольда киевского предсказать было нелегко, но одно они понимали: их собственный князь ждать не намерен. Для него ожидание — острый нож. И победа над Аскольдом обещала деревлянам так много, что особо вникать и не хотелось. Не первое уже их поколение мечтало вернуть под свою власть когда-то отколовшуюся часть Деревляни, а в последние годы ни о чем другом они и не мечтали. Забрать в свои руки важнейшую часть большого торгового пути, то место, где встречаются северные меха с козарским серебром и греческим золотом, было так важно, что урожаем нынешнего года можно было и рискнуть. Бабы уберут, это их, бабье дело — принимать роды матушки-земли. А где не справятся, леса да реки помогут прокормиться. Редкость, что ли, неурожайный год?

Прибавление своего рода, свои новые права Мстислав отнюдь не скрывал, и уже вскоре торговые гости из земель дреговичей и волынян рассказали в Киеве обо всем виденном и слышанном: о пышной свадьбе Мстиславова младшего сына с привезенной им сестрой Аскольда, о том, что теперь Мстислав во всеуслышание называет своего сына наследником киевского стола и что ждать, пока судьба сама освободит это место, деревлянские князья не намерены. Правда, Аскольд при этом услышал мало нового: скорее рассказы гостей оправдали его ожидания и подтвердили то, что он и сам предвидел. Он потерпел поражение: позволил Мстиславу завладеть Ведицей и тем вручил ему права на собственный стол! Но пусть не радуется! Рано еще щит опускать! Теперь и полянские старейшины скрепя сердце приговорили собирать войско: дожидаться окончания жатвы и своза снопов означало отдать себя в руки Мстислава даже без сопротивления.

Не надеясь только на свои силы, Аскольд сразу же послал за помощью к Белотуру в Гомье. Племя полян, уступавшее деревлянам численностью, не смогло бы выстоять против них в одиночку, а дожидаться помощи от ладожских родичей Дивляны можно было долго — уж больно путь неблизкий и негладкий. От земли радимичей, лежавших на Соже, который впадал в Днепр, помощь могла прийти гораздо быстрее. Как ни мало любил князь Аскольд своего двоюродного брата, какие бы подозрения насчет прошлых связей Белотура с Дивляной его ни мучили, сейчас приходилось обо всем этом забыть.

Наступил Купала. Плясать Дивляна уже не годилась, но все же вышла утром на луг и возглавила череду женщин-молодух. Напротив них такой же чередой выстроились девушки-невесты. Заводя сложный круг, девушки пели:

Маменька родная, отдай меня замуж,

Ой Лели-Лели, отдай меня замуж!

Не могу ходити, красоты носити,

Ой Лели-Лели, красоты носити!

Русая косица ломит поясницу,

Ой Лели-Лели, ломит поясницу!

А женщины отвечали им, притопывая:

А береза лугу позавидовала,

Ой Лели-Лели, позавидовала:

Хорошо тебе, лугу, хорошо, зеленому,

А меня, березу, секут и ломают,

Секут и ломают, в печку бросают!

Молодухи девкам позавидовали:

Хорошо вам, девки, хорошо, злодейки,

А нам, молодухам, такой воли нету:

Один в колыбели, другой на постели.

А что в колыбели — надо колыхати,

А что на постели — надо целовати!

Но едва ли их предостережения помогут: девки по-прежнему ничего так не хотели, как выйти замуж, и уже наутро многие из них не вернутся в родительский дом.

— Как моя бабка говорила: в девках скучно, в женах натужно, а во вдовьей череде — что по горло в воде! — приговаривала Гусляна. — Сколько ни говори, одно на уме! Пожалеют потом о девичьей воле, да поздно будет!

— Выйти замуж не напасть — как бы замужем не пропасть! — отвечала Годослава.

Дивляна только улыбалась: ей самой прошлая девичья жизнь вспоминалась как один сплошной праздник длиной в шестнадцать лет. Где же он теперь? И дело даже не в том, что забот с хозяйством и детьми прибавилось, или в том, что в родительском доме ее сильнее любили, хотя и в этом тоже. Тогда у нее было будущее — оно виделось в мечтах каким-то радужно-прекрасным, и отблески этого ожидания окрашивали в яркие цвета и настоящее. А теперь… все уже случилось. Это и есть будущее, ставшее настоящим. У нее есть муж… совсем не тот, о котором мечталось. После бегства Ведицы — тоже ведь девка за счастьем сбежала — Аскольд почти не разговаривал с женой, но по-прежнему проводил возле нее все ночи. Сейчас, когда в глазах полян она была их нивой накануне сбора урожая, он не мог показать своего охлаждения к ней. Хотя сама она предпочла бы обойтись без него: живот все рос, ребенок шевелился, не давая ей спать по ночам, она ворочалась в постели, пытаясь найти положение хоть немного поудобнее, и лежащий рядом муж, равнодушный и враждебный, мешал ей и только сильнее расстраивал, так что порой она едва не плакала. Тяжелые мысли и дурные предчувствия делали еще темнее многие темные бессонные ночи. А если, вопреки всем приметам, опять родится девочка? Аскольд ей этого не простит. Ему нужен наследник, и она для него важна и ценна только как мать этого наследника. Если опять будет дочь, он получит право отослать ее под тем предлогом, что она не может родить сына! Иной раз ей думалось, не к лучшему ли это. Но род ее будет опозорен возвратом отданной дочери, и ради чести рода ей приходилось надеяться, что она сумеет сохранить за собой положение киевской княгини. В муже она не нашла близкого человека. Но племя полян, которое любило ее и надеялось на нее, стало ей почти родным. Она не могла его бросить, как не могла лишить наследственных прав и Предславу, и этого, еще не рожденного ребенка.

Только мысли о детях утешали ее и вызывали улыбку сквозь слезы. Сквозь темноту Дивляна смотрела туда, где спала на большом ларе ее дочка, и само ее сердце словно витало в эти мгновения над Предславой. Скоро ларь ей будет мал, придется на лавке стелить. Девочка росла очень хорошенькой, и Дивляна не могла наглядеться на ее шаловливое личико, голубые глазки, светлые волосики, мелкие белые зубки. Стоя перед матерью, сложив ручки позади и глядя на нее снизу вверх немного озорным взглядом голубых глаз, девочка напоминала цветочек на стебельке, луговую незабудку. Дивляна верила, что ее дочь вырастет настоящей красавицей, и уже мечтала, как через четыре года впервые заплетет ей косичку, как будет учить разгадывать загадки, положенные для испытания семилетних детей. Как начнет учить ее прясть и шить, приговаривая, как учили ее саму когда-то мать и вуйка Велерада: «Макошь-матушка, научи меня прясть, и ткать, и узоры брать». Потом, еще лет через пять, Предслава получит девичью ленту, войдет в круг невест… А у нее, Дивляны, скоро появится мальчик, сын, и она будет любить его не менее сильно. Она с самого начала срока, до всех примет и гаданий, твердо знала, что будет мальчик, — наверное, потому что девочка у нее уже была. И этому мальчику предстоит со временем стать киевским князем. Он, соединяя в себе кровь ладожского старшего рода и древнего рода полянских князей, вырастет великим витязем и могучим правителем, совершит дела, которые прославят на весь белый свет его род и племя… Никак не может быть иначе, ведь сын Огнедевы благословлен богами еще до рождения. В детях она видела новое будущее для себя, и это утешало ее в том, что ее собственное будущее, о котором она так мечтала в девках, оказалось безрадостным.

Свое самочувствие, мысли о детях — все это почти не оставляло Дивляне возможности думать о чужих мужских делах. Она знала, что Ведицу хорошо приняли в Мстиславовом роду, и радовалась за золовку. Не зря они решились на нарушение княжьей воли — Ведица будет счастлива. А что до прочего, то Аскольд уж как-нибудь отстоит свои права и позаботится о наследстве ее детей. На то он и князь!


Ведица в тот же день плясала в кругу под Святой горой, впервые в жизни возглавляя череду жен-молодух. Костры, разложенные на гранитных берегах Ужи, бросали в воду пламенные блики, парни и девки с криками и визгом гонялись друг за другом, роняя помятые венки. А самый большой костер пылал на вершине Кременицы, на древнем священном месте. Все наиболее сильные и уважаемые волхвы деревлянской земли собрались сегодня сюда, чтобы вместе сотворить самую важную ворожбу ради блага своего племени. Мужчины встали в один круг, женщины — в другой, поменьше, внутри первого. Оба круга — один по солнцу, другой против солнца — двинулись навстречу друг другу под ритмичный стук кудесов. В кудесы били трое волхвов, стоявших в самой середине, по сторонам огня — Далибож, Волчий Зуб и баба Хвалиха. Все трое были в личинах, в звериных шкурах — конской, медвежьей и оленьей, что помогало им привлечь силу своих неземных покровителей. Круги вращались все быстрее, и стоявшие в середине волхвы уже не различали отдельных людей, видели только светящиеся кольца, похожие на живое полупрозрачное облако. В этом облаке мелькали разноцветные искры, постепенно густея и образуя что-то вроде паутины, — это становились видны те самые нити, что из века в век прядет Небесная Пряха, мать Макошь. Сила старинного священного места, пробужденная заклятьями, струилась из глубин и наполняла собой каждого.

А главное дело досталось Незване. В полном уборе, обвешанная оберегами, закрыв лицо страшной берестяной личиной с железными зубами, она стояла над тушей заколотого черного быка, уложенного мордой на закат. В каждой руке она держала рог, полный жертвенной крови, и разбрызгивала кровь вокруг себя, окропляя землю, камень и огонь.

— Из-за гор высоких, из-за озер синих, из-за леса стоячего, из-за облака ходячего, из-за черной реки, из Нави темной зову я слуг моих верных — сорок синцов и сорок игрецов, а с ними и других духов несчетных! — выкрикивала она, и голос ее, глухо звучавший из-под личины, казался голосом иного мира. — Накормлю я вас мясом свежим, напою я вас кровью горячей, напитаю силой сильной, несокрушимой! И отдам я вам повеление: идите вы, слуги мои верные, сорок синцов и сорок игрецов, на Днепр-реку, на горы киевские, в дом Аскольда, сына Дирова, князя полянского! Отдаю я вам Аскольда, сына Дирова, — рвите его и грызите, кровь его пейте, кости его глодайте!

В этой личине не было прорезей для глаз — огромные выпученные глаза были только намалеваны на глухой бересте. Кудеснице не нужно было ничего видеть в мире Яви — она смотрела в Навь и видела там темную страну, засыпанную пеплом, видела темные воды Забыть-реки — тело и дух своего господина.

— А тебе, друг мой возлюбленный, Князь-Уж, отдаю я душу горемычную Аскольда, сына Дирова, — продолжала она уже без голоса, произнося эти слова не в Яви, но в Нави, там, где жил Зверь Забыть-реки, могучий дух, чье имя носила старшая река деревлянского племени. — Отдаю судьбу его пропащую, жизнь его недожитую, долю его несчастливую. Чтобы сгинул он навек в пучине Забыть-реки, чтобы в Явь не воротился, в роду своем не возродился, чтобы имя его быльем поросло и в белом свете затерялось, а род его сгинул, будто и не было!

И где-то вдалеке, за черным окоемом Навьего мира, вспыхнуло багровое пламя над Огненной рекой, словно принимая проклятье и выбрасывая силу, способную его исполнить. Незвана продолжала смотреть туда — впервые в жизни ей удалось шагнуть за пределы, очерченные темными водами Забыть-реки, и увидеть то, что за ней. Впервые она смотрела на знакомую реку с другого берега — и видела, как бесплотные души, молчаливые и обеспамятевшие, выползают из темной пучины, похожие на жалких мокрых бескрылых птиц, как влекутся безвольно и покорно через черную равнину к багровому пламени, чтобы кануть туда и пропасть… Этих душ было много, она напряженно искала среди них своих врагов, надеясь, что сумеет узнать их и убедиться в действенности своих заклятий. Вот он, князь Аскольд… вот князь Мстислав… вот другие, кого она знала и кто еще не догадывается о том, какой короткий путь по земле ему осталось проделать… Но это ее не пугало и не огорчало, она лишь исполняла волю господина, дающего ей силу. Единственное, что жило в ней кроме этой воли, — жажда мести. Незвана искала душу той женщины, ненависть к которой толкнула ее на все это… искала, следуя за бесчувственными душами все дальше и дальше к Огненной реке… Она была будто ночная тьма, что влечется за солнцем в жажде поглотить его… знающая, что даже богиня Солонь не уйдет, не убежит, не сможет сойти с предначертанного ей пути по краю неба… Багровое пекельное пламя вдруг полыхнуло прямо ей в лицо — опаленная нездешним жаром, а еще сильнее ужасом, Незвана отпрянула… и перестала что-либо видеть…

Тело кудесницы рухнуло прямо на тушу жертвенного быка. Трое волхвов изменили ритм ударов, призывая все ушедшие души вернуться в земные тела, — цель общего радения была достигнута. Два круга, внешний и внутренний, постепенно замедляли движение. Но Далибож, Волчий Зуб и Хвалиха продолжали стучать колотушками в конскую, оленью и медвежью кожу кудесов, чтобы душа Незваны могла с помощью этого звука найти дорогу назад.

Когда Незвана очнулась, пламя Огненной реки все еще пылало у нее перед глазами. И далеко не сразу она поняла, что находится уже в Яви, на вершине святой горы Кременицы, а перед ней догорает священный купальский костер — волхвы уже сняли с нее личину, чтобы дух мог узнать собственное тело. Но до самого утра она не произнесла ни слова и даже взглядом не показала, что узнает кого-то вокруг.

Опытные волхвы видели, что она вернулась не до конца. Но никто этому не удивлялся. Все уже знали, что Незвана — колдунья, что не только она повелевает подчиненными ей синцами и игрецами, но и у нее самой есть хозяин и повелитель — могучий дух или даже божество, чью волю она творит, даже не зная о том. Именно поэтому волхвы Кременицы хотели изгнать ее сразу, как только она появилась. Но на ее стороне был князь Мстислав, и она обещала исполнить то, к чему стремилось уже не одно поколение деревлян. Вот только не слишком ли высокую цену придется заплатить за исполнение этой мечты?

Только когда рассвело, Незвана вроде бы очнулась, спустилась по обрывистому берегу к воде и умылась в водах Ужи, заново освященных встающим солнцем.

— Князь Аскольд погибнет, — сказала она волхвам и народу — тем, кто еще не ушел спать и встречал солнце. Взгляд ее не отрывался от воды, будто в ней она читала грядущее. — Зверь Забыть-реки уже завладел им. Его судьба уже обнажила нож, и вскоре он получит удар в самое сердце.


Посланные Аскольдом к Белотуру вернулись довольно быстро — гораздо раньше, чем полянский князь начал их поджидать, и это само по себе уже было дурным знаком. И привезли они не только отказ помочь, приведший поначалу Аскольда в ярость. Они привезли такие новости, что князь даже притих, когда понял, в чем дело, и не знал, как это оценить.

— Войско идет с полуночи великое! — говорили нарочитые мужи Твердинец и Боживек, которых Аскольд посылал в Гомье. — Возглавляет его русский князь по имени Ольг и многие племена ведет за собой. Воевода Белотур тебе кланяется и говорит, что никак сейчас не может сам из Гомья уйти и людей увести, боится землю радимичей, землю сына своего Ратибора, без защиты оставить. После Купалы через две седмицы было то войско на Вечевом Поле, на верхнем Днепре. А куда после двинется — по Сожу ли на радимичей, на саваров, на козар или по Днепру к нам сюда, — пока только боги ведают. Если его не тронут, тогда воевода Белотур к нам на помощь поспешит. А пока ему боги велят свою землю защищать, потому как к опасности она ближе.

— Этого не может быть, — пробормотал опешивший Аскольд. Только этого ему не хватало! Он привык видеть своих врагов в козарах или деревлянах, и появление нового могучего врага с северной стороны совершенно ошеломило его. — Не может быть! Ведь Ладога обещала нас прикрывать от руси!

— Сдается мне, что разбита Ладога и погибла! — Боживек развел руками. — Точно не скажу, но радимичи так мыслят.

Позади раздался слабый крик. Аскольд обернулся и увидел жену возле двери гридницы — Дивляна стояла, привалившись к косяку.

— Слышала? — злобно бросил ей Аскольд. — Так твои родичи ладожские наше докончание выполняют!

— Разби… — еле выдохнула Дивляна, во все глаза глядя на Боживека. — Батюш…

И, не договорив, вдруг осела и повалилась на пол, так что стоявшие рядом едва успели ее подхватить.

Глава 5

А между тем ладожский воевода Домагость Витонежич, отец Дивляны, вовсе не был разбит. Напротив того, весьма сердечно простился с русским князем Ольгом, как тут уже привыкли называть Одда сына Свейна из Халогаланда, когда тот уезжал из Ладоги, обещая осенью воротиться и всем родичам и соседям привезти богатые дары для своей свадьбы с Яромилой, старшей Домагостевой дочерью. Нарушать свои обещания Аскольду Домагость не собирался — он просто не знал о далеко идущих замыслах своего будущего зятя. Тот уверял, что хочет лишь отвезти в Киев товар, собранный зимой в полюдье Велемом, братом Дивляны, и заодно познакомиться со своим уже почти свояком Аскольдом. Причем сопутствовать ему обещал другой предполагаемый свояк, молодой плесковский князь Волегость Судиславич. И того, что Вольга вовсе не собирался брать за себя младшую Домагостеву дочь Велемилу, ладожский воевода тоже не знал…

Дней через десять после Купалы дружины Одда и Вольги встретились на южном берегу Ильмерь-озера, в селении Взвад. Отсюда они тронулись по извилистой Ловати, прошли из ее верховий через волок на кривичскую реку Всесвячу, в имени которой уже слышалась память о древнем роде полотеских князей. Всесвяча впадала в Западную Двину, и по ней обе дружины вскоре добрались почти до самого Полотеска. В его властителе, князе Всесвяте, они хотели найти себе первого союзника. Средство для этого у них было на руках: из захваченного Изборска Вольга забрал княгиню Городиславу, вдову убитого им князя Дедобора и дочь Всесвята.

В Полотеск они заранее послали гонца, чтобы объявить о своих намерениях, и дожидались ответа, разбив стан в половине дневного перехода от самого Полотеска, на берегу Западной Двины. Коротая время, Вольга много чего рассказал норвежскому конунгу о трех ветвях кривичского племени, живших на Полоте, на Верхнем Днепре и на Плесковской земле. Все они вели свой род от общего прародителя по имени Крив, но волхвы говорили, что под этим именем скрывается сам Велес[9], покровитель племени. Он, бог дорог, указал им когда-то путь на восток из их древней прародины, где реки затопляли поля и не позволяли земледельцам прокормиться. Плесковские кривичи были старшей ветвью племени, а уж оттуда младшие сыновья Крива ушли на Западную Двину, Полоту и верхний Днепр с притоками. Князья их, потомки общего предка, с тех пор уже не раз воевали между собой, пытаясь взять в одни руки единое некогда племя, потом мирились, заключали новые родственные союзы, потом ссорились опять… С полотеским князем Всесвятом изборские кривичи не раз сталкивались на межах своих владений, чтобы поделить право собирать дань, и очередная война окончилась браком изборского князя с Городиславой Всесвятовной. Выступив против Дедобора, Вольга и Одд тем самым сделались врагами и полотеского князя. Им предстояло повернуть дело так, чтобы повод для вражды превратился в средство союза. И Вольга, уже зная хитроумие и предприимчивость своего норвежского товарища, в этом отношении очень надеялся на него.

Князь Всесвят приехал к месту встречи на третий день. Норвежская и плесковская дружины, общим числом около восьми сотен человек, стояли на широком лугу возле реки. Ни одна весь, ни один двор не был ограблен, и за все это время они разве что поохотились поблизости — но дичи в лесах было столько, что едва ли полотеский князь мог посчитать это ущербом. Увидев, что князь Всесвят пришел к ним с дружиной всего-то человек в триста, Вольга приободрился: значит, доверяет и надеется, самое меньшее, на переговоры. Если бы Всесвят был твердо настроен на битву, то им пришлось бы ждать дольше и он набрал бы настоящее войско, несмотря на страду. Но ведь гонец предупредил, что Городислава, его младшая дочь, в руках пришельцев, и теперь для Всесвята важно показать свой мирный настрой, чтобы иметь надежду получить ее невредимой.

Увидев его впервые, Одд Хельги отметил про себя, что не зря постарался заручиться такой заложницей, как княгиня Городислава. Князь Всесвят производил впечатление человека, на которого слабыми средствами воздействовать не удастся. Он был уже достаточно стар — Городислава говорила, что ее он произвел на свет далеко не в первой молодости, а ей теперь было под тридцать. Всесвят пережил всех своих пятерых сыновей, сложивших головы в битвах, и сейчас его окружали около десятка внуков-подростков, из которых старшему было семнадцать лет.

Стоя впереди своих дружин, Одд и Вольга смотрели, как Всесвят высаживается. Старый князь из лодьи выбрался сам, без помощи внуков и кметей, но все же было видно, что двигается он уже с трудом, члены давно утратили гибкость, а мышцы — силу и что в битвы ему самому больше не ходить. Однако старейшины и воеводы, его окружавшие, выглядели людьми крепкими, толковыми и неробкими, и Одд не спешил бы делать вывод, что старого полотеского князя будет легко одолеть.

Тем временем старый князь разглядывал их из-под мохнатых седых бровей, низко нависающих над глазами. Эти двое пришли на его землю с войском, без приглашения и позволения, и у них было достаточно сил, чтобы представлять опасность. Лет двадцать или даже десять назад они не посмели бы этого сделать, кто бы они ни были… Вольга, Володишин внучок, мог бы помнить, кто такой князь Всесвят… Когда мальцом был, только о князе Всесвяте и слышал от деда. А теперь вон какой вырос — сам будто витязь из кощуны. И оглянуться не успели…

Действительно, Вольга в его двадцать с небольшим всего на несколько лет был старше Всесвятовых внуков, а пришел говорить со старым князем на равных. Горделивый изгиб густых черных бровей, острый и напористый взгляд светло-серых, с голубизной глаз, жесткое и решительное выражение красивого, открытого лица, оттененного небольшой русой бородкой, сразу давали понять, что это не отрок, а полноправный князь и зрелый мужчина, несмотря на молодость. Он был не выше среднего роста, но крепкая, широкоплечая фигура дышала силой. Всесвят мог удивляться, как быстро оперился птенец, которого он про себя называл даже не Судиславовым сыном, а Володишиным внуком, потому что с дедом Вольги, князем Володиславом, были связаны битвы и пиры Всесвятовой молодости. Но в нем старый князь хотя бы видел побег древнего кривичского корня, к которому принадлежал он сам. А вот русин Одд был для него совершенной новостью. Лет тридцати, высокий, худощавый, светловолосый, с продолговатым лицом и маленькой светлой бородкой, он выглядел как настоящий морской конунг. Одд приближался уверенной походкой, не держась за богатую рукоять отделанного серебром меча, украшенного варяжскими узорами. Лицо его было спокойным, но в светлых глазах отражалась затаенная мысль, и делалось ясно, что никогда и ни при каких обстоятельствах он не говорит всего, что думает. Князь Всесвят немало встречал подобных ему русских вождей — они не раз заходили в устье Западной Двины, которую называли Дуной. И хотя, как правило, они ограничивались грабежом и захватом пленных среди племен ливов и семиголы, проживавших в ее низовьях, некоторые из них порой доходили и до кривичей. Они были очень разными, два его нежданных гостя. Князь Всесвят понимал, что объединить их могла только очень необычная цель.

И в то же время он невольно искал среди людей за их спинами хорошо знакомое лицо. Городиша, Городислава, его самая младшая дочь. Рождение ее стоило жизни его жене, княгине Беривиде. Они жили вместе с юности, и княгиня была уже далеко не молода, когда понесла в последний раз. Князь Всесвят так любил ее, верную спутницу всех бурь и тревог долгой жизни, что не взял другую княгиню после смерти Беривиды. Дочерей у них было всего две, но к Городише князь был втайне привязан, пожалуй, больше, чем к другим своим детям. Однако уберечь ее от беспокойной княжеской судьбы никак не мог. В шестнадцать лет — дальше откладывать нельзя было — ему пришлось отдать ее замуж за изборского князя Крепибора. А через несколько лет узнал, что Крепибор убит своим сводным братом Диделей и что Городиша досталась победителю как добыча и наследство. Скрепя сердце Всесвят признал нового зятя — ему нужен был союзник в Изборске, а Городише — муж. Но вот и того мужа она потеряла, и новые победители привезли ее сюда… Что они потребуют за ее возвращение отцу, за избавление полотеской княжны и изборской княгини от участи пленницы, наложницы, проданной робы?

Но видно ее не было, и у князя дрогнуло сердце. А что, если эти двое его обманули? А что, если Городиши с ними нет и они только прикрылись ее именем, чтобы пробраться в самое сердце полотеской земли? Где же она тогда? Убита? Всесвят нахмурился. Как раз в это время Вольга и Одд подошли и поклонились, приветствуя его, и ему стоило труда вместо приветствия не спросить, где же его дочь?

— Здравствуй, князь Всесвят! — сказал тем временем Вольга. — Вижу, года идут, а ты все стоишь, как Мер-Дуб, и никакие бури тебя не согнули. Так будь же здоров в доме твоем и будь дом твой благополучен, а род умножен!

— Да уж… — Князь мельком оглядел своих внуков. — Кругом дубки, и все шумят! С чем пожаловали? Спасибо тебе на добром слове, Волегость, да только лет двадцать назад даже отец твой не посмел бы с дружиной без приглашения в мою землю явиться! И дед твой не посмел бы! Он мою руку знал! От смолян до семиголы все знали, кто такой князь Всесвят!

— И сейчас все знают, кто такой князь Всесвят! — Одд, которому Эгиль переводил на ухо суть беседы, снова поклонился, прерывая стариковское ворчание. — Поэтому мы пришли к тебе первому, когда у нас возникла нужда в сильных союзниках. Не в каких-то иных землях, но здесь надеемся мы найти дружбу и помощь.

— Помощь? — Князь устремил на него острый, колючий и пристальный взгляд. — Какой еще вам помощи нужно? За помощью разве с такой ратью приходят? Я посмотрю, что вам за помощь нужна! А вы не глядите, что у меня всего три сотни под рукой! Надо будет, только свистну — и еще десять сотен встанут передо мной! — Он взмахнул рукой, и всем почудилось, будто движение этой морщинистой руки, сорок лет державшей меч, и впрямь волшебным образом может мгновенно вызвать огромное войско.

— Не гневайся, княже, что незваны пришли! — Вольга наконец внял выразительным взглядам Одда и поклонился еще раз, гораздо ниже. Одд плохо понимал, о чем говорит старый князь, поэтому действовать должен был в основном Вольга. Старик любит ворчать и заноситься, так ведь у Вольги спина молодая, может и поклониться, не переломится. А Вольга ради достижения своей цели сейчас был готов на все, в том числе и на то, чтобы потакать упрямым и вздорным старикам. — Не бранись! Прими нас, как сынов твоих почтительных, что пришли за советом и подмогой. Ведь мы с тобой одного корня, в роду Крива ты надо мной старший. Отца-то я лишился, остался парень молодой, неженатый даже, без совета, без пригляда.

Всесвят немного смягчился, глубокие морщины на залысом лбу несколько разгладились. К старости он не поглупел и понимал, что такие льстивые, покорные речи не ведут просто так. Но раз гость повел себя как положено, можно его и выслушать.

— Тоже мне еще сынок нашелся! — проворчал он, но уже не так сурово. А потом вдруг снова насупился. — Какой ты мне сын? Ты мне кровный ворог! Не ты ли зятя моего убил, изборского князя Дедобора? И теперь думаешь, я поверю, что ты ко мне с миром пришел? Или ты думаешь, что струсит старый дед, за печку схоронится от тебя? Не дождешься! Я стар, да рука моя еще крепка! Да я тебя разорву и костями по полю размечу!

Старик пришел в неистовство и заколотил по земле мечом в ножнах, на который опирался: ходить с посохом, как все старые люди, он считал для себя унизительным. Этот человек настолько привык побеждать и внушать неприятелям ужас, что даже не задумался о том, что грозит людям, имеющим почти втрое больше сил. Он был на своей земле хозяином и здесь не побоялся бы даже самого Кощея.

Вольга побледнел, стиснул зубы, его большие глаза гневно сверкнули. Хоть он и выражал требуемую обычаем сыновнюю почтительность, но терпеть оскорбления не собирался. Он уже довольно давно был князем и привык, что кричать на него никто не смеет. Тем более этот оскудевший умом старый пень, переживший собственных сыновей! Его давно уже деды на Том Свете кликают, а он все сидит… как хрен на блюде! — вспомнилось ему любимое выражение несостоявшегося (пока) свояка Велема.

Невольно сжав кулаки, Вольга ощутил на пальце правой руки кольцо, и это несколько отрезвило и успокоило его. Мысль о ней, об Огнедеве, подарившей ему когда-то это кольцо как залог любви, проникла в память светлым солнечным лучом. И все прочее показалось мелким и неважным. Что ему смешной гнев старого мухомора, если он идет к ней, своей Леле? Закончились тоска и ожидание, он уже отправился за ней, она ждет его на том конце пути… Вольга едва сдержал счастливую улыбку, понимая, что она еще больше распалила бы ярость Всесвята.

Одд мало понимал из их речей — что-то ему успевал перевести Эгиль Кузнец, какие-то слова он улавливал сам, но больше всего ему говорили выражение лиц собеседников, блеск глаз, звук голосов. Он понимал главное: старик заносится и гневается, нужно его успокоить. Да, они сейчас в силах разбить его небольшую дружину и раздавить Всесвята, как трухлявый гриб. Он даже будет рад уйти наконец к Одину как мужчина, в битве, с мечом в руке. Но они собирались идти слишком далеко, и дело им предстояло достаточно трудное, поэтому не следовало оставлять за спиной ненадежных, а тем более озлобленных и враждебных правителей. Если он, Одд сын Свейна, не сумеет утвердиться в Киеве, ему придется возвращаться через эти места, причем с добычей и с потерями в дружине, — и тогда он сам станет желанной добычей для любого, кто не слишком ленив. А если он сумеет там остаться, ему понадобятся союзники здесь, иначе обладание Киевом потеряет половину смысла.

Поэтому Одд незаметно сжал плечо Вольги и шепнул на северном языке:

— Успокой его! Мы пришли не ссориться! Он нужен нам добрым. Думай только о своей цели, все остальное не важно.

Вольга взял себя в руки и примирительно заговорил:

— Не гневайся, князь Всесвят! Не враг я тебе, и никакой обиды я тебе не причинил. Да какой он был тебе зять, Дедобор изборский! Диделя он был, сын полонянки чудинской! Вот он-то и был твой кровный ворог — он убил твоего зятя, законного изборского князя Крепибора, того, кому ты сам твою дочь отдал. А он ее вдовой оставил и захватил, в дому держал… — Вольга вовремя остановился, заметив, что Всесвят нахмурился еще суровее. — А я Дедобора убил не потому, что со всей его родней поссориться хотел. Дедобор первый задумал злое дело, чтобы и мне, и тебе бесчестье причинить. Ко мне тогда невесту везли из Ладоги, а он задумал ее перехватить! Меня обесчестить, ее род обесчестить и тебя тоже, потому как хотел он ее изборской княгиней сделать, а твою дочь или прочь отослать, или заставить новой княгине прислуживать! Разве я худо сделал, что твою дочь от бесчестья избавил?

— И где теперь моя дочь? — не выдержал Всесвят. — Не вижу ее! Или слаб глазами стал к старости? Не думай, я получше вас вижу! Где моя дочь?

— Она здесь, среди нашей дружины. — Вольга слегка кивнул назад. — И ты получишь ее невредимой, когда мы договоримся. Не годится женщине быть при мужских разговорах.

— Ну говори, с чем пришел, — неохотно буркнул Всесвят. По Дедобору он и в самом деле не собирался скорбеть, ибо в глубине души родство с ним считал бесчестьем. — Дозволяю! Воевать, что ли, с кем задумал? Коли столько дружины у вас, да дружина не битая, не рубленая, — опытным взглядом он быстро оценил здоровых кметей и воев, их непокореженное оружие и новые целые щиты, — значит, только на рать едете. С кем? Куда? Не на сестрича ли моего Станислава Велебрановича мечи навострили? Тогда и не ждите, не стану я вам помогать.

— Что ты на нас такое думаешь, князь Всесвят? — Вольга даже обиделся. — Ни к тебе, ни к сестричу твоему, Станиславу смолянскому, мы вражды не имеем. Держим мы путь на полудень, в полянскую землю, в далекий Киев-город. И хотим мы вот чего: пропусти ты нас с дружиной через твои земли, а захочешь присоединиться к нам — милости просим. Сам не захочешь идти — внука старшего пошли, дай ему дружину, а будет храбро биться — станет нам побратимом и ни честью, ни добычей мы его не обидим. А второе дело вот какое: помоги столковаться с сестричем твоим, чтобы и он нас пропустил через днепровские верховья, дал на полудень пройти. А если и он сам с нами пойдет — мы тоже рады будем.

— На Киев собрались? — протянул озадаченный Всесвят. — Вон оно что… Не врешь?

— Перуном клянусь! А то и в греческие земли богатые.

— Да, Вольга, истинно глядеть за тобой некому. — Всесвят покачал головой. — Надо же, чего придумал! Уж ты загнул — на добром коне не объедешь…

Едва ли ему когда-нибудь в жизни приходилось думать о полянской земле и Киеве, а уж тем более о землях за Греческим морем. Для него это было вроде Ледяной горы из сказаний — может, оно и есть, а может, и нет. Никакого дела до Киева ему не было — через его земли пролегал путь из Варяжского моря по Двине до верховий Днепра, а оттуда на Восток, на Юлгу и Семь[10]. Киев лежал далеко в стороне от тех мест, в которых он бывал или о которых хотя бы думал. Но его снова позвали в поход, и старое сердце встрепенулось. Он даже нахмурился, чтобы никто не заметил, как оживился его взгляд.

Княжьи внуки тем временем быстро переглянулись. Все они выросли на рассказах о подвигах и славе деда, и многие из них уже получили право носить меч, но все еще сидели возле него, как молодые дубки вокруг старого трухлявого пня. Так, может, теперь у них появится случай показать себя? Чтобы дед, пока не помер, успел убедиться, что они ничем его не хуже?

— Думаешь, тут, под кустом, я тебе ответ дам? — неприветливо буркнул Всесвят. — Молод ты еще, Вольга! Разве такие дела в одночасье решаются? Дружину надо созывать, старейшину, людей спросить. Захотят ли они с тобой идти? И простят ли, что ты мою дочь вдовой оставил?

— Но ведь мы лишь избавили знатную и уважаемую женщину от негодного и неверного мужа, — улыбаясь, заметил Одд. — И теперь она может найти другого, более достойного, если будет на то ее воля, твое желание и согласие твоего народа!

«Не сам ли метишь в зятья?» — подумал Всесвят, окидывая русского князя оценивающим и привычно неодобрительным взглядом. Вслух он ничего не сказал, но Одд его понял.

— Но ты согласен спросить дружину и народ, что они думают о нашем походе? — настаивал на своем Вольга.

— Видно, придется, коли ты такой настырный. Но сперва пусть мне мою дочь вернут. Иначе не поверят люди, что вы истинными друзьями нам хотите быть.

— Твоя дочь сегодня же придет в твои объятия, — заверил Одд. — Мы не сомневаемся, что и без такой ценной заложницы ты не поступишь с нами вероломно.

Всесвят опять нахмурился. И раньше бывало, что словенские князья в союзе с вождями заморской руси ходили друг на друга. Старики рассказывали, что когда-то дружины руси проходили по Днепру на полудень и даже иной раз возвращались с добычей. Но еще никогда с ними не ходили словенские князья. Вольга — отрок, сам не знает, что делает, но он — кривичский князь. Он уже одолел соперника гораздо старше, опытнее и хитрее себя. Наверное, не сам, а при помощи этого светлоглазого пройдохи. Однако теперь в его руках все земли северных кривичей, а значит, не такой уж он и отрок. Всесвят чувствовал, что понять цели этих двоих, понять суть их удивительного союза не менее важно, чем разбить их на поле битвы. И вероятно, второе без первого будет невозможно.

— Ну, ведите сюда мою дочь, — велел он с непреклонным видом, показывая, что без этого ни о чем больше говорить не намерен.

Одд кивнул, и его люди вскоре привели Городиславу. Увидев отца, она прослезилась, заметив, как изменилось за несколько лет его лицо, как углубились морщины, спрятались в них когда-то горящие, будто ледяные угли, глаза… Она низко поклонилась, и Всесвят только кивнул, чтобы не пустить, не приведи чуры, слезу самому. И это его Городиша, которую он до сих пор помнил резвой девочкой, юной девой в свадебном уборе? Она была еще красива, только в исхудалом лице ее слишком остро выступали скулы и подбородок. Бледная, поблекшая… Повой у нее плотно лежит на голове — косы обрезала, когда второй раз овдовела, бедная лебедушка…

— Что, дочь моя, не причинили ли тебе какой обиды? — сурово спросил он.

— Нет, батюшка, — ответила она, не поднимая глаз. — Дали мне тебя, свет мой, снова увидеть — какого еще мне счастья надобно…

— Коли так, будьте моими гостями. — Всесвят величаво кивнул Вольге и Одду. — Пусть моя дружина и старейшина полотеская вас послушает — как люди скажут, так и боги рассудят.


Боги, как видно, рассудили в пользу Вольги и Одда, потому что люди в Полотеске приняли их довольно хорошо. Полотеск был город как город — вал и частокол на мысу над Полотой, в беспорядке разбросанные земляные избы под склонами. Не обошлось без недоверия и настороженности, которые, естественно, вызывает всякая чужая сила, но оба пришельца держались дружелюбно, щедро раздавали подарки и постепенно завоевали доверие. Вольга пел на пирах, вооружась гуслями, Одд через толмача рассказывал удивительнейшие басни о своих походах и приключениях, и вскоре даже сам суровый князь Всесвят ухмылялся в бороду, слушая их. А его внуки ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы пойти с гостями в новый поход и пережить нечто подобное.

Городислава, оказавшись нежданно главной хозяйкой в отцовском доме, за несколько дней заметно похорошела. Ее лицо порозовело и разгладилось, глаза заблестели, в походке появилась величавая плавность, в движениях — уверенность. Теперь она подавала кубки самым почетным гостям на пирах за Всесвятовым столом, и старейшины, помня, что она вдова, вставали и старательно разглаживали усы, перед тем как принять рог с медом из ее рук. Оказавшись вдруг снова на положении желанной невесты, Городислава почти, казалось, помолодела, во взгляде ее появился давно угасший задор. И сам Всесвят приободрился, глядя на нее, — с ней к нему вернулась хоть часть давно утраченного семейного счастья и он поверил, что на дряхлом пне может подняться новая, молодая поросль. Предстояло еще долго ждать, пока у вдовы отрастут отрезанные косы, но ему уже не терпелось вновь выдать ее замуж, чтобы, если Лада и Макошь позволят, успеть порадоваться новорожденным внукам.

Участвовать ли западным кривичам в походе на Киев, решать могло только вече. И нетрудно было предсказать, что в самую страду кривичи воевать откажутся, — для войны есть зима, когда реки замерзнут, а летом день год кормит, как известно. Но Одд надеялся, что если Всесвят отпустит с ними своих внуков, то хотя бы какую-то дружину те соберут. Пусть небольшую — сама мысль, что против них встают уже три могучих князя, устрашит врагов.

— Что ж ты не вовремя так воевать-то собрался? — говорил Всесвят Вольге. — Молод ты, учить тебя некому! Отец-то твой умный был, знал, что летом не воюют! А ты едва отца похоронил — вон, сразу бегом кинулся себя показывать!

— Сам знаешь, батюшка, пригляду за мной нет, а я молод да глуп, — покаянно соглашался Вольга, пряча улыбку.

— Но если посмотреть с другой стороны, то идти на Киев летом вовсе не так глупо, — добавлял Одд. — Зимой там никого нет, кроме жителей. Зато летом в Киеве собирается великое множество торговых гостей, которые доставляют много разного дорогого товара. Те, кто идет за Греческое море, везут меха, мед, воск, рабов. А те, кто оттуда возвращается, — вино, шелковые ткани, золотые изделия. Козары — серебро, оружие. Все это можно взять там летом, когда большие богатства стекаются в одно место. К зиме они уже расползутся по всему свету, и тогда десяти лет не хватит на то, чтобы их найти и собрать. Ради возможности захватить все и сразу можно даже оторвать людей от пашен. После удачного похода у них будет столько же серебра и золота, сколько зерна, как если бы они оставались дома. Ты достаточно опытный человек, конунг Всесвят, чтобы оценить выгоду такого похода.

— Все и сразу, говоришь… — бормотал Всесвят. — То-то и оно — молодым хочется все и сразу. А если придется за это голову сложить?

— Голову можно сложить в любом походе. Но разве тебя самого это останавливало? Ты не был бы тем, кто ты есть, если бы боялся за свою голову.

И по тому, как переглядывались старейшины, было видно, что каждый из них готов оторвать по два-три мужика от полевых работ и послать их поискать серебра за морями — а вдруг богам поглянется?

Кроме этого, князь Всесвят, как оказалось, обдумывал еще одно дело. Для окончательного его решения тоже требовалось согласие вече, но со своими гостями он заговорил о нем заранее. До того он уже выспросил у Вольги все о нынешней и будущей судьбе Изборска, где его дочь раньше была княгиней. Вольга заверил, что самостоятельного княжения там больше не будет, — довольно северные кривичи жили, будто чудо морское, о двух головах — и что теперь там сидит муж, управляющий городом и волостью от его имени. И ему же отдана в жены дочь ладожского воеводы, которую везли самому Вольге и которую Дедобор пытался перехватить. За что и поплатился жизнью.

О своей любви к киевской княгине и своих замыслах завоевать ее Вольга ничего Всесвяту не рассказывал. Об этом не следовало знать никому, кроме самых близких людей. Почему он все-таки не женился на Домагостевой дочери, Вольга не говорил, но это Всесвят без труда объяснил себе сам. Вероятно, подлец Дедобор все-таки успел обесчестить невесту, и теперь Вольге не к лицу брать за себя бывшую наложницу своего врага. Но и вернуть ее родичам означало бы попрекнуть их бесчестьем и утратить союзников, поэтому он отдал ее своему человеку, и отныне она живет в Изборске в довольстве и почете. Всесвят даже похвалил мысленно Вольгу: молодец парень, ловко вывернулся, и себя не осрамил, и с Ладогой не поссорился. И ничто ему не мешает…

— Так что, молодец, долго ли еще неженатым ходить будешь? — спросил Всесвят вечером, в последний день перед назначенным вечем. — Не думаешь ли белу лебедушку уловить да гнездо свить, малых детушек водить?

— Как не думать! — Вольга слегка покраснел. — Вот закончу поход… тогда и…

— И далеко ли думаешь невесту искать? — Всесвят наклонился к нему, пристально глядя в лицо.

— Я… — начал Вольга и запнулся.

— А здесь не думал ли? — Всесвят кивнул на Городиславу, которая стояла у дверей, проверяя хозяйским глазом, не терпят ли гости какой нужды, не приказать ли подать еще чего-нибудь. — Разве моя дочь не хороша? Чуток постарше тебя, это да, но белая лебедь, березка стройная, еще хоть куда, да и рожать может. Не годится такую красоту во вдовах томить, а отдать за кого попроще — честь уронить. Была она изборской княгиней — хочу, чтобы теперь стала княгиней плесковской. Возьмешь ее за себя — и на землю Деденину свои права крепко утвердишь, а я буду тебе отец, родич, друг и помощник во всяком деле!

Сказав это, он хлопнул ладонями по коленам, будто запечатывая свое последнее слово.

Вольга переменился в лице. Взять за себя Городиславу он не мог: жен бывает много, но княгиня — только одна, и княгиню себе он уже выбрал. Сделать же Городиславу младшей женой не позволял ее высокий род, и поступить так означало смертельно рассориться с Всесвятом. А он после гибели Дедобора теперь ближайший сосед Вольги, их земли граничат…

— Ты имеешь в виду, что после окончания нашего похода готов отдать свою дочь в жены победителю? — поспешно уточнил Одд, приходя на помощь. — Ведь ты не пожелаешь связать судьбу дочери с тем, кто, возможно, потерпит поражение или вовсе не вернется? Ты ведь не хочешь, чтобы она слишком быстро овдовела в третий раз? Если бы такое случилось, то сами твои люди сказали бы, что она — очень несчастливая женщина, что ею владеет богиня смерти, и потребовали бы изгнания ее, чтобы она не навлекла несчастье на все племя.

Всесвят в изумлении смотрел на него. Это не приходило ему в голову.

— Не стоит рисковать ее удачей до того, как удача Вольгаста будет испытана и подтверждена, — продолжал Одд. — А вот когда мы вернемся и привезем тебе достойные подарки… тогда ты сможешь решить, годится ли тебе такой родич. А до тех пор пусть судьба твоей дочери остается в твоих, и только в твоих руках.

— Умно… — через некоторое время согласился Всесвят. — А я и не подумал… Да уж… Торопиться некуда. Хоть она и не девчонка уже, но все же лучше обождать, чем опять влипнуть, как гусь в кашу. Хорошо! — Он хлопнул Вольгу по плечу, и тот убедился, что рука у старого князя по-прежнему тяжелая. — Бери внука моего, отпускаю. А с Городишей… вернешься, тогда и поглядим.

— Ты меня сосватал! — сердито шипел Вольга Одду по-варяжски, когда Всесвят их уже не слушал. — Что ты наделал! Теперь он считает, что я почти ее жених! Ты же знаешь, что я еду за женой! И это вовсе не она! Женись на ней сам, если это так важно! А я не буду!

— Я уже почти женат. И пока не знаю, смогу ли достойно содержать нескольких знатных жен. А тебя я спас. Спас от того, чтобы или жениться сейчас, или поссориться с этим старым троллем. Когда ты вернешься и привезешь жену, киевскую княгиню, он и сам не предложит тебе свою дочь, чтобы не уронить ее достоинства, потому что королева может быть только одна и это место уже будет занято. Зато теперь он желает нам победы и поможет, чем только сумеет.

— Ну, ты хитер! Вещун прямо! — бормотал Вольга. — Сбылось бы еще…

— Сбудется, не волнуйся. Не надо заставлять людей помогать тебе. Нужно лишь понять, чего хотят они сами, и заставить их желания служить тебе на пользу. Пусть думают, будто помогают самим себе, и тогда они будут стараться гораздо сильнее.

На следующий день собралось вече. И когда старейшины западных кривичей поняли, что их старый князь одобряет поход на Киев, несмотря на неподходящее время, они согласились отпустить по одному-два человека из рода. Возглавить полотескую дружину предстояло Беривиду Примиборовичу, старшему внуку Всесвята.


— Ты хорошо держался перед этим старым королем ютулов, — сказал Одд Вольге, когда дружины устраивались на ночлег уже на рубежах владений полотеских и днепровских кривичей. — Теперь тебе предстоит не менее сложная задача: хорошо держаться перед человеком, который думает, будто женат на твоей жене.

— Что?

Вольге не нравилось то, что Одд зачастую вел себя с ним снисходительно, покровительственно, ведь они были равны, да и Вольга, князь северных кривичей, располагал силами гораздо большими, чем Одд, вождь морской дружины из двухсот человек. Но он признавал превосходство возраста, опыта и хитроумия норвежца и потому принуждал себя терпеть. Без Одда он вовсе, может быть, не собрался бы в поход за своей Огнедевой. Он уже многому научился у норвежца, хотя без иных премудростей предпочел бы обойтись. Открытый и прямой, Вольга не любил хитростей, ему было неприятно видеть, как ловко Одд управляет людьми, оставаясь не только в безопасности, но и в хороших отношениях с теми, кто мог бы стать его жертвой, — а возможно, еще и станет. Он знал, что, стравив его с Дедобором, Одд назначил встречу во Взваде им обоим и спокойно ждал там своего будущего союзника — того, который останется в живых и победит, чтобы присоединиться к нему. «Относись ко мне как к своей судьбе! — усмехнулся тогда Одд, догадавшись о его мыслях. — Она тоже выбирает победителя, а обижаться на нее — верный способ остаться в дураках».

Вольга не обижался. Первый урок — извлекай пользу из обстоятельств — он уже усвоил и применял его к самому Одду. А искусство управлять людьми и добиваться целей, не пачкая рук, было не лишним и для него. Князю нужно уметь управлять людьми, если он хочет и дальше оставаться князем.

Но последние слова Одда так поразили Вольгу, что он даже не обратил внимания на насмешку.

— На какой жене? О чем ты говоришь?

— Погоди немного, и ты все узнаешь. Тебе нужно это знать, а иначе ты можешь совершить ошибку и погубить все наше дело.

Совершать ошибки сейчас они не имели права. Князь Всесвят обладал влиянием в своей части белого света, но все же его земли лежали чуть в стороне от пути с севера на юг, по которому шли Одд и Вольга. А его племянник, князь Станислав, повелитель восточных кривичей, смолянских и верхнеднепровских, жил в самом важном узле этого пути, держал в руках волоки, которые связывали воедино реки, текущие на север, запад, юг и восток. Миновать его было невозможно, оставлять за спиной такого врага — более чем глупо. Ловать и Западную Двину соединяли с Днепром многочисленные волоки, но все они теперь находились в руках князя Станислава. Вернее, роды, жившие на волоках, признавали его власть и платили ему дань, в том числе и долю от того, что сами взимали с торговых гостей за право пройти по их землям и за помощь в переходе. Но даже и таким образом князь смолян и днепровских кривичей мог собрать значительные богатства. А вздумай он помешать переходу — ему не составило бы труда это сделать. Достаточно поставить засаду на любом из волоков, когда путники заняты перетаскиванием лодей и товаров и почти беззащитны.

На ночлег дружина остановилась возле села под названием Катынь — имя ему дали те самые катки, на которых лодьи везли в Лодейное озеро по волоку с реки Каспли. Здешние мужики пашен почти не пахали — у них была своя страда: летом им хватало того, что они перетаскивали торговые лодьи. В селе дружина почти в тысячу человек поместиться никак не могла, и стан разбили на лугу, поодаль. Здесь же местный старейшина передал им повеление князя Станислава — идти к Вечевому Полю, где он встретит их возле святилища Велеса.

Одд понимал, что одолеть Станилу им было бы еще труднее, чем полотеского князя Всесвята. Но он верил в успех переговоров — в том числе и потому, что с ними шел княжич Беривид. Князю Всесвяту, их новому союзнику, Станислав смолянский был многим обязан. Мало того, что Всесвят, брат матери, являлся над ним старшим в роду. Несколько лет после гибели отца Станила жил у него, рос и набирался ума, и Всесвят же помог ему войском, с которым Станила четыре года назад одолел своего врага и соперника, смолянского князя Громолюда, и собрал в своих руках власть двух князей. В этом их с Вольгой судьбы были схожи. Но между ними имелось и еще одно поразительное сходство: оба они стремились взять в жены ладожскую Огнедеву. И Станила уже четыре года думал, что ему это удалось!

Подробности этой удивительной саги Одд узнал от своей жены Яромилы, а она, как и другие члены семьи, узнала об этом от своего родного брата Велема, главного участника тех памятных событий[11]. Но от всех прочих это дело скрывали, и теперь Вольга с изумлением слушал, как Велем и Белотур надумали подменить Дивляну слегка похожей на нее девушкой-рабыней и как эту-то девушку, по имени Краса, отдали Станиле будто Огнедеву, когда иного выхода не осталось. Сейчас бывшую робу звали княгиня Заряла — такое имя в племени смолян носила Солнцедева. Слухи о том, что киевский князь Аскольд тоже женился на ладожской Огнедеве, до Станилы, разумеется, не могли не доходить. Но Велем намекнул ему когда-то, что у Аскольда поддельная Огнедева — не мог же он, дескать, явиться к тому с пустыми руками! Станила потешался, считая Аскольда своим посрамленным и обманутым соперником. И теперь Вольге предстояло обо всем этом узнать, чтобы ничем не выдать правды и не показать изумления, когда перед ними предстанет в качестве Огнедевы, его же бывшей «почти невесты», простая уроженка разграбленного русью Вал-города, проданная в рабство за шестьдесят шелягов.

Об их продвижении Станила знал заранее — даже если бы они не послали к нему гонца еще с Лучесы, его предупредили бы жители волока между Лучесой и Днепром. Встреча произошла на Вечевом Поле, перед святилищем Велеса, хозяина земных дорог и покровителя кривичей. Оно представляло собой площадку с рогатым идолом над жертвенной ямой, окруженную частоколом, где на кольях висели черепа жертвенных животных. Иные из них были уже старыми, с выпавшими зубами и обломанными рогами, вылизанные ветрами и вымытые дождями до белизны, а частью еще свежие — над ними роились мухи, встревоженно кричали вороны, перепархивая с одного кола на другой, при виде такого множества людей.

Дружины высаживались из лодей, по очереди подходивших к берегу. А Станила уже ждал — на лугу перед святилищем было черно от людей. Князь смолян и днепровских кривичей привел внушительную дружину — сотен в пять. Здесь были и словены, и голядь, составлявшая не менее половины его подданных. А сам он выглядел как земное воплощение Кривого Бога, и не знай Вольга заранее о его особенностях от Всесвята и Беривида, едва ли сдержал бы крик. По словам полочан, князь Станила еще в юности, будучи безусым отроком, пострадал в битве с Громолюдом, тогдашним князем смолян, и не кто иной, как киевский воевода Белотур, нанес ему удар мечом по лицу. Мог бы раскроить череп, но отрок уклонился и отделался глубоким шрамом через всю правую половину лица, от брови до подбородка. Хорошо, глаз сохранил, но при первом взгляде на него казалось, что у человека только половина лица! К тому же он носил длинные волосы и медвежью шкуру мехом наружу, что делало его облик поистине диким и жутким. Говорили, что в юности он пользовался особым покровительством богини Марены, но поссорился с Темной Матерью, когда взял в жены Огнедеву. Годами он был чуть постарше Вольги, чуть помоложе Одда, но производил впечатление человека без возраста. И вот это чудо лесное, сына Велеса и Марены, Вольге и Одду предстояло сделать своим новым союзником.

Когда все их люди высадились, вытащили лодьи и наскоро привели себя в порядок, Одд и Вольга двинулись вперед. Князь Станислав стоял перед рядами своей дружины, словно преграждая путникам дорогу. Одной рукой он опирался на рогатину, держась за древко выше собственной головы, в другой сжимал небольшой золоченый топорик — знак своей власти над племенем смолян. Смоляне, выходцы с далекой Дунай-реки, были давними соседями и соперниками днепровских кривичей, но теперь оказались под властью их князя. Рогатина — орудие Велеса-охотника, топорик — оружие Перуна-воина; держа в руках то и другое, князь Станислав выглядел повелителем Всемирья, и нижней, и верхней половины Вселенной.

Но Вольга очень кстати вспомнил о том, что этот грозный властелин дал себя обмануть и назвал своей княгиней купленную робу. Это вовремя избавило его от чего-то похожего… не на робость, но на неуверенность, что они смогут навязать свою волю этому человеку. Человеку ли? Глядя на страшный шрам, будто рассекающий пополам его лицо, всякий подумал бы, что половиной своей души князь Станила находится на Том Свете.

— Привет тебе от меня, князь Станислав! — Вольга, как гость, первым поклонился, не теряя достоинства. — Я — Волегость, Судиславов сын, Володиславов внук, князь плесковский и изборский. Со мной товарищ мой, Одд сын Свейна по прозвищу Ольг, русский князь. А еще с нами родич твой, княжич Беривид, Примиборов сын, Всесвятов внук. — Он указал на полочанина, который тоже поклонился, улыбнувшись своему двоюродному брату. — Привезли мы тебе привет и поклон от полотеского князя Всесвята. Просит он тебя принять нас гостями и товарищами да выслушать, с чем пришли.

— Привет вам, Велесовы путники! — Станила кивнул. Голос у него был низкий, говорил он неторопливо, будто с трудом подбирая слова, но от этого его речь звучала даже более весомо. — Но думается мне, что не по Велесовой, а по Перуновой тропе вы нынче идете. Если хотите быть моими гостями, то сперва поклянитесь, что ни мне, ни роду моему, ни земле и людям моим не думаете вреда и обиды чинить.

— Если позволишь, то мы в святилище Велесовом жертвы принесем и над ними поклянемся, что в тебе только друга желаем найти, не врага. А если пожелаешь ты принести жертвы вместе с нами, то сами боги нам послухами станут.

Едва ли князь Станислав так легко согласился бы на совместное жертвоприношение с чужими людьми, но они пришли от брата его матери, Всесвята, как его союзники и посланцы, и он не мог отказать в том, чтобы призвать на них благословение богов своей земли. Руководил принесением треб старший жрец Веледар — Одд уже слышал его имя от Велема. А после того как сами боги скрепили клятвы о добрых намерениях гостей и хозяев, князь Станислав пригласил Вольгу, Одда и Беривида к себе.

На самом Вечевом Поле стоял городок под названием Свинческ — по имени речки Свинки, что протекала тут и впадала в Днепр. Жил в нем разный люд: торговцы, по преимуществу варяги, кузнецы, всякие прочие ремесленники. Но старейшины смолян помещались в своих старинных селах вдоль Днепра и его небольших притоков, а сам Станила, во время пребывания в земле смолян, занимал Колонец — небольшой, но хорошо укрепленный городок. Вся пришедшая дружина здесь поместиться не могла, но теплое время года позволяло кметям и воям неплохо чувствовать себя и в шатрах, шалашах или просто у костров под открытым небом.

В Колонце Вольга увидел женщину, которую здесь считали Огнедевой, — и поначалу удивился, как мог Станила так обмануться. Ни малейшего сходства с Дивляной он не нашел. Да, глаза серо-голубые, брови рыжеватые, должно быть, в цвет волос, которых не видно под высокой кичкой княгини. Полукруглый высокий верх кички был отделан красным шелком с золотой вышивкой, и лицо ее под этим убором казалось солнцем в окружении золотых утренних лучей. Лицом она была далеко не красавица: рот широкий, скулы выпирают… Куда ей до Дивляны! Правда, настоящей Огнедевы Станила никогда не видел. Иначе бы не ошибся! Однако во взгляде княгини Зарялы была сила, в движениях — величавость, а в голосе, когда она по очереди поднесла гостям окованный серебром рог с медом и певуче их приветствовала, звучали достоинство и властность. Станила, глядя на нее, даже в лице менялся. Было видно, что он очень гордится своей женой, а смоляне и днепровские кривичи взирали на княгиню с истинным почтением. И Вольга отметил, что если купленная роба сумела стать для них настоящей Огнедевой, значит, боги благословили! У них со Станилой подрастало уже двое детей, девочка и годовалый мальчик, которых князь велел принести и с гордостью показал гостям. При виде девочки Вольга опешил, а Одд понимающе усмехнулся — трехлетняя княжна лицом была вылитый Велем Домагостич! Станила не скрывал радости, что дочка пошла в материнскую родню, а Вольга даже не сразу нашелся что сказать и с трудом удержался, чтобы не прикрыть рот ладонью, будто опасался, что ошеломляющая догадка вырвется. Да уж, Велем ей родня, но никак не по матери!

В отличие от старого Всесвята, Станила не скрывал своего интереса и полюбопытствовал, каким образом князь северных кривичей и норвежский морской конунг объединились и какого счастья хотят найти так далеко, в полянской земле? Действия Вольги в Изборске он сразу одобрил.

— Правильно ты сделал, что Диделю прижал! — воскликнул он, взмахнув медовым рогом в сторону Вольги, словно воздав ему честь. — Я и тогда вуюшке говорил: не к лицу нам такой родич, полонянкин сын! А он отвечал, что какой бы ни был князь, хорошо, что Городиша изборской княгиней осталась. Теперь вот не княгиня она больше! И хочу знать — чем ты нам потерю думаешь возместить?

Вольга поначалу опешил: Изборск не принадлежал западным и восточным кривичам, а значит, считать его своей потерей они не имели права.

— Я избавил вас от недостойного родича и от позора иметь в родне сына робы, — несколько заносчиво ответил Вольга. — А что касается Изборска, то он все равно не мог бы принадлежать вам, потому что у твоей сестры не было детей ни от Крепибора, ни от Дедени.

— Но моя сестра была изборской княгиней! — напористо возразил Станила. — А значит, ее новый муж мог бы…

— Ты ведь не мог стать ее новым мужем, вы в родстве! — осадил его Вольга. — А в Изборске теперь сидит мой человек. Земля северных кривичей наконец собрана в одних руках и не потерпит посягательств.

— Было время, когда все кривичские земли в одних руках были, — напомнил Станила. — Одна голова, один князь у всех кривичей был.

— Разве что во времена самого Велеса-Крива. А ты хочешь те времена вернуть? — Вольга окинул Станилу взглядом, мельком подумав, что тот, с его шрамом, будто разделившим лицо пополам, очень даже похож на одноглазого бога Того Света.

— А ты будто не хочешь? — Станила подбоченился, словно вызывая померяться силой. — Сам посуди. Тогда вся земля от верхнего Днепра до Варяжского моря стала бы наша. Кто бы нам тогда был соперником? Что там русь, или козары, или савары, или кто там еще — тьфу!

— Едва ли те времена вернутся.

— Это как богам поглянется… Но коли и останется земля кривичей, будто Змей Горыныч, о трех головах, все же лучше, если эти три головы одну думу будут думать и одно дело делать.

— Именно этого мы и хотим! — вставил Одд, сделав Вольге знак не возражать.

Вольге не нравились речи, которые вел Станила. Тот явно мечтал о власти над всеми кривичами, а значит, покушался на права Вольги и его будущих потомков. Поэтому молодой плесковский князь, несмотря на выпитый мед, делался все мрачнее и неприветливее, а это грозило ссорой. Станила не любил, когда за его столом кто-то хмурился, и напирал, пытаясь подчинить упрямого гостя.

— Мы хотим если не объединения, то мира и дружбы между всеми северными племенами, — продолжал Одд. — Глупо братьям проливать кровь друг друга, когда у них хватает других врагов.

— А тебя-то каким ветром к нам в родню занесло? — Станила смерил его пристальным взглядом.

— А разве тебе не говорили, что я беру в жены старшую дочь ладожского воеводы Домагостя?

— Домагостя? — Станила вытаращил глаза. — Так ты, выходит, мне свояк?

Одд слегка кивнул, опустив веки. Поскольку Станила считал свою жену Домагостевой дочерью, муж Яромилы в его глазах был родичем.

— Что же сразу-то не сказал! — завопил Станила и полез обниматься. Вопреки своей устрашающей внешности, он был человеком не злым и всегда радовался установлению новых дружеских и родственных связей. — Друг! Брат мой дорогой!

— И я надеюсь, что ты, как близкий родич, поможешь нам достичь наших целей, тем более что и тебе они принесут немало выгод, — продолжал Одд, когда первый приступ хмельной радости поутих. — Мы ведь хотим того же, что и ты: подчинить нам, северным племенам, те народы, что живут южнее, чтобы они открыли нам дорогу в Золотые страны — за Греческое море.

Мысль о том, чтобы еще кого-то подчинить, Станиле заведомо нравилась. А когда он уразумел, что в первую очередь речь идет о Киеве и князе Аскольде, то обрадовался еще больше. Аскольда он недолюбливал, по старой памяти видя в нем соперника, — ведь тот первым догадался сосватать Огнедеву, которую Станиле пришлось отбивать чуть ли не войском. И теперь тот гордится, считая, что Огнедева таки живет в его доме, и распускает гнусные слухи, будто княгиня Заряла — какая-то полонянка!

— Да ты погляди на нее! — втолковывал уже довольно пьяный Станила, обнимая Вольгу за плечи и показывая на жену, которая обходила столы, доливая старейшинам меда в кубки и ковши. — Это само солнышко ясное с небес спустилось! Сама богиня Лада, лебедь белая! Куда глянет — там цветы цветут! Куда рукавом махнет — там птицы летят!

Вольга тайком даже позавидовал ему: с такой любовью человек всегда счастлив, что бы ни имел на самом деле. И снова душа его озарилась ярким светом при мысли о той, что любила его и подарила золотой перстень в знак своей любви. Он не видел ее уже четыре года, и в его мыслях юное лицо Дивляны, еще не омраченное печалями и заботами, дышало свежестью, задором, веселостью, словно солнышко, умытое росой. С каждым шагом он все ближе к ней. И если они заручатся поддержкой Станилы, то пройдет еще каких-то несколько седмиц — и он снова увидит ее. Снова обнимет и никогда больше не выпустит из объятий.

Одд смотрел на них и думал о другом. Завладеть Киевом будет мало. Нужно обеспечить открытую дорогу на Киев из Ладоги от Восточного моря — он уже привык называть его Варяжским. А земли Станилы лежат как раз на полпути. Но если он узнает, что Вольга идет за той, кого считает настоящей Огнедевой, дружелюбия в нем поубавится. Он никак не должен об этом узнать. Достаточно ли Вольга в подпитии сдержан, чтобы не проболтаться?

Обрадовавшись родне, князь Станила устраивал пиры несколько дней подряд, приглашая на них и местных старейшин, и наиболее именитых торговых гостей. При гостях Вольга и Одд старались поменьше говорить о своих замыслах: если гости будут в Киеве раньше их, то эти замыслы перестанут быть тайной для Аскольда. И так передвижение большой дружины трудно скрыть, несмотря на расстояние, — а ведь отсюда до земли полян лежит прямая дорога вниз по Днепру. Но торговые гости, в основном варяги, вовсе не дураки и посматривали на приезжих князей с опасением — они привыкли во всякой силе видеть угрозу своим товарам, и не зря. Эти же люди, которые в Колонце сидят с ними за одним столом, в Киеве сделаются их жертвами и пленниками. Поэтому Одд при них говорил о том, как хочет повидаться и познакомиться со своим свояком князем Аскольдом и что везет к нему товары из Ладоги. Тем не менее почти все купцы решили задержаться и вниз по Днепру не ходить — чтобы не оказаться со своими товарами как раз там, где доблестные вожди станут добывать славу и богатство.

Пойти с ними в поход на Киев Станила не мог: в летнюю пору ему приходилось присматривать за волоками. Еще нередки были случаи, когда во время перехода по волоку торговые гости подвергались нападению — и непокорной голяди, выходящей из лесов, и кривичей или смолян, посчитавших чужие товары легкой добычей. Князь Станислав стремился к тому, чтобы волоки его земли считались безопасными и привлекали торговых гостей: мыто заплати — и поезжай, как с горы на саночках. Поэтому все лето он с дружиной объезжал волоки, и не раз доводилось силой оружия очищать их от разбойников. Во главе тех нередко стояли родовитые смолянские старейшины, недовольные тем, что власть над ними получил кривичский князь. Поэтому выделить людей для похода на юг он тоже не мог, но заверил Вольгу и Одда в своей дружбе и родственной любви, что со стороны такого человека уже было немало.

— Ты подумай пока! — говорил он на прощанье Вольге. — Хочу я, чтобы мы, три князя, три внука Крива Старого, между собой докончание скрепили и вовеки были во всем заедино, как братья. Моя дочь еще мала, а вот сестру Городиславу я бы с радостью твоей женой увидел! Возвращайся — свадьбу справим! Ты ее вдовой сделал, тебе ею и владеть!

— Ее отец пожелал, чтобы мы сначала вернулись и подтвердили нашу удачу! — отвечал Одд вместо Вольги, который онемел от возмущения, второй раз получив то же самое предложение. Даже и не будь на свете Дивляны, он бы не слишком радовался тому, что ему сватают женщину лет на десять старше, да еще дважды вдову! Уж он-то, плесковский сокол, мог бы найти себе жену не менее родовитую, но помоложе!

— Ну, возвращайтесь! Да будет с вами Велес, да расчистит вам путь Хозяин Дорог, да пребудет с вами Перун и наделит воинской удачей! — Князь Станислав махал им вслед золоченым топориком, словно благословляя.

С тем и расстались. Дружины трех князей ушли вниз по Днепру, и Вольга долго еще не мог разобраться во впечатлениях, которые остались у него от знакомства с владыкой верхнего Днепра. Заносчивый, самодовольный, честолюбивый, но дружелюбный и искренний, он и притягивал, и отталкивал. Но то, что они сумели заручиться его дружбой, было большим преимуществом. Владеющий волоками верхнего Днепра держит в руках торговые пути на все стороны света. Без дружбы с ним и Киев утратит половину своих преимуществ. И подружившись с князем Станиславом, они могли считать, что наполовину завоевали Киев.

Глава 6

Проходили дни, и слухи о приближении большого войска с севера, так напугавшие Киев, получали все новые подтверждения. Заметно сократилось число торговых гостей, прибывающих с верховий Днепра, и это было верным признаком того, что на пути появилась преграда. Какая же, если не войско? Тем не менее кое-кто все же приезжал, добавлялись все новые подробности. Выяснилось, что возглавляют это войско два князя: Волегость плесковский и Одд Хельги, иначе Ольг, русский князь, зять или уже почти зять ладожского воеводы Домагостя, а еще с ними внук Всесвята полотеского с дружиной. Говорили, что в войске у них не то две, не то три тысячи человек.

Еще весной, готовясь воевать с деревлянами, князь Аскольд созвал к себе старейшин полянской земли, приказав им собирать ополчение. Поначалу они отговаривались, не желая отрывать рабочие руки от полей и лугов в разгар сенокоса, в ожидании скорой жатвы и молотьбы, предлагали даже отправить посольство к князю Мстиславу и назначить время битвы, как люди делают, зимой, когда реки встанут. Но теперь, при новой угрозе, со вздохом покорились.

— Уж что сумеют собрать бабы, отроки и старичье, с тем и будем зимовать, а если мужиков под копье не ставить, то и сами все в полон уйдем, — приговаривали они, утешая друг друга.

Целыми днями старейшина сидела в княжьей гриднице. Поток торговых гостей с севера совсем прекратился, и отсутствие новостей угнетало больше, чем самые неприятные вести.

— Мои родичи в Ладоге грубо разорвали наши докончания, — говорил князь Аскольд. — Когда я брал в жены дочь воеводы Домагостя и обещал сделать ее полянской княгиней, он в ответ клялся, что не пропустит сюда дружин руси. Он нарушил свое обещание. Я еще мог бы понять, если бы он был разбит. Но вы сами слышали, что никакой битвы в Ладоге не было, что русь возглавляет зять Домагостя, женатый на его старшей дочери, и с ним идет плесковский князь, женатый на его младшей дочери. Вы сами слышали рассказ человека, который был свидетелем прощания Домагостя с князем Ольгом. Они расстались как родичи и друзья, и воевода Домагость призывал на него благословение богов. Это означает только одно: Ладога предала меня и вступила в сговор с моими прямыми врагами! Теперь и я считаю себя свободным от родственных обязательств и могу поступать так, как считаю нужным.

Дивляна в эти дни не знала, что и думать. Ее порадовала новость о том, что ее отец не был разбит, а Ладога не разрушена, что в ее родных местах все благополучно, родичи живы и здоровы. Но как тогда понять их поведение? Ее отец не мог нарушить уговор! Не мог хотя бы потому, что отлично понимал, как это скажется на судьбе его дочери. Мать, Велем, Яромила, братья и сестры, родичи — все они не позволили бы ему поставить ее под удар. Она не верила в предательство своей родни, но оттого происходящее становилось еще более необъяснимым.

Само по себе было приятно известие, что варяжский князь Ольг, которого она хорошо помнила по удивительным событиям четырехлетней давности[12], вновь объявился, вернулся и женился (или собирается жениться, в этом торговые гости не были согласны) на Яромиле. Она и раньше понимала, что именно он был отцом ребенка ее старшей сестры — пусть маленький Огнебож, дитя купальских костров, считался сыном Волхова, но всякий понимает, что рождение священных детей не обходится без участия обычного земного мужчины. Теперь у ее племянника есть настоящий отец, а Яромила наконец стала замужней женщиной — ведь именно для этого боги создали ее, такую красивую, добрую, разумную.

Вторая новость — о том, что Вольга плесковский теперь тоже является зятем Домагостя, — вызвала у нее совсем другие чувства. Дивляна даже разрыдалась, когда осознала, что это значит. Елинь Святославна долго допытывалась, в чем дело, но Дивляна только мотала головой, отказываясь отвечать. Зачем ворошить прошлое? Она давным-давно знала от Велема, что Домагость помирился с Судиславом плесковским, предложив тому в невестки младшую дочь. Дивляна помнила Велеську совсем девчонкой и не могла представить ее взрослой девушкой, невестой и женой — а ведь за прошедшие четыре года именно такой она и должна была стать. И вот это случилось. Перед Купалой Велеську отослали в Плесков, и теперь она — жена Вольги. Всхлипывая, Дивляна пыталась желать им счастья… и не могла. В сердце стояла острая боль: казалось, ее ограбили, отняли самое дорогое. Ну почему судьба к ней так несправедлива? Она очень любила Вольгу, она не желала себе никакого другого счастья, а досталось оно ее же младшей сестре. Домагость все равно отдал Вольге свою дочь, потому что ему нужен союз с Плесковом, — но почему не ее, не Дивляну? Судьба растоптала ее, отняла желанное, сделала нелюбимой женой завистливого, неприветливого и несправедливого мужа. Чем она заслужила такое несчастье? Неужели это наказание за давнее непокорство, когда она пыталась бежать с Вольгой? Тот проступок она давно уже искупила, послушно и добровольно покорившись желаниям рода. Она — избранница богов, та, которой восхищается все племя полян, — сейчас чувствовала себя самой несчастной женщиной на киевских горах.

Кончался месяц червень, начиналась жатва. На Зажинки Дивляна вышла на поле, где весной с песнями ездили Леля и Ярила на белых конях, где сама она на День Земли поливала молодые ростки молоком и закапывала в борозду каравай.

Кыш, полюшко, на конец,

Как козарский жеребец!

Бежи и ржи, уминай и рви,

И у поля конец ищи!

Выбежи, выбежи,

Нам волюшку дай!

Мы пришли с острыми серпами,

С белыми руками,

С мягкими хребтами!

— произнесла она, кланяясь созревшей ниве.

Фигуры жниц, вышедших на Зажинки в праздничных красных нарядах, казались пламенеющими маками в спелой золотой ржи. Все-таки это случилось — она выпросила у богов и дружных всходов, и дождей в нужное время, уберегла поля от засухи, от града и молнии. Сейчас она ощущала свое полное единство с землей-матушкой, с которой они вместе старались, целое лето растили урожай. Земле так же тяжело, как ей. Но скоро наступит облегчение. Земля разрешится от беремени, ее покормят, поблагодарят и дадут отдых до новой весны, чтобы она восстановила силы… Огнедева поможет земле удачно разродиться, а там, глядишь, земля-матушка поможет и ей.

Живот мешал Дивляне наклоняться, но все же она неловко, кое-как сжала первый рядок, как полагалось княгине и старшей жрице. Ее собственные родины ожидались через месяц с небольшим после начала родин земли — как раз на окончание жатвы, к середине месяца вересеня.

Теперь уже начался серпень, и Дивляна почти не выходила из дому — из-за своего положения, а еще опасаясь, как бы не сглазили ребенка. С тех пор как пошли разговоры о предательстве ее ладожской родни, люди смотрели на нее с каким-то особенным тревожным любопытством, будто гадали, что с ней теперь будет? И ничего хорошего ждать не приходилось. Женщина, переходящая при заключении брака из рода в род, не только жена, но и почетная заложница. Аскольд был вынужден считаться с ней, пока его хорошее обращение с женой обеспечивало ему дружбу ладожской родни. Но теперь, когда он считает докончания нарушенными, а дружбу разорванной… Более того, он убежден, что сам Домагость снарядил на него двух своих зятьев, а значит, первым объявил ему войну! И это в то время, когда он со дня на день ждал появления на Днепре лодей с деревлянским войском! Легко догадаться, кто у него будет первым виноватым во всех его тревогах.

Понимая, что спасти ее может только чудо, Дивляна не знала, куда деваться, чего хотеть и на что надеяться. Племени полян угрожают сразу два могущественных врага, и в обоих случаях есть доля ее вины. Не помоги она Бориславу, не уведи тот Ведицу и не возьми ее в жены, род Мстислава деревлянского не получил бы прав на киевский стол и сейчас не стремился бы захватить его, пока Дивляна не родила Аскольду другого наследника. В поведении ладожской родни она чувствовала себя виноватой уже потому, что это была ее родня, мужья ее родных сестер возглавляли вражеское войско. Близкие люди несли смерть и разрушение городу, который она уже привыкла считать своим. Здесь родина и наследство ее детей — и дочери, и того, еще незнакомого, который все настойчивее напоминал о своем скором появлении на свет. Она была уверена, что в войске Одда и Вольги идет кто-то из ее братьев и родичей. И им предстоит сойтись в сражении с ее мужем! Кому желать победы? С обеих сторон будут гибнуть люди, близкие ей, — и знатные, и простые. Зачем? Кто все это придумал? Мысли разрывали голову, душу терзал страх — за Киев и Ладогу, за детей. На последнем месяце беременности, тяжелая и неповоротливая, почти беспомощная, Дивляна отчаянно боялась, что не сумеет спасти своих детей — и Предславу, и этого, у которого даже еще нет имени, но который уже был ей дороже всего на свете. Сумеет ли она хотя бы родить его или они погибнут вместе, единым целым? И при мысли об этом Дивляна ощущала в себе нечеловеческие силы — она была готова умереть самой страшной смертью, если сначала ей позволят дать этому ребенку увидеть свет. Но кто станет ее спрашивать? Измученная этими мыслями и страхами, княгиня не знала покоя ни днем, ни ночью. Елинь Святославна почти не отходила от нее, поила отваром сон-травы, и лишь тогда Дивляна забывалась тяжелым сном.

Только один враг — собственный муж — вынужден был оберегать ее, пока ребенок не появился. Только от злобы Аскольда нерожденный сын защищал ее, будто особый внутренний щит. Если не она, то этот сын от нее был нужен Аскольду, чтобы отражать нападки Мстислава. И возможно, как еще один заложник в борьбе с Ладогой. Ведь этот ребенок — внук предателя Домагостя, внук достаточно знатный, чтобы воеводе пришлось считаться с его судьбой.

Но самому Аскольду все это не мешало думать о мести. Все прочие враги были далеко, и власти над ними еще предстояло добиться. А один, самый первый его враг, находился в его руках. Аскольд не без оснований подозревал, что жена виновата во многих его неприятностях. Он не мог доказать ее участие в бегстве Борислава и похищении Ведицы, но в том, что она сочувствовала всему этому, не сомневался. К тому же он давно ревновал к ней собственный народ: ее, чужую здесь, поляне любят больше, чем своего прирожденного князя, наследника древнего корня полянских князей! И за что? За то, что она готова предаваться похоти на вспаханных межах, лишь бы они были уверены в хорошем урожае? А родство с ладожскими воеводами само собой делало ее ответственной за их нападение. Пока она не родила его сына, он должен был терпеть ее присутствие в доме. Но ничто не мешало ему подготовить свою месть уже сейчас. И хотя бы это обещало ему утешение среди всех забот и тревог.

В это лето Подол выглядел не таким оживленным, как прежде, но торговые гости из Любичевска и с Десны, Семи, Припяти прибывали по-прежнему; иные приходили сухим путем от низовий Волги и Дона — из Козарского каганата. Торговали мехами, медом, воском, тканями, скотом, новым зерном, рабами, захваченными в самых разных частях света.

Аскольд в последнее время часто выходил на пристань, сам встречал прибывающих гостей, расспрашивал их о новостях. Однажды в толпе, глазевшей, как сгружают товар очередного обоза, он заприметил Ирченея Кривого. Козарин, одетый в суконный кафтан с желтой отделкой и войлочный башлык, прикрывавший лысую голову, единственным глазом цепко рассматривал пленников: светловолосых, довольно рослых, судя по всему, из каких-то голядских племен. Ирченей приглядывался, загодя приценивался и уже спешил, расталкивая толпу, к гостям, чтобы первым наложить руку на желанный товар. Он был одним из самых знаменитых торговцев полоном; давно обосновавшись в Киеве, козарин имел свой двор, где к жилым и хозяйственным постройкам примыкало несколько просторных мазанок для его живого товара. Под крышей он держал только самый нежный и дорогой товар — молодых женщин, которых за большие деньги продавал на Восток. Мужчины и женщины постарше и подешевле коротали время до продажи под открытым небом, в загонах, будто скот. У него можно было найти кого угодно: словен, печенегов, саваров, козар, голядь, чудь, даже греков и варягов. Если кому-то требовалась молодая красивая наложница, то Ирченей Кривой всегда мог подобрать что-нибудь подходящее, а нет — достать на заказ. Теперь Ирченей уже настырно расспрашивал о чем-то торговца, кивая на одну из женщин. Высокая, с растрепанными, спутанными, давно не мытыми волосами, дурно пахнущая в нестираной, замызганной рубахе, исхудалая, отупевшая до того, что ее лицо приняло животное выражение, она выглядела совсем непривлекательной. Но опытный взгляд различал: если ее помыть, причесать, подкормить, чтобы лицо округлилось, щеки разрумянились и глаза заблестели, одеть получше, то за нее дадут многие десятки, а может, и сотни серебряных дирхемов! А сейчас, в нынешнем состоянии, да притом что продавцы торопятся сбыть товар с рук, за сорок-пятьдесят сговориться можно.

— Скажи Ирченею, чтобы зашел ко мне, — велел князь Живеню.

Тот кивнул и отошел, а Аскольд повернулся и двинулся прочь, не глядя, как кметь будет разговаривать с торговцем.

Козарин явился не сразу, а ближе к вечеру — должно быть, покупка и устройство приобретенного полона требовали немало времени и забот. Зато он вырядился в новый кафтан из плотного красного шелка, с широченными полами, расставленными при помощи цветных клиньев, с тонкими полосками серебряной тесьмы, нашитыми на всю грудь. Пусть никто не думает, будто он не уважает киевского князя, даже если дела и не позволили ему поспешить на его зов. Не зная, зачем позван, но желая на всякий случай задобрить владыку, он принес под мышкой красивый медный кувшин с чеканными узорами и шелковое узорное покрывало для княгини.

Князь, принимая купца, выглядел хмуро, но разгладил лоб и даже попытался улыбнуться. Княгиня не вышла, но этому Ирченей и не удивился: не такая он важная птица, чтобы сама Огнедева за месяц до родов подавала ему чашу. Поначалу князь расспрашивал, не знает ли Ирченей чего-нибудь нового о приближающемся войске, — ведь ему случается общаться с великим множеством людей со всего света. Заговорил о том, как козары посмотрят на то, если их союзник подвергнется нападению, — но здесь Ирченей отвечал уклончиво, ссылаясь на то, что он не каган, не бек и даже не тархан.

— Ты не боишься оставаться здесь, когда вот-вот нагрянет русь? — спрашивал Аскольд. — Ведь ты богатый человек, тебе есть что терять.

— Я распродаю товар, на днях уходит большой караван к низовьям Дона, он увезет моих девочек, — отвечал хитрый козарин. — А серебро можно зарыть в землю, да и кто узнает, было ли оно?

— Русь умеет искать! — Аскольд усмехнулся. В конце концов, его родной отец был из той же руси.

— Русь не станет сильно обижать бедного торговца! — Ирченей усмехнулся, подмигнув единственным глазом. — У меня найдется кое-какая мелочь, чтобы поднести их вожакам. Конунг, да, это так надо называть? А главное — старый Ирченей им нужен живым, здоровым и неограбленным. Богатство создается торговлей, а для этого нужны торговцы. Русь не так глупа, как обычно думают. Чуть не сто лет назад один вождь захватил город на море, забрал там торговых гостей, но не просто отнял товары и серебро, а перевез их в свой город, чтобы они там торговали и наживали для него богатства. Это был умный человек!

— Ты даже об этом знаешь?

— У меня один глаз, но оба уха на месте, и я не глухой. Когда в городе собирается много людей, они расскажут тебе все тайны, кроме разве имени Бога — умей только слушать.

— Но с чего ты взял, что русины собираются наживать здесь богатства? Они собираются просто забрать все, что здесь есть, а людей увезти в полон! И тебя самого, вместе с остатками твоего товара. Но тебя, скорее всего, убьют, потому что твоя цена как раба — лысая веверица!

— Ты ошибаешься, княже! — Ирченей хитро прищурился и покачал головой, ничуть не обидевшись на произнесенные в горячности слова. — Рабы не только работают. Рабы иной раз дают своим хозяевам умные советы. Порой их даже покупают для того, чтобы они давали умные советы. И моя цена как раба будет во много десятков куниц, соболей и дирхемов, пусть я не молод и одноглаз. Как они станут продавать полон, который здесь захватят? Куда его везти, по каким дорогам, наиболее коротким и безопасным, кому предлагать, сколько просить? Разве они это знают? Это знаю я! И они будут держать меня как почетного гостя, лишь бы я рассказал им, как превратить стадо зареванных девчонок в сотни и тысячи серебряных дирхемов!

— Ты хитрец! — Князь улыбнулся. — У меня тоже есть к тебе торговое дело.

— Ты хочешь что-то купить?

— Я хочу кое-что продать. Это как раз по твоей части. Есть на примете молодая женщина, красивая. Я хочу ее продать.

— Сколько лет? — Ирченей сразу принял деловой вид.

— Думаю, около двадцати.

— Не больше?

— Нет.

— Зубы в порядке?

— Да. Все на месте и очень хорошие.

— Она рожала?

— Да.

— Это плохо. Сколько раз?

— Один… вернее, два.

— Ну, это лучше, чем пять. Стан сильно испорчен?

— Ничуть не испорчен, — сказал Аскольд, мысленно добавив: «Не был испорчен, пока не забеременела во второй раз». — Она очень стройна, как раз таких любят козары.

— А какого она нрава? Строптива, раз уж ты хочешь ее продать?

— Не слишком. Скорее она будет плаксива, потому что ее придется разлучить с детьми.

— Детей ты не отдаешь в придачу?

— Нет.

— Это хорошо. Их всегда навязывают вместе с матерями. А это отвлекает матерей и от работы, и от всего другого, а те пискуны еще могут умереть, и хлеб будет потрачен на них впустую. Если все так, как ты сказал, мы сговоримся. Но чтобы назвать цену, я должен посмотреть товар.

— Ты сможешь его посмотреть примерно через месяц. Я жду его к этому времени.

— Ах, так ее у тебя еще нет!

— Пока нет. Но через месяц женщина появится… ее привезут мне, а я передам тебе. И будет хорошо, если ты достаточно быстро отправишь ее отсюда подальше.

— Хорошо, я приготовлю для тебя деньги. Примерно через месяц должен идти на Саркел караван Шайтукана — с ним мы ее и отправим.

Ирченей нисколько не удивился такому условию. Иногда женщин, да и мужчин, продают не столько ради наживы, сколько ради того, чтобы избавиться от нежеланных наследников, не беря на себя убийство родича. В этом случае продажа за Хвалынское море входит в условия сделки. Но почему бы и нет? Чем ближе к Багдаду, тем выше цена за словенских пленниц, если они действительно красивы.

Простившись с Ирченеем, Аскольд откинулся к стене и впервые за много дней засвистел что-то веселенькое. Он мог бы поговорить с торговцем и потом, когда уже будет возможность немедленно передать женщину. Но ему хотелось сделать это сейчас, и сердце его ласкала и грела мысль, что он уже приступил к осуществлению своей мести.


Разговор этот удалось сохранить в тайне, и Дивляна ничего не знала о том, какую участь ей приготовил муж. Ничего подобного ей и в голову не приходило: чтобы решать ее судьбу, он должен был, по крайней мере, дождаться исхода войны с северными племенами! Аскольд же рассуждал, что если он одержит победу, то все равно сможет распоряжаться женой по своему усмотрению, а если дела пойдут не очень хорошо и ему понадобятся заложники для переговоров с Ладогой, то в руках у него останутся двое детей Дивляны, внуков Домагостя. Жену же он возненавидел с такой силой, что удивлялся, как мог раньше с ней жить и видеть в ней привлекательную женщину! Ему было трудно находиться рядом с ней, и ночью он спал на супружеском ложе только для того, чтобы раньше времени не пошли слухи об их разладе, — в такое тревожное время ему это было ни к чему. Даже вид княгининой скрыни под окошком — она называла ее варяжским словом «ларь» — с круглым верхом, как делают варяги, покрытой вышитым полотном, стала так ему отвратительна, что он каждый раз отворачивался.

Но скоро князю стало не до жены и детей. В Киев примчался гонец с давно ожидаемым известием: князь Мстислав закончил собирать полки и выдвинул их на полян. С ним было ополчение всего племени: около двух тысяч человек. Услышав об этом, поднятый с постели среди ночи Аскольд побледнел и стиснул зубы. Он не так чтобы испугался, но его потрясло то, что решительный миг наконец настал. Вот оно, началось! Еще несколько дней — и его судьба решится. Либо он победитель, повелитель двух могущественных приднепровских племен, либо… Об этом лучше не думать. Ведь последствия поражения его уже не будут касаться.

На рассвете он покинул Киев, уводя с собой ближнюю дружину и собранные полки, родовые и волостные ополчения во главе со своими старейшинами. Численностью его рать уступала деревлянской, но он надеялся на превосходство своего оружия: все же среди его людей многие имели хорошие варяжские мечи, козарские шеломы и брони. Заботило его только одно: успеть дать Мстиславу сражение до того, как подойдет русь и кривичи с верховий Днепра. Если он победит, то заставит остатки деревлян воевать на своей стороне, пообещав им за это послабление и прощение. А если погибнет — то русь возьмет Киев голыми руками, но что ему до того?

— Стравить бы как-нибудь русь с деревлянами, — мечтал воевода Хорт, его главный советчик. — Они бы друг другу бока мяли, а мы бы их обоих…

— Они могут сойтись только в Киеве, — качал головой Аскольд, — а в Киев я их не пущу. Я получил этот город и всю полянскую землю от моего отца, и кто-то другой возьмет его только после моей смерти.

— Ну, Перун да примет нас с честью! — И воевода сделал Перунов знак.

Он понимал, что отбиться от двух настолько сильных врагов поляне не смогут и по очереди — не хватит сил. Даже победоносная битва оставит их почти без войска, и не с чем будет встречать второго врага. Разве что сам Перун со своей облачной ратью прискачет. Но станет ли Небесный Воин беспокоиться ради князя, который, строго говоря, почитал богов не слишком усердно? Делал настолько мало, насколько вообще можно, чтобы не вызвать возмущение народа и не слететь со стола.

Вопреки всеобщим ожиданиям и обычаю, князь Аскольд не стал приносить жертвы Перуну перед началом похода. Когда старейшины и жрецы попытались напомнить ему об этом, он покачал головой:

— У нас нет времени. Сперва выбор жертвы, потом обряд, потом пир… потом похмелье! Нам нужно спешить. Я пообещал богу великую жертву, если он дарует мне победу, но сейчас нам лучше положиться на силу своего оружия.

Он и правда задумал великую жертву — но не такую, о какой могли бы подумать его соратники. Сам он молил о помощи совсем другого бога, о котором поляне еще почти ничего не знали. В случае победы он, Аскольд, сможет привести к истинному богу все свое непокорное стадо. И тогда больше не будет этих жертв, пиров, обрядов и никто не предложит ему валяться на грязной пашне, якобы наделяя землю плодородием… И на его строптивую жену никто уже не посмотрит как на богиню. Тогда он станет наконец единственным хозяином своей земли и своего собственного дома.

Поднявшись по Днепру, Аскольд выбрал широкий луг близ реки и здесь решил ждать Мстислава. Луг был давно скошен, скотину местные жители угнали подальше в лес при вести о приближении деревлянского войска, и только засохшие коровьи лепехи теперь темнели среди отавы. Пронзительно пахло речной свежестью и подвядшей травой. В зелени леса, окаймляющего луг, витал прохладой грибной дух, манил отдохнуть от полуденного зноя густой, свежий и сладкий воздух, хоть ешь его ложкой. Белые длинные облака покойно лежали на синеве небес, и вспоминались сказы о том, как мать Макошь раскладывает по небу свою тканину, моет рубахи и вешает на радугу… Не верилось, что не сегодня завтра здесь раздадутся боевые кличи и лязг железа, что тишину и стрекот кузнечиков разорвут вопли боли и ярости, что кровь рекой потечет на траву, что поздние цветы будут смяты мертвыми телами… Что среди этого тихого, душистого, ленивого, знойного мира вот-вот развернется кровавое пиршество богини Марены.

Выслав дозор выше по реке, Аскольд приказал войску отдыхать. Разложили костры, повесили котлы, стали варить кашу и жарить мясо. Князь велел не жалеть припасов: победим — возьмем у врага, проиграем — тем более не жалко. Поляне шли в бой веселые: этого давно ждали, все привыкли к мысли о близкой угрозе, истомились ожиданием, и теперь воям и воеводам было легче от мысли, что вот-вот все кончится. Аскольд прошелся по стану, приглядываясь, все ли ладно. У одного из костров мужики стояли кругом и притопывали, а в кругу двое плясали, будто состязаясь, кто ловчее и выносливее. Стуча деревянными ложками, присвистывая, подыгрывая на рожках, товарищи-братья подпевали:

Ты поди, моя коровушка, домой,

Пропади, моя головушка, долой!

Дедо-Ладо, калинка моя,

Красна ягода малинка моя!

Будто на свадьбу пришли, а не на рать. Этим все было нипочем, и Аскольд улыбнулся. Счастливы люди, готовые так легко расстаться с головой, коли судьба!

Всю ночь горели костры, и сам Аскольд почти не спал, постоянно обходя стан, проверяя дозоры. Возвращаясь в шатер, он ложился ненадолго на овчины, пахнущие сухой травой, но не мог заснуть, не мог даже закрыть глаза, думая об одном: вот-вот все решится. А потом снова выходил, удалялся за крайние дозоры и стоял под деревьями, прислушиваясь к тишине леса и реки, будто ждал знака от них — от судьбы и Бога.


При муже Дивляна не знала покоя, но когда он ушел с войском из Киева, ей не стало легче. Дом казался пустым, несмотря на присутствие челяди, дочери, которую она положила рядом с собой, и Елини Святославны, оставшейся ночевать у нее. Уже засыпая, Дивляна слышала, как старуха, сидя на краю лежанки, рассказывает что-то Предславе, чтобы та не дергала мать и дала ей поскорее заснуть.

Как всходило солнышко-то красное

Да на то небушко на ясное,

Ехал бог Перун на коне-огне

По крутым горам, по сырым борам,

По чистым полям, по сухим степям,

Ко широкому ко морюшку синему,

Ехал биться-ратоватися

Со Горынищем лютым змеищем…

Предслава притихла, натянула одеяло до носа, но Дивляне заснуть не удавалось. Стоило опустить веки, как перед ней открывалась гулкая пропасть, начинало казаться, что она падает, и княгиня поспешно поднимала ресницы, спасаясь из этой пропасти, и каждый раз сердце обрывалось от страха — а вдруг не успею выскочить? А вдруг и наяву вокруг будет та же чернота? Она не просто видела, но чувствовала и истобку, и весь княжий двор с постройками, и Гору, и все дворы на соседних вершинах, берег Днепра, саму реку, текущую с севера на юг, — и все это пространство тоже казалось ей пустым, несмотря на то что в нем было полно людей и животных. Оно было каким-то… проницаемым, и чудилось, что стоит закрыть глаза и отпустить душу на волю, как она кинется растекаться, словно вода, во все стороны сразу. Было очень страшно — останется ли ей хоть искра души? Когда-то Дивляна уже переживала нечто подобное, но тогда она была юной девушкой, а теперь у нее имелись дети, и особенно один из них, тот, что внутри, не давал ей растекаться. Ведь если она не вернется в тело, что будет с ним? И как скажется на нем то, что ей придется пережить? В Явном мире вокруг нее хватало опасностей, угрожающих им обоим, и она не могла подвергать своего ребенка риску еще и в Навьем мире.

И все же она заснула даже раньше Предславы, пока Елинь Святославна еще рассказывала что-то про дерево, что растет «вниз ветвями, вверх корнями». Дивляне вспомнились родовые полотенца, которыми украшены в каждом доме божницы — полочки для чуров. И в ее родном доме в Ладоге, и у Елини Святославны, и здесь, у Аскольда, висят в красном углу эти полотенца, на которых в виде ветвистого дерева красными нитями вышиты матери рода, деды и прадеды. И каждое поколение — ступень в глубину веков… Да это и есть то самое дерево, растущее вниз ветвями, вверх корнями, опрокинутое с неба, где теперь наши предки, и на нем прибавляется веточка к веточке, листочек к листочку. Для каждого человека род его — это и есть Мер-Дуб, на котором все держится.

Не так чтобы эта мысль была для Дивляны нова, но сейчас она видела — то ли в мыслях, то ли в полудреме — это дерево, уходящее во тьму веков, как в ночное небо, эти ветки, каждую из которых знала по имени. Вот ее бабка Радуша, Радогнева Любшанка, учившая внучек различать и использовать травы, вот дед Витоня, иначе Витонег Добромерович, знаменитый ладожский воевода, возглавивший те дружины, что лет тридцать назад изгнали из Ладоги свеев… Вот его мать Доброчеста, иначе бабка Добраня, дочь последнего словенского князя Гостивита. Вот его, Гостивита, жена Унемила, бывшая до замужества Девой Ильмерой, живой богиней ильмерских словен. С каждым поколением лиц становилось больше, и они уходили в звездное небо все дальше, дальше…

И вдруг прямо перед ней оказался мужчина — огромного роста, с грозными очами и густой черной бородой. Во сне или наяву, Дивляна вздрогнула, будто пламя лучины под порывом ветра, затрепетала — казалось, вот-вот погаснет от ужаса. Опускаясь, она поднималась, как и положено в мире Той Стороны. И к кому пришел ее ведогон?

— Я-то рать веду без устали, — заговорил мужчина, и голос его раскатывался гулким грохотом по краю неба, заполняя мир и пропадая отголосками где-то вдали. В нем слышался напор жаркого ветра и свежесть дождевых облаков, и Дивляна чувствовала жар и холод одновременно, прикасаясь к разным сторонам его неизмеримой сущности. — Сберегаю я восточный край, отворяю путь солнцу пресветлому — тебе, дочь моя любезная! Ты иди-ка, дева Солнцева, на рубежи земли полянской, где гремят-звенят вои мечами, где кровь-руда наземь падает, Марене Темной чашу хмельную подносит! И кто имя мое не призывает, на рать идучи, тому нет от меня пути в Правь небесную! Кто богов и предков забыл, богами и потомками забыт будет! Путь тому — в Навь темную, в Забыть-реку, в реку Огненную, где и сгинуть ему до конца веков!

И что-то темное, страшное мелькнуло перед глазами — неоглядно широкое поле под серым небом без солнца и звезд, засыпанное чем-то серо-черным… то ли снегом, то ли пеплом… Вдали полыхнуло, словно река, полная огня, устремилась к небу… И все пропало. Как будто сорвавшись с высоты, Дивляна рухнула вниз, давясь криком ужаса, — и очнулась на собственной лежанке. И опять, как уже не раз бывало с ней, душа не сразу утвердилась на обычном месте в теле, а еще какое-то время трепетала, привыкая и настраиваясь на простую земную жизнь, время и пространство. Сердце колотилось, по телу прокатывались жар и озноб, рубашка липла к потной коже, ребенок беспокойно ворочался.

Зато теперь Дивляне сразу стало ясно, где она была, кого повстречала и что ей хотели сказать.

— Я видела! — Она поспешно села, не заботясь, что может разбудить притихшую девочку.

— Что? — Елинь Святославна сама, кажется, задремавшая сидя, вскинулась и посмотрела на нее. — Сон видела?

— Не сон… Я видела Перуна! Он недоволен, что князь не принес ему жертв перед походом, и грозит не дать победы! Даже хуже…

— А ведь говорили мы ему! — Старая воеводша всплеснула руками. — Говорили! Нет, вишь, некогда ему богов почитать! Все греки! Смутили они его своим богом, вот он к своим никак дороги и не найдет!

— Что будем делать?

Дивляна и раньше, конечно, с тревогой думала, что будет с ней и детьми, если Аскольд потерпит поражение. Но теперь оно стало почти неизбежностью, а с ним и все самое худшее, что она только могла придумать. Почти неизбежностью…

— Я расскажу людям! — Она приподнялась, будто намереваясь вылезти из постели, но с животом ей было бы слишком неловко перелезать через Предславу, да и вспомнила, что на дворе поздний вечер и люди спят. — Завтра! Я сама принесу жертвы, если он не захотел!

— Ну, куда уж ты сама! Это дело не бабье, будто не знаешь! Кого бы взять… — Елинь Святославна задумалась и по привычке вздохнула: — Ах, Турушки нет! Как Перун любит его, во всех походах удачи давал. Уж он бы… Да и мужиков всех увел…

— Найдем кого-нибудь! — Дивляна отмахнулась. — Не все же мужчины ушли. И я помогу. Я — Огнедева, дочь Перуна. И со мной — будущий воин! — Она улыбнулась и положила руку на живот. Ребенок шевелился, будто подтверждая ее слова. — Я принесу жертвы от имени моего сына! И Перун примет их!

— Ну, вот уж великий витязь вырастет, если еще до рождения с Перуном будет говорить! — усмехнулась старуха. — Не слыхала я о таком, а уж на что пожила… Ну да тебе виднее…


Ночь в полянском стане прошла спокойно. Утро выдалось солнечным, но ветреным; ветер быстро тащил облака, словно торопился покончить с неотложными делами. Облака — белые, серые, черные — бежали, точно стадо овец, подгоняемое псом, и казалось, что сейчас с неба раздастся блеяние.

Но раздалось скорее рычание — тот небесный пес подал голос, сердясь на непослушное стадо. Где-то над лесом прогрохотал далекий гром.

— Перун-батюшка с нами! — приговаривали ратники, оглядывая темнеющий небокрай.

И еще до полудня прискакал гонец. Войско Мстислава вышло из-за леса и теперь приближалось. Оно шло пешком: стало быть, Мстислав высадил свое ополчение и дружины из лодей еще вечером, на достаточном удалении от Аскольда, чтобы дать воям спокойно отдохнуть. Но теперь час настал, деревляне шли на битву. Аскольд кивнул отроку, и в тот же миг затрубил рог, дружины разом сдвинулись с места, все побежали в разные стороны, к своему оружию и снаряжению.

Начали строиться: род к роду, дружина к дружине. В середине Аскольд поставил своих кметей и ополчение Киева, возглавляемое воеводой Хортом, а по сторонам поместил полки бояр Державы, Братилюба, Заряни и Суровца. Отдельной дружиной стояли многочисленные зятья старейшины Угора, многие со своими братьями и челядью, а возглавлял Угоричей муж старшей дочери Умилы, козарин Арсупай. Мельком вспомнился Белотур: сейчас бы ходил тут в своем привезенном из Ладоги варяжском шлеме, в рыжей кожаной рубахе под кольчугой… Укололо неожиданное сожаление, что его нет… Аскольд недолюбливал двоюродного брата, ревновал к нему и опасался соперничества, но в такие мгновения присутствие Белотура успокаивало, внушало чувство надежности и веры в победу. Но… он все-таки оказался изменником! Ведь его звали на помощь, а он не пришел! Аскольд стиснул зубы, чувствуя острый приступ злобы на брата. Ничего! Бог даст, он сам разделается с Мстиславом, а там поглядим, посмеет ли в дальнейшем племя радимичей отказать в чем-то киевскому князю!


Но как ни рано встал в это утро полянский князь, княгиня поднялась еще раньше. Дивляна спала вполглаза, боясь пропустить зарю: ей казалось, что малейшее промедление может все погубить. Ведь не зря сам Перун явился ей! Не каждый и не по всякому поводу удостоится такой чести! Надо думать, опасность слишком велика, если Отец Грома сам предупредил земную дочь!

На белой заре Елинь Святославна разослала всю свою и княжью челядь к старейшинам, велела разложить огни на валу святилища и колотить в било, подвешенное у его ворот. Многие на вершинах и склонах днепровских круч и на Подоле проснулись от этого гула — люди выглядывали из окошек, но, разумеется, ничего не могли разглядеть, а лишь убеждались, что железный грохот била не послышался спросонья. Торопливо умывшись и подпоясавшись, даже не обувшись второпях, все бежали к святилищу — мужчины в одних сорочках и портах, женщины в развевающихся платах, наброшенных поверх повоев и незавязанных. О причинах утреннего переполоха всем являлись самые пугающие мысли, люди перебрасывались вопросами и восклицаниями на бегу.

— Разбили деревляне князя нашего! Всю рать нашу побили-порубили! Остались мы без защиты, как сироты горькие!

— Уж не русь ли? — кричали с другой стороны. — А князя-то нет! Ой, чуры наши и пращуры! Боги великие!

— Деревляне к горам подошли!

— Святилище горит! Смотрите, дым столбом!

— Ой, горе-то! Русь идет! Русь! А мы без князя!

— Князя самого убили!

Женщины подняли крик и плач. Многие неслись к обрыву, откуда открывался вид на Днепр, — но там все было спокойно, бесчисленные вражьи лодьи не пятнали широкую небесно-голубую гладь реки, и остатки своей рати не воротились, принеся горькое известие о разгроме. Да и рано им возвращаться, каков бы ни был исход. Напротив, наступающий день был чудо как хорош. А било все звучало, созывая полян к капищу, и разгорающееся пламя на вершинах священных валов уже было хорошо видно даже издалека.

У ворот святилища ждали княгиня Дивомила и старая воеводша Елинь Святославна. Вокруг них уже толпилась нарочитая чадь: знатные мужи, по старости или из-за слабого здоровья не ушедшие в поход, женщины, подростки, не взятые на рать по молодости. Сама княгиня держала за руку свою маленькую дочь.

— Это я созвала вас, поляне! — начала Дивляна, и гомонящий народ стал утихать, люди рьяно унимали друг друга, чтобы узнать наконец, что случилось. Убит князь или нет? Пришла русь или пока нет? Было ясно, что княгиня получила важные вести, но откуда, от кого?

Оказалось, что прямо из Прави — от самого Перуна. Он не удовлетворен обещанием будущей жертвы, на которую намекал князь. Он хочет получить жертву еще перед битвой, и ее нужно принести немедленно, иначе князь погибнет, сложит голову в бою с деревлянами, а с ним и вся полянская рать.

— Я даю быка с моего двора для жертвы, но вы должны помочь мне принести ее, — сказала княгиня. — Ибо нет здесь сейчас ни князя, ни воеводы, ни иного нарочитого мужа — Перунова жреца. Я принесу эту жертву от имени моего будущего сына, и Перун примет ее, но кто-то должен помогать мне от имени полянского племени.

— Я! Я помогу! — Мужчины начали проталкиваться вперед, раздвигая женщин. — Меня, княгиня!

Дивляна окинула взглядом выстроившихся перед ней полян. Для служения Перуну нужен подобный ему самому — мужчина и воин в расцвете сил. Иные из стоявших впереди были таковыми в прошлом, а кому-то еще только предстояло стать — как Божене, младшему из сыновей Державы. Отроку сравнялось четырнадцать лет, но отец не взял его в поход, чтобы не оставить семью совсем без мужчин, если что. Воибор когда-то наводил страх на врагов, но был ранен и почти остался без правой руки — она усохла, будто сломанная ветка дуба, и больше не могла держать оружие. А Радочест еще с князем Диром ухитрился сходить на Царьград — лет тридцать пять назад, но именно тогда он и был в расцвете сил.

— Вы трое! — Дивляна улыбнулась им. — У вас есть все, что радует взор Перуна: сила, мужество, крепость телесная, опыт, задор… пусть и не все сразу у одного. А в сыне моем — кровь князей, кровь Дажьбога. Боги услышат нас!

Народ повалил на площадку святилища, и даже женщины, которым здесь не полагалось присутствовать, тоже не отставали. Угоровы девки, проводившие на рать мужей, проталкивались в первые ряды, держа на руках маленьких или волоча за собой подрастающих сыновей, — коли не рожденный еще княжич идет приносить жертву, то и они, его будущая дружина, тоже должны идти! Ведь пошла княгиня, а она всего лишь первая среди них! Дело казалось таким тревожным и важным, что даже слабые женские силы могли пригодиться, — когда враг совсем уж на пороге, то и бабы возьмутся за топоры.

Боженя и Воибор держали черного бычка, выбранного княгиней в жертву, а старик Радочест опытной рукой перерезал ему горло. Когда бычок рухнул на колени, Дивляна, с трудом нагнувшись, подставила под струю жертвенную чашу. Живот мешал ей — она уже и чулки сама толком не могла натянуть без помощи Снегули, — но сейчас это ее не смущало, наоборот, помогало почувствовать, что не она приносит эту жертву, а ее сын. Ребенок шевелился, не давая ни на миг забыть о себе, будто понимал значение происходящего и стремился принять участие, и Дивляна верила, что действительно говорит от его имени. И не важно, что он еще не видел белого света и не наречен, — у него такая древняя и славная кровь, столько мудрых волхвов и отважных воинов из полуденных и полуночных краев стоит за ним, что он станет князем даже раньше, чем родится.

— Окропляю я сей кровью оружие ваше, мужи полянские, и твое, Аскольд, Диров сын! — приговаривала Дивляна, обрызгивая из чаши жертвенный камень и идол Перуна, возле которого лежала туша быка. Оружие воинов давно было унесено от днепровских круч, но она, закрыв глаза, мысленно видела его и пересылала вдаль свое благословение. А люди, тоже закрыв глаза, следовали за ней, и их призыв сливался в могучую реку, которую сила Огнедевы направляла верным путем. — Отец наш Перун, воин небесный! Стань среди нас и прими дары наши! Даруй нам мощи для брани кровавой, дай крепости оружию нашему, дай силы стояти на рати крепко, разить ворога неустанно!

— Даруй! — повторяли за ней старики, мужчины, подростки и даже женщины, и казалось, что из единой груди вылетает этот призыв и уносится прямо туда, где принимает жертвенную чашу Отец Грома.

Ветер дул в лицо Дивляне, и ей приходилось говорить все громче. Под конец она почти кричала, не поняв сперва, почему продолжение обряда стóит ей все больших и больших усилий. А потом открыла глаза и вскрикнула. Перун был перед ней — виднокрай обложили темные тучи, с вершины горы казавшиеся такими близкими, и она уже видела в них золотые змеи молний, точь-в-точь такие же, как в бороде могучего воина, говорившего с нею во сне…


Горизонт затянуло серой завесой, где-то вдали погромыхивало, но Аскольд, даже безотчетно смахнув со щеки первую каплю дождя, не поднял глаз к небу. Ему было не до того — из-за леса показались деревлянские полки. Аскольд различал фигуры нескольких воевод — он узнавал их по кольчугам, шлемам, ярким плащам, — но понять, который из них Мстислав, на таком расстоянии не мог. Вот бы старый пес взял с собой в битву обоих сыновей, тогда, бог даст, удастся разделаться со всеми троими сразу и не придется потом ловить по лесам. Отрубив голову роду деревлянских князей, он легко сможет присвоить их права, и бегство подлой Ведицы, сделавшее его родичем Мстислава, в этом поможет. Теперь не только Борислав — наследник Аскольда, но и Аскольд — наследник Мстиславова рода! Он даже несколько повеселел от этой мысли. Старый деревлянский волк сам вырыл себе яму и вот-вот в нее рухнет.

Ветер усиливался, трепал бороды, подолы рубах, стяги, срывал с голов шапки. Красные плащи деревлянских воевод развевались, как пламя. Аскольд свой плащ уже снял, и его в ряду войска почти нельзя было отличить взглядом — только по кольчуге и шлему византийской работы. «Хорошо, что не жарко, — отметил мысленно Аскольд. — И солнце не слепит глаза».

Он заранее знал численность деревлянского войска, но все же сердце сжималось, когда он глядел, как Мстиславова рать заполняет поле — все новые и новые вереницы людей выбегали из леса, копья в их руках стояли, будто поздней осенью лишенный листвы березняк, когда издалека видишь сплошной частокол белых стволов. Он оглянулся на свое войско: оно тоже было достаточно многочисленным, а главное, стояло ровными рядами, держа перед собой щиты, и вид его внушал уверенность. Князь мельком зацепил взглядом лицо Хорта: воевода хмурился, но в чертах его отражалась непреклонная решимость.

Деревляне приближались, выстраиваясь на ходу: видимо, Мстислав боялся, что поляне ударят по ним, не дав выстроиться, и потому не останавливался. Аскольд поначалу думал, что деревлянский князь захочет перед боем переговорить с ним, хотя бы ради обычая, но Коростеньский волк решил обычаем пренебречь. Им обоим все было ясно: каждый из них давно мечтал уничтожить соперника, и теперь судьба дала законный предлог. К тому же сами боги будто подталкивали их к скорейшему началу битвы: Перун грохотал в небе громами, словно ему не терпелось начать сражение. И в каждом войске думали, что бог-воин на их стороне. А свежий запах грозы будоражил, грохот грома наполнял дрожью и лихорадочной отвагой, порывы ветра подталкивали: ну же, вперед! Казалось, сделай только шаг — и дующий в спину ветер сам понесет, будто лист, с неудержимой силой.

Когда деревляне приблизились менее чем на пятьдесят шагов, воевода Хорт, в последний раз глянув на князя, взмахнул рукой. Раздался рев боевого рога — и второй ряд ратников выпустил разом сотни стрел. Толку от этого почти не было — даже с поправкой на ветер мало кто из лучников сумел поразить противника. Деревляне ответили тем же, но им пришлось целиться и стрелять на ходу, поэтому почти вся туча их стрел упала в стороне и не более десятка засело в щитах первого полянского ряда. Но и стрельба производилась больше ради обычая: князья понимали, что при таком ветре исход сражения будут решать топоры, мечи и копья.

Деревляне закричали на бегу, завыли по-волчьи. Вблизи стало видно, что почти весь первый ряд одет в звериные шкуры — волчьи, медвежьи, рысьи. Звериные морды лежали на головах, будто шеломы, скаля пожелтевшие зубы навстречу врагу. Это были те самые деревлянские оборотни, о которых в окрестных племенах ходило столько слухов. Среди полян тоже имелось немало умелых воинов, которые одолевали в единоборстве зверя и имели право носить в бою его шкуру, но деревляне придавали этому особое значение и верили, что дух убитого зверя вселяется в них и помогает в бою, позволяет не замечать боли, награждает звериной яростью, неутомимостью и бесстрашием. Их вопли, вой, рев вплетались в порывы ветра и грохот грома над лесом, и от всего этого закладывало уши. Но даже если поляне и дрогнули в душе, никто не отступил ни на шаг, сомкнутые щиты не шелохнулись.

И только когда до бегущих деревлян оставалось не более десятка шагов и между рядами уже сверкали, будто молнии, пущенные копья, первые ряды не выдержали напряжения и подались вперед. Последние несколько шагов поляне пробежали навстречу врагу, несмотря на приказ князя не двигаться с места и стоять скалой, о которую разобьется эта прибойная волна. Аскольд даже тряхнул кулаком в ярости, но злиться было поздно. Он уже видел перед собой самого Мстислава — красный плащ тот успел снять, чтобы не стеснял движений, но его лицо и седоватую бороду Аскольд хорошо различал под козарским шеломом — и устремился к нему.

Две волны встретились, схлестнулись и слились. Первые ряды схватились, топоры обрушились на щиты, копья ударили навстречу друг другу, и тут же раздались первые крики боли, первые тела повалились под ноги, мешая бегущим, тем, кто только стремился сойтись с врагом вплотную. В общий шум добавились треск деревянных щитов, лязг железа, и грохот стал поистине нестерпимым, но мало кто это замечал: жизнь каждого сосредоточилась на острие копья, на лезвии топора, который он видел на расстоянии вытянутой руки перед собой, а то и ближе. Взлетали и опадали топоры, глухо ударялись о щиты мечи, все больше ярко-красных кровавых пятен мелькало на светлом полотне рубах, на рыжей и бурой коже стегачей. Кровь заливала лица и бороды, брызгала и лилась на траву, тела валились, как стебли травы под косой. Сама Марена вышла на жатву, подсекая серпом колосья человеческих жизней, и смеялась, благодарная Перуну, который обеспечил ей такой богатый урожай.

А Перун ярился, будто стремился сойти с небес и принять участие в смертном пиру. Темно-серые тучи, несомые ветром, сомкнулись над головами, затянули редкие окошки в голубое небо. Ветер стал холоднее, потемнело, но каждому казалось, что это в глазах темнеет от смертной тени, которую Марена набросила на поле брани.

Когда вдруг хлынул дождь, каждый в первый миг воспринял его с облегчением, как желанное средство освежиться и промыть залитые потом, а то и кровью глаза.

Но еще несколько мгновений — и облегчение превратилось в ужас. Одежда намокла и потяжелела: стегачи, и без того не такие уж легкие, стали неподъемными, будто железные. Кожа промокала не так быстро, но мокрая трава скользила под ногами, и ни одного движения нельзя было сделать уверенно. Дождь хлестал как из ведра: струи воды заливали лица, слепили глаза, и каждый уже отмахивался своим оружием почти вслепую, стоя на месте, чтобы не потерять равновесия на первом же шаге. Те, у кого уцелели хотя бы обломки щитов, прикрывали ими головы сверху, но и они скользили, падали на колени, пытаясь достать противника.

Не пощадила стихия и князей. Аскольд сошелся в поединке с Мстиславом, но продолжался тот считаные мгновения — до дождя. Аскольд успел, пользуясь временным ослеплением противника, сделать удачный выпад и задел концом клинка плечо Мстислава, но острие лишь чиркнуло по колечкам кольчуги, зато сам Аскольд чуть не упал — подошва поехала по мокрой траве. Мстислав попытался достать его топором, однако промахнулся, лезвие ударило в землю, и сам деревлянский князь, держась за рукоять, остался бы беспомощной жертвой, дожидающейся удара по спине или по шее, если бы его не прикрыли щитами кмети. Мстислав успел высвободить топор, перехватил рукоять, повернулся, шагнул к Аскольду… и при первом же шаге неловко ступил в выбоину в земле, не видную под травой, поскользнулся, упал… Встал, с помощью тех же кметей, сделал, хромая, два-три шага. И остановился, поняв, что сражаться не способен. Он не был ранен, но боль в стопе, тяжесть мокрого снаряжения, потоки воды, струящиеся по лицу и мешавшие дышать, делали продолжение схватки почти невозможным. Идти биться дальше было бы самоубийством.

Кмети прикрыли его сомкнутыми щитами, Мстислав отошел назад. Раздался рев рога, призывающего отступать, и тут же его призыв подхватил рог со стороны полянского войска. Оба князя уже жалели, что ввязались в сражение, не дождавшись прояснения в небе. Битва под дождем могла привести только к лишним потерям, но едва ли к победе какой-либо из сторон. Два войска разошлись, каждое искало укрытия от стихии в лесу со своей стороны. На мокрой истоптанной траве, поливаемые дождем, остались лежать мертвые тела, оброненное оружие, разбитые щиты. Раненые пытались ползти, цепляясь окровавленными пальцами за скользкую мокрую траву. А Перун все грохотал в небе, не желая успокоиться, будто никак не мог унять своего гнева и насытить ярость…

Слишком сильное сопротивление пришлось ему преодолевать в этот раз: богиня Марена уже считала своей добычей желанную жертву — полянского князя Аскольда, отданного ей могучей ворожбой, и выпустила его из рук с большой неохотой. Надолго ли?

Глава 7

Гроза через некоторое время утихла, но дождь шел до самого вечера. Укрывшись в лесу, поляне кое-как поставили шатры на прогалинах и прямо между деревьями, а большинство спряталось под ветвями елей, в кустах, наскоро соорудив шалаши и накрывшись плащами. Раненых кое-как перевязали, пожевали хлеба из котомок. О кострах и горячей каше пока говорить не приходилось.

В войске шли разговоры о том, что Перун гневается. Хотели спросить совета у волхвов — Судимера и Обрада, но те исчезли куда-то, будто их дождем смыло. Аскольд сидел в шатре вместе с Хортом и боярами и ждал прояснения. Если наутро погода наладится, он намеревался снова начать битву. Люди толковали о приметах — наладится ли к утру погода, но больше старались угадать волю Перуна — чем он так разгневан, что не дает сражаться? Опять начались разговоры о жертве — напрасно все же не принесли ее перед походом! Богов заставлять ждать да кормить одними обещаниями — себе дороже выйдет!

— Если Перун потребует жертву, я без раздумий отдам ему самое дорогое, лишь бы он позволил полянам победить, — ответил Аскольд, когда боярин Зареня намекнул ему на это.

Зная, как неохотно князь приносит жертвы, люди удивились. Они удивились бы еще больше, если бы узнали, что он имеет в виду под «самым дорогим».

Но уже к утру все изменилось, о жертвах больше не заговаривали. Среди ночи явились Судимер и Обрад — промокшие до нитки, похожие не то на водяных, не то на леших со своими длинными волосами, слипшимися от воды бородами и в потемневших от влаги накидках из конской шкуры. Оказывается, ходили они ни много ни мало к деревлянскому стану, где держали совет с волхвами Мстислава. Те тоже не сомневались, что сам Перун воспретил князьям сражаться, послав эту грозу. А стало быть, тем следовало договориться если не о мире, то хоть о перемирии до тех пор, пока воля богов не будет выяснена. Более того, Судимер и Обрад виделись с самим Мстиславом, который изъявил согласие на переговоры и наутро обещал ждать Аскольда на том самом поле.

По первому побуждению Аскольд ответил «нет», но старейшины убедили его согласиться. По войску уже разошлись слухи о гневе Перуна, и никто не пойдет в битву, неугодную Богу Воинов.

— Какой гнев, мы ведь не разбиты! — возмущался воевода Хорт, обходя стан и пытаясь убедить людей, что битва лишь просто отложена. — Перун не дал нам победы, но и деревлянам ее не дал! Завтра он будет на нашей стороне!

— Перун портки спустил да окатил нас! — выкрикнул кто-то возле одного из костров, и кругом раздался дружный смех. — Вот мы и разбежались с поля, будто курицы мокрые! Ни победы, ни гибели славной не дает Перун князю нашему, видать, плюнул на нас совсем!

Даже если заставить ратников взять оружие в руки, вряд ли удастся дать им боевой дух и уверенность в победе, если они убеждены, что сам Перун запрещает это сражение. Хуже того, воспротивься Аскольд переговорам — и его собственное войско в душе встанет на сторону Мстислава, который уважил волю Перуна и дал согласие на перемирие. Это сначала — в душе. А потом?

Несмотря на все свое упрямство, Аскольд не был дураком и понял, что придется уступить.

— Но у меня нет времени! — поначалу старался он убедить старейшин и воевод. — Со дня на день могут прийти русь и кривичи! Если я до тех пор не разделаюсь с Мстиславом, я окажусь как зерно между двух жерновов! И вы все со мной! У нас нет времени с деревлянами меды распивать!

— Так, может, удастся того… отложить, — намекнул Избыгнев. — Может, сперва с кривичами разберемся, а деревляне куда от нас уйдут? Уж пять веков сидят тут, так и еще посидят.

— А что, если старый хрен прослышал о руси? И теперь нарочно тянет время, дожидаясь, пока они подойдут? Тогда ему и не понадобится ничего делать, не надо будет воевать, посылать в бой своих людей и сыновей! Он просто подождет, пока русь разобьет нас… то есть мы разобьем русь, — поспешно поправился Аскольд, будто не допускал мысли, что может не устоять против северных врагов. — Все равно после победы мы будем обескровлены, и они возьмут нас голыми руками! Я не могу идти в бой, оставив за спиной деревлян! Это верная смерть, как вы не понимаете?

— Понимаем, княже. — Избыгнев переглянулся с остальными и вздохнул. — Против двоих одному не устоять. Если стравить их не выйдет, стало быть, с кем-то одним примириться надо.

— Примириться? — Аскольд поднял брови, будто не верил, что услышал такую глупость. — С кем? С этими волками, которые украли мою сестру и хотели украсть мой стол? Хотели сесть вам на шею? Или с кривичами, которые называются моей родней, а сами нарушают самые основы родового закона и предательски нападают на меня?

— Ну… так или иначе… Кто нам будет поваднее[13], с тем и…

— Если ты не примиришься с кем-то из них, княже, то они примирятся между собой, — подсказал Судимер. — Не помогай твоим врагам договориться против тебя. Иначе ты сам погубишь и себя, и все племя полян. Боги вручили тебе власть над ним, чтобы ты защитил твоих детей, стал для них земным Перуном, мечом и щитом в его руках.

Аскольд угрюмо промолчал. В памяти его всплыли обрывки русинских сказаний, которые он еще в детстве слышал от отца: подвыпив на пирах, князь Дир путано принимался пересказывать предания далекой северной родины. И в этих преданиях настоящим героем, носителем высшей доблести становился тот, кто сам решал свою судьбу и с открытыми глазами делал шаг навстречу верной смерти, своей отвагой приобретая славу в веках. И чем больше крови при этом проливалось, тем больше ему доставалось славы. Про спасение каких-то там племен в тех сагах ничего не говорилось.

Но пока он стоял во главе полян, ему приходилось считаться с их мнением. А иначе кто он? Наконечник копья без древка недалеко улетит. Его старшая дружина и волхвы стояли за переговоры с Мстиславом, который из двух врагов был ближе, а без их помощи ему не удастся убедить войско в необходимости сражаться.

Хмурое, влажное утро застало князя Аскольда вновь на том же поле. К счастью, дождь смыл, а утренняя свежесть приглушила тяжелый, отвратительный запах, неизбежно повисающий над полем смерти. С самого рассвета ратники с обеих сторон под присмотром волхвов убирали мертвые тела — некоторые из них за ночь уже были обгрызены лисицами и разорваны волками. Истошно крича, прыгали по полю вороны, не желали улетать прочь, даже когда их гнали, а садились неподалеку и ждали, не уйдут ли люди, не удастся ли вновь подобраться к сладкой добыче? Поляне и деревляне, занятые уборкой трупов, поглядывали друг на друга хмуро: кроме обычной вражды, они теперь видели в противниках виновников Перунова гнева.

Когда явились князья, тела уже были убраны, только валялись везде обломки щитов, разные части потерянного снаряжения. Мстислав пришел сам, только опирался на посох и на руку своего старшего сына Доброгнева. Высокий худощавый мужчина лет тридцати с продолговатым лицом и узкой бородкой совершенно не походил на отца. Внимательные глаза, высокий лоб, прорезанный морщинами, тревожный взгляд делали его даже старше на вид, и почти не верилось, что у Мстислава может быть такой взрослый сын.

Небо было затянуто серыми тучами, иной раз принимался моросить мельчайший дождь — даже не капли, а мелкая водяная взвесь, которой и не замечаешь, пока вдруг не обнаружишь, что весь вымок. От этого, а может, оттого, что боевой пыл был растрачен вчера и тогда же остужен сильным дождем, сегодня никто в бой не рвался. Даже сами князья-противники смотрели один на другого хоть и без дружелюбия, но и без ярости, скорее с досадой и тоской, как на до смерти надоевшую помеху, от которой так или иначе надо избавиться.

Они сошлись посреди поля. Каждого сопровождали воеводы, старейшины, волхвы. Все были в бронях и шеломах, но оружие оставалось в ножнах.

— Ну, здравствуй, князь Аскольд, Диров сын! — первым поздоровался Мстислав. Голос его звучал хрипло — сорвал вчера в битве, — и видно было, что на эти переговоры его тоже привела необходимость, а вовсе не избыток дружеского расположения к противнику.

— Здравствуй, князь Мстислав! — Аскольд, как младший годами, не столько поклонился, сколько обозначил поклон, подчинившись обычаю. — Передали мне, что хочешь ты со мной говорить.

— А ты со мной не хочешь? — Мстислав выразительно глянул на него. — Или нам с тобой и поговорить не о чем?

— С теми, кто в полянские пределы вторгается, будто волк в овчарню, мне говорить не о чем, — надменно ответил Аскольд.

— Да ты не только врагов, ты и гостей дубьем встречаешь! — злобно отозвался деревлянский князь. — Или не ты закон гостеприимства нарушил, когда сына моего в Киеве избил и пленил? Он к тебе с торговыми делами пришел, без дружины почти, без оружия…

— А на Рупину ты как зимой пришел? Без оружия? Только с коробами, чтобы мою дань собирать?

— Полно вам обиды перебирать, князья! — остановил их деревлянский волхв Далибож. — Перун дал вам знак, а вы не слушаете.

Мстислав с усилием проглотил слова, вертевшиеся на языке, и немного помолчал. Аскольд тоже молчал и готов был молчать так хоть весь день: он с Мстиславом говорить не собирался.

И деревлянский князь снова начал первым:

— Говорят волхвы, будто волю Перуна мы с тобой нарушили, что на рать пришли. Слышал я, что другая туча грозная на тебя с полуночи надвигается: идут кривичи да русь, погибели твоей ищут. Это правда?

Аскольд промолчал, лишь с досадой отметил про себя: все знает, гад! И кто только разболтал? Хотя даже и не ходи по Днепру торговые гости, едва ли можно утаить такие важные новости от племени, живущего всего в трех днях пути от Киева.

— Стало быть, правда. — Мстислав понял его молчание. — И сказали мне волхвы, — он оглянулся на Далибожа, будто сам слабо верил услышанному, — что негоже нам, полянам и деревлянам, воевать между собой, когда полуночные племена сюда ратью идут. Ведь и поляне, и деревляне, и бужане, и дреговичи — все мы одних дедов внуки, все от старинного дулебского корня свой род ведем. И запали мне в сердце те слова. Стыдно мне будет на Том Свете перед дедами ответ держать, когда спросят, как попустил я, чтобы чужие племена полуночные братьев наших полян пленили и погубили. Коли пришла такая беда, туча черная, то надобно нам прежние раздоры позабыть и вместе злого врага встретить. Коли займут Киев русь и кривичи, то и нам в стороне не отсидеться. Мой сын — теперь зять твой, и нам закон родовой велит за ваши обиды оплачивать, будто за свои.

Аскольд поначалу смотрел на него в изумлении. Да скорее камень со дна всплывет, а лебяжье перо утонет, скорее курица петухом закричит, а петух яйца примется нести, чем деревляне и поляне вспомнят о своем общем происхождении и признают друг друга братьями! Все так, они, а с ними бужане и дреговичи, действительно происходят от разных ветвей древнего племени дулебов, да и в языке, обычаях и всем обиходе их почти нет различий. Но именно то, что они внуки одного деда, и заставляет их уже не первый век ожесточенно бороться за первенство. Аскольду было бы легче помириться с русью или кривичами, с которыми он пока еще ничего не делил, чем с застарелым, привычным врагом, перечень обид на которого длиннее, чем сказание о поединке Сварога со Змеем. И он скорее съел бы свою шапку, чем поверил, что в Мстиславе заговорила старинная дулебская кровь. Нет, не на того напали!

А потом лицо его прояснилось: он все понял. Дело действительно было в родстве, и не столько старом, сколько новом. Мстислав уже видел в Киеве и полянском княжении законное наследство своего сына Борислава и вовсе не хотел, чтобы его имущество и земли прибрали к рукам русь и кривичи! И оказаться лицом к лицу с этими новыми могущественными врагами после своей победы над Аскольдом он тоже не хотел. Ведь и он будет так ослаблен борьбой с киевским князем, что не сумеет отстоять вновь завоеванное. Но подпускать к дележу кривичских и русских князей Мстислав не собирался, поэтому и стоял сейчас на этой истоптанной мокрой траве, невольно ежась под порывами холодного влажного ветра. У него оставался один выход: объединиться с Аскольдом, совместными усилиями отбросить новую беду, а потом уж вспоминать старые обиды и со временем разрешить давнее соперничество в свою пользу. Ведь чтобы заключить с ним сейчас союз, все-таки больше нужный Аскольду, чем Мстиславу, киевский князь должен будет признать брак Ведицы с Бориславом и все его последствия.

Поведение Мстислава перестало быть загадкой, и Аскольд даже ухмыльнулся про себя. Ишь как заговорил старый волк! Родство вспомнил, дулебских дедов! А на самом деле боится, как бы добыча в чужие руки не уплыла!

Мстислав увидел эту ухмылку, насупился, его лицо потемнело, будто тучи в небе. Он и сам чувствовал себя достаточно глупо и не собирался терпеть насмешек.

Аскольд понял по его лицу, что еще одно слово — и деревлянский князь повернется и уйдет. И будь что будет! А он, Аскольд, после его ухода останется один на один с кривичами и русью. И слава Богу, если Мстислав не предложит мир и дружбу им! И тогда… Ему живо представилось, как деревляне, кривичи и русь передерутся над его могилой, перервут друг другу глотки, чтобы он мог порадоваться с того света. Но кто бы ни победил, его, Аскольда, род прервется и память о нем исчезнет с земли. Ему вдруг стало жаль себя, своего еще не родившегося сына, отца, дух которого никогда не порадуется внуку-наследнику, — хотя бы из Валгаллы. Нужно было выиграть время. А для этого… принять глупую Мстиславову игру.

— Истину ты сказал, княже Мстиславе, — медленно проговорил Аскольд. — Негоже внукам общих дедов свой корень забывать, ратью друг на друга идти, родную кровь проливать и тем врагов своих радовать. Сам Перун нас наставил, и ты, годами старший и умудренный, раньше меня его понял.

Аскольду с трудом давались эти смиренные слова, а его крепкая шея сгибалась так же плохо, как еловый ствол, но Мстислав зорким глазом оценил старания соперника, и его лицо смягчилось.

— Сами боги велят нам сперва кривичей и русь прочь отогнать, а потом уж… — начал Аскольд и запнулся, но Мстислав и бровью не повел, потому что сам думал точно так же: «…а потом уж». — Готов ли ты мир со мной заключить?

— А что еще между нами быть-то может, когда мы с тобой родичи? — с показным оживлением заговорил Мстислав, словно наконец-то все недоразумения между ними были устранены. — Ведь ты моему сыну зять, твоя сестра у меня в дому невесткой живет, все равно что дочь, и ты мне — будто брат! Так и положено нам жить, в любви и согласии, будто братьям. Так и деды наши издавна жили…

Это была неправда, но оба сделали вид, что все раздоры их племен — не более чем досадная случайность.

Старейшины и волхвы, с напряжением слушавшие беседу двух князей, словно очнулись, зашумели, заговорили. Стали обсуждать условия перемирия. Оба князя по-прежнему друг другу не доверяли, поэтому для надежности им требовался обмен заложниками. Мстислав согласился послать в Киев своего старшего сына — Борислава при нем не было, да и не решился бы он отдать в руки Аскольда того, кто теперь стал его законным наследником. А вот Аскольд удивил и своих, и чужих. У него не было никакой родни, кроме воеводши Елини — кому она нужна, старуха? — да ее сына Белотура, живущего в племени радимичей. Всю Аскольдову родню и семью сейчас составляли жена и дочь. И вот их-то он предложил Мстиславу в залог своей дружбы.

Мстислав ушам своим не поверил, когда услышал. Ему сразу вспомнились слова колдуньи Незваны: с уходом Ведицы из семьи Аскольд лишился половины своего счастья, вторая половина заключается в его жене. А полянский князь сам, собственными руками отдает врагу последнее свое счастье! Не обманула чародейка — ее ворожба отняла у соперника разум и удачу!

И еще раз он возблагодарил богов, что послушался Незвану и уговорил старейшин. Та предупреждала, что заморские враги Аскольда — русы со своим князем и его союзниками — очень сильны и что если именно они одолеют полян и сядут в Киеве, то взять над ними верх и отобрать добычу Мстислав не сумеет. С Аскольдом нужно покончить до прихода руси. И Мстислав теперь видел, что она права, — Аскольд был точно дерево с подмытыми корнями, готовое упасть от первого толчка. Ведь Аскольд отдавал в его руки гораздо больше, чем просто жену. Он отдавал и будущего сына, другого наследника, которого пока еще никак нельзя было отделить от княгини Дивомилы. Он жертвовал гораздо большим, чем Мстислав, у которого имелся, кроме Доброгнева, еще сын Борислав и внук Володимер. Не считая того потомства, которое появится со временем у Борислава и Ведицы. Но Аскольд передавал ему все будущее рода целиком. О таком деревлянский князь мог только мечтать, но без предсказаний и ворожбы Незваны заподозрил бы подвох. Уж слишком все складывалось для него удачно, видать, боги к нему лицом обернулись!

От радости не зная, на какой ноге плясать, Мстислав внешне ничем своих чувств не обнаружил, и договоренность была скреплена. Аскольд обещал немедленно послать за женой и дочерью, и через несколько дней должен был состояться обмен заложниками. Князья пожали друг другу руки, распили чашу пива под дубом, плеснув на корни и сделав самого Перуна послухом своей клятвы. А князь Мстислав при этом горячо молился в душе, умоляя Перуна сделать так, чтобы Аскольда убили в первой же битве с русью и кривичами. Тогда он, имея на руках всю родню соперника — женщину и детей, — без малейшего труда займет киевский стол, и в этом случае ему не так трудно будет отбить нападение с севера.


Из Киева Дивляну увезли ночью, тайком. Аскольд не решился сделать это при свете дня, на глазах у людей. Сколько ни объясняй народу необходимость союза с Мстиславом деревлянским, хоть охрипни — разве он что-то понимает? Толпа — чудище многоголовое, но безмозглое. Стоит какой-нибудь глупой бабе завопить, что их Огнедеву увозят на погибель, — и все пропадет. Толпа забурлит, сметет дружину и не отпустит княгиню. Теперь именно ее они считают чуть ли не своим главным воеводой, а все из-за того, что она в его отсутствие самовольно посмела устроить принесение жертв Перуну! Узнав об этом по возвращении, Аскольд пришел в ярость, но все те, кто рассказывал и кто слушал вместе с ним, были в восхищении, а по войску тут же полетел слух, что жертвоприношение спасло их всех от неминуемой гибели в поле, отвратило гнев Перуна в последний миг! И Аскольду пришлось притушить свой гнев, даже на людях для вида поблагодарить княгиню и обнять ее погрузневший стан. Но в душе он возненавидел жену еще сильнее. Досада и ненависть грызли его, как черная змея, угнездившаяся в душе, и чем больше радовался княгине и ее делам народ, тем глубже впивались и тем злее рвали ядовитые зубы. Она погубила все его усилия — если теперь полянам суждено победить, они станут считать это заслугой ее и Перуна, и заговаривать с ними о Христе будет так же бесполезно, как и ранее. Но открыто ссориться сейчас с женой и с Киевом Аскольд никак не мог себе позволить.

Сама Дивляна ничего не знала о замыслах мужа до тех пор, пока за ней не пришли. Миновала полночь, она уже спала, когда в дом вдруг явились несколько кметей и первым делом забрали и унесли спавшую на лавке Предславу, а уж потом перепуганная Снегуля разбудила Дивляну. Самого князя на ложе не было — он, так и не вернувшись из гридницы, не пришел ночевать. На вопросы кмети не отвечали, говорили только, что-де князь приказал княгине собираться и идти за ними, и она повиновалась, торопясь поскорее оказаться рядом с дочерью. Едва успела забрать из ларя верхний плат и мешочек с корнем травы солонокрес — главным своим оберегом, подаренным матерью перед замужеством. Их повели прочь со двора; девочка проснулась и захныкала, но няньке не позволили взять ее, Предславу нес Живень, а Дивляна едва поспевала за ним.

Только когда их усадили в лодью и повезли вверх по Днепру, Дивляне наконец разрешили взять к себе дочь. Славуня успокоилась, а княгиня словно очнулась: да что такое, не сон ли все это? Куда их везут — ее, Предславу и Снегулю? Но кмети отвечали все то же: князь велел. А от мужа Дивляна не ждала ничего хорошего. От страха и ночного холода ее пробирала дрожь, она куталась в шерстяной плащ, прижимая к боку завернутую в одеяло девочку, — держать ее на коленях мешал живот. Эта ночная поездка, таинственность — зачем? Знает ли хоть кто-нибудь в Киеве, что Аскольд велел их увезти? И куда?

Она тешила себя надеждой, что Аскольд, наверное, решил отослать семью в безопасное место, подальше от многочисленных врагов. Но что спрятать их он задумал у деревлян, ей никак не могло прийти в голову. Да и что же он сам не проводил? Не вышел, не сказал ничего, удачи не пожелал? Не предупредил заранее, не позволил собраться толком? Снегуля второпях и в темноте похватала какие-то тряпки, но Дивляна не была уверена, что у них с дочерью есть хотя бы сорочка на смену. Для нее, конечно, не было тайной, что Аскольд сильно охладел к ней в последние месяцы, но ведь она его жена, здесь его дети, и когда над всеми ними нависла смертельная опасность, можно, наверное, забыть глупые обиды! Она уже привыкла думать о детях, о двоих, хотя второй должен был появиться на свет только через несколько седмиц. И похоже, отца в этот день рядом не будет. Дивляна вдруг испугалась мысли: да увидится ли ее ребенок вообще когда-нибудь со своим отцом?

Ехали всю ночь, и под конец она заснула, кое-как устроившись с девочкой на дне лодьи, на узле с вещами, который нянька успела кое-как второпях собрать. А лодья все шла, кмети усердно налегали на весла.

Когда Дивляна проснулась, было уже почти светло и очень холодно. По сторонам реки тянулся лес — этой местности она не знала и даже не могла спросонья понять, далеко ли ее увезли. Но вот показалась какая-то весь на берегу — с реки видны были только зеленые дерновые крыши стоявших на мысу изб. Кмети стали править к отмели, откуда поднималась тропинка к избам. Там лежали несколько рыбачьих челнов. Понадеявшись, что сейчас им позволят обогреться, Дивляна приободрилась, поправила повой и убрус, который, наверное, ночью намотала криво, приподняла спящую девочку, потрогала у той нос — холодный совсем, как бы не простыла…

На отмели были люди. Человек десять или больше. Лодьи подходили все ближе. Дивляна глянула на отмель и вдруг замерла в изумлении, крепче прижав к себе ребенка. Ей бросилась в глаза фигура женщины, еще довольно молодой и стройной, — судя по одежде и волне темных, свободно распущенных волос, это была служительница Марены. Вид ее неприятно поразил Дивляну, сердце кольнуло предчувствие чего-то нехорошего, смутное воспоминание о чем-то неприятном и опасном.

Но тут же она бросила взгляд в лицо того, кто стоял возле волхвы, и от изумления забыла о женщине. Это был единственный знакомый ей здесь человек, но уж его-то она не могла не узнать. У самой воды, положив руки на пояс, их дожидался княжич Борислав, младший сын Мстислава деревлянского…


Утром князь Аскольд проснулся поздно. Лег он далеко за полночь, только когда лодья с княгиней ушла от пристани. Теперь сама тишина в доме казалась ему особенной, даже дышать стало легче. Впервые за много дней Аскольд повеселел. Бог оценил его стойкость вопреки всему и наконец помог: дела наладились, с Мстиславом заключен жизненно необходимый мир, теперь у него есть силы, чтобы одолеть русь и кривичей, а заодно он избавился от жены. Что бы ни случилось здесь, кривичские князья не получат ее.

Мстислав не скрывал своей радости оттого, что в его руках окажется киевская княгиня. Возможно, он и не захочет ее возвращать, когда все это кончится, и у Аскольда появится законный предлог для того, чтобы не принимать жену снова в дом.

Но не успел он выйти в гридницу, как ему снова напомнили о Дивляне. Жена калеки Воибора явилась с теплым пирогом в полотенце и, мимоходом поклонившись князю, встреченному во дворе, устремилась к двери истобки. Он едва успел ее окликнуть:

— Куда ты?

— Княгине-матушке пирог принесла! — Женщина обернулась. — Спекла с утра, дай, думаю, матушке нашей поднесу! Уж как мы благодарны ей, как рады, спасительница она наша!

— Челяди отдай. Пусть Кудеря примет, — подавляя досаду, велел Аскольд, но в душе шевельнулось нехорошее предчувствие.

— А что же княгиня? Позволь поклониться ей — или она не встала? Здорова ли голубушка наша? — На простодушном лице бабы отразилось живое беспокойство.

И эта туда же! Почему им всем столько дела до этой женщины? Почему никто не спросит, здоров ли он, Аскольд?

— Не встала. Она… ей неможется, — вынужден был солгать князь, надеясь, что всем известное положение жены поможет объяснить, почему она не выходит, и держать всех этих баб на расстоянии.

— Ой, матушка моя! — Воибориха взмахнула руками, в которых бережно держала пирог. — Не началось ли? Что с ней, Кудеря? — обратилась она к челядинке, ответственной за хранение припасов, в это время вышедшей из сеней.

Та хотела что-то ответить, но, перехватив свирепый взгляд князя, осеклась. Сказать ей было нечего — она, разумеется, знала, что ночью княгиню увезли из дома, но понятия не имела, что и кому можно об этом говорить.

— Пирог прими, — распорядился князь. — Для княгини. А ты, баба, ступай восвояси, не беспокой ее.

Воиборова баба отдала приношение, поклонилась сеням и ушла, но по ее озабоченному лицу Аскольд понял, что неприятности далеко не кончились. Тем не менее он постарался не подать вида и отправился в гридницу — там собирались старейшины, обсуждая подготовку к грядущим сражениям. Когда он вошел, они как раз толковали о новом принесении жертв. Избыгнев доказывал, что ввиду тяжести обстановки нужно уважить Перуна как следует и принести ему человечью голову, а жрецы отвечали, что на такое нужно сперва спросить волю самого Перуна — действительно ли он этого желает. Аскольд сел на свое место и невольно поморщился. Человеческого жертвоприношения он ни в коем случае не допустит… Вот разве что… Нет, женщина не годится. Перуну подносят мужчин, парней или иногда молоденьких девиц — если стоит тяжелая засуха и выходит, что отмыкающему небесные воды требуется жертва-невеста. Правда, такая женщина — иное дело… Но удастся ли убедить жрецов, что Перун жаждет заключить в объятия свою возлюбленную дочь?

За разговорами о снаряжении полков он почти позабыл о жене, но через какое-то время на пороге вдруг встала старая воеводша Елинь. При виде ее у Аскольда защемило сердце. Тем более что старуха смотрела прямо на него.

— Здравствуй, княже. — Она поклонилась, и старейшины, заслышав ее голос, прервали разговор и стали оборачиваться. Женщине нечего было делать в гриднице, и раз уж она пришла, значит, есть причина. — Прости, что тревожу, от важных дел отрываю. И вы, мужи нарочитые, простите. Куда жена твоя подевалась, княже? И в доме ее нет, и никто не видал. Челядь молчит. И Славуня пропала, и няньки ее нет нигде.

Старейшины разом повернулись к князю и уставились на него в ожидании ответа. А он вдруг понял, что ему совершенно нечего сказать. Елинь Святославна пристально смотрела на него, и язык не повиновался, на ум не шло подходящей лжи. Жена пошла прогуляться — так должна ведь вернуться. Уехала… куда уедет женщина на самом пороге родов? Какие-нибудь жертвы Рожаницам приносить — так эти дела старая Елинь знает гораздо лучше его.

— Как это — нет? — Он с усилием нахмурился, отчаянно боясь того, что его удивлению не поверят. У него вдруг появилось ощущение, будто он обокрал всех этих людей — весь Киев, все племя полян, и в душе зайцем дрожал страх вора, который вот-вот будет схвачен за руку. — Куда девалась?

— Я тебя о том же спрашиваю.

Аскольд решительно встал и направился вон из гридницы — главным образом для того, чтобы выиграть еще немного времени. Запоздало он сообразил, что избавиться от жены еще не главная трудность — гораздо труднее будет объяснить ее исчезновение всем этим людям! Они видят в ней залог своего благополучия, свою богиню и заступницу. Даже ему, князю и ее мужу, они не позволят самовластно распоряжаться Огнедевой. По сути он украл величайшую драгоценность у каждого из этих людей. Он князь… но их много. И без них он ничто.

Во дворе толпилось почему-то много людей — мелькнуло озадаченное лицо Воибора рядом с его бабой, по виду которой было ясно, что именно она заварила всю эту кашу. У самого порога стоят рядом Годослава с Гусляной, три или четыре Угоровны, Боживекова баба со всеми невестками и внучками, еще кто-то…

При виде князя все встрепенулись, загомонили, на сотню голосов задавая один и тот же вопрос, на который у него не было ответа. Поэтому Аскольд сделал вид, что не замечает их. Он шел через собственный двор, как через поле битвы, и в мозгу билась одна мысль: «Что делать? Как оправдаться? На что свалить?» Спиной он чувствовал пристальный взгляд бабки Елини и запоздало пожалел, что не приказал увезти и ее тоже. Тогда некому было бы спрашивать с него ответа, а остальному Киеву можно было бы сказать, что княгиню с дочерью увезла старуха — прятать от ворогов! Но раньше не подумал, а теперь эта ошибка может дорого ему обойтись!

Под сотней взглядов он заставил себя перешагнуть порог собственной избы — и споткнулся. По толпе пролетел крик, будто князь у них на глазах сорвался с обрыва в Днепр. Уцепившись за косяки, Аскольд сумел удержаться на ногах, но после озаренного солнцем двора в избе казалось слишком темно, и он ничего не видел.

— Княгиня! Жена! Домагостевна! — выкрикивал он, бессмысленно переходя из одного угла в другой, от лавки к лавке, от божницы к печке, от женина ларя к занавеске возле ложа, и это было похоже на какую-то колядошную игру.

Как будто без него челядь и старая воеводша не могли найти княгиню в собственном доме! Как будто женщина на последнем месяце беременности стала бы прятаться за ларь, чтобы подшутить над домашними!

— Где ты? Выйди!

Никого он, разумеется, не нашел — ни жены, ни дочери. Несколько баб, а с ними Избыгнев, прошли вслед за ним в избу и теперь в изумлении переводили взгляды с князя на Кудерю. Челядинка, если ее спрашивали о княгине, мотала головой, но, судя по тому, с каким ужасом она смотрела на хозяина дома, его поведение изумляло ее не менее исчезновения хозяйки. Дело было нечисто.

— Где жена моя? — грозно приступил к Кудере сам Аскольд. — Где княгиня? Вышла куда?

Баба только бессмысленно открывала рот, будто рыба на суше. В ее испуганно вытаращенных глазах читалось: князюшка помешался! Что она могла сказать, если князь задавал ей вопрос, ответ на который только сам он и знал?

— Я уже челядь всю опросила, — подала голос Елинь Святославна. — Не знает никто. И она сама не могла уйти, мне не сказавши.

— Уж не того… не умыкнули ль ее… — промолвила Годослава, переглядываясь с подругами.

— Уж не деревляне ли? — ахнула Воиборова баба и тут же завопила: — Деревляне княгиню нашу украли! Люди добрые! Украли солнышко наше красное, увезли злые вороги! Да и с дочерью!

Народ загомонил. Теперь уже все старейшины выбежали из гридницы и, протолкавшись сквозь толпу баб и прочих, собрались возле князя.

— Никак правда?

— Да не может быть!

— Почему это не может? Они, деревляне…

— Да ведь мир у нас!

— Какой это мир! До следующей драки!

— Да как бы они украли ее? Из дома? Что же, тут и людей нет? От мужа спящего из-под бока?

— А княжича своего как увели? Оборотни они!

— Оборотни княгиню украли!

Поднялись вопли и плач, женщины причитали, так что мужчины едва могли расслышать друг друга, хотя стояли лицом к лицу и кричали во все горло. Старейшины были потрясены не меньше женщин, и особенно горячились те, кто был против перемирия с Мстиславом.

— Вот они, деревляне ваши! — кричал Братилюб, потрясая кулаками. — Вот вам мир! Говорил я! Лучше с волками лесными мириться, чем с деревлянским отродьем! Веди нас на Мстислава, княже!

— Веди нас! Веди! — снова требовали киевляне, на лицах которых отражались гнев и решимость.

Все были так возмущены вероломством недавнего противника, что забыли, а с чего, собственно, вздумали с ним мириться?

— Стойте, стойте! — немного опомнившись, попытался унять их Аскольд. — Ведь сам Мстислав по уговору заложников мне пришлет!

— Не пришлет! Обманет!

По спине пробежал холодок: а вдруг и правда обманет?

— Но ведь богами клялся Мстислав, что пришлет мне в залог сына своего старшего! — кричал Аскольд, стараясь одолеть общий шум. — И сами вы, и жрецы послухами были, наши и деревлянские! Если обманет, земля не сносит его, проклятого!

Народ приумолк, прислушиваясь к его словам. Как оказалось, к несчастью.

— Был уговор, — подтвердил Держава. — Но ведь и ты, княже, ему заложников обещал. Кого?

Повисла тишина, накрывшая Аскольда ужасом гораздо более сильным, чем недавний крик. Кого он обещал Мстиславу? И что он теперь мог сказать? Тебя, Держава? Тебя, Избыгнев? У Мстислава семья не слишком велика, но все же — жена, сыновья женатые, внуки… А у него, Аскольда, кто? Старуха Елинь — кому она нужна? Хоть и знатного рода, да сама помрет не сегодня завтра. Остается жена…

— Я не обещал ему залога, — собрав все самообладание, холодно ответил Аскольд. Ему было уже все равно, насколько правдоподобно это звучит: если не поверят — больше прикрываться нечем. — Это не я собрал на него войско, а он на меня. И это он должен был мне заложников дать в знак своей готовности соблюдать мир. Но он говорил одно, а думал другое. И решил сам раздобыть себе заложников — мою жену и дочь.

— Так веди нас на Мстислава! — после мгновенной заминки потребовал Воибор, будто напомнил о случайно забытом, и решительно взмахнул здоровой рукой.

— Веди! Веди! С нами Перун! С нами Перун за дочь его! — заревели вокруг сотни голосов, так что Аскольд едва не оглох.

Закрыв глаза, он ждал, когда рев стихнет.

— Мы не можем сейчас биться с Мстиславом, — напомнил он, почти не надеясь, что его услышат. — У нас на пороге русь.

— Как это — не можем? А княгиню отдать можем? — закричали опять со всех сторон. Люди не могли поверить, что князь не хочет идти вызволять собственную семью. — Русь, не русь — не оставлять же ее деревлянам!

— Без Огнедевы не будет удачи! Не даст Перун!

— И русь не одолеем!

— Пропадем!

— Если придется биться с деревлянами и русью разом, тогда пропадем! — гаркнул Аскольд, выведенный из терпения их тупой горячностью. Голос его сорвался, и дальше он продолжал гораздо тише и сипло: — Мужи вы зрелые или мальцы беспортошные? Не можем мы одной рукой с русью сражаться, другой — с деревлянами! Нужен мир с Мстиславом — хотя бы пока русь не разобьем! Нужна ему княгиня — пусть будет у него! Иных разобьем — и ее вернем! А пока нет нам от бога позволения биться с Мстиславом!

В дальних рядах толпы стояли ропот и галдеж: люди переспрашивали, не разобрав слов, не верили, что именно он это говорит. А старейшины молчали, недоуменно переглядываясь. На лицах были изумление, возмущение, недоверие и растерянность. Аскольд видел, что если не все, то некоторые догадались: княгиня вовсе не похищена.

— Ступайте, люди, по своим домам, — осипшим голосом велел он, устав от всего этого. — Русь на пороге. Не до женщин сейчас…

Никто ему не возразил, и Избыгнев послушно попятился, дав знак остальным: расходитесь. Аскольд мог бы надеяться, что одержал победу, но торжества не было. Наоборот, его опасение и тревога все росли. Нарочитые мужи пошли прочь, еще не переговариваясь, но обмениваясь многозначительными взглядами. За ними повалила и вся толпа. Аскольд мог бы испытать облегчение, но даже глупые бабы, уходя, смотрели на него так, будто он у них на глазах превратился в волка… или умер…

Наконец двор почти опустел, остались только свои кмети и челядь. Тиун и Кудеря так и стояли возле двери жилой избы.

— И чтоб ни слова никому! — грозно бросил им Аскольд, заходя внутрь.

Баба тут же мелко закивала, однако в глазах ее виднелась уверенность: это не поможет.

На княжьем дворе наступила тишина, но киевские горы забурлили. Мгновенно разнесся слух: князь продал княгиню! Отдал Мстиславу деревлянскому! А все потому, что она заступалась за народ и богов! Недаром князь не хотел приносить жертву Перуну, а она принесла! Она спасла войско! Позволила сыновьям и мужьям вернуться живыми, вымолила их у Перуна и Марены! А князь за то невзлюбил ее! А теперь она в плену! Будто Леля у Кощея…

Народ был напуган не меньше, чем в памятную ночь, когда якобы напали деревлянские оборотни, чтобы унести из плена княжича Борислава. Но нынешняя потеря была гораздо страшнее. Князя вслух обвиняли в том, что он отдал врагу Огнедеву и тем обрек все племя на гóре — без нее, своей любимицы, боги не дадут удачи. Все разом вспомнили, как неудачлив их князь был ранее: и дети у него не жили, и жены умирали, и неурожаи выпадали один за другим, и от окольных племен обиды терпели…

— Она и хлеб нам принесла, и деточек родила князю! — толковали бабы, собираясь кучками. — Без нее все пропадем, без матушки нашей!

— Что делать? Как ее воротить?

— На деревлян идти!

— А кто поведет? Князь не хочет!

— Князь с ними заодно!

— Погибели нашей желает!

Спускались сумерки, разгоняя народ по домам. Но едва ли кто мог уснуть спокойно: впервые за много лет киевляне ложились с чувством, что у них нет князя. Оказавшись как бы заодно с деревлянами, он сделался в глазах полян первым врагом. Старейшина расходилась позже всех, и еще было неизвестно, что решили нарочитые мужи. Но общее настроение было таково, что крикни кто-нибудь: «Прочь Аскольда!» — и народ кинулся бы громить княжий двор.

Вот и выходило, что хоть князь Мстислав не выиграл битву с полянами, он малой кровью добился почти того же самого, что могла бы дать ему самая решительная победа.

Глава 8

Спал князь Аскольд глубоко, будто провалился в черную яму, и лишь мелькали отрывочные видения: широкое поле в сумерках, то ли снегом засыпанное, то ли еще чем-то серым… и только вдали полыхал огонь, как густая цепь костров, разложенных вдоль всего виднокрая… Просыпаться было тяжело, и он дольше обычного не выходил из дома, но понимал, что выйти надо — уж больно тихо снаружи, не к добру…

— Княже! — В истобку из сеней заглянул кметь. — Там на Подоле купцы смолянские. Говорят, русь уже в Любичевске!

— Что? — Аскольд так и подскочил, с усилием стряхивая сонливость.

Любичевск, один из трех стольных городов Саваряни, располагался выше по Днепру, и пути оттуда вниз по течению было два-три дня.

Торопливо одеваясь, князь лихорадочно соображал. Если те купцы видели русь в Любичевске и эти три дня сами потратили на дорогу сюда… то русь может быть уже на пороге! Уже на пристани! Или до купцов лишь доходили слухи об их приближении? Или русь собиралась в Любичевске задержаться? Что там произошло? Была битва или князь Ехсар тоже оказался предателем? А если битва состоялась, то чем кончилась? Но если купцы сумели уйти невредимыми и увезти товары, значит, все пока не так страшно. Да, но сумели или…

Последнее он додумывал уже на бегу, прыжками спускаясь по крутой тропе с вершины горы к Подолу, к пристаням. На ходу задал кметю несколько отрывистых вопросов, и тот ответил только то, что успел узнать: у купцов дружина человек сорок, товар какой-то привезли, нет, сами вроде не побитые и не ограбленные. Видели они русь в Любичевске или только слышали о ее приближении, он сам не успел узнать, поскольку торопился известить князя о важных новостях.

Следуя за кметем, Аскольд почти бегом пробежал весь путь и только на пристани взял себя в руки — не годится ему, киевскому князю, бегать, будто отроку, ради каких-то смолянских купцов!

Народу на Подоле было мало — напуганные слухами о руси, кривичах и деревлянах, торговые люди разъехались, спасая товар от разграбления теми ли, этими ли… Но, привлеченные слухами о новостях, киевляне понемногу собирались, кто-то даже подходил к приехавшим и задавал вопросы, однако при виде Аскольда все отшатнулись. Краем глаза князь заметил неприязненные, какие-то отчужденные взгляды, но ему сейчас было не до того.

— Вон они, княже! — Тяжело дыша, кметь показал на несколько крупных лодей.

Ну да, если купцы смолянские, значит, из верхнего Днепра шли прямой дорогой, без волоков.

Приглаживая волосы, оправляя плащ и шапку, Аскольд подошел. Подумал даже, что надо было не бежать сюда, а звать гостей к себе, но уж слишком важны эти новости, нет сил терпеть.

Возле лодьи уже стоял Сбыня, его мытник, обсуждая что-то с хозяином, пузатым, приземистым мужиком лет пятидесяти. Судя по светлым волосам и железному «молоточку Тора» на шее, это был варяг родом из свеев. По-словенски он говорил хорошо, только слова произносил чуть-чуть иначе, как многие варяги, что подолгу живут и торгуют в землях словенских племен.

— Это что за город? — первым делом обратился он к Сбыне, который поспешил к нему, едва завидя на воде большие лодьи, груженные множеством мешков. Гости не пустые пришли, с них есть что взять.

— Хе! Это Киев-город! — с гордостью ответил Сбыня. — А ты и не знаешь, куда прибыл?

— Киев? Кенугард? Я почему-то думал, что он несколько больше. — Варяг с любопытством оглядел несколько высоких крутых гор, белеющие на их вершинах и кое-где на склонах пятна мазаных изб. — А здесь где же город? Я его не вижу. Любой вик в эту пору гораздо больше, чем это. — Он пренебрежительно кивнул на несколько клетей и избушек, разбросанных по пространству Подола. — А столько разговоров, что можно подумать, будто Киев больше, чем Бьёрко и Хейдабьюр, вместе взятые!

— Ну и ехал бы к себе в Хе… дабор! — обиделся Сбыня. — Вон там город! — Он для доходчивости показал пальцем на Гору, где за большими деревьями на склонах построек почти и не видно было, только в двух местах сквозь растительность проглядывал частокол на валу, окружавшем вершину. — Там и князь живет. А я — князев мытник. Давай, показывай товар. Что привез?

— Вон там? А кто тут князь? — не отставал варяг.

— Аскольд сын Дира.

— Аскольд… Дир? Их тут сразу двое? Они братья?

— Один у нас князь, глупая твоя голова! Аскольд, а отец его был Дир, а еще его звали князь Улеб. Из руси был. Ты откуда такой выискался, невежда?

— Я из Свинеческа. Наши люди ездили сюда, но я никогда еще тут не бывал.

— А вон он и сам! — Сбыня заметил князя, торопливо приближающегося к ним в сопровождении двух кметей.

— Ты хозяин? — сразу обратился к варягу Аскольд.

— Я Синельв сын Гейра, из Свинеческа, что на Вечевом Поле, — охотно откликнулся тот. — А не ты ли киевский князь Аскольд сын Дира?

— Это я. Правду говорят, что вы видели русь в Любичевске? Вы видели ее там или только слышали, что она может подойти?

— Тебе обо всем расскажет мой человек. — Синельв отступил на шаг и показал в сторону.

Аскольд повернулся. В трех шагах от него стоял другой варяг — лет тридцати, рослый, худощавый, но широкоплечий и крепкий. Светлые, слегка вьющиеся волосы, маленькая бородка на продолговатом лице, кольчуга, надетая на стегач из бурой кожи, варяжский шлем с полумаской, рука, лежащая на богатой серебряной рукояти меча… Почему-то под взглядом этих светлых глаз сквозь отверстия полумаски у Аскольда упало сердце. Взгляд не был угрожающим или злобным, нет. Он был полон некоего отстраненного любопытства, сожаления, издевки… Чем-то напомнил взгляды толпы, узнавшей, что князь продал жену… Так не смотрят на князя. Так вообще не смотрят на живого человека. Разве что на покойника, найденного у дороги.

— Кто ты такой? — невольно вырвалось у Аскольда. Он хотел оглянуться, найти своих людей, но не мог оторвать взгляд от этих серых стальных глаз, смотревших на него из-за полумаски, будто из другого мира.

— А ты понимаешь северный язык? — спросил варяг в ответ. — Зови меня Хельги[14]. Ибо я тот, кто станет проводником твоей смерти.

Он произнес это совершенно спокойно, и Аскольд даже не поверил тому, что услышал. А в руке того, кто назвал себя Хельги, вдруг оказался меч. Стальная молния сверкнула и упала… и князь Аскольд рухнул на истоптанную землю пристани, все с тем же удивлением на лице. Его шея и часть плеча были глубоко разрублены, кровь хлестала рекой, а варяг ловко выдернул меч, чтобы тот не застрял в костях, и обернулся, готовый отразить возможное нападение.

Нанесенный им удар послужил знаком для его дружины. Мешки в лодьях взметнулись сами собой, из-под них выскочили люди, лежавшие на дне. Те, что уже были на пристанях, похватали свои щиты и выстроились в стену, давая остальным время приготовиться. Несколько Аскольдовых кметей, мытник со своими подручными, киевляне, всегда толкающиеся возле торговых гостей, — все онемели в первый миг, не веря своим глазам. А потом кто-то закричал, крик подхватили другие, и народ кинулся врассыпную. Эти ожившие мешки, неизвестно откуда взявшиеся вооруженные люди, а главное, тело князя, лежащее на земле в кровавой луже, — все это было невероятно, ужасно, и казалось, что где-то рядом нечистая сила, наводящая жуткие мороки. Еще ничего не понимая, народ в бессознательном страхе разбегался, увлекая за собой и кметей. Но даже если бы те остались, что они могли сделать? Их было всего пять-шесть человек: Аскольд не приказывал дружине сопровождать его, здесь оказались только те, кто пошел за ним больше из любопытства, желая поскорее узнать новости. Новости… о чем? И кто же это? Что все это значит?

Почти мгновенно ближайшая часть пристани опустела. Человек шестьдесят вооруженных варягов стояли стеной, но никто на них не нападал.

— Вперед, — так же спокойно, будто все шло, как и задумано, сказал их вождь и сделал знак мечом. И ничего не добавил: его люди знали, что надо делать.

И отряд устремился к Горе. Возле пустых лодей с брошенными мешками осталось лежать тело князя Аскольда, словно до него никому не было дела. Убийца, уходя, даже не оглянулся на него; оно было ему не нужно, зато киевляне должны знать, что их князя больше нет в живых. Пусть убедятся в этом сами.

На какой из гор находится княжий двор, пришельцы знали со слов мытника, и никаких преград им не встретилось. Киевляне отказались от своего князя еще вчера, но вместе с тем и утратили силу, собирающую их в единый кулак; теперь каждый чувствовал себя ни к чему не пригодным прутом из развязанного веника. Старейшины еще не решили, кто теперь встанет во главе, и каждому из нарочитой и простой чади оставалось лишь спрятаться у себя в избе или бежать куда глаза глядят.

Войско, приведенное Аскольдом после битвы и переговоров с деревлянами, стояло на лугу, поодаль от города, — достаточно близко, чтобы вовремя подойти в случае опасности. Но со вчерашнего дня в войске не утихали разговоры: не то князь сам передал княгиню деревлянам, не то они ее украли, да еще с помощью колдовства, короче, без Огнедевы Перун огневался на полян и удачи им более не будет. Многие уже собрались по домам, не желая погибать под началом неудачливого и неугодного богам князя.

Да и кто же знал, что опасность явится вот так — выдернет князя из постели, не даст умыться и даже сообразить, что она, давно ожидаемая, пришла? Возникнет, будто злой дух, прямо из воздуха, прямо посреди того пространства, которое привыкли считать безопасным? Где войско кривичей, где стяги Плескова и Полотеска, где дружина руси? Двадцать человек при купеческих товарах, наемный варяжский вождь — эка невидаль… Вот кто настоящие оборотни! Но, как им и полагается, они явились в совершенно неузнаваемом виде.

Замысел был не просто смелым, а безумным. И никто, кроме Одда сына Свейна, не мог рассчитывать в подобном деле на успех. Даже Вольга обомлел, когда услышал об этом. Но Одд сам все придумал, сам же брался и сделать, никого другого не подвергая неоправданному риску, и Вольга не стал возражать. Единственное, что ему не нравилось, так это то, что в случае успеха Одду предстояло первому войти в дом Аскольда и увидеть Дивляну. Он надеялся сделать это сам. Но занять его место Вольга не мог — слишком велика была вероятность, что его узнают в лицо. Сам он в Киеве не бывал, но все-таки сын и наследник плесковского князя — это не какой-нибудь пришлый русин.

Когда до Киева оставалось всего два-три дня, на их пути встал Любичевск. Он принадлежал одному из трех саварских племен, вместе составлявших обширную землю под названием Саварянь. Из всех словенских и полусловенских земель она была наиболее подвержена влиянию Козарского каганата, выплачивала ему дань и поддерживала тесные торговые связи. В больших и малых племенах, живших между Днепром и верховьями Семи, перемешалась кровь словен и многочисленных оседлых и кочевых племен несловенских языков — касогов, ясов, обезов, козар. Любичевск, стоявший на земле племени любичей, был самой дальней северо-западной точкой Саваряни. И его пройти так же мирно, как через владения кривичей, было уже невозможно.

Заранее было ясно, что любичевский князь Ехсар, сам родом из ясов, не пойдет на переговоры, как Всесвят полотеский или Станислав смолянский. Ехсар жил близко к Киеву, у него было много тесных связей с ним, он сам вел через него торговые дела. Он даже состоял в родстве с Аскольдом, правда весьма отдаленном, а значит, посчитает своим долгом преградить путь его врагам. Он не потерпит, чтобы связи эти были нарушены, а город разграблен. Он просто не позволит, чтобы в такой близости от Любичевска и Саваряни завелся еще какой-то новый, пришлый князь. Он никому не позволит распоряжаться буквально под стенами его города. Догадываясь об этом, Одд и Вольга настроились на битву. Ведь слухи об их приближении к Киеву распространились по Днепру, а значит, и Любичевск не могли миновать.

Самого города они от реки не увидели, но зато увидели войско на берегу. Здесь их ждала первая битва этого похода. Туча стрел полетела в сторону лодей, преграждая путь и вынуждая править к берегу. Ширина реки позволяла пройти мимо, но Одд не хотел уклоняться от встречи. Просто глупо было бы оставлять за спиной сурово настроенного и сильного союзника Аскольда. Поэтому он приказал править к берегу. Одни гребли, другие в это время прикрывали их щитами, но с берега больше не стреляли. Должно быть, князь Ехсар убедился, что его вызов принят, и спокойно ждал во главе своих полков.

Пока войско высаживалось, к нему приблизился всадник с зеленой веткой в руке и позвал вождей на переговоры. Одд и Вольга в окружении воевод и ближних дружин вышли навстречу Ехсару. Его легко было узнать по богатому посеребренному шлему козарской работы, кольчуге, кривому мечу в ножнах, отделанных позолоченными бляшками. Он оказался еще не старым, примерно тех же лет, что и Одд, светловолосым, надменного и решительного вида мужчиной с горбинкой на носу и большими голубыми глазами.

— Кто вы такие и куда идете с этим войском? — спросил он по-словенски, довольно правильно, но непривычно выговаривая слова.

Вольга назвал себя и товарища. Молодой князь был полон решимости и задора: до его Огнедевы оставалось несколько шагов, и он готов был броситься хоть на лес дремучий, хоть на гору каменную, хоть на реку огненную, лишь бы поскорее оказаться у цели.

— Зачем вы ведете это войско на моего союзника и брата, князя Аскольда киевского?

— Он взял в жены ту, что была предназначена мне! — ответил Вольга. — Для него увезли девушку, которая подарила мне это кольцо. — Он показал золотой перстень, с которым не расставался. — И я верну ее, даже если это будет стоить мне жизни!

По лицу Ехсара пробежала едва заметная тень, но острый взгляд Вольги уловил ее. Любичевский князь несколько раз видел Дивляну и понимал, что ради такой красивой женщины можно собрать войско. К тому же еще четыре года назад, когда Белотур вез ее в Киев и останавливался на несколько недель в Любичевске, у него, Ехсара, возникло подозрение, что эту деву его родич похитил. И еще тогда он, приходясь Белотуру двоюродным племянником по матери, клялся встать грудью на пути возможных преследователей. И вот они пришли — спустя более чем четыре года! А с тем пришел срок и ему выполнить свою клятву. Но в то же время и цель Вольги выглядела в его глазах так понятно и уважительно, что он никак не мог осуждать того, с кем ему предстояло сойтись в смертельной схватке.

— Твоя цель благородна, князь Вольгаст, — сказал он. — Но я друг и родич князю Аскольду, поэтому не позволю пройти мимо меня никому из его врагов. Мы сразимся, и пусть боги рассудят, кто из нас победит.

Сражение состоялось сперва на широком поле над Днепром, а потом у самых стен Любичевска, куда собралась местная знать и жители ближайшей округи со своим скотом, детьми и пожитками. Дружина кривичского племени и руси потеснила любичей, так что оставшимся в живых пришлось искать спасения в самом городе. Дружина Одда чуть не ворвалась туда на плечах бегущих, когда для тех открыли ворота вала. Любичевск стоял на высоком крутом холме, склоны которого были еще сильнее подрезаны человеческими руками, с валом на вершине и частоколом. Но у Одда имелся опыт взятия британских и франкских городов, укрепленных значительно лучше. Не давая своим людям отдохнуть, он отправил их в ближайший лес рубить жерди и вязать лестницы. Ворота и частокол снаружи обмазали смолой и подожгли; жители сверху поливали его водой, но лучники снаружи сбивали и отгоняли их, а потом бревна поджигались снова. Всю ночь слышался стук топоров, над частоколом поднимался вонючий дым, никому в городе не дававший дышать.

На рассвете Одд послал дружину на стены. Частокол был построен из толстых крепких бревен, но за ночь они обгорели, и некоторые удалось выломать. А дальше оставалось только расчистить проход, и вскоре русь ворвалась в Любичевск.

Небольшой по размерам город был битком набит людьми, в том числе женщинами и детьми со всей округи, а также скотиной. Зажатые между мазаными землянками, среди народа и скота, в дыму горящего частокола, остатки Ехсаровой дружины едва могли сопротивляться. И когда сам Ехсар пал, его жена приказала сдаться. Это была уже немолодая козарка, лет на десять старше мужа, но она происходила из очень знатного рода и пользовалась в городе уважением. Сопротивление было бессмысленно. Любичи сложили оружие. Одд немедленно собрал на площади перед княжьим двором всех уцелевших мужчин и с ними княгиню Пигеби.

— Любичи не враги мне, и я не стану убивать вас всех, — сказал он, — если вы дадите мне клятвы покорности и мира. Из вашего имущества я возьму четверть, а также возьму от каждой знатной семьи заложников. Всем мужчинам я предлагаю присоединиться ко мне, и тогда добыча похода возместит вам ваши потери.

Это предложение удивило людей, но нашлись и такие, кто согласился его принять. Заниматься делами: отбирать заложников, принимать клятвы и выделять часть имущества, причитавшегося победителям, — остался Вольга. А Одд немедленно выбрал из его и своей дружины шесть десятков человек, наиболее здоровых, решительных и опытных, и пустился вниз по Днепру, к Киеву. Его расчет строился на том, что слухи о появлении здесь руси еще не достигли полянской земли. Он намеревался принести их туда сам и решить дело до того, как противник опомнится. И это ему удалось.

Бегом промчавшись по Взвозу, дружина ворвалась в крепость на Горе, через ворота, которые не успели закрыть. Более того, никто не знал, что их нужно закрывать. Жители Горы, кмети Аскольда, сбежавшиеся на шум, в изумлении смотрели на чужую вооруженную дружину — и падали, едва успев схватиться за оружие. А вот люди Одда немедленно закрыли ворота, едва оказавшись внутри, и рассыпались по дворам. Они хватали киевскую знать, старейшин с семьями, вязали и запирали. Все вокруг наполнилось криком и женским визгом, — но раньше, чем люди успели сообразить, что происходит, вся Гора и ее жители оказались во власти пришельцев. Воевода Хорт был убит на пороге собственного дома, а оказавшиеся при нем люди были или перебиты, или пленены.

На других горах Подола нарастало смятение. Раздавались крики:

— Кривичи! Русь! Войско пришло!

Но люди смотрели сверху на реку и не видели там никакого войска. Где десятки и сотни лодей, полных вооруженными людьми, где княжьи стяги? Подол шумел как-то непривычно, люди разбегались оттуда, но почему — оставалось непонятным.

Потом послышались новые, еще более пугающие и кажущиеся недостоверными крики:

— Князь убит! Князь убит!

И каждый, кто это слышал, не знал, что ему делать: то ли нести эту новость дальше, то ли сперва побежать и посмотреть, правда ли?

А тело князя так и лежало на пристани: вокруг него собралась голосящая толпа, но рядом не было ни воевод, ни кого-то из жрецов и старейшин, чтобы приказали поднять и унести его.

И все же происходящее находилось в жутком соответствии с недавними событиями. Только вчера говорили, что боги отвернулись от князя, — и вот он убит! А без князя кто защитит полян? И народ кинулся врассыпную. По тропинкам вниз с вершин катился поток беженцев — кое-как одетые бабы с детьми, мужчины, криво подпоясанные, с топорами в руках, с чем-то из пожиток за плечами. Иные гнали с собой скотину, иные неслись к ближнему бору, стремясь уйти подальше от опасности. Казалось, сами киевские горы содрогаются и вот-вот всей тяжестью рухнут в Днепр. Князь убит, народ разбегается, старейшина неведомо где, а русь, как и тридцать лет назад, уже на Подоле!

Побежали, конечно, к войску. Там был кое-кто из старейшин, которые оставались при своем родовом или волостном ополчении. Услышав жуткие новости, они собрались на совет. Верить или не верить, не знали, но приказали людям вооружаться и готовиться выступать.

Войско двинулось к городу, но сильного ратного духа в нем не замечалось. Оно осталось без головы: без князя, без воеводы, почти без старейшин. Те, что имелись, не были готовы руководить таким множеством людей и отвечать за судьбу всего племени, а главное — не знали, что теперь делать. Сражаться? Просить о переговорах? Или просто бежать, уводя в леса тех, кого еще можно спасти? Никто из них не умел водить войско в бой, тем более такое большое. Главными чувствами и простых ратников, и их родовых вождей были растерянность и сомнение в том, что все это происходит на самом деле.

Ворота Горы были закрыты. Теперь самим киевлянам предстояло осаждать город собственного князя. А это было бы нелегким делом, поскольку склоны Горы были высоки и круты, частокол поднят на вал. Никто не хотел, чтобы пострадали дворы, расположенные под стенами и на склонах; уже лезли вперед встревоженные людишки с воплями, что-де мою избу-то не заденьте, воины! Постой, куда прешь, дай козу заберу! Да вон она, на колышке привязана, не видишь, что ли? У меня с этой козы пятеро детей кормятся!

Возглавляла войско, как ни странно, женщина, причем старая женщина — воеводша Елинь Святославна. Она осталась сейчас единственной представительницей княжьей семьи. Дочь давно усопшего князя Святослава Всеволодовича, старшую жрицу Макоши, в Киеве уважали и привыкли считать кем-то вроде общей матери, и сейчас каждый вздыхал с облегчением, видя ее рядом. После потери Аскольда она казалась единственной опорой киевлян. Воеводша была взволнована, но не теряла присутствия духа. Она первая, добравшись наконец до пристани, приказала поднять тело князя и перенести к ней на двор. Причитать над останками сына сестры, как требовал обычай, сейчас было не время, и у воеводши хватило ума понять, что эту обязанность пока можно отложить. Живые взывали к ее заботе не меньше, чем мертвые. И она видела, что осталась, похоже, единственной, кто может за них заступиться. Даже из нарочитых мужей при ней очутились только старый Боживек да Живибор с сыном Светимом, а остальных будто нави унесли! Что они втроем навоюют?

— Ох, сыне, сыне! — горько причитала она шепотом, думая об Аскольде. — Упустил ты свою удачу, а теперь и сам пропал, и нас за собой в Навь тянешь!

И с усилием брала себя в руки, подавляла боль старого усталого сердца. Еще не пришло ей время уходить на покой: она нужна этим людям, которых могла считать детьми и внуками. Тридцать лет назад ей уже приходилось занимать место погибших мужчин своего рода, так неужели все повторяется?

Вчера поздно вечером к ней приходили Избыгнев и Братилюб, от имени прочих старейшин говорили, что хотят звать в князья ее сына Белотура, внука Святославова. Просили согласия и благословения. Она тогда не дала ответа — слишком важное дело, чтобы вот так взять и решить. А теперь жалела, что ее родного сына нет рядом! Вот он бы мог и встать впереди, и заслонить, и повести за собой… Но что попусту думать? Белотур далеко, в земле радимичей, и теперь ей, старухе, придется самой стать воеводой вместо сына.

Вперед никто не рвался, и она возглавляла толпу, которая наконец поднялась к воротам Горы. Одд и его люди наблюдали сверху, как к ним приближается старая женщина, ведущая за собой старейшин, вооруженных воев и простых киевлян, полных скорее растерянности, чем боевого духа.

Подойдя, воеводша остановилась и, задрав голову, осмотрела людей, глядевших на нее сверху, через вершины частокола.

— Во имя богов, что здесь происходит? — спросила она, и ее старческий голос ясно и звонко раздался среди общей тишины. — Кто эти люди? Кто убил киевского князя Аскольда, сына моей сестры?

— Это сделал я, Одд сын Свейна, по прозвищу Хельги. — Один из варягов, в шлеме с полумаской, слегка наклонился, а кто-то рядом перевел его слова. — И я захватил этот город. Все ваши знатные люди и их семьи в моих руках. Если вы попытаетесь осаждать стены, мои люди немедленно начнут убивать их и сбрасывать тела вам на головы. Всех подряд — мужчин, женщин и детей.

— Чего ты хочешь? Выкуп?

— Нет. Я хочу, чтобы вы признали меня своим князем. Я имею на это право, поскольку от моей руки погиб ваш прежний правитель. И будет лучше, если мы с вами помиримся и принесем обеты прямо сейчас. Это сбережет много крови.

— Ты хочешь быть нашим новым князем? — в изумлении повторила Елинь Святославна.

В ее памяти мелькнул Улеб Дир и события тридцатилетней давности — поистине боги возвращают их в прошлое!

— А почему бы и нет? Я своей рукой убил вашего прежнего князя, а значит, все, чем он владел, по праву принадлежит мне — его земли, его дом, семья. К тому же для вашего племени это не новость. Я слышал, что отец убитого мной Аскольда тоже в свое время силой захватил этот город и утвердил в нем свою власть.

— Но кто ты такой, откуда ты взялся? — спрашивала потрясенная Елинь Святославна.

Осведомленность русина о прошлом была для нее знаком, что это и впрямь судьба!

— Не беспокойся, я — королевского рода, мой отец, Свейн конунг, правил в Халогаланде, теперь там правит мой брат Олейв. Для вас не будет бесчестья в том, чтобы признать мою власть над вами.

— Но мы-то здесь при чем? Это там, у руси… Ты здесь чужой, как ты можешь быть нашим князем?

— Конунг Ульв Зверь тоже был здесь чужим.

— Но он женился на моей сестре, дочери нашего отца, князя Святослава Всеволодовича.

— И я могу жениться на знатной женщине из этого рода.

— Но тут нет таких женщин! Ведица была, сестра Аскольдова, но она замужем, а его дочери всего три года…

— Это единственное препятствие? — Одд усмехнулся. — Уверяю тебя, эти трудности я легко преодолею. Если это все, может быть, вы наконец выберете самых знатных из вас и мы начнем переговоры по существу дела? Подумайте пока над этим, а я тем временем переговорю с теми из ваших старейшин и волхвов, кто уже в моих руках. Думаю, в обмен на сохранение своей жизни, свободы, семей и имущества они охотно признают меня своим князем, раз уж другого все равно больше нет. Вот-вот здесь будет войско моего родича и союзника, плесковского князя Волегостя. У него несколько тысяч человек, а к тому же заложники от любичевской знати. Князь Ехсар убит, а его жена и дружина уже принесли мне клятвы мира и покорности. Вам лучше сделать то же самое. Иначе ваша знать будет перебита, а уцелевших я возьму в плен и продам в рабство. Если же вы покоритесь мне, то я лишь возьму с вас четверть имущества, а далее вы будете жить и торговать, как прежде. Даже лучше.

— Четверть — это много! — загомонили в толпе.

— Я должен вознаградить дружину за участие в походе, и если вы не согласитесь отдать им часть, они заберут все. В том числе и ваши жизни. Решайте.

Елинь Святославна обернулась к мужчинам:

— Решай, Боженя.

— Надо условия его толком вызнать, — Живибор нашелся первым, пока старый Боживек шевелил бородой. — А потом вече скликать. Князя старого нет, деревляне только и ждут, пока нас тут всех побьют-пограбят.

— А потом придут и на пустом месте сядут! — добавил Боживек. — Куда нам без князя? Хоть какого, а надо!

— Мы готовы обсудить условия! — Елинь Святославна махнула Одду рукой. — Отвори!

— Пусть сначала все эти люди отойдут подальше от ворот!

Воеводша обернулась и сделала знак:

— Отойдите!

Народ отхлынул, ворота приоткрылись, пропуская в узкую щель по очереди старуху и двоих старейшин, и створки снова закрылись.

Приглашая воеводшу в город, Одд стремился увеличить число своих заложников, а заодно лишить киевлян последнего человека, который в этой обстановке сумел их возглавить. К тому же у нее, раз уж она назвалась родственницей Аскольда, он надеялся выяснить, где жена покойного. Помня, что для его родича и союзника, оставшегося в Любичевске, это важнее всего, он велел отыскать ее первым делом, но, увы, на княжьем дворе обнаружилась только челядь. От своей невесты Яромилы Одд знал, что еще три года назад Дивляна родила девочку, но и девочки не было. От челяди он ничего не добился, и лишь двое из пленных Аскольдовых кметей сказали, что князь приказал еще ночью увезти жену и ребенка. Куда — они не знали. Известно было только, что Аскольд договорился с Мстиславом деревлянским об обмене заложниками и со своей стороны должен был отдать ему жену и дочь. Вероятно, их увезли для передачи Мстиславу, но где их теперь искать? Возможно, сам Аскольд знал больше. Но его уже не спросишь.

Одд сжал губы, подавляя досадливый вздох. Это была первая неудача. Вольгаст придет в ярость, не найдя здесь своей бывшей невесты. Аскольд и после смерти сумел перехитрить их. Конечно, поискать ее следует у Мстислава. Но не сейчас. Сейчас у него была более важная забота — не выпустить из рук чудом захваченный Киев, остаться в живых и продержаться до подхода Вольги.

И только от старой воеводши он узнал о том, что жене Аскольда вот-вот предстояло рожать. А Елинь Святославна, в свою очередь, получила подтверждение, что племянник и правда своими руками отдал жену Мстиславу в заложники.

— Да куда ж ее повезли, в такую-то пору! — восклицала Елинь Святославна. — Матушка Макошь! Да куда же ей ездить! Погубят ее! Аскольд, злыдень, что же ты сделал с ней! Вот судьба-то тебя наказала! — кричала она, грозя кулаком в пространство, будто мертвый племянник мог увидеть ее сейчас. — Жену, дитя своего не пожалел! Вот боги воздали тебе по делам твоим смертью безвременной! Куда ей теперь в дорогу! Да что еще там с ней сделается, у деревлян! Чтоб тебе с моста в реку Огненную рухнуть! — закончила она и плюнула на землю.

Аскольд был ее близким родичем, но предательства по отношению к жене и собственным детям она ему не могла простить. В том числе и потому, что Предслава на самом деле была, как знала Елинь, дочерью ее сына Белотура и ее родной внучкой.

— Я сама за ней поеду! — заявила она, немного опомнившись и взяв себя в руки. Старуха пришла сюда добровольно и вовсе не считала себя пленницей. — Сама поеду. Ей присмотр нужен.

— Ты знаешь, где ее искать? — спросил Одд. Ему тоже хотелось побыстрее найти ту, ради которой его союзник пошел в поход.

— У Мстислава, где же еще?

— А где он живет?

— В Коростене. Это на Уже-реке. Туда ли ее повезли, еще куда, но Мстислав уж верно знает. У него и надо спрашивать.

— Похоже, что без этого не обойдется, — согласился Одд. — Мой родич, Вольгаст плесковский, очень хочет встретиться с этой женщиной.

— А ему что за печаль? — настороженно спросила Елинь Святославна.

— Он всем показывает золотое кольцо и говорит, что получил его в дар от этой девы когда-то в знак любви. Насчет любви не могу поручиться, но что пять лет назад это было ее кольцо, я сам свидетель.

— Да что теперь любовь! — Воеводша устало отмахнулась. — Куда ей любить, когда она в воротах стоит, на Ту Сторону смотрит. Тот, что с Той Стороны, уже за руку ее держит — не то она его в Явь переведет, не то он ее в Навь утянет…

Она говорила тихо, невыразительно, но Одд в душе содрогнулся. Каждая женщина во время родов открывает ворота в бездну, откуда либо выводит в белый свет новую жизнь, либо уходит сама, не справившись с этим трудным делом. И любой мужчина испытывает тайный ужас при мысли о том, что является самой потрясающей и священной из женских возможностей и обязанностей. И эта бездна, на грани которой — хотя и в другом смысле — сейчас стоял он сам, будто дохнула ему в лицо своей холодной черной пастью.

— Ее срок уже сейчас? — с беспокойством спросил он. Если она умрет родами, то захочет ли Вольгаст далее участвовать в этом деле? Поход для него утратит смысл.

— Через три пятерицы должен быть. За седмицу до Рожаничных трапез.

— Тогда, возможно, мы еще успеем ее найти.

— Я найду ее след. В детях ее моя кровь, родовое дерево мне дорогу укажет.

— Это очень хорошо. Но сопровождать тебя будет, я думаю, Вольгаст. Это ему нужна жена Аскольда. Мне нужен Кенугард. Теперь его конунг — я.


…От изумления Дивляна хотела встать и даже взялась руками за борта лодьи, но опомнилась и осталась сидеть. А Борислав, встретив ее взгляд, помахал ей рукой и улыбнулся. Его-то эта встреча совсем не удивила.

Лодья подошла к берегу, кмети стали выбираться, но Дивляна все сидела, прижимая к себе Предславу.

— Не вставай, матушка, сейчас лодью вытащат и ты на сухое выйдешь! — крикнул ей Борислав. — Держись крепче!

Кмети стали толкать лодью, нос вылез на песок. Борислав вспрыгнул на нее и прошел по днищу к корме, где сидела киевская княгиня.

— Здравствуй, матушка! — Он поклонился. — Не ждала, что свидимся? Теперь я тебе за доброту отплачу. Пойдем. Гостьей будешь.

Он кивнул Снегуле, чтобы выносила девочку, а сам взял Дивляну за руку и помог встать.

— Тяжела ты, мать! — двусмысленно ухмыльнулся он. — Видать, совсем скоро?

Дивляна не отвечала, не зная, как все это понимать. Она оглянулась на Аскольдовых кметей, но те не только не выражали готовности ее защитить, но даже не удивились появлению Борислава и его вольному поведению.

— Откуда ты тут взялся? — промолвила она наконец, когда он с осторожностью повел ее по днищу лодьи к носу.

— Так здесь уже почитай наша земля, — ответил он, обернувшись. — Отдохнете малость, а дальше моя дружина тебя повезет.

— Куда?

— В Коростень, к батюшке моему.

— Но зачем?

— А тебе муж не сказал ничего? — Борислав усмехнулся, помогая ей перебраться на песок, и даже бережно обхватил свободной рукой ее широкий стан. — Ух, мать, ты в три обхвата стала! Неужели и Ведицу так разнесет?

— Ведица! — Дивляна вспомнила, что перед ней муж золовки, и обычное любопытство к женским делам оттеснило изумление. — А она уже… затяжелела?

— Есть маленько. — Борислав смущенно ухмыльнулся, как всегда, когда мужчине приходилось говорить о женских делах. — И то — пора уж! Я чай, мужик-то…

— Но почему? — Дивляна оглянулась на Предславу, подозвала ее к себе и снова посмотрела на зятя. После всего, что происходило весной и летом, она никак не могла вообразить подобное родственное свидание с кем-то из Мстиславовых домочадцев и разговоры о прибавлении семейства. — Почему мы здесь? Почему к вам? Что все это значит?

— Аскольд и мой отец сговорились заложниками обменяться. К вам брат мой старший поедет, а к нам — ты.

— Я? — Даже после объяснения Дивляна не могла поверить, что муж отдал в руки злейшим врагам и ее, и дочь, и нерожденного наследника. Единственного наследника!

— Так ведь других домочадцев у него нет! Был брат Белотур, да и тот, слышь, радимичским князем заделался. Как это он так словчил? Через жену поди?

— Не князем, а воеводой. Князь — его сын Ратьша, Ратибор.

— Ну, все одно его теперь не достать. Кроме вас, Аскольду и отдать некого. Ну да ты не бойся, — Борислав пожал ей руку, — я добро-то помню. Ты мне как сестра или свояченица будешь. Не бойся, не обидим.

Дивляна подняла глаза… и снова вскрикнула. К ней приближалась женщина, которую она поначалу приняла за морок. Она хорошо помнила это лицо, в котором сразу привлекали взгляд яркие губы и большие темно-серые глаза под густыми, сросшимися на переносице черными бровями. Эти темные распущенные волосы с несколькими тонкими косичками, к которым подвешены какие-то косточки, маленькие, литые из железа фигурки, птичьи перья… Маренины знаки в вышивке вздевалки, ожерелье из птичьих черепов, множество оберегов на поясе — при каждом движении все это раскачивалось и звенело. Но только в страшном сне Дивляне могло привидеться, что они с этой женщиной встретятся снова. И теперь земля дрогнула и поплыла у нее под ногами, по жилам хлынул холод — сама богиня Марена, мать мертвых, приближалась к ней. Все кончено. Настала ее погибель… Нет спасенья отныне ей и ее детям, коли за ними пришла Лунная Жница… Та, с которой ей довелось столкнуться еще четыре года назад и которая, уж конечно, не забыла своего тогдашнего поражения. Это она, Незвана. Та, на которую Дивляна однажды бросилась с боевым топориком в руке, отгоняя от жертвы, которую та уже считала своей…

Уперев руки в бока, «молодая Марена» остановилась напротив и окинула Дивляну пристальным оценивающим взглядом. Одной рукой прижав к себе Предславу, другой Дивляна невольно схватилась за «глаз Ильмеря», самый дорогой свой оберег — сине-голубую стеклянную бусину с белыми глазками, привезенную с родины. Все ее силы сейчас сосредоточились на том, чтобы устоять на ногах. Да, Незвана тоже ее узнала. И она знала заранее, кого ей предстоит здесь повстречать.

— Не ждала поди, краса несказанная? — почти приветливо произнесла волхва, но от звука ее голоса у Дивляны волосы шевельнулись под повоем.

— Да уж, думала, на этом свете не повстречаемся больше! — почти с вызовом ответила она, давая понять, что эта встреча ее никак не радует.

— Хороша! — выразительно и насмешливо протянула Незвана, пронизывая ее взглядом. — Огнедева! В три копны! Здорова, как корова, богата, как земля, плодлива, как свинья!

— Да что ты к ней привязалась? — Борислав махнул рукой, будто отгонял муху. — Не видишь, устала женщина, всю ночь не спала, да еще тяжесть такую таскает. Потом поговорите. Пойдем, матушка.

Он взял Дивляну за руку и повел за собой по тропе вверх, туда, где виднелись дерновые крыши земляных изб. Она шла за ним, ведя Предславу, но все еще чувствовала на своей спине недобрый взгляд волхвы. Эта встреча так потрясла ее, что она почти забыла про все остальное. Откуда она тут взялась? Та, что, казалось, растаяла, исчезла в густых лесах между Ловатью и верхним Днепром, — в такой дали, будто на Том Свете! Как она очутилась здесь?! Только злая судьба самой Дивляны могла ее принести ей на гóре. Будто мало было у нее других бед! И Незвана вроде бы хорошо знакома с Бориславом. Уж не она ли… О чуры! Дивляна вспомнила смутные слухи о том, будто у деревлянских князей завелась какая-то колдунья… и давно, уже года три назад, как Елинь Святославна говорила. Выходит, это и есть она, Незвана? Но почему она покинула Станислава смолянского, своего брата? На эти вопросы у Дивляны не было ответа, но она понимала, что присутствие здесь «молодой Марены» делает ее положение еще тяжелее. Знал ли Аскольд, куда и к кому он отправляет свою жену и детей?

Измученная бессонной ночью, дорогой, изумленная и встревоженная, мало что понимающая, Дивляна едва брела по крутой тропе, так что даже сильный Борислав пыхтел, втаскивая ее за собой с уступа на уступ.

Отдыхали недолго: их покормили кашей, дали поспать на хозяйской лежанке, покрытой овчинами, потом снова повезли. Перед этим к Дивляне подошел проститься Живень.

— Прости, если что, матушка, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Я ведь не сам, понимаешь, не своей волей… Князь решил, а мое дело исполнять…

— Да будут с тобой чуры, — без обиды отпустила его Дивляна. — Князю от нас кланяйся.

Она заметила и другого человека, который садился в лодью с Живенем и его кметями: рослый, худощавый мужчина, по годам примерно ровесник Аскольду или чуть младше. По описанию и по тому, что перед расставанием они с Бориславом обнялись, она догадалась, что это, должно быть, князь Доброгнев, старший сын Мстислава. Ну да, это обмен заложниками, и Доброгнев едет к Аскольду, как она сама едет к Мстиславу… Кто бы мог подумать? Кто бы догадался, что злейшие враги, полянский и деревлянский князья, вручат друг другу самое дорогое, что у них есть, — своих детей и наследников? И впервые она серьезно задумалась над тем, что же происходит, что заставило их это сделать? Какая опасность над ними нависла, что они решились на такое, ради чего забыли старинную и неискоренимую вражду? Неужели все это из-за похода с севера ее свояков? Дивляне трудно было увидеть врагов в мужьях сестер, но для Аскольда они и есть враги! И опасность в его глазах настолько велика, что из-за нее он нашел в себе силы примириться даже с Мстиславом деревлянским!

Лодья с Доброгневом и Аскольдовыми кметями ушла вниз по Днепру, к Киеву, а Дивляну повезли вверх по реке. Они еще раз переночевали в какой-то прибрежной веси, а на следующий день, ближе к вечеру, вышли в Припять. Наутро лодьи вошли в ее приток, Ужу, и путь вверх по ней продолжался еще три дня. По берегам тянулся лес — сосновые боры, березовые рощи, дубы, грабы, ольха у воды. Часто попадались огромные валуны, и почти всегда Дивляна замечала на них подношения — то каравай, завернутый в рушник, то горшочек с еще каким-то угощением, то голову жертвенного барашка.

Попадались веси. Во время ночлега Дивляна ловила на себе любопытные взгляды местных жителей — деревлян не меньше, чем ее саму, изумляло то, что к ним приехала киевская княгиня, да еще с детьми, с двумя, можно сказать! Но ее положение внушало сочувствие, и женщины старались ей услужить. Кроме названия, племя деревлян почти ничем не отличалось от полян — тот же выговор, тот же обиход, только сочетание цветов на женских поневах и сороках было немного другим. Те же глиняные или сложенные из камня небольшие печки в углах жилых построек, где полуземляночных, где наземных. То же скромное убранство, маленькие проволочные заушницы, изредка с парой надетых на них стеклянных бусинок — белых, желтых, синих, — украшали головы девушек и женщин.

И вот на исходе третьего дня пути по Уже Дивляна наконец увидела город, о котором немало слышала за время жизни в Киеве, — Коростень, уже несколько веков бывший и собратом, и соперником столицы полян. Гранитные валуны и выступы, которые она видела вдоль берегов Ужи, здесь словно выросли, вознеслись к небу высокими каменными кручами, а на вершине их стоял город.

— Вот Святая гора, а вот и сам Коростень! — Борислав с гордостью показал ей на гранитные кручи, увенчанные валом и частоколом не хуже киевского. — А там, дальше, еще села. Тут не меньше людей, чем в Киеве вашем. А то и поболе будет.

Дивляна осматривалась и находила, что здесь красиво. Ужа, быстрая река с прозрачными струями, бежала меж гранитных лбов и напоминала речки ее северной родины, где каменистые берега были усеяны россыпями пестрых камешков. Как и в Киеве, населены были несколько расположенных поблизости друг от друга возвышенностей. Святая гора, высоко вознесшаяся над рекой, окруженная болотом и протокой, была, как ясно из названия, старинным священным местом — испокон веков, сколько люди помнили, там располагалось святилище, сейчас, как и многие такие же, опоясанное двойным кольцом вала, поверх которого по велик-дням разжигались огни. На одной из гор по соседству виднелись соломенные и дерновые крыши, беленые стены изб, а на третьей, все на том же правом берегу, за валом и высоким частоколом прятался княжий двор. Внизу, под кручами, здесь и там виднелись разбросанные избы и дворики, как и в Киеве, на полосках земли среди каменных выступов зеленели огороды, засаженные морковью, репой, капустой, луком. Жальник, примыкавший к Святой горе, был весьма обширным, показывая, что эта местность густо населена уже в течение долгого времени.

Река, журчащая среди крупных серых валунов, отражающая чистое небо и слегка затененная деревьями по берегам, казалась пронзительно-синей. Так же, как и везде, мальчишки валялись на нагретых солнцем больших камнях, удили рыбу, даже купались, хотя срок давно прошел, но когда и где мальчишек пугала холодная вода, особенно если солнце припекает еще совсем по-летнему? Дивляна смотрела на них, чувствуя тепло в сердце и держа руку на животе, и само собой думалось: лет через шесть-семь и ее мальчик будет вот точно так же скакать по камням, прыгать в воду, бросать камешки… Она уже видела его — такого красивого, светловолосого, бойкого и веселого… И тут же сердце пронзила тревога. Что с ними со всеми будет через семь лет? Как можно мечтать о том, что будет через семь лет, когда она не знает, что станется с ней и ее детьми завтра или через день? Как бы ни был любезен с ней Борислав и как бы ни заверял в своем родственном расположении и благодарности, она не забыла, что очутилась совсем одна, без защиты и опоры, в самом сердце деревлянской земли, в полной власти заклятых врагов своего рода.

Лодьи причалили прямо под Княжьей горой, к которой вместе с селом на соседней круче и относилось главным образом название Коростень, что значит «жилье на кручах». Склоны гранитной скалы были так круты, что подняться туда от воды едва ли удалось бы, если бы не деревянная лестница, ведущая от площадки возле отмели, где приставали суда; задрав голову, Дивляна увидела только частокол, идущий поверху скалы.

Гордясь, что хорошо выполнил поручение отца, Борислав торжественно вывел ее из лодьи. А по лестнице вниз от княжьего двора уже неслась Ведица, завидевшая сверху, с горы, прибытие лодей. Дивляна не сразу узнала ее в женском уборе и поначалу удивилась, что это за рослая женщина бежит к ним бегом, будто беда какая случилась. И только увидев знакомое лицо под красной, богато расшитой кичкой молодухи с шерстяной бахромой, поняла, кто это. Беременности, на которую намекал Борислав, под вышитой завеской было еще совсем не заметно — ведь со времен ее свадьбы прошло всего три месяца. А Ведица, плача и смеясь одновременно, напрыгнула на нее, как рысь, обняла, отстранилась, снова обняла и зарыдала. Борислав стоял рядом и хохотал, наблюдая эту бурную встречу. Опомнившись, что не приветствовала мужа, Ведица кинулась к нему, поклонилась, тоже бросилась обниматься, рыдая от избытка чувств.

— Матушка моя… родная… — бормотала она Дивляне. — Вот где привелось свидеться… Я уж не чаяла… не думала… вот послала Макошь радости… Я о тебе все думала, как ты там, родная моя… Как бабушка Елинь? Как братец? Сильно лютовал?

Дивляна так обрадовалась своей беглой золовке, что тоже заплакала. Конечно, нет ничего хорошего в том, что она здесь оказалась, но увидеть родное лицо было так приятно, оно само по себе казалось залогом безопасности. Ведь в самом деле — деревлянские князья ей не чужие, через Ведицу они состоят в родстве, а значит, обязаны принимать ее со всей родственной любовью. К тому же кому, как не ей, Дивляне, Мстислав обязан тем, что не только получил младшего сына назад живым, но еще и приобрел невестку?

Ведица и Борислав повели ее наверх, в городок. Был он невелик и включал постройки, где проживал сам старый князь с челядью, а оба женатых сына теперь жили отдельно. Там она увидела и Мстислава, и его княгиню, и невестку, жену Доброгнева, с ребенком, восьмилетним мальчиком.

— Это Володько, Володимер свет Доброгневович! — Ведица, наклонившись, обняла мальчика и затеребила, показывая, что они добрые приятели. — А еще у нас кто есть… А мы не покажем! Ни за что не покажем, да, Володько?

Дивляна подумала, что она имеет в виду то, что в ближайшие полгода показать никак не получится, но вскоре выяснилось, что у Доброгнева и его жены месяц назад родился еще один ребенок, на этот раз девочка. Сама молодая княгиня Чтислава лишь недавно закончила все очистительные обряды и сегодня в первый раз принимала гостей, а ребенка еще два месяца нельзя было никому показывать и даже лучше не говорить о нем, но Ведица не утерпела и проболталась. Дивляна сразу заметила, что замужество мало изменило ее золовку — она оставалась такой же шумной, сердечной, бурно переживала каждое событие, отдавалась каждой мысли и каждому чувству всем своим существом, разве что стала более уверенной. Это означало, что в семье мужа с ней обращаются хорошо и держат за родную, так что Дивляна еще раз порадовалась за молодуху. Замужество шло Ведице на пользу — она расцвела, сияла румянцем, слегка пополнела и теперь уже не напоминала былинку в поле. Теперь это была красивая, здоровая и довольная женщина.

— А куколку мою ты не привезла? — застенчиво, но с надеждой спросила она, и этим сразу напомнила себя прежнюю.

— Золотко мое, да разве я знала, что меня к тебе повезут? — Дивляна могла только всплеснуть руками. — Как бы мне такое на ум взошло?

Особенно красота и здоровье Ведицы бросались в глаза рядом с ее свекровью и старшей невесткой. Эти две женщины были так похожи одна на другую, что Дивляна могла бы принять их за мать и дочь, — то ли так повезло, то ли они настолько притерлись друг к другу за пятнадцать лет совместной жизни. И старая княгиня, и молодая были невысоки ростом, смуглы, не то от загара, не то от природы. Одевались они довольно скромно, в платье домашней работы, только на кичках у них красовалось по десятку серебряных заушниц с причудливо загнутыми концами, каких полянские женщины не носили. Один перстенек, один витой браслет — вот и все убранство коростеньской старшей княгини. Только у ее невестки Чтиславы Дивляна заметила необычный браслет — тонкой работы, серебряный с позолотой и чернью, — ничего подобного она раньше не видела. Благодаря недавним родам, та отнеслась к положению Дивляны с особенным сочувствием и больше всех старалась, чтобы гостья была устроена как можно удобнее, за что Дивляна сразу почувствовала к ней расположение.

Сам Мстислав встречал ее широко распахнутыми объятиями, но обнимать все-таки не стал — может, боялся навредить. Вот он смотрел на жену своего соперника с явным любопытством, обшаривал взглядом с головы до ног и сыпал похвалами ее красоте. Маленькую Предславу взял на колени, стал качать и напевать удалую песню, но девочка, испугавшись незнакомого мужчины и его большой седой бороды, заплакала, и Снегуля забрала ее.

— Ничего, привыкнет! — приговаривал Мстислав. — Я вам теперь и отец, и дед, и вся родня! У меня не бойтесь ничего, голубушки, я вам отец родной!

Дивляне это не очень нравилось: она не нуждается в таком «отце», у нее есть муж! К счастью, княгиня скоро напомнила, что гостья устала с дороги, а баня готова, и Мстислав отпустил их. После бани Дивляну уложили на широкую лежанку в избе Борислава, Ведица села рядом и стала рассказывать, как живет, расспрашивала, как приняли в Киеве ее бегство, о делах самой Дивляны, показала серьги — подарок Чтиславы, шепотом поведала о своем положении, стала делиться первыми впечатлениями… Под ее голос Дивляна и заснула. А когда утром проснулась, то долго не могла понять, где находится и как сюда попала…

Глава 9

Наутро после приезда в Коростень, приведя себя в порядок, Дивляна попросила Ведицу узнать, нельзя ли ей повидаться с князем. Немного опомнившись и осознав, что с ней произошло, она не могла не думать о будущем своих детей. Аскольд не сказал ей ни слова — так, может, хотя бы его соперник окажется более разговорчив?

Мстислав немедленно явился к ней сам. Несмотря на полуседую бороду, выглядел он бодрым, оживленным и даже сияющим, будто жених.

— Здравствуй, горлинка сизая, зорюшка ясная! — говорил он, приветливо кланяясь ей. — Не вставай, сиди! — Он почти с испугом ухватил ее за руки. — Сиди! Отдыхай, береги себя! Вот повезло-то Аскольду с женой — молодая, красивая, родом знатна, а еще и за четыре года двоих детей принесла! Мне бы такую! Я бы — й-э-эх… — Он залихватски взмахнул рукой, будто коней подгонял.

— У тебя есть двое детей, княже, — мягко напомнила Дивляна. — И внуки растут. Сделай милость, поведай, что за докончание у вас с моим мужем?

— А он тебе не сказал?

— Нет.

— Видать, тревожить не хотел. — Мстислав лукаво прищурился, так что глаза совсем утонули в чаще морщин.

— Я от неведения больше тревожусь.

— Ну, тогда слушай!

Мстислав положил руки на колени и принялся рассказывать: про битву, про гнев Перуна, про советы волхвов и переговоры. Дивляна быстро поняла главное: заключить мир между собой Мстислава и Аскольда заставила общая опасность со стороны идущего с севера войска — ее свояков Одда и Волегостя. Зачем этот мир нужен Аскольду, гадать не приходилось. Но зачем это нужно Мстиславу? Неужели кривичи и русь посягают и на его земли?

Она задала Мстиславу этот вопрос, и он поглядел на нее с любопытством и неким недоверчивым уважением. В своей семье он не привык, чтобы женщины задавали такие вопросы.

— Кто же их разберет? — Он развел руками. — Тебе, матушка, виднее. Твоя же родня.

— Что до меня, то моя родня про племя деревлян и не слыхивала, ты уж прости! — честно ответила Дивляна. — И во сне мой отец и братья не видели, чтобы вас идти воевать! Помилуй Макошь, да зачем?! Куда им ратью в такую даль ходить, на край света, когда и чудь, и русь под боком, что ни год, приходит грабить! В тот год, что я замуж вышла, Иггвальд Кабан приходил, Вал-город разорил начисто, людей в полон увез, моя сестра, воеводша валгородская, чудом спаслась! Вдовой осталась, едва ребенка зыбочного унесла! Куда нам воевать, свою бы землю оборонить! А если удаль заиграет, то рядом чудь — там и полон, и меха, и мед, что угодно. Не будет моя родня с тобой воевать, княже.

— Но с мужем твоим все же воюет. Это как? — Мстислав подался вперед, заглядывая ей в лицо.

— Не знаю. — Дивляна опустила глаза. — Не знаю, что и думать. Не такой человек мой отец, чтобы сам первый свои же обеты нарушал.

— Может, решил, что обижают тебя, захотел вступиться?

— Я не жаловалась.

— Ну, как ни выйдет, а здесь ты в безопасности! — утешил ее Мстислав. — Пусть русь в Киев приходит, тут тебя не достанут. Я тебя как дочь родную беречь буду. Ведь мы теперь родня. И за тебя, и за детей твоих я сам встану, как отец родной. Я твой род знатный, красоту и мудрость уважать умею. В чести и довольстве будешь жить, как в скрыне перстень самоцветный.

Дивляна встретила его взгляд, и хотя в нем вовсе не было неприязни, ей стало слегка не по себе. Во время беременности многие женщины дурнеют, но на внешности Дивляны, если не считать расплывшегося стана, это никак не сказалось — лицо ее оставалось таким же свежим, гладким и ясным, будто у юной девушки. И было видно, что Мстислав не остался равнодушен к ее красоте. Дивляна мельком подумала, что он, пожалуй, впервые видит в своем доме настолько красивую женщину высокого рода. Его собственная жена и старшая невестка внешностью похвалиться не могли, а Ведицу она, Дивляна, превосходила настолько же, насколько Ведица превосходила первых двух. А Мстислав, похоже, из тех, кто с возрастом не утрачивает влечения к женщинам. Скорее даже наоборот…

Стараясь сосредоточиться, Дивляна потерла лоб. Мстислав не посягнет на жену своего союзника… если, конечно, союз с Аскольдом действительно ему нужен.

— Ты и мой муж… Вы вместе будете воевать с русью и кривичами? — спросила она, стараясь скрыть, что угадала смысл его взглядов. Ее будущее напрямую зависело от того, как у этих двоих пойдут дела, но она даже не знала, чего ей следует ожидать и на что надеяться.

— А как же? Войско у меня готово. Вот погляжу, что ты ладно устроена, и на днях выступаем к Киеву.

Услышав это, Дивляна замерла. На чьей стороне Мстислав собирается там воевать? Что ему мешает присоединиться к дружинам руси и с ними вместе покончить со своим вечным врагом? Ах да, его сын Доброгнев — заложник у Аскольда. Но мало ли как там сложится? И доехал ли Доброгнев до Киева?

— Ты не печалься! — Мстислав наклонился к ней, накрыл ее руку своей широкой загрубелой ладонью и доверительно продолжал: — Как ни сложится, а ты киевской княгиней будешь! Ты одна! Больше некому, тебе эту честь сами боги предназначили. Насчет мужа не беспокойся. Что бы с ним там ни случилось, ты без мужа и без стола киевского не останешься. Ты и сын твой его наследуют. Я сам за то стоять буду. А если с Аскольдом что случится, то сам вам буду… за отца.

Он не сказал всего, но Дивляна поняла. Она — киевская княгиня, права на киевский стол передаются с ее рукой, ее сын — законный наследник. Мстислав намекал на то, что сам готов стать ее новым мужем, — или дать ей в мужья кого-то из своего рода, если она потеряет Аскольда. Он обещал ей самую лучшую участь, которая может ждать знатную вдову, — сохранение всех прав и положения при замене мужа. Но Дивляна не хотела думать об этом.

— У меня пока муж есть, — сказала она, не поднимая глаз. — Спасибо тебе за заботу… батюшка. Но я… я надеюсь, что моему сыну его родной отец будет имя нарекать.

Она так и не решилась спросить о самом главном. Что будет, если, допустим, Мстислав и Аскольд вместе одолеют русь и кривичей? Они станут дальше воевать между собой? И что тогда будет с ней и ее детьми? По соглашению, конечно, он должен будет вернуть Аскольду его семью. Но, несмотря на ласку и показное добродушие деревлянского князя, Дивляна видела в его глазах скрытое лукавство и понимала: он будет делать только то, что ему выгодно.

Но это если они одолеют кривичей и русь… ее свояков, а может, и братьев. А если нет? Если победят ее братья, она лишится мужа. Чего ей хотеть, о чем просить богов и чуров? Дивляна ничего не понимала, лишь догадывалась, что еще очень многого не знает, и была в полной растерянности. А тут еще ребенок… Не зная, чего ждать от завтрашнего дня, она отчаянно боялась, что роды начнутся в самый неподходящий час и сделают ее беспомощной как раз тогда, когда нужно будет напрячь все силы для спасения детей… от чего? Она не знала, с какой стороны, от кого ждать гибели, а от кого — помощи. Кто теперь ей враг, а кто — друг? Было похоже на то, что муж, богами данный защитник, оказался врагом, и теперь она не знала, чего ждать от собственных братьев и свояков. Никогда раньше Дивляна не сомневалась в любви к ней родичей — но как тогда объяснить этот поход на земли ее мужа? Сжимая в кулаке «глаз Ильмеря», она могла только молить богов и чуров о том, чтобы не оставили ее и детей.

Когда Мстислав ушел, ему на смену пришла княгиня Чтислава — проведать, как себя чувствует гостья и не надо ли ей чего. Дивляна заверила, что ни в чем не нуждается, но молодая княгиня присела рядом, собираясь поболтать. Дивляна ничего против не имела, была даже рада отвлечься от своих мыслей. Жена Доброгнева производила приятное впечатление, хотя красивой ее нельзя было назвать: курносая, скуластая, с небольшими глазами, которые не украшали почти бесцветные брови и ресницы. К тому же она была лет на десять старше Дивляны и время наложило отпечаток на ее внешность: возле глаз виднелись морщины, нескольких зубов не хватало. Однако же Чтислава была умна и всегда так бодро, приветливо настроена, что ее любили и в семье, и в городе. В речи ее изредка проскальзывали слова, выдававшие иноплеменное происхождение: она говорила «младой» вместо «молодой» или «брега» вместо «берега», и Дивляна вспомнила, что, кажется, ее собеседница была моравской княжной.

— Это верно, из Велеграда я родом, — подтвердила Чтислава. — Не поверишь, — она усмехнулась, словно и сама-то не очень верила, — когда я была очень млада, ко мне сватался князь Аскольд.

— Да ну! — изумилась Дивляна.

— Тогда посватался Мстислав за своего сына Доброгнева, и князь Дир, узнав об этом, поспешил заслать сватов к моему стрыю Святоплуку, князю Великой Моравии. Но мой отец и мой стрый, князь Святоплук, рассудили в пользу князя Мстислава и его сына. Они ведь от древнего корня дулебских князей, а князь Дир — пришелец, чужак. Никто не думал, что он удержится на киевском столе так долго и даже передаст его сыну. А моему стрыю Святоплуку в то время были очень нужны сильные союзники.

— Но ведь Аскольд был женат на дочери… даже на двух дочерях князя уличей Дорогомысла.

— Да, но у Дорогомысла было не то одиннадцать, не то двенадцать дочерей. Ему нужно было для каждой найти в мужья князя. К тому же у него нет сыновей, и все его зятья надеялись со временем занять его место.

— Ну, уж Аскольда он перехитрил! — заметила Дивляна. — Он похоронил обеих жен, дочерей Дорогомысла, а бывший тесть еще жив!

— Может, ему и повезло! Все зятья Дорогомысла ненавидят друг друга и мечтают уничтожить соперников.

— Да уж, у моего мужа и без них врагов хватает! — Дивляна вздохнула. — А где лежит твоя сторона? Она далеко?

— Далеко. — Чтислава вздохнула. — Там течет река Морава и Дунай. Там есть горы и леса, там теплее, чем здесь… Земли ее обширны, моравские князья привели под свою власть разные страны: Нитранское княжество, Блатенское княжество, Паннонию, Богемию. Наша земля очень красива. В ней много прекрасных городов: Микульчицы, Нитра, Старе Место, Ухерске Храдисте, Велеград, Блатенград. В Микульчицах есть даже церковь в честь святой Маркиты Антиохийской…

— Что? Цер… — не поняла Дивляна. — Это что такое?

— Это божий храм. В честь святой мученицы Маркиты. Еще когда отец мой был млад, князь Ростислав, мой дед, отправил посольство к византийскому императору Михаилу. В Микульчицы, где был его стольный град, князь Ростислав привез двух святых братьев из Византии — Кирилла и Мефодия. Это было в тот самый год, когда я родилась на свет. В ту пору вся наша семья приняла святое крещение. Меня растили в святом законе христиан, учили грамоте, чтению священных книг, молитвам. И за двадцать лет многие моравляне были просвещены святой Христовой верой благодаря этим людям. Они перевели священные книги на славянский язык и сделали так, что моравляне, да и другие славяне, могли читать их, понимаешь?

— Нет. Что это такое — куниги…

— Жаль, я не могу показать их тебе — у меня нет ни одной, и только в памяти моей хранятся божественные строки. «Искони бе слово, и слово бе от Бога. И Бог бе слово», — напевно, будто боясь даже голосом прикоснуться к священному слову, произнесла Чтислава, и у Дивляны отчего-то замерло сердце, хотя смысла этого заговора она не поняла. — Мой отец поставил условие, что мне позволят сохранить мою веру. При мне был священник, отец Петр. А с тех пор как он умер, я здесь одна… — Она сложила руки на коленях. — И детям моим некому уже подать святого крещения.

— Мой муж Аскольд тоже поклоняется греческому богу, — заметила Дивляна. — Но он должен скрывать это.

— Да, далеко еще этим землям до просвещения. Даже мой муж не хочет слушать, когда я пытаюсь научить его, как спасти свою душу.

Она задумалась, а Дивляна смотрела на нее с любопытством и недоумением. Кто бы мог подумать, что в семье деревлянского князя Мстислава она встретит женщину, почитающую того же греческого бога, что и Аскольд! Пожалуй, зря ее моравские родичи отвергли его сватовство, они составили бы хорошую пару! По крайней мере не ссорились бы из-за того, как следует привлекать милость богов на свою землю. Чтислава рассказывала, что многие князья и правители разных стран почитают греческого бога Христа и даже заключают между собой союзы, чтобы поддерживать друг друга и его. Чтислава говорила о Византии, Германии, даже о каком-то Риме… За ними стояла сила. Но многого Дивляна не понимала. Выходило, что тот же князь Ростислав призвал византийского бога на помощь, чтобы стать союзником греков и защититься от нападок немцев… Правда, эти немцы верят в того же бога и только молятся ему на каком-то другом языке. Дивляна не могла понять: моравляне призвали к себе иноплеменного бога, чтобы защититься от племен, которые поклоняются ему же? Но при чем здесь вообще боги? И от кого можно защититься, отвергнув богов своей земли и забыв родных чуров? Было очевидно, что к богам борьба за власть со своими же родичами и чужеземцами имеет мало отношения.

— Это из моего приданого, — пояснила Чтислава, заметив, что Дивляна разглядывает ее браслет с красивым узором, выполненным чеканкой и чернью. — Он старинный, его носила еще моя бабка, княгиня Людмила. Если мой муж позволит, я хочу дать моей дочери ее имя.

— Красивое имя, — согласилась Дивляна, которой особенно понравилось, что имя незнакомой ей моравской княгини похоже на имена ее собственных сестер, Яромилы и Велемилы. Но тут же она вспомнила, что мужья этих самых сестер сейчас идут с войском на Киев, и переменилась в лице.

Княгиня Чтислава заметила это.

— Ну, отдыхай! — Она ласково пожала руку Дивляне и встала. — Не думай о плохом, уповай на Бога. Бог наш и его Пречистая Матерь — защитники всех слабых и одиноких.

Дивляна узнала много нового и любопытного, но ни это, ни веселая болтовня прибежавших вскоре Ведицы и Володько не могли отвлечь ее от тревожных мыслей. А под вечер, когда она сидела в истобке одна, готовясь ко сну, к ней вдруг явился еще один гость, которого она никак не ждала.

В дверь скользнуло что-то темное, и Дивляна вздрогнула — показалось, что это не человек, темная тень, навь, порождение сумерек ранней осени. Пришелец шевельнулся, звякнули и застучали железные, деревянные и костяные подвески, и Дивляна узнала Незвану — та разогнулась, пройдя через низкую дверь, и убрала пряди рассыпанных темных волос с лица. Глаза ее при свете нескольких лучин казались огромными и черными, губы были плотно сжаты.

— Не ждала? — коротко бросила она.

— И не приглашала, — сдержанно ответила Дивляна. — Не шуми — ребенок спит. Что тебе надо?

— Не приглашала! — Незвана отошла от двери и остановилась в трех шагах от нее, по привычке уперев руки в бока, точно показывая свою фигуру — с тонким станом, пышной грудью, по которой были рассыпаны пряди темных волос и тонкие косички с подвесками. Она была красива, но Дивляна мельком подумала, что такая опасная нечеловеческая красота способна скорее отпугнуть мужчину, чем привлечь. — Ты здесь не хозяйка, чтобы меня приглашать!

— А ты, что ли, хозяйка? — Дивляна в показном удивлении подняла брови. — Твоя земля за лесами, за реками осталась.

От Ведицы она уже знала, что ко времени появления в Коростене Бориславовой жены волхва Незвана уже давно жила здесь, в лесу за Святой горой. Что ее сюда привело?

Незвана не ответила, а прошлась по истобке, разглядывая киевскую княгиню — ту женщину, которую так настойчиво искала в Навьем мире. Дивляна поворачивала голову вслед за ней.

— Зачем ты пришла? — не выдержала она. Ей очень хотелось, чтобы колдунья поскорее убралась подальше от нее и ее детей, а не ходила здесь, будто волк вокруг тына, втягивающий ноздрями теплый жилой дух и надеющийся на добычу.

— Смотрю, которая из вас настоящая, — насмешливо ответила Незвана. — Все-таки ты!

— Которая из нас? — не поняла Дивляна и даже оглянулась. — Из кого?

— Где настоящая Огнедева — ты или та, что у… у моего брата Станислава живет. — Голос Незваны вдруг упал, будто имя своего брата ей было трудно произнести.

Дивляна ахнула, сообразив, о чем волхва говорит. О том давнем обмане, когда Станиле смолянскому подсунули полонянку Красу, которую он и теперь называет своей княгиней и Огнедевой-Зарялой! Сердце забилось при этом воспоминании. Казалось бы, сейчас ей уже ничего из тех давних опасностей не грозит, но она не могла без волнения вспомнить те события четырехлетней давности — бегство с Вечевого Поля, обман, подмену, божий суд, на который вышел ее брат Велем, заведомо зная, что неправ…

— Ты знаешь? — невольно вырвалось у нее.

— Мне ли не знать! Брата моего Станислава обманули — как девка подол задрала, так он и разума лишился! Будто не видел никогда! Но меня-то не обманешь. Я-то лучину с солнцем не спутаю… Меня к ней близко не подпустили — сказали, что испорчу! И меня, и мать мою! Да уж, мы бы испортили! — Незвана усмехнулась. — Да что там портить! Чего она стоит? В девках ей цена была — шестьдесят шелягов, а теперь… корова рогатая! — бросила Незвана, и Дивляна похолодела, видя выражение мрачной застарелой ненависти на лице колдуньи.

А потом глаза Незваны обратились на нее и словно перенесли, не расплескав, на нее это озеро ядовитой злобы.

— Ты… ты во всем виновата! Пусть эта кикимора с ним живет, но виновата — ты! Из-за тебя, Огнедевы, он меня и мою мать от себя прочь прогнал! Хотел он тебя, да не получил, а мы все потеряли! Ты нас погубила, по свету скитаться заставила! Невзлюбила я тебя за то, что княжну Ольгицу ты у меня отняла, да мало невзлюбила! Не подсказал мне батюшка-Велес — знала бы, так убила бы тебя!

Ее голос звенел, и Дивляна услышала в нем чувства, которых никак не ожидала от этой женщины, — ревность, отчаяние и боль. Уж как она там любила Станислава смолянского, как брата или иначе, но разлука с ним была для нее большой потерей. И было бы что терять! Дивляна только один раз — нет, два — мельком видела Станислава и при воспоминании об этом до сих пор содрогалась. Красавец, нечего сказать! Шрам от брови до челюсти, будто половина лица на Том Свете! Но, вероятно, именно этот мужчина и должен был привлечь такую женщину, как Незвана, — возле него она чувствовала себя Мареной возле Велеса и была довольна. Взяв в жены Огнедеву, он удалил от себя служительниц Марены — им не место было в доме, где живет солнечная богиня. Не посчитался даже с близким кровным родством. Велем рассказывал, что на этом настояла сама Краса-Заряла: умная девушка, она понимала, что ей нечего противопоставить потомственным служительницам богов. Она сумела обезопасить себя и своих детей… а месть обиженной ею Девы Марены нашла другую жертву.

— Ты мое счастье погубила, но и тебе счастья не видать, — горячо и напористо продолжала Незвана. — Не будет тебе счастья! Останешься ты вдовой горькой, стол киевский потеряешь, ребенка этого ты…

В это мгновение Дивляна, опомнившись, схватила первое, что попалось под руку, — горшок с отваром сон-травы, который ей приготовила заботливая Ведица, — и запустила им в Незвану. При ней был волшебный корень солонокрес, пришитый на поясе и оберегающий от порчи, но руки сами потянулись к более тяжелому предмету.

Не ожидавшая такого проворства от беременной женщины, волхва не успела уклониться, и тяжелый глиняный горшок попал ей в голову. Отваром, выплеснувшимся из летящего сосуда, ее окатило сверху донизу, а силой удара отбросило назад, и она рухнула на хозяйкину скрыню. А Дивляна принялась кричать что было сил, будто увидела змею.

На шум сбежались люди — челядь, княжьи домочадцы, даже сам Мстислав явился.

— Она пыталась меня проклясть! — гневно кричала Дивляна. — Меня и моих детей! Чтобы духу ее тут не было! Я ее убью, если она еще раз мне на глаза покажется!

Коренастый Борислав поднял бесчувственную дочь Велеса на руки и понес прочь. Остальные ахали, дивились, недоумевали: Незвану никто тут не любил, но запустить ей в голову горшком никому бы на ум не взошло! Вся мокрая, пахнущая отваром сон-травы, она висела на руках Борислава, будто мертвая, а на высоком белом лбу уже проступил большой кровоподтек.

Ведица причитала, обе княгини тоже охали и ахали. Осколки горшка подобрали, лужу на земляном полу присыпали песком, подобрали две костяные фигурки, потерянные Незваной. Отвар сон-травы сделали новый, но Дивляна почти не спала до утра. Ребенок шевелился, она вспоминала свои ощущения по прошлому разу и боялась, что роды начнутся вот-вот. А рядом никого из близких! Разве что Ведица. Она многое отдала бы за то, чтобы здесь сейчас каким-то чудом оказалась старая воеводша Елинь Святославна. Та сумела бы защитить ее от злых женщин и помогла бы в том, что неудержимо на нее надвигалось. Дивляна тяжело дышала, держась за живот, и мысленно уговаривала своего сына: «Миленький, потерпи еще немного! Еще чуть-чуть, пока все хоть немного утрясется…»

Она сделала все, что полагалось, чтобы защититься от действия проклятья и не дать ему развернуться. Но, стоя на том мосту, что соединяет мир живых с миром мертвых, она была особенно уязвима для всякого злого влияния и не была уверена, что ей удалось защититься от зла. Что-то холодное, враждебное змеей проползло в душу, сквозь частокол ее внутренней защиты. Вспоминая те сны, которые она видела во время беременности еще в Киеве, Дивляна начинала понимать, о чем они рассказывали. Незвана давно ворожила против нее, насылала на нее синцов и игрецов, стараясь навредить самой Дивляне, ее мужу, детям… Уж не из-за нее ли и Аскольд возненавидел собственную жену? И ради этой ненависти вел к погибели собственное племя!

У Дивляны будто открылись глаза. Еще перед свадьбой, гадая по своей невестиной сорочке, она получила предсказание семейного раздора — но ведь все имеет свои причины. А еще по пути сюда она наткнулась на Незвану и ее мать Безвиду. Обе они имели основания ее ненавидеть. Незвана сказала, что ее мать прокляла Дивляну. И ее проклятье не пропало даром. Слезы текли из глаз от обиды, смачивая подушку. Еще пока она только ехала сюда, чтобы выйти замуж за Аскольда и стать матерью его детей, ее будущая семья уже не имела никакой надежды, была вперед погублена ворожбой злых женщин, которым она навредила, сама того не желая. И, судя по злобному торжеству, горящему в глазах Незваны, по радостному, нетерпеливому предвкушению, с которым она расписывала несчастья Дивляны, тем первым Безвидиным проклятьем дело не закончилось. Незвана сама пришла сюда, в Деревлянь, чтобы продолжить преследование своей жертвы. Потому-то чем больше старалась Дивляна приносить пользу племени и ладить с мужем, тем хуже получалось. Еще спасибо чурам — она до сих пор жива, и дети…

Но тут мысль Дивляны остановилась, по позвоночнику пробежал холод от ужасной мысли. Ребенок, тот, что должен родиться! Переживет ли он роды — и она сама?

И до того она старалась выполнить все условия и справить все обряды, защищающие будущую мать и младенца, не нарушала многочисленных запретов. Правда, одно из главных предписаний для будущей матери — избегать всего, что может взволновать, огорчить, напугать, — ей выполнить едва ли удалось, но как могла она при таких делах избегать волнений и тревог? И все же сын ее не вырастет трусом, ведь во всех жизненных бурях она не причитала, а боролась.

Теперь она ничего не могла больше сделать. Помог бы сильный волхв, если бы стоял на страже в то время, как она станет рожать, и не дал бы их душам соскользнуть за открытые ворота Нави, а оттуда не позволил бы выйти ничему злому, — но где его взять? Она одна здесь! Конечно, у деревлян есть волхвы, но как можно им довериться? Ведь Незвана — из их числа!

Была бы сейчас с ней Елинь Святославна… или мать… или бабка Радуша… Бабка умерла еще за год до того, как Дивляна вышла замуж, но мысли о ней были приятны, приносили успокоение, чувство защищенности. Знаменитая Радогнева Любшанка умерла, но ведь ее кровь течет в жилах внучки и сама по себе служит оберегом. В ней, Дивляне, кровь ладожского старшего рода, словенских князей, а через ребенка — и полянских князей. Вот сколько священной крови Дажьбога собралось сейчас в ней! Неужели ее достанет проклятье Незваны, пусть та — дочь Велеса? Нет, Дажьбог защитит ее и детей. «Глаз Ильмеря», сине-голубая бусина из волн священного озера, защитит ее, ибо в ней Дивляна унесла с собой на чужбину благословение родной земли и ее богов, всех предшествовавших ей Огнедев.

Закрыв глаза, она видела перед собой все разрастающееся золотисто-красное сияние, будто внутри нее вставало солнце. Это сияние ограждало ее, будто червонный щит, отсекало все злое и враждебное. Душу заливали успокоение и вера в свои силы. Ведь однажды она уже столкнулась с Незваной в Ужицких лесах и одержала победу!

Заново наполненная ощущением близости божества, Дивляна погрузилась в забытье, перешедшее в сон. И снилось ей что-то такое теплое, светлое, радостное, будто она — богиня Леля, чья жизнь — празднество вечной весны…


На следующий день Дивляна проснулась поздно, но даже не сразу поняла, что ее разбудило. Ее словно что-то толкнуло. Ночью она ощущала боль в животе, но это не было похоже на схватки и к тому же быстро прошло, так что сейчас она чувствовала себя гораздо бодрее, чем в предыдущие дни. В избе никого не было, кроме Предславы и Снегули.

Во дворе слышался шум. Громкие голоса звали князя.

— Снегуля! — вполголоса окликнула Дивляна, и та, игравшая с девочкой на полу, обернулась, потом подошла к ней. — Где Ведица? Что там происходит? Что-то мне беспокойно.

— Что с тобой? — встревожилась Снегуля. — Начинается?

— Выгляни, узнай, что там происходит? Мстислав уходит с дружиной? Или кто-то приехал?

Голядка выглянула в сени, потом вернулась. На лице ее было написано изумление.

— Кмети наши воротились! — крикнула она. — Живень, Гордята, Запуха! А еще этот… ну, длинный такой… Мы его видели, помнишь, он еще с князем Бориславом обнимался на прощание. Доброгнев, старший Мстиславов сын.

— Доброгнев? И Живень? — Дивляна села на постели. — Скажи ему, пусть зайдет ко мне. И дай рубашку другую, эта вся мокрая.

— Что значит мокрая?

Снегуля достала другую рубашку, подняла прежнюю и застыла, держа ее в руках, потом показала Дивляне небольшое кровавое пятно на полотне.

— Ну, матушка! — Нянька покачала головой. — Нельзя к тебе мужиков звать. Сейчас в баню с тобой пойдем.

Она помогла Дивляне встать, одела, но не стала опоясывать, а косы расплела и, слегка скрутив, убрала под повой, чтобы их можно было быстро освободить. Потом накинула на молодую княгиню платок, выглянула во двор — посмотреть, много ли людей. Вернулась, озабоченно качая головой:

— Народу собралось — дождем не смочить! Как же мы пойдем? Кто-нибудь глянет косо — не было бы беды! Слава Лайме, змея эта убралась! — Змеей Снегуля величала Незвану, которую тоже невзлюбила еще с тех памятных событий в Ужицких лесах. — И не дозовешься из хозяек никого. Ну да делать нечего. Пойдем, матушка. Я Милянку кликнула — сейчас придет, поможет нам с тобой дойти.

Дивляну сейчас не пугала необходимость идти к бане, в которой ей предстояло рожать, через толпу народа. Она надеялась по пути узнать что-нибудь — ясно было, что не случайно столько людей собралось к князю и не без причины гудят возбужденные голоса. Схваток она пока не ощущала и чувствовала себя достаточно бодро, чтобы пройти два десятка шагов.

Мысли ее метались между двумя событиями — надвигающимися родами, которых она ждала только через две пятерицы, и неожиданным возвращением Доброгнева. Старший Мстиславич вернулся домой… да еще и с киевскими провожатыми! Как такое могло получиться? Но означало это одно — Аскольд не получил заложника от рода деревлянских князей! Она, Дивляна, с дочерью находится здесь, и оба сына Мстислава тоже при нем! Аскольд обманут… Она теперь в полной власти Мстислава, и он может поступить с ней и ее детьми как угодно, потому что страх за судьбу собственного сына его не сдерживает…

Она сделала шаг, но у нее вдруг подкосились ноги. Снегуля поддерживала ее, кляня шепотом Милянку, которая обещала помочь, а теперь небось стоит где-то там, в толпе челяди, разинув рот. Дивляна брела к двери, цепляясь за стену и скрыню. Сердце колотилось, в ушах звенело. Предслава дергала ее за край завески и задавала какие-то вопросы, но Дивляна лишь смогла погладить дрожащей рукой дочь по голове, даже не понимая, о чем та спрашивает.

— Не тревожься, все хорошо… — отвечала она, стараясь придать голосу спокойствие и веселость.

Они вышли во двор. Идти к бане нужно было мимо княжьей избы, и Дивляна на ходу все оглядывалась, пытаясь расслышать хотя бы обрывки разговоров. Ни Доброгнева, ни Живеня она не видела — должно быть, они были у Мстислава.

Они уже почти миновали избу, когда изнутри долетел отчаянный женский крик. Кричала Ведица, и Дивляна испугалась — что-то случилось с Бориславом? Из-за чего ее золовка так кричит?

Вырвав руку, она сделала шаг в сторону сеней. Нянька пыталась остановить ее, звала женщин, но Дивляна, не слушая, пошла к толпе. Она должна узнать, что происходит, сейчас, пока еще может стоять на ногах… потом будет поздно… Она умрет от тревоги, если не узнает, в чем дело… Она распихивала людей, те оборачивались и, видя перед собой осунувшееся лицо киевской княгини, в кое-как повязанном повое и наброшенном платке, с горящими тревогой глазами, от удивления расступались.

— Верно говорю, что убит! — еще в сенях услышала она долетающий из-за спин незнакомый мужской голос. — Не слухи какие-нибудь! Весь Киев-город тело видел. На берегу лежал, будто пес, пока старухи не подобрали. А Ольг этот уже князем себя объявил, и народ ему клятвы на Горе принес! Он всех старейшин, волхвов, всех лучших мужей, что на Горе жили, в заложниках держал, они первые и поклялись. А что делать-то им было, ведь князь убит, наследников нет… Народ по лесам разбежался, иные и скотину побросали с перепугу…

Не понимая толком, о каком князе и чьих наследниках идет речь, Дивляна вырвалась наконец на свободное пространство перед столом. Там действительно стоял Доброгнев, а с ним Живень, Гордята, Запуха и еще несколько знакомых кметей — Аскольдовых детских, которых она видела в последний раз несколько дней назад в той безымянной веси, где проходил обмен заложниками. Борислав обнаружился тут же — живой и невредимый, он обнимал свою молодую жену, которая билась в рыданиях и кричала что-то неразборчивое, а он почти зажимал ей рот и хотел вывести вон, но собравшаяся густая толпа не давала пройти.

— Кто убит? — спросила Дивляна, выйдя вперед и остановившись перед Доброгневом.

Увидев ее, он переменился в лице, но ничего не ответил. Она требовательно посмотрела на Живеня, не понимая, почему ей не могут ответить на такой простой вопрос. Но Живень отвел глаза.

— А ты что, мать, прибежала! — Мстислав живо вскочил со своего места, подошел, заботливо приобнял ее за плечи. — Чего тебе здесь? Что за вид у тебя такой, не прибрана толком — ты куда это собралась?

— Кто убит? — настойчиво повторила Дивляна, отводя от себя его руки, но Мстислав все норовил поддержать ее, потому что видел, что женщину шатает.

— Никто! Разве кто-то убит? Я ничего не слышал! — уверял он, даже скользнул взглядом по лицам вестников, будто в удивлении.

Дивляна оглядела их тоже — но все отворачивались, никто не хотел встречаться с ней глазами.

— Матушка, княгиня, да пойдем же! — К ней пробралась испуганная Снегуля, обхватила, кивая и делая выразительные знаки старой княгине.

— Матушка моя, пойдем, я тебя провожу! — Возле Дивляны оказалась Чтислава, тоже обняла. — Пойдем-ка! Не место тебе здесь! Идем, а не то не вышло бы беды!

— Бра…а…тец… мой лю…безный! Крови…и…нушка… мо…оя… — выкрикивала Ведица.

Все сложилось в одно. У Дивляны потемнело в глазах. Стало невозможно вдохнуть, будто воздух в избе вдруг кончился; резкая боль пронзила живот, она охнула почти без звука, схватилась за живот, согнулась…

— Вот я же говорила! — услышала она над собой голос старой княгини. — Матушка Макошь, так я и знала, что не снесет она. Берите, поднимайте, понесем! Станько, да разгони народ, ступить нельзя!

До бани Дивляна все-таки дошла сама. Начались схватки. Она уже знала, что будет легче, если она встанет, и стала ходить, опираясь на Снегулю. С другой стороны ее поддерживала Чтислава, шепча, что во второй раз все гораздо быстрее идет и что скоро кончится. Даже здесь были слышны крики Ведицы, которая где-то в избе причитала по своему брату. Мысли путались, метались между двумя событиями, которые происходили в ее жизни одновременно — появление второго ребенка и… Ноги подкашивались от ужаса при мысли о том, что она рожает дитя, у которого вдруг не стало отца! И уже давно! На другое утро после того, как их привезли и передали Бориславу… Когда она лежала на овчине в чужой тесной избе, отдыхая после дороги… Когда ее везли по Днепру, Припяти и Уже, она уже была вдовой, а Предслава и нерожденный ребенок — сиротами. Когда она сидела здесь, разговаривала с Мстиславом, Чтиславой, Ведицей, молилась и надеялась, старалась предугадать будущее, — ее муж уже был убит. Зачем она рожает этого ребенка, зачем он идет в мир, где у него нет отца и защитника?! Они сироты, заложники от того, кто уже не в силах ничего сделать для них! У нее билась безумная мысль, что лучше бы ее дитя осталось там, где оно есть, — ей казалось, что так оно в большей безопасности, чем в мире, который встречает новорожденного таким тяжким и непоправимым ударом! Но коловороту рождения и смерти не было до этого дела, все шло своим чередом.

Вскоре она уже не могла ходить, мысли отступили. Схватки участились и становились все болезненнее, и Дивляна легла. Временами к ней словно прикасались раскаленным железом, и тогда она вскрикивала, но боль быстро отпускала, и по телу разливалось блаженство от того, что ее больше нет. Только крики Ведицы все еще доносились до нее, и ей казалось, что это плачет сама судьба, плачет по ней, по ее детям, которым нет в мире места. Она слышала в этом плаче голос Марены, Владычицы Мертвых — та получила одну жертву и, наверное, ожидала новых. Совсем недавно Незвана пыталась наложить на нее, Дивляну, проклятье именем своей покровительницы, Темной Матери. На нее и ее детей… Последним усилием, последней связной мыслью Дивляны был призыв к Дажьбогу, Ладе, богине Солони, ее собственной покровительнице, к девам Ильмеря — ко всем светлым силам, способным защитить нарождающуюся жизнь и удержать роженицу на краю бездны.

Чужая незнакомая баня, чужие лица вокруг… Здесь надлежало появляться на свет только внукам Мстиславова рода — здесь живут их родные чуры, покровители и защитники. Ей и ее младенцу они не помогут, она здесь чужая… Одно неверное движение — и она полетит в Огненную реку… ту самую, что сейчас бушует вокруг нее и раздирает ее тело когтями боли…

Кто-то сжимал ее руки, кто-то наклонялся над ней, но она не могла разобрать лиц в темноте бани, перед глазами плыли огненные круги. Но одно лицо вдруг бросилось в глаза очень ясно — она узнала его и вскрикнула от облегчения, поняв, что боги исполнили ее мольбы, послали ей помощь и теперь все будет хорошо!

— Выйду из дверей дверьми, из ворот воротами, пойду в подвосточную сторону, — приговаривал знакомый голос, и Дивляна видела, как знакомая фигура ходит вокруг нее по солнцу, постукивая в кудес и показывая дорогу тому, кто шел в мир. На голове ее возвышались оленьи рога — торжественный убор Небесной Елени, надеваемый только в самых важных случаях, вроде призыва нового солнца на Коляду. — В подвосточной стороне река текет, пошла река лесами, горами, пеньями, кореньями, прошла — ничего не задела. Как река прошла, не задела ни пеньев, ни кореньев, так и у внучки Дажьбожьей Дивомилы шел бы сынок своей дорогой, ни жил, ни суставов не задевал!

— А вот и головка показалась! — вдруг раздался рядом бодрый голос, уже другой, но тоже знакомый.

Дивляне сразу стало еще легче, радость вскипела светлым ключом — теперь она везде — и на Той Стороне, и на этой — была окружена близкими, надежными людьми, которые не дадут пропасть ей и ее детям, отгонят от них все злое и враждебное. Она стояла на тонком мосту из ломких калиновых веточек, а внизу бушевала Огненная река, но ей сразу с двух сторон протягивали руки — бабка Радогнева из Нави и воеводша Елинь из Яви, — чтобы дать опору и помочь перебраться благополучно.

— Золотые запоры, отопритеся! — заклиная, требовательно выкрикивала бабка Радуша, чей голос сопровождался резким стуком кудеса. — Золотые Ворота, отворитеся! Лада-Матушка ворота отмыкала, внучке Дажьбожьей Дивомиле младенца в белый свет выпускала! Отпирайте, отпирайте! Отворяйте, отворяйте! Идите, идите!

— Пришли, пришли! — ответили ей иные голоса, десятки, сотни, повторяющиеся эхом друг за другом, — голоса всех, чья кровь текла в новорожденном внуке Дажьбога.

— Жив, жив малец! — донесся голос воеводши Елини, гораздо более ясный. — Чур, чур, чур!

И тут же послышался чей-то тонкий голосок, будто замяукал очень маленький котенок. Звук отражался от небес, распространяясь по Яви и Нави. На миг все образы и звуки пропали в черной бездне, остался только этот тонкий голосок, точно нить, по которой Дивляна шла из Нави назад в Явь. Она очнулась, мир вокруг уже почти принял привычные очертания. Но тонкий голос не смолкал. Он звучал на этой стороне.

Приоткрыв глаза, при свете нескольких лучин в полутемной бане она различила возле лавки знакомое лицо Елини Святославны, но все расплывалось, лицо окружалось сиянием, и казалось даже, что это скорее призрак, но живая влажная рука сжимала ее руку.

— Сын у тебя, слышишь! — Елинь Святославна склонилась к ней.

Дивляна только шевельнула веками. Придя в себя, она подумала, что старая воеводша ей мерещится, потому что она так же, как и бабка Радогнева, помогавшая ей с Той Стороны, не могла оказаться здесь, в Коростене. Но ведь она уже очнулась. Она лежит в Мстиславовой бане, рядом Снегуля, Милянка, сама старая княгиня, не так давно принимавшая роды у Чтиславы, и… Елинь Святославна, живая, никакой не бред и не морок. Но сейчас у Дивляны не было сил даже задать вопрос, как та сюда попала. Слышался плеск воды, приговор Елини, обмывавшей младенца. Вода — в земь, дитя — в рост! Чур, чур, чур! Как с гуся вода, с камня струя, прочь худоба, прочь хвороба! Чур, чур, чур…

Вот все и случилось. У нее родился этот ребенок… мальчик… тот, которого она ждала… и которого ждал с ней ее муж Аскольд…

Как вода и пламень, ее переполняли разом счастье, облегчение — они были связаны с этим крошечным существом, которое Елинь Святославна вытирала, готовясь передать матери, — и горе, ужас перед будущим, связанные с событиями, происходящими далеко, но важными для нее и ее детей… теперь уже двоих. Она хотела заплакать, но не было сил, и она только отвернулась, прижалась щекой к влажной от пота подушке.

— Принимай удальца! — Елинь Святославна положила к ее груди ребенка, завернутого в рубашку Аскольда. Дивляна узнала рубашку мужа, которую сама шила и вышивала. Ее она не брала с собой — это Елинь Святославна догадалась привезти.

Она приподнялась и схватила ребенка, будто жестокая судьба могла вырвать его из рук прямо сейчас. Посмотрела в красное сморщенное личико и засмеялась от счастья. Все-таки он был, он лежал у нее на руках, они оба живы вопреки всем проклятьям! И Дивляна вдруг ощутила огромную силу, будто с появлением этого беспомощного создания сама она стала вдвое, втрое больше и сильнее. Она сделает все, чтобы бéды не достали ее ребенка, она сможет!

Приложив сына к груди, Дивляна наконец подняла голову и попыталась плечом убрать с лица мокрые от пота пряди волос. Елинь Святославна помогла ей — рука старой воеводши дрожала.

— Откуда ты здесь? — слабым голосом спросила Дивляна.

— Оттуда! — Старуха устало присела на край лавки и сложила наконец руки на коленях.

— Это… правда?

Елинь Святославна поняла, о чем она спрашивает, и промолчала. Но Дивляна сама увидела, что на старухе «печальная» сряда, которую носят сразу после смерти ближайшего родича.

Дивляна опустила глаза к личику ребенка, будто надеялась в этом зрелище обрести силы. Все было ясно.

Издалека донесся вопль — Ведица все так же оплакивала брата. Она еще не успела проститься с мертвым за то время, которое потребовалось Дивляне, чтобы дать жизнь новому живому. Да, женщины не обманули, во второй раз и впрямь получилось гораздо быстрее. И Дивляна не смогла сдержать счастливую улыбку, хотя вот только что сама была готова кричать от горя. В душе вспыхнула гордость: она со своим делом справилась быстрее Ведицы. А значит… она справится и дальше.

— Слава Макоши, что все обошлось! — Елинь Святославна погладила ее по волосам. — Крепенький мальчонка, даст Макошь… все будет ладно.

— Вот как бывает! — подала голос Снегуля, собиравшая окровавленное белье. — Один ушел, другой пришел! Одного боги взяли, другого взамен дали! Пусть будет еще лучше!

Дивляна пыталась бросить мысленный взгляд вперед — и увидела такую длинную и трудную дорогу, что предпочла закрыть глаза. Она не знала, не могла предугадать, что теперь будет с ней и ее детьми. Но мальчик, сын, лежал у нее на руках, жадно сосал, будто знал, что ему нужно набираться сил как можно быстрее. И с ним она чувствовала себя вдвое сильнее, чем была раньше.


Но только к вечеру, когда у Мстислава уже вовсю пировали в честь благополучного разрешения Аскольдовой княгини, другая женщина с трудом разлепила веки и попыталась поднять голову — и тут же без сил уронила на охапку трав, служившую подушкой. Разбудил ее холод. Она была совсем одна на поляне посреди заклятой рощи, вокруг нее не суетились родственницы и служанки, никто не заботился о ней, не старался помочь. Никто даже не знал о том, что этот день дался ей ничуть не легче, чем киевской роженице, и только капли дождя, павшие в черный угольный круг, смочили ей губы.

Уже зная, что Лад Всемирья стоит на страже ребенка Дивляны, Незвана попыталась вытолкнуть саму роженицу в Навь, сбросить с моста, который той придется пересечь. Она понимала, что рановато, что едва ли дело выйдет, но не могла удержаться, чтобы не попробовать. Даже если Аскольдова вдова переживет сами роды, в это время ее силы настолько подорваны, что она может и не выкарабкаться назад, в Явь, и все-таки умереть — через несколько недель или месяцев. Редко ли так бывает? Недаром всем вечно невесты нужны — слишком многие жены умирают родами, кто первыми, а кто и десятыми.

Выскочив с черного круга прямо в Навий мир, Незвана собрала всех подвластных ей духов и пустила по следу Огнедевы. И тут же увидела перед собой решительную старуху в уборе волхвы, с оленьими рогами, будто у самой Небесной Елени. Огромная, головой под серое небо Нави, с большим кудесом, с колотушкой из оленьего копытца, старуха мигом поймала в донце кудеса проклятья Незваны — и запустила их назад! Незвана едва успела прикрыться своим кудесом, будто щитом. И снова бросилась в бой. Но старуха оказалась сильной противницей. И не одинокой. Целый рой духов вился вокруг нее, целое войско — в облике зверей, птиц, рыб, русоволосых дев с пышными венками. Был там белый седобородый старик с посохом… Огненная птица-сокол — уже знакомый Незване дух волшебной травы солонокрес, ее давнишний противник в борьбе за Огнедеву. Вся толпа когда-то живших предков пришла защищать роженицу и младенца, а возглавляла войско та старуха. Они даже не подпустили Незвану туда, где мать несла своего ребенка по мосту над Огненной рекой — из Нави в Явь. Все синцы и игрецы Незваны оказались бессильны — им противостояла рать, и каждый в ней при жизни был далеко не простым человеком, а могучим волхвом, князем или даже живой богиней, одной из прежних Огнедев Ильмеря и Волхова.

Незвана не помнила, как уползла от места битвы, как принес ее обратно в Явь усталый кудес, будто прохудившаяся, побитая волнами лодка, что сама выносит бесчувственного гребца на мелководье…

Глава 10

Когда на Уже показалась лодья, а в ней обнаружилась незнакомая старая женщина в уборе жрицы Макоши, жители Коростеня удивились, но сильнее всех удивился молодой князь Борислав — он ее узнал. Все три Суденицы, лечившие его весной во время киевского пленения, вслед за ним переместились в Коростень: сперва он похитил деву Лелю, потом привез мать Ладу, а теперь и старуха Макошь заявилась! Поистине боги переместили свое благословение из Киева в землю деревлян, послав сюда одну за другой всех трех его хранительниц.

Свое появление Елинь Святославна объяснила необходимостью быть при Дивляне, и ее немедленно проводили к молодой княгине — как раз вовремя. Сам князь Мстислав с нетерпением ждал, чем у женщин кончится дело. Для его замыслов было крайне важно, благополучно ли родит Аскольдова княгиня и кого родит — мальчика или девочку. Убедившись, что все благополучно кончилось и все надежды оправдались, он отдал приказ дружине собираться в поход. Несколько дней у него в доме пировали все старейшины и ратники собранного ополчения — и за победу, и за будущую власть над полянами, и за скорые Рожаничные трапезы, самый изобильный праздник года в честь собранного урожая и его матери — земли.

Дивляна, несмотря на все тревоги, чувствовала облегчение и удовлетворение. Обе они справились с самым главным делом: земля произвела на свет урожай, сама она — сына; она и земля помогли друг другу, и все кончилось хорошо. Она быстро поправлялась и уже могла вставать, ребенок был здоров и хорошо ел.

— Как ты его назовешь? — допытывалась Ведица, с умилением разглядывая младенца. Через несколько дней она перестала причитать, исполнив свой сестринский долг, и обратилась к более радостным мыслям, мечтая о том, что через полгода у нее будет и свое такое же сокровище. — Какой хорошенький! Смотри, лобик какой крутой, упрямый — славный витязь вырастет.

— Не знаю, как назову, — помедлив, ответила Дивляна и повела плечом.

Со смертью отца положение ее сына стало таким неопределенным и ненадежным, что даже имени ему дать было нельзя! Нарекать ребенка должен отец или кто-то из мужской родни, тем самым признавая его за члена рода и передавая под покровительство своих чуров. Но кто это сделает для ее сына? Аскольд мертв, и выбрать имя в честь кого-то из его родни — значит объявить его наследником отца. А это само по себе означало начало борьбы за наследственные права — киевский стол, полянскую землю. Дивляна знала, что ее сын имеет право на все это, но у нее не хватало духу начать эту борьбу от имени новорожденного младенца. Не имея никакой поддержки, она могла попросту погубить и его, и себя. В обычных условиях вдова и осиротевшее дитя могли искать помощи у материнского рода и кто-то из ее родни дал бы ему имя. Но сейчас Дивляна не знала, чего ждать от своих отца, братьев и свояков, — ведь это их руки сделали ее сына сиротой. Ей нужно было увидеться с отцом или кем-то из братьев, от них узнать, как все это вышло, и попросить о покровительстве для ребенка. Тогда Домагость или Велем дадут ему имя — или по Аскольдову роду, тем самым обещая ему свою поддержку в борьбе за права, или в честь своих предков. Но тогда он будет признан членом рода Домагостя ладожского и не сможет бороться за киевский стол…

Не зная, как все сложится, Дивляна пока не пыталась подбирать мальчику никаких имен, и для надежности они с воеводшей между собой называли малыша Некшиней[15] — чтобы сбить со следа любую злую ворожбу, пока у него не появится более надежная защита.

Воеводша Елинь сокрушалась по сестричу — без нее Аскольда и похоронить толком некому. Она тогда сделала выбор в пользу Дивляны, зная, что живым нужна больше, чем мертвому, но и тело племянника нехорошо было оставлять без присмотра.

— Волхвы все устроят, — утешала она себя и Дивляну. — Жрицы попричитают, проводят душеньку в Ирий, как положено. А все же худо, что родной крови при нем никого…

— Он сам нас отослал, — сдержанно заметила Дивляна. — Не отдал бы нас сюда, была бы при нем родная кровь.

— Видать, судьба такая, — развела руками воеводша. — Ничего, как приедем, пойдем все три, поплачем на могиле, утешим душеньку его…

Дивляна и Ведица соглашались, хотя никто из них не мог предположить, когда и при каких обстоятельствах они смогут попасть в Киев.

— Как тебя-то, бабушка Елинь, отпустили сюда эти вороги, вот дивно! — сказала Ведица.

— Да уж, дивно… — Воеводша внимательно посмотрела на Дивляну, лежавшую в постели с ребенком на руках. Она еще не покидала бани, и женщины сидели с ней здесь. — Сказал мне русин этот… Сам, почитай, послал меня за тобой, а не то что отпустил…

— Какой русин? — Дивляна подняла глаза. — Ольг? То есть Одд сын Свейна?

— Вроде так его зовут. Не хотела я тебя этим разговором тревожить, да коли дело такое…

— О чем ты?

Воеводша вздохнула.

— Сама не знаю! — призналась она. — Худо я слушала его, Ольга-то. Все мысли мои были, где ты, да жива ли, не до того мне было… А он про любовь что-то толковал. Какая тут любовь, говорю, когда она на мосту стоит и в реку Огненную смотрит! А теперь жалею, дура старая!

— Что это за любовь? — Ведица придвинулась поближе и поерзала от нетерпения. — Кого кто любит?

— Говорил русин, что товарищ его, плесковский князь Волегость, с тобой повстречаться очень хочет, — сказала Елинь Святославна Дивляне и тут же увидела, как та переменилась в лице. — И еще говорил что-то про кольцо золотое, будто бы было оно твое, а теперь у него, Волегостя, и он говорит… Ох, не помню, не хочу соврать! — Она махнула рукой. — Не стану выдумывать. Ты, голубка, уж верно, лучше меня знаешь, что за кольцо да чье оно.

Дивляна не отвечала, глядя перед собой. О каком кольце идет речь, она поняла сразу. О золотом кольце богини Торгерд, которое Одд сын Свейна четыре года назад дал ей в благодарность за помощь, а она вскоре подарила Вольге «в задаточек», как это называют невесты, в подтверждение своего согласия на сватовство. В ту прекрасную купальскую ночь, когда они, как им думалось, стали одним целым, чтобы принадлежать друг другу отныне и навсегда… В самую счастливую ночь ее жизни, ничем не омраченную… Русь Иггвальда Кабана была благополучно побеждена, Вольга вернулся невредим, он любил ее так же сильно, как она любила его, и в будущем они видели себя вместе… Тогда она воображала свою свадьбу с Вольгой, уже видела в мечтах детей, которых родит от него… Дивляна крепче прижала к себе ребенка. Все сложилось не так, свадьба у нее была с другим человеком, и этого мальчика она родила не от Вольги. Но разве от этого сын ей менее дорог?

— И что же… с тем кольцом? — тихо спросила она, не поднимая глаз.

— Не знаю! — Елинь Святославна развела руками. — Что за кольцо-то?

— Это… я ему дала… давно… Тогда еще Аскольд ко мне и не сватался… Белотур после Купалы приехал, дней через десять, а с Вольгой я… мы… я на Купалу ему кольцо дала. Я хотела… мы думали… и мой отец вроде как был не против. Ведь Вольга — сын плесковского князя. Князь Судислав тогда еще был жив, но у него, кроме Вольги, других наследников не было. Я думала… Но Белотур приехал, и мой отец решил… все родичи решили…

— Ты любила его, да? — с волнением спросила Ведица, которую такие рассказы никогда не оставляли равнодушной.

— Да… И он меня любил. Бежать со мной хотел. Только силой брат Велем меня из его рук вырвал. А иначе никогда бы мы с ним не разлучились.

— Но ты говорила, что он твою сестру взял?

— Да. Меньшую нашу, Велеську.

— Сестру взял, а сердцем, видно, все к тебе тянется, — заметила воеводша. — Кольцо бережет.

— Что теперь кольцо беречь. — Дивляна слегка пожала плечами, не глядя на собеседниц. — Велеська… Он теперь мне свояк.

— Видно, любит тебя, если кольцо носит! — убеждала ее Ведица. — Ну, подумаешь, на сестре женился! Где одна сестра, там и другая!

— Нет. — Дивляна наконец подняла лицо, ее взгляд стал твердым. — Я у моей сестры мужа отнимать не стану. Да и он… ведь столько лет прошло! Может, оттого он про кольцо вспомнил, что я теперь — Аскольдова вдова!

— Ну, что тут скажешь? Поворожить разве, — предложила Елинь Святославна. — Хочешь, поворожим?

— Не хочу. Мне никого больше не нужно. — Дивляна крепче прижала к себе ребенка. — Только бы дети мои были невредимы.

За стеной бани, прильнув к крошечному окошку, стояла женщина с распущенными темными волосами и внимательно прислушивалась к каждому слову. На лбу ее еще виден был кровоподтек, след от удара, а глаза блестели мстительным чувством и решимостью. Убедившись, что с Той Стороны не подобраться, она стремилась приблизиться к Дивляне в Яви — хотя бы бросить взгляд на нее и ребенка, жгучий, будто черное пламя. Но стоило ей подойти к бане, как из низкой двери высунулась другая решительная старуха — воеводша Елинь. Уже зная по рассказам, кто такая Незвана и что от нее ждать, воеводша без лишних слов погрозила ей здоровенным пестом, который держала под рукой на всякий случай. Видя по шепчущим губам и всей кожей чувствуя творимый оберег, Незвана попятилась — после битвы во время родов Дивляны она сама еще была слаба, будто роженица. И ушла, но после тайком вернулась и прилипла к окошку, вслушиваясь в тихие женские голоса.

Убедившись, что разговор в бане закончился, Незвана быстро оглянулась — не видел ли ее кто? — и легкой тенью метнулась к Мстиславовой избе.


В конце концов складывалось впечатление, что судьба наиболее благосклонна к князю Мстиславу. Ему была привезена заложница — княгиня Дивомила с двумя детьми. Зато его сын Доброгнев, которого он отправил взамен Аскольду, сразу же и вернулся. С ним вернулись и Аскольдовы кмети, которые должны были его отвезти. Им, как оказалось, некуда возвращаться! За время их короткой поездки в Киеве все круто переменилось. Давно ожидаемый русский князь Ольг пришел, убил Аскольда и занял Киев, так что сами киевские кмети не посчитали нужным передавать ценного заложника убийце их господина и предпочли вернуться с ним к Мстиславу и предложить ему свою службу. И на радостях он даже обнял Живеня наравне с собственным сыном: все сложилось для деревлянского князя так удачно, как он не мог и мечтать. Аскольд погиб, все его родичи и возможные наследники в руках Мстислава — между ним и киевским столом не стоит больше никто, кроме пришлого русина! Не сама ли судьба позаботилась о том, чтобы расчистить ему, князю Мстиславу, дорогу?

Мстислав отлично понимал, что права мало, нужна еще сила, чтобы свое право отстоять. Но здесь он вполне надеялся на войско, не слишком пострадавшее во время битвы под дождем. А еще он рассчитывал привлечь на свою сторону собранное ополчение полян. Если он предложит им помощь и союз от имени княгини Дивомилы и ее детей, разве смогут поляне отказать? На кого еще им опереться? В ком еще найти защиту от руси? Со смертью Аскольда Борислав унаследовал все его права, а значит, наконец настал тот день, которого ждали многие поколения деревлянских князей.

И деревлянский князь отправился в поход. Войско уходило с песнями. Мстислав и Борислав, сопровождавший его, могли уже считать себя законными владетелями Киева и всей полянской земли. Аскольд был мертв, его сестра, жена и новорожденный сын находились в руках деревлян. Единственное, что оставалось сделать, — это изгнать из Киева пришлую рать кривичей и руси, чтобы на совершенно законных основаниях занять долгожданный стол. На прощание Мстислав передал Дивляне, что вместе с сыном отомстит убийцам за смерть ее мужа, как и положено родичам. Но нельзя сказать, чтобы это обещание порадовало молодую вдову. Мстить за одного родича будут другому родичу — ведь убийца ее мужа был ее же свояком! Она не знала, чего ей желать от этого похода, но собственное положение и новорожденный сын не позволяли даже думать о том, чтобы поехать в Киев самой и попытаться разобраться в происходящем.

Однако, подойдя к Киеву, Мстислав убедился, что взять этот город будет не так легко, как он объявил об этом. Перед киевскими горами расположился стан могучего и многочисленного войска — дозорные подсчитали, что здесь не менее двух-трех тысяч человек. К тому же нынешним хозяевам этого места не было до его законных прав ни малейшего дела.

За прошедшие дни Одд сумел договориться с киевлянами, хотя к полному согласию они еще не пришли. Жилища на горах оставались полупустыми — народ продолжал разбегаться и не спешил возвращаться под родной кров, ибо не знал, чем кончится все дело с русью и деревлянами. Почти все знатные жители Горы еще удерживались в качестве заложников. Немного придя в себя, полянская старейшина собралась на совет, но мало кто мог что-то предложить. Со смертью Аскольда поляне остались без собственного князя, и не на кого было указать как на его законного преемника. За неимением сына или брата им мог бы стать муж его сестры — но это Борислав деревлянский! Им мог бы стать новый муж его вдовы — но где она? Кого родила княгиня, если уже родила, сына или дочь? Снова хотели звать на киевский стол Белотура, теперь уже единственного наследника старинного рода, но ведь ему придется силой выбивать русь с Горы, а чем это обернется для ее жителей? Все сгорит, все! И умами все прочнее овладевала мысль, что признать князем Ольга будет наименьшим злом.

— Не признаем русина — Деревлянь нами завладеет! — кричал боярин Избыгнев, и его шумно поддерживали старейшины, понимавшие, что первым делом предъявлять права на осиротевшее племя явится Мстислав и его сыновья. — Деды наши с ними бились, так неужто мы уступим, дедов опозорим?!

— Разве можно русина пришлого над собой признавать?

— А то не было у нас князя-русина? Отцы наши приняли его, и чего же нам не принять?

— Нет нашей воли, чтобы Мстислав деревлянский полянами владел!

— Не хотим Мстиславова сына!

Старая вражда пустила настолько глубокие корни, что полянам легче было смириться с тем, чтобы ими правила пришлая русь, чем соседи и старинные сородичи-деревляне. Надумали вскоре спросить воли богов, и слово взял волхв Судимер.

— Приходила уже русь заморская, чтобы править землей полянской, и поглотила полянская земля-матушка русь пришлую, и своей сделала, — сказала он. — Будет на то судьба — и новую русь поглотит земля наша, и то ей на пользу пойдет. А вот если уступим деревлянам, то они поглотят нас. Имени полян на земле не останется, будет одна Деревлянь здесь.

О приглашении Белотура больше речи не заходило. Самые умные из старейшин уже смекнули, что новый князь из руси, не имеющий здесь корней и поддержки, будет зависим от старейшин, во власти которых примирить с ним народ. Так же, как это однажды случилось тридцать лет назад: и многие из нынешних старейшин сами хорошо помнили приход князя Улеба Дира. А значит, смерть Аскольда для них не беда, а скорее радость, случай выторговать у его преемника более выгодные условия для себя. И вскоре нарочитые мужи толковали об условиях, которые нужно выставить руси: чтобы платить новому князю меньше дани, чтобы ходить с ним в походы и получать долю в добыче, чтобы требовать с него обеспечения безопасности их товаров в заморских поездках. А поскольку уже прошел слух, что князь руси собирается в поход не куда-нибудь, а за Греческое море, в богатые земли, то у всех загорелись глаза. Многие помнили рассказы своих отцов, которые присоединялись к дружинам руси, приходившим по Днепру с севера и уходившим дальше, в Греческое море, после чего греки еще долго рассказывали разные ужасы про «кровожадный народ рос». Иногда эти дружины вовсе не возвращались, сложив головы в чужом краю, но порой им везло и они привозили огромную добычу. У иных старинных родов еще хранились кубки греческой работы, привезенные удалыми дедами или купленные уже здесь у русинов, а боярин Гордезор щеголял в очень дорогом позолоченном обручье с самоцветными каменьями, красными и серовато-зелеными, чему завидовала вся волость. И теперь он первый жаждал пойти в такой же поход с новым русским князем — тот ведь доказал свою отвагу, удаль и удачу!

— Аскольд-то наш робок был, — начали поговаривать. — От соседей едва отбивался, куда ему было в походы ходить! Да и с греками дружил все, а те его добру научили — богов не почитал, жертвы приносил плохо, вот боги и покарали его!

— Этот новый-то половчее будет! Его еще и ждать не начали, а он уж тут как тут, будто с дерева слетел!

— Вот бы и на греков так!

Примерно это они и сказали самому Одду, когда он собрал их на пир, устроенный при помощи старых Аскольдовых запасов.

— Я мог бы убить вас всех, забрать все ваше имущество, а ваших жен, детей и челядь продать грекам, когда пойду в поход, — сказал Одд старейшинам. Он сидел на княжьем столе, упираясь ладонями в колени и слегка подавшись вперед, из-за чего напоминал готовую к броску хищную птицу. На нем была лучшая рубаха, ярко-синяя с золотой вышивкой, на шее — серебряная гривна, на руках — перстни и браслеты, чтобы все видели его богатство и удачу. Франкский меч с узорной рукоятью на богатой перевязи висел на плече, упираясь в пол. Старики стояли перед ним, а их окружали хирдманы Одда с оружием наготове. — Я сделал бы так, как всегда делал в тех странах, куда приходил за добычей. Когда я уходил, за моей спиной оставались только мертвые тела и догорающие развалины. Но с вами я поступил иначе, потому что я намерен остаться здесь, и мне нужна живая земля, которой я буду править. Живая, многолюдная и богатая. Я знаю, как сделать вашу землю богатой и могущественной, такой, что все соседи будут бояться и почитать вас, как вы веками были вынуждены бояться их. Если вы тоже хотите этого, становитесь моими людьми. Если же не хотите — я отправлю вас пировать на тот свет к предкам, а на ваши места найду других людей, посмелее.

— У нашего князя Аскольда была жена из ладожской старейшины, с тем родством наше богатство прирастало, — сурово ответил ему боярин Живибор. — А ты как думаешь нашу землю обогатить?

— Я почти женат на старшей сестре вашей княгини. — Одд усмехнулся. — На старшей дочери ладожского воеводы Домагостя. И муж моей сестры, Хрёрек конунг, тоже теперь живет в Ладоге. Они вместе добывают столько мехов, воска, меда и прочего товара, что едва могут увезти. Вы будете получать все это по-прежнему, даже больше прежнего. А если нам не хватит товара для торговли с греками, мы заплатим им ударами наших мечей. Ну, вы пойдете со мной как мужчины и воины или мне придется везти вас как рабов, с веревкой на шее?

На том пиру Одд сын Свейна по прозвищу Хельги был признан киевским князем и впервые принес жертву богам от племени полян. Многие были в растерянности, но от Одда исходило ощущение такой силы и уверенности, что он подчинял себе, даже не произнося ни слова. Его появление здесь было подобно удару молнии: быстрота и внезапность, с которой он возник будто из ниоткуда, убил Аскольда и захватил власть в городе, делали все эти события похожими на страшный сон. Во многих весях еще ничего об этом не знали и думали, что в Киеве по-прежнему сидит Аскольд, а те, кто знал, уже рассказывали, будто князь Ольг прилетел на туче черной и сошел с нее в громе и молниях, а за ним воинство небесное, и сил у него видимо-невидимо. Говорили даже, что это сам Перун явился в облике русина, чтобы заслонить полян от деревлянского войска. Ради победы над привычным врагом поляне готовы были примириться даже с русью. Да и разве не из руси был родом их покойный прежний князь?

— А коли они на сестрах родных женаты, стало быть, свояки, так он ему и наследует, — уже толковал Угор, знаток обычаев и покона.

И все обрадовались этому решению, которое делало власть Одда почти законной. О том, что он убил свояка, люди предпочитали не вспоминать, радуясь уже тому, что больше почти никто не пострадал, что обошлось без большого кровопролития и полного разорения. А поскольку отцы при почти таком же положении дел приняли русского князя Дира, предпочтя его деревлянским князьям, то почему же теперь не принять русского князя Ольга? Деды-то лучше знали, как поступить, а что освящено волей предков, то и законно.

Но князь Мстислав об этом ничего не знал и считал именно себя и своего сына единственными законными наследниками Аскольда. Равно как не знал он и о том, что плесковский князь Волегость со своим войском уже подошел, увеличив рать Одда почти вдвое.

Конечно, у него хватило ума оценить соотношение сил. Не приближаясь к киевским горам, он устроил стан поодаль и тайком послал кое-кого из своих людей к полянским старейшинам. Он рассчитывал на то, что в Киеве сейчас вообще нет надежной власти, что захватчик не имеет никакой поддержки и все они, и местные, и пришлые, станут легкой добычей. Вид киевских гор, без следов пожаров и разорений, удивил деревлян. И когда те завели речи о том, что поляне и деревляне, как родичи, должны вместе встать против руси, их выслушали без большого восторга. А боярин Живибор, не теряя времени, отрядил сына Светима к князю Ольгу, чтобы тот передал ему речи Мстиславовых посланцев.

Правда, все рассказать сразу ему не удалось.

— Он говорит, что княгиня Дивомила у них? — воскликнул Вольга, едва услышав имя Мстислава.

— О княгине речи не было, — несколько растерялся Светим. — Велел-де сказать князь Мстислав, что они, деревляне, родичи-де нам, полянам, и потому надлежит нам жить в любви…

— Я ему покажу любовь! — Вольга, не находивший себе места, порывисто шагнул вперед.

Он испытал чудовищное разочарование, придя наконец в Киев и не обнаружив здесь Дивляны, и Одд с трудом удерживал его от немедленного похода в Деревлянь, пока обстановка не прояснилась. Они, разумеется, тоже знали, что деревлянское войско подошло к днепровским горам, и только поэтому Вольга все еще оставался на месте. Одд убедил его, что гораздо вернее будет разбить Мстислава здесь, а потом уже идти в беззащитную деревлянскую землю, чтобы найти там Огнедеву.

— Выясни, что с ней, где она! — велел Вольга Светиму. — Нет, я сам пойду! Где этот человек?

— Стой! Табань! — Одд поспешно метнулся следом и схватил Вольгу за плечо. Тот в ярости обернулся, но Одд держал крепко. — Сумасшедший! Замри, если не хочешь все испортить!

— Испортить! — Вольга сбросил его руку. — Я только хочу получить то, что мне было обещано! То, ради чего я пошел в этот поход, уговорил своих людей, обманул ладожан, бросил невесту, с которой меня обручил еще отец! А ее здесь нет, и выходит, что я все это сделал зря! Я не для того шел через весь свет, чтобы любоваться этими горами!

Он чувствовал себя обманутым и не мог отделаться от мысли, что Одд в этом виноват, хотя тот, конечно, никак не мог отвечать за решение Аскольда отправить семью в руки старинного врага. Но встречу с Дивляной обещал ему Одд, а исполнить обещание оказался не в силах.

— Ты получишь свою женщину, если сам все не испортишь! — заверил его Одд. — Деревляне не обидят ее, потому что в ней заключены права на эту землю. Она нужна им. Но они не знают о том, что она нужна и тебе! Поэтому они просто прячут ее где-то. Но когда мы разобьем их, она окажется в наших руках вместе с их собственными женщинами и прочим имуществом. А чтобы мы разбили их, ты сейчас должен сидеть тихо и не мешать мне.

— Что ты собираешься делать?

— Помочь этому Мисти конунгу… Мисти… Мистис… лейву… какие у вас трудные имена, тролли б их взяли!.. погубить самого себя. Послушай, значит, этот Мисти конунг хочет, чтобы поляне поддержали его в битве со мной? — обратился он к Светиму.

Синельв из Свинеческа переводил; Вольга угрюмо молчал, слушая.

— Вроде такие речи ведет, — подтвердил Светим.

— Передай твоему отцу: пусть делает вид, будто склонился на доводы Мисти конунга и готов поддержать его, — распорядился Одд. — Более того, я хочу, чтобы и другие знатные люди послали к Мисти конунгу и передали, что готовы выступить на его стороне.

— Но как же… — Светим вытаращил глаза. — Ты ведь — наш князь теперь… Мы клятвы принесли…

— Я — ваш князь и хочу, чтобы я и мои люди одержали победу, пролив как можно меньше своей крови. Если Мисти конунг будет рассчитывать на вашу поддержку, мы легко заманим его в ловушку. А если вы откажете ему в поддержке, он ведь может уйти назад, в свою землю, а там его довольно трудно достать. И эта вражда будет продолжаться до самого Затмения Богов. Если вы послушаете меня, мы покончим с ним сейчас. Вот что, передай, что я зову всех хёвдингов к себе на совет. Я сам расскажу им, что нужно делать.

— И выясни, что с княгиней Дивомилой и где она, — добавил Вольга.

— Да, это вполне законный вопрос. — Одд кивнул. — Ведь поляне хотят знать, что с женой и детьми их прежнего конунга?

В ближайшие несколько дней многие из полянских старейшин побывали в стане Мстислава и заверили его в своей готовности выступить на его стороне. О княгине выяснилось, что она благополучно родила мальчика, а сейчас находится у Мстислава в Коростене и что тот готов даже сам взять ее в жены, если это подкрепит его права в глазах полян. Но эти новости Одд постарался скрыть от Вольги, чтобы тот не впал в боевое безумие.

Сам же Мстислав день ото дня крепче верил в свою победу. Полянские старейшины обещали ему поддержку, а к тому же у него имелось средство лишить засевшего на Горе русского князя его первого и главного союзника — плесковского князя Волегостя. В последний вечер перед началом похода Незвана сообщила ему новости, которые он, будучи во хмелю, поначалу принял за пустые бабьи сплетни, но наутро, на более трезвую голову, осознал их ценность. Аскольдова жена прежде была обещана Волегостю плесковскому, и тот до сих пор ее не забыл. Ему нужна именно она — а значит, посулив отдать вдову, он лишит князя Вольгу причины воевать дальше. Разумеется, отдавать Дивляну, а с ней и права на Киев, Мстислав не собирался. Но зачем кривичу об этом знать?

Ободренный Мстислав снарядил посольство к Одду и пригласил того на переговоры. Решили встретиться на Подоле, в эту пору почти пустом. Старший князев сын, Доброгнев, считал опрометчивым являться туда, где сейчас хозяевами были русь и кривичи, но Мстислав его не поддержал.

— Если мы на землю киевскую ступить боимся, как тогда будем править здесь! — воскликнул Борислав, уже почти считавший себя князем полян. И раньше-то не робкий, он после удачного похищения сестры своего врага и женитьбы так высоко задрал нос, что самому Перуну весьма неохотно уступил бы дорогу. — Это моя земля! Я тут никого не боюсь!

— И люд полянский за нас, — подхватил Мстислав, любовавшийся отвагой своего младшенького. — Нечего русинам думать, будто мы их боимся. Сами пусть нас боятся. Они здесь никто, дунь — и свалятся, а у нас все права!

— То-то и боязно, — вздохнул Доброгнев, уже видя, что отца и брата не переспорить. — У нас все права — потому-то мы им и мешаем, будто кость в горле.

— Люди все за нас! Слышал, от Аскольда отступились поляне, потому что свою княгиню обидел, а княгиня-то у нас! Не зря мы колдунью пять лет привечали — отплатила добром! Такую удачу в наши руки привела! Теперь и вдове бы мужа дать. Не хочешь, сыне? — Мстислав игриво подтолкнул старшего локтем в бок.

— У меня своя жена молода, только что родила, — буркнул тот, вовсе не обрадованный предложением.

Его не оставляло предчувствие, что при всей своей красоте, молодости, знатности и прочих достоинствах киевская княгиня Дивомила принесет им одно горе и лучше было бы оставить ее там, где она была. Что толку брать с Аскольда заложников? Ведь у него и так за спиной русь и кривичи, куда ему было деваться!

Условились, что каждый из князей может взять с собой ближнюю дружину, — для них на длинной подольской отмели места хватало. Основные части того и другого войска остались в станах поодаль — со всех сторон киевские горы были окружены дымами бесчисленных костров, из-за чего сразу становилось ясно, что город плотно обложен врагами. Даже странным казалось, что этот небольшой городок, едва ли не меньше Коростеня, привлек к себе такое внимание многих могущественных владык.

Сам Киев почти ничего и не стоил. Но тот, кто владел им, получал возможность собирать в своих руках все богатства севера и юга, и потому решимость князей и конунгов биться за поселения на днепровских кручах никого не удивляла.

Когда лодьи Мстислава показались на реке, вожди пришельцев тоже стали спускаться с Горы. Вышло трое на трое: деревлянского князя сопровождали его сыновья, Одда — Вольга и Беривид, внук Всесвята полотеского. У каждого была с собой ближняя дружина человек из двадцати.

— Главное, о чем прошу тебя, — терпение! — Одд незаметно притронулся к локтю Вольги, который с самым мрачным видом смотрел на приближающиеся деревлянские лодьи. — Я понимаю, что тебе хочется переломать этим людям все кости до последней. Но прибереги твой гнев для битвы. Мы получим все — и земли, и власть, и женщин, богатства и славу в веках, о которой можно только мечтать. И ты, и я, и наши дружины, и все наши потомки. Я обещаю.

— Ты что, вещун, что ли? — Вольга бросил на него хмурый взгляд.

Его терпение было на исходе: когда Дивляны не оказалось в Киеве, где он мысленно видел ее все эти четыре года, ему начало казаться, что такой девушки и вовсе нет на свете, а он навоображал себе что-то, наслушавшись сказаний о Солнцевой Деве.

— Пожалуй, да. Разве мои предсказания хоть раз не сбывались?

Молодой князь Борислав выскочил из лодьи первым — ему не терпелось вновь побывать в Киеве, на который он теперь уже почти мог смотреть как на свое владение. Ради такого случая он изменил привычке одеваться просто: теперь на нем была крашеная рубаха с шелковой отделкой и козарский кафтан с широкими полами, обшитыми по разрезам желтым шелком, и с узорными серебряными пуговицами, а за тканый широкий пояс он засунул топор, скорее рабочий, чем боевой, судя по крупным размерам и короткой рукояти. Невысокий, коренастый, он тем не менее выглядел внушительно, а крытую красным шелком кунью шапку, которую стал носить, сделавшись женатым мужчиной, надвинул низко на лоб, что помогало ему смотреть на своих собеседников как бы сверху вниз, горделиво поглядывая из-под меха. Правда, с высокорослым Оддом это не проходило.

И вот Борислав Мстиславич снова стоит на Подоле, возле тропы, ожидая, пока к нему спустится киевский князь. Но — уже другой. И эта мысль помогла отогнать неприятные воспоминания — побитый и плененный в тот раз, Борислав по-прежнему крепко стоит на ногах, да еще и имея права на эту землю, а где его обидчик? Мало что псы кости не растащили!

— Сразу видно лесного жителя — не расстается с топором, — бросил Одд, окинув его небрежным взглядом. Он не сразу сошел с тропы на склоне, а сперва осмотрел киевлян и приезжих с высоты, ясно давая всем понять, кто тут главнее всех. — Скажите ему, что здесь уже не нужно прорубать себе дорогу среди деревьев, он может спокойно отпустить рукоять.

Когда Синельв перевел, полянские старейшины, пришедшие с Оддом, было засмеялись, но вспомнили, что они как бы тайные союзники деревлян, и сдержали усмешки, стали оглаживать бороды, прикрывая ладонями рты, и делать суровые лица. «Вот он, наш князь будущий! — взглядами говорили они друг другу. — Хорош, нечего сказать!» Дерзкий и надменный Борислав, которого они к тому же считали оборотнем, не нравился им. А Вольга, стоявший рядом с Оддом, сверлил деревлян откровенно ненавидящим взглядом, и только мысль о Дивляне, которой он может навредить своей горячностью, заставляла его держать себя в руках.

— Ты и есть князь руси, убивший Аскольда? — спросил Мстислав, выйдя вперед.

— Да, это я, — любезно и почти дружелюбно ответил Одд, и эта любезность пугала больше какой угодно враждебности, потому что за ней стояла полная уверенность в своем превосходстве. — И теперь, согласно старинным обычаям, я получаю все наследство побежденного мной: его земли, скот, челядь, семью и власть над его подданными.

— У князя полян остались другие наследники. И первый из них — это я. Моя невестка, жена моего сына Борислава, приходится сестрой Аскольду, и по древнему праву его власть и добро переходят к нашему роду. И у нас есть силы, чтобы отстоять свои права! — Мстислав взмахнул рукой в том направлении, где осталась деревлянская рать. — Наши деды были братьями. А ты — чужой здесь. Я слышал, что ты собираешься в поход за Греческое море, как это в обычае у вас, русинов. Мы можем заключить с тобой союз. Я предлагаю тебе уйти из этого города, ничего здесь не трогая, и обещаю не чинить тебе препятствий, когда ты будешь возвращаться назад.

— Мои права не меньше ваших, — невозмутимо ответил Одд. — Твой сын женат на сестре бывшего князя, а я — на сестре бывшей княгини, причем старшей сестре. Она ждет в Ладоге вместе с нашим сыном, пока я не велю ей приехать сюда и стать первой из женщин этого племени, а тем самым распространить на все эти земли благословение богов, что она носит в себе. А еще за мной право сильного. Если вы хотите выгнать меня из Кенугарда — попробуйте.

Деревляне, не знавшие о свойстве Аскольда и Одда, молчали в изумлении. А тот продолжал:

— Но я не так глуп, чтобы оставлять за спиной врага, способного подстеречь и нанести мне удар по возвращении. Поэтому, хотите вы или нет, вам придется биться со мной. Ваше войско собрано, мое тоже — завтра на рассвете я посвящу вас Одину, и он рассудит, кто более достоин владеть этой землей.

— Ну что же! — опомнившись, Борислав усмехнулся. — Отпускали мы тебя добром восвояси, не хочешь — твоя воля! Не хочешь уходить — здесь и останешься, у нас земли на всю русь хватит… где закопать.

— И не вздумайте убежать и спрятаться в ваших чащах, — предостерег Одд, и взгляд его светло-серых глаз стал холоден и остр, как отточенная сталь. — Я найду вас, выволоку за хвост из норы и сдеру шкуру, чтобы никто больше не смел покушаться на то, что мое по праву.

— Очень мы тебя испугались! — Мстислав насупился. — Волк заморский! Свою шкуру крепче держи!

— У меня их несколько! — Одд усмехнулся, вспомнив волчью шкуру, которую, бывало, надевал в битву вместо плаща, чтобы нагнать больше страху на противников.

— Но я еще не все сказал. — Мстислав бросил взгляд на молчащего Вольгу. — Отчего же никто из вас не спросит, где жена Аскольдова?

— Что? — Вольга вскинул глаза.

Мстислав увидел, как тот переменился в лице, и усмехнулся: бабья болтовня не обманула.

— Она, жена Аскольдова, княгиня Дивомила, у нас в Коростене теперь живет, — продолжал он. — И дети ее с ней. Баба молодая, красивая, как солнышко красное, и боги ее любят. Иные молодцы все что хочешь отдали бы, лишь бы такой белой лебедью завладеть. Не хочет ли кто из вас ее за себя взять?

Он посмотрел сперва на Одда, потом на Вольгу, потом даже на Беривида и подмигнул последнему, отчего отрок смутился и отвел глаза. А Вольга побледнел и шагнул вперед, безотчетно сжимая рукоять варяжского меча у пояса.

— Мы хоть и в лесах живем, но дело торговое тоже знаем! — с хитрой усмешкой продолжал Мстислав. — Не с пустыми руками пришли. Меняю белу лебедушку на Киев-город! Нужна кому? — Хитро прищурившись, он теперь уже прямо взглянул на Вольгу. — А коли не нужна… Моя теперь воля над ней. Захочу — за себя возьму. Захочу — мужику в веси отдам. А захочу — рабой своей сделаю, заставлю заходы[16] скрести. Или продам за море Хвалынское. Она бабенка молодая да ладная, за такую козары враз чистым серебром отсыплют!

— Да если ты хоть пальцем к ней прикоснешься, хрен старый…

Это было больше, чем Вольга мог выдержать. Позабыв о предостережениях, он резко шагнул вперед, поднял руки, будто намеревался сгрести Мстислава за бороду.

Тот при всем своем показном добродушии все это время напряженно ждал выпада и был готов защититься. Ловкости он с годами почти не утратил, и в его руке мигом оказался меч.

А когда Вольга увидел прямо перед собой обнаженный меч, он вообще перестал думать. Сработала привычка воина — он мгновенно выбросил в сторону левую руку, и кто-то из кметей подкинул ему копье. Поймав его на лету, Вольга устремился к Мстиславу, прикрываясь древком копья вместо щита, — на первый случай сойдет. У Мстислава никакого щита вовсе не было, он подставил клинок под удар Вольги. Зазвенела сталь.

Но обнаженные мечи увидели и все остальные. Их блеск, звон первого столкновения клинков подали всем знак не хуже боевого рога — началось! Люди даже не услышали и не успели понять, что дало повод извлечь оружие из ножен, но повод и не был важен, главное — началось то, чего ждали все до последнего человека. По рядам дружин прокатилась волна движения, и мигом в руках оказались топоры, взмыли на уровень плеч прислоненные к ногам щиты, копья выставили жала.

— Бей русинов! — заорал Борислав, выхватывая из-за пояса собственный топор, уверенный, что его клич подхватят все киевские горы.

— Бей деревлян! — закричал первым Избыгнев.

— За княгиню нашу! — рявкнул Воибор, вскидывая топор в левой руке.

На деревлян бросились со всех сторон — в том числе и оттуда, откуда они ожидали помощи. Своими угрозами Дивляне Мстислав надеялся только растревожить Вольгу и заставить его отколоться от Одда, который, конечно, не согласился бы променять Киев-город на вдовую княгиню. Но перегнул палку с угрозами — она сломалась с оглушительным треском, и на него обрушился гнев не только Вольги, но и всех киевлян. Мстислав недооценил любовь к ней и бывшего жениха, и полянского племени. Деревлян и раньше не любили: за все старые обиды, за ссоры по поводу земель и дани, за свой страх перед оборотнями, за умыкание невест без уговоров. И за Огнедеву, похитив и держа в плену которую деревлянские князья стали в глазах полян ничем не лучше Змеища Горынища из кощун.

На всем Подоле, между рекой и склоном горы, завязалась битва. Но деревлян, как и в прошлый раз, было меньше: князья руси и кривичей привели с собой только ближние дружины, равные по численности деревлянским, но на их сторону встали киевляне. Как и тогда, весной, на каждого из деревлян приходилось по нескольку противников, но нынешнее ожесточение и ярость намного превышали прежние.

Только Доброгнев, быстрее понявший, что происходит, сумел прорваться к воде и с несколькими детскими вскочил в лодку. Тот, кто оттолкнул ее от берега, тут же на ходу получил копье в спину и рухнул лицом на дно, полоская ноги в воде, но все же лодка отошла от берега. Еще один гребец был убит стрелой, другой ранен, однако в лодке нашлась пара щитов, и сам Доброгнев прикрывал товарищей, налегавших на весла. Из более чем полусотни деревлян, высадившихся сегодня утром на Подол, ушли только четверо. Вслед им летели угрозы и брань — копья поляне берегли.

— За ним! — Вольга, едва обтерев меч и сунув в ножны, сам принялся толкать одну из лодок на воду. — Живее!

— За ними! — Одд кивнул. — Мы убили их князей и должны разбить войско, пока они не опомнились. Труби, Торд!

Над горами пронесся звук боевого рога, поднимая войско…


Мстислав и сын его Борислав ничего этого уже не слышали. Их тела лежали неподалеку от того места, где совсем недавно пролилась кровь князя Аскольда — их врага, соперника, союзника и родича поневоле. Причем поляне обрушились на деревлянских князей с такой яростью, что тела были изрублены самым изуверским образом — у старого голову потом нашли в десятке шагов от тела, руку — чуть ли не у воды, а у молодого кунья шапка была вбита внутрь рассеченной почти пополам головы, обрывки нарядной одежды в многочисленных глубоких ранах смешались со внутренностями… Против разъяренной толпы и хваленая выучка лесных воинов не помогла. Даже Одд Хельги, всякое повидавший и ко всему привыкший, и то слегка поморщился, когда уже вечером его хирдманы разобрали груду тел, чтобы не оставлять такое количество злобных мертвецов у самого порога дома.

— Так это и есть человек, взявший в жены сестру Аскольда, я не путаю? — Одд кивнул на тело старому Угору, которого позвали убедиться, что деревлянские князья мертвы.

— Он самый. — Старик держался за горло и отводил глаза.

— Ну, вот она и стала вдовой! — с явным удовлетворением от хорошо сделанного дела заключил Одд. — Теперь ничто не мешает мне взять ее в жены. Я ведь обещал вам, что все уладится, лишь дайте мне немного времени.

Полянские нарочитые мужи закивали. Уж что верно, то верно — русский князь Одд Хельги прекрасно умел устраивать свои дела.

Но самого Борислава и его отца уже не заботило то, что женщин их рода заново выдают замуж над едва остывшими телами. Со всем земным они расстались навсегда, и теперь перед их глазами простиралось бескрайнее поле, усыпанное серым пеплом, с полыхающим вдали багровым огнем, а рядом текла широкая река с темными, почти неподвижными водами. И здесь их ждала та, кого они приняли за саму Марену, явившуюся им в облике женщины с головой волчицы.

— Служила я вам прежде, теперь в последний раз послужу, — странно знакомым голосом сказала она и опустила кудес на воду донцем вниз, будто лодку. — Садитесь, душеньки. Повезу я вас за тридевять земель, за горы высокие, за реки текучие, чтобы идти вам, не оглядываться. Души Родовы, от Рода вы взяты и к Роду вам путь лежит.

Но оба они уже утратили память о том, кто эта женщина и в чем состояла ее прежняя служба им… Зато она помнила свой долг перед теми, кто стал ее очередной платой за помощь могучего владыки, ее истинного повелителя — Зверя Забыть-реки.

Глава 11

Солнце заливало ярким блеском гранитные кручи Коростеня, отражалось в воде Ужи, будто древний змей на праздник нарядился в золотую чешую. И первые желтые листья берез, ложась на воду, дрожали на ней, словно последние улыбки яркого летнего солнца. Но лето осталось позади, прошла жатва, и мать-земля радовалась последним погожим дням. Вот-вот зарядят дожди, серое небо нависнет над землей, готовя дорогу Марене…

Рожаничные трапезы в этом году вышли особенные — тихие и малолюдные. На Святую гору собирались только женщины, а большинство мужчин ушло с князьями в поход. Тем не менее нельзя было не поблагодарить землю за урожай, и княгини, оставшиеся дома, повелели созывать гостей и приносить жертвы. Предзнаменования, вопреки обстоятельствам, были самые лучшие. Обычно для праздника в честь Рожаниц выбирают одну молодую женщину, недавно родившую здорового ребенка, но в этот раз в Коростене оказалось сразу три подходящие женщины княжеского рода: Чтислава и Дивляна, уже имевшие новорожденных детей, и Ведица, собиравшаяся родить следующей весной. Всех трех украсили венками, сплетенными из последних хлебных колосьев с цветами и лентами, поставили на площадке святилища, а женщины водили круги и воспевали Рожаниц, благодарили за урожай. Потом все переместились в обчины, стоявшие вдоль вала, уселись за столы: тут три княгини поделили на части огромный каравай, мазали куски хлеба медом и оделяли большух каждой семьи, чтобы те уже делили между своими. В больших горшках разносили дежень — обрядовое блюдо этого дня, толокно на кислом молоке. Те, кто не поместился в обчинах — в основном дети, подростки, не ушедшие воевать мужчины, — толпились в дверях, выпрашивая то кусочек каравая, то ложечку толокна. Стоял крик, слышался смех, на разных углах длинных столов запевались песни.

Дивляна сидела на почетном месте — уже который раз с тех пор, как вышла замуж, — и старалась улыбаться, не показывая людям, как горько у нее на душе. То и дело на глаза наворачивались слезы, и она радовалась, что пышный венок почти полностью закрывает лицо, да и в обчине полутемно. Ей, вдове, не полагалось бы занимать это место, но и для деревлян она была в первую очередь Огнедевой, и они ликовали, что она с ними, пришла на их праздник и принесла благословение богов. Все племя деревлян считало ее своей священной добычей, словно Мстислав, по примеру самого Дажьбога, сражался с Велесом и вырвал у него из рук похищенную супругу-весну, чтобы вернуть ее домой. И куда бы она ни попала, ее будут считать своей, как само солнце.

Но сама она помнила, что это не ее дом и не ее народ. У нее нет больше ни мужа, ни жилья, да и кто теперь хозяин в ее прежнем доме? Ей вспоминалось, как она приносила жертвы Перуну вместо Аскольда, ушедшего на войну с Мстиславом, — и вот теперь она приносит жертвы за племя Мстислава, ушедшего на войну с русью. Кому желать победы, Дивляна не знала. Все ее настоящее и будущее сжалось до размеров одного-двух дней: сегодня ей и ее детям ничего не грозит — и спасибо чурам.

Но оказалось, что и этих двух дней у нее нет. Женщины еще пели славу хлебу, когда в дверях появилась гостья, которую не звали. Все дни после родин Дивляны Незвана избегала Аскольдовой вдовы, но теперь встала на пороге, глядя на свою противницу с таким торжеством, что у той упало сердце. Чему радуется дочь Марены? Мстислав победил?

— Встречайте гостей, женщины! — крикнула Незвана таким голосом, каким объявляют о неожиданном приезде хозяина. — Ступай навстречу, княгиня молодая, — муж твой воротился!

Чтислава поспешно поднялась и стала пробираться из-за стола. Гомон на миг утих, потом женщины повалили наружу, галдя еще громче. Но даже раньше, чем Чтислава и с ней Дивляна пробрались во двор, оттуда полетели отчаянные горестные крики:

— Побили рать нашу! Убили кормильцев наших!

— Князь наш! Князюшка убит, отец наш, защитник! Отец родной!

— Князь молодой голову сложил! Сиротами нас оставил!

Выбежав наконец из обчины, Дивляна увидела у ворот вала князя Доброгнева. Выглядел он так, будто несколько суток продирался через лес, — и это было недалеко от истины. С ним пришло десятка три ратников, и поначалу при виде их накатил ужас: и это все, кто уцелел?

На самом деле все было не так плохо, потому как Доброгнев увел от киевских гор более половины своих. Выдержать настоящее сражение у него не получилось: и сам он, и ратники были слишком потрясены внезапной гибелью Мстислава и Борислава, коварно, предательски убитых русами и полянами, и едва сумели отразить первый натиск на свой стан. Отправляясь на переговоры, Мстислав отдал приказ собраться, вооружиться и ждать в готовности, но сам не вернулся, чтобы возглавить рать!

Почти не думая о сопротивлении, деревляне сразу стали отступать, побежали, заботясь лишь о спасении жизни. Часть из них пробилась к лодьям и ушла по реке, часть рассеялась по лесам, примерно треть оказалась убита или пленена — деревлянского войска возле Киева более не существовало. Понимая это, Доброгнев стремился спасти себя и уцелевших, а главное — вовремя вернуться домой и заслонить оставшихся там. Он понимал, что изгнанием деревлян из-под Киева дело не ограничится. Если поляне вступили в союз с русью ради того, чтобы отомстить старинным врагам, то они уж постараются не упустить случай и доведут дело до конца. К тому же теперь он точно знал, ради чего пришел на юг один из вражеских вождей, и эта его цель еще не была достигнута. Она находилась в священном оплоте Деревляни — в Коростене.

Уцелевшая часть войска стремительно таяла: деревляне разбегались по своим весям, торопясь вернуться к семьям. К Коростеню Доброгнев привел в основном тех, кто жил здесь и в ближайшей округе. Все они надеялись найти спасение на гранитных кручах, за высоким частоколом, если русь и поляне придут сюда.

— Князюшка! — Чтислава застыла, заломив руки, едва узнавая своего мужа в этом исхудавшем, оборванном человеке с давно нечесанной головой и спутанной бородой.

— Сыне! — Старая княгиня наконец пробилась сквозь толпу баб. — Что с тобой? Отец где? Бориска?

Ведица, от изумления утратившая дар речи, стояла рядом с Дивляной, так крепко вцепившись ей в плечо, что причиняла боль. Дивляна уже все поняла и готовилась подхватить золовку, а та, расширенными глазами глядя на деверя, кажется, пока еще недоумевала.

— Нет больше… — Доброгнев махнул рукой, будто отсекая всю прежнюю жизнь. — Нет… У Перуна они… у чуров и пращуров… и отец, и брат… И это из-за нее все!

Он указал на Дивляну, вонзив в нее такой ненавидящий взгляд, что она покачнулась.

— Змея ты подколодная! — закричал Доброгнев, приблизившись к ней с таким решительным видом, что она попятилась и прижалась спиной к стене обчины. Мелькнула мысль о детях — они там, на княжьем дворе, на руках у Елини. — Ты наш род загубила! Чтоб весь род, на свет тебя породивший, был проклят! Из-за тебя русь и кривичи в поход снарядились! Твоя родня проклятая моего отца и брата загубила! Будь проклят тот час, когда ты в Коростень пришла!

Дивляна не успела опомниться, как Доброгнев своими длинными руками схватил ее за горло и тряхнул; почувствовав нешуточную силу его хватки, она поняла, что он не пугает ее, а на самом деле готов убить! Она забилась, не в силах ни вдохнуть, ни закричать, в глазах потемнело, грудь пронзила острая боль… Опять мелькнула ужасная мысль: дети, дети без нее пропадут!

А потом руки отпустили ее горло и она упала, не в силах стоять. И не сразу начала понимать, что за люди мечутся и голосят над ее головой.

— С мужиками не сладил — на бабах кинулся зло вымещать! — кричала Елинь Святославна, потрясая кулаками и наступая на Доброгнева. — Ну, и меня задуши, убей старуху старую, то-то тебе чести прибудет! Женщину убей, что от родин едва поднялась, детей убей, потешь свою злобу лютую!

Дивляна не видела, каким образом старуха ухитрилась вырвать ее из рук разъяренного мужчины, но уже сами деревлянские старейшины — мужчины и женщины, волхвы — немного опомнились и стали унимать молодого князя. Ведь они только что возлагали на Дивляну венок Рожаницы, прославляли в ее лице мать урожая, и нападение на нее казалось им оскорблением богов и угрозой общему благополучию.

— Убили… убили их… — Доброгнев вдруг перестал рваться, всхлипнул и обернулся к старой княгине: — Матушка… одни мы…

Княгиня поспешно обняла его; долговязому Доброгневу пришлось согнуться почти вдвое, чтобы припасть к ее груди, но мать есть мать, и, ощутив себя наконец в ее объятиях, он разом забыл, что он мужчина и последний деревлянский князь, и разрыдался.

И тогда до всех вокруг дошло привезенное им известие. Теперь те, кто не увидел рядом с ним своих мужей, отцов и братьев, поняли, что могут не увидеть их больше никогда; что князья убиты, что войско полян и руси вот-вот будет здесь… Мер-Дуб зашатался над Деревлянью и грозил рухнуть. Со всех сторон разом поднялись вопли и плач.

Ведица обвела толпу безумным взглядом, коротко вскрикнула, открыла рот, намереваясь издать вопль, который сотрясет даже палаты богов, — но беззвучно закрыла его и повалилась наземь рядом с Дивляной. Второй раз за такой короткий промежуток времени она получила весть о смерти близкого человека — сперва брата, а теперь и мужа.

И только одна женщина в святилище сохраняла спокойствие. Незвана, прислонившись к резному столбу ворот, оглядывала кричащую толпу, будто Марена, озирающая поле битвы — свой пиршественный стол.


Дивляна не помнила, как вернулась со Святой горы на княжий двор. Очнулась она в той же бане, где рожала, — и снова при ней были Елинь Святославна, Снегуля, и, к счастью, здесь же оказались дети. Она и опомнилась от плача Некшини, которого пора было кормить. Да и Славуня с ревом тянула ее за рубаху, не понимая, что с матерью и почему все эти люди бегают, кричат, плачут… Старая воеводша унимала девочку, а Снегуля прилипла к крошечному окошку бани, пытаясь разобрать, что происходит снаружи.

— Что такое? — Дивляна дрожащей рукой засунула под повой выбившиеся пряди. Рядом стоял ковшик с водой, и она жадно отпила.

— Плохи наши дела, голубка. — Елинь Святославна покачала головой. — Попали мы с тобой, как куры в щип[17]. — Не на нас перевесы ставили, а головы как бы нам не свернули. Едва отбила я тебя у синца этого, у князя молодого. Едва не придушил, проклятый. Будто мы виноваты! Будто ты своей волей сюда прибыла!

— Я и в Киев-то не своей волей прибыла, — устало произнесла Дивляна, хотя за все четыре года ни разу не поминала об этом. — Будто знала — не будет мне счастья за Аскольдом.

— Теперь уж не о счастье, а о жизни речь идет. — Старуха опять покачала головой, и Дивляна отметила, что ни разу еще не видела на лице бодрой, неробкой женщины такого отчаянного выражения. — Князь Доброгнев требует… — Она запнулась, но все же пересилила себя и продолжила: — Говорит, дескать, жертва нужна… Перуну, чтобы спас… И отцу своему с братом, что не получат у полян погребения… Дескать, княжья кровь их у Марены выкупит и в Сваргу путь откроет… А на деле просто отомстить хочет тому, до кого руки дотянулись. И меня, старую, поди, на краду уложит! Да мне-то что! Я свое пожила! Тебя мне жалко, деточек…

Дивляна постепенно приходила в себя, в мыслях прояснялось. Она понимала, что хочет ей сказать старая воеводша. И ум лихорадочно искал выход: она думала о детях.

— И что? — Она взглянула на старуху. — Что народ?

— На народ вся наша надежда. Им князей-то жалко, да себя-то жальче. Как узнали, что кривичи за тобой приходили, так и у них самих чуть до драки не дошло. Змеища эта говорила: дескать, хочет Марена в жертву всю семью Аскольдову, тогда отступится от деревлян. Да те не дураки: говорят, Марене их отдать всегда успеем, не предложить ли кривичам сперва? Если княгиня Аскольдова им нужна, может, возьмут ее да уйдут? Сама княгиня старая за это стоит: мужа и сына не воротишь, а чем она себе, да невесткам, да внукам теперь жизнь выкупит, если не тобой? Не нами?

— Выкупит? У кого?

— У того, кто придет за тобой. Не то русь, не то кривичи. Ждут их сюда со дня на день. Они хоть и земли этой не знают, да на реках не заблудишься — полона взяли довольно, найдут и проводников. Скоро будут под Коростенем. И нам только за то и надо богов молить, чтобы не сотворили над нами чего, пока они подойдут.

На гранитных кручах над Ужей все пришло в смятение. Одни бежали из Коростеня в лес, надеясь, что там враги не найдут, другие им навстречу торопились из весей в город, веря, что за стенами надежнее. Но что проку в стенах, если здесь остались одни женщины с детьми да старики, а почти всех мужчин князь Мстислав увлек с собой в победоносный, как казалось, поход на Киев? Стены стенами, но все сходились на том, что осады и приступа не выдержать. Мало кто хотя бы вслух утверждал обратное. Над кручами висели вопли и плач: одни причитали по покойникам, другие — так, от страха.

Целыми днями пленницы слышали эти вопли. Подглядывая в окошко, Снегуля доносила, что вокруг бани с утра до ночи слоняются бабы и мужики. Лица странные, чего хотят, непонятно: не то умолять Огнедеву о спасении, не то поджечь…

Старая княгиня Боронислава весь день ходила по Коростеню, утешая баб, и сама заливалась слезами по мужу и сыну. Молодая княгиня держалась получше: ее муж вернулся живым, дети были при ней. Именно она собирала старейшин и остатки дружины, раздумывая, что можно сделать, как защитить себя? Доброгнев держал совет только с одним человеком — с Незваной. Та бегала по городу оживленная, какой ее никогда тут не видели, но этому и не удивлялись — разлитые вокруг смерть и горе питали служительницу Марены и наполняли силами. Раньше Доброгнев недолюбливал ее и не одобрял намерений отца держать при себе пришлую колдунью, но теперь и сам видел в ней свою главную надежду. Никто не знал, о чем они тайком совещаются.

Ведица не показывалась, ее голос в общем хоре не раздавался, и это было хуже всего. Дивляна и Елинь Святославна боялись, как бы от всего пережитого молодуха не помешалась. Пять лет она ждала этого замужества, и за три месяца замужней жизни потеряла все, что имела!

Иногда Дивляна сама подходила к крошечному окошку и выглядывала в белый свет, но видела отсюда только стену коровника с пыльными лопухами да пару навозных луж. Если Незвана победит, то в последний раз их выведут отсюда на Святую гору — и перережут горло на том камне, куда она всего пару дней назад возлагала огромный праздничный каравай, за которым они втроем с Чтиславой и Ведицей прятались и спрашивали, не видно ли их. А народ так же дружно отвечал: нет, не видно! А теперь…

Жизнь ее повисла на волоске. Однажды с ней уже было нечто подобное — четыре с лишним года назад, когда она бежала из дома с Вольгой. Будто и впрямь знала, что задуманное родителями киевское замужество не принесет ей ничего, кроме горя. Как и тогда, Дивляна оторвалась от рода, не знала, кто и что она теперь, запуталась в своих надеждах и желаниях, не видела никакого будущего. Тогда она думала, что лучше ей умереть, — и теперь приходило в голову, что если ценой ее головы все успокоится и война прекратится, то она, правнучка волховских и ильмерских дев, уходивших к Ящеру ради блага всего племени, согласится на это.

Но кое-что за эти четыре года сильно изменилось. У нее появились дети, которым грозит погибнуть вместе с ней. И ради детей она была готова бороться даже с Ящером — до последнего вздоха, пока достанет сил держать голову над водой. К тому же теперь она, не в пример прежнему, ни в чем не была виновата. Она не проявляла своеволия, даже не совершила никакой ошибки… Или совершила?

Дивляна вдруг похолодела, подумав: а ведь ее нынешние несчастья — продолжение старых. Не дай она себе столько воли четыре года назад, не обещай себя Вольге, не решись на побег, не клянись ему в любви до огненной крады в тот последний час, который они провели вместе, он бы не пришел сюда сейчас. Не разрушил бы ее жизнь и жизнь племени, которое она уже давно считала своим, не сделал бы сиротами ее детей. Она обещалась ему… на Дивинце в день Красной Горки, когда любовные клятвы наматываются прямо на веретено Макоши и Судениц, — и он пришел за ней. Как Ящер за обещанной жертвой… Но обещала она себя, а жертвами стали ее муж… и еще могут стать дети!

А она-то думала, глупая, что уже сполна расплатилась за своеволие, — когда чуть не умерла от лихорадки в лесу над Волховом, когда мучилась, чувствуя, что от разлуки с Вольгой сердце разрывается и сама душа по капле утекает вместе со слезами… Но расплата настигла ее сейчас — здесь, в этой тесной сырой бане, с двумя детьми на руках, из-за которых теперь ей придется умереть не один, а три раза, тридцать раз!

И в то же время ей почти не верилось, что она снова увидит Вольгу. Его образ остался там, в давно ушедшей жизни. Той юной девушки, «искорки», как звала ее мать, девушки, что клялась Вольге в любви, давно уже нет — она умерла, ее место заняла женщина, жена, мать… Когда Дивляна вспоминала те дни, сердце замирало от внутреннего отзвука давно забытой нежности, горячего юного чувства влечения и прочных надежд на близкое счастье… но тот Вольга, которого она помнила, тоже остался там, в прошлой жизни. Каков он нынешний, она не могла себе представить. И знала одно: призракам прошлого лучше оставаться в прошлом. Вторгаясь в настоящее, они, как зловредные навьи, губят и разрушают все…


Враги появились на третий день — Вольга, как ни спешил, вел за собой все свое войско и потому двигался медленнее. Одд с дружиной руси и полотеских кривичей остался в Киеве, но и плесковской рати хватило на то, чтобы обложить все обитаемые вершины коростеньских круч и занять те из них, где не было защитных стен, — впрочем, жители со скотом и пожитками уже перебрались оттуда в город. По пути кривичи разграбили несколько прибрежных весей, привели с собой полон, захваченный скот. К небу потянулись дымы костров, застучали топоры.

А на тропе, ведущей к затворенным воротам частокола, в тот же час, несмотря на сумерки, появились люди.

— Кто теперь за старшего в Коростене? — кричали оттуда, смешно «окая», как все кривичи. Незвана невольно вздрогнула, впервые услышав речь своего родного племени, пусть и другой его ветви. — Здесь Волегость, Судиславов сын, князь плесковский. Он хочет с вами говорить!

Доброгнев поднялся на помост, шедший изнутри вдоль частокола на валу. Вал был высок, гора крута, поэтому стоявшие на тропе несколько человеческих фигурок казались отсюда совсем маленькими. И с другой стороны города усеянное гранитными глыбами пространство между склоном и водой, огромные плоские валуны, вдающиеся в воду и служащие удобными причалами, были все заполнены вооруженными людьми; на воде тоже стояли лодки, полные воев. Слава чурам, снизу было не видно, что копья вокруг Доброгнева держат не только мужчины, но и женщины: это придумала его жена, Чтислава, чтобы внушить врагам, будто здесь довольно войска и есть кому их встретить.

— Старший здесь я — Доброгнев Мстиславов сын, князь деревлянский! — сурово крикнул он. — А тебя я и так узнал. Ты — убийца моего отца и брата, и я буду мстить тебе, пока не истреблю весь твой род.

— В моем роду никого больше нет, я один! — Сдвинув шапку на затылок, Вольга упер руки в бока. — Ждать нечего — выходи! — Он кивнул на ровную каменистую площадку у воды. — Решим дело сразу. Мне нужно кое-что, что есть в вашем городе. Мне нужна Аскольдова вдова, княгиня Дивомила, и ее дети, сын и дочь. — Теперь уже не было смысла делать из этого тайну. — Если вы отдадите мне их целыми и невредимыми, то я уйду и не буду причинять вам вред. Мне нужна только она. Но если ты хочешь биться со мной за твоих родичей, выходи сюда, князь Доброгнев, я от своих дел не отпираюсь!

Доброгнев молчал. Нет, он не был трусом и в обычных условиях никогда не отказался бы от поединка, тем более что речь шла о кровной мести за отца и брата, а убийца бросил ему вызов перед самым порогом его дома, перед лицом богов на Святой горе, чуров на жальнике и всего деревлянского племени. Но стоявшая рядом Незвана сжала его локоть. Как мужчина, он предпочел бы выйти на честный бой, сразиться и либо одержать победу, либо погибнуть с честью. Но последнего он не мог себе позволить — Незвана убедила его за эти дни, что если боги от него отвернутся, то Коростень останется вовсе беззащитен, а его мать, жена и дети попадут в рабство.

— Убить тебя я всегда успею! — крикнул Доброгнев Вольге. — А твой род в моих руках.

— Что?

— То, за чем ты пришел.

— Это и есть твой род! — Незвана выбралась из-за плеча Доброгнева и посмотрела на Вольгу.

И кривичи на тропе невольно вздрогнули, вдруг увидев над собой это лицо с горящими глазами, это облако темных волос с колдовскими косичками и подвесками, — будто сама Марена вдруг взглянула в глаза.

А Незвана с жадным любопытством рассматривала Вольгу. Вот наконец она увидела его — не тень в Навьем мире, не отражение в воде гадательной чары, а наяву — человека, которого любила ее противница. Роста скорее среднего, чем высокого, но ловок, крепок, лицом красив, решителен, одет богато… Молодец из кощуны, да и только, а еще и князь! И возможность встать между ними и причинить боль им обоим доставила Незване ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Я наложила на тебя заклятье, князь Волегость, — продолжала она, наслаждаясь возможностью воткнуть раскаленный нож в самое сердце этого ловкого и знатного красавца. — У тебя не родятся дети, и род твой не будет продолжен никем, кроме этой женщины, Аскольдовой вдовы. Чтобы отомстить тебе за смерть деревлянских князей, не нужно убивать тебя самого. Достаточно убить ее — и тебе останется только тянуть свой век, видя, как вместе с тобой дряхлеет и угасает твой род, как кровь твоих предков тает в чаше Марены и навсегда растворяется в водах Забыть-реки!

Даже сквозь густой летний загар было видно, как Вольга побледнел. Он еще ни разу не видел Дивляны, но вот уже во второй раз слышал, как ей грозят смертью, — из-за того, что он пришел сюда за ней! Каждый раз, когда он пытался прорваться к своей любви, смерть вставала стеной, забегая вперед, будто собственная тень! И слова колдуньи тем сильнее поразили его, что он сразу ей поверил. Он и сам думал все эти годы, что лишь Дивляна — его суженая, его настоящая судьба. Ведь он сам еще четыре года назад поклялся ей, что не примет другой знатной жены, не назовет другую своей княгиней и матерью наследников. И боги услышали клятвы, произнесенные в священные дни Ярилы! И приняли их… Теперь ему остается или вернуть Дивляну… или стать последним в своем роду.

Но в чем он виноват? Только в том, что удалым молодцем восемнадцати лет от роду полюбил прекрасную юную девушку? Что хотел счастья себе и ей? И чем меньше вины он знал за собой, тем сильнее ненавидел тех, кто за эту жажду счастья грозил им гибелью.

— Попробуйте только тронуть ее! — в ярости закричал он и сделал несколько шагов вверх по крутой каменистой тропе, будто намеревался прямо так, с разгону ворваться за частокол. — Попробуйте только тронуть княгиню или ее детей! Если я не получу их целыми и невредимыми, я разнесу весь ваш город, сровняю с землей все, что тут есть, сожгу, затопчу, оставлю тут пустое место! И память сгинет, что был такой город Коростень! У меня больше тысячи войска — надо будет, я всю гору вашу по камешку разнесу, за забором не спрячетесь! Я по всей вашей земле пройду, веси пожгу, людей перебью, в полон уведу! Самого имени вашего в памяти не останется! Вот попробуйте только ее тронуть!

— Попробуй только тронуть здесь что-нибудь — и ты свою лебедь белую увидишь! — так же гневно закричал Доброгнев. — Без головы! По частям ты ее получишь — хочешь? И щенков ее!

— На том свете утешаться будешь своей местью! — крикнул Доброгневу плесковский воевода Рощень. — Вы, деревляне, думайте там себе. Время вам до утра. Детей своих пожалейте! — Он надеялся, что если не упрямый разгневанный князь, то хотя бы простые люди не останутся глухи к голосу разума. — Отдадите нам княгиню — уйдем, вас не тронем. А не отдадите — все пропадете и Марене будете хвалиться, что отомстили за князей! Завтра утром выводите нам княгиню Аскольдову, а иначе и сами с ней погибнете.

Переговоры зашли в тупик. Плесковский князь с воеводами и ближней дружиной ушли в захваченные избы, вои отправились в свой стан, который раскинули прямо под Святой горой, на старом жальнике. Охрипшие было бабы снова подняли вой и плач. Старейшины и волхвы переглядывались. Плесковский князь запросил очень мало — только Аскольдову вдову с детьми, но зачем она деревлянам нужна-то? Чего же не отдать, что они теряют? Даже выкупа не берет!

— Он лжет! — уверенно заявила Незвана, явившись в княжью избу, где старики опять собрались ночью на совет. — Они с русским князем поделили добычу: тому — полян, этому — деревлян. Он потому ничего и не просит, что собирается взять все! Он собирается убить всех наших князей, как русины убили Аскольда, и сесть на старый деревлянский стол, как русский князь сел на стол в Киеве! А его удача и сила заключены в Аскольдовой вдове. Если она достанется ему, то с ней он получит благословение богов, и тогда никто его не одолеет. Отдайте ему ее, — насмешливо предложила колдунья. — Вложите ему в руки оружие против вас — своими же руками!

— Но что делать-то? — Старейшины в недоумении и нерешительности переглядывались. Они не любили Незвану, но привыкли верить ей — до сих пор все ее обещания и предсказания сбывались!

— То, что я сказала. Принести ее в жертву Ночной Волчице. Хозяйка Лунного Серпа насытится ее солнечной кровью и больше не захочет жертв. Так вы выкупите у нее свои жизни и заодно лишите сил вашего врага. Решайтесь. Луна встает. — Незвана протянула руку к окошку, приоткрытому ради духоты. — Богиня звездными очами взирает на вас и ждет.

— Но до Святой горы не добраться теперь, — обронил Далибож.

— Да и нет у нас умельцев таких — человечью голову приносить, — добавила Творяна. Она по-прежнему не верила колдунье, но не знала, что еще предложить.

— Я умею. — Незвана усмехнулась. — И нам не нужна Святая гора. Кощная Владычица не знает преград — она заберет свою жертву отсюда.


Пока шли переговоры, до пленниц, сидящих в бане, долетал лишь гул голосов, но кто чего хочет, они так и не поняли. И никто к ним не пришел — значит, никаких решений не принято. Наступила ночь, но обычного покоя не принесла. По всему Коростеню горели костры, возле них грелись, спасаясь от холода осенней ночи, беженцы, которым не хватило места под крышей, — были переполнены не только жилые избы и бани, но даже хлевы, клети и прочие постройки. Все были возбуждены, испуганы, многие считали, что доживают последнюю ночь. Мало кто спал, люди расхаживали туда-сюда, сквозь окошко долетал то плач, то причитания, то удалые песни, исполняемые хмельными голосами, — помирать, так весело!

Снегуля и маленькая Славуня уже спали, обнявшись, на полке, Дивляна перепеленала Некшиню и тоже дремала поневоле, только Елинь Святославна в беспокойстве расхаживала по тесной бане от двери к окошку, прислушиваясь к голосам. Вдруг за окошком мелькнул огненный отблеск — метнувшись ближе, старая воеводша различила свет нескольких факелов. Дивляна подняла голову и хотела спросить, в чем там дело, как вдруг заскрипела дверь — сперва в сенях-предбаннике, а потом и внутренняя.

Хлеб, кашу и молоко на ужин княгиня Чтислава уже присылала им, и больше никого они к себе сегодня не ждали. Но дверь распахнулась, один из деревлянских старейшин, его звали не то Лисун, не то Лучан, вошел первым и окинул их быстрым взглядом — старуху у окна и молодую женщину с младенцем на руках возле лавки.

— Иди, княгиня. — Он кивнул Дивляне на выход и добавил: — Мальца оставь.

— Что такое?

— Надобно идти, — повторил он, отводя глаза. — Ждут тебя.

Вошла женщина и вознамерилась взять у Дивляны мальчика; та сама поспешно передала его Елини, а женщина за руку потянула молодую вдову наружу. Еще двое вошли и встали у нее за спиной, явно собираясь подтолкнуть, если сама не пойдет.

Оказавшись на воздухе, Дивляна увидела, что здесь ее ждут довольно много людей — десятка два. Все смотрели с тревогой, даже испугом, смешанным с каким-то жадным любопытством. Одна из женщин вдруг скривилась, всхлипнула и зашлась было плачем, но на нее шикнули, и она, горстью зажав себе рот, отвернулась.

— Что случилось, люди добрые? — Дивляна обвела взглядом лица, озаренные дрожащим светом факелов. — Почему вы не спите?

— Иди, княгиня. — К ней приблизился волхв по имени Волот. — Пора тебе в дорогу… Ступай, я провожу тебя.

В дорогу? Дивляна оглянулась на дверь бани, где остались те, без кого она никуда уйти не могла, но двое уже затворили дверь и сноровисто подперли ее колом. А Дивляну почтительно, но крепко взяли под руки и повлекли куда-то прочь.

На миг мелькнула мысль, что ее собираются отдать плесковскому князю, и Дивляна снова оглянулась назад, в сторону оставшейся на княжьем дворе бани. Без детей она никуда не пойдет! Но творилось что-то необычное даже для осады. Шума сражения или признаков приступа не было, перед воротами горел большой костер. И в первой же фигуре у огня, одетой то в пламенный отблеск, то в черную тень, она узнала Незвану. И похолодела — присутствие и участие этой женщины ей, Дивляне, предвещало только самое худшее.

Рядом стоял князь Доброгнев, с мрачным видом сложивший руки на груди; столпились волхвы, человек пять или шесть, то есть все, кто жил в Коростене. Все были одеты и убраны для радений, под личинами Дивляна не видела их лиц, но поняла, что здесь трое мужчин и две женщины помимо Незваны. Та тоже оделась для служения, и ее волосы были заплетены в тринадцать кос — по числу кос самой Марены. Из коих первой косит она травы жизни, вторую спускает радетелям своим, силу им даруючи, третья — змей лют, что пожрет Матушку-Землю в пору свою… и так далее. Все тринадцать кос служительницы Марены плетут только тогда, когда пытаются полностью уподобиться повелительнице. И Дивляна сразу поняла, что сейчас этот «змей лют» нацелил ядовитое жало не на кого-нибудь, а на нее.

Личина и кудес самой Незваны пока лежали в стороне. И еще рядом с ними сверкал нож — старинный, откованный вместе с рукоятью в виде загнутых бараньих рогов. Это был жертвенный нож — Дивляна видела такие еще на родине. Держать его в руке неудобно, и им пользуются для особых целей, — но тут уж древние заветы не позволяют что-либо изменить в угоду удобству. Двое из волхвов держали веревки с петлями на конце. У Дивляны подкосились ноги, но ее провожатые были к этому готовы: они поспешно подхватили женщину и решительно подтолкнули вперед, к огню.

Незвана подняла голову и посмотрела на ту, ради кого затевалось торжественное и редкостное действо, возвышенное и пугающее. То, что само по себе служит знаком большой общей беды. И ее взгляд привел Дивляну в чувство, гордость заставила отодвинуть подальше тот ужас, что вдруг разлился холодом по жилам, сковал было волю и разум. Дочь Марены не дождется, не увидит ее страх и слезы!

Ее подвели к огню и поставили перед Незваной. Здесь же была расстелена медведина, и Дивляна не сомневалась, кому предстоит на нее лечь.

— Помнишь? — Колдунья взглянула на нее, и Дивляна сразу поняла, о чем та говорит. Об их первой встрече четыре года назад, в глуши Ужицких болот. На поляне погребальных костров местной голяди, возле приготовленной крады Жиргаса, убитого дружинами Велема и Белотура. Там, где Незвана уже наточила жертвенный нож для молоденькой вдовы погибшего, Ольгицы, а Дивляна бросилась на дочь Марены с боевым топором из мертвой руки самого же Жиргаса и отбила жертву.

— Не дала ты мне дочь Громолюда на краду уложить, — продолжала Незвана, длинной ложкой помешивая в горшке, который стоял на краю костра, прямо в углях. Над ним поднимался белый пар, и Дивляна даже на расстоянии улавливала запах трав: дурмана, сон-травы и особо ядовитой травы под названием «марамора». Она никогда не приносила человеческих жертв и даже не видела, как это делается, но состав отвара знала от бабки Радуши. — Теперь сама вместо нее пойдешь. Но ни муж твой, ни даже деревлянские князья тебя в спутницы не получат. Ты пойдешь к Нему. — Незвана кивнула на ворота, и Дивляна сразу поняла, что она имеет в виду отнюдь не плесковского князя Волегостя, а совсем наоборот. Другой жених ждал невесту за стенами Коростеня — Князь-Уж, хозяин Ужи, священной реки деревлян.

Жертвы нижним богам не сжигают — их бросают в реки или озера, топят в болотах. Жертву своему покровителю Незвана намеревалась переправить в воду Ужи. На помосте под частоколом, через который обычно едва удавалось выглянуть, было устроено нечто вроде широкой ступени — несколько бочек в ряд, покрытых плахами, чтобы, когда все будет кончено, двое мужчин смогли встать туда, взять бездыханное тело и бросить через верхушки частокола, надеясь попасть в воду. А если и не долетит, то Уж во всяком случае поймет, что это ему, и сам позаботится забрать…

— Ты тогда помешала мне. Но ты же и заменишь ее, — говорила Незвана, продолжая помешивать в горшке.

По ее чересчур смирному и задумчивому виду Дивляна заключила, что колдунья и сама хлебнула отвара, способного помочь ей добраться до стоп своих повелителей. Она черпнула из горшка ковшиком с резной головой ящера на ручке и приблизилась к Дивляне. С боков ковшика срывались капли горячего отвара, падали на землю, и Дивляна невольно следила за ними, ожидая, что земля задымится и застонет.

— Князь-Уж ждет тебя. — Незвана подняла ковш к лицу Дивляны, а та не могла ни принять его, ни оттолкнуть, потому что ее по-прежнему держали за руки. Но двое державших мужчин, как она чувствовала, тряслись от страха гораздо сильнее, чем сама жертва. — В тебе течет кровь тех, кто много раз уходил к Нему в самом расцвете юности. Кровь жертв. Кровь Ящеровых невест. Ты рождена для того, чтобы стать одной из них. И ты сама это знаешь. Я вижу на тебе знак… — Взгляд колдуньи уперся в крупную сине-голубую бусину с белыми глазками, которая висела у Дивляны на шее. — Это послали тебе в дар как залог того, что ты вернешься и разделишь участь дев твоего рода. Солнце садится в море ночного мрака, и тебе настал срок идти за ним. Ящеру пришлось ждать, но ты выполнила свое предназначение на земле. Лад Всемирья защищал твоего сына — я не смогла его тронуть и не знаю, когда смогу. Пусть попробует выжить, если сумеет! — Незвана усмехнулась, но было видно, что она и правда считает новорожденного младенца настоящим соперником себе, потому что за ним стояло будущее, которого она не могла одолеть. — Твою дочь я заберу и сделаю своей преемницей — в ее крови вековая мудрость волхвов, она сможет. А ты… — Взгляд Незваны поднялся к лицу Дивляны, которая слушала ее, ловя каждое слово, будто сама Макошь открывала ей судьбы мира. — Ты больше не нужна Ладу Всемирья. Четыре года я ждала этого дня! Родив этого ребенка, ты лишилась своего щита! Закатилося красно солнышко на веки да вековечные! — вскрикнула она, будто плакальщица на погребении, и в ее голосе послышался надрыв всех плакальщиц от начала времен, будто вырвался этот вопль из груди самой Марены. — И когда ты умрешь, твоя сила перестанет питать… ее… И он… — Незвана запнулась, будто не могла припомнить или выговорить имени. Глаза ее расширились, взгляд блуждал. — Он поймет… что рядом с ним соломенное чучело… забава на игрище… и я…

Она сморгнула и замолчала. Несколько мгновений колдунья стояла неподвижно, и даже подумалось, что она вот-вот рухнет наземь без памяти. Но потом она переменилась в лице, взгляд стал осмысленным, а в чертах отразилось недоумение — будто она говорила во сне, проснулась от звука собственного голоса, а все сказанное для нее столь же темно, как и для тех, кто слушал. Но вот колдунья вновь взглянула на Дивляну, и в глазах ее загорелся огонек.

— Прощай, Огнедева! — резко сказала она, будто опомнилась и поняла, что заболталась. — Ночная Волчица ждет!

Незвана прижала ковшик к губам Дивляны и ловко схватила за подбородок — видно, умела заставить жертвы пить свое смертное пиво. Дивляна замотала головой, жесткие пальцы причиняли боль, горячий отвар тек по лицу, лился на грудь, дурманящий запах бил в ноздри…

— Прочь отсюда! — вдруг послышался повелительный голос, резкий и твердый.

Это был голос Радогневы Любшанки, и Дивляна услышала его так ясно, что даже не сразу поняла, что долетает он через «навье окно», которое внутри ее головы, и распахнула в изумлении глаза, ожидая увидеть бабку Радушу рядом с собой наяву. Но увидела только злое, решительное лицо Незваны и от отвращения снова зажмурилась, продолжая бороться с попытками ее напоить.

— Кыш пошли! Из травы пришли — в траву идите! Ужо я вас! — снова раздался голос.

В ответ прозвучали писк и вой. Что-то мелькнуло у лица — будто стая мелких невидимых птичек вспорхнула из ковша и пропала, растворилась в ночном воздухе.

Незвана отпустила жертву и в недоумении взглянула вверх. А Дивляна, мотая головой, чтобы стряхнуть с губ капли отвара, сообразила, что это было. Бабка Радуша витала где-то рядом — пришла на помощь внучке. И первое, что дух знаменитой волхвы и травницы смог сделать, — это прогнать из отвара духи дурманящих трав, которые и придавали ему силу. Теперь эту коричневатую жидкость можно было пить, будто ключевую воду. Но Незвана тоже поняла, что произошло, и в досаде отбросила бесполезный ковшик.

— Тебе же легче было бы! — Она злобно взглянула на мокрую Дивляну и кивнула волхвам. — Берите!

В несколько рук Дивляну потащили к шкуре. Она отбивалась изо всех сил, и четверо мужчин с трудом уложили ее на спину, навалившись на руки и ноги. Волхвы, чьи лица были скрыты под личинами, сами похожие на навий, пришедших за добычей, накинули ей на шею сразу две петли и разошлись в разные стороны, держа концы веревок. Жертву ждет тройная смерть — она умирает от яда, от удушения и от ножа в сердце одновременно. Дивляна знала, как все это будет происходить, и понимала, что ей осталось жить считаные мгновения.

— Тебе эта жертва, Черный Бог, чей свет во тьме, чья сущность сокрыта! — долетал до нее зовущий голос Незваны. Над собой она видела только ночное небо с отблесками близкого костра, и голос колдуньи черной нитью вился, связывая Ту Сторону и Эту. — Тебе, седой ворон времен! Тебе, змей, сокрушающий древо мира старого и дающий зарод миру новому!

Если бы речь шла только о ней, Дивляна более спокойно приняла бы участь, которая изначально была заложена в самой ее крови — в крови одной из дев-любшанок, невест волховского Ящера. Кому, как не ей, было знать, что смерти нет и та, что умрет, возродится многократно!

— Марена, Марена, Вечная Мать! Вещей ночи безумная чаровница! — кричала Незвана, и ее призыв сопровождал рокот трех кудесов в руках остальных волхвов. — Черная богиня, непостижимая, к тебе обращаю я свой разум и сердце свое! За Огненной рекой, за мостом Калиновым, змееголовым стражем охраняемым, Тот, Кто Властвует в Смерти, от начала времен ждет тебя! — Теперь колдунья обращалась к самой жертве, заклинанием и звуком кудеса напутствуя ее и направляя: — Порви без сожаления ты путы сего мира, ступай по тропе возврата к источнику жизни за пределами жизни и смерти…

Едва ли часто всем волхвам мира приходилось напутствовать жертву, которая и сама неплохо знала дорогу. Но Дивляна уже давно не была девой-любшанкой, способной без сожаления, как ее призывали, порвать путы этого мира. У нее здесь оставались дети, и она не собиралась уходить, оставив их. Новорожденный сын брошен в слабые руки старухи Елини, его единственной родни, — что они смогут, как выживут? А ее дочь слишком мала, чтобы запомнить лицо и имя настоящей матери — или хотя бы свое собственное имя! Незвана заберет Предславу, назовется ее матерью, а Велеса прикажет считать отцом, даст ей новое волховское имя вроде того, какое носит сама, и воспитает подобно себе. Ведь она, заключающая в себе дух Марены, не может рожать, но не может и уйти, не оставив преемницы, не передав силы и знания. А Дивляна не собиралась дарить ей свою дочь, Славуня была нужна ей самой!

Хотя Дивляна почти не пила обезвреженного бабкой Радушей колдовского отвара, противиться ворожбе, которую творила дочь самой Марены, было очень трудно. Голос Незваны могучей невидимой рукой вытаскивал душу на Ту Сторону, толкал в темноту, но Дивляна сознательно сопротивлялась и всеми силами, будто мальчик в старинной басне перед печью, в которую, кстати сказать, его пихала на хлебной лопате та самая Марена, руками и ногами упиралась в косяки своего внутреннего «навьего окна» и не хотела выходить.

Однако с Той Стороны ее властно и мощно тянули те, кому назначалась жертва, кого Незвана призвала и разбудила. Дивляна уже ничего не видела сквозь мертвенно-белый туман — то ли внутри, то ли снаружи. Сквозь него на миг проступили очертания моста, а за ним — звездные дороги, расходящиеся тропами по ветвям Мирового Дерева; ветви стали струями призрачных вод, потекли прожилками по листьям… И уже душу окутывал покой, радость от красоты открывающегося ей внемирья…

— Вернись! — снова раздался настойчивый голос, и Дивляна вдруг ощутила себя пятилетней девочкой, оставленной молодыми родителями под присмотром еще крепкой, едва сорокалетней бабки. — А ну, куда полезла, егоза такая!

Видение моста исчезло, будто сон, из которого вырвал строгий окрик. В заклинающем голосе Незваны прорезались неуместные гнев и досада, но Дивляна уже пришла в себя. И ясно ощутила, что она не одна: множество рук держали ее и не давали скользить по черной реке заклинания — рук прохладных, как озерная вода, и теплых, как огонь родного очага. В лицо веяло запахом трав, мерещилась свежесть речной воды, слышался беспокойный шепот — не то девичьих голосов, не то речных струй. А перед глазами вставало солнце — червонный щит Дажьбога, живший в ее крови, поднимался стеной, за которой угасли слова заклятья, померк зовущий голос Марены, бессильный ее пробить.

А потом до слуха Дивляны долетел то ли крик, то ли вой, звериный, яростный, будто сама Ночная Волчица, утратив терпение, решилась на последний отчаянный бросок. Прервав бесполезное заклинание, Незвана метнулась к строптивой, такой неподатливой жертве, сжимая в руке нож. Это уже не было жертвоприношением, ибо путь духу к божеству оказался закрыт, — это было просто убийство. Но дочь Марены, не в силах заплатить кровью Огнедевы за милость для племени деревлян, намеревалась достичь хотя бы своей собственной цели и погубить наконец ту, вместе с которой ей не хватало места в мире Яви.

Содрогнувшись, волхвы потянули за веревки; Незвана бросилась на грудь Дивляны и занесла нож. И тут словно молния метнулась к колдунье и буквально снесла ее, отшвырнула на несколько шагов. Ошеломленные волхвы выпустили веревки — они и раньше сомневались в правильности этого решения, а теперь сами видели, что все идет совсем не так и едва ли принесет пользу. Народ вокруг ахнул, не веря глазам.

На площадке перед костром оказалась старуха — Елинь Святославна, сжимающая в руках здоровенный деревянный пест для большой ступы. Когда все убежали смотреть жертвоприношение, они со Снегулей наконец выбрались из бани, совместными усилиями выбив подпорку. Нянька осталась с детьми, а воеводша бросилась на выручку той, которую любила как дочь, как невестку, как мать своих маленьких внуков. Старухе нечего было терять. Сама княжеская дочь, жена и мать воевод, она не привыкла бояться и мириться со злым делом и на старости лет привыкать не собиралась. А сил ее, утроенных любовью и гневом, хватало и на молодую соперницу вроде дочери Велеса. Даром ли она орудовала таким же вот пестом почти вдвое дольше, чем Незвана жила на свете!

— Змея ты подколодная, сука ты драная! — орала воеводша, умело держа пест и преграждая колдунье дорогу к жертве. Незвана, ошеломленная этим наскоком и падением, сидела на земле и не могла сразу прийти в себя. — Подойди попробуй! Я тебя угощу! Ты у меня узнаешь!

И, не жалея, принялась охаживать колдунью пестом — по голове, по спине, по рукам, которыми та пыталась закрыться.

— Беги, Дивляна! Беги! — кричала тем временем бабка Елинь.

Дивляна вскочила на ноги — никто больше ее не держал, народ вопил от потрясения и ужаса, видя, что обряд прерван, а колдунью бьют! Торопливо сбросив веревки, сорвав вместе с ними невольно и повой с головы, Дивляна безотчетно кинулась бежать к стене, до которой оставалось всего с десяток шагов. Она взлетела на помост, с него запрыгнула на ступень, приготовленную, чтобы сбросить ее обескровленное тело с обрыва горы в воду Ужи, и закричала изо всех сил:

— Помогите!

Голос сорвался — ее ведь почти придушили, и кожа на горле еще саднила от жестких веревок. Зато теперь она встала над стеной и отчетливо увидела, что весь берег, весь склон горы полон людей! В плесковском стане тоже разобрали, что в городе творится неуместное оживление — горит огонь, рокочут кудесы. С Вольгой были свои волхвы, которые по голосу кудесов сразу разобрали, что там кого-то провожают к нижним богам. Люди уже готовились лезть на стену, тащили бревна, найденные во дворах. Вольга приказал рубить ворота — и никто изнутри не мешал плесковичам подойти вплотную, все были слишком заняты.

Сколько бы ему ни случилось прожить, Вольга не забудет этого мгновения — когда над стеной вдруг появилась Дивляна. Он сразу узнал ее, несмотря на то что теперь ее волосы цвета червонного золота были заплетены в две косы и обернуты вокруг головы, как положено замужним женщинам. Простоволосая, растрепанная, с безумными глазами, она, его солнце, к которой он так стремился все эти годы, протягивала руки и кричала, звала на помощь. И ясно было, что она едва выскользнула из когтей смерти, которая и сейчас идет за ней по пятам.

Не помня себя, Вольга с воплем бросился на вал, будто мог взобраться по бревнам тына просто так. Несколько ратников устремились к нему, кто-то подставил плечи, кто-то поднял молодого князя на руки — не думая, насколько это осуществимо, люди пытались подбросить его, помочь добраться до женщины, за которой он пришел и которая гибла у него на глазах. Прыгнув вверх, даже не заметив, что опорой ему служат чьи-то плечи, Вольга уцепился за край частокола и повис, дрыгая ногами в попытке найти опору в гладких бревнах, оттолкнуться, — и сорвался.

А рядом с Огнедевой появились люди. Незвана, дрогнувшая было под первым напором, уже опомнилась.

— Убей ее, убей! — дико кричала она, уворачиваясь от песта в руках Елини.

Кто-то схватил от костра горшок с остатками отвара и метнул в старуху. Тот попал ей в голову, и воеводша упала — слава чурам, не в костер. А Незвана, оглядевшись и стерев с лица кровь из разбитой брови, увидела Дивляну — уже на стене, в двух шагах от спасения.

— Убей ее, что ты стоишь! — Она метнулась к Доброгневу, который в ошеломлении наблюдал за дракой почтенных женщин, которой кончилось жертвоприношение.

Только на него Незвана могла сейчас опереться. Волхвы, посрывав мешающие смотреть личины, лишь таращили глаза, народ издавал вопли ужаса, совершенно растерянный и не способный никому помочь. Все в Коростене и раньше сомневались, что смерть Аскольдовой вдовы послужит им на пользу, а теперь, когда все пошло наперекосяк и боги, похоже, отвергли жертву, на жителей и вовсе не стоило надеяться. Но Доброгнев стоял заодно с Незваной — если не жертва богам, то хотя бы месть плесковскому князю, которая была ему так же нужна, как и ей самой. Месть Огнедеве.

Вцепившись в рукав, колдунья потащила его за собой к стене. Вдвоем они забрались на помост, потом на приступку.

— Ты пойдешь к нему! Пойдешь! — в исступлении визжала Незвана.

Сейчас она как никогда была похожа на Марену — в облаке спутанных темных волос, среди которых одна коса обвилась вокруг горла, будто змея или удавка, с замаранным собственной кровью лицом и горящими глазами, она была столь ужасна, что любой соскочил бы со стены, лишь бы уйти от нее. Кровь из разбитого носа заливала ей рот и текла по подбородку, будто она хлебнула из чаши самой Марены. Но Дивляна не испугалась — она слишком ненавидела эту женщину, чтобы бояться ее. Не понимая, на каком свете находится, она и не думала об этом, а знала одно — враг перед ней, значит, надо бороться! До последнего! Пока хватит сил держать голову над водой!

— Тварь! — крикнула она, отталкивая Незвану.

— Держи ее! Бросай!

Та вцепилась в нее обеими руками, а Доброгнев обхватил Дивляну сзади и приподнял, намереваясь перекинуть ноги женщины через верхушки частокола.

Кривичи под стеной отхлынули, потом придвинулись снова. Дивляна визжала и цеплялась за острые вершины бревен. И не поняла, почему ее ноги вдруг освободились, почему она смогла встать… на что-то мягкое, оказавшись еще выше! Теперь заостренные колья, между которыми обычно удавалось в лучшем случае выглянуть, оказались у нее почти на уровне колен!

А дело в том, что воевода Рощень не растерялся, когда понял, что Аскольдову княгиню собираются выкинуть наружу — на камни с высоты.

— Давай, Мушата! — Пока князь в неистовстве бился головой о бревна частокола, воевода обернулся и властно кивнул отроку, известному своей ловкостью обращения с луком.

Мушата вскинул лук. В кого стрелять, он понял. Мудрено было попасть в мужчину, который метался, держа женщину в объятиях, но рука не дрогнула. За общим криком никто не услышал свиста стрелы, но железный наконечник вошел точно в открытую шею князя Доброгнева — и тот рухнул на приступку, отпустив ноги Огнедевы, которая и встала на его тело, сама того не понимая.

— Нет, ты пойдешь! К нему! — яростно кричала Незвана, тоже не поняв, что стряслось с ее помощником и почему он лежит без движения.

Мушата уже накладывал новую стрелу. Но Незвана, хоть и не знала об этом, оказалась быстрее. Стоя на стынущем теле, Огнедева поднялась слишком высоко к краю частокола — колдунья обхватила ее поперек туловища, с неженской силой подняла и толкнула наружу.

Стрела просвистела в пустоте, где только что была голова Марениной дочери. Теряя равновесие, уже видя, что не сможет удержаться за верхушки бревен, Дивляна сделала единственное, что ей подсказали чуры, — изо всех сил вцепилась в волосы и плечо Незваны, впилась пальцами в косы и ворот рубахи. А та в слепой ярости толкнула слишком сильно, сама споткнулась о голову Доброгнева, покачнулась… Дивляна в тот же миг от толчка перевалилась за частокол, тяжестью тела потянув Незвану за собой. И с пронзительным криком обе полетели вниз.

Люди на валу невольно прыснули в стороны. Две женщины, сцепившись, обнявшись в своей ненависти крепче, чем обнимаются от любви, упали на вал, потом с размаху прокатились по нему и упали снова — проскользили по крутому склону, по камням, по обрыву, по плоскому камню-причалу и рухнули в черную воду. Волны взметнулись, будто Князь-Уж с готовностью схватил в жадные объятия сразу обеих невест, лизнул гранитные валуны.

Никто еще не успел опомниться, как почти тем же путем промчался, будто молния, князь Волегость — скользя по мокрым камням, спотыкаясь и ничего не замечая — и без раздумий бросился в холодную осеннюю воду. Ему казалось, что он еще видит белое пятно их сорочек, но под водой женщины расцепились. Ни одна из них не барахталась, не пыталась выплыть — обе пошли на дно, то ли просто оглушенные падением, то ли…

Вслед за князем прочие кривичи попрыгали в воду — прыгнули бы все, но Рощень, подбежав, загородил путь, крича:

— Хватит, хватит! Только воду замутите, друг друга будете ловить, орясины, а баб затопчете!

Счет шел на мгновения — пошарив по дну там, куда они вроде бы упали, Вольга вынырнул, увидел перед собой нескольких мокрых товарищей — кто нырял, кто ловил ртом воздух — и снова погрузился в воду.

Вот кому-то попался подол рубахи; чьи-то шарящие по дну руки запутались в облаке развитых струями волос. Сперва одну, потом другую выволокли на берег. Обе не шевелились и не дышали. Вольга бросился к Дивляне, затряс ее, пытаясь привести в чувство. К нему бежал со всех ног волхв-целитель Мыслиша — помочь.

Под водой поначалу не разобрали, где кто, но теперь, когда стало видно, которая княгиня, тело Незваны просто бросили на плоский камень у воды. Рощень подошел и знаком подозвал одного из отроков с факелом. Казалось, стоит оставить колдунью без присмотра, и она, будто змея, стечет с камня в воду — поминай, как звали.

Но она лежала неподвижно — та, что всегда приходила незваной. С ее одежды текла вода, волосы разметались по мокрому камню черной волной. Вода смыла кровь с лица, оно стало чистым и удивительно спокойным, а открытые глаза смотрели прямо в темное небо, усеянное звездами, и видели там…

…Как сквозь мертвенно-белый туман проступают очертания моста, а за ним — тропы звездных дорог, расходящиеся по ветвям Мирового Дерева. Сквозь жилы дерева, сквозь резные свитени древних священных камней шла душа, туда, где ждала ее истинная хозяйка — Марена, обнаженная женщина с полуночным солнцем, горящим в лоне ее, и руки ее до локтя — кости, и ноги ее до колена — кости, а лик ее — полная луна, а очи ее — звезды, а волосы ее — ночная мгла… Всю жизнь, сколько себя помнила та, что враз очутилась по ту сторону Забыть-реки и утратила память, она шла к Ней, и теперь осталось сделать последний шаг сквозь туман. И даже ее, превзошедшую все тропы незримого мира, эта встреча поразила своей неожиданностью, но взгляд звездных очей был ей знаком. Срок настал, и все яснее очертания моста, и сквозь стену тумана все ближе и ближе Ее ослепительный свет…

— Слава чурам — дышит! — произнес с облегчением Мыслиша, выпрямившись над лежащей княгиней.

И тогда плесковский князь Волегость осторожно прижался лбом к груди своей Огнедевы и разрыдался, не стесняясь дружины, которая сама утирала слезы кулаками и рукавами. Он не думал ни о чем, а как знак спасения Всемирья слушал слабый стук сердца под насквозь мокрой сорочкой…

Глава 12

Кто-то наклонялся над ней, кто-то убирал волосы с лица, жесткой сухой ладонью заботливо касался лба. Сквозь марево Дивляна видела лицо, но не могла разобрать черты. Не то воеводша Елинь, не то бабка Радуша — одна из тех решительных старух, без кого она не была бы жива… если она жива теперь…

— Может, тебе попить? — доносился заботливый голос.

Она не могла отвечать, но чувствовала, как ее немного приподнимают, как гладкая деревянная ложка прикасается к губам — мягко, бережно, не то что тот ковшик… Как льется в сухой рот теплый отвар, пахнущий медом, вереском, синим зверобоем, солодкой — целебными травами, укрепляющими силы. Так пахла когда-то бабка Радуша, покой и безопасность.

Бабка вытащила ее с Той Стороны, грудью встала на пути Марены. И одолела. Трудно поверить, но ведь и она, Радогнева Любшанка, — не в поле обсевок. В ней — благословение волховского старшего рода, она — хранительница договора между родом человеческим и Ящером-Велесом, и уж если она упрется спиной в Дуб-Стародуб, в белый камень-Алатырь, в Мер-гору, то и Марена ее не сдвинет. И как ее теперь отблагодарить? Только бы она не ушла, не исчезла, пока Дивляна соберется с силами, прогонит туман и сумеет сказать, как благодарна за все, что для нее сделали.

— Ты меня отблагодаришь, — слышался голос бабки Радуши, и теперь Дивляна понимала, что он доносится от «навьего окна» и что не рука старой волхвы оглаживает ее лоб, а только дуновение свежего ветерка из-за отодвинутой заслонки. — Я ворочусь, когда в потомстве твоем родится первая дева. И тогда ты снова научишь меня всему тому, чему тебя когда-то научила я и будешь оберегать меня, как я оберегала тебя… Тогда ты вернешь мне долг, приумножив, как земля-матушка оратаю возвращает спелым колосом за посеянное зерно… А покуда прощай. Истощила я силы свои на рати с Черной Лебедью, да и за гибель дочери ее платить придется. Ворочусь теперь, как омоют меня струи мертвой да живой воды, а как прибьет меня к бережку сему, ты меня на руки и примешь… Трижды девять…

— Вроде в себя приходит, — сказал кто-то, не дав расслышать последние слова.

Этот голос звучал гораздо яснее и громче и, несомненно, принадлежал Яви. Голос воеводши Елини, и Дивляна снова порадовалась, что эта ее защитница тоже рядом. В душе еще жило сожаление, боль от прощания с той, другой… но ее стремительно выносило на этот берег, ощущения земного мира завладевали сознанием, вытесняя все иное.

— Дивляна! Искорка моя, ты меня слышишь? — говорил мужчина, тихо и несмело, и его теплая жесткая ладонь бережно сжимала ее слабую неподвижную руку.

Знакомый голос, знакомый «окающий» кривичский выговор, который сам по себе долгое время вызывал у нее слезы… Он звучал здесь, снаружи, и все же казался ей приветом с того света.

Она лежала в самой лучшей избе, что только нашлась на коростеньских кручах вне стен княжьего города. Поначалу хотели нести в святилище, но воспротивился Вольга — теперь ему хотелось убрать Дивляну подальше от богов, чтобы они не решили, что им все-таки отдают ускользнувшую было жертву! Дивляна была без памяти, но переломов волхвы не нащупали. Когда две женщины в обнимку рухнули со стены, она оказалась сверху — видать, крепко связанную с Мареной Незвану тянуло вниз сильнее. Благодаря этому Дивляна и осталась жива, а поскольку в воду упала уже без чувств, то и воды наглоталась немного.

Но очнулась она только утром. Все тело ломило — будто в мялке[18] побывала. Голова кружилась и болела, и далеко не сразу Дивляна вспомнила хоть что-то из того, что с ней произошло, — а когда вспомнила, то испугалась сильнее прежнего. Сколько случаев у нее вчера было умереть! Черная водная бездна с бликами огня еще мерещилась где-то рядом; казалось, она еще может протянуть цепкую лапу и сгрести-таки жертву, которая сама не знала, как спаслась.

Пока хлопотали над Аскольдовой княгиней, Коростень оставили в покое. А утром, едва рассвело, над вершинами частокола возле ворот показались волхвы — старейшины послали их искать мира с плесковским князем. В городе больше не осталось никого, кто стал бы противиться переговорам, — обе княгини, старая и молодая, то в слезах, то в горестном оцепенении сидели над телом Доброгнева, которое только ночью сняли с помоста и положили у догорающего костра. Выпросив у Рощеня обещание выслушать их, волхвы и старейшины вскоре явились в Вольгин стан и выразили готовность немедленно выдать детей Аскольда и заплатить выкуп, если плесковский князь не будет разорять город.

Вольга поначалу был слишком зол за попытку убить его Огнедеву, но старейшины на коленях клялись, что их заморочила колдунья Незвана и заставил князь Доброгнев, а без этих двоих никто и не вздумал бы причинить зло Аскольдовой вдове. А поскольку Предслава и Некшиня до сих пор оставались в городе, Елинь Святославна, явившаяся с посольством, быстро уговорила Вольгу принять условия. И еще до полудня Коростень открыл ворота, чтобы предъявить кривичам свое имущество для осмотра и выделения выкупа, а рыдающая Снегуля вынесла навстречу Елини голодного Некшиню, который плакал не переставая. И хотя Дивляна уже пришла в себя и могла слабыми руками обнять дочь, из попытки накормить сына ничего не вышло. От пережитого у нее пропало молоко, и пришлось срочно искать кормилицу. Вернее, не искать, а выбирать — более десятка молодух сбежались к избе, особенно из тех, чьи мужья погибли: в службе Аскольдовой княгине они видели надежный способ защитить себя с детьми и спастись от голода.

В тот же день сожгли тело Незваны, а все остатки крады высыпали в Ужу. Рассказывали, что из огня доносился такой страшный вой, будто колдунью жгли живой, хотя многие из Коростеня приходили посмотреть и убедиться, что она мертва. И сами удивлялись теперь, как могли целых четыре года терпеть и слушать ее?

— За чужим погонишься — свое потеряешь! — приговаривал Далибож, жалея об участи князей, которым она обещала победы, а на самом деле погубила.

Почти все дела князь Волегость бросил на Рощеня и дружину, а сам старался не отходить далеко от Дивляны. В полутьме избы вглядываясь в ее лицо, он искал свою прежнюю невесту, узнавая и не узнавая одновременно. Он помнил ее резвой шестнадцатилетней девушкой, и черты остались те же — она расцвела и похорошела за эти годы, что было видно даже в нынешнем ее состоянии. Но той Дивляной она больше не была. И трехлетняя девочка, которая цеплялась за нее, тянула за рукав и называла мамой, теперь была ее неотделимой частью — и это тоже вызывало у Вольги недоумение. Конечно, он понимал, что за четыре года замужества у Дивляны должны были появиться дети, но все это сделало ее настолько другой, что он не знал, как говорить с ней.

И она поначалу его не узнала. Впервые приподняв голову и заметив рядом какого-то мужчину, она только зажмурилась, вцепилась в растрепанные косы и бросила Елини:

— Кто это здесь? Зачем, я же неприбрана! В волосах как мыши гнездо навили!

— Ступай, обожди пока!

И воеводша выпроводила Вольгу, а сама принялась умывать и причесывать молодую женщину. Вдове полагалось обрезать косы, но Елинь отсоветовала это делать, чтобы не лишить защиты себя и младенца: в волосах сила женщины, а Дивляна после родов еще слишком недалеко отошла от края бездны.

У самой старухи на лбу под повоем образовался большой кровоподтек от удара глиняным горшком, но она держалась бодро и успевала везде: ходила за Дивляной, присматривала за детьми, не забывала и Ведицу в Коростене. Та сидела со свекровью и невесткой возле обмытого и одетого тела Доброгнева — единственного из троих дорогих им погибших, которого они имели возможность предать огню по обычаю, — и вид имела совершенно потерянный. Она была в прошлом сестрой полянского князя, но лишилась брата, и в его владениях водворился чужак. Она была невесткой деревлянского князя, но утратила и мужа, и свекра, и даже деверя, и их земли тоже попали во власть чужака. Пока никто в Коростене даже не думал, как жить дальше, — что думать, если они целиком в руках кривичей? Наряду с восьмилетним Володько Доброгневовичем нерожденный ребенок Ведицы теперь оставался единственной надеждой деревлян на возрождение княжеского рода. Но страшно было думать, как долго ждать, пока эти двое детей вырастут и сумеют позаботиться о родной земле!

Когда Вольга появился в избе во второй раз, Дивляна его узнала. Голова еще болела и кружилась при попытке встать, но она уже сидела, держа на руках спящего Некшиню и словно заслоняясь ребенком от призрака былого.

— Дивляна… искорка моя… — Когда Вольга встретил ее взгляд, у него сердце перевернулось — все-таки это была она, и эти глаза вновь унесли его в прошлое. — Наконец-то вижу тебя… Это я! Ты меня узнаешь?

Он даже испугался, что от падения со стены у нее отшибло память: уж больно неприветливо она смотрела на него, не проявляя никакой радости от встречи.

— Узнаю, — шепнула она, так что он едва разобрал. — Как ты здесь оказался? Зачем?

— Я за тобой пришел! — Для Вольги это было настолько очевидно, что не нуждалось в разъяснениях. — Как услышал, что ты у деревлянских князей, так и… Я думал сразу за тобой идти, да Одд меня удержал. Хотел, чтобы мы их там разбили, под Киевом. А как разбили, так я за тобой, за ними шел, следу не дал остыть. Так тревожился, как бы эти змеи не сделали с тобой чего… — Он потер лицо ладонью, с ужасом вспоминая свои чувства во время той дороги. Ведь убегавший от него с остатками войска Доброгнев знал, как дорога князю Волегостю Дивляна, находившаяся в его руках.

— Нет… А в Киев ты зачем пришел?

— Да за тобой же! — повторил Вольга. Все-таки у нее немного не то с головой! — Вот и кольцо твое у меня!

Он протянул руку, показывая кольцо, свитое из толстой золотой проволоки. Когда-то в неведомые времена его поднесли в дар халогаландской богине Торгерд, потом похитили оттуда, а позже Одд Хельги, вернув награбленное Иггвальдом Кабаном, подарил по кольцу Дивляне и ее сестре Яромиле в благодарность за помощь. А она почти сразу передала свое кольцо Вольге — «в задаточек» перед сватовством, которое они оба считали решенным делом.

— Ты… нарочно шел за мной? — Дивляна тоже потерла лоб, но прикоснуться было больно из-за синяков. Казалось, на ней не осталось живого места после того, как они с Незваной прокатились по камням, и чудо, что кости остались целы. — Из Плескова?

— Ну да!

— Но как же ты решился?

Вольга ответил не сразу. Сидя напротив, он держал между колен свою богатую шапку и помахивал ею, глядя в лицо Дивляны. Его не оставляло чувство, будто его обманули. Все шло не так. Это была Дивляна, но… какая-то другая, не его. Она словно не узнавала его — как душа умершего, испившая из Забыть-реки. Он чувствовал себя точно в нелепом сне, где весь мир вывихнут. Это не та Дивляна, которую он помнил и которая клялась всю жизнь любить его одного. Где те клятвы? Она не просто не радуется тому, что он пришел за ней. Она, кажется, вообще не понимает, зачем он отправился в этот поход. В такую даль. На край света. Как тот молодец в кощуне, у которого орел унес сестру на небо.

Дивляна тоже смотрела на Вольгу, будто пыталась понять, что он за человек. У нее не укладывалось в голове, что этот образ из глубин памяти переместился снова в Явь. Да, это он — возмужал, похорошел, даже подрос немного, раздался в плечах, отпустил небольшую темно-русую бородку, которая так красиво подчеркивает и оттеняет открытые правильные мужественные черты лица. В левом ухе золотая серьга с маленьким красным самоцветом, кажется, лалом, раньше ее не было. Те же яркие глаза, те же густые брови, которыми она так любовалась, те же сильные руки… Но почему-то она не могла принять его в свое сердце, как раньше. Наоборот, при виде него ей хотелось плакать.

— А я кольцо твое берег, — тихо проговорил Вольга, будто угадав ее мысли. — Никакой другой жены себе не хотел, все о тебе думал. Сперва ждал, что пройдет, а оно не проходило. Год, два…

— Но ты ведь женат на Велеське. Я знаю.

— Я не женат на Велеське.

— Но я знаю! Велем рассказывал, как вас обручили.

— Обручили. Но я только ради чести согласился, а брать ее не хотел. Как видел ее, так тебя вспоминал, и будто ножом по сердцу. А потом понял: не верну тебя — не будет мне счастья. Боги наши клятвы тогда услышали, теперь и захочешь — назад не возьмешь.

— Но ты женишься на ней!

— Нет. Она уже замужем, и не за мной.

— А за кем?

Дивляну поразила мысль, что она, оказывается, вовсе не знает, как решилась судьба ее младшей сестры, которую она к тому же почитала наследницей своего несложившегося счастья.

— За варягом молодым. Стейном сыном Вестима… Нет, Вестим ему не отец, сестрич он его, все путаю. Ну, неважно. И в Изборске они теперь живут. Да и чуры с ними! — Вольга вдруг потерял терпение. — Я тебя хочу за себя взять! Я и с Ольгом потому пошел, как он меня на Киев позвал. Вот, думаю, сами боги мне товарища посылают, значит, хотят мне тебя вернуть. А ты… — Он опустил глаза, снова взглянул на нее и наконец выговорил: — А ты вроде и не рада?

Дивляна в недоумении смотрела на него, не веря, что он действительно не понимает. А потом прижала руку ко рту, будто ловя рвущиеся наружу рыдания: голова резко заболела, и она постаралась сдержать слезы, расслабиться.

— Как же я могу… — едва выговорила она, — могу… радоваться… Ты… ты хоть понимаешь, что вы наделали? Что ты наделал? Что теперь с Киевом? Жив ли там хоть кто-нибудь? Вы мой город разорили, мое племя погубили!

— Твое племя?

— Мое! Я четыре года здесь жила, старалась родной им стать… и стала! Это мое племя, мои люди, они меня и княгиней, и матерью своей звали, и я старалась быть им матерью! Я им хлеб растила чуть ли не из себя, чуть ли не себя в жертвы богам приносила, потому что от Аскольда не дождаться было помощи! А вы пришли, будто Змей Горыныч прилетел, — и что есть людей, те мертвы лежат!

— Да не лежат мертвы! — закричал Вольга, вскакивая, чтобы ее остановить. — Только Аскольда и убили одного. Ну, из дружины еще каких-то… А Киев без боя сдался и Ольга князем признал. Стоит твой Киев, никуда не делся.

— Но Аскольда вы убили…

— А тебе жалко? — ядовито уточнил Вольга. — По мужу любимому плачем исходишь?

Дивляна только посмотрела на него, и ему, несмотря на ревнивую досаду, стало немного стыдно. Ведь любить мужа было ее долгом. Хорош он или плох, но это муж, которому вручил ее род, судьба жены, отец ее детей…

— Ты детей моих сиротами безродными оставил, — тихо сказала Дивляна, и по ее голосу было ясно, что этой вины она не простила бы никому.

— Это не я! Это Ольг!

— Без тебя он не решился бы. Ты ему помог загубить моего мужа и детей моих оставить без куска хлеба. Кто они теперь? Где их наследство? Моему сыну даже имени дать некому. Кем он вырастет? Зачала я его как князя будущего, а родила как сироту горькую, мышененочка в скирде! Ни рода у него больше нет, ни наследства, чужак на столе отца и деда его сел. Кто дочь мою замуж возьмет? Откуда я ей приданое дам? Да и самой мне теперь где голову приклонить? Все у нас было — а теперь ничего нет, ничего! Сама я чудом жива осталась, чуть не зарезали меня Марене — тоже из-за тебя! И ты спрашиваешь, рада ли я?

— Прости, матушка! — Вольга встал и язвительно поклонился. — Не знал! Думал, ты печалишься по мне, любишь… А у тебя, оказывается, и без меня все было! У меня вот ничего не было! Ничего, кроме кольца твоего! Теперь вовсе нет ничего! Забирай! — Он сорвал с пальца золотое кольцо Огнедевы и бросил на пол возле лавки, на которой она лежала с ребенком. — Хоть чего-то тебе взамен дам, больше нет ничего, прости!

И ушел, с силой хлопнув дверью, так что с кровли посыпалась труха. Некшиня проснулся и заплакал; Предслава боязливо подняла кольцо и стала вертеть.

— Подай сюда! — Дивляна протянула руку, о плечо стирая слезы со щеки, — вторая рука была занята Некшиней. — Несчастливое это кольцо, неудачливое. В воду бы его бросить! На гóре я его у Одда взяла! Знала бы…

Кольцо жгло ей пальцы, хотелось немедленно метнуть его в Уж, выбросив вместе с ним и горе-злосчастье, но все же она сидела, одной рукой качая мальчика, а другой держа на ладони залог своего несчастья. За эти годы она совсем забыла про кольцо — и как оно выглядит, и что оно вообще есть. Но вот ведь оно, лежит на ладони, своим существованием доказывая, что было когда-то это все: ее любовь к Вольге, клятвы, надежды… В чем-то он прав. Но за четыре года она вросла в свою новую жизнь, из которой ее теперь вырвали с корнем, причинив боль и горе далеко не только ей одной. Можно ли это простить? И кому простить — Вольге? Одду? Себе? Она не могла ничего решить, но понимала главное: слишком многое уже не поправить.

Еще дня три-четыре все оставалось без перемен. Войско стояло вокруг Коростеня, кривичские старейшины собирали выкуп со здешних жителей и с весей, до которых успели доехать. Брали лен, зерно нового урожая, кожу, шкуры, скот, серебро — сколько было. Серебро шло князю, прочее — на прокорм дружины и войска, на починку и замену рубах и поршней, пришедших в негодность за время похода. Прах Доброгнева погребли на жальнике. Дивляна все еще лежала, и ее не тянуло наружу. Голова сильно болела, но, как ни странно, думалось ей необычайно четко и ясно. Она даже отметила, что никогда в жизни не чувствовала себя такой умной. Может, урони ее кто-нибудь на камни головой еще лет пять назад, судьба сложилась бы удачнее?

Приходившие осматривать ее ушибы волхвы рассказали, что Незвана свернула шею при ударе о землю, а значит, умерла мгновенно. Дивляна содрогалась от ужаса, понимая теперь, что катилась вниз по валу, сжимая в объятиях тело уже мертвой колдуньи, — хорошо, что сама была без чувств. Незвана умерла, обнимая ее, будто родную сестру! Кто бы мог подумать! Но мысли об этой смерти не давали Дивляне покоя — не только потому, что Незвана лишь каким-то чудом не утянула ее в своих объятиях в Кощное. Колдуны, так много знающие, владеющие такими силами, не умирают легко и быстро — если не передадут все это достойному наследнику. Но Незвана никому ничего не передала. У нее даже не было ученика и преемника, иначе она не придумала бы забрать для этой цели Предславу…

Впервые вспомнив слова колдуньи, Дивляна похолодела, поднялась, преодолевая головокружение, и приказала Снегуле позвать дочь. Славуня играла снаружи с дочкой Вильши, новой кормилицы, — девочки оказались ровесницами. Слабым голосом Дивляна расспросила Предславу: нет, тетя колдунья ничего ей не давала. Ни куколки, ни палочки, ни платочка с узелочком — ничего. И ничего не говорила ей. Дивляна сама помнила, что все время пленения в бане Славуня провела при ней, у нее на глазах, и Незвана не приближалась к детям, — но вдруг? Мало ли каким образом… Да и трехлетняя девочка слишком мала, чтобы принимать колдовское наследство. Но Дивляна понимала, что до конца избавиться от беспокойства ей едва ли суждено и что все время взросления дочери она будет с тревогой искать в ней признаки пробуждения нежеланной силы.

Взросления? На что оно сделается похоже? Положение Дивляны и детей тоже вставало перед ней с пугающей ясностью. Ее сын — законный наследник Аскольда. Столь желанный, пока отец был жив, в миг его смерти не рожденный еще ребенок стал соперником, врагом и препятствием для тех, кто захватил Киев и власть над племенем полян. В Киеве уселся русский князь Ольг, Одд Хельги, и этот новорожденный мальчик — его враг. Одд должен желать ему только смерти. А на кого она может опереться? Вольга собирался стать ее свояком, но не стал. Он чужой ей человек и очень зол из-за обманутых надежд. Сам Одд вроде бы собирался жениться на Яромиле, но пока не женился. Да и станет ли теперь — зачем она ему в Киеве? Дивляна и ее дети оставались пленниками, только теперь не у деревлянских князей, а у русского князя, для которого они, как заложники, уже не представляли никакой ценности. Напротив, ему было бы гораздо удобнее, если бы они просто исчезли, все трое.

Мысль о том, чтобы искать защиты у Вольги, не приходила ей в голову. В конце концов, именно он устроил все ее несчастья. Если бы он не сопутствовал Одду в этом походе, тот, возможно, и не решился бы на убийство Аскольда и захват его города. Если бы не угроза со стороны руси и кривичей, Аскольд не вздумал бы мириться с Мстиславом и отдавать в его руки семью — и она не родила бы сына в чужой бане, как бродяжка безродная, и ее не пытались бы зарезать в жертву Марене. Конечно, Вольга не знал, к чему приведет его решение. Но четыре года она пыталась стать своей для полян, стремилась добиться их любви — и у нее получилось, но только для того, чтобы теперь она же принесла кровь и горе тем людям, которых должна была защищать! И как можно все это простить?

Вольга больше не приходил к ней, она никого не видела, кроме Елини, Снегули и Вильши — рослой, сильной женщины, которая напомнила ей знакомую по Ладоге вдову Родоумиху. Кроме трехлетней дочки, у Вильши имелся сын месяцев четырех или пяти, и ее молока вполне хватало для двоих.

Наконец сборы были окончены, и Вольга приказал войску трогаться в обратный путь. Дивляну и всех при ней он вез с собой, и она не ждала от этого возвращения в Киев ничего для себя хорошего. Возможно, она едет туда, где ее детей ждет гибель. Но деваться было некуда — Аскольдову вдову и трех женщин с детьми, составлявших всю ее дружину, днем и ночью окружало множество мужчин, к тому же она оставалась еще слаба. Утешало только одно: не для того ведь боги не дали Незване зарезать ее или в крепких объятиях утянуть с собою на Тот Свет, чтобы удача предала сейчас?

Ехали по Уже, потом по Припяти, потом по Днепру — все вниз по течению, поэтому довольно быстро. На ночлегах и дневных остановках Дивляна иногда видела Вольгу, но издалека — он не подходил к ней и даже старался не смотреть на нее, хотя обращение с пленницами было хорошее, о них заботились и ни в чем им не отказывали. Вид у него был такой мрачный и отчаянный, что Дивляне стало жаль его. Да, она тоже перед ним виновата. О том кольце она почти забыла, а ведь для Вольги оно четыре года было светом в окошке. «У меня ничего не было», — сказал он ей. И пусть все не так — любой позавидовал бы молодому князю, — это счастье не имело в его глазах никакой цены без нее, а теперь и последние надежды им утрачены. Ему давно уже следовало найти себе княгиню, завести детей, ведь он единственный в роду и не может рисковать. А он все это время ждал ее. Он только не принял в расчет, что она не могла ждать, — жизнь влекла ее вперед и не позволяла оглядываться. Рождение детей все изменило, и мечты Вольги пришли в противоречие с их благополучием. Какая мать усомнится в выборе, на какую сторону встать?

Однажды вечером, когда Дивляна сидела у огня, Вольга все-таки подошел к ней. Она как раз покормила Славуню и собиралась нести ее укладывать спать в шатер — девочка уже дремала, привалившись к ее боку, когда Вольга вдруг появился из полутьмы между кострами и остановился прямо перед ней.

— Дурак я был, — вместо приветствия сказал он, будто заканчивая прерванный разговор: как и Дивляна, он все это время продолжал про себя беседовать с ней. — Знал ведь, что ты сама от меня отказалась. Еще тогда, когда тебя к жениху везли, а мой отец встретил вас на Ильмере и хотел отбить. Мне рассказывали, да я не верил. Думал, ты не сама отреклась, Велько тебя заставил. Но теперь-то у меня глаза открылись.

Дивляна не нашлась что ответить. Да, она сама согласилась ехать в полянскую землю и выйти замуж за Аскольда, когда поняла, какая ответственность на нее пала. Тогда она любила Вольгу не меньше, чем он ее, но не могла поступить иначе. Она так решила, и оправдаться перед ним ей было нечем. Теперь и он, наверное, пожалел об этом походе. Но что изменят его сожаления?


В Киев они прибыли на третий день около полудня. Дивляна ожидала увидеть здесь разорение и запустение, но город над Днепром выглядел вполне благополучно, хотя жителей и впрямь оказалось меньше обычного. Подольская отмель была усажена лодками, а за ними теснились люди — весть о возвращении князя Волегостя уже разлетелась. Дивляну с детьми встречали гулом радостных криков, а она поначалу не понимала, что это назначено ей. Она испугалась, когда толпа киевлян вдруг побежала ей навстречу; люди зашли в воду, подняли на плечи лодью, в которой она сидела со спутницами, и понесли на Гору!

Гребцы побросали весла и попрыгали на землю, женщины визжали и цеплялись то за детей, то за борта, то друг за друга. Дивляна в ужасе притиснула к себе Некшиню, не понимая, что происходит. А их несли через Подол, вверх по тропе Взвоза, с бортов и днища лодьи лилась вода, несшие их промокли насквозь, но, когда они на миг поднимали лица, Дивляна видела широкие улыбки среди мокрых бород, блестящие глаза под влажными волосами. А толпа, стоявшая вокруг и бежавшая следом, кричала и бросала в небо шапки.

— Огнедева! Княгиня! Огнедева вернулась! Матушка наша! Живая! — неслось со всех сторон, и люди тянули руки, чтобы прикоснуться если не к ее подолу, то хотя бы к мокрому боку лодьи.

Совсем не столько почетного приема ожидала она — так могли бы радоваться, если бы в Киев вернулась старшая жена правящего князя, родившая вдали от дома долгожданного наследника. Но теперь она здесь только пленница! На миг подумалось: а вдруг все это дурной сон или ложь? А вдруг сейчас выйдет ей навстречу из ворот Аскольд — живой и здоровый?

Но в воротах княжьего двора, который она привыкла считать своим домом, стоял не Аскольд. Это был Одд Хельги, варяжский князь, которого она помнила по событиям четырехлетней давности и сейчас сразу узнала. Нарядно одетый, улыбаясь в золотистую бородку, он смотрел, как лодью с женщинами сгрузили к его ногам. Тоже узнав Дивляну, он подошел и протянул руку, чтобы помочь ей выбраться. Прижимая к себе ребенка — ей все казалось, что Некшиню вот-вот станут у нее отнимать, — Дивляна не шевелилась, и тогда кто-то рядом подхватил ее под локти и бережно высадил на утоптанную землю.

— Здравствуй, королева Дивилейн! — на северном языке приветствовал Одд, и ее поразили звуки варяжской речи — такие привычные в юности, дома, и такие странные здесь, где варягов почти не было, а те, что были, говорили по-словенски. — Рад видеть тебя невредимой и благополучно вернувшейся домой. Ты стала еще сильнее похожа на твою сестру Йармиль, и вы обе можете считаться самыми красивыми женщинами от Восточного моря до Миклагарда.

Упоминание о Яромиле помогло Дивляне несколько прийти в себя. Одд держался дружелюбно, улыбался ей, его светло-серые глаза искрились удовольствием — он держал себя вовсе не как враг и соперник ее детей.

— Это твой ребенок? — Он кивнул на сверток, который она прижимала к груди. — Сын, я так слышал? Он здоров?

— Д-да… — Его внимание к ребенку с