Book: Жемчуг покойницы



Жемчуг покойницы

Жемчуг покойницы

мистические истории со смыслом

Мила Менка

Купить книгу "Жемчуг покойницы" Менка Мила

© Мила Менка, 2015


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Скучно, Берков!

Однажды ненастным ноябрьским вечером 18.. года, в имении моего отца за ужином собралась компания молодых людей, которых я пригласил в надежде поразить их воображение обстановкой старинного поместья. По молодости казалось, что это поможет мне, робкому и стеснительному по натуре юноше, заручиться их дружбой и расположением.

За окном моросил противный, холодный дождь, в камине потрескивали угольки, большой круглый стол был сервирован безукоризненно, да и наш повар постарался на славу. Отец был в отъезде, но дал согласие на то, что мои приятели проведут в усадьбе несколько дней, и ко всему распорядился, чтобы гости были размещены по высшему разряду.

Когда ужин был закончен и нерасторопная, угловатая Берта стала собирать со стола, один из приглашенных, по фамилии Хвостов, откинулся на высокую спинку стула и произнес:

– Ну, Берков, ужин был превосходен. Давно я не испытывал столь разносторонних гастрономических ощущений. Надеюсь, что и развлекательная часть вечера будет на высоте?

Я покраснел, и на ходу соображая, какое развлечение могло бы прийтись по вкусу моим гостям, пообещал:

– Не сомневайтесь, Александр. Сейчас Берта принесет нам десерт и портвейн, а затем мы сможем сыграть в покер, или, если хотите, в вист.

Молодые люди переглянулись, и от меня не скрылось разочарование, промелькнувшее на их лицах.

– Я же говорил, что нужно было взять с собой дам! – протянул Ивлев, самый смазливый из всей нашей компании. – А вы меня не послушали! Напрасно-с!

– Да ну вас! – прервал его Роман Ледак, известный женофоб и единственный из нас, носивший бороду и усы. – От этих дам одни неприятности! Дайте хоть пару дней прожить без этих капризных и притворных созданий!

В этот момент Берта повернулась к столу спиной – в руках у нее был поднос с грязной посудой, и шутник Недыбайло стукнул ее по жилистому заду. От неожиданности служанка выронила поднос, посуда же с громким звоном рассыпалась на черепки.

Мне стало неловко. Я подошел к Берте и, отведя ее в сторону, извинился за выходку своего приятеля. За столом послышался одобрительный гул.

Вернувшись на свое место, я снова стал напряженно думать, чем мне развлечь столь притязательную компанию. Конечно, стоило бы составить некий план заранее, но мне казалось, что все сложится само собой: у моего отца была прекрасная библиотека, а наверху был просторный игральный зал с карточным столом и бильярдом.

Мои гости меж тем стали обсуждать возможность посетить один из публичных домов, ближайший из которых находился в двух часах езды от усадьбы, в захудалом городишке Ульно. Пока они спорили, мне пришла в голову спасительная мысль, и я призвал к тишине, постучав десертной ложечкой по бокалу:

– Господа! Позвольте слово!

Все взоры устремились в мою сторону, и я, прокашлявшись, совсем как наш профессор истории Франковский, начал:

– Ехать сегодня куда-либо – не лучшая из затей: плохая погода, да и номера в доме мадам Гуржук, наверное, уже все заняты. Предлагаю подумать об этом завтра… А сегодня… почему бы нам не закончить вечер в турецкой комнате?

– What’s this? – вскинул брови Недыбайло.

– Это специальная комната, отделанная на восточный манер, с подиумом, пушистыми коврами, массой подушек и курительными принадлежностями со всего мира – каждая является частью обширной коллекции моего отца. Возляжем на подушки, выпьем хереса и будем рассказывать друг другу диковинные истории, ведь наверняка у каждого есть такая.… А, господа?

…Когда через полчаса вся компания расположилась вокруг наргиле, привезенного отцом из Константинополя, я наконец-то почувствовал себя хозяином положения. Выпуская кольцами дым, я поинтересовался:

– Ну, господа, кто готов первым рассказать нам нечто любопытное?

Все молчали. Пришлось взять инициативу в свои руки: я решил поведать гостям историю, которую слышал в детстве от няни, а потом неделю вскрикивал во сне от страха.

– Ну что же, если желающих нет – придется самому…

Поудобнее устраиваясь на подушках, я передал свой чубук Недыбайло, и начал рассказ:

– Когда-то в этих местах жил некто граф Суравов. На месте этого особняка стоял его дом, окруженный со всех сторон высоченным забором. Граф был несметно богат и хорош собой – но ему фатально не везло с женитьбой: как только ему удавалось найти подходящую девушку, и назначалась дата свадьбы – невеста исчезала, словно растворяясь в воздухе.

– Поясните, мосье Берков, – подал голос Хвостов. – Как это – растворяясь? Без следов?

– Абсолютно, – кивнул я. – Но попрошу не перебивать. Итак, все невесты графа пропали каким-то непостижимым образом, всего четыре девушки.

Я обвел глазами четверых своих приятелей, но они не обратили внимания на мой намек.

– Последнюю звали Елизавета – она была единственной дочерью главного егеря. Ее отец, к сожалению, узнал о проклятии, преследующем графа, слишком поздно – когда дата свадьбы уже была определена и ничего нельзя было изменить. Все, что егерь мог сделать, это закрыть свою дочь в ее опочивальне, приставив к ней кормилицу.

…Наутро, отперев дверь, он увидел страшную картину: ветер играл занавесками распахнутого окна – дочери в комнате не было, а мертвая кормилица сидела на полу, прислонившись к стене. Егерь был раздавлен горем – ведь кроме дочки у него никого не было, он уже пятнадцать лет жил вдовцом. Написав письмо самому императору, и умоляя его разобраться в загадочном исчезновении своей единственной дочери, он, однако, дожидаться ответа не стал. На его месте никто бы не стал сидеть сложа руки, господа. И поэтому егерь собрал с десяток крепких мужчин, пообещав напавшему на след солидную награду, и сам отправился разыскивать дочь.

Дом и все окрестности были тщательнейшим образом обысканы – но, увы, поиски не увенчались успехом. Тогда обезумевший от горя отец решился искать помощи у… ведьмы. Во всяком случае, иначе эту женщину никто не называл, так как имя ее давно было забыто крещеными людьми.

Эта женщина жила одна в ветхой избенке на краю деревни, и суеверные крестьяне оставляли ей на крыльце еду – из страха, что старуха может наслать порчу на птицу и скот.

Егерь тоже пришел к ней не с пустыми руками: за ним, вертя головой и упираясь, шел полугодовалый бычок.

Ведьма, даже не взглянув на егеря, взяла из его рук веревку и забормотала:

«Лизанька, кожа белая, ножки стройные. Кто ж тебя так, кто тебя, деточка? Ты одна была для отца отрадушка. Ты – его любимая кровиночка. А что теперь старику останется? Его ждет лишь могила холодная!»

Егерь перекрестился и глухо спросил: «Что это ты каркаешь, старая?»

Ведьма отбросила капюшон, и на егеря внимательно посмотрели большие зеленые глаза, принадлежавшие отнюдь не старухе. Егерь был так изумлен, что едва успел отставить ногу в сторону, чтобы не упасть. Ведьма кивнула на открытую дверь и снова накинула капюшон, скрыв лицо.

Мужчина вошел в хижину и огляделся по сторонам: убранство было убогим, если не сказать большего – создавалось впечатление, что тут давно никто не жил; печь – холодная, в углах паутина, стол треснул пополам, на полу – мусор, черепки…

Привязав бычка в прилепившемся сбоку дома сарае, вернулась хозяйка. Она села на лавку за уцелевшую половину стола, егерь же сел напротив.

«Жаль мне тебя, мил-человек. Ведь один-одинешенек остался ты на свете!» – прошептала она, отстукивая длинными ногтями по столешнице.

«Что с дочкой, где она?» – на глаза егеря навернулись едкие слезы, дурное предчувствие сдавило сердце.

«Ждет смерти неминучей. Ждет ее как избавления…» – голос ведьмы торжественно зазвенел.

Старик подскочил с места, схватил её за плечи и начал трясти:

«Говори, где моя дочь? Отвечай, кикимора болотная!»

Но чем сильнее он ее тряс, тем сильнее хохотала злая женщина. Выбившись из сил, егерь сел на лавку и опустил голову.

«Как разыщу я свою Лизаньку? Как спасу? Проси все, что хочешь! Ничего не пожалею!» – Егерь, плюхнувшись перед ведьмой на колени, стал целовать ее холодные, пахнувшие прелой травой руки…

…Я прервался и оглядел собравшихся – похоже, мой рассказ заинтересовал их: Ивлев молча разглядывал узор персидского ковра, водя по нему отполированным ногтем мизинца; Ледак, попыхивая трубкой, смотрел на меня не мигая; и даже на лице Недыбайло обычная циничная улыбка уступила место крайне заинтересованному выражению.

– Ну? – с нетерпением произнес он. – Продолжайте же, Берков. Не терпится узнать, чем закончится эта ваша сказка!

– Но, господа, – пожалуй, несколько самодовольно произнес я, наслаждаясь всеобщим вниманием, – мы подходим к самому интересному в этой истории, и можете поверить мне, что не лишенная вымысла, она имеет под собой основу отнюдь не вымышленную.

– Полноте, не смешите! – вмешался Ледак. – Неужели в наш просвещенный век найдутся такие, кто верит в избушку на курьих ножках?! А, впрочем… впрочем, все бабы – ведьмы. И это чистая правда, господа.

– Итак… – я отпил из своего бокала ливадийского хереса, и он освежил мою память и смазал горло самым приятным образом. – Ведьма сказала егерю, что все, что она может сделать, это дать ему возможность в последний раз увидеть дочь – ибо спасти девушку уже невозможно.

Отчаявшись, егерь было сжал в руке охотничий кинжал, чтобы вспороть мерзавке брюхо, но ведьма, распахнув свои лохмотья, сама подставила обнаженную грудь под лезвие и прошипела:

«Убей! Давай!.. А я-то хотела сделать тебе милость, глупый человек…»

Егерь убрал кинжал в ножны и, не выдержав, разрыдался. Ведьма взяла с него обещание, что ни при каких обстоятельствах он не должен будет упоминать ее имя. Никогда. И он дал слово.

Под покровом ночи она повела его на старое кладбище. Там, заваленный прошлогодней листвой, был вход в подземелье, глинистые стены которого вскоре сменились стенами известняка. Остановившись в одной из пещер, ведьма натерла кожу лесника снадобьем, имевшим резкий неприятный запах, и заставила выпить из своей фляги настой, от которого в глазах у старика все раздвоилось и ему показалось, что он оторвался от земли и повис над подземным озером, вместе с испарениями, исходящими от безмятежной глади воды.

«Потерпи… осталось недолго», – донесся до его сознания далекий голос, и он поплыл за ним, минуя длинные сырые коридоры.

Он увидел свою Лизаньку посреди небольшой комнаты – девушка была бледна и лежала на низкой кровати, заправленной шелковым покрывалом. Егерь поспешил к дочери и сжал ее прохладную ладонь в своей. Лицо несчастной дернулось, она не сразу, но открыла глаза…

«Отец… – прошептала она чуть слышно. – Об одном жалею, что никогда не говорила, как сильно люблю тебя.… И теперь уже не скажу… Я умираю».

«Лиза! Лизанька! Ты не умрешь! Я здесь… я спасу тебя! – крикнул во все легкие егерь, но девушка, похоже, не видела его – она смотрела в потолок. – Лиза! Слышишь ли меня? Я тоже люблю тебя, доченька… Я вытащу тебя отсюда!»

Он подошел и попытался поднять ее, но у него не было сил даже на то, чтобы откинуть тончайший батистовый платок, которым было накрыто ее исхудавшее тело…

От стены, точно привидение, отделилась ведьма и прошептала егерю на ухо:

«Нам пора! Он возвращается. Если нас заметят, мы пропали!»

«Иди в ад, чертова кукла!» – рявкнул на нее несчастный отец и опять повернулся к дочери, к ее бледному, но все еще прекрасному лицу.

«Как странно… батюшка… мне кажется, что ты слышишь… Прости свою неразумную, глупую дочь! Я хотела бежать… но люблю его больше жизни…» – тихо произнесла Елизавета и закрыла глаза.

Егерь едва успел ее поцеловать, как почувствовал хлесткие удары – это ведьма била его по щекам.

«Очнись же, дубина! – зло сверкала она зелеными очами. – Еще бы чуть-чуть – и пропали бы ни за что! Расчувствовался, распустил сопли! Слышал, что сказала твоя дочь? Она любит его!»

«Кого?» – переспросил егерь, глядя перед собой в одну точку.

«Его! Своего убийцу и мучителя, – устало выдохнула ведьма. – Ладно, пора возвращаться… Я выведу тебя к реке. А ты смотри – помни свое обещание…»

За окном раздался грохот, словно разорвалась бочка с порохом, и вся компания вздрогнула. Дождик, моросящий за окном, превратился в ливень – то и дело сверкали молнии, отбрасывая решетчатые блики на персидский ковер. Внезапно мне стало жутко и тоскливо – виною, несомненно, была непогода. Я снял со стены лютню и стал наигрывать забытый мотив, ожидая доказательств того, что рассказ заинтересовал моих гостей. Первым не выдержал Ледак.

– Ну-с? – спросил он, выпуская облачко сизого дыма и глядя на меня с некоторым раздражением. – И чем же сия история закончилась? Кем оказался таинственный похититель невест?

– Вы сильно забегаете вперед, милый Роман! – продолжая перебирать струны, улыбнулся я. – Впрочем, если благородному обществу интересно, я готов продолжить рассказ. Но, может быть, перейдем в зимний сад?

Друзья охотно приняли предложение, и я, захватив с собой лютню, повел их в место, пугавшее меня с тех пор, когда я был маленьким ребенком, а именно – в оранжерею матушки.

Мы разместились на плетеных диванах, причем Недыбайло ухитрился опрокинуть кадку с редкой пальмой. На шум явилась заспанная Берта и спросила, не нужно ли чего. Все захотели чаю, я же попросил себе кофе – он всегда бодрил меня, и сейчас это было бы не лишне: глаза начинали слипаться…

– Послушайте, Берков, – зевая, сказал Ивлев, лицо которого при свете свечей казалось совсем юным, – может быть, вы опустите подробности и просто расскажете нам, кто был убийцей и как егерь отомстил ему за дочь?

– Отчего же?! – возразил Недыбайло. – По-моему, Берков хороший рассказчик – и подробности весьма уместны. Не так ли, господа?

Ледак и Хвостов дружно согласились с ним, и я, благодарно посмотрев на Недыбайло, сказал:

– Однако Ивлев прав – время позднее, и я не стану томить вас излишними мелочами, тем более что рассказ уже подходит к концу.

…Егерь наутро чувствовал себя совершенно разбитым, а бледное лицо дочери постоянно стояло перед его взором. Поэтому, подкрепив силы нехитрым завтраком и стаканом крепкого вина, он, взяв с собою верного товарища, отправился на кладбище – чтобы самому найти вход в подземелье. Об этом стало известно со слов мальчика, служившего у егеря, потому что ни самого хозяина, ни его приятеля никто больше не видел – они сгинули в катакомбах.

По оранжерее пронесся вдох разочарования.

– И это все? – спросил Ледак. – И стоило ради этого тащить нас сюда, в этот цветник?! Мой чай даже не успел остыть!

Мне подумалось, что действительно зря, наверное, я привел приятелей в оранжерею, эгоистично решив, что шумная компания поможет разогнать мои детские страхи, связанные с этим местом.

– Господа! Я сказал, что егерь пропал, но история на этом не закончена! – попытался я спасти положение, решив продолжить известную мне историю новыми, пусть и вымышленными фактами.

– Вот как?! Тогда мы все внимание. Продолжайте, просим! – подал голос Хвостов.

– Да, Берков, продолжайте, – поддержали его Ивлев с Недыбайло.

– Исчезновение егеря не осталось незамеченным, и из города вскоре прибыл тайный советник Моршанский, которого к тому же связывали с пропавшим егерем добрые отношения. Две недели этот достойный человек с отрядом жандармов и добровольцев из числа местных жителей прочесывал местность и, в частности, злосчастное подземелье. Особенное рвение в поисках проявлял тот самый граф Суравов, который считал для себя раскрытие этих исчезновений делом чести. Ни егеря, ни его друга найти не удалось, но Моршанский выяснил нечто такое, что заставило его отправить в свой департамент срочное донесение. Через несколько дней граф Суравов был арестован как главный подозреваемый в похищении и убийстве всех пропавших. Граф, разумеется, все отрицал. В закрытой карете, под конвоем солдат, он был отправлен в острог для дознания, но и там упорно продолжал уверять всех, что произошла чудовищная ошибка и настоящий убийца на свободе.

– Так зачем ему было убивать своих невест? – не выдержав, спросил Ивлев. – Он что, этот граф, полоумный был?

– Да, весьма любопытно – зачем? – послышались возгласы.

– Терпение, господа! – торжественно сказал я. – Граф никого не убивал. Тайному советнику подкинули доказательства его вины, и он поверил, что граф виновен. К тому же оказалось, что из катакомб, которыми продолжалось кладбищенское подземелье, можно было попасть в подвал дома, хозяином которого был Суравов. В подвал этого дома, где мы с вами сейчас находимся, господа! Ибо впоследствии дом был перестроен, но фундамент, равно как и подвал, остался прежним!

На самом деле, известная мне легенда закончилась арестом графа, но я просто не мог разочаровать своих гостей и завершил ее по-своему. Как я и предполагал, последняя фраза произвела на моих гостей ошеломляющий эффект. Молодые люди открыли рты, чашка в руках Ивлева дробно застучала по блюдечку.



Насладившись произведенным на моих гостей впечатлением, я продолжил:

– Вы забыли про ведьму, господа. И егерь забыл свое обещание на следующее же утро. Но именно ведьма и поставила точку в этой истории. Дело в том, что рассказав о происшедшем своему приятелю, чтобы заручиться его поддержкой, егерь навлек тем самым на ведьму гнев убийцы. Откровения егеря подслушал тот самый мальчик, который рассказал потом всем, куда и зачем отправился хозяин, и вскоре эта новость облетела всех соседей. С приездом полицейского чиновника из города, ситуация только усугубилась. Десятки людей были опрошены – все, кроме ведьмы, которая бежала, бросив даже полученного от егеря бычка.

Однако убийце удалось-таки выследить ее. И чувствуя, что дни ее сочтены, ведьма ухитрилась передать в тайную полицию письмо, в котором указала его имя. Убийцей оказался управляющий графа, немец по фамилии Копхаут. В те времена любой иноземец звался «немцем», так что откуда он появился в здешних местах – никто не знал.

Я сделал многозначительную паузу, мысленно извиняясь перед бедным управляющим – за то, что наделил его демоническими свойствами, которыми он, скорее всего, не обладал…

– Впрочем, фамилия, скорее всего, была фальшивой, как и человек, носивший ее.… Все, господа, на этом месте моего повествования реальность граничит с мистикой, и я заранее прошу простить меня, если конец моей истории не оправдает ваших ожиданий.

Так вот. Копхаут, по словам ведьмы, был черным колдуном, и, как я уже говорил, никто не помнил, когда и откуда появился он в наших краях. Проклятый немец служил еще родителям графа, и те считали его незаменимым – так хорошо вел он хозяйство: овцы Суравовых были самыми тучными, коровы давали самое жирное молоко и достаток не покидал графский дом даже в голодные годы. Несомненно, и здесь не обошлось без колдовства. Но самым страшным было не это. Далее ведьма писала, что для поддержания жизни в своем бессмертном, но подчиняющемся законам природы теле, Копхаут был вынужден пить кровь девственниц. И долгое время ему удавалось выслеживать свои жертвы на почтительном расстоянии от хозяйской усадьбы. Известно, что раз, в год управляющий отсутствовал в поместье несколько дней. Доказательством его вины может служить то, что отлучки эти прекратились, когда хозяин, молодой граф Суравов, стал предпринимать неудачные попытки женитьбы – четыре попытки за последние пять лет…

Я сам удивился, сколь складно получалось у меня сочинять – будто я рассказывал то, что было мне известно, но по какой-то причине забыто… Друзья слушали меня, жадно ловя каждое слово, и готов поклясться, никому из них не было скучно!

Воодушевленный успехом, я продолжал:

– Копхауту пришлась по вкусу кровь невест графа, агонию которых ему иногда удавалось растянуть на несколько дней, а то и недель. Он поил своих жертв специальным зельем, позволявшим видеть все в ином свете. Благодаря этому снадобью жертва получала наслаждение тогда, когда эта мерзкая тварь мучила ее, по капле высасывая из нее жизнь…

– Ну, это уж слишком! – вдруг брезгливо сконфузился Ивлев. – Что вы такое говорите, Берков? Неужели, в самом деле, верите в эту чушь?

– Действительно, – потер переносицу Хвостов, – вы допускаете, что здесь, в какой-то богом забытой деревушке на юге России, объявился свой Петер Благоевич?

Мои гости пытливо смотрели на меня, ожидая объяснений. А я не мог оторвать глаз от страшного зрелища: поверх их голов яркая вспышка молнии осветила закутанную в белое покрывало фигуру.

Я не любил оранжерею не оттого, что это было любимое место моей покойной матушки, а потому, что именно здесь когда-то лежало ее тело, готовое к погребению, среди обожаемых ею цветов и экзотических растений. Как любой ребенок, лишенный материнской любви я тосковал по матери, и хотя в кабинете отца висел ее портрет, в моей памяти она сохранилась именно такой – неподвижной и строгой.

Сейчас она стояла в отблеске молний и смотрела на меня с какой-то невыразимой тоской. Мне показалось, что она покачала головой, как будто укоряя за что-то. Но сморгнув, я увидел на том самом месте, где она стояла, лишь тень от карликового платана. Дрожащими руками я взял чашку с кофием и жадно проглотил остывшую жижу вместе с гущей.

– Мы должны спуститься в подвал, господа! – внезапно предложил Ледак. – И своими глазами убедиться, что тайный ход существует!

– Ну вот, а ты говорил, что будет скучно! – Недыбайло поддел локтем Ивлева, который еще недавно клевал носом, а сейчас горящими глазами смотрел на кофейное пятно, испачкавшее мою манишку.

– Ну, а что думает об этом наш дорогой друг? – обратился ко мне Хвостов, и эти слова, словно волшебный бальзам, вывели меня из оцепенения.

«Дорогой друг!» Недурно! Однако… как же мне теперь выпутаться из этой пренеприятнейшей истории? Как же я не подумал о том, что они захотят своими глазами убедиться в том, что вход в подземелье существует! Мысли мои путались – воображение живо нарисовало мне насмешливые лица друзей, я уже слышал их упреки…

Но, не подав вида, я произнес, как ни в чем не бывало:

– Господа… если вам будет угодно, мы осмотрим подвалы завтра утром, выспавшись и хорошенько подкрепившись. Тем более что если этот ход и существует, он надежно скрыт: прошло много времени, и его, скорее всего, замуровали. Во всяком случае, я ничего о нем не знаю.

– Как это? – разом воскликнули мои друзья.

– Будьте последовательны, Берков. Вы же сами уверяли нас, что подвал графа Суравова остался прежним. Следовательно, ход существует, или же мы будем вынуждены признать, что весь ваш рассказ – выдумка и чепуха! – от волнения Хвостов даже встал с дивана.

– Да! – хором подтвердили остальные.

Я с тоской посмотрел на тень платана, на пустую чашку из-под кофе – и согласно кивнул.

– Как вам будет угодно, господа. Обсудим за завтраком, а сейчас… сейчас пора спать. Утро вечера мудренее, – говорил я, подходя к двери, но, не слыша шагов за собой, обернулся.

Мои приятели сидели на своих местах и словно заговорщики обсуждали что-то шепотом, склонившись над кофейным столиком. Нехорошее предчувствие шевельнулось у меня в душе, но было слишком поздно.

– Вот что, Берков… Мы хотим осмотреть подвал сию минуту! – громко объявил Недыбайло. – В конце концов, простучим стены, обнаружим вход в подземелье, а завтра отправимся в путешествие по коридорам, по которым тащил несчастных девушек мерзкий вурдалак.

Все встали с мест и смотрели на меня, даже не предполагая услышать отказ. Я почувствовал на лбу липкую испарину, сердце бешено застучало – нечеловеческих усилий стоило мне не выдать охватившее меня смятение. Гости мои между тем, окружив меня, стали уверять, что никто из них не сможет сомкнуть глаз, пока не удостоверится в том, что подземелье существует.

…Мне ничего не оставалось, как согласиться. Недыбайло, расчувствовавшись, обнял меня, Ивлев пожал мне руку, Хвостов дружески похлопал по плечу; и даже суровый Ледак выразил мне свою приязнь, предложив нюхательного табаку.

Друг за другом мы осторожно спускались в подвал. Я шел впереди, освещая себе путь масляным светильником, за мной – остальные. Настроение мое было – хуже некуда. Разоблачение было неизбежно, и я всячески пытался оттянуть этот момент. Очутившись внизу, мы зажгли принесенные с собой лампы, отчего помещение наполнилось тусклым светом, позволявшим созерцать мокрые стены подвала с наростами мха и пятнами плесени. По одной из стен сочилась вода, стекаясь в небольшое озерцо, – вероятно, такое случалось, когда шли затяжные осенние дожди.

Недыбайло первым начал простукивать стену. Он выбрал для этой цели небольшой молоток, которым обычно крестьяне выправляли колеса телег, и вскоре остальные последовали его примеру.

– А вы что отлыниваете, Берков? – со смехом спросил Ивлев, который делал вид, что стучит по стене, однако стоял от нее на почтительном расстоянии – чтобы, не дай бог, не испачкать модный сюртук.

– Черт! Я насквозь промочил ноги! – выругался Ледак, которому досталась та самая, сочившаяся водой стена.

С досады он сильно стукнул по стене молотком и выбил в ней основательную брешь.

– Господа! – радостно закричал он, тут же забыв про мокрые ноги. – Я нашел!

Все тут же ринулись к пробитой Ледаком дыре. Недыбайло грубейшим образом выдернул у меня из рук лампу.

– Нам везет! – сообщил он. – Там действительно что-то есть!

Что касается меня, то я не был готов к такому повороту событий – и чуть не сошел с ума от радости, не особо задумываясь над тем, что может скрывать за собой фальшивая стена и сколько ей лет.

Возбужденные, мои приятели потребовали вина. Бочки стояли здесь же, на пролет выше, ибо вино не терпит сырости и для них нарочно на высоте человеческого роста была сооружена деревянная площадка. Сделав вид, что меня находка товарищей особо не удивила, пожав плечами, я пошел наверх, к бочкам.

– Кружка только одна! – крикнул я, оглядывая большую дубовую кружку, в которую наливали вино, чтобы потом отнести наверх и, процедив его, разлить по бутылкам.

– А? – раздалось снизу. – Наливайте, Берков, выпьем за вас! Вы оказались честны – вот что важно! – крикнул Ледак, увлеченно орудуя киркой.

Вино тонкой струйкой бежало в кружку, а дыра в стене уже была внушительна настолько, что, хорошенько изловчившись, туда мог пролезть даже здоровяк Недыбайло, что он и сделал.

– Эй, Берков, где вы там! Идите к нам! – крикнул Ивлев, оставшийся снаружи.

– Вина удалось нацедить с два пальца! – отозвался я. – Еще немного, и я к вам присоединюсь!

– Несите, сколько есть! Хвостов с Ледаком уже пытаются открыть заржавленный замок! – крикнул Ивлев, и его кудрявая голова скрылась в черном проеме.

Я продолжал держать кружку, пытаясь вслушаться в глухие голоса, раздававшиеся снизу из разлома, и тут мне показалось, что доски, на которых я стою, пришли в движение. С ужасом я обнаружил, что вода прибывает, внизу не осталось ни одного сухого места. Подпорки, на которых держалась деревянная площадка с бочками, шатаются, размытые водой, и вот-вот обрушатся вниз вместе с бочками.

– Господа! – истошно завопил я. – Срочно выходите наружу, сейчас может произойти обвал!

Ответом мне был гомерический хохот, раздавшийся снизу.

– Идите сюда, Берков! Нам почти удалось открыть дверь! – услышал я, но не смог определить, кому из приятелей принадлежал голос.

В следующую секунду раздались громкий лязг и многоголосое «Ура!», которые тотчас заглушил шум воды, буквально хлынувший из проема. Я едва успел отбросить кружку – и повис на уцелевшей балке, болтая ногами над летящими вниз бочками…

Все произошло мгновенно. Не помня себя от ужаса, я, точно заправский циркач, перебрался по балке на руках к открытому люку и стал громко звать на помощь. Внизу меня была кромешная тьма. Было слышно, как плещется вода и стукаются друг о друга те бочки, что остались на плаву. Я не помню, как меня доставали из этого ада. Почти неделю я пролежал в горячке, в бреду звал своих друзей и умолял их не открывать дверь…

Даже обширные связи не помогли моему отцу замять разразившийся скандал, который повлекла за собой страшная гибель четверых молодых людей: тогда все газеты считали своим долгом осветить это происшествие с самой неприглядной для нас стороны. Вскоре от нас отвернулись все знакомые и друзья. Это сильно подорвало здоровье отца – он заболел и вскоре умер. Я, считая себя виноватым в случившемся, жалел, что не разделил участи своих гостей, и жестоко страдал.


***


Я давно потерял счет времени и путался в днях недели. Был сырой ноябрьский вечер. Я сидел в оранжерее, накачиваясь портвейном и пытаясь читать одну из книг, взятую наугад из обширной отцовской библиотеки. Это был тяжелый фолиант – довольно-таки сносный перевод одного древнего философа. По нескольку раз вчитываясь в одно и то же предложение, я с трудом пытался осилить смысл. Наконец, с раздражением захлопнув книгу, я уставился в окно, испещренное ручейками дождевых капель.

…Мне подумалось, что подвал нашего дома превратился в большую могилу, ведь тела моих товарищей так и не были найдены. Возможно, они до сих пор покоятся там, вынесенные в известковые тупики, или гниют под завалами. Вскоре, после того как вода схлынула, была приглашена специальная комиссия, целью которой было объяснить случившееся. Было исписано немало бумаги, с чертежами катакомб и подземных озер. Стрелками были обозначены течения грунтовых вод.

Как я уже сказал, тела моих друзей обнаружить не удалось, но их гибель косвенным образом помогла раскрыть преступление, ставшее легендой, а главное – восстановить доброе имя графа Суравова. За таинственной дверью действительно оказалась разветвленная система коридоров. И на одной из стен, под сохранившимся факельным кольцом, было обнаружено признание некоего Копхаута, замурованного здесь родителями пропавших девушек, во главе с графом Суравовым, узнавшим правду из некоего письма, полученного им в тюрьме. Здесь и была неточность, которую я допустил в своем рассказе: ведьма отправила свое послание не в тайную полицию, а самому графу! Как могло случиться, что я сочинил то, что уже случилось много лет назад? Эта мысль не давала мне покоя, но решение сей задачи оказалось не под силу моему воспаленному разуму…

Останки управляющего, скорее всего, тоже унесла вода, но послание осталось. Стена, испещренная полустертыми латинскими буквами, так и осталась бы необнаруженной, если бы не мое тщеславие. Я хлебнул портвейна и закрыл отяжелевшие веки.

– Скучно, Берков… – послышался издалека до боли знакомый голос.

От неожиданности пальцы мои разжались – и стакан, упав на мозаичный пол, разбился. Меня колотил озноб. Я резко встал и пошатнулся, почувствовав головокружение… Стены, деревья, цветы, лианы – все закружилось вокруг меня в диком темпе.

– Скучно, Берков! Скучно! Нам скучно! – неслось со всех сторон.

И внезапно все погрузилось во тьму…

Я открыл глаза, лежа одетым поверх одеяла в собственной кровати, – должно быть, слуги перенесли меня сюда. Чувствуя ломоту во всем теле, я с трудом дотянулся до шнурка, висевшего слишком высоко над кроватью, и позвонил в звонок. Явилась Берта.

– Вы уже проснулись? Доброе утро! – пробасила она, ставя на тумбочку поднос со стоявшим на нем кофейником, молочником, чашкой и оладушками, от которых шел пар.

– Доброе… Берта, какой сегодня день? – спросил я.

– Сегодня шестое ноября, – не задумываясь, ответила она.

– Шестое?

Я потер виски, взъерошил волосы и попытался посмотреть на служанку, но она стояла против окна, а дневной свет нестерпимо резал мне глаза.

– Ну да! – сказала Берта. – Годовщина того… происшествия… – Она умолкла.

– Спасибо, Берта, ступай…

Едва дверь за ней закрылась, я встал с кровати и подошел к зеркалу. Оттуда на меня смотрел человек с взъерошенными волосами и серым опухшим лицом – мало напоминавший того застенчивого юношу, каким я был когда-то.

– Что же делать? – спросил я у него.

Человек из зеркала криво ухмыльнулся:

– Сам знаешь. – И запустил в меня тяжелым подсвечником, отчего поверхность стекла тотчас покрылась паутиной трещин, изуродовавшей и без того непривлекательный образ.


…Я пишу эти строки шестого ноября 19.. года. Годы сомнений и угрызений совести подточили мое здоровье – меня мучают мигрень и одышка. Слуги один за другим оставили этот дом – все, кроме Берты: она одна из всех сумела приспособиться к моим слабостям. Год назад и ее не стало.… Но не надо меня жалеть, господа! Я не одинок! В оранжерее, среди высохших растений, которые после смерти Берты некому стало поливать, сегодня накрыт стол на пять персон. Горят свечи, здесь тепло и уютно – а за окном как всегда бушует непогода.

…Но, чу! Слышите шаги? Это начинают собираться мои друзья, в отличие от меня, молодые и красивые, как в тот вечер. И я сделаю все, чтобы они не скучали!


***


Александр Антонович Берков умер в субботу шестого ноября тысяча девятьсот четвертого года в своем поместье в возрасте двадцати девяти лет.

Вдова Пейца

Солнечным утром, когда солнце еще не успело как следует нагреть крыши домов и осушить росу в садах и палисадниках, в город въехала повозка, запряженная парой вороных коней. Прогромыхав по брусчатке городской площади, она свернула вниз, на улицу Ткачей, и сопровождаемая лаем бродячих собак, остановилась, наконец, у заколоченного дома Пейца, в котором вот уже года два никто не жил: хозяин в один прекрасный день исчез и до сих пор о нем не было никаких известий.

В окошках соседних домов немедленно показались лица любопытных горожан. Возница был нездешний – это они сразу определили по крою штанов и чудным сапогам с большими отворотами и коваными мысами.

Соскочив с козел, кучер обошел повозку сзади и помог выбраться женщине, которой, судя по осанке, было лет около двадцати пяти. Несмотря на июльскую жару, с утра дававшую о себе знать, женщина была одета в черную юбку, заметавшую ее следы, когда она шла к дому по пыльной дороге, и черную же блузку, с рукавами длинными настолько, что были видны лишь кончики ее тонких пальцев. На голове дамы красовалась шляпка с вуалеткой, скрывавшей лицо наполовину и оставлявшей для обозрения лишь великолепно очерченный рот и подбородок с ямочкой посередине. Волосы были зачесаны и убраны под шляпку. Величественно, словно королева, она вошла в дверь, которую распахнул перед ней, предварительно содрав доски, извозчик.



– А она хорошенькая! – закручивая ус, сказал Райда, отвернувшись от окна, но столкнувшись с сердитым взглядом жены, поспешил добавить: – Правда, худа – может, болеет?! Да и лица не видать…

Женщина презрительно фыркнула и отняла у мужа пивную кружку, которую тот любовно прижимал к животу.

– С утра залил глаза свои бесстыжие! – прошипела она и, обтерев кружку передником, поставила ее на полку.

– Ну что ты, что ты, Мария, взъелась?! Ты же знаешь: из-за проклятой жары я чувствую себя совершенно ни на что не годным. И лишь глоток холодного пива…

– Хватит болтать, Райда… – перебила его жена. – Скоро обед, иди работай.

– Но жена… Всего лишь кружечку, а? Жарко…

– Ну уж ладно, – смягчилась Мария, – что с тобой сделаешь, старый ты черт!

Райда мигом добрался до кружки и спустился в подвал, где в холодке стоял вожделенный жбан превосходного пива, насыщая влажный воздух запахом солода и хмеля. Мужчина втянул носом и, зажмурив глаза, покрутил головой от удовольствия.

Между тем его жена, повязав на голову пеструю косынку и схватив корзину, вышла из дома. В это время она обычно отправлялась на базар, но сегодня повернула в противоположную сторону. Пройдя несколько шагов, она столкнулась с соседкой Петрой, к которой направлялась, для того чтобы поделиться последними новостями. И как оказалось, Петра сама спешила к ней.

– А у нас напротив, в дом Пейца, вселилась какая-то женщина вся в черном! – выпалила Мария.

– Да. Мой младший сынишка тоже ее видел! – закудахтала Петра. – Вот, иду к тебе спросить: что за особа, откуда свалилась на нашу голову?

Мария подняла вверх брови:

– А мне почем знать? Она только приехала… И кучер у нее… такой чудной! Но он почти сразу уехал, как только содрал доски, которыми был заколочен дом.

– А может нам… – неуверенно начала соседка.

– …Зайти? – продолжила Мария. – Не думаю, что сейчас это удобно, дорогая… Эта дама, должно быть, устала с дороги – ей надо разложить вещи… Впрочем…

Возможность увидеть содержимое чемоданов странной незнакомки так понравилась Марии, что спустя мгновение, переглянувшись, они с Петрой направились к дому Пейца, по дороге обсуждая, кому стучать в дверь.

Однако на подходе к дому женщины замедлили шаг: у редкой ограды был привязан мерин, принадлежавший полицмейстеру Самсону Казимировичу Дыбенко, – поэтому в дом кумушки зайти не посмели. Испытав жесточайшее разочарование, они направились на рынок, где местные старухи уже вовсю промывали кости незнакомке и строили самые разные предположения относительно ее появления в городе.


***


Самсон Казимирович был неприятно удивлен оказанным ему прохладным приемом. Будучи одним из отцов города, он привык к совершенно иному обращению. Вдова же не предложила ему даже чаю! Бумаг, подтверждающих ее личность и право на дом, у нее не оказалось, но она заверила Самсона Казимировича, что к вечеру все документы доставят. К большому неудовольствию Дыбенко, никакого повода задержаться он не обнаружил, к тому же по всему было заметно, что хозяйка тяготится его присутствием: она поминутно смотрела в окно, словно ожидая кого-то, и на все вопросы отвечала только «да» или «нет».

– Так значит, Эва Пейц… Я мог где-то видеть Вас раньше? – сделав последнюю попытку завязать сколько-нибудь содержательный разговор, спросил Дыбенко.

Вдова, несмотря на жару, плотнее закуталась в шаль – и отрицательно покачала головой.

– Ну что же… – полицмейстер окинул влажным взором черную стройную фигуру и с сожалением поднялся, – думаю, что скоро у нас с Вами будет случай познакомиться поближе.

– Несомненно… – рассеяно пробормотала Эва, с облегчением подавая ему фуражку.

От вдовы Самсон Казимирович сразу же направился в трактир. Настроение его было препоганым – он чувствовал себя оскорбленным.

«Да кто она такая, эта Пейц? Что о себе возомнила?!» – думал он.

Вспомнив ее мужа, Йозефа Пейца, которого считал полным ничтожеством, он в очередной раз удивился: что такая цаца, как Эва, могла в нем найти? Выпив подряд две кружки холодного пива, полицмейстер поспешил к губернатору, чтобы доложить о подозрительной вдове.

По дороге Дыбенко встретил Панкрата Сиза, работавшего у него писарем, и грубо отчитал его за то, что тот посмел отлучиться из участка. Выпустив пар, полицмейстер почувствовал себя значительно лучше. Проходя торговыми рядами, он выбрал букет белых роз в подарок жене губернатора и, ущипнув цветочницу, ответившую ему смущенным хихиканьем, вновь ощутил себя хозяином города.


***


– Стало быть, Пейц сам подписал эту бумагу? – недоверчиво вертя в руках дарственную на дом, спросил губернатор Брыльский.

Наслышанный от городничего Дыбенко о красоте и манерах странной вдовы, Роман Янович решил лично познакомиться с нею и вызвал ее к себе под предлогом проверки бумаг, дающих ей право на наследство Пейца.

– Да, Ваше превосходительство, собственной персоной, – кивнула вдова.

– И значит, Йозеф скончался в прошлом году, а Вы его вторая жена? – маленькие умные глазки буравили изысканную овальную брошь, скреплявшую на груди вдовы тонкую кружевную шаль.

– Именно так, Ваше превосходительство… – потупилась Эва.

– Но помилуйте, сударыня… Обстоятельства, при которых Ваш муж покинул город, весьма необычны… Быть может, Вы объясните мне причину его столь… внезапного исчезновения? Почему он не взял с собой ничего из вещей?

Вместо ответа вдова, скрестив руки на груди и глядя Брыльскому в глаза, спросила:

– Вы когда-нибудь были в Павице?

– Нет. Не бывал-с. Но…

– Жаль! – перебила его Эва. – Там восхитительные места, и люди никогда не совершают необдуманных поступков. Что же касается Йозефа, то признаюсь Вам: я не сразу заметила, что он страдает редким заболеванием, когда человек ходит по ночам, совершая странные, а порой и страшные поступки, а потом вовсе ничего не помнит.

– Но позвольте, сударыня, как же Вы смогли выйти замуж за человека, который не помнит, кто он и что он? – искренне удивился Брыльский, наливая себе воды из графина, стоявшего на столе, в граненый стакан, и залпом осушив его.

– А это уже моя тайна… – томно прошептала вдова и рывком сняла головной убор.

По плечам ее рассыпались роскошные, длинные волосы, отливающие медью – было совсем непонятно, каким образом ей удавалось убирать их под шляпку.

Женщина подошла к опешившему губернатору и положила ему на колено ножку в черной атласной туфле. Не зная, как себя вести, Брыльский покраснел как рак – тем не менее, дрожащая рука его все же провела по голени и выше.

Внезапно он отдернул руку, будто обжегшись, и прохрипел:

– Отставить! Что Вы себе позволяете? Я при исполнении!

Вдова усмехнулась, но ногу убрала – и поправляя подвязку, кротко сказала:

– Простите меня, Ваше превосходительство! Я… я не знаю, как это получилось!

– Ну… – смутился вконец Роман Янович, все еще находясь под впечатлением, – полно. Я прощаю Вас, Эва. Такая молодая… хм… без мужа…

Он вздохнул, восстанавливая дыхание, и, приложившись к затянутой черной митенкой ручке вдовы, проводил ее до дверей.

…Ночью, ворочаясь в постели, он никак не мог заснуть: перед глазами стояла бесстыжая Эва с горящими глазами и вздымающейся грудью. Руки его помнили приятный холодок ее шелкового чулка, и воображение рисовало самые пикантные картинки. Анастасия Захаровна носила чулки лишь по праздникам, и то бумажные.

Брыльского бросало то в жар, то в холод. Храп жены так раздражал его, что ему захотелось задушить ее, накрыв подушкой. Желание это было настолько сильным, что он встал, натянул форменные штаны и вышел во двор, чтобы остудить разгоряченное воображение легким ветерком и хоть как-то привести мысли в порядок.

Не только губернатору не спалось в эту ночь: Мария Райда сидела на крыльце своего дома и неотрывно смотрела на окна, которые вдова, спасаясь от назойливых взглядов, уже успела прикрыть простенькими занавесками. Форточки также были закрыты – хотя во многих домах жители открывали окна и двери настежь, чтобы впустить ночную прохладу.

«Странная она какая-то, – думала Мария. – Имя у нее какое-то нездешнее – Эва… Да и не мог Пейц вот так вот взять и жениться, ни за что не поверю! Надо будет все-таки зайти к этой самозванке, познакомиться поближе, а там, глядишь, вывести на чистую воду».

…Между тем по дороге двигалась какая-то фигура, и близорукая Мария не сразу, но узнала писаря Панкрата Сиза. Он шел, медленно ступая, держа спину прямо, высоко подняв голову, отчего борода его, обычно лежавшая на груди, топорщилась вверх. Писарь остановился и, поднявшись на крыльцо Пейца, растворился внутри дома.

«Вот это новость! – сама себе сказала Мария. – Разбудить, что ли, Райду? И зачем это Панкрат пожаловал к вдове в столь поздний час? Здесь дело нечисто…»

Она сидела еще какое-то время, пока веки не стали смыкаться, но писарь так и не вышел от вдовы. Зевнув, Мария встала, потянулась и отправилась почивать с твердым намерением обсудить странное поведение писаря завтра на рынке.

Она откинула легкое покрывало и легла в постель, ощутив спиной что-то липкое и теплое. Тонкая рубашка мгновенно намокла, и Мария, завизжав, подскочила, больно стукнувшись головой о полати.

Проснулся Райда и, ругаясь спросонок, потер глаза. Мария зажгла лучину и поднесла ее к разобранной постели. На белой простыне лежал кусок свежего мяса, при ближайшем рассмотрении оказавшийся коровьим языком, пропитавшим кровью саму простынь и перину.

– Матерь Божья! – прошептала Мария.

Райда, пораженный, вскочил и, хлопая белесыми ресницами, бормотал себе под нос слова молитвы.

– Это все она! – всплеснула руками Мария. – Я видела, как к ней шел писарь Сиз. Он до сих пор там! Господи, моя перина! Вот горе-то!

Райда как-то странно посмотрел на жену, молча собрал простынь вместе с окровавленным языком, связал ее и выставил получившийся куль за порог, закрыв дверь на засов.

…Утром прибыл Дыбенко, а при нем, как ни странно, живой и невредимый Сиз.

– Стало быть, у вас телка убили? – спросил Самсон Казимирович, с благодарностью принимая от Райды кружку холодного кваса.

– Нет, Ваше благородие, нам подбросили это! – И Мария выставила перед полицейским завязанную кульком простынь.

– Ррр-развяжи! – скомандовал Дыбенко, и она стала судорожно развязывать узел.

Когда узел поддался, перед полицмейстером разложили простынь, но на ней не было ни единого кровавого пятнышка, а вместо давешнего языка лежала большая брюква да несколько штук крупной моркови с ботвой.

Лицо Дыбенко стало наливаться краской, он поднял вверх брови и протянул:

– Тэ-э-экс. Вы что это, господа хорошие, издеваться изволите?! Сиз!

– Да, Вашблагородь! – вытянулся в струнку Панкрат.

– Составляй протокол! У меня полно неотложных дел, а эти мещане имеют наглость занимать мое время всякой чепухой.

Райда и его жена во все глаза смотрели на овощи, разложенные на простыне.

Первой пришла в себя Мария.

– Вот тебе крест! – она осенила себя знамением. – Я не лгу! Это проделка Эвы! Она – ведьма!

Полицмейстер крякнул и посмотрел на Марию, которая с растрепанными волосами и горящими ненавистью глазами сама напоминала кикимору.

– А ну вас! – он махнул рукой и пошел к двери, натягивая фуражку: – Пошли, Панкрат.

– А перина-то! – внезапно спохватилась Мария и бросилась в погоню. – Понюхайте мою перину, Ваше благородие! Понюхайте! – схватила она Дыбенко за рукав и потянула обратно в дом.

Но полицмейстер мягко высвободился и, не обращая более на нее никакого внимания, отправился по своим делам. Марии ничего не оставалось, как вернуться ни с чем. Она села на скамью, поджав ноги, и стала мерно раскачиваться, чтобы успокоиться. По впалым щекам текли слезы обиды.

– Я этого так не оставлю! – она потрясла в воздухе кулаком, и взгляд ее, полный злобы, скользнул по окнам дома Пейца, завешанным занавесками из дешевого ситца – по пятаку за аршин.

«Но как ей удалось пробраться в дом – я же сидела у входа? Не иначе, как через дымоход…» – рассуждала она чуть позже, когда слезы высохли.

Тут дверь отворилась, и на пороге показалась румяная, возбужденная Петра.

– О Мария, сколько новостей! – с порога крикнула она и, поспешив закрыть за собой дверь, сбивчиво начала рассказывать: – У меня, кума, такое горе! Сегодня утром открываю хлев, телка покормить, а там… столько крови, ты и представить себе не можешь… Кто-то ночью зарезал моего телка, вот ведь!

– А что полицмейстер-то наш? – одними губами усмехнулась Мария.

– Самсон Казимирыч-то? Ха! Сказал, что разберется, составил бумагу и был таков. Поспешал очень – много дел, – махнула рукой Петра.

– Все ясно! Они заодно! – подняв вверх палец, сказала Мария и рассказала подруге про писаря и про язык, обнаруженный в кровати.

– Так это, наверное, моего телка язык! – запричитала Петра. – Ты скажи мне, ну кому могла прийти в голову подобная мерзость?

Глаза их встретились, после чего обе кумушки посмотрели на дом Пейца. Уже к вечеру все жители города знали, что вдова Йозефа никакая не вдова, а самая что ни на есть ведьма.

Когда Эва появлялась на улице, она тут же становилась предметом всеобщего внимания: женщины в спешке переходили на другую сторону дороги, плевали ей вслед, а мужчины останавливались и провожали ее любопытными взглядами. Некоторые из них считали, что брешут бабьи языки – из зависти. К их числу принадлежал и полицмейстер. Его недоумение превратилось в одержимость. Этот немолодой, тучный мужчина, как только видел вдову, совершенно терял голову: в душе у него закипало что-то невыносимо обжигающее – то была смесь обиды и всепоглощающего желания обладать Эвой. Если бы строптивая вдова была обыкновенной женщиной, как первая жена Пейца, София, – несомненно, Дыбенко бы уже нашел способ удовлетворить свою страсть. Но Эва была очень даже не проста – в ее присутствии Пейц чувствовал себя мальчишкой, и ее равнодушие распаляло его все больше.

Наблюдая, как она флиртует с кривым Лукой, подвизавшимся залатать крышу ее дома, или улыбается соседу Райде, полицмейстер испытывал приступы настоящего бешенства, и ему стоило невероятных усилий не вмешиваться. Впрочем, главным его соперником был, пожалуй, сам губернатор – тот еще сластолюбец, пообещавший, как было известно Дыбенко, свое покровительство «бедной, милой Эве». Однажды ему самому довелось наблюдать, как разодетый и напомаженный Роман Янович собственной персоной наведался в дом вдовы, неся под мышкой корзину с торчавшей оттуда бутылкой сидра. Самсон Казимирович был готов убить высокопоставленного соперника, но, к его удивлению, Брыльский вышел, не пробыв в гостях и пяти минут. Это обстоятельство наполнило душу полицмейстера неслыханной радостью – весь остаток дня он оставался в прекрасном расположении, напевая себе под нос незамысловатую песенку.

Понимая, что силой ничего не добиться, Дыбенко решил сменить тактику – и придумал игру в тайного поклонника. Используя служебное положение, он заставил цветочницу носить Эве каждый день по свежему букету и делать это по возможности скрытно. Однажды вдове удалось застать девушку в тот момент, когда она оставляла на пороге ее дома цветы, но как ни пыталась Эва выяснить, от кого они, цветочница молчала, точно набрав в рот воды. Возможно, вдова и догадывалась, кто ее тайный воздыхатель, но вида не подавала и, встречаясь на улице с Дыбенко, здоровалась с ним обычным образом – вежливо, но холодно.

Престарелый Ромео был озадачен таким поведением и решил, что Эва сочла его немощным старцем, неспособным доставить удовольствие женщине.

«Я должен во что бы то ни стало доказать ей, что я… что у меня…» – мерил он шагами казенный кабинет.

– Что это Вы там бормочете, Самсон Казимирыч? – осведомился Панкрат Сиз.

– Цыц! Молчать! – гаркнул на него полицмейстер.

Усы его затопорщились в разные стороны, глаза метали молнии, и был он в точности похож на кота с известного народного лубка.

– Да я чего – ничего… – вжав голову в плечи, пробормотал писарь. – Думал, может, помочь чем надо…

– Слышь, Панкрат! Ты ведь у нас человек ученый! – лицо начальника просветлело. – Стихи сочинять умеешь, поди?

– Да Бог с Вами, Самсон Казимирыч… на то талант надобно иметь.

– Весьма огорчительно! – разочарованно буркнул Дыбенко.

– А Вам, извиняюсь, зачем? – вкрадчиво спросил писарь.

– Да нет, просто так спросил, – отмахнулся полицмейстер.

– Вообще-то, знаете ли, в юности я баловался малость… Барышням нравилось, – сказал писарь, которого разъедало любопытство.

– Вот как?! – оживился Самсон Казимирович. – Ну-ка, прочти-ка что-нибудь из того, что бабам нравится.

Усмешка тронула бледные губы писаря: он понял, что догадки его оказались верны и у его начальника, появилась, скорее всего, любовница.

«Хм… не Амалии же Кирилловне он собрался читать стихи, – пронеслось в голове. – Эх, надо бы прочесть что-нибудь, а там узнаем поподробнее, что за Лаура появилась у нашего Петрарки.

И он, прокашлявшись, прочел:

– Стрелой Амура пораженный, Я не могу ни есть, ни спать… И вашим взором полоненный, Мечтаю Вашим мужем стать… Вы замужем? Какое горе… Хоть это, право, не беда…

– Забыл далее… Но, коли Вам будет угодно, уважаемый Самсон Казимирыч, могу вспомнить. Надобно только знать качества особы, коей будет предназначаться ода, и сделаем в лучшем виде.

Дыбенко нахмурился – ему совсем не хотелось раскрывать имя своей Лауры, и он ограничился словами:

– Она не замужем.

– Молода? – спросил Сиз, но вовремя осекся, снова наткнувшись на тяжелый взгляд своего начальника. – Будет сделано, Вашблагородь!


***


Амалия Кирилловна Дыбенко не могла не заметить перемены, произошедшей с мужем в последнее время, а слухи, доходившие до нее через горничную Катю, заставили ее связать эти изменения с событием, которое всколыхнуло весь город, а именно – с появлением Эвы Пейц.

Спокойный обычно супруг стал часто задумываться, отвечать невпопад. А сегодня за обедом, когда Амалия Кирилловна указала ему, что он совершенно не вникает в суть того, что она говорит, Самсон Казимирович накричал на нее, что было вовсе на него не похоже. Амалия, не ожидавшая столь бурной реакции на свое безобидное замечание, в слезах удалилась в свою спальню и стала думать, как ей быть и у кого спросить совета по столь деликатном вопросу. Подруг у нее не было, а дочь Ольга давно вышла замуж и жила в другом городе. Амалия Кирилловна с тоской посмотрела на свой девический портрет, написанный незадолго до свадьбы, и позвонила в колокольчик.

– Катя! Неси платье, пошитое к Пасхе, и вели Фролке запрягать.

– Мадам угодно прокатиться? На улице жуткая духота – должно быть, к дождю, – заметила прислуга, появившаяся в дверях.

– Ты меня слышала? Неси платье, а Фрол пусть запрягает! – тоном, не терпящим возражений, повторила хозяйка.

…На улице и впрямь было так душно, что лицо и полные руки полицмейстерши тотчас покрылись липкой испариной. Фролка помог ей залезть в коляску. Амалия Кирилловна растеклась по сиденью, прикрываясь от любопытных взглядов кружевным зонтиком и яростно обмахиваясь маленьким веером.

– К их Превосходительствам! – выдохнула она, и лошади неспешно тронулись в сторону самого красивого особняка в городе, где обитала чета Брыльских с многочисленными родственниками и приживалами.

Как и ожидала полицмейстерша, ворота были открыты, и во дворе, в тени старых яблонь, стоял стол, за которым сидела сама супруга губернатора – Анастасия Захаровна, играющая со своими дальними родственницами в карты.

Оставив Фролку снаружи, Дыбенко чинно вошла во двор особняка, покачивая пышными юбками и не выпуская из рук веер. Она нерешительно остановилась в двух шагах от стола и стала ловить взгляд хозяйки, но та была слишком увлечена игрой.

– Доброго здоровьичка, Анастасия Захаровна! – наконец подала голос Дыбенко.

– А-а-а! Амалия Кирилловна пожаловали! И Вам добрый день! – растянула в улыбке тонкие губы хозяйка. – Мы как раз заканчиваем, и на следующий круг можете присоединиться к нам.

– Покорнейше благодарю, Анастасия Захаровна, но мне бы хотелось поговорить с Вами, так сказать, тет-а-тет, – поклонившись, молвила полицмейстерша.

Брыльская посмотрела на супругу Самсона Казимировича более внимательно, но, казалось, нисколько не удивилась.

Она глянула на свои карты – игра сегодня выдалась для нее неудачной – и, бросив их на стол, объявила:

– Все слышали? Оставьте нас наедине… Глафира! Принеси лимонаду – страсть как жарко!

Анастасия Захаровна была полной противоположностью Амалии Кирилловны, если говорить о внешности: тощая, как палка, безгрудая и высокая, с белой, точно фарфоровой кожей, коей она так гордилась в юности, но которая с годами, увы, приобрела землистый оттенок.

Пышная, полногрудая Амалия по молодости позволяла себе потешаться над Анастасией, называя её «кощеевой дочкой», – и, к несчастью, та невесть как узнала об этом. В долгу она не осталась, называя Амалию «королевой свиноматок». Потом, конечно, все это забылось, но дружбы, понятно, не получилось, и дамы, встречаясь на официальных приемах, лишь прохладно кивали друг другу.

Сейчас они остались вдвоем за большим круглым столом, и губернаторша, криво улыбаясь полицмейстерше, ждала, когда та объяснит ей цель своего неожиданного визита.

Наконец, Амалия Кирилловна, мучительно подбирая слова, произнесла:

– Анастасия Захаровна, душечка… не держите на меня, дуру, зла.

– Да уж давно не держу, дорогая моя. Кто старое помянет… – тонкие губы хозяйки растянулись еще шире. – Но Вы, наверное, не за тем пришли – а, Амалия Кирилловна? Не томите, расскажите поскорей, что с Вами приключилось!

– Мой муж… – неуверенно начала Дыбенко, – он… ну, в общем, я подозреваю, что он это уже не он! Ходит весь день, как блаженный… бормочет себе под нос… А давеча…

Амалия Кирилловна достала платок и шумно высморкалась:

– …Давеча накричали на меня, словно на прислугу какую-то.

Широкие темные брови Брыльской сошлись у переносицы в единую линию, что выражало у нее крайнюю степень заинтересованности.

– Сочувствую… Продолжайте, голубушка. Что, по Вашему мнению, является причиной столь странного поведения?

– Я не знаю… – на глазах Амалии Кирилловны заблестели слезы, все лицо ее покрылось красными пятнами. – Могу лишь…

Она замолчала, так как к столу подошла Глашка, неся в руках поднос с графином и стаканами. Анастасия Захаровна цыкнула на нее, махнув рукой, мол, убирайся, сама налила из графина прохладного лимонада и подала стакан полицмейстерше.

– Благодарствую! – Амалия сделала несколько глотков и нервно выдохнула: – Эва Пейц… Вам, должно быть, знакомо это имя?

– А то как же! Весь город только и говорит, что об этой странной особе, – кивнула головой Брыльская. – Однако муж как-то обмолвился, что бумаги ее в полном порядке: она действительно является вдовой Пейца (царствие ему небесное!) и дом по праву принадлежит ей. Но я не вижу связи…

– Мне кажется, – понизив голос, сообщила Амалия Кирилловна, перегнувшись через стол так, что обширная грудь ее легла на него почти целиком, – что мой супруг влюбился в эту особу!

– Не может быть! – ответила губернаторша, а про себя подумала: «Отчего же не может?! Вот так история! Ай да Дыбенко!»

– Не знаю, что мне делать… – вздохнула полицмейстерша, беря со стола грушу. – Всю жизнь с ним прожили душа в душу, а под старость такое…

– Да гнать эту жидовку из города, и делу конец! – внезапно резюмировала Брыльская и хлопнула по столу ладонью.

Амалия Кирилловна от неожиданности открыла рот и мелко затрясла головой, отчего все ее три подбородка пришли в движение.

– Анастасия Захаровна, матушка! Век не забуду Вашу доброту! – залепетала она и даже потянулась к руке Анастасии Кирилловны, но та, брезгливо поморщившись, вовремя ее убрала.

– И все же я не могу гарантировать Вам успех, – делая глоток лимонада, сказала губернаторша. – Видите ли… Роман Янович, по моему мнению, тоже попал под влияние этой, гм… аферистки, и это сильно осложняет задачу. С другой стороны, дорогая, в моем лице Вы приобрели верного союзника – ибо мне тоже не по нутру эта щучка, выдающая себя за вдову Пейц… Вы же помните, кем был Йозеф Пейц? Ничтожество, а не человек! Не смог защитить свою семью.

– Да, конечно. Но когда он исчез, мне стало жаль его: он все потерял – наверное, потому и тронулся умом… – всхлипнула Амалия Кирилловна. – В этом, отчасти, есть и наша вина!

Она надкусила сочный плод, от чего во все стороны брызнул сладкий сок, попав немного на глубокое декольте губернаторши, но та словно не заметив, горячо произнесла:

– Да полноте, голубушка! В бедах Пейца виноват только сам Пейц! Ему же предлагали решить все миром, но он для себя рассудил по-другому. Одно слово: нехристь. Откровенно говоря, я думала, что он наложил на себя руки, а он, оказывается, еще и женился во второй раз – это ли не лицемерие?!

Она отмахнулась веером от осы, которая, привлеченная сладким запахом грушевого сока, кружила над ней, желая приземлиться.

Дамы расстались почти подругами. Настроение полицмейстерши улучшилось, чего нельзя было сказать об Анастасии Захаровне. Визит давней врагини заставил ее задуматься о поведении собственного супруга – и она сделала неутешительный вывод: Брыльский также изменился с приездом в город скандальной вдовы.


***


Панкрат Сиз битый час сидел над листком бумаги, пытаясь написать любовную оду, которую обещал Дыбенко. Он подозревал, кому она предназначалась, и страдал. По приезде в город эта женщина сделала его своим поверенным, так как не имела здесь ни связей, ни знакомств. И почти каждый вечер Панкрат докладывал ей обстановку и имел возможность любоваться вдовой без шляпки и глухого платья. Эва Пейц была прекрасна во всем – и уж конечно – не чета местным женщинам. Утонченная. Красивая… Точно из другого мира. И посвящение ей требовалось особенное – именно поэтому Сиз так и не смог написать ни строчки. Однако уже поздно – Эва, должно быть, ждет. Панкрат накинул на себя мешковатую рубашку, подпоясался кушаком, на голову натянул картуз и бодрым шагом отправился к вдове.

У крыльца дома Пейца кто-то железной хваткой схватил его за рукав и утянул в кусты.

– А-а-а! Так вот кто тут дорожку протоптал! А я-то голову ломаю… – дыхнул перегаром налетчик прямо в лицо писарю.

– Ваше… – выдохнул Панкрат.

Ноги его подкосились, и он с удивлением обнаружил, что рубашка его намокла и прилипла к телу в области сердца.

– Не ожидал от тебя… – сказал убийца, выдернув нож – и обтерев его, засунул за голенище сапога; потом взвалил на себя тело и понес к реке.

Спихнув Панкрата в темную воду, он поднял глаза на усыпанное звездами небо и размашисто перекрестился: «Господи, что же это я делаю?», но в следующий момент, увидев, что надувшаяся пузырем рубашка Сиза показалась на поверхности, взял с берега старое весло и притянул покойника к берегу. Закинув за ворот рубахи Панкрата с дюжину увесистых камней, убийца оттолкнул тело, и оно вскоре исчезло в глубине. Убийца снял шапку и словно сомнамбула побрел обходными путями домой.

В это же самое время Мария Райда, постоянно следившая за домом «проклятой жидовки», сбиваясь, пыталась рассказать мужу, что только что видела, как полицмейстер тащил куда-то писаря, причем последний был «ну совсем как упокойник».

– Глупая ты баба, – медленно сказал Райда. – Все беды от вашего языка случаются! Видела – молчи, Господь сам управит, как надо. А не то…

– Но писарь был живой – и он ходил к жидовке, я видела… А Самсон Казимирович… – никак не унималась Мария.

– Цыц! – Райда с отвращением посмотрел на жену, и та замолчала. – Небось забыла, как со своей подружкой Петрой раззвонила по городу про жену Пейца, а? А что случилось потом? Забыла? Вот теперь сиди и молись, чтобы Господь тебя помиловал!

– Что ты такое говоришь! – всплеснула руками Мария. – Ведь не я совершила то злодейство над Софией Пейц! И уж тем более не я виновата в том, что погибла малышка Рахиль! И что сам он исчез, тоже не виновата… Нет! Нет! Нет! – Она замотала головой и закрыла лицо руками…


***


Свадьба Йозефа и Софии была многолюдной, веселой, хотя и небогатой. Были гости издалека: важные, в черных шляпах, с пейсами – окруженные многочисленными детьми. За одним столом собрались и евреи, и христиане, были даже мусульмане. Люди пели, танцевали, веселились. Музыканты старались вовсю.

Не обошлось, правда, без драки. Дыбенко, тогда еще простой жандарм, напившись, высказался по поводу невесты, лицо которой было закрыто платком, что, мол, пора бы предъявить лицо новобрачной гостям, а то, мало ли, там крокодил какой. Начался скандал, переросший в драку, после чего Дыбенко и его товарищам пришлось уйти.

После брачной церемонии Йозеф и София покинули гостей и уединились, чтобы совершить последний обряд. В положенный срок у них родилась дочка – Рахиль.

Ничто не предвещало беды – жили просто, но дружно. Йозеф мечтал иметь много детей, как его старший брат Исаак, и часто они с женой, обнявшись, сидели на крыльце своего дома и представляли, какими они будут через десять, двадцать лет… София много смеялась. И глядя на нее, смеялась маленькая Рахиль, качаясь на коленях у отца.

У Йозефа была небольшая лавка и при ней мастерская: он продавал ткани, шил рубахи и юбки, чинил разную одежду. Дела шли в гору, и вскоре Йозеф смог нанять работников. К тому времени Дыбенко стал начальником городской полиции и, как оказалось, обиду не забыл. Беда пришла неожиданно – стремительно разрушив, подобно урагану, налаженную жизнь Пейца.

Прямо у калитки родительского дома погибла под копытами лошадей малышка Рахиль, игравшая c котенком. Дело даже не довели до суда – потому что упряжкой правил сам губернатор Брыльский, решивший с ветерком прокатить свою очередную любовницу…

Вечером того же дня, когда безутешные родители плакали над разбитым тельцем своей дочери, в дверь постучали. На пороге стояла Анастасия Захаровна Брыльская. Войдя в дом и стараясь не смотреть на тело девочки, она выразила соболезнования и положила на стол двести рублей ассигнациями. Возмущенный отец вытолкал высокопоставленную гостью и швырнул деньги ей вслед…

Беда, как известно, не приходит одна. София после похорон дочери стала заговариваться, смеялась и плакала попеременно – доктора нашли у нее сильнейшее психическое расстройство. Йозеф все чаще стал прикладываться к бутылке и потерял интерес к своему делу. Работники, почувствовав слабину хозяина, попросту разворовали лавку, и Пейц остался не у дел.

София целыми днями просиживала на кладбище, напевая колыбельную, или же бродила у реки. Однажды она пришла домой в порванном платье, с бледным лицом и рассеянной улыбкой на разбитых губах. Йозеф так и не смог добиться от нее внятного ответа, что произошло. Но вскоре весь город (стараниями кумушек) знал: София стала публичной женщиной. Обращаться в полицию было бесполезно. Пейц предполагал, что, возможно, полицмейстер и есть виновник позора, и запил еще сильнее, вынашивая план мести.

…В тот день София расчесала свои роскошные волосы и, глядя на мужа большими черными глазами, поблагодарила его за то счастье, которое у них было. Потом накинула на плечи платок и вышла. Йозеф, почуяв неладное, хотел было удержать ее, но будучи сильно пьяным, потерял равновесие и упал, сильно стукнувшись головой о скамью.

…Он очнулся от стука в дверь: стучали мужики, ловившие рыбу на реке. Они держали в руках мокрый платок Софии с приставшими к нему водорослями. Тело жены так и не нашли – то ли течение отнесло его, то ли Дыбенко не проявил должного рвения…

В скорости и сам Йозеф Пейц исчез.


***


– Так, говоришь, не виновата? – спросил Райда Марию и, не дожидаясь ответа, полез в подвал – нацедить себе еще пива.

Мария оторвала от лица руки. Глаза ее были заплаканы…

– Поделом… – сказала она.

Посмотрев в окно, она открыла от удивления рот: нетвердой походкой к дому Пейца подходил Брыльский, срывая по дороге белые пионы, посаженные Марией, и пряча букет за спину. Губернатор постучался в дом вдовы, и вскоре его широкая спина скрылась за дверью.

– Ну и дела! – сказала сама себе Мария.

Глаза ее моментально высохли, и она мучилась от того, что не может ни с кем поделиться такими важными новостями.

Час или два она сидела, не отрываясь, глядя в окно. Точь-в-точь охотник, выслеживающий добычу. Муж, допив свою кружку, давно ворочался на кровати, а ей не терпелось дождаться, когда губернатор выйдет от вдовы. И терпение её было вознаграждено.

Дверь открылась, и Брыльский, шатаясь как пьяный, вышел на двор. Как бы сомневаясь, куда ему идти, он постоял немного, а затем нетвердой походкой направился по направлению к своему особняку.

Мария не выдержала и тоже выскочила на улицу. Брыльский шел медленно, сильно пылил сапогами и, как показалось женщине, подволакивал левую ногу. Райда по кустам забежала вперед и, сделав вид, что идет со стороны площади, направилась навстречу губернатору. Вопреки ее ожиданиям Роман Янович не сделал попытки свернуть с дороги, пытаясь избежать встречи, но и не поздоровался с нею.

– Ваше превосходительство, доброго здоровьичка! – набравшись смелости, крикнула Мария, поразившись бледности его лица: в тусклом свете луны он скорее походил на мертвеца, чем на живого человека.

Брыльский, ничего не сказав, пропылил мимо, даже не удостоив мещанку взглядом.

Марии стало так жутко, что она со всех сил припустила до дому. Растолкав мужа, она попыталась рассказать ему про Брыльского, но Райда лишь отмахнулся: «Спи уже, сорока», и повернулся на другой бок.

Но уснуть она смогла лишь под утро – проспав главную новость, которую до нее поспешила донести Петра:

– Брыльский был найден в собственной постели мертвым. Апоплексический удар! Но это еще не все! – Петра понизила голос: – Сперва он удавил подушкой свою жену! Потом, видать, ужаснувшись содеянным, умер…

– Как? Анастасия Захаровна мертва? – встряхнув головой, спросила Мария.

– Да! – торжественно закончила Петра. – А еще писарь пропал, а Дыбенко пьян – никак в себя не придет!

Тут Марию прорвало – и она в красках рассказала куме про все, что увидела ночью… Петра слушала, качая головой, как китайский болванчик, временами прерывая рассказ Марии громкими возгласами.

Когда Мария закончила, Петра схватила ее за руку и потащила в участок, где за столом сидел Дыбенко с холодным компрессом на голове и пил огуречный рассол.

– Что вам угодно? – спросил он, поморщившись от сильной головной боли.

– Нам – ничего… – опешила Мария, испугавшись, что болтливая подруга выдаст ее.

– Мария видела, как наш губернатор выходил от вдовы Пейца! – выпалила Петра, а Мария ткнула ее хорошенько в бок, и в первый раз за свою жизнь пожалела о том, что не умеет держать язык за зубами.

– Неужели? – хищно усмехнулся Дыбенко. – А больше она ничего не видела? А?!

Он внезапно вскочил и с ненавистью посмотрел на Райду, у которой от ужаса подкосились ноги.

– Н-н-нет. Н-ничего… – заикаясь, сказала она.

– Может, ты перепутала, и это был другой человек? – более спокойно произнес Самсон Казимирович. – Ну, скажем, Панкрат Сиз – или еще кто?

– Нет, Панкрата я не видела, – соврала Мария. – Это был Роман Янович, собственной персоной.

– В котором часу? – заинтересовался Дыбенко.

– Я, признаться, не помню… Но после полуночи дело было, я встала по нужде и случайно увидела…

– Ну хорошо, хорошо, – совсем успокоился полицмейстер. – Эх, Панкрат куда-то запропастился, вот незадача… Грамоте разумеешь?

Мария отрицательно покачала головой.

– Ну ладно. Иди тогда до поры, покуда нового писаря не пришлют. Ступайте, я сказал! – он показал рукой на дверь и приложил ко лбу мешочек со льдом.

К вечеру весь город знал, что приезжая вдова как-то связана со смертью Брыльских, а возможно, и с исчезновением Панкрата Сиза. У дома Пейца начал собираться народ. В сумерках поблескивали любопытные глаза, слышалась негромкая речь: люди обсуждали происшедшее и объясняли его, кто во что горазд.

– Да гнать ее надо из города! – говорили одни.

– Наш Ромка сам окочурился – до баб был большой охотник! Вдова ни при чем! – возражали другие.

Всем хотелось посмотреть на загадочную Эву. Но она сидела, закрывшись на задвижку, и к окнам не подходила.

Кто-то из особо ретивых горожан, не то в шутку, не то в серьез, предложил поджечь дом. Нашлись и противники столь крайних мер. И толпа заволновалась, расколовшись на две половины.

Наконец, дверь дома отворилась, и голоса стихли. На пороге стояла Эва и спокойно смотрела на притихших людей. Так продолжалось какое-то время: толпа смотрела на Эву, Эва – на толпу.

Наконец, мужик, предложивший поджечь дом, крикнул:

– Убирайся, курва, из нашего города!

– Да-да! Уезжай отседа! Скатертью дорожка! – поддержали остальные.

Мария молчала, но всей душой была за то, чтобы вдова покинула город и все стало бы, как прежде.

– За что? – раздался спокойный красивый голос.

И снова стало тихо.

– За что вы меня ненавидите? Никому из вас я не сделала ничего дурного, – продолжала вдова.

Но тут с разных сторон понеслось:

– Да? А куда подевался писарь?

– А Петриного телка кто зарезал?

– У кума гуси околели!

– Михайлов сын упал с крыши!

– А у меня вторую неделю ухо болит!

Каждый пытался взвалить на вдову вину за произошедшие с ним неприятности, в повседневной жизни бывшие делом обычным, но с появлением Эвы вдруг принявшие совершенно иную окраску. Прекрасное лицо вдовы стало грустным.

– Хорошо, – сказала она, – я и сама собиралась уходить: мне неуютно среди злых, жадных, надменных и пустых людей, которые довели моего мужа до безумия. Будь проклят мир, где правят деньги!

– Скажи, Эва… Панкрат был твоим любовником? Признайся, ведь это он подделал твои документы? – крикнул из толпы мужской голос.

Все обернулись на кричавшего: в расстегнутой рубахе, с помятым лицом, полицмейстер Дыбенко едва держался на ногах, будучи изрядно пьяным.

Вдова сошла с крыльца своего дома и раскрыла дамский зонтик, украсивший ее лицо нежным кружевом проникающего сквозь ткань лунного света. Многие впервые смогли разглядеть ее вблизи, без глухого облачения и вуалетки, обычно скрывающей ее лицо.

– Да это же Софья Пейц! – взвизгнула какая-то бабулька и принялась истово креститься.

– Нет, не похоже, эта сурьезно моложе! У той и волосы были темнее! – возразил кто-то.

Эва, словно приведение, скользила мимо людей, расступавшихся перед ней, как волны перед кораблем. Ни слова ни говоря, она пошла к реке, и толпа последовала за ней, держась на небольшом расстоянии.

Остановившись у кромки воды, вдова окинула красноречивым взглядом всех присутствующих.

– Жаль Панкрата. Он, и правда, помог мне, и за это принял смерть… На самом деле я не та, за кого себя выдавала, но я и не самозванка… Я – вдова Йозефа Пейца. Его единственная жена!

…Дыбенко, щуря слезящиеся глаза, присмотрелся. Он никогда не видел Софию Пейц до ее помешательства, если не считать свадьбы, на которой лицо ее было от него закрыто… Зато он часто видел во сне перекошенный рот своей жертвы, которую он и еще несколько его пьяных дружков настигли недалеко от реки. То была полоумная, оборванная жидовка… Не может быть!

– Бре-брешешь! – крикнул он. – Я знал Софию, ты – не она! Панкрат помог тебе подделать документы, и ты, боясь разоблачения, убила его!

– Мы оба знаем, при каких обстоятельствах состоялось наше с тобой знакомство! – сверкнула глазами вдова.

И полицмейстер затих, окончательно убедившись, что перед ним действительно София.

– К сожалению, мы не можем спросить у писаря, кто его убил: бедный Панкрат покоится на дне реки… – тихо продолжила вдова. – Но я-то знаю…

Глаза ее продолжали смотреть в самую душу Дыбенко, и он почувствовал озноб – зубы его застучали.

Мария Райда, вспомнив ночное происшествие, громко охнула – и дрожащей рукой показала на Дыбенко. Не выдержав направленных на него взглядов, Самсон Казимирович бросился было бежать, но, споткнувшись, упал, и его быстро скрутили, невзирая на ругань и угрозы.

– Вы совсем не изменились, люди… Злоба, зависть и похоть отравляют ваш мир… Мне жаль вас. Прощайте… – печально сказала вдова, фигура которой в призрачном свете ночного светила казалась почти прозрачной.

Ее бледное лицо было мокрым от слез. Повернувшись, она медленно пошла в воду по лунной тропинке.

– Эй! Глядите, она же сейчас ей-богу утопнет! Сделайте что-нибудь! – крикнул из толпы старческий голос, но никто не пошевелился.

Воцарилась тишина. Лишь прибрежные деревья шелестели листвой, да журчала тихо река.

Люди молча наблюдали, как вдова медленно погружается в воду. Вскоре река сомкнулась у нее над головой, а затем и зонтик, который она держала в руках, перевернулся и поплыл по течению, кружась на волнах, поблескивая полированной ручкой.

– Мама, а тетя вернулась туда, откуда пришла? – спросила маленькая девочка, теребя свою мать за подол юбки.

– Да, доченька, да, – ответила горожанка, не в силах оторвать взгляда от играющей лунными бликами водной поверхности.

Расходились молча, подавленные тяжелым зрелищем. Связанный Самсон Казимирович больше не ругался и не делал попыток бежать.

…Наутро на берегу обнаружили тело Панкрата Сиза. Дыбенко признал свою вину и пошел на каторгу. Его не спасли ни связи, ни заключение докторов о том, что он находился в состоянии временного помешательства. А через месяц Амалия Кирилловна получила известие, что ее муж умер, отравившись баландой, но поговаривали, что на самом деле смерть его была куда страшнее.


***


В полицейском протоколе происшествие на реке было освещено как несчастный случай, повлекший за собой смерть Софьи Пейц, тело которой и на сей раз не было обнаружено. Местные жители до сих пор верят, что были свидетелями возвращения жены Йозефа с того света и обратно. Так ли это – одному Богу ведомо…

А на могиле малышки Рахили вы всегда можете увидеть живые цветы. Мария Райда заботится об этом.

Жемчуг покойницы

Проводить старуху в последний путь никто не пришел.

Отец Игнат зачитал полагающуюся при погребении молитву. Могильщики опустили убогий гроб в наспех вырытую могилу и дружно замахали лопатами, засыпая ее. Священник не стал дожидаться, когда они закончат, оставил им бутылку мадеры за работу (старуха была очень бедна) и степенно удалился, осеняя себя крестным знамением и шевеля полными губами.

День выдался жаркий. Холщовые рубашки на спинах мужиков намокли от пота. Сформировав холмик и воткнув в него простой безымянный крест, они сели неподалеку отдохнуть от трудов, а заодно распить вино, что дал им за работу отец Игнат.

Выпили по глотку – помянули новопреставленную. Мадера была тяжелой и теплой, поэтому, когда бутылка почти опустела, могильщики были изрядно пьяны.

– А что, Сашко, не рассказывал ты мне давно про свою Юльку? Или передумал жениться на ней? – заглядывая в бутылку, точно в подзорную трубу, спросил Михей.

Сашко глубоко вздохнул и не без горечи в голосе произнес:

– Я-то нет, да кабы она не передумала… Пока коплю на свадьбу – того и гляди – уведут мою Юльку…

– И много удалось тебе скопить?

– Да с этими разве скопишь?! – Сашко кивнул головой в сторону свежей могилы. – Ведь одни нищие мрут. Тут и на бусы Юльке не накопишь, а хочется, чтобы и еды на свадьбе было вдоволь, и музыкантов позвать, и…

– Погоди-ка! – подняв палец вверх, внезапно прервал его Михей. – На бусы Юльке, говоришь, не накопишь? Дык, они – и бусы, и золото, и камни-самоцветы – вона, тут, в пятидесяти шагах от нас с тобой!

Сашко тряхнул головой, и тут до него дошло, что Михей имеет в виду.

– Что ты! Что ты! – словно отбиваясь от черта, замахал руками младший могильщик. – Разве ж такое можно?! Грабить мертвых – большой грех!

– Это как посмотреть… – философски заметил Михей. – Вот смотри: год назад схоронили мы Сычиху, дык все ей и при жизни досталось – и богатство, и почет! Не то, что нонешней покойнице! А зачем, спрашиваю тебя, Сычихе шитый жемчугом сарафан? А богатая кичка? А сколько нитей жемчуга было на ней, спаси господи ее душу? – И Михей опрокинул в себя остатки мадеры.

Сашко посмотрел на выпирающий под коричневой кожей кадык Михея, вспомнил в деталях Сычиху и брезгливо поморщился:

– После желтой морщинистой шеи Сычихи… на длинную, нежную шею моей Юльки?! Да гори он, этот жемчуг… Не хочу я, отстань, дядя Михей! – И Сашко икнул.

Но Михей не унимался:

– Зачем же Юльке? Жемчуг мы сможем продать на ярмарке в Павице, а на вырученные деньги и свадьбу справишь, и купишь Юльке свадебный подарок. И нам хорошо, и Сычиха тебе вроде как поможет. Может, часть грехов с нее спишут! – Он поднял глаза к небу.


Солнце пошло на убыль, кладбищенский сад шелестел зарослями сирени и дички. Акация, отцветая, роняла белые слезы. Малиновка, сидевшая на памятном шесте, что был врыт у могилы Сычихи, наблюдала за работой гробокопателей. На кладбище в эту пору не было ни души. Вдалеке послышался колокольный звон, собирающий прихожан на вечернюю службу.

Тех, кто был беден, как сегодняшняя старуха, хоронили в низине, где почва была глинистой и вода близко.

А Сычиха еще при жизни выбрала себе для могилки сухое местечко. Копали долго – могила была вырыта основательно, да и земля успела спрессоваться. Вот уже в небе появилась огромная, полная луна.

Сашко уже протрезвел. И хотя ночь была теплая, его внезапно стал колотить озноб. Он уже хотел отказаться от затеи, но было поздно: лопата скользнула по крышке гроба.

В этот самый момент ничего не подозревающий Михей, ходивший в сторожку за керосиновой лампой, поставил ее на землю и спрыгнул вниз, проломив подгнившие доски – аккурат посередине. Послышался негромкий треск – это лопнул живот покойницы, в который Михей угодил ногой. На погребальном покрывале тотчас стало расплываться темное пятно.

– Фу-ты, пропасть! – выругался Михей, расставил ноги по сторонам гроба, прикрыл рот ладонью, а второй рукой стал отрывать остатки крышки, чтобы поскорее добраться до вожделенных жемчужных нитей.

Сашко, вжавшись спиной в стену ямы, с ужасом смотрел на него.

– Чего глазами хлопаешь, посвети мне! – зло бросил ему Михей, отрывая последний кусок крышки.

Сашко проворно выбрался из могилы и взял в руки лампу.

…Лицо Сычихи было наполовину изъедено личинками, она смотрела на возмутителей своего спокойствия пустыми глазницами и сквозь пергамент уцелевшей кое-где на губах кожи жутко улыбалась.

Сашко успел отставить лампу, и его стало выворачивать мадерой на куст бузины. Пока его рвало, Михей времени даром не терял: его длинные жадные пальцы уже блуждали по шее покойницы в надежде обнаружить замок бус. Но бусы, похоже, вовсе не имели никакой застежки – они были настолько длинны, что одевались по старинке, просто.

Бледный как полотно, Сашко, встав с колен, повернулся в сторону церкви.

– Прости нас, Господи! Господи, спаси и помилуй! – И принялся судорожно креститься.

Тут из могилы показалась вихрастая голова Михея:

– Достал! Держи-кось! Эх ты…

Он поднял вверх руку с жемчугом и вложил в ладонь подошедшему Сашку.

– Тебе девицей надобно было родиться, с такой чувствительностью, а ты еще и жениться надумал! – махнул рукой Михей и нырнул обратно, в смрадное царство смерти, дабы обобрать Сычиху до последнего камешка…

Cашко присел на корточки и стал катать в руке жемчуг, тяжелый и влажный. Поднес его поближе к лампе, чтобы получше рассмотреть.

В ту же секунду в могиле послышалась возня и раздался истошный вопль Михея:

– Сашко! На помощь! На по…

Крик превратился в хрип, и… все стихло.

Cашко осторожно подполз и посветил на дно могилы. Там, ничком на покойнице, неподвижно лежал Михей. Сашко не сразу понял, что это за светлые, кривые палки у него на спине.

Но когда они сжали свои корявые сучья, впиваясь ногтями в спину Михея, он понял, что это руки Сычихи.

…Сашко бежал, не оглядываясь, спотыкаясь о старые памятные камни и почерневшие от времени скособоченные кресты. Ему казалось, что Сычиха, выбравшись из под Михея, гонится за ним. Наконец, он выскочил на проселочную дорогу и, задыхаясь, побежал дальше – к церкви. Там и просидел до первых петухов. Очнувшись, он обнаружил у себя в зажатом кулаке жемчужное ожерелье.

В ужасе, словно ядовитую змею, откинул он его в заросли лопуха, что разросся у церковной ограды. Потом поплелся к себе домой – и как был, в грязной одежде и сапожищах, рухнул на лавку и забылся.

Ему снилась свадьба. Юлька, нарядная, красивая, в белом платье – улыбалась. Стол ломился от разнообразной еды: тут было мясо всех сортов, рыба, фрукты и, кроме хлеба, с десяток наименований выпечки! Вино, водка, пиво – лились рекой. Гости пели и плясали, и все смешалось в один пестрый, шумный хоровод. Наконец, сытые и довольные, все стали расходиться.

Юлька краснеет и стесняется, но он нежно кладет ее на приготовленную матерью перину. Он гладит ей волосы, снимает исподнее… Охватившее его желание велико, и он более не может себя сдерживать. Несмотря на протест, он действует быстро и грубо… Юлька плачет от боли и обиды, но он ничего не может поделать с собой и продолжает натиск до тех пор, пока лицо девушки не искажает гримаса. И вот уже под ним не дрожащая, как лист, невеста – а корчащаяся от смеха Сычиха, в жемчужном ожерелье, которое вдруг разлетается на сотню бусин, и они стучат, рассыпавшись по дощатому полу…

…Он закричал во сне и, проснувшись, понял, что это дождь стучит по кровле…

Он старался успеть засветло. Две лопаты, заступ – все должно быть на месте. Так и было. Сашко еще раз посмотрел на спину Михея и принялся за дело. Утрамбовав могилу, он вернулся домой.

…Исчезновение Михея никого не удивило – он был человек пришлый. Но перемена, произошедшая с Сашком, еще долго была на языках у многих. Странный он стал, людей сторонится. Невесту свою, Юльку, и ту стал избегать.

Новый могильщик, Сергеич, говорил, будто видел своими глазами, как Сашко в полночь зарывал в Сычихину могилу что-то завернутое в тряпицу, плакал и просил покойницу больше его не мучить.

Потом-то некоторые пытались найти сокровище, а именно жемчужное ожерелье Сычихи. Но так ничего и не нашли. А Сергеича маленько попинали, чтоб не брехал.

Портрет

В каморке дядюшки Имантса было грязно и душно. Пахло лежалым хламом и сырым деревом. С тех пор как старьевщик похоронил жену, его жилище с каждым днем становилось все запущеннее.

Имантс сидел за столом, в кресле с лоснящимися от времени подлокотниками, и изучал багет для картины, которую так удачно купил сегодня недалеко от квартала Ремесленников. Наконец, он, похоже, выбрал то, что нужно! Имантс встал из-за стола, подошел к старинному, изъеденному древесным жучком комоду и достал само полотно – оно было скручено трубочкой.

У окна старьевщик развернул картину и, достав двумя пальцами из нагрудного кармана видавшую виды лупу, принялся разглядывать через нее портрет. Следовало определить, в каком он состоянии и не нуждается ли в реставрации. Имантс нутром чувствовал, что эта вещь не простая – а раз так, то непременно приведет его к богатству. Смастерив для нее достойную рамку, он сможет выгодно продать картину и на вырученные деньги отправиться в Вентспилс, к родственникам покойной жены, навсегда завязав со своим ремеслом. Уж сколько лет он скупает, чинит и перепродает старые вещи – не вспомнить! А недалеко от Вентспилса можно на выгодных условиях получить клочок земли. Хоть и в дюнах, но… Имантса манило море и страшило одиночество. Он станет рыбаком – как брат жены Маркус.

Лупа скользила по краям картины. На морщинистом лице Имантса была довольная улыбка – картина была в превосходном состоянии. Наконец, лупа выхватила из центра полотна лицо вельможи. Сквозь толщу стекла на старьевщика смотрели огромные, внимательные глаза. Живые! Имантс выронил лупу и тряхнул головой, пытаясь прогнать видение. Боясь снова посмотреть в лицо изображенного на картине, он плюнул себе под ноги и хотел уже свернуть ее обратно, как вдруг…

– Ты, Имантс, сын Мартиньша, не так глуп, чтобы не использовать свой шанс, – услышал он тихий голос.

– Кто здесь? Арнис, ты? – старик повернулся к двери, хотя прекрасно знал, что это не Арнис, не кто-либо другой из его соседей.

Послышался тихий вздох. Старик посмотрел на картину. Вельможа словно приблизился из темноты и смотрел ему прямо в душу.

– Так чего ты хочешь, Имантс? Я все могу, чего ни попроси!

Старик был напуган, но корыстолюбие побороло страх:

– Хочу быть богатым!

– Изволь! – громко выдохнуло Имантсу в ухо – так, что он на секунду оглох.

От неожиданности он попятился и задел напольную вазу, которую не мог продать уже два года! Издав глухой звук, ваза рассыпалась, и взору изумленного старика предстало ее второе, толстое дно. Старик отложил картину и лупу и дрожащими руками открыл крышку этого своеобразного круглого ларца.

– Святой Петр! – только и смог он сказать, погрузив заскорузлые пальцы с грязными ногтями в алмазы, жемчуга и изумруды, цена которых намного превышала представление старьевщика о богатстве.

– Ну? – спросил голос, дав старику возможность убедиться в том, что сокровища настоящие. – Ты доволен?

– Да! Да! Здесь хватит… хватит на все. Ималда! Жаль, ты не видишь этой красоты! – хрипло отозвался старик, помянув жену-покойницу.

– Ималда? – на старика повеяло холодом. – Будет тебе жена. Молодая и в сто крат краше твоей старой, больной Ималды.

– Но я не хочу. Мне нужна моя Ималда!

Повисло молчание. Имантс начал было бояться, что все это сон и сокровища его сейчас растают. Он вглядывался в человека на портрете – но тот был нем. Глаза, правда, все еще поражали необыкновенной реалистичностью, но все же они были выписаны на холсте искусным живописцем.

Старьевщик свернул картину, убрал обратно в украшенное древесным жучком чрево комода и, кряхтя, принялся убирать черепки, оставшиеся от вазы. Чудесную коробку с сокровищами он обернул тряпьем и бережно убрал под кровать. Хотел было заняться изготовлением обрамления для портрета, но руки не слушались – все еще ощущая прохладу драгоценных камней.

…Женщина, у которой Имантс купил портрет, была пришлой: это было видно по замызганной дорожной глиной одежде и стоптанной до дыр обуви. Только сейчас Имантс понял, что не нужда заставила ее продать картину. Она хотела от нее избавиться. Опытный глаз старьевщика сразу определил, что эта женщина не нищенка. Кожа ее была не обветрена, как у большинства женщин, населяющих ремесленный квартал, а также рыбацких жен. Руки ее были нежны и ухожены, что выдавало в ней весьма обеспеченную особу. Но он, словно пес, почуяв выгодную сделку, не придал этому несоответствию ни малейшего значения.

Мнимая нищенка, не торгуясь, отдала картину за смехотворную цену – и старьевщик так обрадовался, что не стал утруждать себя размышлениями. Еще утром он, насвистывая, катил вперед свою тележку и благодарил судьбу за удачу. А теперь ему многое стало понятно.

Имантс вышел на свежий воздух и сел у дверей своей лавчонки. Было самое начало осени, и обычно он выставлял стол с различными предметами для продажи на улицу. Сегодня он решил этого не делать. Зачем? Ведь он теперь сказочно богат и может себе позволить просто греться в ласковых лучах сентябрьского солнца.

В этот день ничего странного с Имантсом не произошло – все было как обычно: вечером заглянул сосед Арнис – принес с собой бочонок пива. В дом приглашать Имантс его не стал, вынес на улицу еще один трехногий, но прочный табурет, стол, две глиняных кружки и даже предложил соседу табаку, хотя сам не курил.

Арнис, наливая из бочонка янтарное, душистое пиво, умудрялся курить трубку и отпускать нескромные шуточки по поводу молодых горожанок, совершающих вечерний моцион. Лавка старьевщика находилась на мощеной улочке, недалеко от ратуши, и чаще всего девицы шарахались от Имантса как от клопа – что безмерно веселило вечно краснолицего Арниса.

Имантсу очень хотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной – но он молчал, медленно тянул свое пиво и лишь изредка кивал Арнису, не особо вслушиваясь в его хмельную болтовню.

Когда фонарщики залязгали своими лестницами, Арнис ушел. Имантс испытал облегчение и, залпом допив свою кружку, всего третью за вечер, отправился спать, оставив и табуреты, и стол, и даже кружки на улице.

Закрыв дверь, он тут же полез под кровать – проверить, на месте ли сокровище. Оказалось, да. Переливается призрачным светом – завораживает красотой огранки камней и гладкостью и благородной формой крупных жемчужин.

Имантс взял одну, подержал в руке. Он вспомнил, как Ималда на собственную свадьбу испросила у своей матери ожерелье неблагородного, речного жемчуга да янтарную брошь.

Как светилось от счастья ее лицо! Имантс сжал жемчужину и подумал было отдать ее в церковь, чтобы святые отцы поминали его бедную Ималду каждый день. Потом вдруг передумал и положил обратно.

Он еще какое-то время полюбовался игрой камней и наконец закрыл коробку. Задвинул под кровать и завалил тряпьем. Из-под тряпок послышался характерный писк. Мышь. Имантс поморщился, но не стал ничего предпринимать – просто повернулся к стене и заснул.

Во сне к нему явилась Ималда. Но не та, изможденная болезнью, а другая – молодая и здоровая. Она стояла посреди большого поля – светлые волосы убраны в две косы, как она носила до свадьбы, на голове – венок из полевых трав и цветов, как обычно бывает на празднике Лиго. Она улыбалась ему.

Вдруг он заметил, что на Ималде лишь тонкая, белая, почти прозрачная рубаха, и сквозь нее отлично видно и торчащие соски, и вообще все, до последней родинки.

Имантс протянул к ней руку, но она была такая грязная, что старьевщик, устыдившись, тотчас отдернул ее. Он увидел себя со стороны и поразился: как же он постарел и подурнел!

Но Ималда, похоже, этого не замечала. Она приблизилась к нему и, закинув руки ему на плечи, кинулась целовать – в жесткие, поросшие светлой щетиной щеки, в грязную шею, в хмельные губы.

Имантс пытался отстраниться, но ему не удалось.

«Она – такая чистая, красивая… Как бы не испачкалась», – думал он, с изумлением отвечая на горячие поцелуи Ималды.

Запах ее кожи и волос, юная и упругая грудь вконец вскружили ему голову, и он дал волю чувствам. И те накрыли его с головой. Он испытал во сне сильнейшее потрясение. Такого с ним не случалось при жизни с Ималдой, которая была скромной женщиной, очень ограниченной в проявлении чувств, как все латышки. Бывало, слушая рассказы друзей о распущенных и развратных польках и немках, Имантс даже не раз помышлял изменить жене, но так и не сделал этого.

Ималда была хорошей хозяйкой – это отчасти компенсировало ее холодность. Имантс жил в чистом доме, питался разнообразно – чего же еще желать?!

А потом… она заболела. Имантс не отходил от ее постели – сам убирал, готовил, стирал белье. Правда, он совершенно этого не умел, но старался сделать жене приятное. А она смотрела на него и плакала.

Тогда он садился рядом и спрашивал:

– Дорогая, что-то не так? Почему ты плачешь?

А она:

– Тебя жалко.

Вот такая любовь была. Сама, умирая, жалела его – своего Имантса. Детей у них не было, и Ималда просила мужа не соблюдать по ней траура, а по возможности скорее жениться.

За месяц Ималда изменилась до неузнаваемости – превратилась в страшную, тощую старуху. В конце концов она отказалась от еды и питья – но смерть словно издевалась над ней, желая знать, насколько еще хватит сил этой женщины. Имантс плакал, умолял жену поесть или хотя бы попить… И она сдавалась: пила воду и ела размоченный хлеб.

Доктор, зная о болезни Ималды, не удивился, узнав о ее смерти. Тело не стали тревожить вскрытием и похоронили на следующий день.

На поминках Имантс услышал, как подружка Арниса сказала, что Ималда просила у нее яд – тот, чем травят крыс, но она не дала. Имантс вспомнил, как умирала его жена, и тут же понял: нашелся добрый человек. Пока Имантс ездил по дворам со своей тележкой, чья-то рука услужливо поднесла его жене яд… Он вернулся слишком поздно – и если бы он знал! Глядя на муки умирающей, он сам желал, чтобы все быстрее закончилось.

Имантс злился на себя, на Ималду, на Бога. Плохо спал, почти не ел, не убирал свое жилище. Ему не было сорока пяти, а выглядел он как старый дед.

Но прошло время, и он потихоньку стал приходить в себя. А тут еще брат Ималды, Маркус, приехал навестить – звал к себе, в Вентспилс. И старьевщик решил, что как только появится более или менее приличная сумма, он закроет дело и уедет. А тут такое…

Он лежал на спине, с закрытыми глазами, и видел перед собой переливающуюся гладь моря. В лодке у берега он видел и себя самого, только не старого и запущенного, а счастливого, улыбающегося, молодого. Жена стояла рядом, а на руках у нее был ребенок. Имантс был совершенно счастлив. Его не беспокоил ни дурной запах, исходивший от давно нестираного белья и от него самого, ни мышиная возня под кроватью. Он был готов лежать ровно столько, сколько занимает разум светлая картинка, созданная его воображением.

В дверь тихонько постучали. Имантс не ответил, лишь скрипнули пружины кровати.

Тогда послышался скрип, и быстрая дробь удаляющихся прочь шагов.

«Табуретки и стол все же украли», – с удовлетворением подумал старьевщик и на этот раз уснул как праведник – без снов.

Он открыл глаза, когда солнце уже вовсю буравило стены сквозь щели в ставнях. Имантс, потянувшись, первым делом проверил свое сокровище. Убедившись, что оно не исчезло, он хотел было выскочить во внутренний двор по нужде, как взгляд его упал на картину, лежащую на письменном столе в развернутом виде. На картине сверху лежал свиток с восковой печатью – он схватил его и выскочил во двор, на ходу развязывая штаны.

Справив нужду, старьевщик развернул бумагу. Обычно зрение его не подводило – но тут! Строчки то сливались, то двоились – он никак не могу прочитать и двух слов. Он зашарил по карманам, и, к счастью, лупа была на месте.

Вот что прочел Имантс:

«Было жаль Вас будить, Ваш сон был столь глубок и сладок. Позвольте посетить Вас завтра, в полночь. Я намерен услышать Ваш ответ.

Да или Нет. Третьего не дано.

Ваша душа – не слишком высокая цена за то, что я уже дал Вам и еще предполагаю сделать для Вас».

Подписи не было, но была приписка, сделанная другим почерком:

«Думай, Имантс, но не продешеви на сей раз».

Это была ее рука!

Имантс почувствовал легкое головокружение, сел на кровать. Посидев немного, он встал, подошел к столу и, взяв портрет, снова стал его изучать. Чем дольше он смотрел в глаза незнакомца, изображенного неизвестным же художником, тем сильнее становилась боль в затылке. Изображение плыло перед Имантсом и вскоре слилось в одно неопределенного цвета пятно. Схватившись двумя пальцами за переносицу, старьевщик нащупал другой рукой опору и опять сел. Комната медленно плыла, с улицы доносились обрывки бабьих пересудов, цоканье копыт по мостовой; где-то недалеко бродяга играл на шарманке. Наконец, словно по мановению волшебной палочки, все стихло. Имантс, выходя во внутренний двор, не закрыл дверь, и теперь в проеме показалась чья-то фигура. Сколько он ни всматривался, не мог понять, кто же это к нему пожаловал.

– Кто здесь? – пытаясь протереть стремительно слепнущие глаза, спросил Имантс.

– Я… я прошу прощения, – услышал он молодой голос, который, однако, был ему незнаком.

– В чем дело? – сердито буркнул старьевщик, негодуя на свою внезапную слепоту и втайне боясь, что, воспользовавшись этим, незнакомец может его ограбить.

– Меня зовут Матеус, я… имею честь служить в бакалейной лавке моего отца, Матеуса-старшего, – юноша стоял, не решаясь войти без приглашения, или же прогорклый запах, стоявший в помещении, останавливал его.

– И? Чем обязан, господин Матеус? – старик немного успокоился, однако нежданный визит раздражал его.

– Я принес вам лучшее вино из нашего погребка, а также сыр, хлеб и немного копченого мяса. Все это оплачено. Где я могу оставить корзину?

Пелена с глаз стала немного спадать, и теперь Имантс различал очертания юноши, хотя и не мог разглядеть его лица: Матеус стоял против света.

– Кем? Кем оплачено? – часто моргая слезящимися глазами, спросил старьевщик.

– Я полагал, что вам это известно. Заказ принимал мой отец, я всего лишь доставил его, – смутился юноша.

– Хорошо, – Имантсу не терпелось избавиться от бакалейщика. – Оставьте корзину там, где стоите. Спасибо! И передайте привет старому Матеусу!

Юноша откланялся и вышел.

Имантс взял корзину, закрыл дверь. Корзина была тяжелой, но он легко поставил ее на стол, откинул рогожу и извлек оттуда бутылку выдержанного вина, полголовы сыра, свежий хлеб и фунта полтора копченой грудинки.

Для одного человека этой снеди было явно многовато, и Имантс задумался: кем был оплачен этот превосходный гастрономический набор? Он пошарил по дну корзины – рука нащупала небольшой предмет неправильной формы. Имантс достал его и ахнул: это был настоящий шоколад – с полфунта, не меньше! Старьевщик понюхал его – горький. С миндалем. Любимое лакомство Ималды. Сердце сжалось. Он сложил продукты обратно в корзину, накрыл рогожей.

Чтобы чем-то себя занять, старик все же решил выставить свой нехитрый товар на улице. Вспомнив, что ночью воры унесли табуреты и столик, чертыхнулся. Но когда он отпер ключом дверь, ведущую на улицу, оторопел: и столик, и табуреты были на месте, в том же самом положении, в каком они с Арнисом вчера оставили их. Даже глиняные кружки были целы – за ночь в них скопилось немного осеннего дождя.

Имантс убрал их со столика и вынес несколько предметов, наиболее удачных для продажи, на его взгляд. Это была старая керосиновая лампа, коллекция ножей для вскрытия писем, бронзовая чернильница, щипцы для завивки локонов и еще несколько мелких предметов, поместившихся на небольшом столе. Сам Имантс в надеже всматривался в окно второго этажа дома напротив – не выглянет ли матушка Майрите, которая по доброте душевной ежедневно поила бедного вдовца горячим чаем с душицей, а бывало и черным кофе. Так и сегодня, едва завидев Имантса, добрая женщина вышла к нему, держа перед собой большую жестяную кружку с деревянной ручкой. Из кружки шел ароматный пар.

Имантс потер ладони и осторожно принял у нее кружку. Сев на табурет у своей двери, он с наслаждением вдохнул запах черной смородины, листом которой матушка сдобрила чай.

– Доброго здоровья тебе, матушка! – сказал он женщине, сделав маленький глоточек.

Ему захотелось чем-то отблагодарить ее – он вспомнил про шоколад.

Пожилая женщина обернулась было, чтобы уйти, но он окликнул ее:

– Подожди-ка, матушка! Сегодня и у меня для тебя есть гостинец!

Он прошел в комнату и стал искать в корзине шоколад. Вот он, драгоценный кусок неправильной формы! Имантс попытался отколоть немного, но у него ничего не вышло. Тогда он взял нож, намереваясь распилить шоколад, но нож скользил по поверхности, не желая вгрызаться в сладкий черный камень. Имантс очень торопился – на улице его ждала добрая женщина.

«Отдам ей весь кусок!» – подумал он, и в этот момент нож очередной раз соскользнул и оставил на пальце Имантса глубокий порез.

Из пальца потекла кровь, окрасив красными звездочками и рогожу, и дубовый стол, и шоколад. Старьевщик наскоро перевязал палец первой попавшейся тряпкой, взял шоколад, отер его, завернул в бумагу и вынес матушке.

Матушка Майрите обрадовалась подарку.

– О! Имантс! Как мило! Я очень люблю шоколад, – сказала она, но заметив перевязанный палец старьевщика, побледнела: – Тебе нужно сделать перевязку, срочно! Пойдем со мной – Вида обработает палец! Чем это ты его завязал?

Имантс попытался отговориться, но матушка цепко схватила его за рукав и повела за собой.

– Вида! – крикнула она, едва они перешли порог дома напротив.

Навстречу им вышла молодая, некрасивая девушка, лицо которой было сплошь усыпано веснушками. Окно кухни матушки Майрите было как раз напротив двери Имантса. И пока Вида занималась порезом, ему было видно, как у стола с разложенным товаром остановился прилично одетый господин в котелке, и, кажется, один из предметов привлек его внимание.

Боясь потерять покупателя, Имантс пробормотал слова благодарности и попросил Виду побыстрее завязать палец. Девушка кивнула – и уже через минуту Имантс, запыхавшись, стоял у своего стола, оглядывал солидного господина в котелке и прикидывал, сколько бы запросить за бронзовую чернильницу, которую тот вертел в руках.

Мысли его прервал женский голос.

– Сколько вы хотите за эту лампу? – средних лет дама уже прижимала к себе лампу.

– Четыре монеты.

– Да побойтесь Бога! Это же хлам!

Имантс спокойно взял из рук дамы лампу и положил на место:

– Она еще всех нас переживет. Светит и почти не коптит!

Дама снова взяла себе лампу и, поджав губы, отсчитала четыре монеты.

Господин в котелке, не торгуясь, выложил за чернильницу целых шесть монет! Не успел Имантс удивиться, как камея и выгоревший веер тоже нашли своих покупателей.

Имантс, как и любой старьевщик, никогда не видел столько покупателей стразу. Его мешок вскоре был полон монет, и когда он бежал очередной раз в комнату, чтобы выложить на опустевший столик новую партию вещей, мешок тяжело бил его по бедру.

«Пожалуй, будет синяк!» – думал старьевщик, но это нисколько его не огорчало.

Две женщины ругались за право купить набор из шести фарфоровых слоников. Их спор едва не перерос в драку, но в конце концов одна из них заплатила больше и ушла с покупкой, свысока поглядывая на разозленную соперницу.

Погода портилась. Небо затянули серые тучи – вот-вот пойдет дождь. Имантс с удивлением понял, что продал почти все, что годилось для продажи. Остался лишь набор оловянных солдатиков, старый зонт, да пара янтарных запонок. Старьевщик ликовал. Часы на ратуше пробили шесть вечера – и с последним ударом на землю упали первые тяжелые капли дождя. Имантс занес домой столик, табуреты и плотно затворил дверь.

В каморке было темно. Он пошарил в карманах, чиркнул спичкой о шершавую поверхность стола, зажег светильник.

На стене отобразилась тень стоявшей на столе корзины с провизией. И только тут Имантс почувствовал дикий голод. Он подошел к столу, извлек краюху хлеба и разломил ее. Он уже поднес хлеб ко рту, как в дверь постучали, и раздосадованный Имантс, отложив хлеб, пошел открывать.

На пороге стояла насквозь промокшая нищенка. Капли дождя струились по ее мокрым волосам и лицу – заставляли ее щуриться и то и дело широко открывать рот.

– Это для вас, – сказала она, вытащив из-за пазухи нечто, завернутое в грубое сукно.

Имантс взял сверток и захлопнул перед протянувшей было руку нищенкой дверь. В сукно был завернут пакет. Вскрыв его, Имантс достал короткую записку:

«Накрой стол на двоих. В полночь.»

Забыв про голод, Имантс бросился к столу, где лежала картина. Опасаясь ухудшения зрения, он мельком взглянул на портрет. Так и есть! Он был готов поклясться, что вельможа еще более приблизился из тьмы. Лицо его хранило печать превосходства, однако это было не самодовольство, а именно превосходство, в самом высшем понимании этого слова. Старьевщика охватил трепет. Он снова был заворожен всепроникающим взглядом темных глаз, которые, словно две бездны, затягивали разум внутрь себя. Имантс поспешно отвернулся, но не посмел свернуть картину в трубочку, а лишь переместил ее в выдвижной ящик стола.

Непогода разыгралась не на шутку: за окном была сырая, черная мгла. Гремел гром, сверкали молнии – кое-где с крыш срывалась черепица. Имантсу стало холодно, он завернулся в плед и лег на кровать. Задремал. И когда открыл глаза – испугался, что проспал назначенный час. Но тут ожили городские часы, и Имантс стал считать удары, еле слышные из-за шума дождя. Насчитал одиннадцать. Чем ближе был ночной визит, тем страшнее и неуютнее в собственном доме становилось старьевщику. От дневного восторга не осталось и следа. Он тоскливо посмотрел на шкаф, медленно достал оттуда единственную белую рубашку и более-менее приличный камзол военного образца. Потом разделся по пояс и тщательно умылся у умывальника, в смежной комнате. Вытерся ветхим полотенцем и пошел одеваться. Он давно не был у парикмахера и сейчас сожалел об этом. Ведь встреча ему предстоит нешуточная – может быть, с самим Князем Тьмы. И в этом случае, вполне возможно, ему не дожить до утра. Его мало волновало, в каком виде найдут его тело, но если то, что говорил ему о загробной жизни один заезжий монах из Митавы, – правда, тогда он встретит очень много дорогих когда-то его сердцу людей. Ималда, тоже, поди, заждалась его. Имантс поправил воротничок, расправил камзол. Затем подошел к столу, стряхнул на пол все ненужное, накрыл рогожей с красными звездочками собственной крови (палец все еще болел) и стал доставать продукты из корзины.

В середине поставил бутылку вина. Достал из комода два высоких, мутных бокала. Крупными ломтями порезал копченую грудинку и сыр. Хлеб выложил на плетеное блюдо.

Сел за стол и стал дожидаться полуночи. Наконец, часы на башне возвестили рождение нового дня. Дождь поутих, но не прекратился. Медленно плыли минуты ожидания: пять минут первого, десять…

Имантс не выдержал и откупорил бутылку вина. Налил в бокал.

Но лишь только первый глоток терпким потоком проник в его горло, он услышал тихий голос:

– Наполни и мой бокал. Я уже десять минут как здесь.

Имантс обернулся, но никого не увидел. Не было нужды проверять ни под кроватью, ни в закутке у умывальника. Имантс просто налил вина в бокал, а затем стал наблюдать, как из тяжелого воздуха напротив него материализуется гость.

Это был он – вельможа с портрета. Как он и ожидал. Точь-в-точь – пожалуй, только слегка старше. Гость между тем преподнес к губам свой бокал и, делая глоток, проник сквозь зрачки Имантса прямо ему в душу.

– Ну? – глухо произнес он. – Да или нет?

– Я должен подумать, – медленно сказал старьевщик.

– Это не ответ. К тому же, как мне показалось, принятие моих даров и есть положительный ответ на мой вопрос. Ты хотел быть богатым? Ты богат. Ты можешь хоть с завтрашнего дня переехать в замок, не хуже королевского. Ты хотел жену? Будет тебе и жена. Но сначала ответ, и – немедленно.

Повисла гробовая тишина. Имантс слишком долго позволил себе смотреть на незнакомца и почувствовал опять, как ухудшилось зрение.

– Я согласен дать ответ только после того, как ты вернешь мне Ималду. Иначе я просто сочту, что ты обманываешь меня.

Гость долго и внимательно изучал лицо Имантса.

– Хорошо! Будь по-твоему! Я не зря просил тебя накрыть ужин на две персоны. Здесь есть все для тебя и твоей драгоценной супруги. Ималда!

Он хлопнул в ладоши и исчез. Лишь легкий сквозняк скользнул по лицу старьевщика.

Почти сразу Имантс услышал, как в замке зашевелился ключ. Он набрал в легкие воздуха и боялся выдохнуть. А что если вельможный гость обманул его – и дверь откроет разложившийся за три года труп?!

В комнату вошла женщина. Она скинула капюшон, и Имантс узнал Ималду. Она была совсем как до болезни, даже ещё краше.

– Имантс! – женщина бросилась к нему навстречу, раскинув руки.

– Ималда?!

– Дорогой, как я скучала!

Она взяла его лицо в ладони и совсем как во вчерашнем сне начала покрывать его лицо горячими поцелуями. Имантс отстранил ее, жадно вглядываясь в ее лицо. Нет. Это не может быть она – Ималда никогда не стала бы так бурно выражать свои чувства. Хотя – кто знает, что ей пришлось пережить там, за гробом?!

Он налил гостье вина – она выпила, не отрывая от него горящих глаз. Он взял ее руку в свою и нащупал шрам – между средним и указательным пальцем, – у Ималды был такой. Значит, действительно она.

Но что-то смущало Имантса, удерживало его от того, чтобы броситься в объятия жены. И, наконец, он понял, что именно. Ее поведение. Соблазнительные позы, которые она принимала, ее смех, с запрокинутой назад головой… А эти горящие лихорадочным блеском глаза!

Имантс налил себе вина и взял кусок копченого мяса. Часы на ратуше пробили два ночи. Ималда смотрела на него и улыбалась.

– Я тут решил… – прокашлялся Имантс, – решил поехать в Вентспилс. Маркус говорит, там хорошая жизнь.

– Как скажешь, дорогой. Я готова следовать за тобой куда угодно.

Имантс отметил про себя, что она спокойно пропустила мимо ушей имя родного брата, даже не спросив, как у него дела. А может быть, за гробом все обо всех известно?

– Ималда. Я давно хотел знать. Скажи мне, пожалуйста…

– Все что угодно, муж мой, – она сделала глоток вина и облизала губы так, как настоящая Ималда нипочем бы не додумалась.

– Кто дал тебе яд?

– Что?

– Кто дал тебе яд?

Она отвернулась, изображая обиженного ангела.

– Я не хочу вспоминать этого. Имантс, пожалуйста.

– Я должен это знать.

Она повернулась к нему – лицо ее было печально.

– Матушка Майрите. Она сказала, что ей жаль меня и она готова взять грех на душу…

– Что?! – перебил ее Имантс. – Матушка Майрите?! Этого не может быть!

– Да, Имантс. Потом я узнала, что она к тебе была неравнодушна. Она решила мне помочь отправиться на тот свет, а тебя сделать вдовцом, а там, может, и мужем.

По щеке Имантса скатилась слеза. Кулаки сжались.

– Ималда, это правда ты?

– Увы. Это так. Но я ни в чем не уверена, Имантс. Та сила, что подняла меня из могилы, может без труда обратить меня в прах. Только ты можешь не допустить этого.

– Хорошо. Я готов.

– Ооо! Имантс! Теперь все, чего хочу, так это горького шоколада с миндалем. Я три года мечтала ощутить его вкус… И я знаю, что у тебя он есть!

– Но…

Ему стало неловко при мысли, что он лишил жену любимого лакомства, которое ей, по всей видимости, было обещано.

– Имантс, пожалуйста. Шоколад там, в корзине. Дай мне его.

– Прости, Ималда. Матушка

Майрите была так добра ко мне…

– Что?! Где шоколад? Дай мне его!

Лицо Ималды исказила злая гримаса.

Часы на ратуше пробили три, и она воровато оглянулась: скоро прокричат ранние петухи. В лампе почти кончился керосин, огонь еле горел. Вот-вот комната погрузится во мрак.

– Ималда… Прости. Если бы я знал, ни за что не отдал бы…

– Ты отдал его?! Майрите?! Добром за добро?! – простонала Ималда. – Ты не мог… Ты был не должен! Имантс, ты же все испортил! Твоя внезапная доброта была так не к месту!

Вдруг она начала дико хохотать. Тело ее сотрясалось. Трясся стол, бокалы позвякивали. За окном сверкнула молния, и вспышка осветила Ималду: с нее лоскутами слезала кожа.

…Имантс напряг зрение и разглядел, насколько это позволяло скудное освещение, резкие перемены, происходящие с его женой прямо на глазах: плоть постепенно иссыхала, уже видна была белая кость ключицы.

Огонек в лампе, дрогнув, погас. Все погрузилось во тьму. Имантс вжался в кресло. Он не мог видеть, но слышал чавкающие звуки: это продолжала хохотать прогнившими легкими Ималда, вернее, то, что от нее осталось. По тяжелым шагам и появившемуся зловонию Имантс понял, что она где-то рядом. Зубы продолжали клацать, руки хватали воздух в надежде обнять мужа и задушить его в своих объятиях.

Имантс закрыл бесполезные глаза и почувствовал на своей шее ледяные руки, а на лице смрадное дыхание смерти. Он приготовился к ней и вспомнил единственную молитву, которую знал. Где-то вдалеке прокричал петух.

Руки ослабили хватку. Ималда, тяжело вздохнув, повернулась и рассыпалась в прах.

…Имантс долго тер шею, не решаясь встать. Так и сидел он, пока не услышал за окном звон бидона молочницы, развозившей теплое еще молоко. Только тогда он встал и, шатаясь, вышел на улицу. Свежее утро отрезвило его. Он смотрел, как молочница постучала в дом напротив. Обычно Майрите сама покупала молоко, но в этот раз все было по-другому. Вскоре на втором этаже зажегся свет. Потом вниз спустилась растрепанная Вида и, кинувшись к молочнице, залепетала что-то. Потом, увидев Имантса, она умолкла и попятилась назад. Молочница повезла свой бидон дальше по улице, не оглядываясь и почти бегом. Навстречу ей выходили из домов люди, желающие купить молоко, но она лишь махала на них рукой и бежала дальше.

…Имантс вернулся в дом и начал собираться. Он почти не сомневался, что сокровище его превратилось в черепки, ровно так же, как цветущая Ималда – в зловонный труп. Так оно и случилось: в банке оказались лишь камни. Зато деньги, вырученные от вчерашней торговли, остались на месте. Имантс, прихватив мешок, вышел из дома и направился на кладбище, на окраину города. По дороге он завернул в лавку Матеуса и купил полфунта горького шоколада.

…На кладбище было тихо. Мокрые деревья то и дело роняли на каменные плиты тяжелые, холодные капли. Вот и скромная могила Ималды.

Имантс положил кусок неправильной формы на плиту с ее именем, постоял немного, прошептал: «Прощай Ималда. Прости», и пошел прочь от города в сторону Вентспилса.

По дороге его нагнал конный полицейский. Взяв под козырек, он предъявил Имантсу распоряжение об аресте, подписанное начальником полиции. Имантс не удивился, но спросил, в чем его подозревают. Получив ответ, утвердительно кивнул. Так он и думал: его подозревают в отравлении Майрите, вдовы почтмейстера.

Оказавшись в участке, Имантс говорил правду – ни разу не соврал. Следователь слушал его, прикрыв глаза, сочувственно качая головой. Потом покрутил у виска и велел увести.

При обыске в каморке Имантса никаких следов яда не нашли; потрясли бакалейщика, который божился, что отправил старьевщику продукт наивысшего качества. Против Имантса были только слова девицы Виды, состоящей на службе у Майрите, но природное косноязычие не позволило ей точно описать картину произошедшего. И самое главное – в этом преступлении отсутствовал повод. Смерть Майрите была выгодна разве что давно выросшим детям, которым она оставила завещание, но все они были уважаемыми людьми и жили с семьями в других городах. Таким образом, за недостаточностью улик дело закрыли и Имантса выпустили на свободу.

Шел снег. Имантс открыл дверь своей каморки с намерением уничтожить злосчастный портрет, но не нашел его. После обыска все было перевернуто вверх дном, и, возможно, кто-то из проводивших этот погром присвоил картину себе. Имантс не стал закрывать дверь, отдал ключи Арнису, пришедшему с ним проститься. Мужчины обнялись, похлопали друг друга по спинам.

На глаза Арниса навернулись слезы.

– Ну… значит, в Вентспилс держишь путь? – спросил он.

– Нет, Арнис. Ну какой из меня рыбак? Пойду в Митаву. Там живет один монах…

– Монах? – удивление друга было неподдельным.

– Мне еще нужно многое успеть, Арнис. Исправить свои ошибки. А еще мне каждый день снится Ималда. Я должен помочь ей.

Он ещё раз обнял Арниса и зашагал прочь, не оглядываясь.

Очень скоро снег скрыл его следы.

Гробовщик

Никто не догадывался, что Заборонек пишет стихи. Да и кому могло прийти в голову, что этот невзрачный, циничный по роду своей деятельности человечек может, снимая мерку с очередного клиента (неважно, жив он, или уже остыл), задумываться о красоте, мысленно подбирая рифму к слову «любовь».

Стихи в большинстве своем были наивны и посредственны, но иногда, вдохновившись какой-нибудь необычной, романтической историей в стиле «l’amour de la tombe», Петр Янович, скрывавшийся под псевдонимом «П. Рахов», обращал на себя самое положительное внимание читателей и, в частности, читательниц газеты «Вечерний звон», выходящей в свет по субботам.

Петр Янович был гробовщиком – лучшим во всей округе. Дальновидные богачи, желавшие, чтобы собственные похороны были по первому классу, заранее заказывали себе гроб «Заборонека». Стоило это удовольствие недешево, поэтому они справедливо полагали, что когда их час пробьет, «безутешные» родственники могут пожалеть денег и заказать обычный ящик, наскоро сбитый в приземистой лавке у кладбищенских ворот.

Заборонек овдовел десять лет назад. Жена умерла, оставив ему двоих детей, которые, впрочем, давно жили собственной жизнью: дочь была замужем за судебным приставом, и сама имела троих детей; а сына гробовщик знать не хотел, потому как тот отказался продолжить династию. И прадед Петра Яновича, и его отец были гробовщиками, а сыну видите ли, зазорно! Старик был обижен, хотя нисколько не сомневался, что когда-нибудь сын одумается и, вернувшись в отчий дом, возьмется за дело. Однако время шло, а сын лишь слал Петру Яновичу скупые весточки да поздравления с именинами и на Рождество.

Екатерина Петровна время от времени звала папеньку к себе погостить, но сама навещать не любила, видать, стыдясь его ремесла. Впрочем, сей стыд не был препятствием к тому, чтобы иногда просить у старика средств на «очень важные прожекты». Деньги он ей, по возможности, посылал, и чувствовал вину – за то, что нисколько не скучает по ней.

После того, как дети покинули отчий дом, Заборонек исполнил давнюю свою мечту: оборудовал первый этаж под мастерскую. Теперь ему не нужно было тащиться за два квартала в съемное помещение. Однако гробы, заполнившие бывшую столовую и две спальни, не добавили его жилищу очарования; зато родственники, которые раньше время от времени напрашивались «пожить пару дней», наконец, отстали совсем.

Хозяйство вела дальняя родственница покойной жены – сухая старушонка в накрахмаленном чепце, древняя и набожная. Звали её Олимпия Генриховна. Заборонек не раз задумывался о том, как бы удалить её подальше от себя, но толи память о жене мешала это сделать, толи он боялся, что придется нанимать всамделишную экономку, которая наверняка запросит непомерно высокое жалование.

Сегодня старухи не было: по средам она проводила день, работая в богадельне, где доживала свой век её не то сестра, не то невестка. Обычно Олимпия Генриховна возвращалась только на следующее утро, и Петр Янович предвкушал спокойный вечер, когда можно предаться творчеству – тем более, что несколько дней назад, произошло событие, взволновавшее весь город, и отголосок которого ему теперь не терпелось сковать рифмой.

А случилось вот что: умерла девушка из зажиточной мещанской семьи, и произошло это трагическое событие за два дня до её свадьбы. Всегда печально, когда платье невесты становиться саваном. Ещё печальнее, когда покойница молода и хороша собой, как Сонечка, избранница молодого графа Александра Куроедова. Даже смерть не смогла обезобразить её юные, прелестные черты (во всяком случае, люди, из тех, кому удалось протиснуться в храм на отпевание, после только о том и говорили). Жених, ни на минуту не отлучался от гроба, был тих и подавлен, не жаловался на судьбу, не роптал на Бога – напротив, казалось, смирился со своей утратой. Лишь когда нежный лик его любимой скрыла гробовая доска, тихо заплакал, уткнувшись мокрым лицом в плечо седого господина военной выправки – своего отца.

За гробом юной красавицы до места погребения шла разночинная толпа. Кого здесь только не было: старухи в ветхих пелеринах, курсистки в одинаковых унылых платьях и кокетливых шляпках, солдаты, бородатые старообрядцы, румяные кухарки, модные щеголи в клетчатых брюках и канотье, прыщавые девицы с заплаканными глазами; шли даже целые семейства, с прислугой и детьми – всем было любопытно взглянуть на современных Ромео и Джульетту.

На кладбище пустили не всех: усатый городовой преграждал путь простым зевакам, пропуская лишь лиц близких к фамилии покойной. Пришедшие рассредоточились вокруг могил, то тут, то там слышалось разлаженное «Трисвятое». Священник пропел молитву, и освятил последнее пристанище новопреставленной, после чего гроб был опущен в могилу – под рыдания Сонечкиной матери и всхлипы многочисленных тетушек. Александр вел себя достойно, лишь мертвенная бледность выдавала его состояние. Вместо горсти земли он бросил на дубовую крышку белую розу, прежде поцеловав её нежный бутон.

Потом за дело взялись могильщики и народ начал расходиться. К тому моменту, когда они закончили, вокруг никого не осталось, кроме Куроедова и его верных товарищей.

Граф молчал. Холодный декабрьский ветер распахнул его шинель, но Александр, казалось, совсем не ощущал холода. Напротив, мертвенная бледность оставила его лицо, уступив мягкому румянцу. Он достал медальон с портретом Сонечки, и, глядя на него, попросил друзей подождать у входа. Однако не успели молодые люди сделать и нескольких шагов по заиндевевшей брусчатке кладбищенской аллеи, как воздух взорвался сухим грохотом. Кладбищенские птицы взлетели вверх, хрипло и злобно крича. Товарищи Александра тотчас бросились назад и увидели его лежащим на насыпи. Невероятно, но не смотря на тяжесть ранения самоубийца был ещё жив. Окинув угасающим взором друзей, граф пытался вымолвить что-то, но не смог – воздух вышел из его легких с кровавым свистом, в котором утонуло имя его невесты. Александр Куроедов умер, сжимая в руке заветный медальон.

Потрясенные страшным событием, друзья графа какое-то время не могли опомниться. Кто из них первым увидел конверт, который Александр просунул между штырями оградки – никто не помнит. В конверте оказалось письмо, пролившее свет на отчаянный поступок графа: он писал о том, что ему стали известны обстоятельства гибели Сонечки, и что сии столь непостижимы, что он не может жить дальше с этой правдой. Намекнув, что смерть его будет вполне достаточным наказанием для таинственного убийцы его невесты, свое послание он закончил тем, что прощает его.

Все прекрасно поняли, о ком идет речь: с самого начала мать графа, Агриппина Куроедова была настроена против девушки, считая её недостаточно хорошей партией для любимого сына. Хитрая и властная, Агриппина всегда знала, как добиться своего, но здесь она была вынуждена смириться со свадьбой, подчинившись воле мужа, который в этот раз занял принципиальную позицию.

…Над телом графа молодые люди поклялись никому и никогда не рассказывать о письме самоубийцы, решив, что графиня, если и убила несчастную Сонечку, теперь вполне наказана за это. Бог ей судья.

О сем преступлении действительно не узнала бы ни единая живая душа, если бы не курьёзное обстоятельство: злополучное письмо, которое никто из друзей так и не смог уничтожить, было задумано поместить в карман мундира покойного, таким образом схоронив вместе с ним и его тайну. Поручили это самому отважному из всей компании, который на деле жутко боялся покойников. Не желая насмешек товарищей с одной стороны, и не смея не выполнить поручения с другой, молодой человек попросил об этой услуге гробовщика.

Петр Янович спрятал деньги и просьбу выполнил. Однако после, терзаемый любопытством, все же улучил момент и подменил письмо. Молодого графа похоронили со сложенным вчетверо листком бумаги, на котором гробовщик, не удержавшись, нацарапал эпитафию собственного сочинения: «Дорога к любимой легка и приятна, но помни: тебе не вернуться обратно».

Настоящее же письмо теперь лежало перед ним – косвенное доказательство коварства Агриппины Куроедовой. Гробовщик любовно расправил уголки бумаги, и в десятый раз пробежав глазами по размашистым строчкам, задумался. Ничуть не сомневаясь в том, что мать несчастного Александра виновна, он сокрушался, что убийство невинной девушки сошло ей с рук. Заборонек собирался обнажить всю правду, написав поэму, с последующей публикацией в «Вечернем Звоне», а то и в уездном «Крае». Он уже видел крупные заголовки, предвкушал общественный резонанс, который вызовет его поэма. Лишь два обстоятельства удерживали его: как быть, если графиня обвинит его в клевете? Доказательства её причастности если и были, то добыть их сейчас весьма сложно, а то и невозможно – перед самоубийством её сын мог уничтожить все улики. И второе: ему придется признаться в краже письма.

Любопытство гробовщика было удовлетворено – только вот поэма без злодея никак не складывалась. Тогда Петр Янович подумал о возможности превратить лежащий перед ним листок бумаги в деньги. Что, если инкогнито предложить Куроедовой выкупить письмо? Сколько она даст за него? Сморщившись, он прогнал крамольную мысль о шантаже.

Меж тем часы пробили полночь. На лбу гробовщика выступил пот, его всего колотило – а он все сидел над предсмертной запиской несчастного Александра. Мысли о деньгах медленно, но верно убили вдохновение поэта.

Услышав характерное шарканье, он немало удивился, то были шаги его экономки. «Должно быть, забыла что-нибудь, и вернулась» – подумал гробовщик. Он был раздражен, так как более всего не любил, когда ему мешают думать. Шаги стихли. Гробовщик снова попытался сосредоточится на поэме, вызывая в памяти нежный образ жертвы, но, увы!

Сильный порыв ветра распахнул окно, и бумаги, лежавшие на столе, взмыли вверх, подброшенные студеной струей с множеством снежинок, сверкнувших и погасших в одно мгновение в натопленном воздухе комнаты. Листы, словно листья, нехотя приземлились на паркет. На столе осталась лишь одна квитанция: за гроб, который Заборонек сделал для одного весьма интересного господина, иностранца, который намеревался, как видно, навсегда остаться в нашей земле. Этот человек, по фамилии Менцель, заказывал гроб лично, и извел Петра Яновича вопросами, касательно процесса изготовления изделия. Мерки он заранее снял с себя сам, и даже принес чертежи и эскиз узора, который он желал бы видеть на гробовой крышке.

Промучив Заборонека наставлениями ещё с полчаса, он внес аванс и, наконец, откланялся. В срок, когда работа была окончена, иностранец не явился, что было странно для такого педанта. Позже, по роду своей деятельности, которая предполагала полную осведомленность о всех несчастных случаях в городе, Заборонек узнал, что Менцель пропал без вести. Испарился, точно его никогда не было. Женщина, с которой жил странный немец, объявила себя вдовой и подала в газету объявление о продаже имущества. Петр Янович отметил про себя поспешность, не свойственную безутешным вдовам, с которой действовала фрау Менцель, и, по-своему жалея немца, про себя постановил: раз тело не найдено, то и гроб ему не нужен.

Теперь он никак не мог решить, как бы приспособить столь дорогое, но редкое по размерам изделие. Вся штука в том, что проклятый иностранец был невелик ростом – намного ниже большинства именитых заказчиков, которые могли бы себе позволить купить такую дорогую вещь. А ещё и узор на крышке, над которым Заборонек трудился три дня. Гробовщик понимал, что кроме заказчика вряд ли кто-нибудь оценит его работу, хотя она была выполнена безупречно. К причудам заказчиков гробовщик давно привык, ничему не удивлялся и вопросов не задавал. Вот, к примеру, оперная дива, звавшаяся на французский манер «мадемуазель Полин», пожелала, чтобы внутреннее убранство её последней обители было отделано китайским шелком и лебяжьим пухом. Мадемуазель наивно полагала, что ей будет не всё равно… Полгода назад бедняжка отправилась со своим женихом в Новый Свет, на печально известном пароходе, Столкнувшись с гигантской льдиною, пароход пошел ко дну, утянув в пучину почти полторы тысячи человек, вместе с мадемуазель Полин. Её могилой стал океан, а отделанный лебяжьим пухом гроб приглянулся пожилой помещице из Вильно, которая согласилась дать за него полцены.

Или вот купец Жернов, потративший целое состояние на то, чтобы привезти единственное в своем роде дерево из Африки, по слухам, не гниющее и не горящее. Этот человек не иначе, рассчитывал сохранить свое тело от тлена как можно дольше. Гроб он забрал, и был очень доволен работой Заборонека. Штука в том, что гробовщик тогда подумал: «ничто не в силах спасти от тлена, разве что святость». Каково же было его изумление, когда он узнал о том, что Жернов внезапно раздал всё что нажил, недвижимое имущество оставил монастырю, и ушел в рубище, куда глаза глядят. До Заборонека дошли слухи, что бывший купчина стал анахоретом, живет один, спит во гробе.

Подобных историй Заборонек мог вспомнить великое множество, но все они сводились к одному: «Homo proponit, sed Deus disponit». Именно эту мудрость Святого Писания так любил повторять Петр Янович.

Вглядываясь в квитанцию, согласно которой Менцель заплатил аванс, Заборонек вдруг подумал, а не оставить ли гроб немца себе. А что? Росточка он тоже небольшого, как и заказчик, касательно сырья – так дерево высший класс, а витые ручки были отлиты на заказ в Гамбурге, и, как уверял немец, сделаны из самого что ни на есть «вечного сплава». А узор, что узор. Мертвому все равно, что вырезано на крышке его гроба – это Петр Янович понимал, в отличие от любителей шелка и диковинной древесины. Он решил прямо сейчас пойти и испытать, войдет ли его тело в гроб Менцеля.

Отметив, что нынче как-то особо зябко, он накинул на плечи теплый платок, и, запалив лампу, направился вниз, в мастерскую. Пахло свежей стружкой и лаком. Гробы отражались один за другим в причудливом свете лампы: вот, составленные один на один, гробы мореного дуба для четы Куроедовых (старый граф заказал на будущее, выкупив солидный кусок кладбищенской земли рядом с сыном для всей фамилии), а вон там, в углу, стоит гроб купчихи Бараниновой, умершей от грудной жабы позавчера. Гроб заберут, стало быть, назавтра.

Наконец, пучок дрожащего света выхватил из тьмы искомый ящик. Ощерившись шелковой пастью, он словно улыбался Заборонеку. Поставив лампу на дощатый, посыпанный стружкой пол, Петр Янович обеими руками выдвинул гроб на себя, подняв столбик пыли и стружки. Затем, сняв обувь и платок, он ступил на узкое дно, и сначала сел, а потом, неуверенно вытянув ноги, лег. Сложив руки на груди, закрыл глаза. Прислушался к своим ощущениям. Если бы мертвые могли чувствовать, что бы он чувствовал теперь? Твердыню дерева, стыдливо прикрытую тканью? «Надо бы опилочек что ли, подложить» – пронеслась в голове Заборонека глупая, всегда им самим тайно высмеиваемая, мысль. Поерзав немного, он понял, что ему начинает нравиться прохлада материи, покупаемая им по гривеннику за аршин. Постепенно накатила дрёма, и сквозь неё гробовщик услышал едва различимый монотонный звук, напомнивший ему не то шум прибоя, не то крови в ушах, как бывало у него обычно накануне бури.


«Гроб хорош, и я был рад стараться, коли сотворить такое смог, будет он моим, чтоб не пришлось остаться, как известный всем сапожник без сапог».


Проснулся он отчего-то в своем кабинете. За окном, судя по всему, была глубокая ночь. Сложив стопкой бумаги, гробовщик взял ненужную более квитанцию Менцеля и бросил её в камин. Ярко вспыхнуло пламя, и в ту же секунду гробовщику стало нестерпимо жарко, перед глазами поплыли золотые круги.

Очнулся он так же, сидя за столом, но что-то было не так. Петр Янович ощутил что не один в комнате. Медленно поднял он взор и увидел прямо напротив глаз круглую золотую пуговицу, которая была раскалена и тлела, как уголек. Где-то он уже видел эти пуговицы. Гробовщик вновь опустил взгляд, он уже знал, кто перед ним: это был молодой граф Куроедов. Или не он? Петр Янович быстро скользнул по лицу стоящего напротив стола человека. Безусловно, этот был похож на давешнего покойника, если бы не глаза – глаза были страшные, нечеловечьи. А в остальном граф не казался жутким: спокойно стоял, облокотившись ладонями о дубовый стол.

– Александр Данилыч, батюшка… да как же это? – промямлил гробовщик.

– Милостивый государь… – не сводя с него тяжкого взгляда, прохрипел покойник. – У Вас есть нечто, принадлежащее мне. Отдайте!

Трясущейся рукой Заборонек протянул мертвецу письмо, после чего бешено закрутил головой, зажмурив глаза. Открыв их снова, он увидел лишь повисшую в воздухе серую дымку, которая тотчас растаяла, да и стол был испорчен – ладони покойника отпечатались на столешнице жженым деревом.

Петр Янович схватил с полки молитвослов, и, запинаясь, стал читать все подряд. Его монотонное чтение вновь прервали шаги. Петр Янович подскочил к окну, распахнул его и встал возле, готовый в любой момент прыгнуть в снег. Холодный ветер остудил его лоб, отрезвил и заставил захлопнуть окно. На всякий случай он ещё раз прислушался. Так и есть, почудилось: во всем доме царила тишина, если не считать редкое потрескивание в камине и вой ветра за окном. И записка, которую он якобы отдал покойнику, лежала на месте. Всё нервы, нервы…

«Доделаю вот заказ вдовы Караваевой, и поеду в Пятигорск. А там и дочку надо навестить, внукам гостинцев приготовить» – мечтательно подумал Заборонек. Ему вдруг стало легко, словно он скинул с плеч тяжелый груз. Гробовщик тихонько захихикал, вспоминая свой недавний страх, а представив себя трясущимся от страха над открытым окном, засмеялся в голос – как не смеялся, должно быть, уже лет двадцать, а именно, утирая слезы и хлопая по столу.

Внезапно он осознал, что смеется не один, и это открытие снова бросило его в жар. Он замолчал. Дьявольский хохот прекратился тоже, в последний раз оттолкнувшись от стен гулким эхом, многократно повторившимся в воспаленном мозгу Петра Яновича.

– Кто здесь? – позвал он в надежде, что откликнется хоть кто-то живой: Олимпия ли Генриховна, вернувшаяся раньше обычного, или кто-нибудь из заказчиков, решивших нанести ему поздний визит.

– Кто здесь? – издевательски вопросил голос, настолько резкий и неприятный, что хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать его.

– Кто здесь?! – пробасило с потолка так, что затрепетали хрустальные подвески люстры.

– Кто? Кто? Кто? – застучало справа и слева.

Гробовщик вжался в спинку кресла. Внезапно всё стихло. Трясущейся рукою Петр Янович взял со стола письмо, которое незадолго до этого вернул несчастному самоубийце, но оно рассыпалось прямо у него в пальцах в прах. Издалека снова послышались шаги – шарканье было все ближе и ближе. Вот и дверь, скрипя, стала медленно отворяться. Заборонек не сводил с неё глаз.

В проеме показалась сухонькая фигура старухи в белом чепце. Завидев Петра Яновича, Олимпия Генриховна жалобно ойкнула и осела на пол, словно прохудившийся мешок пшеницы.

Гробовщик бросился было к ней, но тут его внимание привлекли голоса, доносившиеся из гостиной. «Нет, право, нелепица какая-то» – подумалось ему, и он, аккуратно прислонив старуху к стене, пошел в гостиную.

В гостиной было полно народу. Так много, что Петр Янович смешался. Всех присутствующих, он несомненно, знал, но некоторые из них умерли – одни раньше, другие позже. «По всему видно, что это сон» – успокоил сам себя гробовщик, отметив, что среди собравшихся есть и ныне живущие, – вон, например, судебный секретарь Драбов, давеча просивший у Петра Яновича денег в долг, а вот и Вера Ильинична Красовская. Приглядевшись к ней внимательнее, Петр Янович понял, что она чем-то расстроена – глаза её были заплаканы. Он стал пробираться к ней, чтобы выяснить в чем дело. Неужели умер господин Красовский, он кажется, был неизлечимо болен?

Веру Ильиничну и Петра Яновича связывали непростые отношения, со временем переросшие в нежную дружбу, и поэтому кончина Красовского волновала и одновременно пугала гробовщика. Вдруг он почувствовал чьи-то ладони, закрывшие ему глаза. Обернувшись, он увидел… свою жену – она была в том же платье, в котором её похоронили, и если бы не оно, он бы, наверное, не узнал её– так отвык от её лица. Она улыбнулась ему какой-то грустной улыбкой и поманив рукою за собою, прошла сквозь стену.

«Бедный папенька» – донесся до него голос дочери. Обернувшись, он действительно увидел её, располневшую за все время, что они не виделись, под руку с каким-то белобрысым, нескладным гимназистом. Неужели, старший внук?

Петр Янович шагнул к дочери, но внезапно потерял её из виду: навстречу ему, распахнув объятия, шагнул тот самый немец, гроб которого он намедни примерял на себя – Менцель.

– О! Господин Забронэк! Я рад вьидьеть вас! – он похлопал Петра Яновича по плечу.

– Господин Менцель! И я рад… а Вы, позвольте спросить, в добром ли здравии? – и гробовщик сделал маленький шажок, чтобы пропустить какого-то молодого человека с серым лицом.

– Как вам майн гроп? – не обращая внимания на вопрос, улыбнулся немец. – О! Уверяю Вас, он есть гранд сурприз для вас и ваша семья!

Услышав слово «семья» гробовщик точно прозрел:

– Феликс! – крикнул он вслед молодому человеку с серым лицом. Расталкивая людей, и живых, не желающих его замечать, и мертвых, стремящихся его поцеловать – он бросился за сыном, которого только сейчас узнал.

Он догнал его и только хотел обнять, как вдруг взору его открылась жуткая картина: посреди гостиной стоял постамент, задрапированный крепом. Обычно Заборонек использовал его как витрину для своих гробов, выставляя на нем образцы для продажи, но сейчас выставлен был только один образец – невостребованный гроб назойливого немца. Несмотря на изумление и страх, гробовщик был горд своей работой, и справедливо: гроб смотрелся преотлично – ровнехонький, отливающий матовым блеском полировки… но что это?

Гроб не был пуст – чье-то восковое лицо желтело под шелковым покровом!

– Этот гроб… – начал было гробовщик, – я ничего не понимаю…

– Нишево, нишево – замахал на него руками Менцель, оказавшийся тут как тут. – Мне он теперь не нужен.

Он распахнул камзол и Заборонек увидел черную от запекшейся крови рубаху, прилипшую к смертельной ране.

– Вы… ранены? – осторожно спросил гробовщик, отлично понимая нелепость вопроса.

– Ранен? Неееет. – широко улыбнулся немец. – Но гроп мне беснатопност, мой тело в опшией яме… как это по-русски… могилье. Вы, мой друг, иметь право оставлять гроп сепе. Усор вышель великолепен. Знаете, что это за усор? Он позволять вам приходить в мир живых, покуда крышка не сгниет в земле! – Он наклонился к самому уху Заборонека и шепотом добавил: – Я зналь, что не умру по старости в теплый постель, потому и попросил вырезать на крышка этот древний символ. В свое время я дорого заплатиль за него… он дал бы мне возможность изводить мой убийца. Но месть бесполезна за гробом, майн гот! …Тем паче, что меньше всего я хотел сейчас видеть эту старую ветьму – он горько усмехнулся.

Заборонеку уже надоел этот сон, он страстно желал проснуться. Но напоследок решил выяснить один, волнующий его сильнее других, вопрос.

– Кто это? – кивнув в сторону гроба, шепнул он, не то сам себе, не то иностранцу.

– Кто это?! Немец состроил удивленную мину и рассмеялся, подмигнув супруге гробовщика, которая неожиданно возникла за спиной мужа.

– Кто это? – повторила она, глядя сквозь Петра Яновича, и вслед за ней этот же вопрос подхватили другие мертвецы, коих собралось здесь немало. Что до живых, то они не обращали на них никакого внимания, сосредоточась на единственном и главном покойнике, почивавшем посреди комнаты в гробу, заказанном Менцелем.

Гробовщик закрыл руками уши, и бросился вон. Он бежал со всех сил по коридору, но открыв входную дверь, тотчас закрыл её обратно: там столпилось ещё больше покойников: всех тех, кто спал вечным сном в сделанных им гробах. Их были сотни! И сколь бедняга не щипал себя, в душе он давно знал, что происходящее с ним – не сон. Не сон!

Захлопнув дверь, Заборонек обреченно поплелся в свой кабинет и закрылся в нем. Олимпии Генриховны уже не было – бедная старушка лежала в своей комнате на кровати, и время от времени вздрагивала и бредила.

Через несколько дней за ней приехали монахини из богадельни, той самой, где Олимпия Генриховна навещала свою родственницу и по мере сил работала. Одну монахиню, сестру Елисавету, старушка узнала, а вот вторая, с хмурым лицом и крепко сжатыми губами была ей незнакома.

«Сестра Агриппина это. Сына у Бога отмаливает» – прошептала сестра Елисавета.

Старушка посмотрела в последний раз на дом, а точнее на окно кабинета Петра Яновича, и ей показалось, что за портьерой мелькнуло худое, бледное его лицо. Она махнула рукой, и в этот раз даже сестры заметили, что в окне на втором этаже дрогнула портьера.

– Глядите, глядите! – перекрестившись, прошептала Олимпия Генриховна. – Это Петр Янович никак не успокоится, сердешный!

– Да что Вы это, что Вы, матушка, – подсаживая старушку в повозку, пожурила её сестра Елисавета – Это, должно быть, сквозняк.

– Не сквозняк это! – упрямо молвила Олимпия Генриховна.

По дороге она поведала сестрам, все как было: как нашли его бездыханного утром, в мастерской, в гробу. А затем видела она покойного живым в кабинете в ту пору, как полным ходом шло прощание с его телом. Монашенки сочувственно кивали, и обещали помолиться за упокой души доброго Петра Яновича.


Купить книгу "Жемчуг покойницы" Менка Мила

home | my bookshelf | | Жемчуг покойницы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу