Book: Шерлок Холмс в Америке



Шерлок Холмс в Америке

Ларри Миллетт

Шерлок Холмс в Америке

Купить книгу "Шерлок Холмс в Америке" Миллетт Ларри

Larry Millett

Sherlock Holmes and the Rune Stone Mystery


Licensed by the University of Minnesota Press, Minneapolis, Minnesota USA


© 1999 Lawrence Millett

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Петроглиф», 2013

* * *

Посвящается Джону Малландеру (1947–1999), по которому я всегда буду скучать


Введение

Книга, которую вы держите в руках, рассказывает о третьем деле Шерлока Холмса и доктора Джона Уотсона в Миннесоте. Оно последовало за теми, что описаны в книгах «Шерлок Холмс и Красный Дьявол» (опубликована в 1996 году) и «Шерлок Холмс и убийство в ледяном дворце» (1998). Одной из центральных тем вновь открытого дела является феномен, который Уотсон называл «силой совпадения», а также непредсказуемая роль совпадений в человеческой жизни. Совпадение, как оказывается, имеет важное значение и в истории открытия утраченной рукописи «Шерлок Холмс и загадка рунического камня». История начинается весной 1899 года, когда Холмса и Уотсона вызвали в Западную Миннесоту расследовать дело так называемого рунического камня Холандберга – весьма неоднозначного артефакта, который семью месяцами раньше откопали на ферме неподалеку от деревеньки, в честь которой и назвали камень.

Среди тех, с кем Холмс и Уотсон познакомились во время приезда в Миннесоту, был журналист по имени Альберт Карлсон. Лишь мельком упомянутый в «Загадке рунического камня», Карлсон подробно писал об этом деле в своей газете «Кларион», выходившей в Александрии, городке в паре миль от Холандберга.

Еще важнее для истории тот факт, что Карлсон заполучил единственную копию рукописи «Шерлок Холмс и загадка рунического камня», которую Уотсон, по-видимому, завершил ближе к концу 1901 года. Как именно текст попал в руки Карлсона, неизвестно, поскольку ни в завещании, ни в каких бы то ни было других документах, оставшихся после смерти журналиста, о рукописи нет ни слова. Бумаги доктора Уотсона в Британском музее тоже не проливают свет на эту историю.

При отсутствии доказательств остается лишь догадываться, как рукопись попала к Карлсону. Самый вероятный сценарий таков: Уотсон отправил рукопись одному из участников дела – некоторые из них проживали в Александрии, – а тот в свою очередь в один прекрасный момент передал текст Карлсону.

Уотсон, конечно, был неутомимым летописцем, посвятившим себя ведению хроники многочисленных подвигов Шерлока Холмса, его дорогого друга. Однако великий детектив не всегда разделял энтузиазм доктора касательно увековечивания в письменном виде их приключений. Хорошо известно, что некоторые из наиболее прославленных дел этого дуэта, например захватывающее дело о гигантской крысе с Суматры, так и не были описаны Уотсоном, предположительно по причине возражений со стороны Холмса. В других случаях Уотсон заканчивал историю, понимая, что публикацию неизбежно отложат, возможно даже на десятилетия, из-за щепетильного характера дела.

Именно так, видимо, случилось и с «Загадкой рунического камня», хотя события, описанные Уотсоном, широко освещались в журналах и газетах того времени. Я нашел упоминания об этом деле в таких крупных газетах, как «Чикаго трибьюн», «Нью-Йорк сан» и даже в лондонской «Дейли кроникл», одной из любимых газет Холмса. Такие видные журналы, как «Макклюрс» и «Харперс уикли», также посвятили статьи этому расследованию. Однако статьи Карлсона в «Кларионе» по сей день остаются наиболее полным журналистским материалом по делу о руническом камне.

Несмотря на широкие возможности, Карлсон, насколько известно, никогда не предпринимал попыток опубликовать или как-то иначе обнародовать рукопись Уотсона, ценность которой он наверняка понимал. Отсюда можно заключить, что Холмс по одному ему известным причинам настаивал на том, чтобы рассказ об этом случае не увидел света, пока он жив. Моя собственная теория заключается в том, что Холмс в конечном итоге считал дело рунического камня собственным провалом и потому не соглашался на публикацию. Возможно, в юридическом смысле это и так, но я полагаю, что расследование демонстрирует блестящие способности Холмса, пусть он сам и считал иначе.

Ясно, что рукопись «Загадка рунического камня» оставалась у Карлсона до 1936 года, когда он скончался в возрасте восьмидесяти семи лет. Документы суда по наследственным делам в округе Дуглас, где расположен город Александрия, свидетельствуют о том, что Карлсон, у которого не осталось детей или других близких родственников, оставил б́ольшую часть своего небогатого имущества на благотворительность. Однако кое-что, включая газетные вырезки, старые фотографии и три коробки с различными документами, Карлсон завещал историческому обществу «Викингленд» в Александрии. Как оказалось, в одной из коробок лежала рукопись «Загадки рунического камня» вместе с предписанием не предавать ее огласке раньше чем через двадцать лет после смерти Карлсона. Неясно, почему журналист наложил запрет на рукопись Уотсона, но это решение возымело долговременные непредвиденные последствия. Директором исторического музея в 1936 году была пожилая женщина по имени Кэтрин Биссон. Известная своей горячей любовью к местной истории и неподкупностью, Биссон четко выдержала срок, и рукопись так и пролежала двадцать лет в своей коробке, запертая на пыльном складе маленького музея в Александрии. Увы, к тому времени, когда запрет уже можно было снять, Биссон давным-давно умерла, а про коробку с документами Карлсона все позабыли, так что она ждала в неприкосновенности еще сорок два года, пока в 1998 году судьба наконец-таки не вмешалась в исход дела. В начале того года правление исторического общества, получив грант от государства, одобрило план по расширению и обновлению обветшавшего музея. План заключался отчасти и в том, чтобы создать адекватное пространство для специальной юбилейной выставки, посвященной истории холандбергского рунического камня. В числе прочего проект по обновлению предполагал расширение главного выставочного зала музея за счет помещения бывшего склада. Поскольку рабочие собирались снести стены, нужно было тщательно рассортировать содержимое склада, и эта тягостная обязанность пала на Лиандера Пека, тогдашнего директора музея. Заинтригованный давно истекшим запретом на коробке Карлсона, Пек открыл ее и обнаружил рукопись, которую вы собираетесь прочесть.

Будучи поклонником Шерлока Холмса, Пек понял всю важность своего открытия и тут же связался с историческим обществом Миннесоты, а его сотрудники в свою очередь вышли на меня. Поскольку я редактировал две ранние рукописи о приключениях Холмса и Уотсона в Миннесоте, меня попросили оценить рукопись. Я так и сделал, использовав техники и методики, которые я уже ранее описывал в подробностях. После разнообразных проверок я смог определить, что рукопись, без всяких сомнений, принадлежит перу доктора Уотсона. Читатели, я думаю, обнаружат в ней массу интересных моментов, включая возвращение Рафферти, хозяина таверны в Сент-Поле и детектива-любителя, который оказал неоценимую помощь Холмсу и Уотсону в деле о ледяном дворце в 1896 году. Рафферти, добродушный и очаровательный герой с крепким внутренним стержнем, снова оказался в гуще событий в деле о загадке рунического камня. В этой истории снова появляется еще один, куда более зловещий, персонаж из прошлого, который доставляет массу неприятностей Холмсу, Уотсону и Рафферти. А теперь я рад представить вам эту замечательную троицу и загадку рунического камня.

Ларри Миллетт

Глава первая

Всего лишь грубая подделка

Совпадение, как однажды сказал мне Холмс, лишь дань, которую разум должен время от времени платить судьбе. В случае с Холмсом эта дань выплачивалась с удивительной регулярностью, поскольку совпадения того или иного рода играли важную роль во многих его расследованиях. Одним из примеров могут служить удивительные обстоятельства поимки Пембертона, душителя из Ипсвича[1]. Хотя Холмс, как и многие другие, свято чтил торжество разума, он в конце концов допустил непредсказуемую власть совпадений, если не поверил в нее. Как он любил говорить, «молния всегда находит громоотвод». Разумеется, не было выше и заметнее громоотвода, чем Шерлок Холмс, по своей натуре привлекавший удары судьбы, которые могли со всей яркостью высветить деяния человеческие.

Именно такой удар – совпадение столь пугающее, что я бы не поверил, если бы сам не стал его очевидцем, – привел в движение одно из самых любопытных дел, которыми когда-либо занимался Холмс. Расследование, известное как дело холандбергского рунического камня, продолжает вызывать жаркие споры по обе стороны Атлантики, о чем свидетельствует последняя, горячо обсуждавшаяся статья в «Харперс уикли». Дело оказалось в высшей степени необычным, поскольку в нем переплелись две отдельные, но связанные между собой загадки: историческая и человеческая – написанная кровью и предательством.

То, что Холмс разгадал обе загадки, не оставляет сомнений. Но правда и то, что в итоге ему не удалось утолить жажду справедливости, а лишь удовлетворение этой жажды по-настоящему доставляло ему удовольствие. Неудивительно, что дело рунического камня продолжало беспокоить Холмса, и он размышлял над ним в мрачные периоды бездействия, которые терзали его благородную душу. Я и сам частенько вспоминал о последних днях расследования и того неправдоподобного кошмара, которым оно завершилось среди унылых и мрачных равнин долины Ред-Ривер. Теперь я понимаю, что нам повезло остаться в живых после встречи лицом к лицу с редким и опасным злодеянием.

Началом дела рунического камня можно считать утро 15 марта 1899 года, когда мы, как обычно по будним дням, торчали в нашей квартире на Бейкер-стрит, 221b. Холмс начал день в привычном раздраженном состоянии, которое непременно возникало в результате длительного безделья. Холмсу, как одаренному, но капризному ребенку, требовалась постоянная подпитка, в противном случае его разум обрушивался на самое себя в крайне пренеприятной манере. К несчастью, после дела о шантаже Милвертона в начале года Холмсу не подвернулось ни единого расследования, достойного его талантов, и когда зима уступила место весне, он все чаще и чаще выходил из себя.

В то конкретное утро Холмс сидел за столом, а вокруг него в беспорядке громоздилась обычная коллекция газет, где Холмс искал крупицу информации, пусть даже самую пустяковую, которая могла бы привести к золотой жиле настоящей загадки. Перспективы не сулили ничего хорошего, и через несколько минут он завел старую песню, которую я слишком часто слышал в последние недели.

– Мой дорогой Уотсон, – начал он, – боюсь, нет никакой надежды. Я корабль без рулевого, который плывет по волнам пустого моря. Преступники Лондона, кажется, страдают коллективным отсутствием воображения, а я должен расплачиваться. Даже абсурдное дело об убийстве дипломата на железнодорожном вокзале Кингс-Кросс, которое показалось столь увлекательным репортерам «Таймс», ни к чему не привело. Решение заняло бы не больше часа моей жизни, если на то пошло.

– Не сомневаюсь, – пробормотал я в надежде, что Холмс не будет распространяться по этому поводу и спокойно вернется к своим газетам.

Однако великий сыщик был не в настроении страдать молча.

– Что до остального, то тут пустыня, Уотсон, пустыня без конца и без края, огромная и бесплодная, где нет ни капли надежды для детектива, мучимого жаждой интересных дел. Я даже хотел бы, чтобы покойный профессор Мориарти восстал из могилы или того темного угла загробного мира, который он может занимать, и выкинул что-нибудь этакое. По крайней мере, у Мориарти было воображение вкупе с талантом к преступлениям.

– Ну же, Холмс, не думаю, что вызывание духов вам поможет, – сказал я, отложив медицинскую статью, которую читал, и подойдя к окну, чтобы посмотреть на людную Бейкер-стрит, купавшуюся в солнечном свете. – Такой хороший денек – Господь свидетель, за зиму мы по ним соскучились. Возможно, вам стоит прогуляться. Физическая нагрузка пойдет вам на пользу.

Холмс покачал головой и снова уставился на заднюю полосу газеты:

– Мне нужна нагрузка для ума, а не для тела, Уотсон. Прогулка лишь… – Он резко замолчал, и по его нахмуренному лбу я понял, что какая-то заметка в «Таймс» привлекла его внимание.

– Что там, Холмс?

Сначала ответа не последовало, а потом мой друг поднял голову и сообщил:

– Рунический камень, Уотсон. В Миннесоте нашли рунический камень. Забавно!

Здесь стоит сказать, что изучение рун – особого письма древних скандинавов – в последнее время стало одним из хобби Холмса. Несколько месяцев назад он отправился навестить нашего приятеля Ломакса в Лондонскую библиотеку и вернулся с целой стопкой пыльных томов, причем некоторые были на скандинавских языках. Когда я спросил Холмса, почему он внезапно увлекся изучением древнегерманского письма, он ответил так: «Руны во многом загадка, Уотсон, и поскольку нет ничего более подходящего, то пока что я намерен посвятить им все свое внимание. Может, даже смогу внести ясность в пару вопросов, которые мучают ведущих специалистов этой области».

Однако позднее я узнал, что на самом деле Холмс заинтересовался рунами еще в период временного проживания в Скандинавии сразу после смертельной схватки с профессором Мориарти. Холмс редко рассказывал о том, чем занимался тогда, но я по разным незначительным намекам и беглым замечаниям пришел к заключению, что мой друг провел несколько месяцев в Швеции, где в университетах, понятное дело, весьма развито изучение рунического письма.

Хотя сам я мало знал о рунах, меня удивил рассказ Холмса о находке камня с руническими надписями в Миннесоте – месте, столь хорошо известном нам.

– Полагаю, это шутка, мистификация вроде гиганта из Кардиффа[2], – сказал я, когда Холмс протянул мне «Таймс». – Не могу представить, что викинги когда-либо добирались до мест, столь удаленных от их родины.

Холмс кивнул и добавил:

– Есть и еще одна неувязка: Миннесота находится в центре североамериканского континента, за тысячу миль от моря. Вы правы, Уотсон, это вполне может быть фальшивка, но, если верить «Таймс», подделка очень искусная, а значит, представляет определенный интерес. Вот, взгляните на статью.

Я внимательно прочел историю, в которой говорилось следующее: «В расположенном в глубине материка регионе Северной Америки обнаружен большой камень, покрытый предположительно руническим письмом. Фермер, проживавший на западе Миннесоты, штата в северной части Среднего Запада, нашел артефакт в прошлом ноябре среди корней дерева. Только недавно весть о находке распространилась в научном мире, вызвав волнения и споры. Согласно переводу, выполненному профессором университета Миннесоты, надпись на камне гласит, что группа из тридцати скандинавских путешественников достигла этого места в 1362 году, но случилось несчастье, и десять из них были убиты местными жителями. В свете последних археологических мистификаций шведские рунологи, считающиеся ведущими мировыми специалистами в этих вопросах, к предполагаемой находке отнеслись весьма скептически. Тем не менее появились сообщения, что несколько выдающихся американских ученых уже выразили уверенность в подлинности камня, который, в случае его аутентичности, имел бы огромное значение для науки».

– Я хотел бы взглянуть на этот камень, – заявил Холмс, когда я дочитал статью. – Это непривычная для меня задача по идентификации, как вам кажется, Уотсон?

– Думаю, да. Но, насколько я помню, после дела ледяного дворца вы поклялись, что ноги вашей в Миннесоте не будет. Вы передумали?

Холмс пожал плечами:

– Три года прошло, Уотсон, а как сказал поэт, «расстояние придает очарование». Но вряд ли это имеет значение, поскольку глупо ехать в Миннесоту лишь для того, чтобы утолить мое любопытство касательно камня, который, скорее всего, окажется откровенной подделкой.

Но часом позже невероятная сила совпадения взяла нас в оборот. Случилось это сразу после полудня, когда миссис Хадсон, наша доблестная и долготерпеливая домовладелица, сообщила, что внизу какой-то человек хотел бы повидаться с мистером Холмсом.

– Его зовут мистер Эман, – сказала она, – и, судя по говору, он швед.

Миссис Хадсон, как и другие представители ее класса, в душе с недоверием относилась к иностранцам, а потому слово «швед» она произнесла чуть ли не с отвращением. Но упоминание имени посетителя произвело совершенно противоположный эффект на Холмса. Мучившая его последнее время апатия, казалось, тут же улетучилась. Он вскочил со стула, где только что сидел, без дела уставившись в окно, и поспешил к дверям.



– Ах, миссис Хадсон, вы мое спасение, – сказал он, целуя ей руку, чем ужасно напугал бедную женщину. – Пожалуйста, пригласите джентльмена наверх, и немедленно.

Мужчине, который через пару мгновений показался в дверях, было чуть за сорок: высокий и худой, с вытянутым лицом и короткими белокурыми волосами. Аккуратно подстриженная борода подчеркивала выступающий подбородок, а проницательный взгляд прятался за линзами круглых очков в тонкой металлической оправе. В руках мужчина держал кожаный кейс, хотя не походил ни на бизнесмена, ни на дипломата, а все из-за одежды – мятое коричневое пальто, довольно потрепанная белая рубашка и пара мешковатых брюк из грубого сукна выдавали в нем человека, которому чужда мода. Неряшливый вид и отсутствующий взгляд позволяли предположить, что перед нами ученый или какой-то научный сотрудник; так оно и оказалось.

– Профессор Эман, – Холмс приветствовал нашего гостя сердечным рукопожатием. – Рад вас снова видеть. Предполагаю, вы приехали из-за рунического камня.

Профессор уставился на Холмса с изумлением. Мой друг часто вызывал подобную реакцию благодаря способности строить логические умозаключения, с виду сверхъестественные, а на поверку совершенно простые.

– Ну да, – промямлил Эман, – но, ради всего святого…

Вместо ответа Холмс подошел к столу, взял номер «Таймс» и показал обескураженному профессору статью о руническом камне из Миннесоты.

– Это была чистая догадка с моей стороны, – признался Холмс, – но я решил, что ваш визит вполне может быть как-то связан с той же проблемой.

– Боюсь, сегодня я не читал «Таймс», – сказал Эман. – Хотя, возможно, стоило бы…

– Почему бы вам не присесть, профессор, и не рассказать свою историю. – Холмс жестом пригласил высокого шведа к стулу у окна. – Но для начала позвольте вас представить: доктор Уотсон, это Эрик Эман, профессор медиевистики в университете Упсалы. Профессор Эман – выдающийся человек, и он считается признанным специалистом по рунам.

– Весьма польщен, – сказал я. – Видимо, вы с Холмсом хорошо знакомы.

– Да, действительно, – улыбнулся Эман. Несмотря на явный акцент, он говорил на прекрасном английском – как я выяснил позднее, он два года отучился в Оксфорде. – Мы с мистером Холмсом провели чудесные две недели в Уппланде, изучая руны.

Теперь настала очередь Холмса улыбнуться:

– Да. Я в тот момент жил под фамилией Сигерсон. Этот псевдоним предложил мне профессор, и я с удовольствием пользовался им в последующих путешествиях. Кроме того, с помощью профессора я смог оказать маленькую услугу королю Швеции.

– Я бы сказал, что это было намного больше, чем «маленькая услуга», – сказал Эман. – Оскар Второй по сей день до глубины души благодарен за вашу помощь. Хотя он непроходимый дурак, если вам интересно мое мнение. Тем не менее мне велели передать вам от него сердечный привет.

– Я в свою очередь тоже шлю ему наилучшие пожелания, – ответил Холмс с легким поклоном, не подав виду, что его удивило несдержанное замечание профессора о короле. – А теперь давайте присядем, и вы расскажете, какие инструкции получили от Оскара Второго. Я предполагаю, что ваш визит имеет целью не только возобновление старого знакомства.

– Вы правы, – сказал Эман, пока мы придвигали стулья. – Оскару Второму, благослови Господь его королевское сердце, предстоит принять наисложнейшее решение, и ему нужна ваша помощь.

Холмс откинулся на стуле со словами:

– Понятно. И это решение, как я полагаю, напрямую связано с руническим камнем, найденным в Миннесоте.

– Да, – подтвердил Эман. – Проблема вот в чем, мистер Холмс: король после одобрения в риксдаге[3] собирается купить этот рунический камень за довольно приличные деньги, чтобы выставить его на всеобщее обозрение в музее королевского дворца в Стокгольме.

– О какой сумме идет речь? – уточнил Холмс.

– Насколько я знаю, стоимость покупки еще официально не озвучена. Однако мне сказали, что король готов выплатить за этот артефакт сумму, эквивалентную десяти тысячам английских фунтов.

Я тихонько присвистнул, поскольку деньги и впрямь оказались приличные.

– Но почему король готов столько потратить на простой камень с руническими письменами?

Эман воскликнул:

– Вот и я про это! Единственное объяснение – Оскар круглый идиот. Одному Богу известно, что за душевное расстройство мучает членов августейшей семьи, но, будь моя воля, я покончил бы с королями и со всем, что они символизируют. Пусть я уже говорил об этом, но…

Холмс перебил:

– Тысячу раз, профессор. Ваше отношение к шведской монархии мне отлично известно. Но сейчас мне интереснее уточнить, почему король Оскар настолько заинтересован в руническом камне из Миннесоты.

– Конечно, конечно, – пробормотал профессор. – Пожалуйста, примите мои извинения. Я постараюсь объяснить ситуацию. Вы должны понимать, что Оскар, как и многие из его подданных, горячо верит, что североамериканский континент открыли викинги. Он с жадностью прочел древние саги и знаком с трудами Карла Рафна и других историков. Король пришел в восторг от копии корабля викингов, которую построили для Всемирной выставки в Чикаго. Как вы, наверное, знаете, этот корабль успешно переплыл через Атлантику, что воодушевило тех, кто верит, что древние скандинавы могли совершить путешествие в Новый Свет. Но при этом все еще продолжается спор, могли ли викинги на самом деле добраться до Северной Америки намного раньше Колумба. Король считает, что рунический камень мог бы доказать этот факт раз и навсегда. Если так, то камень – лучшая награда не только для короля, но и для всего шведского народа.

– А король видел камень? – спросил Холмс.

– Нет. Артефакт находится в Миннесоте, но Оскар получил копию рунической надписи на нем и склонен думать, что находка подлинная.

– А вы, очевидно, считаете иначе.

– Да. Это всего лишь грубая подделка, насколько я понимаю. Я не дал бы за камень и гроша, если бы кто-то спросил мое мнение.

– Почему вы так уверены в обмане? – спросил я.

– Поскольку руны на камне подозрительным образом отличаются от стандартного футарка четырнадцатого века.

Предвосхищая мой следующий вопрос, Холмс пояснил:

– Футарк, Уотсон, – это название рунического алфавита, которое использовали в Средние века. Слово происходит от «сквозного» чтения первых шести букв старшего рунического алфавита, в котором всего шестнадцать букв.

Затем Холмс обратился к Эману:

– Прошу, продолжайте, профессор. Что еще заставляет вас подозревать, что это мошенничество?

– Место находки. Вы знаете что-нибудь о Миннесоте, мистер Холмс?

– Мне известен штат с таким именем, – сухо ответил Холмс и заговорщицки подмигнул мне, а потом рассказал Эману о наших поездках в Миннесоту в 1894 и 1896 годах.

– Так вы знаете о Миннесоте больше, чем я, – покачал головой профессор. – Из всех мест, где можно было бы найти подлинные предметы культуры викингов, это наименее перспективное, как мне кажется, поскольку находится очень далеко от моря. С другой стороны, Миннесота – вероятное место появления подделок, поскольку штат кишит скандинавскими иммигрантами, большинство из которых обладают как минимум зачаточными знаниями касательно рун. Мне сказали, что энциклопедическое сочинение профессора Карла Розандера, в котором есть и раздел про руны, можно найти на половине ферм Миннесоты, как и популярную грамматику Альмквиста, где есть иллюстрации футарка.

Холмс помолчал, раскуривая трубку, а потом сказал:

– Полагаю, вы поделились своими сомнениями с королем, профессор Эман.

– Самым недвусмысленным образом, – ответил Эман, – но он по-прежнему уверен, что камень в конечном итоге окажется подлинным. Понимаете, Оскар попал под влияние Магнуса Ларссона.

Имя было не знакомо мне, но не Холмсу, который сказал:

– Это начинает меня интриговать, профессор. Как знаменитый прозаик оказался вовлеченным во все это?

– Прежде чем мистер Эман ответит на этот вопрос, я хотел бы узнать, кто такой этот Ларссон, – обратился я к Холмсу.

– Это писатель, очень популярный в Швеции. Я впервые наткнулся на его книги в Стокгольме. Насколько я помню, он автор серии романов о жизни шведских иммигрантов в Америке.

– Вы снова правы, мистер Холмс, – сказал Эман. – Но самое интересное: Ларссон был в Миннесоте прошлой осенью, якобы собирал материал для новой книги. Причем жил он всего в десяти милях от фермы, где нашли камень. Мне это кажется прелюбопытным совпадением.

– Определенно возникают вопросы, – согласился Холмс. – Вы предполагаете, что именно господин Ларссон сотворил подделку, если речь таки о подделке?

– Я думаю, такое возможно. Я считаю этого человека шарлатаном. Он выдает себя за историка и эксперта по рунам, но на самом деле его единственный талант – сочинительство. Тем не менее ему удалось убедить короля в том, что он, великий Магнус Ларссон, неопровержимо докажет, что камень подлинный.

– И как же он собирался это сделать? – спросил Холмс.

Эман пожал плечами:

– Кто знает? Я уверен, что он сочинит какую-нибудь сказку и подкрепит ее мнимыми доказательствами. Учитывая, насколько легковерны многие современные рунологи, я боюсь, Ларссон обретет многочисленных сторонников. Я знаю господина Ларссона очень хорошо, однажды мы спорили с ним на рунологической конференции в Стокгольме. Он отчаянно хочет добиться признания на этом поприще. Если Ларссон сможет каким-то образом убедить короля и весь мир в подлинности камня, то станет знаменитостью. Мне же тошно при одной мысли об этом.

Эман помолчал несколько минут, словно даже призрачная возможность славы Магнуса Ларссона была ему невыносима, а потом добавил тихим голосом:

– Простите, что я пришел к вам с этим, мистер Холмс. Я понимаю, что вам нужны факты, а не мое мнение. Возможно, стоит вернуться назад и объяснить, как именно обнаружили камень и что случилось после.

– Вы прочли мои мысли, профессор, – кивнул Холмс. – Пожалуйста, расскажите нам.

Следующие полчаса Эман, который собрал многочисленные газетные вырезки о руническом камне, поведал нам все о найденном камне и дальнейших событиях. Утром пятнадцатого ноября 1898 года, пытаясь выкорчевать тополь со своего гористого участка вблизи небольшого городка Холандберг, фермер по имени Олаф Вальгрен обнаружил между корней дерева большую каменную табличку. Только обрезав корни, он разглядел надпись, вырезанную на камне, серой вакке, типичной для тех мест горной породе. Заинтригованный находкой Вальгрен показал камень соседу, который предположил, что странные знаки могут быть рунами. Весть о необычной находке Вальгрена быстро распространилась по округе, и местные жители, среди которых нашлись обладатели кое-каких познаний в рунах, вскоре попытались перевести текст. Через несколько дней на ферме появился Ларссон, который жил по соседству в Александрии. Он тут же подтвердил, что надпись на камне – это и правда руны, а потом сделал перевод, который был признан специалистами. По слухам, господин Ларссон так воодушевился, что предложил выкупить камень за наличные всего через пару дней, – сказал нам Эман. – Но фермер Вальгрен, не будь дурак, явно решил приберечь находку, пока не изучит ее получше.

Как объяснил далее профессор, через пару недель статьи о камне и надписи опубликовали многочисленные газеты в Сент-Поле, Миннеаполисе и других городах. При подготовке статей газеты консультировались с лингвистами в нескольких университетах, особенно с профессором Джорджем Хагеном из Северо-Западного университета в окрестностях Чикаго.

– Я не знаком с профессором Хагеном, – заметил Эман, – но, как и большинству американских рунологов, ему еще многому предстоит научиться. При этом он считается очень известным ученым. Он сделал собственный перевод надписи на камне, который, по сути, совпадает с вариантом Ларссона, а потом объявил, что артефакт, без всякого сомнения, подлинный. У меня есть даже статья, в которой камень назван «находкой века». Что за чушь! Как вы догадываетесь, мнение профессора, которое широко цитировалось и которое, я уверен, рано или поздно окажется ошибочным, сотворило чудо, и камень стали считать настоящим, по крайней мере в Америке.

– Я полагаю, что это также разожгло интерес к камню у короля Оскара, – заметил Холмс.

– Да, – согласился Эман, – и укрепило веру короля в Магнуса Ларссона.

Затем Эман поведал о том, как в декабре Ларссон впервые вышел на Оскара Второго, рассказал о камне и предложил купить его. К февралю 1899 года, обменявшись с королем множеством писем и телеграмм, Ларссон убедил монарха в важности артефакта и получил разрешение купить его от имени шведского правительства при наличии «неопровержимых доказательств» подлинности.

– Полагаю, подобные доказательства вскоре появятся, – сказал Холмс.

– Правильно полагаете, – вздохнул Эман. – Уверен, даже пока мы сейчас разговариваем, мистер Ларссон сочиняет свою сказку для короля. Но у него могут появиться проблемы, поскольку на камень, по-видимому, претендуют и другие.

– Что вы имеете в виду? – спросил Холмс.

– Ну, судя по газетным статьям, которые я читал, по крайней мере еще одна сторона, а именно некая дама, миссис Комсток, заинтересована в покупке камня у Олафа Вальгрена. Говорят, что это вдова местного богатого фермера. Должно быть, несчастная женщина поверила в подлинность артефакта. По одному из сообщений, она уже предложила за него пять сотен долларов. – Лицо Эмана озарилось редкой улыбкой, и он добавил: – Ужасно так говорить, мистер Холмс, но я надеюсь, что она купит чертов камень. Тем самым она спасла бы меня, да и короля, от кучи неприятностей.

– Я удивлен, что фермер вроде Вальгрена не ухватился за возможность заработать пятьсот долларов на камне, – заметил я. – Скорее всего, он не зарабатывает столько и в среднем за год.

Эман кивнул и сказал:

– Вы правы. Могу лишь заключить, что фермера обуяла жадность и он считает, что сорвет даже больший куш у господина Ларссона. В любом случае, такова ситуация на сегодняшний день. Камень по-прежнему во владении Вальгрена, а Магнус Ларссон продолжает собирать доказательства того, что артефакт действительно подлинный. Он пообещал королю представить свои доводы к концу следующего месяца.

– Понятно, – сказал Холмс, поднялся и подошел к окну подле стола. Пару минут он смотрел на улицу, а потом обернулся и обратился к Эману: – А теперь, сэр, позвольте перейти к сути дела. Чего вы или же король Оскар хотите от меня? Уж точно не установить подлинность надписи на камне. Вы куда более именитый эксперт, чем я, в подобных вопросах. Кроме того, как я понимаю, язык надписей всегда будет спорным, учитывая полемику, разгоревшуюся по поводу рунического алфавита и его правильной интерпретации.

– Вы правы, – признался Эман. – Вот почему я считаю, что подлинность камня можно доказать или опровергнуть как-то иначе. Нужны убедительные факты с места обнаружения камня: свидетельства того, что камень нашли именно при тех обстоятельствах, как описал Олаф Вальгрен; подтверждение, что надпись не сделана на месте и следы от зубила не являются новоделом; короче говоря, что камень ни при каких обстоятельствах не может быть современной подделкой. Должен добавить, что король согласен со мной по всем этим пунктам.

Холмс улыбнулся:

– Что ж, профессор, похоже, королю в первую очередь нужен хороший детектив.

– Да, и на вершине его списка одно имя. Он поручил мне спросить у вас, примите ли вы его предложение. Конечно, это подразумевает путешествие в Миннесоту.

Холмс обратился ко мне:

– Что думаете, Уотсон? Готовы в третий раз взяться за дело в Новом Свете?

Не буду отрицать, перспектива снова отправиться в Миннесоту меня не слишком обрадовала. В предыдущих случаях Холмс подвергался большой опасности, и мне не понравилась идея снова испытывать судьбу вдалеке от дома. Но я также знал, что из-за безделья Холмс вскоре станет невыносимым, если только не найдет загадку, способную утолить его жажду приключений. Дело о руническом камне, как я понял, могло бы стать именно таким приключением, поэтому я покорно кивнул:

– Куда вы, туда и я, Холмс.

– Что ж, отлично, – сказал Холмс с привычной решимостью. – Мы готовы взяться за дело, и если речь о подделке, то можете быть спокойны: мы с Уотсоном выясним это.



– Чудесная новость, – ответил Эман с широкой улыбкой. – Я немедленно отправлю телеграмму королю и сообщу, что вы беретесь за дело.

Холмс уточнил:

– У вас случайно нет с собой копии надписи на руническом камне? Хотелось бы взглянуть.

– Да, у меня есть экземпляр в чемодане, – сказал Эман и тут же вытащил лист писчей бумаги.

Для меня надпись не имела никакого смысла, но Холмс принялся изучать ее с энтузиазмом школьника, который пытается расшифровать секретный код. Прилагаю копию с переводом, выполненным профессором Эманом:


Восемь гётов [4] и двадцать два норманна отправились на разведку из Винланда через Запад. [Мы] разбили лагерь у двух скалистых [островов] на расстоянии одного дня пути к северу от этого камня. Мы покинули [лагерь] и ловили рыбу один день. Когда мы вернулись, то обнаружили десять наших людей красными от крови и мертвыми. Аве Мария, спаси [нас] от зла.

[У нас] есть десять человек у моря для наблюдения за нашим кораблем в четырнадцати днях пути от этого острова. Год 1362.


– Таинственная история сама по себе, – заметил Холмс, – если, конечно, здесь есть хоть капля правды.

Однако, как оказалось, вот-вот должна была разыграться совсем другая, не менее странная история, вследствие которой нас меньше всего на свете будут заботить страдания, которые выпали или не выпали на долю древних викингов.

Глава вторая

Полагаю, вы не слышали новость

Расписание «Кунард лайн»[5] было таким, что мы смогли отправиться в путь только двадцатого марта. Холмс воспользовался отсрочкой, чтобы еще глубже погрузиться в загадки рун. И действительно, к моменту отплытия в Нью-Йорк на трансатлантическом лайнере «Кампания» Холмс уже мог с легкостью управляться с футарком и стал, как он сам говорил, «приличным переводчиком» рунического письма. Великий детектив также поставил перед собой задачу ознакомиться с различными археологическими противоречиями и случаями мистификаций, особенно в Новом Свете.

– Теперь я в курсе обнаружения давенпортских табличек, священного камня из Ньюарка, спора из-за камня в Грейв-Крик и знаменитых петроглифов на Дайтон-Рок, – отчитался он незадолго до отправления в Америку. – По свидетельствам, касательно всех этих сомнительных артефактов я могу прийти к заключению, что «очковтирательство», как любил называть это покойный Финеас Тейлор Барнум, – преуспевающий бизнес в Америке.

– Насколько я понимаю, вы уже уверены, что рунический камень в Миннесоте – подделка, – заметил я.

– Нет, Уотсон, вовсе нет, – к моему удивлению, ответил Холмс. – Это больше напоминает известную историю о мальчике, который кричал: «Волки, волки!» Тот факт, что существует множество других случаев мистификаций, вовсе не значит, что и рунический камень непременно попадает в ту же категорию. Я буду относиться к находке без предубеждения, но докопаюсь так или иначе до правды. В этом вы можете быть уверены.

Перед отъездом Холмс предпринял еще один шаг в подготовке нашего визита. Он направил телеграмму нашему другу и покровителю в Сент-Поле, Джеймсу Джерому Хиллу, который был счастлив услышать, что мы собираемся снова приехать в Миннесоту. Хотя железнодорожный барон считал рунический камень «исключительной чепухой», но предложил собрать статьи про этот артефакт и предоставить их Холмсу по приезде в Сент-Пол.

Благодаря чудесам современного транспорта всего через девять дней после отъезда из лондонской квартиры мы уже сидели в роскошной библиотеке в доме Джеймса Хилла в Сент-Поле. Рейс через Атлантику и сорокачасовое путешествие по железной дороге из Нью-Йорка прошло без происшествий. Холмс, без особого энтузиазма относившийся к переездам, всю дорогу был не слишком хорошим собеседником, предпочитая свои книги любым разговорам. Поэтому я испытал некоторое облегчение, когда мы наконец добрались до Сент-Пола, где, как я знал, мой друг выйдет из своей скорлупы, как только впереди замаячит перспектива активно заняться расследованием. Нас встретил на вокзале в Сент-Поле Джозеф Пайл, давнишний поверенный Хилла и редактор местного издания «Дейли глоуб», одной из многих ежедневных газет, пользовавшихся популярностью в городе. Пайл, испытанный и надежный человек, оказал нам огромную помощь в расследовании убийств в ледяном дворце три года назад. И теперь он пожимал нам руки с обычной энергией и энтузиазмом.

– Господи, как я рад видеть вас снова! – воскликнул он с широкой улыбкой. – Надеюсь, путешествие было приятным.

– Да, – ответил Холмс за нас обоих, хотя я бы с ним не согласился.

– Тогда нам лучше поторопиться, – сказал Пайл. – Мистеру Хиллу не терпится вас увидеть. Нас ждет экипаж, и вас порадует тот факт, что сейчас куда теплее, чем в ваш прошлый приезд.

– Мы очень за это признательны, – улыбнулся я, вспоминая жуткие морозы, которые мучили нас в январе 1896 года в ходе расследования дела ледяного дворца, когда величественное хрустальное здание, возведенное в центре Сент-Пола в честь зимнего праздника, стало местом ужасного преступления и страшной смерти. Даже при одной мысли о том, из-за чего мы с Холмсом оказались в сердце зловещего заговора, в который были вовлечены высшие эшелоны власти Сент-Пола, у меня по спине бежал холодок. В ожидании сильных морозов я привез с собой самое теплое пальто и теперь с радостью обнаружил, что оно мне не понадобится, поскольку нынешняя влажная и пасмурная погода в Сент-Поле очень напоминала Лондон.

Пока мы пробирались через деловую часть города, которая почти не изменилась с нашего прошлого приезда, Холмс расспрашивал о Шэдвелле Рафферти, с которым мы регулярно переписывались после дела о ледяном дворце. Благодаря длинным и интересным отчетам Рафферти, которые он аккуратно посылал первого числа каждого месяца, мы были в курсе всего, что происходит в Сент-Поле, словно никуда и не уезжали.

– Шэд в порядке, – сказал Пайл. – Сует свой нос куда только можно, как обычно. Иногда я задумываюсь, откуда он берет время на свою таверну, но, полагаю, Шэд еще и не на такое способен. Я надеялся, что он сможет встретить нас сегодня, но он уехал куда-то на рыбалку. Говорят, он поймал щуку рекордных размеров к северу отсюда. По крайней мере, так мне сказал Джордж Томас, которого, уверен, вы помните.

– Как мы могли забыть этого замечательного бармена? – Холмс говорил о красивом чернокожем здоровяке, правой руке Рафферти. – Да, если бы не его своевременное вмешательство, я, наверное, все еще бегал бы кругами от мистера Рафферти.

Пайл, не сдержавшись, расхохотался при упоминании о случае, когда Холмс попытался приструнить пьяного Рафферти и тот в итоге отшвырнул его как тряпичную куклу.

– Господи, это было еще то зрелище, мистер Холмс, – все еще смеясь, сказал Пайл. – Вы дрались не на жизнь, а на смерть. Но ни за что не справились бы, не поспеши Джордж на помощь. К счастью, Шэд не общался с зеленым змием после того памятного вечера, так что не думаю, что вам стоит беспокоиться об очередном забеге.

После короткой поездки по серому холодному городу мы добрались до дома Хилла, который занимал видное место на крутом утесе, откуда открывался вид на торговый район и реку Миссисипи. Сам дом выглядел как обычно, мрачным и внушительным, с массивными стенами из темно-красного песчаника и крышей со множеством труб. Едва мы миновали навес перед входом в здание и выбрались из экипажа, у парадного входа нас приветствовал сам Строитель Империи[6]. Вскоре мы вчетвером уже сидели в уютной библиотеке Хилла, потягивали прекрасный французский коньяк и курили отличные кубинские сигары.

Сам Хилл выглядел в точности таким, как я его запомнил: будто огромная скала, он, казалось, неподвластен возрасту. Время не разрушило ни его коренастое могучее тело, ни огромный гладкий покатый лоб; не смогли годы ослабить и самую его примечательную черту – властный взгляд (у него был всего один зрячий глаз), которым он взирал на мир с надменной уверенностью короля. После того как мы обменялись дежурными любезностями, Хилл по своему обыкновению перешел прямо к делу.

– Я попросил Джозефа собрать для вас кое-какие материалы, – сказал он Холмсу, протягивая толстую папку с вырезками из газет и журналов. – Но я удивлен, что вы проделали такой путь, чтобы расследовать подлинность того, что лично мне кажется явной подделкой.

С легкой улыбкой Холмс ответил:

– Должен сказать, что доктор Уотсон, который в других случаях остается романтиком до мозга костей, разделяет ваши настроения, мистер Хилл. Но я все равно хочу принять реальность камня на веру. Вот что я вам скажу: если артефакт мистификация, то, судя по всему, потрясающего качества, и одно только это заслуживает моего внимания. Кроме того, как подтвердит доктор Уотсон, в последние несколько недель мне нечем особо заняться, поэтому я считаю вполне уместным взяться за это любопытное дело, особенно когда король Швеции просит об этом.

Холмс рассказал о визите профессора Эмана и желании короля Оскара II разрешить вопрос о подлинности камня раз и навсегда.

– Вряд ли вы разрешите мне напечатать хоть что-то из этого в «Глоуб»? – с надеждой спросил Пайл, хотя я и понимал, что он знает ответ.

– Да, мистер Пайл, я не хотел бы, чтобы наше присутствие было каким-то образом предано огласке, – кивнул Холмс. – Король желает действовать максимально скрытно, как и я.

– Обидно, – вздохнул редактор газеты. – Это была бы невероятная история!

Тут вмешался Хилл, который, помимо прочего, владел и «Глоуб»:

– Джозеф, ты когда-нибудь перестанешь мечтать о сенсационной новости? Клянусь, у журналистов есть в крови нечто такое, что заставляет их пускать слюну, как голодных псов, почуяв жареное. Не беспокойтесь, мистер Холмс, мы не раскроем ваш секрет.

– Я в этом никогда и не сомневался, – ответил Холмс самым галантным образом.

– Отлично, – хлопнул в ладоши Хилл. – Думаю, вам с доктором Уотсоном не терпится заняться делом. Чем я могу помочь?

– Пока что мне ничего не требуется, кроме пары билетов на поезд до Холандберга, того городка, где нашли камень. Можно туда доехать на поезде вашей железнодорожной компании?

– Почти, – ответил Хилл. – Это примерно в десяти милях от более крупного города под названием Александрия, одной из наших основных станций в западной части штата.

– А далеко ли до Александрии? – уточнил я.

– Около ста двадцати миль, – сказал Хилл. – Если сядете на утренний поезд, то доберетесь всего за четыре часа, а в Александрии я организую экипаж, который отвезет вас в Холандберг. Полагаю, вы хотите встретиться с фермером… как его там? Вальгрен, что ли… С человеком, который якобы нашел рунический камень.

– Да, – подтвердил Холмс, – жду не дождусь истории мистера Вальгрена. Кроме того, хочется увидеть сам камень и то место, где его предположительно обнаружили. В какое время отправляется утренний поезд?

– Ровно в девять, – сказал Пайл.

– Тогда едем на нем, – решил Холмс. – Кстати, вы случайно не знаете, а Магнус Ларссон – по-видимому, основной защитник камня, – все еще в окрестностях Холандберга?

– Думаю, да. На самом деле, если я не ошибаюсь, его имя упоминалось в одной из последних статей, – сказал Пайл, принявшись рыться в папке с вырезками. – Ага, вот оно. По сообщению от двадцать четвертого мая в газете «Александрия Кларион», – это была та самая газета, откуда Эман почерпнул столько информации, – мистер Ларссон скорее всего в Александрии. В статье говорится, цитирую: «…мистер Магнус Ларссон, наш видный гость из Швеции, сказал в интервью „Кларион“ сегодня утром, что вскоре обнародует новые доказательства, которые окончательно подтвердят подлинность рунического камня. „Злопыхателям придется подавиться своими словами, – заявил он, – поскольку благодаря руническому камню Александрию в один прекрасный день назовут колыбелью Америки“».

Пайл протянул статью Холмсу, который прочел ее целиком, а потом заметил:

– Мистер Ларссон не похож на человека, который стесняется гипербол.

– Несомненно, – согласился Пайл с улыбкой.

Прозвонил звонок к обеду, и мы прошли в столовую, где к нам присоединились супруга Хилла и его многочисленное семейство. Дети, особенно младшие, наперебой задавали Холмсу вопросы, и он щедро потчевал их историями о множестве приключений, так что из-за стола мы вышли уже около девяти часов. Хотя Холмс не проявлял признаков усталости, я тут же отправился в постель, понимая, что завтрашний день будет долгим и утомительным.

Когда я встал рано утром, то обнаружил Хилла и Холмса за столом, накрытым к завтраку. Они обсуждали породы быков и способы их разведения. Весьма приземленные детали не смущали Хилла, которого тема явно интересовала. Он с восторгом описывал репродуктивные способности своего любимца, джерсейского быка по кличке Беркли Герцог Оксфордский, причем в таких образных выражениях, что одна из служанок пулей вылетела из комнаты.

– Скажите, доктор Уотсон, вы когда-нибудь видели, как спариваются быки и коровы? – поинтересовался Хилл, пока я накладывал на тарелку блинчики, ломтик бекона и жареную картошку.

– Не могу сказать, что наблюдал лично, – ответил я, – но мне кажется, я вполне осведомлен, как именно это происходит.

– Боже милостивый, замечательный ответ, мой дорогой Уотсон! – воскликнул Холмс, которого эта беседа, по-видимому, очень развлекала.

Я нашел его воодушевление очень странным, поскольку никогда не замечал за Холмсом интереса к животноводству, и мне стало любопытно, как подобная тема вообще всплыла в разговоре. Ответ не заставил себя ждать – через пару реплик Холмс сказал:

– Я слышал, мистер Хилл, что у вас ферма в Ред-Ривер, к северу отсюда. Возможно, вам доводилось общаться с одной дамой, миссис Комсток, которая, насколько я понимаю, владеет большим ранчо в том же районе, предположительно вместе с мужем.

– С леди я не знаком, а вот с этим Фрэнком Комстоком – очень даже, – буркнул Хилл. Тон его наглядно свидетельствовал, какого мнения он об этом человеке. – Он был обычным спекулянтом, одним из тех парней, для которых фермерское хозяйство служило лишь хобби, в то время как разбогатеть они пытались на чикагской торговой бирже, покупая и продавая всякую всячину. Как и все люди такого сорта, Комсток не возлагал особых надежд на северо-запад.

– Раз вы говорите о нем в прошедшем времени, уместно ли предположить, что мистер Комсток покинул сей мир?

– Да, могу рассказать о его кончине в подробностях, поскольку его вдова пыталась вчинить иск нашей компании, – проворчал Хилл, и его печально известный нрав начал проявлять себя. – Понимаете, Фрэнк Комсток, скорее всего пьяный, вывалился из одного из наших поездов и умудрился убиться. Это случилось в прошлом году, собственно говоря, неподалеку от Александрии. Как я уже сказал, я не знаком с его женой, но эта дамочка быстро нашла адвоката и попыталась предъявить нам иск. Приплела обвинение в халатности и всякую подобную чушь. Наши юристы положили этому конец. Вдовушка не получила ни пенни, но она ничего и не заслуживала! Пассажирам надо быть осторожными в поездах, а если они сами виноваты, то пусть и последствия расхлебывают.

Определенно тема тяжб раздражала Хилла. Помнится, он произносит аналогичную речь, когда мы занимались делом Красного Дьявола, и сейчас Холмсу хватило мудрости не вмешиваться, пока этот сильный человек выпускал пар, будто один из его локомотивов. Только когда Хилл успокоился, Холмс продолжил расспросы о миссис Комсток.

– Ну, в любом случае, – заметил он, – полагаю, дама все еще владеет фермой, которая сама по себе представляет ценность.

– Да, – кивнул Хилл. – Комсток построил одну из самых крупных бонанц в долине Ред-Ривер. Полагаю, у него около двадцати тысяч акров пахотных земель, и все под пшеницу. – Обратившись ко мне, Хилл добавил: – Вполне вероятно, доктор Уотсон, что зерно, из которого сделали муку для блинчиков, коими вы наслаждаетесь, выращено на ферме Комстока. Здешние бонанцы – крупнейшие поставщики пшеницы для мельников Миннесоты.

– А что вообще такое бонанцы? – спросил я.

К моему удивлению, ответил мне Холмс:

– Я кое-что читал по этой теме, Уотсон. Бонанцами называют доходные хозяйства – очень крупные механизированные фермы, многие из которых возникли после того, как Северная Тихоокеанская железнодорожная компания, владевшая большим количеством земель, столкнулась с серьезными финансовыми проблемами во время Паники тысяча восемьсот семьдесят третьего года[7]. Когда впереди замаячила перспектива краха, железная дорога предложила обменять долговые обязательства на единственное свое имущество – землю. В результате держатели облигаций и спекулянты вступили во владения изрядными площадями девственных прерий в Миннесоте и Северной Дакоте. Чтобы как-то отбить приобретенные участки, инвесторы засеяли их пшеницей в невиданном количестве.

Хилл с восторгом покачал головой:

– Вы потрясающий человек, мистер Холмс. Я бы не смог объяснить лучше. Комсток, насколько я слышал, заполучил значительное количество долговых обязательств Северной Тихоокеанской и в итоге превратился в эдакого фермера-джентльмена, хотя я сомневаюсь, что он хоть раз брал в руки лопату.

– И эти хозяйства все еще работают? – спросил я.

– Некоторые да, – кивнул Хилл, – но многие уже разделились, поскольку землю можно было продать с большой прибылью. Комсток же, напротив, держался за свою территорию. Полагаю, он хотел дождаться дальнейшего повышения цен, а может, ранчо нужно было ему как залог, поскольку он в первую очередь торговец, а во вторую уже фермер.

– Что еще вы можете рассказать мне об этом джентльмене? – спросил Холмс.

Хилл бросил хитрый взгляд на Холмса, а потом ответил вопросом на вопрос:

– А почему вас так волнует Фрэнк Комсток, мистер Холмс?

Холмс рассказал о заинтересованности миссис Комсток в покупке рунического камня, о чем Хилл не был осведомлен. Намерение вдовы показалось ему странным:

– Не могу представить, зачем ей эта нелепица.

Холмс сверился с карманными часами и поднялся со стула со словами:

– Лучше бы вам поднажать на блинчики от бонанцы, Уотсон. Уже почти восемь, нам надо упаковать вещи и выехать не позднее половины девятого, а не то поезд отправится без нас.

Хилл тоже поднялся, поскольку пропустил обычное время, когда отправлялся в офис.

– Что ж, удачи, джентльмены, – сказал он, – хоть я и думаю, что это пустая затея. Если вам что-то понадобится в прерии, вы знаете, где меня найти.

Холмс ответил с легким поклоном:

– Как обычно, мистер Хилл, вашему гостеприимству нет равных. Надеюсь, что «пустая затея» окажется куда более интересной и полезной, чем вы могли ожидать.

– Поживем – увидим, – хмыкнул Строитель Империи. – Но, боюсь, вы, господа, в той же ситуации, что и мой любимчик Беркли Герцог Оксфордский, когда пытается спариться с бесплодной коровой: сил тратится много, а толку чуть.

– Что ж, – ответил Холмс с улыбкой, – давайте надеяться, что, как и Герцог, мы хотя бы насладимся процессом.

Когда мы закончили упаковывать вещи и готовы были ехать на станцию, Холмс отвел меня в сторонку и сообщил:

– Думаю, отныне лучше путешествовать инкогнито, Уотсон, чтобы не привлекать излишнего внимания местных жителей. Почему бы нам не использовать имена, которые мы выбрали во время прошлых визитов в Миннесоту? Так что я буду Джон Бейкер, а вы снова явите миру Питера Смита.

– Отлично! А чем на этот раз мы будем заниматься? В Хинкли, насколько я помню, мы притворялись корреспондентами «Таймс». По-моему, и в этот раз вполне сойдет.

Холмс покачал головой:

– Нет, Уотсон, в этом деле нам нужна другая, более убедительная легенда. Что вы думаете о таком варианте? – Холмс протянул мне визитную карточку, которую, по-видимому, отпечатал еще в Лондоне до нашего отъезда. На ней значилось: «Джон Бейкер. Помощник куратора скандинавских архивов в Британском музее».

– Впечатляюще, – сказал я. – А я кем буду?

– Что ж, вы будете помощником помощника куратора.

– Но я ничего не знаю о скандинавском искусстве или истории, – запротестовал я.

– А я знаю, так что говорить буду я.

– В любом случае говорили бы вы, – сказал я, но на мое замечание Холмс ответил лишь кривой усмешкой.

Людей на станции оказалось куда меньше, чем в Сент-Поле днем ранее, так что мы смогли сесть на поезд без задержки и вскоре уже направлялись на запад, в «прерии», как выразился Хилл. Мне не терпелось увидеть тамошний пейзаж, поскольку пустынный Дикий Запад всегда меня завораживал – как и большинство приезжих из густонаселенной Европы. Однако у нас ушло больше часа на то, чтобы вырваться за границы города, поскольку первую остановку поезд совершил в Миннеаполисе, куда мы добрались, переехав через Миссисипи неподалеку от водопада Святого Антония. Там в поезд село множество новых пассажиров, наш вагон заполнился, и мы двинулись дальше на северо-запад. Но, по крайней мере, теперь мы выехали на открытую местность и каждые восемь-десять миль останавливались в маленьких городках, выросших вдоль пути следования поездов.

В большинстве случаев эти поселения, расположенные у самой железной дороги, походили друг на друга, и не могу сказать, что они произвели на меня особое впечатление. Через центр каждого из них проходила главная улица, по обеим сторонам которой стояли деревянные или кирпичные здания, редко больше двух этажей в высоту. Несколько улочек шли параллельно главной магистрали или пересекали ее, образуя стандартную для американских городков сетку. Здесь располагались дома победнее, почти всегда построенные из дерева и окруженные большими дворами. Общеизвестно, что американцы, особенно в западных регионах страны, любят, когда у них много места. Здесь веяло очарованием старой английской деревни, хоть Холмс и напомнил мне, что большинству городков, мимо которых мы проезжали, от силы лет тридцать.

Но почти в каждом из этих отдаленных и тусклых поселков имелся необычный объект, который возвышался над горизонтом, как церковь или крепость в Европе. Однако единственным богом и господином, в честь которого возвели здесь высокие деревянные башни, называвшиеся элеваторами, было зерно. Холмс разделял мой интерес к этим сельскохозяйственным гигантам, которые отличались от всего, что мне доводилось видеть в Англии. Великий детектив заметил, что нам стоит сходить на экскурсию в один из элеваторов перед возвращением в Сент-Пол.

Если городки за окном казались монотонными, то пейзаж – и того больше. Пайл предупредил, что конец марта и начало апреля в Миннесоте и близко не похожи на приятную раннюю весну, как во многих других регионах, и теперь я понял, что он имел в виду. Неопрятная открытая земля вокруг нас была коричневой и голой, деревья лишены листвы, а посреди тощих валков, защищающих фермерские поля, все еще виднелись островки снега. Я мог лишь представить, насколько пустынными кажутся эти поля местным жителям во время долгих зим в Миннесоте.

Однако, когда мы проехали суетливый Сент-Клауд, местность начала становиться все более привлекательной. Наш поезд мчался мимо лесистых холмов и многочисленных маленьких озер. Я отметил про себя, что водоемы еще не освободились от зимней ледяной мантии, и сказал Холмсу об этом, на что он ответил:

– Я обратил внимание на то же самое, Уотсон. Интересно знать, на какую такую рыбалку отправился наш друг мистер Рафферти: лед слишком тонкий, чтобы выдержать человека, но слишком толстый, чтобы сквозь него смогла пробиться лодка.

– Давайте надеяться, что он не на льду, – сказал я, вспомнив о нашей экскурсии с риском для жизни по замерзшей Миссисипи тремя годами ранее.

– Уверен, мистер Рафферти сможет о себе позаботиться, – махнул рукой Холмс. – Но даю вам слово, Уотсон, что ноги моей не будет ни на чем, что даже отдаленно напоминает замерзшее озеро, пруд или реку.

В начале второго мы добрались до Александрии, самого большого города, который нам встретился после Сент-Клауда. Не успели мы выйти из поезда, как к нам с приветствиями подскочил невысокий, но хорошо сложенный человек в темном плаще. У него было круглое, как тыква, лицо и светло-карие глаза, которые смотрели на нас с выражением где-то посередине между сочувствием и удивлением.

– Я Джордж Кенсингтон, – сообщил он. – У меня тут прокат лошадей и экипажей, помимо прочего. А вы те самые английские джентльмены, что приехали взглянуть на рунический камень?

– Да, – подтвердил Холмс.

– Полагаю, вы не слышали новость.

– Нет. – Холмса озадачили слова Кенсингтона, как и меня.

– Тогда придется сообщить вам: сегодня утром Олафа Вальгрена обнаружили мертвым. Его череп был расколот, словно зрелый арбуз. Кто-то воткнул в него топор, вот так-то. А прославленный рунический камень исчез. Разве не странно?

– И правда, – откликнулся Холмс, и глаза его заблестели от волнения. – Так и есть.

Глава третья

Так кто вы такие будете?

– Ну, – спросил я, услышав ужасную новость, – что мы теперь будем делать?

– Мистер Смит, я удивлен, что вы задали такой вопрос, – ответил Холмс с неподходящей случаю ухмылкой. – Мы должны немедленно отправиться посмотреть, не можем ли мы чем-то помочь властям. Мистер Кенсингтон, далеко ли отсюда ферма Олафа Вальгрена?

– Меньше десяти миль.

– Тогда давайте любой ценой доберемся туда как можно скорее. Время уходит.

– Как хотите, – сказал Кенсингтон и привел в движение упряжку чалых лошадей, тряхнув поводьями.

Всего за пару минут за спиной остались довольно немногочисленные красоты Александрии, и мы добрались до открытой сельской местности к югу от города. Среди многочисленных небольших болот повсюду торчали невысокие крутые холмы. Фермеры разбили поля везде, где только возможно, но их усилия выглядели тяжелыми и бесперспективными, поскольку каменистая почва не походила на сельскохозяйственный рай. Я поделился своим наблюдением с Кенсингтоном, который тут же согласился:

– Вы правы, сэр. Б́ольшая часть земель по соседству годится скорее для выпаса коров, а не для выращивания кукурузы или пшеницы, но это не мешает шведам, немцам и им подобным продолжать попытки собрать урожай. Однако все они умрут в нищете, если вам интересно мое мнение.

– А как насчет мистера Вальгрена? – спросил Холмс. – Он тоже из тех бедных фермеров, которых вы упомянули?

– Ну, сэр, мне не хочется говорить плохо о покойниках… – начал было Кенсингтон.

Холмс перебил его:

– Мертвые, как и живые, заслуживают нашей честности, мистер Кенсингтон. Так что говорите все, что думаете, без утайки, поскольку мистер Вальгрен, без сомнения, сейчас в лучшем мире, где людское мнение, будь оно доброжелательным или суровым, ничего уже не значит.

– Можно и так сказать, сэр, и, боюсь, вы угадали, – кивнул Кенсингтон. – Скажу вам так: Олаф был умнее большинства, насколько я могу судить, но все-таки недостаточно умен, чтобы отхватить нормальный кусок земли. Эта его ферма – худший участок во всем округе. Сплошь каменистые холмы да болота. Впрочем, не его вина, что он опоздал к обеденному столу и получил остатки.

– Очень интересно, – пробормотал Холмс, хотя я не понимал, отчего его так заинтересовало оставлявшее желать лучшего состояние фермы Вальгрена. – А когда именно мистер Вальгрен появился в окрестностях Холандберга?

Кенсингтон почесал затылок, потом энергично потер подбородок, словно размышлял над запутанной задачей в высших сферах дифференциальных исчислений, и наконец сказал:

– Лет восемь-девять назад, насколько я помню. Секретарь отдела по землепользованию сможет назвать точную дату, уверен, но где-то в районе тысяча восемьсот девяностого года. Б́ольшую часть самых лучших земель в округе раздали к восьмидесятому году, ну к восемьдесят пятому уж точно, так что Олафу пришлось довольствоваться тем, что он смог получить.

– Понятно. Если я все верно понял, то ферма не была особо успешным предприятием.

Услышав этот комментарий, Кенсингтон фыркнул:

– Куда уж вернее. Сказать по правде, это место всегда скорее служило свинарником. А если учесть, что свиней надо еще и выращивать по четыре месяца, сложно прокормить семью.

– То есть Вальгрен был женатым человеком? Остались жена и дети?

– Дети, – отозвался Кенсингтон. – А жена – боже, такая чудесная женщина! – умерла лет шесть назад от воспаления легких. А потом прошлой осенью, вскоре после того как Олаф выкопал этот камень, его сын Олаф-младший в один прекрасный день собрал вещички и был таков. Думаю, он просто не выдержал жизни на ферме, и я не могу его винить. Последнее, что я слышал о нем, будто бы он направился куда-то на запад. Так что с Вальгреном осталась только его дочка Муни.

– Какое странное имя, – заметил я.

– Это скорее прозвище, – объяснил Кенсингтон извиняющимся тоном. – При рождении ей дали имя Мойра, но все кличут ее Муни.

– А почему? – спросил Холмс.

– Думаю, если вы когда-нибудь познакомитесь с ней, то поймете. Она милая девочка, и мы с женой ее очень любим. Просто она немножко отличается от нас, вот и все. Те, кто ее не знает, считают Муни пришибленной, но они заблуждаются. Как я уже говорил, она просто другая.

– Ясно, – кивнул Холмс. – Скажите, а сколько ей лет?

– Шестнадцать. Знаете, мы организовали чудесный праздник по случаю ее дня рождения у нас дома всего лишь на прошлой неделе.

Последнее замечание явно заинтриговало Холмса, поскольку он на минуту задумался, а потом спросил:

– А сейчас юная Муни на ферме, как вы думаете?

Вопрос, по-видимому, удивил Кенсингтона:

– Нет! Разве я не сказал? Она живет с Элси – это моя жена – и со мной. Уже несколько месяцев. Думаю, мы теперь ее семья. Бедное дитя.

– А как она оказалась у вас, могу я поинтересоваться?

Впервые Кенсингтон проявил скрытность. Он уставился прямо перед собой поверх голов лошадей, словно изучал горизонт в поисках ответа, а потом наконец сказал:

– Мне не хотелось бы говорить об этом. Просто у нее были проблемы с отцом. По моим представлениям, он с ней дурно обращался, и, когда она пришла к нам, мы ее забрали. Теперь она счастлива, и это главное.

– Но она, как я понял, в курсе, что отец мертв?

– Я ей сообщил, – коротко ответил Кенсингтон, и по голосу стало ясно, что он не желает больше обсуждать дочь Олафа Вальгрена.

Холмс тут же уловил его настроение и сменил тему. Накинув нам на колени толстые шерстяные одеяла, которые хоть как-то защищали от холода, он спросил:

– Скажите, мистер Кенсингтон, а что местные жители думают о руническом камне? Они верят, что он настоящий, или считают подделкой, которую состряпал мистер Вальгрен ради наживы?

– Хороший вопрос, сэр, очень хороший. Я бы сказал, что мнения разделились. Кое-кто полагает, что Олаф пытался всех облапошить, тут не поспоришь; но многие рады поверить, что он совершил великое открытие. Особенно шведы настроены считать камень настоящим. С другой стороны, местные норвежцы, считай, против всего, за что выступают шведы. Немцам, насколько я вижу, нет дела до обоих. Но споры идут оживленные, и конца им не будет, как я полагаю.

– А вы, мистер Кенсингтон? На чьей вы стороне в этом великом противостоянии?

Кенсингтон обернулся и хитро подмигнул Холмсу:

– Это, сэр, зависит от того, где я нахожусь. Если я со шведами, то я за камень, ну а если я в городе среди скептиков, то я такой же сомневающийся, как и они. Понимаете, нет никакой пользы от всех этих споров о подлинности камня, совсем никакой, поскольку все равно никого не переубедишь. Это как религия для местных: с таким же успехом можно примыкать к католикам или к лютеранам. По крайней мере, я так это вижу.

– Мистер Кенсингтон, очевидно, что вы умный человек, – признал Холмс. – Аплодирую вашей мудрости, но мне интересно вот что. Вы ранее упомянули, что череп незадачливого мистера Вальгрена, как вы ярко выразились, «был расколот, словно зрелый арбуз». Значит ли это, что вы видели труп бедняги?

– Разумеется, – ответил Кенсингтон, пошарил под сиденьем и вытащил черный цилиндр, который немедля водрузил на голову. – Думаю, вы и не догадываетесь, джентльмены, что я единственный владелец похоронного бюро в округе Дуглас, не говоря уже о том, что я также являюсь главой местного исторического общества и членом городского совета. Я отвез тело покойного в город незадолго до нашей встречи.

Это неожиданное открытие было сродни манне небесной для Холмса, который тут же зас́ыпал Кенсингтона разнообразными вопросами касательно убийства Олафа Вальгрена. В течение следующего часа, пока мы ехали к ферме жертвы по дорогам, становившимся все более ухабистыми, Кенсингтон смог поделиться с нами самыми существенными деталями дела.

Он сообщил, что тело Вальгрена обнаружили около семи утра в его же амбаре.

– Один из соседей, фермер по имени Ларс Олсон, пришел одолжить какой-то инструмент. Дверь дома никто не открыл, поэтому Ларс решил дойти до амбара, решив, что найдет там Олафа. Представьте его шок, когда он увидел тело. Ни у кого из соседей нет телефонов, так что Ларс пулей побежал в Холандберг и поднял городского констебля, который позвонил шерифу Бему в Александрию.

– И во сколько же шериф прибыл на место преступления? – уточнил Холмс.

– Ровно в половину девятого. Я точно знаю, поскольку приехал вместе с ним, как и пара других парней из города. Мы обнаружили тело лежащим в навозной куче в дальнем углу амбара. Не оставалось никаких вопросов о том, что именно послужило причиной смерти. Череп был расколот на две почти ровные половинки окровавленным топором, который валялся у двери. Вас, может быть, заинтересует тот факт, что мы также обнаружили рядом с телом Олафа дробовик.

– Правда? А из него стреляли недавно?

– Порохом не пахло. Но он был заряжен, это я знаю.

Дальше Холмс задал довольно много вопросов о том, что представляла собой рана на голове Вальгрена. Он узнал, что кровь уже запеклась к приезду шерифа, и это позволило Кенсингтону, имеющему кое-какой опыт в таких делах, прийти к выводу, что смерть наступила, должно быть, за несколько часов до этого.

– А шериф – кажется, вы сказали, что его фамилия Бем, – обыскал амбар на предмет улик?

– А то как же, – подтвердил Кенсингтон. – Гус Бем малый не промах. Он прошерстил весь амбар, дом и прилегающие постройки с частым гребнем. Но не обнаружил ничего подозрительного. Разумеется, рунический камень мы тоже не нашли.

– А где камень хранился до исчезновения?

– Ну, вообще-то, никто понятия не имеет, куда Олаф дел камень, поэтому, как я понимаю, нельзя наверняка утверждать, что он украден. Но скажу так: вряд ли у бедолаги Олафа было еще хоть что-то, ради чего стоило бы убивать.

– А какого размера камень? – спросил Холмс.

– Внушительного. Я бы сказал, около двух с половиной футов в высоту и примерно полфута в ширину, а в толщину где-то от четырех до шести дюймов.

– Сколько весит камень такого размера?

– Ну, уж точно немало, – ответил Кенсингтон. – Думаю, как минимум пару сотен фунтов.

– Спасибо. Прошу вас, продолжайте.

Далее Кенсингтон рассказал о том, что предварительное расследование шерифа на ферме не принесло никаких особых улик, кроме окровавленного топора. В результате Кенсингтона попросили в начале одиннадцатого перевезти тело Вальгрена в Александрию, где окружной коронер проведет вскрытие. Холмс собирался было задать еще какой-то вопрос, но тут мы переехали через небольшую горку и увидели впереди ферму. Во дворе стояло несколько повозок и как минимум один экипаж, и целая толпа народу кружила вокруг.

– Вот мы и прибыли, – сказал Кенсингтон, подстегнув лошадей. – Такое впечатление, что ферма Олафа стала местной достопримечательностью.

Пока мы выезжали на узкую дорожку, ведущую к дому, я убедился, что Кенсингтон вовсе не преувеличивал, описывая плачевное состояние фермы Вальгрена, которая, несмотря на свой короткий век, выглядела совершенно обветшавшей. Самым большим строением был деревянный амбар без следов краски, покосившийся на один бок, так что первый же порыв сильного ветра мог бы его опрокинуть. По соседству грохотали в воздухе ржавые лопасти высокой металлической мельницы, и мне стало интересно, как вообще Вальгрен выдерживал этот постоянный шум. Маленький дом фермера стоял примерно в сотне ярдов по диагонали от амбара и выглядел таким же ветхим и заброшенным: краска сильно облупилась, а один угол покосившегося крыльца подпирала длинная деревянная балка. Во дворе между двумя убогими строениями валялись инструменты, отчего территория больше всего походила на музей под открытым небом, посвященный ржавчине на всех стадиях ее развития. Мелкие кучи всякого деревянного мусора – досок, планок, кусков старых стоек – усугубляли атмосферу разрухи и упадка, как и косой забор из стальной проволоки вокруг пастбища к югу от амбара.

– Да, ферма мистера Вальгрена – слабая реклама прелестей сельской жизни, – заметил Холмс, когда мы выбрались из экипажа, который Кенсингтону пришлось припарковать за домом из-за обилия повозок, загораживающих нам путь.

– Это еще мягко сказано, – проворчал Кенсингтон. – Как бы то ни было, я познакомлю вас с шерифом; полагаю, он все еще тут.

– Было бы очень кстати, – потер руки Холмс, которому, ясное дело, не терпелось самому осмотреть место преступления.

Но ни о какой чистоте расследования, которую так ценил Холмс, не могло быть и речи: с десяток людей бродили без определенной цели среди пасторального хаоса двора фермы Вальгрена.

Пока мы шли к дому, я с удивлением обнаружил, что никто не попросил наших удостоверений личности и даже не поинтересовался, что мы тут делаем. Холмса тоже это поразило, и он сказал Кенсингтону:

– Странно, что полиция не оцепила ферму, чтобы как-то защитить улики, если таковые имеются.

Кенсингтон в ответ пожал плечами:

– У меня тоже нет объяснений. Гус обычно внимателен к таким вещам. Но, думаю, таких убийств раньше в округе Дуглас и не случалось.

– Тогда, возможно, мы могли бы помочь шерифу, – сказал Холмс. – Я раньше не говорил вам, из уважения к скромности моего друга, но так случилось, что мистер Смит работал несколько лет в Скотленд-Ярде, перед тем как поступить на службу в музей.

Я не ожидал, что Холмс придумает мне такую биографию, – видимо, он решил сыграть в одну из своих проклятых игр за мой счет.

Кенсингтон смерил меня довольно скептическим взглядом:

– Неужели? Определенно я не прочь бы узнать, мистер Смит, какие действия в подобном случае предпринял бы Скотленд-Ярд.

Вообще-то кое-какие представления на этот счет у меня имелись, и я собирался было ответить, но тут Холмс, который порой бывает невыразимо груб, перебил:

– Я уверен, мистер Смит хотел сказать, что первым делом они осмотрели бы место преступления в поисках мельчайших деталей. Правда, мистер Смит?

Раз уж Холмс наделил меня новыми полномочиями, я решил использовать их:

– Нет, мистер Бейкер, первым делом мы познакомились бы с шерифом и выяснили, какими сведениями он располагает. А теперь, мистер Кенсингтон, будьте так любезны, проводите нас к шерифу, мы с мистером Бейкером будем премного вам благодарны.

Не могу достаточно ярко описать тот взгляд, которым одарил меня Холмс, но подобным образом он с тем же успехом мог бы смотреть на особо крупную и ядовитую змею. В ответ я лишь улыбнулся.

Мы обнаружили шерифа Густава Бема в доме, где он, сидя за крошечным столиком на кухне, рылся в кипе бумаг, судя по всему разнообразных расписок и счетов.

– Боже, что за хаос, – процедил он, не обратив на нас никакого внимания и окидывая взглядом кухню, где и правда царил жуткий беспорядок.

Кругом высились груды немытой посуды, а по обшарпанному деревянному полу было раскидано всякое ненужное барахло – старый совок для мусора, затянутый паутиной, стопка пожелтевших газет, отвертка с поломанной ручкой.

– Все шведские фермеры одинаковые, – посетовал Бем вслух, все еще игнорируя нас. – Купят пару свиней, а потом и сами живут как свиньи.

Автор этого довольно-таки оскорбительного заявления был, к моему удивлению, поразительно красив: копна длинных вьющихся русых волос, ухоженные усы над тонкими губами, стройное рельефное тело, как это часто бывает у военных. Шериф оказался очень молодым: я бы сказал, чуть за сорок. Когда наконец он посмотрел на нас, то в карих глазах блеснуло любопытство, смешанное с раздражением, и Бем произнес монотонным баритоном:

– Кого это ты притащил, Джордж. Выглядят как пара туристов.

– Полагаю, нас можно так назвать, – любезно отозвался Холмс, – но мы путешествуем по особому маршруту. Понимаете ли, мы приехали из Англии изучить знаменитый рунический камень. Но, боюсь, миссия может оказаться труднее, чем мы ожидали.

– Правильно боитесь, – хмыкнул шериф, – если только у вас нет с собой волшебной палочки, чтобы показать, где Олаф спрятал эту штуковину. Так кто вы такие будете?

Холмс представил нас, сделав акцент на якобы имеющиеся письма, подтверждающие, что мы два крупных специалиста по руническому письму.

Бем воспринял информацию без видимого энтузиазма, переводя взгляд карих глаз с Холмса на меня и обратно, словно пытался запомнить, как мы выглядим, а потом заявил:

– Не думаю, что здесь для вас что-то есть.

– Может, и нет, – сказал Холмс, все еще в очень дружелюбной манере. – Но если вы не возражаете, мы с мистером Смитом хотели бы побродить здесь. В конце концов, мы проделали огромный путь, чтобы увидеть эту самую ферму. Тут и так гуляет множество зевак, вряд ли мы кому-то помешаем.

Шериф тут же обдумал просьбу и ответил:

– Хорошо, идите и удовлетворите свое любопытство. Но ничего не трогайте во избежание моего недовольства. Уверяю, со мной шутки плохи. Понимаете?

– Отлично, – сказал Холмс, – мы будем предельно аккуратны.

Когда мы вышли на улицу, Холмс заметил, обращаясь к Кенсингтону:

– Шериф кажется довольно энергичным человеком.

– Да уж, – согласился Кенсингтон. – Некоторые считают его даже чересчур энергичным. Но на будущий год ему конец.

– Что вы имеете в виду? – уточнил я.

– Я имею в виду, что его ни за что не переизберут. Гус нажил себе кучу врагов. Такое впечатление, что он иногда чрезмерно увлекается властью, а шведы в особенности не любят слишком бесцеремонных парней. Кроме того, я слыхал, что он задолжал чуть не всей округе. Он все время играет в покер, но когда проигрывает, то платить не торопится.

Теперь мы обратили внимание на толпу, шатающуюся по ферме. В основном она состояла из мужчин в комбинезонах, которые сбивались в маленькие кучки и разговаривали полушепотом. Те слова, которые я сумел расслышать, скорее всего, были на шведском.

– И что это за бравые ребята, которые активно уничтожают все улики, которые мог оставить убийца? – поинтересовался Холмс.

– В основном местные, – ответил Кенсингтон. – Такое же раз в жизни случается, вот всем и любопытно. Думаю, народ будет подходить весь день, раз уж Гус позволил. Это дело прогремит в округе Дуглас на долгие годы!

– Очень плохо, что зеваки не могут поговорить в каком-то другом месте, – пробормотал Холмс, а потом обратился ко мне: – Мистер Смит, нам нужно ваше экспертное мнение. Как вы считаете, мы можем взглянуть на амбар, где все произошло?

– Отличная идея! Почему бы вам не отвести нас, мистер Кенсингтон?

Амбар, построенный из неструганых досок и увенчанный высокой двускатной крышей по датской модели, был меньше, чем виденные нами в округе, что еще раз без сомнения подтверждало бедность Вальгрена. Перед открытой дверью никто не дежурил, так что мы беспрепятственно вошли внутрь. Там оказалось прохладно и темно; единственным источником света служила открытая дверь да ряд маленьких окошек по обе стороны. В нос мне тут же шибанул сильный запах – смесь сена, навоза и запахов животных, что напомнило мне лето, которое я в юности провел в Беркшире. У Холмса, однако, не было времени на приятные воспоминания, а потому он перешел сразу к делу и принялся изучать место, где Олаф Вальгрен встретил свой страшный конец. Б́ольшую часть амбара занимали стойла, в которых Вальгрен держал обозных лошадей и несколько молочных коров, которых, видимо, выпустили на пастбище. Имелась также небольшая комнатка, где хранилась упряжь и другое снаряжение для лошадей. Рядом стоял верстак, над которым на стене висели на крюках различные инструменты. Холмс исследовал их, особенно несколько стамесок, которыми можно было работать по камню. В центре амбара стояла лестница, ведущая на сеновал, и Холмс залез даже туда, чтобы изучить обстановку.

Спустившись, он велел Кенсингтону:

– Покажите мне, где нашли тело, и будьте как можно точнее.

Кенсингтон повел нас вглубь амбара, где освещение было особенно тусклым, и показал на пятно на грязном полу:

– Вот тут он и лежал, бедняга.

Место оказалось в паре метров от навозной ямы, от которой разило так, что мне пришлось закрыть нос платком. Навоз небольшими кучками валялся вокруг полупустой и удивительно глубокой ямы. Однако ни Холмса, ни Кенсингтона вонь, по-видимому, не пугала. Холмс раздобыл и зажег керосиновую лампу и быстро изучил сначала навозную яму, видимо на предмет следов крови, а потом склонился над местом обнаружения трупа Вальгрена.

При свете лампы мы увидели большую темно-красную лужу на полу и еще цепочку бурых пятен поменьше.

– Ну, мистер Смит, что вы можете сказать об этом? – спросил Холмс довольно высокомерным тоном.

– Я бы сказал, что мистера Вальгрена убили здесь. Большое пятно – место, где он упал и где кровь вытекала из раны на голове. Другие пятна крови образовались, когда он получил смертельный удар.

Холмс поднял бровь и изрек:

– Ваш опыт в Скотленд-Ярде сослужил вам добрую службу, мистер Смит. Не сомневаюсь, вы правы.

Великий сыщик еще несколько минут изучал кровавые пятна, а потом поднялся и сказал Кенсингтону:

– Скажите, сэр, насколько вы можете судить, в этой части амбара что-то трогали, после того как вы впервые увидели тело утром?

Кенсингтон медленно огляделся и ответил:

– Нет, не думаю, разве что дробовик.

– Вы говорите о дробовике, обнаруженном возле Вальгрена?

– Да.

– И где он?

– Шериф переместил его вон туда, – Кенсингтон указал на двуствольный дробовик, который стоял дулом вверх возле ближайшего стойла. – Но не думаю, что вам следует его трогать. Вы ж помните, что сказал Гус.

– Помню, – кивнул Холмс. – Но иногда ведь можно и рискнуть, не правда ли?

Не говоря больше ни слова, Холмс пошел изучать оружие – отделил стволы и обнюхал, чтобы понять, не стреляли ли из них недавно, а потом вернул на место со словами:

– Согласен с вашим выводом, мистер Кенсингтон. Не похоже, чтобы у мистера Вальгрена был шанс использовать дробовик для самозащиты.

– Это и шериф понял, – подтвердил Кенсингтон. – Олаф, должно быть, услышал что-то в амбаре, достал дробовик и пошел посмотреть, что там такое.

– Такое впечатление, что да, – согласился Холмс. – Хотя может показаться, что у человека с дробовиком есть преимущество против убийцы с топором, если только…

– Если только что? – спросил я.

– Если только не произошло кое-что еще. – Холмс, как обычно, отвечал в своей излюбленной загадочной манере, а потом снова обратился к Кенсингтону: – А что насчет многочисленных следов на грязном полу? Они были и утром?

Кенсингтон недоуменно уставился на пол и ответил:

– Не могу сказать, сэр. Но тут с тех пор побывала куча народу, думаю, они-то и оставили большинство следов.

– Какая незадача, – нахмурился Холмс, издав звук, очень похожий на вздох.

– Ну, ничего уже не поделаешь, – отозвался Кенсингтон.

Глава четвертая

Рочестер знает

Когда мы наконец вышли из амбара на свежий воздух, было уже почти четыре часа. Утром ветерок казался неприятно сырым и холодным, а теперь приобрел замечательные тонизирующие свойства, поскольку зловонную атмосферу в амбаре я почти уже не мог выносить. Я сделал два глубоких вдоха и увидел последние солнечные лучи, пробивающиеся через толщу облаков, и в тот же момент ощутил себя самым счастливым человеком в мире. Такие простые радости были, однако, не знакомы Холмсу, который не обратил внимания на смену обстановки и был все так же погружен в собственные мысли, пока мы шли по территории фермы к дому Вальгрена. Толпа зевак увеличилась в размерах вдвое, а потому двор теперь напоминал ярмарку – мужики в рабочих комбинезонах и широкополых шляпах собрались поглазеть на загадочную жестокую смерть. Холмс осмотрел любопытных с раздражением на грани презрения.

– Что они надеются тут обнаружить? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Почему не разойдутся по домам и не займутся своими делами?

– Это естественное любопытство, – заметил я.

– Хорошо бы они проявляли свое любопытство где-нибудь в другом месте, – буркнул Холмс. – Убийство не должно быть развлечением.

Вернувшись в дом, мы обнаружили Джорджа Кенсингтона, гревшегося на кухне у печи, которую кто-то потрудился растопить.

– Готовы ехать обратно в город? – спросил он.

– Нет еще, – сказал Холмс. – А шериф все еще тут?

– Он вышел поговорить с одним парнем во дворе. Вернется в любую минуту.

– Хорошо, – кивнул Холмс и двинулся мимо Кенсингтона к двери, которая вела на главное крыльцо, бросив мне по пути: – Мистер Смит, свистните меня, если шериф объявится. Я определенно не хочу пропустить его возвращение.

– Разумеется, – сказал я, а Кенсингтон бросил на меня вопросительный взгляд.

– Вряд ли… – начал было он, но осекся, поскольку Холмса уже и след простыл.

– Все будет нормально, – сказал я, направляясь к двери, чтобы поискать шерифа. – Мистер Бейкер просто образец предусмотрительности. Уверен, он не причинит неприятностей.

Увильнув от продолжения беседы, я вышел на небольшое крылечко перед кухней, чтобы убедиться, что шериф Бем все еще занят там сбором показаний. Я понимал, что Холмсу, обладающему талантом стремительно проводить расследование, потребуется лишь пара минут, чтобы закончить осмотр. Именно столько времени у него и оказалось, поскольку вскоре я увидел, что Бем идет к дому. Я быстро вернулся и громко свистнул. Когда шериф вошел в дверь, Холмс уже сидел за кухонным столом и мило беседовал с Кенсингтоном.

– Ах, шериф, рад вас снова видеть, – сказал Холмс, поднимаясь со стула. – Мы с мистером Смитом лишь хотели пожелать вам хорошего дня и поблагодарить за помощь. Вы были так великодушны. Мы вскоре вернемся в Александрию, хотя сначала хотелось бы осмотреть место, где Вальгрен обнаружил камень. Надеюсь, вы не возражаете?

Бем, который, по-видимому, был занят чем-то другим, сказал, что он не против, хотя и просит не трогать ничего – забавное предостережение, учитывая толпу любопытных, рыскавших по ферме.

На улице Холмс поинтересовался у Кенсингтона, как далеко отсюда место находки камня.

– Не больше четверти мили, – ответил тот. – Это южный край фермы. Проще всего дойти туда пешком, если только вы, джентльмены, не возражаете против прогулки.

– Нет, вовсе нет, – сказал Холмс. – Прошу, показывайте дорогу!

Как и обещал Кенсингтон, нам пришлось пройтись через поля и пастбища, чтобы добраться до нужного места. Лесистый холм, где Вальгрен предположительно нашел невероятное сокровище, располагался рядом с небольшим прудиком, все еще подернутым льдом. К югу от пруда я увидел дом и амбар соседнего фермера, почти в таком же бедственном состоянии, как и у Вальгрена.

– Это ферма Нильса Фегельблада, – сказал Кенсингтон, словно прочитав мои мысли. – Нильс на самом деле живет куда ближе к тому месту, где нашли камень, чем Олаф.

– Возможно, нам стоит поговорить с этим мистером Фегельбладом, – предложил Холмс. – Может, он что-то видел или слышал вчера ночью.

– Вот и шериф так решил, – сказал Кенсингтон. – Проблема в том, что Нильса нет в городе с понедельника. Поехал к родственникам в Миннеаполис.

– Какая досада, – вздохнул Холмс, пока мы огибали пруд (ни мне, ни Холмсу не захотелось ступать на лед после того, что мы пережили на Миссисипи три года назад) и потом поднимались по узкой тропинке к тополям, которые курчавой шапкой венчали взгорок.

Холм был крутым, но не очень высоким, всего-то каких-то пятьдесят футов.

Обратив внимание, что земля тут совершенно не обработана, Холмс поинтересовался, пользовался ли Вальгрен ею вообще.

– Нет, он с ней ничего не мог сделать, – сказал Кенсингтон, который пыхтел, как старый охотничий пес, пока вел нас наверх. – Тут своего рода пустошь, слишком крутой обрыв, чтобы вспахать, и слишком лесистая местность для пастбища, но Вальгрен потихоньку выкорчевывал деревья, чтобы коровы могли пастись, вот так и наткнулся на камень.

Когда мы наконец поднялись на вершину, где сильный ветер трепал голые ветви тополей, я увидел сельский пейзаж, простиравшийся на мили к югу: бурые поля, черные остовы деревьев, заледеневшие пруды, и все это под низким синевато-серым небом. Вдалеке виднелось несколько ферм, но они казались какими-то маленькими и незначительными на фоне необъятных просторов. Мне подумалось, что это довольно унылая сцена, пока что не облагороженная рукой человека. Лондон с его вечной спешкой казался с вершины холма не просто далеким, а прямо-таки находящимся на другой планете. Не думаю, что Холмс испытывал те же чувства, поскольку отчасти своим гением он был обязан способности сосредотачиваться на насущной проблеме. Теперь его интересовал только камень, и великий детектив казался все более воодушевленным, по мере того как мы приближались к месту обнаружения артефакта. Я ожидал увидеть какой-то знак, который отмечал бы конкретную точку находки Вальгрена, но вместо этого нас ждала яма глубиной метра три и примерно столько же шириной.

– Вот тут, – объявил Кенсингтон, – причина всех бед. А так сразу и не скажешь, да?

Холмс уставился на яму, а потом, к моему удивлению, спрыгнул вниз и начал яростно копать землю руками.

– Боже, что вы делаете? – изумился я.

– Ищу корни, – бесстрастно ответил Холмс, а через несколько минут сообщил: – Ага, вот они. Думаю, я нашел один из боковых корней поменьше. Выглядит так, будто его перерубили пополам топором, но следов главного корня не вижу. Скажите, мистер Кенсингтон, а какого размера было дерево?

– Забавно, что вы это спросили. У нас тут разгорелся целый спор по этому предмету. Олаф утверждал, что это был большой тополь, может, шестидесяти– или семидесятилетний, но другие говорили, что дерево совсем молодое. Проблема в том, что тополя тут растут как сорняки, сразу и не поймешь их возраст, поскольку новые побеги так и прут.

– Понимаю. Вы знаете, что случилось с деревом?

– Не особо. Догадываюсь, что Олаф выкорчевал его и отволок куда-то. Господь его знает, куда именно.

– Жаль, – заметил Холмс, который протянул руку, чтобы я помог ему выбраться из ямы. Отряхнув брюки и длинный черный плащ, прославленный сыщик сказал: – Плохо, что к уликам в этом деле относятся так наплевательски, но, думаю, уже пора привыкнуть. Позвольте мне спросить, сэр, а Вальгрен выкорчевал тополь типичным для этих мест способом?

– Да, все здешние фермеры делают это примерно одинаково, – объяснил Кенсингтон. – Сначала выкапываете землю вокруг дерева, обрезаете все поверхностные корни, потом роете глубже, пока не дойдете до материнских корней, которые идут прямо вниз. Как только находите главные корни, то обрубаете их топором, а потом лебедкой вытягиваете все дерево. Та еще работка, могу вам сказать.

– Понятно. А где именно мистер Вальгрен обнаружил камень, когда занимался этой трудоемкой работой?

– Он был оплетен одним из главных корней, по крайней мере, так сказал Вальгрен. Причем так плотно, что Олаф вместе с обрубком корня вытащил и его.

– А свидетели есть? Кто-нибудь еще, кроме мистера Вальгрена, видел камень, запутавшийся в корнях?

– Фегельблад, насколько я понимаю. Когда Олаф увидел надписи на табличке, он сразу же позвал Нильса. Как вы видите, его дом всего лишь в паре сотен ярдов отсюда.

– Это я заметил, – сказал Холмс. – А кто-то, кроме Фегельблада, видел камень в том виде, как его нашли?

– То есть в корнях?

– Именно.

Кенсингтон несколько минут обдумывал вопрос, а потом ответил:

– Не думаю. Как я слышал, Олаф с помощью Нильса обрезал корни и высвободил камень. На самом деле на поверхности таблички даже осталась отметина там, где Олаф нечаянно попал по ней топором. По крайней мере, так мне рассказывали, когда находку выставили на всеобщее обозрение в городе в банке.

– А сколько артефакт пробыл в банке?

– М-м-м, дайте подумать. Как минимум пару недель, лежал прямо в холле. Магнус Ларссон, известный писатель, даже перевел то, что написано на камне. Разумеется, местные и так знали, о чем там.

– Вот как? – поднял бровь Холмс.

– Ну да, на следующий день после обнаружения камня на ферму к Олафу заглянул старый Эйнар Блеген и перевел текст прямо на месте.

– Я никогда не слышал о мистере Блегене. Кто он?

– О, Эйнар – это личность. Он раньше был священником, но потом стал слишком часто прикладываться к бутылке – во всяком случае, так говорят. Лично я никогда не видел его пьяным. Эйнар рассказывал, что в Швеции был профессором, наверное, тогда и узнал про руны.

– Судя по всему, он очень и очень интересный человек, – заметил Холмс. – Мне было бы полезно пообщаться с ним. Он живет где-то поблизости?

– В Холандберге. Его дом рядом с таверной, найдете без проблем, уверен.

Холмс кивнул и сказал:

– Спасибо за помощь, мистер Кенсингтон. Думаю, тут мы закончили. Уже поздно, я хотел бы вернуться в Александрию до темноты.

По пути в город Холмс спросил Кенсингтона, не можем ли мы прямо сегодня поговорить с Муни Вальгрен.

– К несчастью, она единственный оставшийся здесь член семьи и, может быть, скажет нам что-то про камень, – добавил мой друг.

Сначала Кенсингтон заупрямился, но Шерлоку Холмсу трудно сопротивляться. К тому моменту, как мы подъехали к Александрии, солнце село за горизонт, а Кенсингтон согласился позволить нам поговорить с девушкой и объяснил, как найти его дом. Мы должны были заглянуть в семь вечера.

– Но вы не должны давить на Муни или как-то иначе обижать ее, – предупредил Кенсингтон. Впервые в его голосе зазвучали строгие нотки. – Я этого не потерплю.

– Заверяю вас, что мы будем обращаться с ней с той добротой, какой она заслуживает, – пообещал Холмс.

Наш друг Джеймс Хилл зарезервировал для нас номера в «Дуглас-хаус», по отзывам самом лучшем отеле в Александрии, и именно там нас высадил Кенсингтон.

Мне очень понравился наш провожатый, как и Холмсу, который заплатил ему двадцать долларов сверху в знак особой признательности.

«Дуглас-хаус» занимал здание с кирпичной облицовкой на главной улице. Там же располагался еще и ресторан, очень неплохой по местным гастрономическим стандартам. Комнаты оказались маленькими, но вполне удобными. Освежившись и переодевшись, мы спустились поужинать.

Простой, но вместительный зал ресторана был практически пуст. Как заметил Холмс, здесь явно привыкли ужинать рано. Мы заняли большой стол у окна, откуда открывался вид на темную и в столь поздний час тихую главную улицу. Я проголодался, поскольку не ел с самого утра, и попросил официанта принести мне блюдо булочек.

– Да побыстрее, – велел Холмс с широкой улыбкой, – а не то, боюсь, мой друг скоро начнет обгладывать мебель.

Мы быстро заказали ужин посущественнее: свиные ребрышки с густой подливой с картофелем, спаржу в белом соусе, толстые ломти черного хлеба, которыми славилось данное заведение, и холодное легкое пиво, столь любимое американцами.

Съев несколько булочек и запив кружкой пива, я почувствовал, как силы ко мне вернулись. Я спросил Холмса, который не проявлял никаких признаков голода или усталости, нашел ли он что-то важное на ферме Вальгрена, поскольку по дороге в город он и словом не обмолвился о своих выводах.

– Да, кое-что интересное в амбаре я обнаружил, – протянул он, не объяснив, что конкретно это было. – Но гостиная в доме Вальгрена оказалась даже интереснее.

– То есть вы все-таки что-то отыскали?

– Да, Уотсон. Поскольку я понимал, что у меня мало времени на поиски, я решил сосредоточиться на той комнате, которая могла быть хоть как-то связана с руническим камнем. Мой взгляд упал на одну книжицу из полудюжины разрозненных изданий, что ютились на маленькой полке у дальней стены в гостиной.

– А что вас привлекло конкретно в этой книжке?

– Название. Эта труд Карла Розандера «Den kunskapsrike Skolmästaren»; если перевести его название, получится что-то вроде «Компетентный учитель». Так получилось, что я знаком с этой книгой: наткнулся на нее во время путешествия по Скандинавии. Это своего рода однотомная энциклопедия, Уотсон. Мне кажется, она впервые вышла в пятидесятых, а второе издание было в восьмидесятых. Очень популярная в Швеции книга, и, что еще важнее, в ней есть отличный раздел, посвященный рунам.

Теперь я начал понимать, почему издание так заинтересовало Холмса.

– Полагаю, вы сочли, что мистер Вальгрен мог воспользоваться сведениями из этого раздела, чтобы вырезать надписи.

– Занимательная теория, – ответил Холмс. – Однако некоторых рун, которые обнаружены на камне, в книге нет.

– Но, Холмс, как вы узнали? – Я не понимал, как можно было изучить книгу за то короткое время.

– Все просто, старина. Видите ли, я купил себе экземпляр «Компетентного учителя» несколько лет назад, когда увлекся изучением рун. Перед отъездом в Америку я просмотрел приведенные в нем древнескандинавские тексты, сличая их с надписью на артефакте, копию которой нам передал профессор Эман. Как минимум шесть рун с камня не обнаружились в энциклопедии мистера Розандера. Но в экземпляре Вальгрена полно было другой полезной информации, вроде вот этого… – Холмс вытащил сложенный лист бумаги из кармана пальто и протянул мне: – Полюбуйтесь, что я обнаружил между страницами в разделе про руны. Что вы об этом думаете, Уотсон?

Документ оказался юридическим соглашением, которое гласило: «За вознаграждение в 200 (двести) долларов мистер Олаф Вальгрен, проживающий неподалеку от города Холандберг в округе Дуглас, штат Миннесота, настоящим выражает готовность продать мистеру Магнусу Ларссону рунический камень, обнаруженный 15 ноября 1898 года на участке, находящемся в собственности мистера Вальгрена, и обе стороны подтверждают на этот счет свое согласие».

Под документом стояло три подписи: Магнус Ларссон, Олаф Вальгрен (совсем детские закорючки) и Эйнар Блеген (который именовал себя поверенным). На соглашении стояла дата: 30 января 1899 года.

Я перечитал документ еще раз, чтобы убедиться, что ничего не пропустил, и произнес:

– Должен признаться, это все очень странно. Если мистер Вальгрен уже продал рунический камень, то почему его убили?

– Отличный вопрос, Уотсон. Вот вам еще несколько: а где сейчас камень? На самом ли деле мистер Ларссон получил его? Или же сделка так и не завершилась? Ясное дело, нам нужно поскорее найти ответы на эти вопросы, но для начала есть еще кое-кто, кому следует уделить внимание.

– Вы говорите о дочке Вальгрена?

– И не только. Понимаете, я нашел в книге не только соглашение. Рядом лежал еще один документ. Уверен, вы сочтете его очень интригующим.

Холмс развернул маленький листок бумаги и положил передо мной на стол. Это была записка от руки: «Олаф, не забудь встретиться со мной 30 марта ровно в десять вечера, номер 208, отель „Дуглас-хаус“. Не опаздывай». Без подписи.

– Господи, это же сегодня! – ахнул я. – От кого она?

– Скоро узнаем, – сказал Холмс, который сунул записку обратно в карман без дальнейших объяснений.

А покамест мы отправились навестить Джорджа Кенсингтона. Он жил в маленьком белом домике почти в самом конце одной из широких и прямых улиц, которые шли параллельно главной магистрали Александрии. Поскольку дом находился меньше чем в полумиле от отеля, мы добрались туда пешком, наслаждаясь свежим вечерним воздухом и яркими звездами в небе над прерией – быстро движущийся холодный фронт разогнал все облака. Город был особенно тих. Пока мы шли мимо дремлющих домов с темными большими дворами и силуэтами деревьев, я ощутил спокойствие, которого никогда не испытывал среди шума и гама Лондона. Я не знал, что спокойствие это окажется столь коротким, ведь вскоре события начали развиваться неумолимо, а порой и пугающе быстро.

После того как Холмс, сверившись с часами, ровно в семь постучал в дверь, нас приветствовал у входа сам хозяин, Джордж Кенсингтон.

– Входите, джентльмены, – радушно предложил он. – Мы вас ждем.

Он взял у нас пальто и пригласил в небольшую гостиную, украшенную заурядными безделушками и необычно многочисленной коллекцией фотографий в рамочках, на большинстве из которых явно были запечатлены члены семьи Кенсингтона.

– Присаживайтесь, – сказал он. – Сейчас скажу жене, что вы пришли. Муни обмолвилась, что она будет рада вашему визиту.

– Приятно слышать. – Холмс уселся в деревянное кресло-качалку, а я устроился на кресле без подлокотников по соседству. – Мы тоже с нетерпением ждем встречи.

Кенсингтон вышел и тут же вернулся со своей супругой Элси, крупной дамой с веселым открытым лицом, ямочками на щеках и блестящими карими глазами. Он представил нас, после чего миссис Кенсингтон настояла, чтобы мы попробовали сахарное печенье, которое она принесла на подносе. Хотя Холмс, как показывает мой опыт, не особо любит сладкое, он с радостью взял печенье, с удовольствием откусил кусочек и тут же рассыпался в похвалах, прибавив:

– Что ж, миссис Кенсингтон, вынужден признаться, что ваше печенье куда вкуснее, чем то, что я пробовал в Лондоне или в Париже. Надо обязательно взять у вас рецепт!

Мой друг не был гурманом, поэтому подобная просьба показалась мне странной, но тут я увидел широкую улыбку на лице миссис Кенсингтон. Тут я вспомнил одно из наблюдений Холмса: когда имеешь дело с лицами женского пола, лесть не просто полезна, но и необходима. Обаяние проницательного сыщика возымело желаемый эффект, поскольку всего через пару минут бессодержательной беседы Кенсингтон расслабился и вскоре Холмсу удалось перевести разговор на тему Муни Вальгрен.

– Мне не терпится с ней встретиться, – заявил Холмс. – Судя по всему, она очень интересная девочка.

– Да, слово «интересная» лучше других подходит Муни, – признался Кенсингтон. – Тогда, думаю, нам стоит подняться к ней в мансарду. Но, прошу, будьте с ней полюбезнее.

– Разумеется, – кивнул Холмс.

Мы вслед за Кенсингтоном поднялись по узкой лестнице на второй этаж и очутились в вытянутой комнате с сильно скошенными стенами и парой окон в дальнем конце. Перед окнами горела керосиновая лампа, и в ее свете мы впервые увидели Муни Вальгрен, которая сидела, сгорбившись, за маленьким столиком и что-то рисовала на большом листе бумаги. Девочка была одета в ситцевое платье с пышными рукавами, а на длинной тонкой шейке поверх кружевного воротника висел маленький серебряный медальон.

При нашем приближении Муни подняла голову, и меня тут же потрясли ее черты, поскольку такое лицо, увидев однажды, уже никогда не забудешь. Не красавица, но и не дурнушка, она обладала своеобразной внешностью, иначе и не скажешь: высокие вытянутые скулы, широкий лоб, прямые светлые волосы, ниспадавшие на плечи, маленький рот с необычно пухлыми губами, острый нос, напоминавший птичий клюв, и огромные синие глаза, которые, казалось, смотрели сквозь нас, словно сконцентрировавшись на невидимом мире за пределами нашей вселенной.

– К тебе джентльмены из Англии, – мягко сказал Кенсингтон, когда мы остановились у стола.

Никогда не забуду первых слов Муни – она произнесла их деловым тоном, который показался мне смешным в сочетании с детской непосредственностью.

– Я бы хотела увидеть королеву, – сказала она. – Королева великая женщина.

Я даже не знал, как отвечать на такое странное замечание, но Холмс и глазом не моргнул:

– Уверен, в один прекрасный день королева увидится с тобой, Муни. Ты права, она великая женщина.

– Не такая великая, как мама, – продолжила девочка. – Мама была очень великая. Она умерла.

– Жаль слышать.

– Папа тоже умер. Вы мне сказали, – Муни взглянула на Кенсингтона. – Очень плохо.

Девочка не поинтересовалась нашими именами, поэтому Холмс не стал называть их, а вместо этого посмотрел на крайне затейливый рисунок Муни, на котором, как я догадался, был изображен рунический монолит. Сам камень был едва намечен тонкими карандашными штрихами, а вот надпись прочерчена с большим нажимом, в итоге руны с мастерски выполненными тенями казались словно вырезанными на бумаге. Мне подумалось, что это великолепная работа, которой вполне мог бы гордиться Джордж Крукшенк[8] или Сидни Пэджет[9]. Одно было странным в этом рисунке: на нем виднелась лишь часть надписи, поскольку последняя строка рун постепенно исчезала, словно кто-то пытался стереть ее.

– Вы прекрасная художница, Муни, – сказал Холмс, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть рисунок. – Можно спросить, что тут изображено?

– Папин камень, – сказала она. – Очень красивый.

– Да, – согласился Холмс. – Это папа вырезал?

Девочка повернулась к Холмсу. По ее отсутствующему взгляду нельзя было догадаться, о чем она думает или что видит.

– А мне нравится камень, – наконец произнесла она. – Мне нравится небо. Вы когда-нибудь дотрагивались до неба?

– Нет. А ты, Муни?

– О да! Я трогаю его каждый день. Оно чистое и голубое. Мне нравится все чистое.

Интересно, подумалось мне, что теперь скажет Холмс, когда стало совершенно ясно, что девочка не просто «другая», как описывал ее Кенсингтон. Я даже усомнился, понимает ли она вообще, о чем ее спрашивают.

Однако мой друг явно увлекся беседой с девочкой. Он продолжил:

– Я тоже люблю все чистое. А папа любил чистое?

– Папа был грязным. Папа и тот, другой, они были грязные.

– Да, некоторые люди грязные, – согласился Холмс. – Это очень плохо. Люди должны быть чистыми.

Девочка кивнула, посмотрела на рисунок, потом снова на Холмса и проговорила:

– Я их поймала.

– Разумеется. Но куда ты дела их, Муни?

– В коробку. Я поймала их в коробку.

– Понятно. А что они делали, Муни? На чем ты их поймала?

– Я поймала их, – повторила она. – Рочестер знает.

– Конечно же знает, – поддакнул Холмс.

Девочка кивнула и добавила:

– Рочестер забрал коробку. Рочестер знает.

– А мог бы я поговорить с Рочестером? – спросил Холмс.

Девочка без предупреждения поднялась со словами:

– Я так устала. Спокойной ночи.

И тут, к моему удивлению, она начала прямо при нас расстегивать платье.

– Мы пойдем, – заторопился Кенсингтон, когда мы с Холмсом скромно отвели взгляды. – Спокойной ночи, Муни.

– Спокойной ночи, – сказала она нам вслед, когда мы уже спускались по лестнице, оставив Муни Вальгрен наедине с ее странными фантазиями.

Глава пятая

Можно с тем же успехом украсть «Мону Лизу»

– Какая необычная юная леди! – восхищался Холмс по пути домой. – Мне кажется, я таких ни разу не встречал! Работа ее сознания заинтересовала бы доктора Фрейда, вам не кажется, Уотсон?

– Не могу сказать, – ответил я, – но я не уверен, что бедное дитя вообще соотносит себя с реальностью.

– Напротив, Уотсон. Лично я считаю, что она очень даже в курсе того, что происходит вокруг, но просто предпочитает игнорировать происходящее. На самом деле рисунок был потрясающе реалистичным. Нет, я склонен полагать, что юная леди знает намного больше о руническом камне, чем сказала нам.

– Так вы считаете, что она умышленно что-то скрывает?

– Вовсе нет, – покачал головой Холмс, вытаскивая спички и зажигая любимую трубку. – Насколько я понимаю, мисс Вальгрен обладает весьма особым складом мышления, но крайне острым умом, просто он следует совсем другими тропками, чем ваш или мой. Или, говоря иными словами, мы идем одним путем, а она – другим, и потому мы блуждаем в потемках. Как только я найду способ переместиться на ее тропинку, полагаю, многое узнаем.

– Думаю, вы правы, – сказал я. – Но девочка остается для меня загадкой. Как вы думаете, кто такой этот Рочестер, о котором она говорила?

– Понятия не имею, – признался Холмс. – И остальные, по-видимому, тоже.

Это правда, поскольку после беседы с девочкой Холмс какое-то время допытывался у Кенсингтонов, кто скрывается под именем Рочестер, но никто из них никогда не слышал о таком.

– Давайте-ка отложим на какое-то время загадку мисс Вальгрен, – сказал Холмс, когда мы завернули за угол и почти добрались до «Дуглас-хаус». – Посмотрим, сможем ли мы обнаружить, с кем наш покойный фермер намеревался встретиться в номере двести восемь.

– Но кто бы это ни был, он уже знает, что Вальгрен мертв, – заметил я.

– Разумное предположение, – согласился Холмс. – Тем не менее надо поспрашивать на всякий случай.

Когда в начале девятого мы вошли в отель, Холмс тут же отправился к стойке, чтобы поговорить с ночным портье, долговязым усердным юношей в круглых очках с толстыми стеклами.

– Я должен встретиться с одним джентльменом в его апартаментах сегодня вечером, – заявил Холмс. – Его зовут Джон Уотсон. Мне кажется, он остановился в комнате двести восемь, но боюсь, что неправильно запомнил номер. Вы не могли бы проверить?

– Разумеется! – с готовностью отозвался портье, сверяясь с толстой книгой. – Нет, сэр, увы, с таким именем в двести восьмом номере никого нет.

– Вы уверены? – спросил Холмс очень огорченным голосом.

– Да. В двести восьмом проживает мистер Мориарти.

– Вот как? Мне кажется, я знаком с ним. Это мистер Поль Мориарти из Сент-Пола?

– Нет, сэр. Этот мистер Мориарти из Лондона.

– Понятно, – протянул Холмс. – Должно быть, я ошибся. Благодарю!

– Господи, Холмс! – воскликнул я, когда мы отошли от стойки. – Вы же не думаете?..

– Нет, – отрезал Холмс.

Не проявляя никакого беспокойства, великий детектив направился прямиком к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, и я сначала решил, что мы идем в номер, но вместо этого Холмс пошел в противоположную сторону по коридору.

– Куда вы? – спросил я.

– Повидаться с мистером Мориарти.

– Но ведь встреча с Вальгреном назначена на десять часов.

– Прийти пораньше никогда не помешает, – сказал Холмс, остановившись перед номером 208 и без колебаний громко постучав в дверь.

Через минуту я услышал тяжелую поступь, затем раздался лязг отодвигаемой цепочки, после чего дверь распахнулась. Постоялец еще не успел показаться, а Холмс объявил громоподобным голосом:

– Мистер Рафферти, как я рад, что вы к нам присоединились!

Прославленный сыщик, разумеется, не ошибся, поскольку это действительно был наш добрый друг Шэдвелл Рафферти, приветствовавший нас широкой озорной улыбкой.

– Я так и знал, что вы меня раскусите, – сказал он, притворившись крайне расстроенным тем, что Холмс не попался на удочку. – Увы, обдурить Шерлока Холмса нереально! Как я рад снова вас видеть!

Хотя мы простились с Рафферти более трех лет назад, узы нашей дружбы не прервались и не ослабели. Мы познакомились в январе 1896 года, когда вели запутанное дело о преступлении в ледяном дворце в Сент-Поле. Рафферти, которому принадлежала самая популярная пивная в городе и который в качестве хобби увлекался, как он это называл, «тайными расследованиями», быстро заслужил нашу симпатию благодаря своим детективным способностям и мужеству перед лицом опасности. Дважды во время расследования он спасал Холмсу жизнь, да и меня выручил из беды. При этом он совершал подвиги с такой радушной легкостью, словно спасение жизни не сложнее болтовни с постоянным клиентом в таверне.

Но что особенно привлекало Холмса в Рафферти, так это его острый интеллект. Наш друг обладал, как Холмс это называл, «замечательным умом» вкупе с упорством, благодаря чему Рафферти мог снова и снова одерживать победу над неизбежными печальными жизненными обстоятельствами. По моему мнению, неизгладимое впечатление производило уже само его присутствие. Рафферти принадлежал к тому редкому типу людей, которые заставляют воздух вокруг себя закипать. Находясь рядом с ним, каждый ощущал необычайную бодрость духа. Холмс вызывал у окружающих примерно те же сильные ощущения, но, по счастливому стечению обстоятельств, они с Рафферти, в отличие от электрических проводов, соприкасавшихся друг с другом, не искрили и не сеяли разрушения – хотя получали явное удовольствие, соревнуясь друг с дружкой.

Теперь, когда мы обменялись с Рафферти рукопожатиями в коридоре, я испытал немалую радость от того, что он разделит с нами новое приключение. Но радость эта вскоре чуть было не покинула меня, поскольку Рафферти не смог довольствоваться простым рукопожатием и заключил нас в свои медвежьи объятия. Учитывая размеры и огромную силу Шэда, проявление симпатии было весьма болезненным, но я с радостью вытерпел испытание – как и Холмс, полагаю, хотя он, казалось, слегка смутился от избытка чувств нашего друга.

– Рад вас снова видеть, – искренне сказал Холмс. – Как там ваша собачка?

Под «собачкой» он имел в виду бульдога, которого мы подарили Рафферти перед отъездом из Сент-Пола в 1896 году. Благодарный Рафферти тут же окрестил псину Шерлоком.

– Прекрасно. Вам будет интересно узнать, мистер Холмс, что Шерлок оправдывает свое имя: когда речь идет о поиске вещей, особенно тех, что можно съесть, ему нет равных в мире собак.

– Рад слышать, – хмыкнул великий детектив. – Должен сказать, что годы пощадили вас.

И правда, Рафферти почти не изменился с момента нашей последней встречи в феврале 1896 года, когда завершилось дело о ледяном дворце. С тех пор длинная рыжая борода Шэда сильнее поседела, он прибавил несколько фунтов к своему и без того громоздкому телосложению, но проницательные синие глаза по-прежнему блестели, голос звучал все так же зычно, и в нем чувствовались тепло и приязнь. Разумеется, над левой бровью до сих пор красовался диагональный шрам, который Рафферти получил в поножовщине в серебряных рудниках в Неваде, и эта зловещая отметина лишь добавляла пиратского шарма его добродушному лицу. Не утратил наш друг и любви к цветастым нарядам, поскольку сейчас он был одет в темно-красный сюртук поверх пестрого жилета, темно-синие брюки с бледно-желтыми лампасами по бокам и коричневые с белым ботинки, казавшиеся слишком маленькими для человека его комплекции. Если бы я не знал Шэда, то по ошибке принял бы его, особенно из-за брюк с лампасами, за военного дирижера, который вышел в город прогуляться. Хотя Рафферти перевалило за пятьдесят, мы быстро поняли, что он все еще пышет тем юношеским пылом, который нам так нравился в нем в Сент-Поле.

Пригласив нас присесть на два стула, нашедшихся в номере, сам Рафферти плюхнулся на кровать, развалился, вытянул свои ножищи во всю длину и сказал:

– А теперь хотелось бы узнать, мистер Холмс, исключительно для истории, как вы меня вычислили? Подсказка нашлась в записке, которую я вам оставил? Или кто-то выследил меня здесь и раскрыл все карты?

Холмс улыбнулся:

– Вас выдал почерк, мистер Рафферти. Понимаете, стоит мне увидеть почерк человека – а ваш мне несколько раз довелось наблюдать в Сент-Поле, – и я уже никогда его не забуду. А ваш способ письма в особенности характерен.

– В следующий раз придется печатать, – ухмыльнулся Рафферти.

Пришел черед Холмса задавать вопросы Шэду, поскольку нам не терпелось узнать, как ему удалось побывать на месте преступления раньше нас. Спросив его об этом, Холмс добавил:

– Я уверен, ваши наблюдения будут очень и очень информативными, мистер Рафферти, и, без сомнения, увлекательными.

– Ну не знаю, мистер Холмс, но я бы сказал, что мое присутствие здесь – всего лишь совпадение.

– У нас с доктором Уотсоном не жизнь, а сплошные совпадения, – заметил Холмс, – но я не удивлен вашему присутствию. Прошу вас, продолжайте.

– Хорошо, вот вам история. В прошлую субботу после особенно суетливого вечера в таверне я решил поехать на рыбалку. Поудить рыбку, мистер Холмс, это столь же увлекательно, как искать золото, но куда лучше расслабляет. Это вам и тренировка в неуемном оптимизме, и возможность отвлечься от суровой действительности нашего мира. По крайней мере, мне так всегда казалось. Есть у меня один приятель в районе озера Осакис, неподалеку отсюда, который мастерски прикармливает щуку, так что я связался с ним и спросил, не хочет ли он пару дней посвятить рыбалке. Он согласился, так что я на поезде поехал в Осакис, а там мы вышли на лед – он пока еще достаточно крепкий на мелководье, – чтобы попытать удачу.

– Удалось что-нибудь поймать, мистер Рафферти? – заинтересованно спросил Холмс.

– Жаль, но тамошняя щука просто неуловима, так что мне нечем было особо похвастаться, когда я в среду вечером позвонил Джорджу Томасу – помните моего бармена в Сент-Поле?

– Позвольте догадаться, что случилось дальше, – сказал Холмс. – Мистер Томас узнал от нашего друга Джозефа Пайла, что мы с Уотсоном приехали в Сент-Пол и собираемся в Александрию, и вы решили присоединиться к нам.

– Именно, – кивнул Рафферти. – Разумеется, я не знал, что этого бедолагу Вальгрена убили. Об этом я услышал уже в десятом часу сегодня утром, когда добрался до города. Тогда я решил поехать на ферму, посмотреть, что могу разузнать. Попросил одного из зевак подвезти меня.

– И у вас явно было достаточно времени, раз вы успели оставить милую памятку для нас, – усмехнулся Холмс. – Умный шаг, мистер Рафферти. Как вы умудрились держать шерифа Бема на расстоянии, пока обыскивали гостиную мистера Вальгрена?

Рафферти от души рассмеялся:

– Шериф не особо дружелюбный парень, да? Я сразу понял, что ему не понравится, если я буду рыскать по дому, а потому подождал на улице, когда Бем выйдет. Забавно, что он не поставил никого дежурить у дверей, и я просто проскользнул внутрь, проник в гостиную и начал поиски. Обнаружил несколько обычных документов на столе – расписки, налоговые декларации, счета от врача. Похоже, у мистера Вальгрена были проблемы со спиной. Другими словами, ничего особенного. Потом я принялся рыться в его книгах и попал в точку, отыскав договор о продаже рунического камня. Разумеется, я понимал, что вскоре на ферме появитесь и вы с доктором Уотсоном, поэтому я решил сыграть с вами маленькую шутку и подложил записку. Я знал, что вы ее найдете.

– Восприму это как комплимент, – слегка поклонился Холмс. – А теперь, мистер Рафферти, скажите, вам удалось пройти в тот амбар, где убили мистера Вальгрена? Если да, то я хотел бы послушать ваши впечатления.

Рафферти задумался на пару минут, затем сел на кровать, закурил дешевую, дурно пахнущую сигару, какие он обычно предпочитал, и сказал:

– Меня очень заинтересовала навозная яма. Уверен, вас тоже, мистер Холмс.

Я взглянул на своего друга и по его приподнятой брови понял, что Рафферти попал в яблочко.

– Продолжайте, – велел Холмс.

– Ну, короче, пока я рыскал по амбару, я все думал, где же стреляный воробей вроде Олафа Вальгрена мог спрятать рунический камень. Я понимал, что он его убрал бы с глаз долой, именно таков ход мысли этих деревенских. Они не доверяют банкам, не доверяют городским жителям, даже, по правде сказать, своим соседям и то не доверяют. Так что если у Вальгрена появилось что-то, по его мысли, ценное, то он бы это спрятал. По крайней мере, я так рассудил.

– И были правы, – сказал Холмс.

– Но куда? Интересный вопрос. Если бы это было что-то легкое, то он мог бы вынести добычу и зарыть где-то на своей территории – мудрое решение. Наверное, у любого фермера на сотню миль вокруг имеется заначка: монеты, спрятанные где-нибудь под камнем, приметным столбом или деревом. Рунический камень – другое дело. Он большой и тяжелый, как минимум двести фунтов, как мне сказали, а значит, его не так уж легко перетащить в одиночку, особенно если у хозяина проблемы со спиной. Так что я решил, что мистер Вальгрен предпочел бы, чтобы камень находился где-то поблизости. И тут мой взгляд упал на навозную яму.

– Но почему вы решили заглянуть в нее? – спросил я, вспоминая, что и мой спутник тоже с изрядной долей интереса изучал яму.

Ответ прозвучал от Холмса:

– Думаю, все дело в навозе, который был разбросан вокруг ямы, Уотсон. Я прав, мистер Рафферти?

– Да, – кивнул наш ирландский друг. – Я какое-то время работал в детстве на ферме и периодически вычищал яму от навоза. Тут нет никаких хитростей: просто сгружаете навоз в тележку, а потом везете на поля. Но уж точно никто не станет вычерпывать навоз из ямы и складывать вокруг, если только…

– Не искать что-то на дне ямы, – закончил Холмс.

– Это единственное логическое заключение, – согласился Рафферти. – В яме, скорее всего, рылся убийца. И он, наверное, искал рунический камень, который как раз можно было бы спрятать в яме под толстым слоем навоза. Это замечательное место для тайника, если подумать: ведь большинство людей не горит желанием приближаться к такому дурно пахнущему, малоприятному месту.

– Пока что не вижу изъяна в ваших рассуждениях, мистер Рафферти, – сказал Холмс, – хотя могу предположить и другую возможность: например, мистер Вальгрен мог и сам собираться перевезти камень в другое место по какой-то причине, когда его застал врасплох и убил незваный гость, ну или гости.

Глаза Рафферти блеснули, когда он услышал последнее замечание.

– Вижу, вы думаете в том же направлении, мистер Холмс, поскольку есть вероятность, что в убийстве участвовал не один человек, а несколько. Подсказка – дробовик.

– Не могли бы вы объяснить, что имеется в виду? – спросил я у Рафферти.

– А вот что, доктор Уотсон: человек с ружьем, который идет в собственный амбар глухой ночью проверить обстановку, просто обязан соблюдать осторожность. Но улики предполагают, что убийца подошел со спины. Разумеется, есть разные варианты того, как все случилось, но я думаю, мистер Вальгрен застал кого-то у навозной ямы, велел ему убираться, и тут сообщник первого злодея ударил его сзади. Это объяснило бы, почему мистер Вальгрен не смог защититься, хоть и был вооружен. Но, думаю, сначала надо найти убийцу или убийц, и только тогда мы узнаем все наверняка…

– Да, но первым делом, мистер Рафферти, я хотел бы рассказать, как мы с доктором Холмсом оказались вовлечены в это запутанное дело.

– Я надеялся, что вы скоро к этому перейдете, – кивнул Рафферти. – Я весь внимание.

Холмс кратко объяснил, почему мы взялись за это дело, рассказав о визите профессора Эмана в Лондон и о задании короля Оскара установить идентичность камня. Он также описал любопытную беседу с Муни Вальгрен.

Рафферти выслушал рассказ с большим интересом, особенно новость о том, что Магнус Ларссон предположительно действует от имени шведского короля.

– Вот уж правда, чудеса никогда не кончаются. Разумеется, я знал, что Магнус Ларссон – большой фанат рунического камня, это напечатали все газеты, но не подозревал, что он работает на королевский дом. Кстати, я уже упоминал, что беседовал – во всяком случае, пытался побеседовать – с мистером Ларссоном сегодня?

– Ну и денек у вас нынче выдался, мистер Рафферти, – сказал Холмс с ноткой язвительности. – Могу я поинтересоваться, что же сказал вам знаменитый швед?

– Я от него ничего не добился, – признался Рафферти, покачав головой, и, к моему облегчению, потушил свою отвратную сигару в пепельнице на тумбочке. – Легче открыть устрицу щипцами, чем вытянуть какую-то полезную информацию из этого писаки.

– Я удивлен, – хмыкнул Холмс. – Вот уж не думал, что кто-то может устоять перед вашим очарованием, мистер Рафферти.

– На самом деле, если на то пошло, кое-что он мне все-таки сказал, – сказал Рафферти. – Например, велел убираться ко всем чертям, не совать свой нос в чужие дела, держаться от него подальше и больше никогда не показываться ему на глаза. Подвернись ему под руку моя добрая матушка, он бы, наверное, и ее обрек на вечные муки. Очень раздражительный тип. Сразу видно по холодным голубым глазам. А еще он, по слухам, очень умный. По крайней мере, когда трезвый, поскольку мне нашептали, что после захода солнца он превращается в обычного пьяницу.

– Наверное, завтра мне придется попытать счастья с мистером Ларссоном, – сказал Холмс. – А пока что перед нами стоят как минимум три трудных вопроса, помимо самого очевидного – кто же убил Олафа Вальгрена. Для начала – что случилось с самим камнем? Предположительно, его забрал убийца Вальгрена, а потом перепрятал. Разумеется, есть возможность, что артефакт все еще где-то на ферме и вор попросту не нашел его. В таком случае, камень, вполне вероятно, сгинет с концами. Однако я предпочитаю думать, что вор получил то, что искал. А если так, то можно предположить, что вор и убийца либо человек, живущий поблизости, либо же некто, кто нашел неподалеку от фермы место, чтобы схоронить камень.

– Здесь много всяких «но», – заметил я.

– Не так уж много, Уотсон. Вы должны помнить, что камень – предмет громоздкий. Убийце необходима была повозка, чтобы увезти камень, если он не так же неимоверно силен, как наш друг мистер Рафферти, чтобы унести добычу на спине. Но я склонен думать, что повозка – более вероятный вариант. Если это так, то камень можно увезти на ограниченное расстояние, поскольку местные дороги очень разбиты и путь до слишком удаленного места занял бы дни, если не недели.

Мне пришла в голову еще одна мысль:

– А что, если его перевезли по железной дороге из Александрии в Холандберг?

– Ага, Уотсон, теперь вы думаете как детектив, – похвалил Холмс. – Давайте надеяться, что шериф Бем догадался начать проверять все посылки весом более двухсот фунтов, которые покинут здешние места в следующие несколько дней.

– Очевидная вещь, – сказал Рафферти. – Но на случай, если шериф спит в рулевой рубке, я сам проверю завтра наши грузовые станции.

– Это было бы очень полезно, – кивнул Холмс. – Все же я сомневаюсь, что наш вор настолько туп, чтобы попытаться вывезти камень по железной дороге, по крайней мере пока. К несчастью, найти повозку, на которой транспортировали украденный артефакт, практически невозможно. На территории фермы мистера Вальгрена слишком много следов от колес, и я не берусь отличить одни от других. А это значит, что придется прибегнуть к другим способам, если мы надеемся найти камень.

Вытащив трубку, Холмс минутку помолчал, пока раскуривал ее, а потом подытожил:

– Это подводит нас ко второму вопросу, а именно: что намерен вор делать с камнем теперь, заполучив его?

Рафферти не сдержался и вмешался:

– Очень любопытный вопрос, поскольку мне пока что не удалось найти убедительного ответа.

– Должен признаться, я не совсем понимаю, – нахмурился я. – Разве вор не собирается продать камень? – Стоило мне произнести эти слова, как я понял собственную ошибку. – Ах, ну да! Как можно продать такой объект, ведь все понимают, что его заполучили в результате кражи и убийства!

– Именно, – отозвался Холмс. – Можно с тем же успехом украсть «Мону Лизу».

– И то верно, – заметил Рафферти, – хотя я бы сказал, что некоторые коллекционеры – я лично знаком с парой таких – без колебаний похитили бы «Мону Лизу», если бы могли спрятать ее на чердаке, наслаждаясь самим фактом обладания. Может быть, рунический камень попал в руки подобного страстного ценителя?

– Возможно, – сказал Холмс. – Но если таковой существует, в нашем арсенале пока что мало средств для его обнаружения. Правда, у меня нет сомнений: кто бы ни украл камень или ни отдал приказ украсть его, хочет нажиться. Весь вопрос – как.

– Трудный вопрос, – кивнул Рафферти, – который усугубляется еще и тем, что, возможно, у мистера Вальгрена уже не было камня, учитывая соглашение, заключенное с Магнусом Ларссоном. Кстати, о соглашении. Интересно, почему мистер Ларссон, если он приобрел камень, не забрал его сразу?

– Было бы полезно узнать, стало ли известие об их соглашении достоянием общественности, – сказал Холмс.

– Насколько мне известно, нет, – сообщил Рафферти. – Первым делом, вернувшись в город, я отправился поболтать к редактору «Клариона» мистеру Карлсону. Насколько он знал – а от его внимания ничто не ускользает, – Олаф Вальгрен все еще считался владельцем камня. Уверен, мистер Карлсон знал бы, если бы артефакт продали.

– Ну, кажется, у нас на завтра куча работы, – сказал Холмс, намекнув мне тем самым, что пора уходить. – Возможно, если все мы сегодня вечером подумаем, то к утру найдутся какие-то ответы.

Глава шестая

Ее звали Мэри Робинсон

Всего лишь пару раз в жизни рука судьбы спускалась с небес и отвешивала мне оплеуху, словно говоря: «Слушайте, сэр, ваша жизнь может измениться в одно мгновение, не стоит забывать об этом!» Однажды такое случилось, когда пуля «джезаила»[10] попала мне в плечо в Майванде[11], чуть было не убив меня. А еще могу припомнить встречу со Стэнфордом в лондонском баре, которая в итоге привела меня к знакомству с Шерлоком Холмсом. Теперь, вдали от дома, в прериях Миннесоты, меня ждало новое свидание с неожиданным.

Произошло оно около часа следующего дня, в пятницу, в последний день марта. Я встал поздно, как это иногда со мной случается, и к тому моменту, когда спустился в ресторан, я узнал от официанта, что Холмс и Рафферти уже позавтракали и уехали по какому-то делу. Поскольку делать было особо нечего, я неспешно поел, нашел номер «Кларион», где напечатали длинную и весьма острую статью об убийстве Олафа Вальгрена, и остался ждать возвращения Холмса и Рафферти в холле.

Они появились сразу после полудня, и у обоих были новости, пусть и ничего сверхъестественного. Холмс все утро провел, пытаясь разузнать о Рочестере. Он поговорил с местными торговцами, заглянул к редактору «Кларион» и даже останавливал прохожих на улицах, задавая им вопросы. Но никто не знал человека с загадочным именем, которое упомянула Муни Вальгрен. Рафферти тем временем лично поговорил с начальником багажных операций в Александрии и связался по телефону с другими агентами в близлежащих населенных пунктах.

– Если посылку весом в двести фунтов определенных размеров куда-то отправят, мы об этом узнаем, – сказал Рафферти, предложивший в награду двадцатидолларовый самородок золота любому агенту, который предоставит подобную информацию.

После быстрого ланча в отеле Рафферти отправился, как он сказал, «по еще одному маленькому дельцу», а мы с Холмсом пошли на станцию. Холмс послал телеграмму Джеймсу Хиллу, сообщив о том, как продвигается расследование. Поскольку моему другу потребовалось несколько минут, чтобы составить сообщение, я решил подождать его на платформе. Я нашел свободную скамейку, зажег сигару и наслаждался чудесной погодой, ведь денек выдался солнечный и удивительно теплый. И тут меня ждал один из величайших сюрпризов в жизни.

Сидя на платформе, я услышал, что с запада движется поезд, оглашая окрестности гудком. Вскоре состав остановился на вокзале, и из вагонов вышли несколько пассажиров. Я не обратил внимания на эту сцену, глядя в небо, и тут меня напугал громкий стук: оказалось, это носильщик выкинул на перрон тяжелый чемодан. Я взглянул туда, откуда донесся звук, и увидел даму в меховой накидке и широкополой шляпе, которая выходила из поезда. Рядом с ней шагал молодой человек с несколькими дорожными сумками. Мне хватило одного взгляда на даму, на ее точеную фигуру, водопад золотисто-каштановых волос, выбивавшихся из-под шляпы, и характерный профиль, и у меня не осталось никаких сомнений по поводу ее личности. Я тут же помчался на станцию, где Холмс только что закончил отправлять сообщение:

– Боже, Холмс, она тут! Вы должны пойти и сами убедиться!

– В чем дело, Уотсон? – спокойно поинтересовался Холмс. – Я уже сто лет не видел вас таким взволнованным. О ком вы? Кто тут?

Я собрался с мыслями и назвал имя женщины, которую видел. Холмса нелегко застать врасплох, но в этот раз даже его холодные проницательные глаза расширились от изумления.

– Вы абсолютно уверены? – уточнил он.

– Да.

– Покажите мне, – скомандовал он, отвернувшись от стойки и поспешив в сторону перрона.

К этому времени вагон, выгрузив пассажиров и приняв новых, уже покинул вокзал. Но Холмс смог мельком увидеть женщину, когда экипаж, в который она села, медленно отъехал от станции по направлению к центру города.

– Давайте, Уотсон, нельзя упускать ее из виду, – сказал Холмс, пока мы трусцой следовали по пятам за экипажем, ехавшим довольно медленно, но быстрее, чем мы могли идти.

К счастью, станция находилась всего в десяти минутах ходьбы от делового района Александрии, так что мы без проблем сохраняли в поле зрения экипаж, пока он не остановился перед отелем «Дуглас-хаус».

– Такое впечатление, что леди присоединится к нам за ужином, – заметил Холмс. – Как удобно!

Мы издали наблюдали, как женщина, которую поддерживал под локоть ее молодой спутник, выбралась из экипажа и вошла в здание отеля. Переждав пару минут, мы последовали за ней.

Сегодня дежурил бледный коротышка с высокомерным выражением лица, которое, по-видимому, дается всем администраторам от рождения. Сохраняя невозмутимый вид, он уверенной рукой правил своим ничтожным королевством.

– Я только что видел, как сюда вошла дама в меховой накидке и широкополой шляпе, – сказал Холмс клерку. – Уверен, мы раньше встречались, но я никак не могу вспомнить ее имя. Не знаете ли вы, кто эта дама?

– Может быть, – ответил которышка, – но не понимаю, какое ваше дело. Откуда мне знать, что вы не какой-нибудь волокита.

– Ниоткуда, – холодно ответил Холмс. – Но зато я знаю, что вы настолько некомпетентны в своей работе, что вот-вот потеряете ее. А теперь, сэр, вы назовете мне имя этой дамы, как я и просил. В противном случае я проведу остаток дня и все последующие сутки моего пребывания здесь, отравляя вам жизнь. Я не ставил перед собой такой цели, но, уверяю, в этом я мастер. Так случилось, что я хорошо знаком с владельцем отеля, поэтому у меня не займет много времени вышвырнуть вас с работы, если потребуется. Итак, сэр, имя!

Клерк перед таким напором тут же утратил самообладание, словно хулиган на школьном дворе, наконец встретивший соперника, который не спасовал.

– Разумеется, сэр, разумеется, – промямлил он. – Я просто пытаюсь защитить интересы дамы. Но раз вы явно настоящий джентльмен, то не вижу причин, почему бы не назвать вам ее имя. Та женщина, которую вы упомянули, это миссис Комсток, супруга мистера Фрэнка Комстока, владельца фермы Фэрвью, неподалеку от Мурхеда. Вы ее знаете, сэр?

– Да. Но когда мы были знакомы, ее звали Мэри Робинсон.

Хотя с момента нашей первой встречи с Мэри прошло более четырех лет, она принадлежала к тем женщинам, чей образ надолго задерживается в памяти, и не только из-за яркой внешности, но и благодаря необыкновенному, причем не обязательно добродетельному, характеру.

Я помнил почти все детали той первой встречи, когда мы увидели миссис Робинсон посреди пламенно-алой роскоши ее борделя в предместье Хинкли буквально за несколько дней до того, как обреченный город, а вместе с ним и более четырехсот жителей – мужчин, женщин и детей – погибли в Великом пожаре первого сентября 1894 года. Холмс имел с ней беседу с глазу на глаз, пока ко мне безжалостно приставали две молоденькие проститутки, известные как «черные близняшки». Позднее Холмс признался, что с ним произошло «нечто исключительное», и возможно, он вкладывал в эти слова особый смысл.

Однако после весьма трагического дела о Красном Дьяволе, которое Холмс считал одним из величайших провалов в своей карьере, он редко говорил о миссис Робинсон и о ее связи с жестоким человеком, который отнял столько невинных жизней. По правде говоря, у Холмса и не было особых поводов упоминать ее имя, поскольку почти не существовало шансов, что эта женщина, умная, вероломная и, надо признаться, потрясающе красивая, когда-нибудь вновь перейдет нам дорогу на широких просторах Америки. И теперь мне верилось с трудом, но это была она, прекрасный призрак из прошлого, который вернулся преследовать нас, и занесла ее в гущу событий та самая воля Провидения, которую человек не может ни упредить, ни контролировать.

– А в каком номере остановилась эта дама? – спросил Холмс у перепуганного клерка.

– В двести двадцать первом, в самом лучшем, какой у нас был.

– Знакомые цифры. Благодарю вас, – сказал Холмс, который, судя по его взволнованному виду, пытался решить, что делать дальше.

Поколебавшись пару минут, великий сыщик отвернулся от клерка и заявил мне:

– Надо поговорить с ней немедленно. Не вижу другого варианта.

Пока мы поднимались по лестнице, я окончательно уяснил, что миссис Робинсон – или же миссис Комсток – непредвиденным образом замешана в деле о руническом камне, и это наполнило душу Холмса волнением и мрачными предчувствиями. Как и Ирэн Адлер, Мэри Робинсон принадлежала к тому редкому типу женщин, которые благодаря своему острому уму и безупречной интуиции могли стать достойными противницами для Холмса. И правда, ее побег из Хинкли был обставлен так блистательно, что даже мой прославленный друг, который не рассматривал прекрасный пол в качестве равного соперника, мог лишь аплодировать ее изобретательности. Кроме того, стоило бы упомянуть о письме, за этим последовавшем: Холмс прочел его с отвращением, но и с восхищением, убедившись, что дальнейшие поиски этой леди не принесут результатов.

Меня интересовало, как теперь великий детектив отреагирует на появление неожиданного и грозного оппонента. Пока что дело о руническом камне не выходило за пределы, скажем так, границ разумного, за исключением разве что нашего разговора с Муни Вальгрен. Однако теперь в ход расследования внедрился алмаз – твердый, прекрасный и беспощадный, и я не сомневался, что блеск опасного присутствия миссис Комсток неизбежно повлияет на мыслительный процесс Холмса. Когда мы добрались до двести двадцать первого номера, Холмс притормозил, словно собирался с силами перед особенно трудной задачей, а потом постучал в дверь.

Из комнаты выглянул тот молодой человек, что был с миссис Комсток в поезде: не старше двадцати пяти лет, с длинными золотистыми локонами, которые напомнили мне незадачливого кавалерийского генерала Джорджа Кастера. Лицом он тоже походил на кавалерийского офицера: та же вытянутая форма, невыразительные серые глаза, короткий нос и тонкие губы в тени редких усиков. Костюм соответствовал чертам лица, поскольку юноша был облачен в замшевый пиджак и большую шляпу, которую американцы называют «стетсон». Наряд завершали высокие сапоги, брюки из денима и пояс с крупной серебряной пряжкой.

– Кто вы? – спросил молодой человек с явным вызовом.

– Друзья миссис Комсток, – ответил Холмс. – Мы хотели бы выразить ей свое почтение.

– А ей на это все равно, – огрызнулся юноша, который явно не был знаком ни с хорошими манерами, ни с правилами грамматики.

А потом я услышал голос самой хозяйки номера, одновременно твердый и мелодичный, – хриплое контральто, которое, должно быть, соблазнило немало мужчин:

– Кто это, Билли?

– Какие-то мужчины, – ответил ее подручный, не сводя с нас глаз. – Говорят, что знают вас.

– Тогда впусти их, – велела миссис Комсток, и после этого ее спутник нехотя открыл нам дверь.

Леди стояла подле одного из больших окон, глядя на улицу, а потом медленно повернулась посмотреть, кто там. Никогда не забуду момент узнавания, поскольку в ее необыкновенных фиалковых глазах отразился целый калейдоскоп эмоций: удивление, страх, гнев, а потом и решимость, которая означала, что она начала просчитывать следующие шаги, вперед до бесконечности. Кроме того, я убедился, что годы никак не сказались на красоте нашей знакомой. Хотя ей было уже, наверное, около сорока пяти, она оставалась все той же роковой женщиной, которую мужчины не могли не заметить и, с позволения сказать, не возжелать. Длинное надменное лицо с высокими острыми скулами и пухлыми губами было таким же, каким я его помнил; не потускнел и потрясающий блеск ее рыжих волос. Одета она была элегантно: розовое платье украшал белый кружевной воротник, а плечи укрывала длинная шаль, отороченная белым мехом.

– Что ж, миссис Робинсон, – сказал Холмс, – вы выглядите прекрасно, как всегда. Какой сюрприз вновь встретиться с вами!

– И для меня, – произнесла леди спокойным голосом, никак не выдававшим тех опасений, которые я мельком заметил в ее взгляде. – Как тесен мир! Прошу, входите и присаживайтесь. Выпьем чаю. Билли, почему бы тебе не спуститься и не принести нам три чашки чаю, да погорячее. Цейлонский будет в самый раз.

– Вы уверены… – начал было юноша.

Она тут же перебила его:

– Будь любезен, Билли, не спорь со мной. Я знаю, что делаю. Я в полной безопасности в присутствии этих благородных джентльменов. А теперь беги!

После того как юноша покинул нас, миссис Комсток уселась на маленькую тахту подле окон, а мы с Холмсом заняли два стула по соседству.

– Вижу, вы все еще пользуетесь «Джики», – заметил Холмс, говоря о дорогих французских духах, которые были визитной карточкой леди в Хинкли.

– Зачем менять что-то хорошее, – ответила с улыбкой она. – Правда, с нашей последней встречи я взяла себе новое имя. Теперь я Мэри Комсток. Думаю, вы уже в курсе, мистер Холмс.

– С чего вы взяли?

– Потому что я знаю вас. Я только что приехала в город, и есть лишь два варианта, как вы столь быстро оказались у моей двери. Первый – вы знали, что я приезжаю. Второй – вы случайно увидели меня, возможно на станции или у входа в отель. В любом случае вы сначала уточнили бы мое имя, прежде чем явиться.

– Вы льстите мне, мадам, – сказал Холмс с легким поклоном.

– Я и не ожидала от вас иного. Вы ведь величайший частный детектив в мире. Но, должна признаться, что удивлена, увидев вас здесь. Полагаю, ваш приезд как-то связан с руническим камнем.

– Да, – признался Холмс. – Я слышал, что и вы тоже интересуетесь им. Могу я спросить почему?

– Скажем так, я увлекаюсь стариной, как и мой покойный супруг.

– Ну, я бы сказал, что цена в пятьсот долларов за камень – это больше, чем просто увлечение, – сказал Холмс. – Жаль, что бедный мистер Вальгрен не принял ваше предложение. Если бы он на него согласился, то, возможно, был бы сейчас жив.

– Может, и так, – кивнула миссис Комсток. – Я видела сообщение о его смерти в газетах. Такая трагедия! Но теперь, когда вы здесь, мистер Холмс, я уверена, что вы предадите убийцу правосудию, как и в случае с Красным Дьяволом. Разумеется, я могу лишь надеяться и молиться, чтобы в этот раз не пришлось погибнуть четырем сотням безвинных людей.

Это было едкое замечание, и Холмс понял, на что она намекает. Лицо у него покраснело, а подобное я видел лишь пару раз. На мгновение мне стало страшно, что он утратит свою обычную выдержку и ответит миссис Комсток тем же, поскольку она куда больше заслуживала осуждения за смерти в Великом пожаре, случившемся в Хинкли, чем Холмс. Но мой друг, к его чести, усмирил гнев и сказал совершенно спокойно:

– Справедливость восторжествует и на том свете, миссис Комсток, и, когда трубы призовут вас, вам придется отвечать.

– Может быть, но я склонна думать, что единственная справедливость для нас – та, которую мы творим для себя сами в нашем мире. Лишь время покажет, кто из нас прав: вы, мистер Холмс, или я.

– Жду с нетерпением, – сказал детектив. – Но позвольте вернуться к мирским делам. Должен сказать, я нахожу интересным совпадением тот факт, что вы прибыли в Александрию на следующий день после убийства Вальгрена.

– Совпадения – часть нашей жизни, мистер Холмс. Я бы на вашем месте не стала искать тут особый смысл.

– Благодарю вас за совет, мадам, постараюсь помнить о нем. Кстати, вы не могли бы сказать, когда конкретно вы предложили мистеру Вальгрену пятьсот долларов за рунический камень?

– Пару месяцев назад, я не помню точную дату.

– А вы сделали предложение лично ему или же действовали через посредника?

– Боюсь, это только мое дело и вас оно никоим образом не касается. Сделка сорвалась, так что вряд ли ее условия имеют какое-то значение.

– А вы знаете, почему мистер Вальгрен отверг столь щедрое предложение?

– Спросили бы у него.

– К несчастью, как вы знаете, он мертв.

– Тогда у вас, похоже, проблема – да, мистер Холмс?

Мне последнее замечание показалось нестерпимо высокомерным, но Холмс не попался на приманку. Он с обычным спокойствием и уравновешенностью сказал:

– Запутанная проблема всегда меня развлекает, мадам, и уверяю, я поработаю над ее решением. Теперь, раз вы упомянули о своем супруге, должен признаться, что был удивлен, узнав о вашем повторном замужестве. Разумеется, я опечалился, услышав о его безвременной кончине в прошлом году. Вы, должно быть, его очень любили.

Миссис Комсток одарила Холмса долгим ошеломленным взором, а потом проговорила:

– Боюсь, чувства сильно переоценивают. Для большинства женщин любовь сродни жестокому заболеванию, которое разрушает их жизни. Для мужчин же это лишь чесотка: иногда надо поскрести больное место, вот и все. Хотя замечу, что ваш друг доктор Уотсон не особо хотел это делать, когда мы в последний раз с ним виделись. Жаль. Уверена, ему понравились бы близняшки.

– Мадам, – запротестовал я, – я не думаю, что…

– Доктор Уотсон все еще смущен тем небольшим эпизодом, – вмешался Холмс. – Со временем он наверняка сумеет преодолеть замешательство. Но тогда, мадам, должен ли я расценить ваш короткий брак с мистером Комстоком как дань комфорту?

– А разве не таковы все браки, мистер Холмс?

– Я никогда не был женат, так что вряд ли могу высказываться по этому вопросу. Но, как я понимаю, мистер Комсток был очень состоятельным господином.

– Да, Фрэнк кое-чего добился в этом мире. Надеюсь, вы не считаете это чем-то зазорным.

– Ничуть. Могу я спросить, сколько продолжался ваш брак?

Я ждал, когда же Холмс задаст этот вопрос, и мне не терпелось услышать ответ леди. Мое любопытство произрастало из того факта, что в письме Холмсу, написанном после дела Красного Дьявола, Мэри упомянула, что собирается уехать в дальние края и начать жизнь с чистого листа под новым именем. Выглядело логичным, что «дальними краями» могла стать ферма, но это означало, что за Комстока она вышла всего лишь через пару месяцев после бегства из Хинкли. Однако, зная ее, я сомневался, что она могла так долго продержаться в этой холодной глуши.

Я оказался прав, поскольку миссис Комсток сказала:

– Мы с Фрэнком поженились в прошлом году. – А потом добавила: – Вам, похоже, ужасно интересен мой покойный муж. На то есть особая причина?

– А я вообще любопытен по натуре, – ответил Холмс. – Можете назвать это профессиональной привычкой. Кроме того, ваш муж явно не был обычным бизнесменом, а необычные люди меня всегда интересуют. Например, меня весьма удивляет, с чего ваш муж, который сколотил состояние на торговле и сельском хозяйстве, вдруг заинтересовался неким артефактом, якобы руническим камнем.

– Что же здесь удивительного? – спросила леди.

Ее глаза изучали лицо Холмса с той же тщательностью, как усердный картограф рассматривал бы ценную и интересную карту.

Холмс, тоже не сводивший глаз с миссис Комсток, ответил:

– Это просто наблюдение, основанное на моем опыте общения с такими людьми, как мистер Комсток. Их обычно мало что интересует, кроме бизнеса.

– Фрэнк, как вы сказали, не был обычным бизнесменом, – сказала миссис Комсток, изящно отразив словесный удар Холмса и при этом не оставив ему шансов для дальнейшей дискуссии по поводу интереса покойного супруга к камню.

– Верно подмечено, – кивнул Холмс. – В любом случае, похоже, мистер Комсток был прелюбопытнейшим персонажем. Как печально, что он выпал из поезда. Скажите мне, кто-нибудь присутствовал при этом несчастном случае?

– Нет, Фрэнк был один. Да, как вы и сказали, очень печально, но жизнь – это рискованное предприятие, вы так не считаете, мистер Холмс?

– Согласен, мадам. Я бы даже сказал, что без риска жизнь не представляла бы особого смысла для такой женщины, как вы. Интересно, какое «рискованное предприятие» привело вас в Александрию?

Губы нашей собеседницы растянулись в еле заметной загадочной улыбке, а потом она сказала:

– Нет, я приехала всего лишь уладить кое-какие дела на ферме.

– И что же это за дела? – Холмс продемонстрировал ответную легкую улыбку.

– Боюсь, придется вам попридержать свое любопытство, – невозмутимо произнесла миссис Комсток, – поскольку я не привыкла обсуждать личные дела с посторонними, если только на то нет причин. Уверена, вы понимаете.

– Разумеется, – кивнул Холмс, и в этот момент в номер вернулся молодой спутник миссис Комсток, неся небольшой поднос с чаем, который он поставил на небольшой столик перед тахтой.

– Спасибо, Билли, – сказала леди, а потом указала на стул у дальней стены комнаты. – Почему бы тебе не присесть вон там. Джентльмены скоро уходят.

– Конечно. – Парень бросил на нас сердитый взгляд.

– Боюсь, нас не представили, – сказал Холмс, поднимаясь, чтобы перехватить молодого человека, пока он не успел занять место. – Я Джон Бейкер, это мой друг Питер Смит. Мы старые друзья миссис Комсток. А вы?..

– Билли Свифт, – ответила за юношу миссис Комсток. – Прошу прощения, что не познакомила вас сразу. Билли работает у нас на ферме. А с этими джентльменами, Билли, мы и правда давно дружим. Они из Лондона, путешествуют по всему миру.

– Рад знакомству! – Холмс протянул руку, и Свифт ее коротко пожал, словно бы Холмс мог заразить его какой-то ужасной болезнью.

– И я рад, – пробормотал Свифт, а потом пожал и мою руку с той же скоростью, после чего направился к стулу.

Окинув юношу оценивающим взглядом, как фермер смотрел бы на быка-производителя, Холмс заметил:

– Могу представить, что на такой большой и богатой ферме, как ваша, требуется много пахать. Должно быть, тяжкая работа для молодого человека.

– Да, но Билли мастер своего дела. Я обнаружила, что с подобной работой никто не справится лучше молодых, уверена, вы понимаете.

Холмс собирался было задать еще вопрос, но миссис Комсток, которая явно начала уставать от игры, внезапно перешла в наступление:

– Что ж, довольно о моих делах, мистер Бейкер, давайте лучше поговорим о ваших. Странно, что такой пустяковый повод, как этот рунический камень, мог привести вас на другой конец земного шара. Мне казалось, у вас и в Лондоне достаточно работы, но, очевидно, дело не в этом.

– В Лондоне последнее время такая скука, – возразил Холмс, – так что я очень обрадовался, когда нас с мистером Смитом пригласили в Америку расследовать дело о руническом камне.

– В таком случае желаю вам удачи. – Миссис Комсток поднялась и протянула Холмсу руку, он наклонился поцеловать ее, и в этот момент я ощутил, как между ними внезапно проскочила искра.

Медленно подняв голову, чтобы посмотреть на миссис Комсток, Холмс произнес:

– Вы обладаете необычной аурой, мадам, весьма необычной.

– Как и вы, мистер Бейкер, – ответила она. – У меня сейчас дела, но, верю, мы вскоре увидимся.

– О да, – сказал Холмс, уже направляясь к двери. – Не сомневаюсь, что мы снова встретимся.

– Что ж, – обратился я к своему другу, когда мы снова спустились в холл, – наша знакомая ни на йоту не изменилась.

– Вы правы, Уотсон, и это меня беспокоит. Злодейка что-то задумала, и, если я не ошибаюсь, она по всем статьям связана с делом о руническом камне.

– Как вы узнали?

– Назовем это мужской интуицией, – сказал Холмс с бледной тенью улыбки.

Глава седьмая

Думаю, победа останется за мной

– И кто ваша знакомая? – спросил Рафферти, присоединившись к нам за ужином в ресторане отеля «Дуглас-хаус».

Основными пунктами меню были запеченный окорок, картофель, обжаренный в сухарях, горох и яблочный пирог, и Рафферти, который любил покушать, к тому моменту, когда всплыла тема Мэри Комсток, уже почти прикончил свою порцию. Я почувствовал, что Холмс ожидал подобного вопроса, поскольку прекрасно понимал, что Рафферти с такой же готовностью поглощает информацию, как и еду с тарелок.

– Откуда вы услышали об этом? – ответил Холмс в шутливой манере. – Должен сказать, мистер Рафферти, я начинаю подозревать, что у вас повсюду шпионы. Или это только мои домыслы?

– Нет, это правда, – признался Рафферти с улыбкой. – Думаю, в этом городе я лично знаком с пятьюдесятью жителями, а то и больше.

Невероятно широкий круг общения Рафферти стал у нас с Холмсом предметом шуток еще с тех пор, как мы побывали в 1896 году в Сент-Поле и своими глазами убедились, что ирландский здоровяк знает фактически всех в округе.

– Хорошо, мистер Рафферти, тогда расскажите нам, как же вам удалось перезнакомиться с таким количеством здешних жителей? – поинтересовался я.

– Никаких секретов. На самом деле давным-давно я был в этой местности коммивояжером.

Холмс, которого истории Рафферти всегда премного забавляли, хитро сощурился:

– Вы были коммивояжером, мистер Рафферти? Я никогда не слышал об этой ступени вашей долгой и разнообразной карьеры. Уж не виски ли вы продавали?

Рафферти бросил на Холмса сердитый взгляд:

– Нет, мистер Холмс, виски я никогда не продавал. Я торговал Библиями.

– Библиями?! – переспросили мы с Холмсом чуть ли не хором, поскольку мысль о том, что Рафферти распространяет слово Божие, казалась столь же невероятной, как если бы архиепископ Кентерберийский начал раздавать брошюры о поклонении дьяволу.

– Не надо так удивляться, – буркнул Рафферти, которого, судя по всему, действительно задел наш скептицизм. – Хотя сам я и не слишком религиозен, но против Бога ничего не имею, а на продаже Библий можно неплохо заработать. Это было еще в восьмидесятые, до того, как я открыл свою таверну в Риане. Я развозил Священное Писание по всей Миннесоте и Дакоте. Познакомился с кучей народу, как вы можете себе представить, и в итоге продал больше книг, чем кто-либо еще в этом районе.

Холмс с сомнением покачал головой:

– Мистер Рафферти, вы полны сюрпризов. И от продажи Библий вы сразу перешли к управлению таверной?

– Ну да, – признался тот, не подав и виду, что находит что-либо безнравственное в подобной смене поля деятельности. – Понимаете, мистер Холмс, я твердо убежден, что большинство людей ищет в этой жизни нечто такое, что утешило бы их в мирских заботах. Жизнь – это бушующее море невзгод, и множество людей рано или поздно спрыгнут с корабля, если только не найдут средство, которое сможет унять страдания от качки. Кому-то подходит религия, кого-то спасает бокал виски, поэтому я утверждаю, что содержание бара почти равносильно работе священника, просто в другое время суток.

– Не уверен, что церковные власти подписались бы под таким заявлением, – сказал Холмс, – хотя ваши аргументы не лишены логики.

– Благодарю покорно, мистер Холмс. Теперь, когда вы узнали маленький секрет из моего прошлого, возможно, вы расскажете мне и свой. Говорят, вы вроде как знакомы с миссис Комсток? Насколько я понял, это и есть та дама, к которой вы с доктором заходили сегодня днем.

Холмс рассказал Рафферти о нашем знакомстве в Мэри Комсток – тогда еще Робинсон – в Хинкли, а потом пересказал нашу беседу в ее номере.

Рафферти воспринял новость в обычной спокойной манере, а потом сказал:

– Судя по вашему рассказу, эта дамочка просто гренадер в юбке. Хотелось бы с ней познакомиться.

– Думаю, вам представится случай, – пообещал Холмс, – поскольку я даже не надеюсь, что миссис Комсток закончила с нами, да и мы с ней пока тоже не разобрались. Скажите мне, мистер Рафферти, какие у вас планы на вечер? Вы уже куда-то идете?

– Да, мистер Холмс. Я тут провел небольшое расследование в городе, и пьющая публика в один голос заявляет, что вечер пятницы мистер Ларссон почти наверняка целиком и полностью проведет в своем любимом питейном заведении, в таверне «Маджестик».

– Хорошо. Тогда нам придется присоединиться к славному писателю. Что скажете, Уотсон? Вы готовы скоротать приятный вечерок за распитием спиртного и общением в одной из лучших пивных Александрии?

Идея провести вечер и ночь в кровати под теплым одеялом казалась мне куда более приятной, но было видно, что Холмс и Рафферти почему-то не разделяют моих надежд.

– Куда вы, туда и я, Холмс, – покорно сказал я. – Уверен, мы чудесно проведем время.

Как оказалось, мои слова были что ни на есть пророческими.

Таверна «Маджестик», по описанию Рафферти, была «второсортным заведением, где приходится вкушать напитки стоя», и располагалась всего в паре кварталов от нашего отеля. Шэд, который имел опыт в управлении баром, сообщил, что у хозяина «Маджестик» имеется одно неоспоримое достоинство, благодаря которому таверна и обрела такую популярность в городе: владелец, швед по имени Эриксон, наливал «честно».

– Все знают, – разглагольствовал Рафферти, пока мы ближе к десяти часам шагали по направлению к «Маджестик», – что вода – лучший друг нечистого на руку бармена. Если подливать ее в нужных количествах, то прибыли вырастут, это как удобрение для кукурузы, зуб даю! Но это целое искусство. Нальешь лишку – и клиенты, которые могут оказаться очень злопамятными, переметнутся в другое заведение, а то и затянут петлю на шее. Я такое как-то раз видел в Дедвуде, и хоть я не сторонник самосуда, но не могу сказать, что испытывал хоть каплю сочувствия к бармену-мошеннику, который дергался как оглашенный. Разумеется, если разбавляешь чуть-чуть, по капле-две на бутылку, то никакого навара не получишь, окромя риска быть пойманным за руку.

Холмсу эта речь показалась очень любопытной, и он сказал Рафферти:

– Ваши познания просто потрясают, сэр. Интересно, есть ли у вас практический опыт в подобном темном деле?

– Обидно слышать, сэр! – с полушутливым возмущением отозвался Рафферти. – Негодяй, который разбавит добрую бутылку виски, должен гореть в аду, по моему мнению, и определенно там окажется, если дьявол выполняет свои обязанности.

– Приношу свои извинения, – тут же сориентировался Холмс. – Я не сомневаюсь, что ваше замечательное заведение славится по всему Северо-Западу «честными» напитками, которые вы наливаете. Однако теперь прошу обратить внимание на наше сегодняшнее мероприятие. Все готово?

Меня вопрос несколько озадачил, а вот Рафферти, казалось, понял, о чем речь, поскольку ответил утвердительно.

– Отлично, – сказал Холмс, – тогда давайте посмотрим, что за чудеса припасены для нас в «Маджестик» сегодня вечером.

Как мы вскоре обнаружили, пивная и близко не соответствовала своему гордому названию. Она занимала нижний этаж неприметного деревянного здания в квартале от главной улицы Александрии, и мы издали услышали смех и разговоры, доносящиеся сквозь стены.

Холмс, как и обычно, шел впереди и беззаботно распахнул входную дверь, словно приехал в оперу. Внутри мы повесили наши пальто на длинный ряд крюков подле двери – правда, Рафферти отказался расстаться со своим плащом, сославшись на холод, – а потом изучили весьма потертое величие таверны. Она состояла из большого квадратного зала с дощатым полом и обитым жестью потолком; хлипкие стены были оклеены облезлыми обоями, а в дальнем конце возвышалась длинная деревянная барная стойка. Единственной попыткой хоть как-то украсить интерьер были картины, изображавшие сцены рыбалки. Неудивительно, что местечко насквозь провоняло табачным дымом и алкогольными парами, и я с отвращением заметил на полу следы от плевков, пролетевших мимо редких урн.

Несмотря на явную непривлекательность, заведение было забито грубоватыми парнями в простых рабочих комбинезонах. Посетители стояли за маленькими столиками и толпились возле барной стойки. Помещение освещали электрические лампы, и в их свете мы с Холмсом в наших костюмах с иголочки выглядели очень приметно. Рафферти, разумеется, выделялся главным образом своим телосложением – как и еще один из присутствующих мужчин, который стоял за барной стойкой в центре лицом к толпе выпивох.

Рафферти постарался в красках описать нам Магнуса Ларссона, но в реальности тот выглядел даже внушительнее, чем нарисовало мое воображение: ростом под два метра, с широкой грудной клеткой и рельефными мышцами, с окладистой светлой бородой и белокурыми кудряшками, которые ниспадали на плечи. Когда я рассмотрел писателя получше, меня поразила пронзительная синева его безумных глаз, напоминающих альпийские озера. Широкий нос, однако, был красным и весь в пятнах – без сомнения, в результате злоупотребления спиртным. Я на глаз определил, что Ларссону около сорока пяти, учитывая седые пряди, поблескивавшие в шевелюре и в бороде. Самой выдающейся чертой мне показался очень высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами, что наводило на мысли о фьордах на родине самозваного рунолога.

Одет Магнус тоже был весьма необычно: в длинную красную рубаху, подпоясанную черным поясом и украшенную примитивными узорами в скандинавской манере. Короче говоря, перед нами стоял замечательный образчик древнего викинга, и если бы он внезапно вытащил меч и щит и начал угрожающе размахивать ими перед толпой, то я бы тут же принял его за скандинавского завоевателя, который вдруг вернулся к жизни в последние годы уходящего девятнадцатого века.

Магнус, когда мы вошли, что-то с пафосом рассказывал, и его барственный бас гремел в зале, словно пушка над водой:

– Колумб, мать его, всего лишь копировал викингов, господа, он открыл Америку не больше, чем папа открыл религию. Вся эта ерунда про тысяча четыреста девяносто второй год всего лишь вранье, не верьте ни на секунду. Нет, господа, это были ваши предки, викинги, с их большими сердцами и широкими душами. Именно они приплыли из Гренландии и впервые высадились на этом огромном континенте. История когда-нибудь докажет это, помяните мои слова. А теперь, хозяин, давай-ка налей мне полную, и мы выпьем за благородных рыцарей прошлых эпох!

Произнеся последнюю фразу под громогласное «ура!» хозяина и посетителей таверны, Ларссон наконец заметил Холмса, Рафферти и меня. Он отставил высоченную кружку с пивом и смерил нас долгим недоверчивым взглядом, словно узрел нечто неподобающее.

– Ну-ну, – сказал он, и его громкий голос с легкостью перекрыл гам в зале. – Кто это тут у нас? Мистер Рафферти, докучливый ирландец?

– К вашим услугам, – ответил Рафферти с легким поклоном. – Я оценил лекцию по истории, которую вы только что прочли, хоть и замолвил бы словечко за святого Брендана[12], если не возражаете.

Ларссон поднял кружку в шутливом приветствии со словами:

– Всеми средствами, сэр, воздадим ирландскому монаху должное, хотя лично я считаю, что кельты скорее доверяют фантазиям, чем фактам. – Затем, посмотрев на нас с Холмсом, Ларссон продолжал: – Вижу, мистер Рафферти, что вы привели с собой неких джентльменов, чтобы весело провести время и слиться с нами, простолюдинами. Что за двух пижонов вы притащили в это логово беззакония?

Остальные разговоры в баре внезапно стихли, и все уставились на нас. Махнув рукой в нашу сторону, Рафферти объяснил:

– Это и правда джентльмены, мистер Ларссон, они преодолели бурную Северную Атлантику, чтобы добраться сюда из самой Англии. Я хотел бы представить вам мистера Джона Бейкера и мистера Питера Смита, экспертов Британского музея, которые надеются изучить знаменитый рунический камень.

– Эксперты, говорите? Согласитесь ли вы выпить со мной, джентльмены, или же вы придерживаетесь сухого закона?

– Я лично не против стаканчика доброго бренди, – ответил Холмс с натянутой улыбкой. – Думаю, нам не повредит присоединиться к вам.

– Тогда подходите сюда, – позвал Ларссон.

Говорил он с сильным акцентом, совершенно не напоминавшим шведский: скорее, его речь звучала как у полукровок, вроде тех, что мы встречали на Манхэттене по пути в Миннесоту. Меня бы смутил его говор, если бы Холмс не предупредил заранее, что Ларссон – уроженец Нью-Йорка, сын шведских иммигрантов. Мой друг, как он выразился, «накопал» эту информацию еще до нашего путешествия через Атлантику. Среди прочего он узнал, что Магнус впервые съездил на историческую родину в двадцать два года, а в тридцать решил обосноваться там. Хотя Ларссон прекрасно владел шведским, он писал свои повести сначала на английском, а потом уже переводил их на шведский. «Он больше американец, чем швед, – сказал мне Холмс, – пусть и выставляет теперь напоказ свои скандинавские корни и любит называть собственные книги „эпосом“ своего народа».

А еще Холмс узнал, что Ларссон, несмотря на успех нескольких его романов, был таким транжирой, что летом 1898 года уехал из Швеции фактически без гроша, чтобы «изучать быт своего народа», как он выразился, в Америке. На самом деле, сообщил Холмс, отъезд Ларссона был связан не столько с литературными изысканиями, сколько с потребностью укрыться от толпы взбешенных кредиторов, наступавших ему на пятки.

Как только мы присоединились к Ларссону, бармен с мрачным лицом – видимо, тот самый Эриксон, владелец заведения, – спросил, чего мы изволим.

– Мы изволим ту же пивоподобную субстанцию, что потребляет мистер Ларссон, – заявил Холмс, чьи высокомерные манеры вряд ли могли понравиться самозваному потомку викингов.

Вскоре перед нами появились три большие кружки пива, после чего Холмс заметил Ларссону:

– Я удивлен, сэр, что вы не переживаете по поводу трагической смерти вашего друга мистера Вальгрена. В конце концов, вы же его хорошо знали.

– Знал, но это не ваше дело, – огрызнулся писатель. – На самом деле мы с друзьями весь вечер выпиваем в память о бедняге.

– Прямо как на ирландских похоронах, – вмешался Рафферти, – правда, без приятного соседства с телом. Хотя настроение ваше не слишком-то похоже на поминальное, мистер Ларссон.

Холмс, словно надеясь побыстрее вывести писателя из себя, тут же подхватил:

– Вы правы, мистер Рафферти. Вряд ли это достойные проводы друга. Должен признаться, мистер Ларссон, я нахожу ваше безразличие довольно странным, ведь вы были во главе тех, кто поддержал невероятное открытие мистера Вальгрена.

Ледяные синие глаза шведа уставились на Холмса. Ларссон заметил довольно раздраженно:

– Я не хочу говорить о мистере Вальгрене, сэр. Он умер, и точка. А как именно я выражаю сожаление по этому поводу, вас не касается, сэр. И я не нуждаюсь в уроках скорби от вашего тучного ирландского друга, премного благодарен. Однако меня интересуете вы, мистер Бейкер. Что вы за эксперт? В какой области?

– Моя специальность – древняя и средневековая Скандинавия, – ответил Холмс. – Особое же внимание я уделяю руническому письму. Вот почему я и хотел взглянуть на знаменитую каменную табличку. Это прелюбопытнейшая находка. Возможно, Британский музей захочет приобрести артефакт, если не останется сомнений в его подлинности – в чем я, правда, весьма не уверен. Однако, как мне сказали, вы тоже проявляли заинтересованность в приобретении камня.

– Кто вам такое сказал? – потребовал ответа Ларссон.

– В городе ходят слухи, – пожал плечами Холмс. – Значит, это неправда, так я должен предположить?

– Можете предположить все, что вашей душе угодно, – ответил Ларссон, который находился в сильном подпитии, судя по агрессивному поведению и несколько заплетающемуся языку. Он сверлил взглядом Холмса: – Давайте поговорим о рунах, сэр, раз уж вы себя выдаете за эксперта по этому вопросу. Вы, без сомнений, видели копию надписи на камне, иначе не приехали бы. И что же такой великий знаток рун, как вы, думает о тексте?

Холмс невозмутимо смотрел на Ларссона:

– Я пока еще не сделал определенных выводов, потому и надеялся изучить сам камень. Но у меня имеется довольно богатый опыт. Как вам хорошо известно, добрые шведские пахари известны своей любовью к подделкам рунического письма, так что я удивлюсь, если здешняя находка не окажется подделкой.

– Детали, сэр, я требую детали! – рявкнул Ларссон, которого явно обидело прямолинейное и скептическое замечание Холмса. Он вынул маленький толстый блокнот из заднего кармана и потряс им перед носом Холмса, словно каким-то талисманом: – Видите вот это? Здесь все необходимые доказательства. Я провел долгие месяцы, собирая информацию о камне, и она вся здесь черным по белому записана. Здесь только факты, голые факты, а не домыслы мнимого эксперта. А факты указывают на единственно возможный вывод: артефакт подлинный. Так что повторюсь, сэр: дайте мне какие-нибудь детали, или же я вынужден буду заключить, что вы не более чем английский шарлатан, сующий свой нос куда не надо.

– Как хотите, мистер Ларссон, – сказал Холмс, пропустив мимо ушей последнее оскорбление. – Если вы желаете подробностей, вы их получите. Начнем с того, что в надписи присутствует достаточно много сомнительных знаков: скажем, дважды используется «р», перевернутая заглавная «К», очень нестандартная «н», странная «а» с точками и так далее. Таких букв нет в стандартном футарке или в верифицированных средневековых образцах шведского рунического письма, так что все эти надписи, а значит, и камень, на котором они вырезаны, выглядят крайне подозрительно. Пятеричные цифры тоже не внушают доверия, как и использование слова «oppagelsefarb», которое обозначает «путешествие» и мне лично кажется слишком современным. Короче, мистер Ларссон, есть много причин поставить под сомнение аутентичность камня.

Разбор по косточкам слабых мест надписи разозлил Ларссона – возможно, отчасти из-за высокомерной манеры, в которой прославленный детектив доносил информацию до слушателей. Должен признаться, ответ Холмса удивил и меня, поскольку в наших предыдущих беседах он, казалось, относился к камню без предубеждений.

– Господи, сэр, на каждое из ваших возражений легко ответить! – завопил Ларссон, ударив кулаком по барной стойке с такой силой, что на другом конце кружки подпрыгнули и звякнули, словно бы таверну сотрясло небольшое землетрясение. – Для начала…

– Ах, увольте, – отмахнулся Холмс. – Я слышал все доводы «за», и они неизменно зиждутся на тоненькой прослойке спекуляций.

Ларссон окончательно рассвирепел. Я даже испугался, что он может ударить Холмса, но вместо этого писатель выплеснул обиду в словесной форме:

– Вы, так называемые экспертишки, все одинаковы: мелкие людишки с мелкими идеями! Вы настолько полны решимости продвигать старое вранье, что не открываете свое сознание для новых возможностей. Почему бы викингам и не побывать здесь пятьсот лет назад? Они были самыми умелыми моряками во всем христианском мире, с самыми лучшими кораблями, и, насколько я знаю, вполне могли добраться до Скалистых гор. Доказательство тому – камень, ныне украденный, свидетельство того, кто в действительности открыл Америку. Если же вы ищете повод для подозрений, то стоит задуматься, кто именно украл камень и зачем. Вот что я скажу вам, сэр!

После спонтанной речи, которую прочие посетители выслушали молча, зал взорвался бурей громких возгласов.

– Налейте выпить мистеру Ларссону! – прокричал кто-то, и другие голоса присоединились к хору: – Ja[13], ja, налейте ему выпить!

Холмс подождал, пока гам стихнет, и сказал:

– Я куплю вам выпить, мистер Ларссон, поскольку меня восхищают люди, которые могут столь бесстрашно и пламенно озвучивать свое мнение, пусть даже и совершенно ошибочное. Если вам интересно, я тоже сделаю вам предложение.

Ларссон, который с трудом держался на ногах, подался вперед, чтобы они с Холмсом оказались нос к носу. Теперь их лица разделяла всего пара дюймов.

– Предложение? Да вы говорите как дешевая бергенская шлюшка, сэр, или же я вас неправильно понял?

Грубое сравнение вызвало раскат смеха среди местных выпивох, которые теперь окружили нас, словно бы предчувствуя кровавый ритуал боксерского поединка.

Не обратив внимания на оскорбление, Холмс спокойно поинтересовался у Ларссона:

– Скажите, сэр, вы любите заключать пари?

– К чему этот вопрос? – с подозрением ответил Ларссон, покачиваясь на пятках, словно пытаясь удержать баланс.

– А вот к чему. – Холмс повысил голос так, что он теперь звенел по всему залу: – Я полагаю, сэр, что вы заблуждаетесь относительно камня, который наверняка является всего лишь грубой подделкой, сварганенной на скорую руку местными фермерами, которым нечем было заняться долгими зимними вечерами. Но, как я понимаю, убедить великого Магнуса Ларссона, – последние три слова он произнес с презрением, – в том, что очевидно и ребенку, задача непосильная. А потому я предлагаю простое состязание – дуэль, чтобы разрешить наш небольшой спор раз и навсегда. Вам хватит храбрости?

Провокационное предложение привлекло внимание общественности: теперь собравшиеся жадно глядели на Ларссона в ожидании ответа.

Презрительно хмыкнув, писатель отодвинулся от Холмса и сказал:

– Так вы хотите дуэли, сэр? Почему бы и нет? И что же это будет, мистер Бейкер? Пистолеты, ножи? Нет, вряд ли. Чем дальше я смотрю на вас, тем больше мне на ум приходят женоподобные англичанишки в бриджах, размахивающие маленькой сабелькой.

И снова толпа отреагировала на оскорбление из уст Ларссона радостным улюлюканьем. Однако я не мог больше терпеть этого пьяного писаку и уже собирался врезать по бородатой челюсти, как вдруг Рафферти схватил меня за руку, прошептав на ухо:

– Нет, доктор, не время для мордобоя.

Холмс тем временем являл собой образец хладнокровия:

– Вообще-то, я довольно искусный фехтовальщик, но вряд ли мне доставит удовольствие располосовать такого идиота, как вы. Нет, я замыслил другое оружие. – Великий сыщик повернулся к бармену Эриксону и распорядился: – Две бутылки лучшего аквавита[14], пожалуйста.

Толпа была поглощена маленькой драмой, разворачивавшейся перед ними, как и сам Ларссон, который с неприкрытым любопытством смотрел, как Эриксон извлек откуда-то две бутылки по кварте[15] бледно-желтой жидкости и поставил перед спорщиками на барную стойку.

Холмс взял одну из бутылок, некоторое время рассматривал, а потом передал Рафферти со словами:

– Ну что, мистер Рафферти, одобряете?

Я уже совершенно растерялся; оставалось лишь ждать вместе с прочими зеваками, что же произойдет дальше. Рафферти внимательно изучил бутылку, словно ювелир прекрасный алмаз, а потом вытащил пробку, предварительно обернув емкость полой плаща, чтобы рука не соскользнула. Наконец он поднес бутылку к носу и понюхал:

– Стопроцентная гарантия, не меньше, не будь Шэдвелл Рафферти лучшим хозяином таверны в Сент-Поле.

– Хорошо, – сказал Холмс, забирая бутылку обратно и поставив ее перед Ларссоном. – А вот, сэр, и мое предложение. Если вы готовы к состязанию, то я намерен перепить вас, употребив такое количество этой замечательной жидкости, какое потребуется. Но перед тем, как вы упадете на пол, лишившись чувств, я жду от вас извинений за вашу несдержанность, которая меня начала утомлять.

Я не поверил своим ушам. Хотя Холмс время от времени мог выпить бокал бренди или пинту горького пива, но в общем-то он был весьма воздержан, когда речь шла о спиртном, и за годы нашей дружбы я никогда не видел его злоупотребляющим крепкими напитками. А теперь он собирался перепить этого огромного пьянчугу, который наверняка может вылакать немереное количество алкоголя.

– Ну же, мистер Бейкер, – попытался вмешаться я, в то время как губы Ларссона растягивались в злорадной усмешке. – Мне эта идея кажется не слишком удачной.

– Не сейчас, – раздраженно отмахнулся Холмс. – Ну, мистер Ларссон, вы готовы к состязанию?

– Ха! Вопрос в том, готов ли к нему английский денди. Что ж, я с удовольствием погляжу, как вы валяетесь на полу в вашем дорогом костюме и вас тошнит прямо на него. Принесите стопки, мистер Эриксон, повеселимся сегодня вечером. – Обращаясь к толпе, швед добавил: – Что ж, ребята, трижды «ура» в честь англичанина, который вскоре пожалеет о своей самонадеянности!

Толпа сразу же принялась болеть за соперников, и так начался самый странный эпизод за всю длинную историю наших взаимоотношений с Шерлоком Холмсом. Правила соревнования, если можно это так назвать, были просты. На барной стойке перед участниками установили длинные ряды стопок. Холмс и Ларссон должны были наливать себе спиртное и выпивать залпом, а потом дожидаться, пока противник сделает то же самое, и так до тех пор, пока, как выразился Рафферти, «один из джентльменов не займет удобную позицию на полу».

Я был в ужасе от самой идеи, и не только потому, что знал нелюбовь Холмса к алкоголю, но и ввиду особенностей напитка, который он выбрал в качестве «оружия». Я пробовал аквавит лишь раз, тремя годами ранее, когда мы вели дело о ледяном дворце, но его горький и едкий вкус надолго остался в памяти. Это было самое низкопробное пойло из всех, что мне доводилось потреблять, и я просто не мог представить, как Холмс собирается пить стопку за стопкой этой дряни.

Однако мой друг, казалось, был совершенно готов к заданию. Налив первую порцию, он высоко поднял стопку, чтобы все убедились в его честности, и приветствовал толпу типично американским «ваше здоровье», одним из многих усвоенных им американизмов, а потом выпил ужасную жидкость залпом.

Ларссон последовал примеру, и вскоре они с Холмсом уже опрокидывали одну стопку за другой на радость толпе, которая сжималась вокруг все плотнее, чтобы поглазеть на это дешевое соревнование.

Изначально Холмс и Ларссон пили молча, но после приличного количества стопок начали, как это называет Рафферти, «тостовать» – пить за здоровье друг друга, рассеивая взаимную неприязнь. Время шло; все больше стопок пустело; Холмс и Ларссон вели себя друг с другом все более дружелюбно, заодно обмениваясь бессмысленными шуточками, которые пьяным – но отнюдь не трезвым наблюдателям! – кажутся такими забавными. В ходе этой пустой беседы Холмс ослабил галстук, снял пальто, и я с тревогой заметил, что он с трудом стоит на ногах и начинает запинаться в процессе разговора. Поднимая, должно быть, десятую стопку аквавита, Холмс предложил тост за своего противника:

– За опытного пьяницу Магнуса Ларссона. Вы прекрасно справляетесь, мои комплименты!

Ларссон, который был в том же состоянии, что и Холмс, ответил на тост:

– За вас, сэр, я пью за вас! Я-то думал, что мы к этому моменту уже будем подымать вас с пола, но для тощенькой английской собаки вы прекрасно пьете. Просто чудесный человек!

Еще две стопки отправились в их желудки. Холмс, еле стоявший на ногах, казалось, удерживал себя в вертикальном положении исключительно силой воли, а голова покачивалась на длинной шее, словно воздушный шарик, и я мог лишь представить, насколько сейчас затуманен его замечательный интеллект. И тут, к моему категорическому неудовольствию, я услышал, как он хихикает. Этот звук был столь немыслим, что мне стало ясно: Холмс полностью утратил над собой контроль.

Дикое хихиканье Холмса оказалось заразным, и вскоре Ларссон тоже неудержимо смеялся без особой на то причины. Отсмеявшись, Ларссон приобнял моего бедного товарища за плечо и начал горланить какую-то песню на шведском. Импровизированная ария сопровождалась развратными жестами, и это дало мне основания полагать, что слова не предназначены для ушей детей и женщин. Холмс вскоре присоединился к пению, и представление, которое они разыгрывали с Ларссоном, выглядело столь болезненно абсурдным, что я умолял Рафферти положить этому конец.

– Нет, доктор, – прошептал доблестный ирландец. – Нельзя лишать человека удовольствия, даже если он Шерлок Холмс.

Оба противника уже порядком набрались и, закончив пение, начали кричать что-то невразумительное зрителям, а потом пустились в пляс, то кружа друг вокруг друга, то трясясь мелкой дрожью, словно в припадке безумия. Как они умудрялись удерживаться на ногах во время всех этих вращений, осталось для меня загадкой, но после танца оба, шатаясь, вернулись за стойку за новой порцией алкоголя.

Холмс налил себе аквавита и произнес настолько заплетавшимся языком, что я с трудом его понял:

– Так выпьем за рунический камень, мой друг, за величайшую подделку в истории Америки!

Ларссон, чью агрессивность смыло мягкими и теплыми волнами алкоголя, поднял стопку и ответил:

– Тост, сэр, но за правдивость! Эта штуковина настоящая, как вы не поймете, такая же настоящая, как эта стопка. Слово даю, милейший, слово даю!

Холмс, раскачивавшийся из стороны в сторону, словно от порывов невидимого ветра, ответил долгой и шумной отрыжкой. Потом он потянулся к своей уже почти пустой бутылке. Дрожащими руками детектив кое-как налил себе очередную стопку и медленно поднес к губам, а потом наконец сказал:

– Итак, камень подлинный. Вы убедили меня, сэр! Вы настоящий гений, что увидели это, как есть гений! Думаю, именно поэтому вам хватило мозгов попытаться купить его у этого придурка Вальгрена.

Ларссон с жаром закивал и потянулся к своей бутылке:

– Разумеется, я заключил сделку, но она мне вышла боком. Чертов фермер! Подписал бумагу, а потом отказался, сукин сын! А теперь камень пропал. Он спрятан где-то на его вшивой ферме. Готов поспорить!

Холмс участливо кивнул:

– Люди вообще дурны по своей природе, мой друг, вот как я скажу. Честный человек вроде вас заключил честную сделку, а что получил в итоге? Удар в челюсть, а все потому, что пройдохам, таким как Вальгрен, просто нельзя доверять. Старый обманщик получил по заслугам, я считаю.

– Точно, – сказал Ларссон, заглатывая очередную стопку. – Но я бы хотел найти чертов камень, а иначе не видать нам наших денежек.

Холмс долго и печально тряс головой.

– Не видать, – повторил он несколько раз. – Вы правы, Магнус. Оскар не заплатит, если у вас не будет камня.

– Нет, вы не понимаете, – ответил Ларссон, притянув к себе Холмса и положив обе руки ему на плечи, словно обращался к самому лучшему другу в мире. – Есть и другой король. В Чикаго. Спичечный король. У него полно деньжищ. И он хочет заполучить камень.

– Тогда давайте выпьем за спичечного короля, – предложил Холмс, выскальзывая из объятий Ларссона, а потом шатающейся походкой проследовал к бару, где налил себе еще одну стопку, расплескав половину, и дрожащим голосом сказал: – За спичечного короля, за мистера… – Внезапно его пьяная физиономия вытянулась в замешательстве; Холмс замолчал, видимо пытаясь выудить нужное имя из затуманенной алкоголем памяти, а потом пробормотал: – Магнус, старина, а как звать этого спичечного короля, а?

Но Ларссон, раскачивающийся, словно огромное дерево на ветру, казалось, не слышал вопроса. Вместо этого он сильно стукнул Холмса по спине и внезапно сказал:

– Женщина – вот кто мне нужен. Да, и я знаю одну подходящую. Вы ее видели.

– Да, – громко ответил Холмс. – Я ее много раз видел. Да, разумеется, я ее видел.

Мой друг облокотился на стойку, и мне на мгновение показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Однако, хотя поезд его мыслей был на грани крушения, великий сыщик как-то смог поднять голову и произнести:

– Я ее видел много раз. Как ее зовут, о ком речь-то?

– Мэри Комсток, о ком же еще? – Ларссон широко осклабился, как сатир. – Эта такая женщина, что мужчина может потеряться, но я не против подобного путешествия. Она может такое творить, что…

Эти слова стали последними для Ларссона в тот вечер. Он обернулся к толпе, причем глаза его были столь неподвижными и остекленевшими, что я засомневался, видит ли он что-то вообще. Потом писатель внезапно начал сползать на пол, а затем рухнул и больше не двигался.

Холмс, выглядевший ничуть не лучше, чем поверженный соперник, посмотрел на толпу, не верившую своим глазам, и хихикнул:

– Ну, думаю, победа останется за мной.

Рафферти тут же взял ситуацию под свой контроль:

– Мистер Смит, будьте любезны осмотреть мистера Ларссона, все ли с ним в порядке. А потом нам лучше сразу же уйти.

Я склонился над шведом. Дыхание, как и следовало ожидать после такого количества алкоголя, было поверхностным и затрудненным, но пульс оставался нормальным, поэтому я счел, что ему ничто не угрожает.

– Ему нужно проспаться, – сказал я Рафферти, – и, думаю, завтра утром его замучает ужасная головная боль.

– Хорошо, тогда давайте попрощаемся с этим гостеприимным заведением. Помогите мне увести вашего хихикающего и глупо улыбающегося друга.

Мы взяли Холмса под руки и вытащили из таверны, а он тем временем начал распевать старинную английскую застольную песню, слова которой мне стыдно повторить.

Глава восьмая

Говорят, он самый богатый швед в Америке

Холмс продолжал горланить свою непристойную песню, пока таверна «Маджестик» не осталась далеко позади. Я мог лишь догадываться, какой шум он устроит в отеле. Однако, едва мы свернули на Бродвей, как называлась главная улица Александрии, Рафферти оглянулся, а потом внезапно отпустил Холмса со словами:

– Ну все, нас не видно.

К моему удивлению, Холмс тут же прекратил свой кошачий концерт, решительно высвободившись из моих рук, а потом сказал совершенно нормальным голосом:

– Мой дорогой Уотсон, как вам наш маленький спектакль? Что думаете?

На самом деле я ничего не мог думать, поскольку пришел в волнение от такого быстрого и неожиданного возвращения Холмса в трезвое состояние.

– Я… рад видеть, что вы… хорошо себя чувствуете, – запинаясь, промямлил я. – Но, ради всего святого, как вы смогли столько выпить и все еще… – Я подыскивал подходящее слово, которое тут же подсказал мне Рафферти, разразившись смехом:

– Стоять? Это вы пытаетесь сказать, доктор?

– Ну да.

Холмс, которого происходящее, видимо, забавляло не меньше, хлопнул меня по спине со словами:

– Это розыгрыш, старина, всего лишь любезность со стороны нашего дорогого друга мистера Рафферти.

Шэд, который согнулся пополам и сотрясался от такого сильного смеха, что я боялся, как бы он не нажил себе грыжу, наконец распрямился и в качестве объяснения извлек здоровенную бутылку из недр своего просторного плаща:

– Теперь вы понимаете, почему я не стал раздеваться в стенах этого замечательного заведения, хотя внутри и было жарко, как в аду. Это та самая бутылка аквавита – на мой вкус, отвратительного и безвкусного пойла, – которую бармен принес мистеру Холмсу. А теперь посмотрите, доктор, и скажите, что вы видите.

Мы стояли рядом с уличным фонарем, и в его мягком свете я отчетливо видел, что бутылка полнехонька.

– Вы подменили бутылки! – догадался я. – Но?..

– …как я это сделал? – перебил Рафферти, подхватывая мою мысль. – Это было довольно просто. Понимаете, среди многих способностей, которые я приобрел, двигаясь по извилистой дороге жизни, присутствует и ловкость рук. Я научился подобным фокусам в Виргинии у карточного шулера по имени Эдгар Вальдез. У него были такие проворные пальцы, что он мог бы запросто украсть исподнее у детектива в штатском и тот ничего и не заметил бы, это факт! Беднягу Эдгара в итоге застрелили, как это часто бывает с шулерами, но он научил меня паре трюков, до того как его отвезли в деревянном ящике на кладбище в Бут-Хилл[16]. Ну что? Складывается картинка, доктор?

Я восстановил в памяти события в «Маджестик» и вспомнил, как Рафферти изучал бутылку аквавита, а потом обернул ее полой пальто, чтобы вынуть пробку. Конечно! Тогда-то он и подменил бутылку на такую же, которую пронес в кармане! Рафферти тут же подтвердил, что все так и было.

– Это вообще не представляло сложности. После того как мы с мистером Холмсом утром спланировали наше небольшое представление, я днем забежал в «Маджестик», осмотрелся и побеседовал с мистером Эриксоном. Пока мы с этим джентльменом обменивались мнениями о плюсах работы барменом, я узнал, какую марку аквавита подают в его заведении страждущим клиентам. А потом без проблем приобрел точно такую же в другом питейном заведении.

– После чего вылили содержимое и заменили его подкрашенной водичкой, – закончил я.

– Не совсем, – возразил Холмс. – Для пущей правдоподобности мистер Рафферти настоял на том, что нужно добавить в воду достаточное количество аквавита, чтобы чувствовался запах. Однако могу заверить, Уотсон, что, даже будучи разбавленным в девяносто пяти процентах воды, аквавит малоприятная штука. Но так нужно было для дела, поскольку мы с мистером Рафферти пришли к выводу, что Магнус Ларссон достаточно умный человек и вряд ли откроет свои секреты, пока у него не развяжется язык. Вот так у мистера Рафферти появилась идея провести соревнование по пьянству. Должен сказать, гениальная идея!

– Ну, не знаю насчет гениальности, но вроде все получилось, как мы и хотели. Плохо только, что мистер Ларссон заснул раньше, чем мы смогли еще что-нибудь вытянуть из него.

– Это точно, – согласился Холмс. – Но я тем не менее доволен, поскольку мы узнали четыре важные вещи. Во-первых, Олаф Вальгрен по невыясненным пока причинам нарушил договоренность и не продал артефакт Ларссону. То есть камень все еще находился у Вальгрена и стал поводом для убийства. Во-вторых, мы узнали, что Магнус Ларссон отказался от всяких попыток продать находку королю Оскару и шведскому правительству. Загадка в том, почему это случилось. В-третьих, у нас есть новая информация о человеке из Чикаго, предположительно очень богатом, который намерен купить камень. К несчастью, мы не в курсе, как его зовут; знаем лишь, что он известен как спичечный король. И наконец, у нас есть доказательства наличия какой-то связи между мистером Ларссоном и Мэри Комсток. Правда, пока мы не понимаем природу их взаимоотношений и не знаем, какое это имеет отношение к убийству Олафа Вальгрена.

– Судя по всему, впереди нас ждет много работы, – сказал Рафферти. – Вы задали очень интересные вопросы, мистер Холмс, хотя лично мне не терпится узнать, почему мистер Ларссон расхотел продавать камень королю.

– Мне в голову пришла одна идея по этому поводу, – сообщил Холмс.

– Возможно, вы думаете о том же, о чем и я, – произнес Рафферти.

– И о чем же? – спросил я.

– Пока что бессмысленно размышлять о мотивах мистера Ларссона, – предостерег меня Холмс. – Мистер Рафферти прав. Теперь нам нужно вернуться к работе, если мы хотим найти ответы. В этом деле еще масса белых пятен.

– Тут с вами не поспоришь, мистер Холмс, – согласился Рафферти. – Но я скажу так: у Магнуса Ларссона определенно был мотив убить фермера.

– Был, – признал Холмс. – Но я думаю, пока еще рано обвинять писателя, поскольку мне показались весьма убедительными слова о том, что он хотел бы знать, где найти камень. А вот мне хотелось бы знать, где мистер Ларссон был в ночь убийства.

– Я наведу справки, – обещал Рафферти. – Но есть шанс, что он выпивал где-то, может быть, даже в чудесной таверне «Маджестик». По слухам, мистер Ларссон обычно остается до закрытия в том заведении, куда заглянул.

– А когда обычно здесь закрываются таверны? – спросил Холмс.

– Если мне не изменяет память, обычно питейные заведения работают до одиннадцати по будням и до полуночи по пятницам и субботам.

Холмс задумался, а потом сказал:

– Предположим, мистер Ларссон в среду вечером выпивал где-то и таверна закрылась в одиннадцать часов, тогда он мог бы поспешить на ферму мистера Вальгрена, чтобы убить его, скажем, в час или в два ночи. Разумеется, в таком случае мистер Вальгрен встретил свою смерть уже после полуночи. Надо поговорить с коронером, узнать, какое время смерти определили.

– Я этим займусь, – вызвался Рафферти. – Просто я…

Холмс перебил:

– Вы знаете коронера, вы это хотели сказать, мистер Рафферти?

– Ну, в общем-то да…

– Меньше слов – больше дела, – заметил Холмс с улыбкой. – Поговорите с коронером – если получится, то прямо завтра, – а потом расскажете, что выяснили.

– С удовольствием! – воскликнул Рафферти.

В разговоре возникла пауза, а я искал ответ на собственный глубоко личный вопрос, поскольку, чем дальше я размышлял о том, как Холмс и Рафферти одурачили меня наравне с Магнусом Ларссоном и посетителями таверны, тем больше злился. Наконец я не выдержал:

– Теперь, когда вы покончили со своими делами в «Маджестик», я хотел бы узнать, почему вы не поставили в известность меня?

Рафферти потупил взор, так что сразу было видно глубокое раскаяние, и ответил:

– Вы должны винить меня, доктор, и никого более. Мистер Холмс, разумеется, целиком и полностью доверяет вам, как и я. Но меня терзали сомнения. Можно было бы заранее открыть вам наш план, и лично я не возражал бы, но при этом я понимал, что если кому-то из посетителей достанет мозгов раскусить нас, то мы попадем в передрягу, поскольку пьяные лезут в драку не разбираясь. Так что я решил, что вы будете нашей канарейкой в клетке.

– Какой еще канарейкой? О чем вы?

– В старину, когда горняки спускались в забой, то для подстраховки брали с собой канарейку. Говорят, эти птички любят свежий воздух, а если чувствуют примесь метана или угарного газа, тут же падают и околевают, бедняжки. Если такое случалось, горняки понимали, что пора двигаться в противоположном направлении. Вот, доктор, я решил, что вы будете нашей канарейкой: если Холмс сможет одурачить вас, своего самого преданного и доброго друга, то все будет нормально. Как только у вас появятся подозрения, значит, и остальные засомневаются, а тогда стоит задуматься о быстром отступлении.

– Другими словами, мой дорогой Уотсон, вы были лакмусовой бумажкой, – сказал Холмс, – от которой зависела наша безопасность.

Я не счел подобное объяснение достаточным.

– Вряд ли это комплимент, что вы с мистером Рафферти считаете меня своей сторожевой канарейкой. Но, судя по всему, вы насладились своим глупым спектаклем, так что здесь не о чем говорить.

До отеля мы добрались ближе к полуночи, но ни Холмс, ни Рафферти не проявляли ни малейших признаков усталости, хотя их день начался рано. Я мог лишь поражаться той энергии, с которой они взялись за расследование, поскольку сам к этому времени уже мечтал улечься спать. Однако стоило нам оказаться в холле гостиницы, как Холмс, которого Господь, похоже, наделил даром не спать сутками, заявил, что ему нужно немедленно позвонить.

– Уже очень поздно, Холмс, – заметил я. – Кому вы собрались звонить в такой час?

– Да есть один известный нам джентльмен в Чикаго, который как раз предпочитает ночное время, – ответил Холмс. – Возможно, удача улыбнется мне и он окажется подле телефона. Почему бы вам с мистером Рафферти не выкурить пока по сигаре, а я проверю, на месте ли наш друг Вулдридж.

Теперь я понял, до кого Холмс пытается дозвониться: Клифтона Вулдриджа действительно можно было с полным правом назвать нашим другом, пусть мы и не виделись после расследования дела о ледяном дворце. Вулдридж был одним из самых прославленных полицейских детективов Чикаго, известным беспощадностью к преступникам и своей способностью, как он сам это называл, «производить шумные аресты». Он устроил нам с Холмсом памятную экскурсию по печально известному району Леви, после того как мы приехали туда расследовать, как потом оказалось, пустяковое дело от имени Поттера Палмера, магната, сколотившего состояние на торговле недвижимостью и гостиничном бизнесе. С тех пор Холмс и Вулдридж периодически общались.

Холмс направился к маленькому столику у стойки портье, где находился телефон, а дежурный тем временем приметил Рафферти и жестом подозвал к себе:

– Для вас сообщение. Принесли около десяти вечера.

Рафферти взял записку, которая была написана на листке с гербом нашего отеля, быстро прочел и спрятал в карман.

– Спасибо, мальчик мой, – сказал он дежурному, но ни словом не обмолвился мне о содержании записки.

Пока Холмс пытался дозвониться, мы с Рафферти вняли совету нашего друга, вернулись в холл, нашли удобные кресла и закурили. Рафферти, который был замечательным рассказчиком, развлекал меня историями о том, как он работал горняком, а потом водил грузовые фургоны до Невады в сказочную эру Комсток-Лоуд[17].

– После того как они нашли жилу «Большая бонанца», вроде в семьдесят третьем, как я помню, из тамошних шахт стали вывозить столько руды, что впору было серебром дороги мостить. Опасная была работенка. Кругом мародеры, да прибавьте к этому обычный набор из вооруженных бандитов, шулеров, всяких мошенников и ребят с охотничьими ножами вроде того, что оставил мне на лбу маленькую отметину на память. Скажите, доктор Уотсон, вы когда-нибудь видели мое секретное оружие?

– Не думаю, – честно ответил я, недоумевая, что же за новую диковину собирается открыть для меня старина Шэд.

– Тогда пойдемте в мой номер. Вам понравится.

Я взглянул на Холмса; тот о чем-то торопливо беседовал по телефону. Рафферти тоже увидел это:

– Похоже, мистер Холмс дозвонился-таки. Зная его, могу обещать, что он проговорит еще какое-то время. Мы запросто успеем подняться и взглянуть на красоту.

Я проследовал за Рафферти в его номер, а там он пошарил рукой под кроватью и вытащил длинный, отделанный кожей ящик, в котором лежал самый большой пистолет, какой мне только доводилось видеть. Ствол длиной около двух футов с восьмигранным сечением крепился на никелевое ложе с коричневой рукоятью. Только когда Рафферти достал из коробки то, что он обозвал «скелетным прикладом», и присоединил к пистолету, я понял, что пистолет можно использовать и как винтовку.

– Красотища, да? – спросил Рафферти, который оказался настоящим ценителем оружия. Как я позднее выяснил, в его коллекции было двадцать пять экземпляров, и он обычно носил с собой как минимум два пистолета. – Называется карманной винтовкой, доктор. Я купил первую в Виргиния-Сити году в семьдесят третьем или четвертом, когда их только-только начали выпускать.

– Но зачем нужен пистолет, который превращается в винтовку? – недоумевал я. – Разве недостаточно обычного ружья, если, скажем, охраняешь груз серебра?

– Определенно, но иногда неудобно таскать с собой винтовку, например если руки заняты мешками с серебряными слитками. Со мной один раз приключилась такая история на грузовой станции в пустыне. Я оставил ружье в фургоне, а разбойник, который лежал в засаде, выстрелил в меня с нескольких сот ярдов, решив, что я легкая добыча. Он хотел, разумеется, заполучить слиток, который я вез. Но бедолага не знал, что со мной мистер Стивенс[18]. Я порылся в куче тряпья, извлек свое секретное оружие, подождал, пока разбойник приблизится, и убил его. Попал со ста ярдов, четко в лоб.

– Хороший выстрел, – восхитился я.

– На самом деле у меня не было выбора. Стивенс годится для одного выстрела; пока перезаряжаешь, считай, тебе крышка. Хотите взглянуть поближе?

– Почему бы и нет, – сказал я, беря оружие, прижимая металлический приклад к плечу и глядя в прицел. – А какой это калибр?

– Конкретно здесь – сорок четвертый, – пояснил Рафферти, – но они выпускаются разного калибра. Красавец, которого вы держите, не тот, что был у меня в Неваде. Это специальная модель с отвинчивающимся стволом. Его пару лет назад изготовил для меня сам Гарри Поуп, лучший оружейник Америки.

– Что ж, – я передал оружие обратно Рафферти, – давайте надеяться, что вам не придется в ближайшее время использовать мистера Стивенса.

– Кто знает, – пожал плечами Рафферти, кладя пистолет обратно в коробку. – Мистер Стивенс уже однажды спас меня, и вполне возможно, что это случится снова.

Так и произошло, но ни я, ни Рафферти не могли предвидеть, при каких обстоятельствах ему придется прибегнуть к своему грозному оружию.

Когда мы вернулись в холл, наш друг только-только закончил разговор, и глаза его блестели от возбуждения.

– Мистер Вулдридж подтвердил свою репутацию величайшего детектива в Чикаго, – объявил Холмс, усаживаясь рядом с нами. – Мозаика начинает складываться.

– Ну, расскажите же нам, какие недостающие кусочки вы уже нашли, – попросил Рафферти.

– Хорошо, начнем с так называемого спичечного короля, мистер Рафферти. Я теперь знаю, кто он, поскольку мистер Вулдридж опознал его как широко известную в чикагских деловых кругах личность по имени Карл Лунд. Его прозвали спичечным королем, поскольку его компания – крупнейший производитель этих полезных предметов. Я убедился, что даже спички в моем кармане, – Холмс предъявил коробок, который подобрал в отеле, – произведены компанией мистера Лунда. Что еще важнее для нас, его считают самым богатым шведом в Америке.

– А где он сейчас? – спросил Рафферти. – И с чего он так заинтересовался предметами старины?

– Мистер Вулдридж сказал, что мистер Лунд очень даже увлекается стариной. В его особняке на озере Мичиган якобы находится огромная коллекция предметов культуры древних скандинавов и викингов. Вам будет интересно услышать, что мистер Лунд весьма скрытен, живет затворником, хранит свои сокровища под замком и редко пускает гостей в собственное жилище.

– Короче говоря, он относится к тому типу людей, кто с радостью купит рунический камень и не станет задавать вопросов о том, как его заполучили, – подытожил Рафферти.

– Именно, – кивнул Холмс. – Но вы должны знать и еще кое-что о загадочном мистере Лунде. Так вот, детектив Вулдридж сообщил, что мистер Лунд известен как частый клиент самых красивых и дорогих куртизанок в Чикаго.

– А почему это так важно? – уточнил я.

– А вот почему, Уотсон. Когда я говорил с мистером Вулдриджем, то спросил, случалось ли ему общаться с миссис Комсток, чей покойный муж, как мы знаем, сколотил состояние именно в Чикаго. Мистер Вулдридж не знал никого по имени Мэри Комсток, но, когда я описал нашу знакомую леди, тут же понял, о ком речь. Он сказал, что она проходила под именем Анна Робинсон, когда впервые попала в поле зрения чикагской полиции в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Тогда ее подозревали в том, что она, как выразился Вулдридж, «развлекает благородных господ» в одном из крупных отелей.

– Похоже, что миссис Робинсон не сменила род занятий после отъезда из Хинкли, – заметил я.

– Ничуть. Просто перебазировалась. В любом случае она обросла влиятельными клиентами, в числе которых были и члены городского правления. Под их защитой и покровительством она к девяносто шестому году жила в роскоши в огромной квартире на берегу озера Мичиган. В число поклонников леди входили богатейшие бизнесмены; ходили слухи, что за свои услуги она получала по сто долларов, а то и больше. Вполне вероятно, что одним из платежеспособных клиентов мог быть и мистер Лунд.

– Становится интересно, – потер руки Рафферти. – Если леди хорошо знакома с мистером Лундом, то, возможно, она и предложила ему купить камень.

– Не исключено, – согласился Холмс.

– Разумеется, сначала ей нужно было убедить его в подлинности камня. И здесь ей потребовался союзник, признанный эксперт по рунам.

– Магнус Ларссон, – догадался я.

Холмс улыбнулся:

– Вижу, наши мысли сходятся. К несчастью, у нас нет доказательств, что все это правда.

Рафферти задумался, а потом спросил:

– А что, если убедить вашего мистера Вулдриджа из Чикаго побеседовать со спичечным королем?

– Я предложил то же самое, – сказал Холмс, – но мистер Вулдридж ответил, что подобная беседа не представляется возможной, если только у нас нет существенных доказательств правонарушения. Мистер Лунд максимально оберегает свою частную жизнь, у него есть деньги и адвокаты, и полиция ничего не может поделать. Боюсь, полиция нам не поможет.

– И что же нам теперь делать? – расстроился Рафферти.

– Я предлагаю пока что проводить расследование здесь со всем напором, мистер Рафферти, а Вулдридж пока что соберет всю возможную дополнительную информацию в Чикаго. Я особенно хотел бы узнать побольше о Фрэнке Комстоке: когда именно он женился на бывшей миссис Робинсон и с какой целью. Кроме того, мне любопытно, почему миссис Комсток, если ее муж был так богат, вынуждена придумывать схемы продажи рунического камня.

– Вероятно, у нее не так много денег, как мы думаем, – предположил я.

– Интересная мысль, мой дорогой Уотсон, – сказал Холмс, поднимаясь с кресла. – Я поразмыслю над этим остаток ночи, возможно, к утру у нас появятся новые идеи.

– И не только, – произнес Рафферти, и заявление прозвучало так серьезно, что Холмс снова уселся.

– А что еще, мистер Рафферти? Сдается мне, вы собираетесь сделать нам небольшой сюрприз.

– Может быть. – Голубые глаза Шэда лукаво блеснули. – Я вам не рассказывал, но у меня в этом городке своя маленькая птичка.

– Вот как? И кто же ваша «птичка»?

– Пока что это секрет, мистер Холмс. Птичка довольно застенчива, но не мне вам объяснять, что тут нужна осторожность.

– Тем не менее не побоюсь предположить, что при всей своей стеснительности птичка умеет разговаривать?

– О да, с голосом у нее все в порядке. Сегодня вечером она прислала мне очень интересное сообщение.

– Не сомневаюсь, мистер Рафферти. Не поделитесь ли вы той песенкой, что напела вам на ухо маленькая птичка?

– С радостью. Она сообщила, что Нильс Фегельблад вернется в Александрию завтра дневным поездом из Миннеаполиса. Состав прибывает в начале четвертого.

– Понятно, – кивнул Холмс. – Тогда, возможно, нам стоит попытаться поговорить с мистером Фегельбладом по прибытии.

– А может, есть смысл поговорить с ним и пораньше, – сказал Рафферти.

– Почему?

– Птичка поведала мне еще кое-что, мистер Холмс. Дело в том, что мистер Фегельблад не просто возвращается в город, но и собирается показать шерифу место, где можно отыскать рунический камень.

Глава девятая

Я никого не убивал

Неожиданное заявление Рафферти вызвало град вопросов со стороны Холмса, и лишь на некоторые у Шэда нашелся ответ.

– Я не знаю подробностей, – наконец признался Рафферти раздраженному Холмсу, – знаю только, что мистер Фегельблад якобы заявил, будто рунический камень у него и он отведет представителей властей к нему, как только вернется в город. Понятия не имею, как эта штуковина у него оказалась, но, думаю, мы все выясним завтра, когда поговорим с ним.

Холмс задумался, а потом спросил:

– Вы всерьез считаете, что шериф Бем позволит нам побеседовать с мистером Фегельбладом до того, как тот передаст властям камень?

Рафферти хмыкнул:

– Вряд ли, мистер Холмс. Вы же встречались с шерифом. Он мрачный и подозрительный тип и не особо щедр, когда дело касается того, чтобы поделиться информацией с гражданскими вроде нас. Вот почему я считаю, что мы должны взять дело в свои руки, если хотим пообщаться с господином Фегельбладом. Если на то пошло, я уже разработал небольшой план.

В течение следующих нескольких минут Рафферти обрисовал свой план, который был одновременно простым и дерзким. Я поначалу не мог взять в толк, почему Рафферти и Холмс считают столь важным поговорить с Фегельбладом до того, как это сделает шериф Бем. Когда я задал этот вопрос Рафферти, тот пояснил:

– Причина, доктор, в том, что я готов поставить лучшую бутылку ирландского виски в моей таверне: шериф велит мистеру Фегельбладу отныне держать язык за зубами. Я говорил с несколькими людьми о шерифе Беме, и они в один голос сказали мне, что сей доблестный служака не потерпит никакого вмешательства в его дела и с радостью упечет человека за решетку даже за излишнее любопытство. А в случае с мистером Фегельбладом, подозреваю, шериф может специально упомянуть, что с нами нельзя откровенничать ни за что на свете. Поскольку Фегельблад законопослушный швед, то с легкостью справится с этой задачей.

– Вы несомненно правы, мистер Рафферти, – кивнул Холмс. – Поэтому чем быстрее мы перехватим мистера Фегельблада и выясним, что он на самом деле знает, тем лучше.

Обсудив кое-какие детали, касающиеся плана Рафферти, Холмс в начале второго наконец отправился спать. Я с благодарностью последовал за ним, а Рафферти, склонный к бессоннице, остался в холле, заявив, что хочет «на досуге пораскинуть мозгами», как он это называл.

– Надеюсь, вы сегодня все-таки поспите, – сказал я ему на прощание.

– Не беспокойтесь обо мне, – ответил он, закуривая одну из своих гадких сигар. – Зло не дремлет, а значит, как мне кажется, лучше не спать и тем, кто на стороне добра. Приятных снов, доктор, и спокойной ночи.

Следующий день был субботой, первым апреля, то есть Днем дурака, и полностью подтвердил свое название еще до того, как закончился. Холмс проснулся рано, как и я, хотя мне, совсем как днем ранее, совершенно не хотелось вылезать из кровати и отправляться воплощать их с Рафферти хитрый план. Однако Шэдвелла, когда мы спустились к завтраку, нигде не было видно. Холмс тоже не отличался разговорчивостью и увлекся чтением местной прессы, пока я наслаждался завтраком из бекона, яиц вкрутую и внушительных тостов с клубничным джемом.

Только когда я закончил трапезу и заказал вторую чашку крепкого черного кофе, Холмс подал голос.

– Боюсь, что «Кларион» нам в расследовании особо не поможет, – сказал он. – Редактор не проявляет особой фантазии и в основном пересказывает уже известные факты дела о руническом камне. Плохо! Ответственный журналист с удовольствием копался бы в этом деле и даже мог бы стать для нас своего рода маяком.

Холмс, как я отлично знал, всегда поддерживал близкие, пусть временами и противоречивые, отношения с журналистами, которыми он мастерски манипулировал ради собственных целей. Он был на короткой ноге с Ланьером, репортером криминальной колонки «Дейли телеграф», который даже пару раз запускал «утки» по просьбе знаменитого детектива. Но из своего опыта Холмс понимал, что пресса – весьма изменчивая химера, сегодня покорная, а завтра свирепая, и не единожды Флит-стрит чинила ему помехи в расследованиях, вместо того чтобы оказать помощь.

– Журналисты всегда полезны профессиональному сыщику, – продолжил Холмс таким тоном, будто преподаватель на лекции. – Но когда дело касается прессы, нужно неизменно проявлять осторожность, поскольку, как правило, эти бумагомаратели имеют один существенный недостаток: не обращают особого внимания на последовательность событий.

– Что вы имеете в виду?

– Вот что, Уотсон. Для журналистов один обрывок информации так же хорош, как следующий, поскольку в первую очередь они кочегары, которые должны постоянно подбрасывать слова в пасть своих печатных станков, прожорливых, как топка локомотива. Прессе ежечасно нужно топливо, и задача журналистов – копаться в отбросах. В результате все что угодно швыряют в глотку голодному чудовищу, не считаясь с ценностью тех или иных сведений. Вспомните хотя бы дело о мошенничестве в компании «Рэтберн и сын», которое я смог раскрыть, просто прочитав изложение истории в «Ивнинг кроникл», на первый взгляд не особенно глубокое. Там было все, что нужно знать, вот только журналисты в бесконечной погоне за новостями не присмотрелись к тому, что уже обнаружили. Тем не менее как простые собиратели информации газетчики – лучшие друзья детектива, что наглядно продемонстрировал крошечный абзац, который я нашел утром в «Кларион». Вот, взгляните.

Холмс протянул мне газету, где кружком обвел строчки ближе к концу статьи о похоронах Олафа Вальгрена: «Преподобный Эйнар Блеген из Холандберга, старый друг покойного, прочтет речь на панихиде в ходе службы, которая пройдет в десять часов сегодня утром в Первой шведской церкви Холандберга».

– Не понимаю, что такого важного в этом куске, – признался я, отдавая Холмсу газету. – Разве не общеизвестно, что Вальгрен и мистер Блеген были хорошо знакомы?

– Лично я узнал об этом только из статьи, – возразил Холмс. – Как вы помните, Уотсон, мистер Кенсингтон сказал лишь, что Блеген как-то раз заезжал на ферму Олафа Вальгрена после обнаружения камня и быстренько перевел надпись. Кроме того, нам известно, что мистер Блеген в качестве поверенного подписал соглашение между мистером Вальгреном и Магнусом Ларссоном. Но речь на панихиде – это доказательство более крепких уз, чем просто мимолетное знакомство. Нужно изыскать способ как можно скорее побеседовать с Эйнаром Блегеном.

Холмс вернулся после завтрака в свой номер поразмыслить над «некоторыми проблемами», как он выразился, а мне было велено ждать в холле отеля, когда появится Рафферти.

Ирландец вернулся в начале двенадцатого, и мы вместе поднялись в комнату Холмса, где почти нечем было дышать от плотных клубов табачного дыма: верный признак того, что детектив всерьез размышляет над какой-то проблемой, поскольку табак всегда помогал ему сконцентрироваться.

– Пойдемте прогуляемся, – предложил Рафферти. – Мне кажется, мистер Холмс, вашим легким требуется глоток свежего воздуха. В любом случае нам скоро выезжать.

– Хорошая идея, – кивнул мой старый друг.

Идея и правда оказалась хорошей, поскольку выдался прекрасный денек, солнечный и морозный, так что прогулка нас взбодрила. Мы прошлись вдоль Бродвея мимо деревянных, а кое-где и каменных фасадов магазинов, выходивших на широкую грязную улицу. Обычно я не замечал здесь оживленного движения, но сейчас вдруг увидел множество карет и экипажей, стоявших возле лавок, и толпы людей на тротуарах.

– Суббота. Народ отправился по магазинам, – пояснил Рафферти. – По выходным все семейства, работающие на фермах, стекаются в город, тем более сегодня такая хорошая погода.

Вскоре Рафферти поведал нам, как провел утро, начав с визита в офис доктора Уильяма Бартона, окружного коронера.

– Мы с ним познакомились пару лет назад на рыбалке, – пояснил Рафферти. – Он довольно способный парень. Кроме того, я дружен с его кузеном, который держит обувную лавку в Сент-Поле, так что мы поболтали о том о сем, прежде чем перейти к делу.

– И что же добрый доктор смог сказать вам о смерти Олафа Вальгрена? – спросил Холмс дрожащим от нетерпения голосом.

– Сейчас перейду к этому, старина. Никаких особых сюрпризов. Доктор Бартон провел вскрытие вчера вечером и установил, что смерть наступила где-то между полуночью и двумя часами ночи, плюс-минус несколько минут.

– На чем основан его вывод? – поинтересовался я.

– Как обычно: трупное окоченение, синюшность, температура тела, температура воздуха, содержимое желудка. Док приехал в амбар в начале десятого, так что труп ему достался уже холодным. Он позволил мне осмотреть тело, и я не заметил ничего необычного, кроме того, что череп готов развалиться на половинки. Я такое видал только при Геттисберге[19]. В любом случае ясно, что удар был довольно сильным: так просто голову пополам не разрубишь.

– Были ли следы борьбы?

– Нет. Между прочим, доктор говорит, что убийца подошел сзади, как мы и думали. Бедняга так и не понял, что же произошло.

– Еще один вопрос, мистер Рафферти, – сказал Холмс. – Вы полностью уверены в компетентности этого доктора Бартона?

– Да, он знает, о чем говорит. Думаю, мы вполне можем взять время смерти и способ убийства из отчета дока, который он уже передал шерифу и окружному прокурору.

Мы подходили к железнодорожной станции, чтобы в начале первого сесть на поезд, идущий на восток. Холмс продолжил:

– А еще, мистер Рафферти, я полагаю, вы навели справки и о Магнусе Ларссоне. Удалось выяснить, где он находился в момент смерти Вальгрена?

– Боюсь, это загадка, – вздохнул Рафферти. – Я выяснил, что он был в «Маджестик», а не где-то еще, и несколько постоянных клиентов готовы поклясться, что мистер Ларссон пробыл там как минимум до половины первого ночи.

– Половины первого? Но, помнится, вы сами рассказывали, мистер Рафферти, что здешние питейные заведения по будням прекращают работу в одиннадцать.

Рафферти лукаво улыбнулся:

– Ну, обладая кое-каким опытом в содержании подобного рода мест, могу сказать, что время закрытия не всегда строго регулируется. Понимаете ли, закон запрещает лишь продавать алкоголь после определенного часа. Но если посетитель хочет выпить и при этом в хороших отношениях с хозяином, то может заказать три или четыре кружки непосредственно перед оговоренным в законе временем, а потом попивать в свое удовольствие, при этом заведение не закрывается, разумеется. Именно так случилось в «Маджестик» в ночь среды, и, полагаю, это для них обычное дело.

– Понятно, – протянул Холмс и добавил: – Подобную практику в Лондоне не потерпели бы. Что еще вам сообщили эти завсегдатаи?

– Ну, они, помимо прочего, клялись, что мистер Ларссон был в обычном своем состоянии опьянения, когда шатаясь вышел из бара. А если свидетели правы, то кажется маловероятным, что мистер Ларссон, пьяный вдрызг, преодолел бы в темноте дорогу до фермы Вальгрена глухой ночью и рассадил ему череп через, скажем, полтора часа. К несчастью, два парня, с которыми я беседовал, не слишком надежные свидетели, поскольку скорее всего и сами находились в изрядном подпитии.

Холмс подытожил:

– То есть у мистера Ларссона может быть алиби, а может и не быть. А хозяин заведения? С ним вы разговаривали?

– О да, я побеседовал с мистером Эриксоном, который весьма недвусмысленно дал мне понять, что не имеет привычки обсуждать своих клиентов с кем бы то ни было без повестки в суд. Неудивительно, мистер Холмс: любой нормальный хозяин знает второй закон ведения бизнеса – после того как налил по-честному, держи рот на замке и не треплись с кем ни попадя о том, что видел или слышал.

– А кто-нибудь мог видеть мистера Ларссона после того, как он покинул «Маджестик»? – спросил я у Рафферти.

– Боюсь, тут нам не повезло. Мистер Ларссон остановился в отеле под названием «Лейксайд инн». Разумеется, я решил, что его мог видеть ночной портье, но когда я разбудил его сегодня утром, чему малый не особенно обрадовался, то узнал, что у Ларссона, который живет в отеле очень давно, есть свой ключ от задней двери и он часто именно через нее входит и выходит, поскольку так ближе до его любимой таверны. Так что если мы не найдем человека, который видел, как мистер Ларссон бредет по улице, выйдя из «Маджестик», или подъезжает к гостинице на лошади или в повозке, то не сможем с уверенностью утверждать, есть у него алиби или же нет.

– А вы спросили… – начал было Холмс.

– Вы хотите узнать, есть ли у мистера Ларссона своя лошадь или повозка, да, мистер Холмс?

– Именно, – ответил сыщик, легкой улыбкой дав понять, что не обижается на Рафферти за то, что тот его перебил.

– Ответ отрицательный. А единственный прокат лошадей и колясок, который держит ваш знакомец мистер Кенсингтон, закрывается в шесть часов вечера, если только нет каких-то особых заказов. Кенсингтон сказал мне, что в среду вечером таких заказов не поступало, а это значит, что Ларссону пришлось бы одолжить или украсть лошадь, чтобы добраться до фермы Вальгрена. Мне кажется, нам не удастся навесить убийство на писателя, хотя есть вероятность его причастности – особенно если у кого-то из его друзей имеется лошадь или коляска.

– Да, это вариант, – сказал Холмс, когда мы добрались до станции. – Но, к несчастью, пока что у нас нет никаких намеков, о каком друге идет речь.

Наш план заключался в том, чтобы добраться по железной дороге до городка Сок-Сентр, расположенного в двадцати пяти милях к востоку от Александрии, а там взять обратный курс и сесть на поезд, идущий на восток, из Сент-Пола в Миннеаполис, на котором, если информация Рафферти верна, едет мистер Фегельблад. Тогда у нас будет возможность допросить фермера до его приезда в Александрию. Успех мероприятия зависел, разумеется, от того, прибудут ли оба состава по расписанию, и Холмс это прекрасно знал.

– Мистер Хилл не раз оказывал нам услуги, – заметил Холмс, пока мы ждали на станции. – Но теперь остается лишь надеяться, что он снова не подкачает, подтвердив, что его компания самая лучшая и надежная на Северо-Западе.

Джеймс Хилл нас не разочаровал, поскольку в пять минут первого, четко по расписанию, прибыл наш поезд. Мы сели и отправились в короткое путешествие до Сок-Сентра.

Пока мы мчались мимо низких лесистых холмов и волнующихся на ветру полей центральной Миннесоты, разговор, разумеется, вертелся вокруг дела о руническом камне. Холмс и Рафферти обменялись множеством идей и теорий, и меня поразило сходство их мышления, несмотря на явную разницу в стиле и темпераменте. Но более всего меня заинтересовали познания Рафферти об окружающей местности, поскольку он мог ответить на вопросы, которые до определенной степени представляли трудность даже для Холмса.

Особенные споры вызвали причины, по которым кто-либо стал утруждать себя столь изощренной подделкой (если это подделка), учитывая тот скептицизм, который находка породила во многих умах. Я сказал Рафферти:

– Предположим, что камень – дело рук фальсификатора. Неужели же он действительно верил, что сможет разбогатеть на этой подделке? Он ведь должен был знать, что артефакт встретят скептически.

– Доктор, вы задали вопрос, который грыз меня, словно мышь – кусочек сыра чеддер, – признался Рафферти. – Но, возможно, у меня есть ответ. За эти годы я познакомился с некоторыми местными шведскими фермерами. Когда смотришь впервые на этих молчаливых гигантов с их стоическими лицами, то кажется, будто это самые мрачные люди на всей земле, напрочь лишенные чувства юмора. Но, когда знакомишься с ними поближе, выясняется, что они вовсе не таковы. Вот только чувство юмора у них весьма специфическое: сухое, как песок, и тихое, как кладбище. Возможно, рунический камень – это своего рода шутка, которую решили сыграть с американцами суровые шведы.

– Не могли бы вы с этого места поподробнее, – попросил Холмс, который внимательно слушал комментарий нашего друга.

– Постараюсь, – кивнул Рафферти. – Хотя тяжело объяснить ситуацию тем, кто не знаком с этими парнями. Вы должны уяснить, что больше всего они ненавидят, когда богачи спускают огромные деньги на ветер. Самый страшный грех для здешних потомков викингов – бахвальство или возвеличивание себя. Вот почему для них так привлекателен рунический камень: для хорошего шведа нет ничего лучше, чем объегорить профессоров, денежных мешков и прочих типов, которые считают себя умнее других.

Рафферти помолчал, выглянул в окно и продолжил:

– Есть еще кое-что, что вы, друзья, должны знать. Если кто-то здесь и в курсе, что камень туфта, они никогда не признаются ни вам, ни кому бы то ни было. У них так не делается. Нет, они будут сидеть в темноте вокруг своих очагов и смеяться про себя, как безумные, вот только никто не услышит. Такие уж они, эти шведы. Они предпочтут втихомолку глумиться до последнего дня, а потом унесут секреты с собой в могилу. Можете не сомневаться.

Холмс посмотрел на Рафферти:

– Хотелось бы, чтобы вы ошибались, но, боюсь, никакой ошибки нет. В любом случае, посмотрим, удастся ли вытянуть что-нибудь полезное у мистера Фегельблада. Мне кажется, до Сок-Сентра осталось ехать пять минут.

Упомянутый городок с его широкими прямыми улицами и скромным разнообразием зданий мало чем отличался от Александрии и любого другого поселения в прериях, что нам доводилось видеть. Пока мы на станции ожидали поезда Фегельблада, прибывающего в половине первого, к нам подошел худощавый рыжеволосый паренек, который краем уха слышал наш разговор. Он поинтересовался у Холмса, не англичанин ли тот. Получив утвердительный ответ, юноша сообщил, что его зовут Гарри Льюис и он планирует стать известным писателем и путешествовать по миру[20]. Но, что еще важнее, юноша сказал, что поезд, на который мы собирались сесть, всегда опаздывает по субботам (о чем забыли упомянуть в кассе) и ждать нам придется час или даже больше. К несчастью, он оказался прав, и гудок приближающегося состава мы услышали только в начале третьего.

– Я обязательно скажу об этом мистеру Хиллу, – заявил Холмс, который с каждой минутой все больше терял терпение.

Рафферти, напротив, был совершенно спокоен и болтал с юным Гарри вплоть до прибытия поезда. Мы немедленно сели в первый пассажирский вагон и начали поиски Фегельблада. Никто из нас не видел его раньше, но «птичка» предоставила Рафферти детальное описание, и когда мы добрались до предпоследнего вагона, то сразу узнали Фегельблада. Он сидел один в начале полупустого салона и отвел глаза, когда наши взгляды встретились. Я так привык к высоким голубоглазым блондинам на улицах Александрии, что внешность Фегельблада стала для меня полной неожиданностью. Он оказался маленьким и чернявым, как жители Средиземноморья, с выдающимся носом, тонкими губами и близко посаженными карими глазами. Больше всего в этих глазах поражало отсутствие искры надежды, то есть у Фегельблада напрочь отсутствовал жизнерадостный оптимизм, свойственный большинству американцев. Одет он был в плохо сидящий синий костюм и накрахмаленную рубашку и явно чувствовал себя не в своей тарелке в подобном виде. Холмс с Рафферти заранее согласовали тактику допроса, поскольку готовились к разговору, на случай, если фермер откажется беседовать и делиться с нами информацией. По счастливому стечению обстоятельств, Фегельблад сидел один в купе, так что Рафферти и Холмс устроились напротив, а я – рядом.

– Добрый день, – сказал Рафферти в своей обычной непосредственной манере. – Вы ведь Нильс Фегельблад, живете рядом с Холандбергом, да?

Швед посмотрел на нас с подозрением; глаза его бегали туда-сюда, словно он боялся, что в любой момент на него обрушится хищная птица и унесет в небеса.

– Допустим, – наконец ответил он. – А вы кто?

– Моя фамилия Рафферти, – сказал наш друг и к моему удивлению продемонстрировал серебряный значок представителя закона, который извлек из кармана; при этом его пальто распахнулось, и я заметил, что у Рафферти с собой большой пистолет – не «мистер Стивенс», конечно, но вполне весомый. Уверен, Фегельблад тоже заметил оружие. – Специальный инспектор из Сент-Пола. Эти джентльмены, мистер Бейкер и мистер Смит, – мои помощники.

Фегельблад воспринял информацию молча, но я увидел, как его тело буквально одеревенело от страха. Через мгновение он начал подниматься с места со словами:

– Мне пора идти.

Рафферти, который обладал не только недюжинной силой, но и весьма быстрой для человека его габаритов реакцией, тут же вскочил с кресла, положил руки на плечи Фегельблада и решительно усадил испуганного шведа на место.

– Вы уйдете, когда я разрешу, и ни секундой раньше! – рявкнул Рафферти. – Иначе придется поручить вас заботам мистера Бейкера. – Он взглянул на Холмса, который скорчил угрожающую гримасу. – Уверяю, вам не понравится. Мистер Бейкер может быть очень жестоким. Говорят, однажды он выкинул подозреваемого из поезда. Где-то рядом с Дулутом, насколько я помню. Бедняга сильно пострадал при падении и умер в мучениях три дня спустя. Печально, весьма печально. А что же до мистера Смита, который сидит рядом с вами, то лучше вам не знать, на какие ужасные вещи он способен.

Я постарался выглядеть достаточно свирепым, хотя вряд ли мне удалось изобразить ту злобу, что сверкала во взгляде Холмса, или хотя бы тень жестокости в стиле Рафферти.

– Хорошо, – продолжил новоявленный инспектор, – мы втроем приятно побеседуем с вами, мистер Фегельблад, и зададим пару вопросов. Мы занимаемся расследованием смерти Олафа Вальгрена и намерены продолжать дело до тех пор, пока не найдем виновника. Мы понимаем друг друга, сэр?

Пока Рафферти разглагольствовал, в дверь рядом с нашим отсеком вошел кондуктор. Фегельблад, видимо, решил, что это его спасение, и с надеждой покосился в сторону железнодорожника. Но, похоже, Холмс и Рафферти нагнали на бедного фермера такого ужаса, что Фегельблад тут же опустил глаза и не произнес ни звука.

– Мудрое решение, – похвалил Рафферти. – А теперь, милейший, надо прояснить некоторые детали нашего дела. Для начала хотелось бы поинтересоваться: кто ваш сообщник в убийстве Олафа Вальгрена?

Услышав такой провокационный и обличительный вопрос, большинство людей начинают тут же яростно все отрицать, но скрытность Фегельблада не так легко было сломить. Без особых эмоций он ответил хриплым баритоном с сильным акцентом:

– Я не знаю, о чем вы.

– А я думаю, что знаете, мистер Фегельблад, – злобно огрызнулся Рафферти. – Давайте мыслить логически. Ваш сосед, мистер Вальгрен, убит кем-то, кто хотел заполучить найденный им рунический камень. Мы узнали, что вы собираетесь сообщить властям Александрии, что камень у вас. Следовательно, это вы убили мистера Вальгрена. Мне все ясно, какие тут сомнения?

– Я никого не убивал, – возразил швед.

– Лжец! – заорал Холмс так, что у меня по спине побежали мурашки и, боюсь, у бедного Фегельблада тоже.

– А теперь, мистер Бейкер, давайте на минуту представим, что он все же невиновен, – сказал Рафферти, и в его голосе впервые прозвучали ласковые ноты. – Может быть, мы слишком торопимся с выводами? Может, есть какое-то другое объяснение? Поглядите, на вид мистер Фегельблад кажется вполне приличным человеком, что если он никого и не убивал? Вдруг он оказался втянутым в это дело не по своей вине? Так почему бы вам, дорогой сэр, не рассказать нам, как у вас оказался рунический камень?

Фегельблад издал легкий вздох – без сомнения, то был вздох облегчения, – и я понял, что смена тона Рафферти достигла желаемого результата. Вытащив платок и вытерев лоб, на котором поблескивали капельки пота, Фегельблад с готовностью дал ответ на вопрос Рафферти, и слова его стали для нас полной неожиданностью:

– Вы должны мне поверить. Я не крал камень. Олаф был моим другом. Камень находится у меня, потому что Олаф сам его мне отдал.

Глава десятая

Всех оставил в дураках

После откровения Фегельблада Холмс и Рафферти, должно быть, почувствовали себя шахтерами, которые безуспешно долбили твердую породу и внезапно натолкнулись на главную жилу. Однако ни один из них не выдал своего ликования, и допрос продолжился.

– Так значит, вы утверждаете, что мистер Вальгрен сам отдал вам камень, – недоверчиво переспросил Рафферти, хотя я отлично понимал, что он не сомневается в правдивости слов Фегельблада. – Когда это произошло?

– В понедельник.

– В прошлый понедельник?

– Да.

– А почему он попросил вас спрятать находку?

– Он боялся.

– Чего?

– Воров.

– Он сказал, кто эти «воры»?

– Нет.

Рафферти потеребил бороду, отчего из нее посыпался ему на колени целый дождь крошек, а потом спросил:

– А мистер Вальгрен говорил, почему он внезапно испугался? Ведь монолит с рунами находился у него несколько месяцев, разве не так?

– Он не сказал.

– И вы не спросили?

– Нет.

Швед, как и предупреждал нас Рафферти, цедил слова столь же экономно, как путник, заблудившийся в пустыне, пьет по каплям воду.

– Итак, проверим, правильно ли я вас понял, – сказал Рафферти, пока Холмс продолжал злобно таращиться на Фегельблада. – В понедельник ваш сосед Олаф Вальгрен пришел к вам и заявил, что у него есть предмет потенциально огромной стоимости и он хотел бы спрятать его на территории вашей собственности, а вы между тем не задали ни единого вопроса. Звучит странно, мистер Фегельблад, но я готов услышать ваши объяснения.

– Олаф был моим другом, – произнес Фегельблад, словно это все объясняло.

– И?

– Я помогаю друзьям, если они просят, – ответил Фегельблад.

– Как мило с вашей стороны, – хмыкнул Рафферти, а потом мимоходом заметил: – Думаю, не слишком-то приятная работенка вытаскивать тяжелый камень из навозной ямы.

Это небрежное уточнение вызвало очевидный отклик у Фегельблада: рот его открылся в изумлении, словно Рафферти только что вызвал джинна.

Хитрый ирландец не преминул воспользоваться преимуществом:

– Видите, мистер Фегельблад, меня не обманешь. А теперь в последний раз спрашиваю: чего так испугался ваш сосед, что решил перевезти монолит на вашу ферму?

Фегельблад замялся, явно не зная, как ответить, а потом сообщил:

– Ну, Олаф сказал, что у него серьезные неприятности и ему надо быть осторожным.

– Какие именно неприятности?

Шведа не так легко было вытащить из его скорлупы.

– Серьезные, так он говорил. Будто за ним охотятся какие-то большие люди. – Этот ответ оказался неимоверно длинным, по лаконичным стандартам Фегельблада, и фермер, словно устав от натуги, бессильно сгорбился на скамейке.

– Думаю, вам известно больше! – рявкнул Рафферти. – Уверен, вы точно знаете, какие именно неприятности были у мистера Вальгрена. Кто эти «большие люди», о которых он говорил? Оказывал ли на него давление Магнус Ларссон? А может, кто-то еще? Почему Олаф передумал продавать камень?

Такой поток вопросов сбил с толку Фегельблада, который уставился в пол и тихонько пробормотал:

– Я не знаю. Это правда.

Рафферти резко поменял тему – эту технику Холмс и сам часто использовал во время допросов, и она себя оправдывала.

– Ваша дружба с Вальгреном заставила вас помочь ему вырезать надпись на камне? Готов поспорить, вы весело провели время!

Впервые в печальных и непроницаемых глазах шведа мелькнул гнев.

– Нет же, – сказал он с необычной силой, – все было так, как говорил Олаф. Я видел камень в дереве.

– Вы имеете в виду, в корнях?

– Ja, в корнях.

– То есть ни вы, ни Олаф, ни кто-то еще из ваших друзей не имеет отношения к подделке надписи?

– Я ничего не делал, – настойчиво твердил Фегельблад. – И не знаю ни про кого.

Рафферти снова сменил направление:

– Вы были в курсе, что мистер Вальгрен надеется продать рунический камень за круглую сумму?

– Это не мое дело.

– То есть вы утверждаете, что ничего не знаете об этом?

– Нет, я слышал… – Фегельблад явно подыскивал нужное слово, а потом выпалил по-шведски: –… skvallerhistorier!

– Сплетни, – тут же перевел Холмс.

– Звучали ли в этих сплетнях имена тех, кто конкретно заинтересован в покупке камня? – спросил Рафферти.

– Я особо не прислушивался, – пожал плечами Фегельблад, а потом повторил: – Это не мое дело.

– Разумеется нет, – вздохнул Рафферти. – Вы ничего не видите, ничего не слышите, ничего не спрашиваете, мистер Фегельблад. Я знаю парочку адвокатов в Сент-Поле, которые не прочь поставить вас за свидетельскую трибуну.

Теперь настал черед вопроса, которого все мы ждали. Глядя в упор на шведа, который начал нервно ерзать на сиденье, Рафферти произнес:

– А где именно вы спрятали камень, мистер Фегельблад?

– Шериф велел мне…

– К черту шерифа! – разразился бранью Рафферти, не дав фермеру закончить. – Здесь я задаю вопросы, и отвечать вы должны мне, и только мне, за исключением разве что мистера Бейкера и мистера Смита. А они, уверяю вас, не отличаются особым терпением. Не так ли, мистер Бейкер?

Холмс, достав из кармана маленький нож и демонстративно начав чистить им ногти, прорычал:

– Дайте мне пять минут наедине с этим червяком, и я выбью из него правду!

Фегельблад вздрогнул и шумно перевел дух. В то же время взгляд его начал блуждать, словно бы в поисках выхода из затруднительного положения. На мгновение мне показалось, что он может заартачиться, и тогда наш тщательно продуманный сценарий развалится как карточный домик, поскольку правда заключалась в том, что мы не могли удерживать фермера силой. Но, к счастью для нас, швед потерял самообладание, испугавшись того, что может сделать с ним Холмс, если он не ответит на вопрос Рафферти, и признался:

– Камень спрятан в лесу за моим домом. Мы с шерифом отправимся туда и выкопаем. Он так сказал.

– И когда вы планировали произвести изъятие? – спросил Рафферти.

– Сегодня, как только я вернусь в Александрию. Шериф встретит меня на станции.

Рафферти откинулся на спинку скамейки и сказал:

– Что ж, вы очень помогли следствию, мистер Фегельблад, очень. Спасибо вам за содействие. Уверен, мои чувства разделяют и мистер Бейкер с мистером Смитом.

Затем он немного помолчал и снова взглянул на фермера в упор:

– Есть еще кое-что, что вы должны для нас сделать, мистер Фегельблад. Никому, ни одной живой душе не говорите о нашем разговоре. Ясно?

– Да.

– Это ради вас самого. Если мы выясним, что вы треплете языком, то мистер Бейкер в особенности рассердится, и вам лучше не знать, что тогда будет. Я как-то раз видел, что стало с парнем в аналогичной ситуации. Ужасное зрелище. Все тело по кусочкам собрать так и не удалось – ну, по крайней мере, так мне сказали.

Завершив беседу последней абсурдной угрозой, Рафферти поднялся с места; его примеру последовали и мы с Холмсом.

– Доброго дня, сэр, – бросил фермеру Рафферти, когда мы уже вышли в тамбур. – И не забудьте мой последний совет.

Как только мы перешли в следующий вагон и нашли свободные места, я высказал терзающую меня мысль:

– Возможно, это прозвучит странно, но знаем ли мы наверняка, что мистер Фегельблад был в Миннеаполисе в ночь убийства? Парень показался мне подозрительным, и я не смог удержаться от ощущения, что его немногословность – не более чем спектакль.

– Вы задали очень хороший вопрос, доктор, – сказал Рафферти. – Мистер Холмс и я размышляли над тем же самым, поэтому я утром навел кое-какие справки и выяснил, что алиби у шведа крепче корабельной брони. Я позволил себе наглость позвонить его матери в Миннеаполис. Если только пожилая леди не интриганка уровня Лукреции Борджиа и не бесстыжая лгунья до мозга костей, то можно с уверенностью утверждать, что ее сын в момент смерти Вальгрена гостил у нее в Миннеаполисе.

Рафферти вытащил сигару, обрезал кончик и поднес к ней спичку со словами:

– Кроме того, по моему скромному мнению, мы сыграли с мистером Фегельбладом чудесную шутку. Вы были на высоте, мистер Холмс, вам удалось убедительно изобразить злодея со стальным взглядом. Думаю, вы напугали беднягу до полусмерти.

– Именно таким был мой план, – поклонился Холмс. – Но вы тоже были весьма правдоподобны, мистер Рафферти. Кстати, где вы раздобыли значок, которым размахивали у него перед носом?

Рафферти хихикнул:

– Я думал, вы поняли. Я же специальный агент, уполномоченный самим мистером Фрэнком Вулвортом[21]. Эта вещица стоила каждого из пяти центов, которые я за нее заплатил.

Мы приехали в Александрию около трех часов и из окна вагона проследили, как Фегельблад вылезает из поезда и попадает прямиком под опеку шерифа Бема. Они тут же покинули станцию, после чего мы тоже вышли на платформу.

– Вы думаете, они сразу поедут на ферму Фегельблада? – спросил я у Холмса.

– Сомневаюсь, Уотсон. Думаю, мистер Бем захочет побеседовать с нашим шведским другом, прежде чем отправиться за камнем. Вы согласны, мистер Рафферти?

Рафферти кивнул со словами:

– Очень даже вероятно. Скорее всего, они будут разговаривать в офисе шерифа в суде. Но если что, я прослежу за ними. Кроме того, нам понадобится экипаж, если они поедут-таки на ферму. Об этом я позабочусь.

– Отличная идея, – похвалил Холмс. – Мы с доктором Уотсоном скоро подойдем. Для начала я хочу проверить, нет ли сообщений от мистера Вулдриджа из Чикаго.

К радости моего спутника, сообщение было. Понимая, что нас сложно будет застать по телефону в течение дня, Холмс попросил чикагского детектива прислать всю дополнительную информацию, особенно касательно мистера Комстока, телеграфом. Сообщение Вулдриджа составляло десять страниц. Холмс читал их с обычной стремительностью, то и дело останавливаясь, чтобы издать громкое «Ха!» – верный знак, что в тексте нашлась ценная информация. Покончив с чтением, Холмс передал бумаги мне, и я понял, почему сообщение вызвало такую бурную реакцию у моего друга.

Телеграмма Вулдриджа почти целиком посвящалась покойному Фрэнку Комстоку. Мы узнали, что Комсток, как и предположил Джеймс Хилл ранее, был отпетым спекулянтом на товарной бирже, без остановки покупая и продавая в больших количествах пшеницу, кукурузу и другие зерновые. На какое-то время он разбогател, однако за несколько месяцев до смерти Комсток потерял очень много денег, так что после него остались многотысячные долги, если верить Вулдриджу. Детектив также сообщил, что Фрэнк имел привычку хотя бы раз в месяц приезжать в Чикаго и баловать себя удовольствиями, которые предлагали самые дорогие ночные бабочки. На одной из них, продолжал Вулдридж, он впоследствии женился. Детектив даже раскопал свидетельство о заключении брака, где значилось, что пара поженилась в июле 1898 года и церемонию совершал мировой судья Чикаго.

– Что ж, – сказал Холмс, засовывая телеграмму в карман пальто, – сдается мне, что мы ответили как минимум на один из волновавших нас вопросов: если Фрэнк Комсток и правда успел поиздержаться перед смертью, то становится ясно, почему его жена хочет заполучить рунический камень. Она отчаянно нуждается в деньгах. Должно быть, долги настолько велики, что, даже распродав все земельные угодья, она не сможет их покрыть.

– Учитывая прошлое дамочки, не понимаю, почему бы ей снова не исчезнуть после смерти мужа, – сказал я. – Можно начать новую жизнь где-то еще.

Холмс кивнул:

– Отличное наблюдение, мой дорогой Уотсон. Мне надо подумать над этим, а пока что давайте отыщем мистера Рафферти.

Окружной суд Дугласа находился посреди площади в обрамлении невысоких тощих деревьев и представлял собой мрачную глыбу гранита, над которой возвышалась кривоватая башня, венчающая две глубокие арки. Вся эта конструкция производила впечатление весомой, словно бы строители верили, что торжество закона можно провести в жизнь в здешней глуши лишь в форме архитектурного завоевания. Но когда мы с Холмсом подошли к этому довольно устрашающему зданию, то с удивлением увидели целую толпу народу, человек сто; кто-то бродил по площади, а другие сидели в экипажах, припаркованных на прилегающих улицах.

Я не заметил ни ораторов, ни музыкантов, ни каких-то других увеселений на площади, поэтому цель этого неожиданного сборища осталась для меня загадкой. Холмс тоже казался озадаченным, но его лицо просветлело, когда он увидел Рафферти, только что выпрыгнувшего из повозки, которой управлял наш верный помощник Джордж Кенсингтон.

– Добро пожаловать, джентльмены, на великий праздник рунического камня, – объявил ирландец, когда мы подошли. – Главное событие сезона, судя по всему.

– Боюсь, вам придется рассказать подробнее, мистер Рафферти, – заметил Холмс, поприветствовав Кенсингтона кивком. – По какому случаю праздник, о котором вы говорите?

– Возвращение рунического камня, мистер Холмс. То, чего все ждали. В таких маленьких городках слухи разносятся быстро. Все хотят присутствовать, когда достославный артефакт извлекут наконец из земли.

– Чудесно, – бросил Холмс, и его голос сочился отвращением, как свеча – горячим воском. – Право слово, мистер Рафферти, неужели всем этим людям нечем заняться? Совершили бы что-нибудь полезное – пошли бы посадили кукурузу или что там положено делать в это время года?

– Да ладно вам, мистер Холмс, вы же должны понимать, что многие из них преодолели полмира, чтобы зарабатывать здесь на жизнь тяжелым трудом. Всё их существование – труд и боль, и удовольствия у них самые примитивные. А тут такое событие, полное загадки и волнения, – это мощный стимул для их истомившихся душ.

– Я не совсем вас понимаю, – признался я.

– Я имею в виду, что лучше всего о своих проблемах человека заставляют забыть чужие. Вот почему люди обожают читать об убийствах и прочих злодеяниях, которые описываете вы, доктор, и ваши коллеги по цеху. Не только нездоровое любопытство заставляет ваших читателей листать страницы, нет, они делают это ради облегчения – облегчения, что все эти ужасы приключились с кем-то еще.

Холмс отреагировал на эту любопытную речь лишь улыбкой:

– Я рад, что вы не стали врачом, мистер Рафферти, а иначе, боюсь, всему миру пришлось бы страдать, чтобы ваши пациенты хорошо себя чувствовали.

Я решил, что это достойный ответ; Рафферти, видимо, тоже, поскольку он в шутку отдал честь Холмсу. К нашей беседе подключился Кенсингтон, который указал на красивое ландо[22], запряженное вороными конями, которое только что подъехало и стало частью собрания различных средств передвижения, припаркованных у здания суда.

– Это вроде экипаж Комстока, – сказал Кенсингтон. – Но кучера не узнаю.

– Наверное, это мистер Билли Свифт, – решил Холмс, разглядывая экипаж на противоположной стороне площади. – Можно описать его как слугу, которого леди использует для разных целей. Я не вижу саму миссис Комсток, но она должна быть внутри. Уверен, она ни при каких обстоятельствах не пропустит подобное событие.

Заинтригованный появлением нашей старой знакомой, Холмс начал внимательно осматривать толпу и вскоре приметил и Магнуса Ларссона, который сидел в потрепанном фаэтоне рядом с каким-то господином.

– Что за джентльмен с мистером Ларссоном? – поинтересовался Холмс у Кенсингтона.

– О, это Эйнар Блеген. Вы с ним не знакомы?

– Нет, – покачал головой мой друг, с интересом разглядывая пухлого седого господина рядом с Ларссоном, – но намерен вскоре исправить эту оплошность. Впрочем, можно сделать это и сию минуту.

Холмс направился было к фаэтону, и тут из арки, скорее напоминающей туннель, внезапно появились шериф Густав Бем и Нильс Фегельблад и поспешили к ожидавшему их экипажу. Толпа отреагировала на их появление громким гулом, но никто не попытался подойти, пока парочка пересекала площадь и садилась в повозку. Не обращая внимания на собравшихся, шериф взял поводья, и лошади по его команде пришли в движение.

Это стало сигналом для остальных кучеров. Через какую-то пару минут за экипажем Бема и Фегельблада сформировалась своеобразная импровизированная процессия. Разумеется, у Холмса не оставалось другого выбора, кроме как последовать за толпой, так что мы уселись вместе с Рафферти в четырехместный экипаж Кенсингтона и оказались где-то ближе к центру нестройной колонны из пятнадцати колясок.

– Уму непостижимо, чтобы шериф позволил подобный спектакль, – буркнул Холмс, который, видимо, считал, что только мы будем участвовать в мероприятии (помимо шерифа и Фегельблада, разумеется).

Как он сам планировал замаскировать свое участие в подобном кулуарном собрании, я не понимал, но это вряд ли теперь имело значение.

Кенсингтон, как оказалось, мог ответить на претензию Холмса:

– У Гуса не было другого выбора. Когда просочился слух, что Нильс возвращается, чтобы выкопать рунический камень, все большие шишки города захотели увидеть великое событие своими глазами. В первых двух экипажах едут окружные чиновники, а ведь именно они подписывают Гусу чеки.

– А почему бы им не поприсутствовать? – весело спросил Рафферти, причем ему самому происходящее явно доставляло удовольствие. – Такой чудесный день. Ни облачка! Самое то для поездки за город.

– Ну-ну, – хмыкнул Холмс, откинувшись на сиденье и надвинув шляпу на глаза. – Разбудите меня, когда прибудем.

Как только мы добрались до края города, повозки повернули на юг и двинулись по той же дороге, по которой мы с Холмсом ездили на ферму Олафа Вальгрена после приезда в Александрию. День и правда выдался приятный, и мили пути мы преодолевали без особых усилий. Холмс был не в настроении разговаривать, зато Рафферти жаждал заполнить паузу и потчевал меня продолжением историй о своем житье-бытье на Диком Западе. Всегда сложно было определить, основаны ли истории Рафферти на фактах или же это всего лишь пример приукрашивания действительности. Рассказ о том, как Шэд весь день расстреливал гремучих змей с Бедовой Джейн[23], не показался мне совсем уж неправдоподобным, но я не готов был поверить, что наш друг одним только взглядом привел в замешательство самого Дикого Билла Хикока в салуне Дедвуда за неделю до печально известной гибели стрелка[24]. Однако истории были очень увлекательными, и я даже не заметил, как мы добрались до фермы Фегельблада. Территория выглядела такой же запущенной, как и у соседа, хотя чуть в лучшем состоянии. Вместо дома имелась времянка, к которой притулились тут и там односкатные пристройки – некоторые из них, казалось, и вовсе были из картона. Однако выкрашенный в красный цвет амбар находился в более сносном состоянии, как и несколько маленьких строений вокруг него, да и инструменты, лежавшие на виду, годились к работе.

Я разбудил Холмса, когда мы въехали во двор. Экипаж шерифа и Фегельблада уже остановился перед амбаром. Фегельблад зашел внутрь и через несколько минут вернулся с лопатой на длинной рукоятке. К этому моменту остальные повозки и кареты тоже припарковались, где смогли, и выгрузили нетерпеливых пассажиров.

Когда все собрались во дворе, Бем произнес короткую и неприветливую речь:

– Скажу только один раз, так что вам лучше послушать. Держитесь поодаль и не шумите, пока мистер Фегельблад станет выкапывать камень. После этого вы будете делать только то, что я велю, ни больше ни меньше. Моя бы воля, я отправил бы вас по домам заниматься своими делами, но у некоторых… – он оглянулся на высокого бородатого мужчину, видимо представителя окружных чиновников, – другое мнение на этот счет… Вам ясно?

В группе было около тридцати человек, все они с серьезным видом закивали, словно собирались стать свидетелями сакрального ритуала. Бем обратился к Фегельбладу:

– Ладно, показывайте, где камень, да побыстрее.

– Сюда. – Фермер повел нас вокруг дома к полоске леса, служившей естественной защитой от зимних ветров.

Через рощу вела лишь узкая тропинка, и мы двигались гуськом, пока не дошли до небольшого деревца с отметиной на стволе.

– Теперь поворот, – донесся до меня голос Фегельблада.

Мы последовали за ним прямо в заросли, но это не составляло особого труда, поскольку листва в это время года отсутствовала. Всего в двадцати ярдах от тропинки Фегельблад остановился и показал на необычный дуб, две нижние ветви которого торчали почти горизонтально к стволу, а потом поворачивали вверх под углом чуть ли не в девяносто градусов, благодаря чему дерево напоминало сигнальщика, который стоит с поднятыми руками.

– Подходящая отметка для закопанного сокровища, – одобрил Холмс, пока мы все рассредоточились, образовав неровную окружность вокруг дуба.

Теперь Фегельблад подошел к точке прямо под тем местом, где одна из ветвей устремлялась в небо. Землю под деревом укрывал толстый влажный ковер из листьев с прошлой осени. Фегельблад быстро разгреб листву лопатой, обнажая грунт. Я никогда не участвовал в поисках сокровищ, но явственно ощутил, как по толпе прокатились волнение и предвкушение. Люди жадно следили за каждым движением Фегельблада.

В любую минуту я ожидал услышать лязг металла о камень и наконец увидеть загадочный предмет, из-за которого мы с Холмсом проделали весь этот путь. Пока Фегельблад продолжал копать землю, все инстинктивно подались вперед, чтобы первыми увидеть знаменитый артефакт.

Затем я начал понимать, что дело неладно, поскольку с каждым разом лицо Фегельблада становилось все бледнее. Он начал рыть землю как бешеный, словно пытался спасти погребенного живьем. Наконец лопата обо что-то стукнулась, однако по звуку было не похоже, что это камень. Фегельблад отбросил лопату, сунул руку в дыру и вытащил небольшой кусок деревянной доски, не более фута в ширину, весь покрытый мокрой грязью. С ужасом и недоверием Фегельблад вытер комья земли, и тогда сквозь разводы проступили знакомые угловатые символы – руны, вырезанные на доске.

Фегельблад изучал странный предмет пару минут, а потом выдохнул:

– Боже, камень исчез!

По толпе прокатился ропот. Холмс вышел вперед и оглядел надпись на деревяшке, которую Фегельблад держал в трясущихся руках.

– Можете прочесть?

– О да. Если не ошибаюсь, то послание очень простое: «Всех оставил в дураках».

Глава одиннадцатая

Отдай мне пистолет

Мы не успели переварить этот сюрприз, как Магнус Ларссон, стоявший рядом с Холмсом, выхватил кусок дерева из рук Фегельблада. Он пробежал глазами надпись, нахмурился, потом сломал доску пополам и со злостью швырнул оземь. Особенно напоминавший сейчас древнего викинга, который готов броситься грабить и мародерствовать, писатель смачно выругался, а потом напустился на Холмса.

– Это ваших рук дело? – проревел он, напирая на моего друга, который даже не поморщился.

Шериф Бем, стоявший в паре футов, даже не попытался воспрепятствовать Ларссону; вместо этого он, казалось, полностью погрузился в спектакль, который разворачивался на наших глазах. Хотя я чувствовал идущий от Ларссона запах алкоголя, но на ногах тот держался твердо и говорил без запинки, а значит, был не настолько пьян, как в тот вечер в «Маджестик».

– Вы во всем виноваты! – с нескрываемой ненавистью заорал писатель.

– Почему вы так думаете, сэр? – невозмутимо ответил Холмс, а Рафферти встал позади Ларссона – «на тот случай, если этот джентльмен пустит в ход кулаки», как ирландец объяснил позже.

Стоя вплотную к Холмсу и фактически дыша ему в лицо, Ларссон заговорил так громко, что толпа слышала каждое слово:

– Я думаю, что вы паршивый лжец, вот что я думаю. Я никогда не забуду, какую шутку вы сыграли со мной прошлым вечером. Теперь я раскусил вас, и я во всеоружии. Так что берегитесь!

– Вы мне угрожаете? – поднял бровь великий сыщик. – Если так, то вам самому стоит поберечься.

– Я могу угрожать вам сколько моей душе угодно! – заорал Ларссон. – Но камень мой, и я его себе верну!

Холмс все так же спокойно ответил:

– Интересно, с чего вы решили, что камень ваш, мистер Ларссон, если общеизвестно, что он принадлежит покойном мистеру Олафу Вальгрену.

– Он мой! – повторил Ларссон еще громче. – Я честно купил его у этого пройдохи, и если вы и этот идиот Фегельблад думаете…

Почему-то именно теперь шериф Бем наконец решил вмешаться: он схватил Ларссона за руку и начал оттаскивать от Холмса.

– Отпустите! – рявкнул писатель, вырываясь из рук шерифа, и обернулся к толпе. – Я не знаю, кто из вас, воры, стащил камень, но я найду виновника! Слышите?

– Хватит, – сказал Бем, который встал перед Ларссоном. – Идите лучше домой, Магнус.

– Пошел вон. Я еще не… – начал Ларссон, но его слова прервала пощечина, которую шериф влепил так быстро, что мы даже не поняли, что происходит.

– Я дважды повторять не буду, – произнес Бем тихим, но безошибочно узнаваемым тоном, готовый подтвердить свои слова делом.

Должно быть, Ларссон тоже понял это, поскольку внезапно отшатнулся от Холмса, как пес, которого резко дернули за поводок, а потом без единого слова двинулся через перепуганную толпу.

– Ладно, представление окончено, – объявил Бем. – Можете расходиться по домами, тут больше не на что смотреть. – Потом кивнул Фегельбладу. – А вы следуйте со мной. Немедленно.

Толпа начала рассеиваться. Я заметил Мэри Комсток и ее молодого «компаньона», которые, должно быть, стояли в самом заднем ряду. Они вернулись на тропинку, ведущую к ферме, и исчезли из виду; я даже не успел предупредить Холмса.

– Мы поговорим с миссис Комсток в свое время, – успокоил меня мой добрый друг. – Сейчас мне интереснее побеседовать с Эйнаром Блегеном. Посмотрим, может, мы успеем перехватить его, пока он не уехал.

– Поскольку он прибыл сюда с Магнусом Ларссоном, то вряд ли захочет разговаривать с нами, – с сомнением заметил Рафферти.

– Я согласен, мистер Рафферти. Вот я и подумал: а не сможете ли вы оказать мне небольшую услугу?

Холмс за несколько секунд объяснил свой план, и Рафферти с готовностью вызвался помочь. Мы вышли из рощи и вернулись на двор фермы, где были припаркованы экипажи и коляски. Та, что привезла Ларссона и Блегена, ехала в самом хвосте очереди, а потому могла выбыть одной из первых. Блеген как раз садился в экипаж, Ларссон готов был последовать за ним, и тут Рафферти, который обогнал нас, перехватил писателя. Хотя мы и не слышали слов Шэда, я знал, что Холмс велел Рафферти сказать Ларссону, будто шериф хочет поговорить с ним немедленно и с глазу на глаз.

Рафферти, как мы хорошо знали, принадлежал к тому типу людей, которые умеют настоять на своем, особенно если, как он это называл, «слегка приукрасить действительность».

Рафферти удалось-таки убедить Ларссона, что тот должен вернуться и отыскать шерифа. По пути писатель прошел мимо нас и злобно посмотрел на Холмса. Когда он удалился, мы подошли к Блегену, с которым Рафферти уже вступил в беседу. Блеген был довольно тучным человеком около пятидесяти пяти лет от роду, с большой круглой головой, с одутловатыми щеками, совиными светло-карими глазами, слабовольным покатым подбородком и седыми волосами, которые он зачесывал назад в тщетной попытке скрыть огромную лысину. Одет он был в темно-серое пальто и поношенные ботинки; руки в вязаных перчатках сжимали поводья.

Вся внешность священника производила впечатление какой-то неряшливости – дырки в перчатках, потертые рукава пальто. Блеген напомнил мне старое здание, переживающее не лучшие времена. Но он сидел на повозке, гордо выпрямившись, словно безупречная осанка могла как-то защитить его от крушения жизни. При нашем приближении священник занервничал.

– Ах, мистер Блеген, я так ждал встречи с вами, – сказал Холмс, который представил нас, по обыкновению, как экспертов из Британского музея, исследующих рунический камень на подлинность. – Очень рад знакомству. Я так понимаю, вы уже поболтали с нашим другом Рафферти.

– Да, и я тоже рад знакомству, заверяю вас, – произнес Блеген пронзительным голосом, теребя вожжи.

Не теряя зря времени, Холмс перешел к делу:

– Как я понимаю, вы местный эксперт по руническому письму.

– Ну, не то чтобы. Это просто хобби.

– Уверен, чуть больше, чем просто хобби: насколько я понимаю, вы первым дали точный перевод рун с артефакта.

– Ерунда. Я сделал что мог. Уверен, что есть переводы и получше. – Произнося эту реплику, Блеген старательно избегал глядеть на кого-нибудь из нас, а голос его нервно дрожал. – Мне правда пора.

– Вы ничего не забыли? – спросил Холмс.

– Не думаю.

– Разве вы приехали не вместе с мистером Ларссоном?

– Ах да, как же я мог забыть! – Блеген слабо улыбнулся. – Надо подождать его.

– А пока вы ждете, может быть, расскажете немного о несчастном Олафе Вальгрене? Вы хорошо его знали до того, как вплотную занялись руническим камнем?

– Да, знал. Но мы просто приятели, понимаете, а вовсе не близкие друзья. Не хотелось бы вводить вас в заблуждение.

– Разумеется, – дружелюбно сказал Холмс. – Но, помнится, кто-то говорил, что вы будете произносить речь на похоронах мистера Вальгрена. Из чего я сделал вывод, что вы были не просто приятелями.

Блеген нервно заерзал и теперь уже не мог даже толком ответить.

– Ну, мы были друзьями, но не то чтобы… меня просто попросили произнести пару слов, вот и всё, а я, конечно же…

– А вы согласились, – перебил его Холмс с улыбкой. – Я понимаю. То есть вы хотите сказать, что причиной стала ваша известность как специалиста по рунам, а не особая дружба с мистером Вальгреном. Верно?

– Именно. Как я и говорил, мы не были особенно близки.

– Понятно, – протянул Холмс весьма скептически. – Очень хорошо. Тогда скажите мне, сэр, вы считаете камень подлинным? Или же все-таки некий специалист, хорошо знающий рунический алфавит, – вот хотя бы вроде вас – подделал его?

Завуалированное обвинение вызвало у священника волну протеста. Руки начали заметно дрожать, а я еще отметил нервный тик.

– В любом случае, я не могу ничего утверждать, – наконец ответил Блеген. – Это должны решать такие эксперты, как вы. Я ничего об этом не знаю.

– Но разве вы не согласны, что некто, разбирающийся в рунах, мог подделать артефакт?

Снова дрожь и нервный тик. Потом Блеген опять пролепетал:

– Не могу ответить. Я в таком не разбираюсь.

– Ох, – Рафферти впервые подал голос, – на нас надвигаются неприятности.

Я обернулся и увидел Бема, который шел к нам вместе с Ларссоном. Шериф обратился к Блегену:

– Все, Эйнар, уезжайте, и Магнуса забирайте. И я не хочу, чтобы вы когда-либо еще разговаривали с кем-то из этих персонажей. – Под «персонажами» он явно имел в виду Холмса, Рафферти и меня. – Понятно?

– Разумеется, – закивал Блеген. – Разумеется.

– А я хочу… – начал было Ларссон.

– Хватит, – перебил его Бем, грубо подталкивая Ларссона к экипажу. – Заткнитесь и полезайте в коляску!

Ларссон зыркнул на шерифа, но сдержался и сел рядом с Блегеном, который натянул вожжи и немедленно уехал, не удостоив нас более ни единым взглядом.

Бем сделал шаг назад, упер руки в боки и оглядел на нас так, будто мы были самыми паршивыми овцами в его стаде, а затем сосредоточил свое внимание на Холмсе:

– Вы выглядите сегодня куда лучше, чем Магнус Ларссон. Почему же?

Странное замечание даже Холмса сбило с толку:

– Боюсь, я не понимаю вашего вопроса, шериф.

– Позвольте объяснить. Я слышал о вашем маленьком спектакле в «Маджестик». Весь город об этом говорит. Я хочу сказать, что вы неплохо выглядите для человека, который вчера напился до полусмерти.

– Я всегда быстро восстанавливаюсь.

– Возможно. Но портье отеля «Дуглас-хаус» сообщил, что, когда вы вернулись вчера, то выглядели совершенно нормально. Удивительно, не находите?

– Жизнь полна загадок.

– Вот тут я с вами согласен. Например, одна из загадок – кто вы такие на самом деле. Я размышлял над этим, но, знаете ли, ответ меня не особо беспокоит. Хотите знать почему?

– Был бы рад, шериф.

– Я так и думал. Меня не беспокоит ответ, поскольку вы трое… – он обвел взглядом нашу компанию, – …пустое место. Вы вне игры. Конец. Это значит, что отныне вы не суетесь в мое дело. Не допрашиваете свидетелей по всему городу. Не ездите на ферму к Олафу Вальгрену или на другие места преступления. Короче говоря, вы никоим образом не доставляете мне неприятностей и не вмешиваетесь в расследование. В противном случае вы окажетесь за решеткой, а то и хуже. Я ясно выразился?

– Более чем, – кивнул Холмс. – Но могу я поинтересоваться: а что такого страшного в нашем присутствии? В конце концов, мы стремимся к одной и той же цели, как мне кажется.

Бем сделал шаг к Холмсу, окинул сыщика взглядом с ног до головы, как сержант новобранца, и сказал:

– Слушайте, кто бы вы ни были, и слушайте внимательно. Я самозванцев распознаю с первого взгляда. Я еще не раскусил, что за игру вы ведете, но непременно докопаюсь до истины, и тогда вам лучше не попадаться мне на глаза. Это все, что я хотел сказать… – шериф на секунду замолк, а потом добавил: –…вам.

Потом он резко повернулся к Рафферти, стоявшему рядом с Холмсом:

– Я вижу по выпуклости на пальто, что у вас пистолет. Я не люблю людей, которые тайком носят оружие в моем округе. Так что вы сейчас же отдадите его мне, да?

Я тут же приготовился к худшему. Мы с Холмсом знали, что Рафферти с его бешеным темпераментом еще и совершенно бесстрашен – опасное сочетание.

Холмс тоже мгновенно распознал опасность и сказал:

– Не думаю, что в этом есть необходимость, шериф. Мистер Рафферти…

– Мистер Рафферти может сам за себя заступиться, – проревел ирландец. – Попрошу вас помолчать, мистер Бейкер, поскольку это мое дело, и только мое. – С презрением оглядев шерифа, Рафферти продолжил: – Хорошо, мистер Бем, давайте поболтаем. Да, сэр, у меня есть пистолет. И вы правы, он заряжен, но иначе зачем вообще пистолет? Однако вы ошибаетесь, думая, что я вам его отдам. Тут вы чертовски ошибаетесь.

Я понял, что мы с Холмсом не сможем разрешить ситуацию, если шериф и дальше будет требовать сдать оружие, поскольку физически не сможем удержать ирландца. Как только у Рафферти закипает кровь – а судя по всему, он был близок к тому, – он напоминает разогнавшийся товарный поезд, и тогда лучше не попадаться ему на пути. Я надеялся только на одно: что у шерифа хватит здравого смысла отступить. К несчастью, Бем, обладавший, видимо, таким же взрывным характером, как и Рафферти, не спешил оправдывать мои надежды. Он зло посмотрел на Шэда и рявкнул:

– Отдай мне пистолет, ты, жирный ирландец, а не то я заберу его силой!

– Можешь попробовать, немчура! – процедил Рафферти.

Я ожидал, что в любую секунду могут раздаться выстрелы. Поскольку я видел, как Рафферти искусно обращается с карманным пистолетом, который прячет в рукаве, то не слишком высоко оценивал шансы шерифа. Но вместо этого я услышал сладкозвучный женский голос:

– Господа, я вам помешала? – И перед нами предстала Мэри Комсток, невесть откуда неожиданно подошедшая к нам.

То ли успокаивающее журчание голоса миссис Комсток так повлияло на шерифа, то ли уже само присутствие женщины, но Бему расхотелось драться. Медленно отойдя от Рафферти, он снял шляпу, приветствуя даму, со словами:

– Мы просто обсуждаем тут кое-что, миссис Комсток, но сейчас уже закончили. Пока что.

– Да, закончили, – сказал Холмс, глядя на Рафферти, а потом добавил: – Как всегда, рад вас видеть, миссис Комсток.

– Взаимно, мистер Бейкер, – промурлыкала красавица, делая особое ударение на вымышленном имени. – В любом случае я хотела бы поговорить пару минут с шерифом. Как вы можете представить, я обеспокоена исчезновением рунического камня. Надеюсь, мистер Бем, вы расскажете мне, как намерены продолжить свое расследование. Как вы знаете, мой дорогой супруг очень хотел приобрести этот камень. Однако, боюсь, мне так и не удастся завершить начинание покойного мужа.

Бем, который точно так же не мог устоять перед чарами леди, как и любой другой мужчина, сказал, что был бы счастлив пообщаться с миссис Комсток, оговорив, впрочем, что, разумеется, не сможет открыть никаких деталей расследования.

– Я понимаю, – сказала она нежным голосом. – Мне лишь хотелось узнать, есть ли какая-то надежда. А теперь прошу извинить нас, джентльмены, я украду у вас шерифа, чтобы мы могли поговорить.

Как только миссис Комсток с шерифом ушли, Холмс проворчал Рафферти:

– Что ж, сэр, вижу, ваш талант нарываться на неприятности ни на йоту не уменьшился с тех пор, как мы вместе расследовали дело в Сент-Поле. Но мне хотелось бы, чтобы вы проявляли благоразумие. Перестрелка с шерифом вряд ли пошла бы на пользу расследованию.

– Виновен по всем статьям, – глупо ухмыльнулся Рафферти. – Но это вопрос чести, мистер Холмс: я ни за что не расстанусь с пистолетом и не отдам его ни проныре Бему, ни еще кому другому. Это правило Первого добровольческого полка Миннесоты и мое тоже.

– Ну, – сухо сказал Холмс, – думаю, вы преуспели в своем упрямстве. Что до шерифа, то, по крайней мере, из этой стычки можно сделать один полезный вывод: очевидно, что Бем в курсе, кто я такой, и мне было бы очень интересно, как именно он узнал.

Смеркалось, и я ожидал, учитывая происшествия этого волнительного дня, что мы тут же вернемся в Александрию, однако Холмс не собирался уезжать. Хотя вокруг сгущалась темнота, он настоял на том, чтобы вернуться в рощу и осмотреть двор фермы в поисках улик, которые помогли бы объяснить исчезновение камня с места хранения.

– То есть вы поверили, что мистер Фегельблад невиновен, – заметил Рафферти.

– Да, – кивнул Холмс, но больше ничего объяснять не стал.

– А что мы ищем? – поинтересовался я.

– Мы ищем улики, – отозвался Рафферти, к которому вернулась привычная веселость. – Разумеется, то, что мы понятия не имеем, какими могут быть эти улики, несколько замедлит поиски, но не сильно, да, мистер Холмс?

– Как скажете, мистер Рафферти. А теперь пойдемте, надо управиться до темноты.

Как и все необычные люди, Холмс верил в удачу, поэтому для него любая находка служила не чистой случайностью, а скорее доказательством того, что бесконечный хаос мира вновь поддался его превосходному интеллекту и несгибаемой воле. Так и случилось: уже совсем стемнело, сильный ветер налетел с севера и трепал ветки деревьев в роще рядом с домом Нильса Фегельблада, когда Холмс нашел-таки улику, которую искал.

Это был фрагмент гнутого стекла с выпуклыми буквами, который сыщик подобрал возле тропинки, ведущей в рощу. В тусклом свете Холмс продемонстрировал осколок Рафферти и мне и спросил, что мы думаем.

Рафферти, который, как и Холмс, был наделен необычно острым зрением, изучил стекло.

– Ну, я могу различить две буквы – одна вроде «С», а вторая «Г» – и начало третьей. Не берусь утверждать наверняка, но это скорее всего часть фонаря.

– И я так думаю, – сказал Холмс. – Если мы правы, то стоит понять, какого именно.

– Без шансов, мистер Холмс, – заявил Рафферти. – Почти у всех есть фонари.

– Тогда давайте надеяться, что это часть какого-то необычного фонаря, – предложил Холмс, убирая стекляшку в карман. – В любом случае, пока что это лучшее, что у нас есть. Но улика забавная, поскольку вряд ли ожидаешь найти осколок фонаря на краю леса, ведь сюда редко захаживают по ночам.

– Кстати о ночи. Нам бы лучше вернуться, – забеспокоился Рафферти, – а то мистер Кенсингтон решит, что нас поглотила темнота.

На обратном пути пришлось поторопиться, поскольку температура резко упала, как только стемнело и на небе зажглись во всем своем величии звезды. Хотя я хотел подремать в тишине, Холмс, который сел впереди рядом с Кенсингтоном, вскоре принялся расспрашивать спутника обо всем, что ему известно об Эйнаре Блегене.

Кенсингтон, который был не только очень терпеливым, но и знал почти всех в округе, с радостью согласился ответить на вопросы Холмса.

– Мы познакомились с Эйнаром вскоре после того, как он приехал в город. Это случилось около десяти лет назад, как мне кажется, когда его назначили священником в Первую шведскую церковь в Холандберге. Он мне сразу же понравился: умный мужик, интересный собеседник, что редко скажешь о большинстве местных жителей. Кроме того, он потешный. Но тут слухи поползли: дескать, пьющий, и вскоре община дала ему пинка под зад.

– Из-за пьянства? – спросил Холмс.

– Нет, думаю, не поэтому. Просто я слышал, что они решили, будто он стал безбожником. Кстати, Эйнар и сам мне признавался, что давно уже не верит в Господа.

– Не лучшее качество для христианского священника, – заметил Холмс.

– Во всяком случае, не у нас здесь, – хихикнул Кенсингтон.

– А что он делал, потеряв приход? – спросил я.

– Просто околачивался по округе, – пояснил Кенсингтон. – Ходили слуги, что после смерти родителей в Швеции он получил большое наследство и жил за счет Него. У Эйнара достаточно денег, чтобы содержать собственную лошадь и экипаж, так что не совсем уж он нищий.

– Понятно, – сказал Холмс. – Скажите, а вы обсуждали когда-нибудь руны с мистером Блегеном?

– Раз или два. Как я уже говорил, Эйнар очень умен. Не знаю, можно ли назвать его экспертом по этому вопросу, но точно могу сказать, что он очень интересовался камнем Олафа.

– Ведь он сделал первый перевод надписи, – заметил Холмс.

– Ну да. Я слышал, что в день, когда нашли камень, Эйнар поехал прямиком на ферму Олафа, уселся перед камнем и начал переводить. Я говорил с фермером, который видел все своими глазами, так он утверждал, что Эйнар переводил надпись «с такой легкостью, будто читал свой молитвенник».

– Очень любопытно, – пробормотал Холмс. – Блеген и Вальгрен были хорошими друзьями?

– Думаю, да, но не уверен. Я знаю, что они встречались периодически и до того, как нашелся этот камень. Но тут вообще все друг дружку знают.

– Разумеется. А вы, кстати, не в курсе, когда познакомились мистер Ларссон и мистер Блеген?

– Тут я вам не смогу помочь. Говоря по правде, я был удивлен, увидев их сегодня вместе. Но, полагаю, раз они оба увлекаются рунами, то у них есть что-то общее.

– Без сомнения, – кивнул Холмс. – Без сомнения.

Мой друг помолчал какое-то время, но на подъезде к Александрии задал вопрос о Муни Вальгрен.

– Надеюсь, что с ней все в порядке, – сказал он. – Я удивлен, мистер Кенсингтон, что девочка не приехала с вами сегодня, учитывая ее интерес к руническому камню.

– Я решил не брать ее с собой, – ответил Кенсингтон. – Сказать честно, мистер Бейкер, я немного беспокоюсь из-за нее.

– Бедняжка не заболела?

– Дело не в этом. Просто прошлым вечером кто-то пробрался в наш дом, пока нас не было. И самое интересное, больше всего взломщика интересовала комната Муни.

Глава двенадцатая

На этой ферме что-то не так

Слова Кенсингтона взволновали Холмса, он тут же захотел услышать детали. Для начала он, разумеется, поинтересовался, почему Джордж ждал сутки, чтобы сообщить нам о краже.

– Я не был уверен, что это важно, – объяснил Кенсингтон. – Тут такое случается, хоть и не часто. Но чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что целью взломщика была именно комната Муни, и мне стало страшно.

– И не без оснований, – серьезно ответил Холмс. – Ладно, сэр, а теперь давайте детали. Смотрите, ничего не упустите.

Кенсингтон сделал глубокий вдох и начал рассказ, а мы с Рафферти придвинулись поближе, чтобы уловить каждое слово. Холмс временами подбадривал Кенсингтона, и тот рассказал, как он с женой и дочкой Вальгрена поехали вчера вечером около семи часов в церковь. Целью собрания общины была в том числе и помощь в изготовлении стеганых одеял для бедных («Муни очень любит шить, поэтому нам пришлось уводить ее чуть ли не силой», – пожаловался Кенсингтон), так что они вернулись домой уже ближе к десяти. Подъезжая к дому, семья не заметила ничего подозрительного. Перед уходом они заперли парадную дверь, но задняя оставалась открытой, как обычно, поскольку одна забывчивая старушка из соседнего дома часто заходила к ним одолжить сахар, муку или другие ингредиенты для выпечки, при этом запросто брала все сама, не беспокоя хозяев. Но когда Джордж с женой вошли в дом, то сразу обнаружили, что у них побывали непрошеные гости.

– Буфет в столовой был открыт, и, похоже, кто-то забрал часть столового серебра, – рассказывал Кенсингтон. – Кроме того, на кухне были открыты несколько ящиков, но вор плохо потрудился, поскольку на кухонной полке мы держим двадцать долларов монетами, и они лежали целехоньки на своем месте. А вот комната Муни – совсем другое дело…

– Опишите точно, что конкретно вы там увидели, – велел Холмс с нотками нетерпения в голосе.

– Там все было вверх дном, – пояснил Кенсингтон. – Кто-то обыскал ящики стола и платяной шкаф; все вещи вывалили на пол. Кроме того, злодей обшарил чулан и открыл сундук с личными вещами Муни. Даже половицы поднял. Такое впечатление, что в комнате обследовали каждый дюйм пространства. Но при этом ничего не пропало!

– Тем не менее сначала вы все равно подумали, что это работа обычного вора? – скептически спросил Холмс.

– Ну, я не знаю, мистер Бейкер. Просто я подумал, что взломщик с чего-то решил, будто у нас наверху спрятана большая сумма денег. Но теперь я уже не уверен. Вы думаете, он искал что-то у Муни?

– Не исключаю, – сказал Холмс. – Впрочем, открытые шкафы и ящики на втором этаже могли быть простой попыткой скрыть подлинную цель обыска. У вас есть соображения, мистер Кенсингтон, что мог искать взломщик, для которого вы так любезно оставили открытой заднюю дверь?

– Нет. У бедняжки Муни вообще почти ничего нет, и среди ее пожитков, насколько я знаю, не водится ценностей.

– Понятно. Вы сообщили о взломе властям?

– Да. Утром я рассказал шерифу о том, что произошло, а он ответил, что пришлет своего помощника взглянуть. Но пока что никто не приезжал.

– Очевидно, что у шерифа сейчас есть другие дела, – заметил Холмс. – Кстати, ваши соседи случайно не видели или не слышали ничего необычного?

– Я спрашивал, но такое впечатление, что никто не заметил ничего из ряда вон выходящего.

Холмс подумал немного и сказал:

– Скажите, а как отреагировала на все это Муни?

– Она очень расстроилась, как вы можете себе представить. Но, поняв, что ничего не пропало, пришла в норму. Элси же вся испереживалась. Вот почему я попросил соседей последить сегодня за домом, пока я в отъезде, – так, на всякий случай.

– Мудрое решение, мистер Кенсингтон. Я бы предложил внимательнее присматривать и за Муни. Может быть, она в опасности.

– В опасности? – переспросил Кенсингтон с тревогой. – Я не понимаю. Зачем кому-то вредить Муни?

– Я не уверен, – признался Холмс, – но, боюсь, девочка знает нечто такое, из-за чего подвергается риску. Я должен снова переговорить с ней, мистер Кенсингтон, и как можно скорее, если возможно.

– Разумеется. Давайте хоть сегодня, приходите в любое время после восьми. Но вы же знаете Муни. Не уверен, что вам удастся чего-нибудь от нее добиться.

– И я не уверен, но надежда есть всегда.

Мы добрались до Александрии около семи часов. Хотя Холмс спешил уединиться в своем номере, чтобы подготовиться ко второй беседе с уклончивой Муни Вальгрен, мы с Рафферти, не евшие с самого утра, настояли на том, чтобы поужинать в ресторане отеля, и кое-как убедили Холмса присоединиться к нам. В итоге мы съели суп из брокколи, ростбиф, печеный картофель и чизкейк. За трапезой разговор вновь зашел о событиях сегодняшнего дня и планах на день завтрашний.

Холмс для начала зачитал Рафферти телеграмму от Вулдриджа, поскольку до этого не представлялось случая упомянуть о сообщении. Рафферти отреагировал на находки чикагского детектива любопытным образом:

– Мистер Комсток не первый женится на шлюхе и не последний, хотя лично мне всегда казалось, что подобные отношения заканчиваются отнюдь не так приятно, как начинаются.

– В случае с мистером Комстоком они закончились еще и очень быстро, – напомнил Холмс. – На самом деле меня очень интересует несчастный случай с этим джентльменом. Как вы думаете, вам удастся завтра навести для меня кое-какие справки, мистер Рафферти? Я не сомневаюсь, что вы знакомы с кем-то, кто связан с этим делом и хотя бы примерно знает, как там продвигается официальное расследование.

– Посмотрим, что я смогу сделать, – пообещал Рафферти, подцепляя с тарелки картофелину. – Тот случай произошел не так далеко отсюда, правильно?

– Да, так мистер Хилл сказал нам с Уотсоном. Но, боюсь, мне известны лишь самые общие детали.

– Не волнуйтесь, – сказал Рафферти. – Я раздобуду конфиденциальную информацию.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Холмс. – Тогда давайте вернемся к более насущной проблеме – к пропаже камня.

– Да уж, происшествие в роще смахивает на отличную шутку в День дурака, разве нет? – хмыкнул Рафферти. – Мы выглядели как самая большая толпа дураков на всем континенте. Вроде игры в наперстки, только вот шарик весит две сотни фунтов.

– Тут я не могу с вами спорить, мистер Рафферти, – кивнул Холмс. – Я начинаю думать, что все детали этого дела совершенно фантастические. Сам камень – то ли искусная подделка, то ли судьбоносная находка, которая изменит историю всего материка, – бросает вызов логике и здравому смыслу. А потом все эти совпадения, которые преследуют нас буквально на каждом углу. Никакому уважающему себя драматургу даже в самых страшных и бредовых фантазиях не удалось бы придумать более невероятный сюжетный ход, чем появление нашей старой соперницы из Хинкли, которая нынче носит имя Мэри Комсток. Каковы шансы, что именно она оказалась ключевым персонажем в этом деле? Теперь к этому добавилось еще и исчезновение артефакта. Должен сказать, мистер Рафферти, что если сегодня один из знаменитых местных циклонов принесет мне рунический камень прямо к порогу, то я ничуть не удивлюсь!

– Для ураганов еще слишком рано, – хмыкнул Рафферти, – так что, думаю, на этот счет можете не беспокоиться, мистер Холмс. Но я не спорю, дело и впрямь приняло очень странный оборот.

– Как бы то ни было, у нас нет выбора, кроме как двигаться вперед, несмотря на все трудности, – решительно произнес Холмс. – Насколько я понимаю, мы должны рассмотреть две версии, и в обеих есть шероховатости. Во-первых, мистер Фегельблад лгал нам все это время о камне и сегодняшняя прогулка – всего лишь вычурный ребус. Но, увольте, я не понимаю, в чем его смысл.

– И я, – кивнул Рафферти. – Загадка, чт́о мог выгадать сам мистер Фегельблад или кто-то еще, притворившись, будто знает, где спрятан камень, а потом проводив толпу народу к пустому месту. Может быть, конечно, за мрачной физиономией фермера скрывается веселый шутник, которому нравится идея одурачить весь город. Они такие, эти шведы. У них действительно странное чувство юмора.

Холмс постучал длинными пальцами по столу и сказал:

– Вы только что назвали одну из возможных причин, мистер Рафферти, и я не исключаю, что мы стали свидетелями одной из шуток в местном духе. Однако, как я уже отмечал до появления подложной доски с рунами, я склонен считать, что мистер Фегельблад говорил правду. Уж слишком он был потрясен, когда не обнаружил камня в тайнике.

– Да, – согласился Рафферти. – Если швед морочил нам голову, то я бы назвал его самым лучшим вралем после Брута, который пришел пожелать Цезарю доброго дня. Значит, как вы и говорили, мистер Холмс, остается вторая возможность: кто-то притащился ночью в рощу, выкопал камень, перевез в неизвестное место, а после себя оставил маленькое послание, чтобы посмеяться над нами. Я ломаю голову, кто это сделал и зачем. Надеюсь, у вас есть какие-то ответы.

Холмс потер глаза, потом оперся подбородком на руку со словами:

– Пока что ни единого, мистер Рафферти, и я был бы рад услышать ваши соображения.

– Признаюсь, я обдумывал одну версию, – сообщил Рафферти. – Понимаете, я начинаю думать, что у нас тут завелся свой местный лепрекон, который проделывает все эти штучки-дрючки. Возможно, даже осколок фонаря, который мистер Холмс сегодня нашел, тоже его рук дело.

Я понятия не имел, что Рафферти имел в виду, говоря о «лепреконе», но Холмс, похоже, без проблем ухватил идею. Он задумчиво протянул:

– Интересная интерпретация, мистер Рафферти. Как я понимаю, вы тоже сочли сегодняшнее происшествие злонамеренным?

– Именно, мистер Холмс. Видите ли, в этом деле есть некий джокер – персонаж, который играет только по своим правилам, а с чужими не считается. Он хитер, изворотлив и, похоже, знает обо всем, что происходит с руническим камнем, вот только ставки в этой карточной игре делает совсем иные, чем остальные участники.

– О чем вы? – спросил я.

– А вот о чем, доктор. Все имеющиеся у нас на данный момент факты указывают на то, что дело упирается в деньги. К примеру, нам известно, что некоторое количество народу – мистер Ларссон, миссис Комсток, тот парень Лунд из Чикаго и еще бог знает кто – все пытаются наложить лапу на камень, поскольку полагают, что он стоит целое состояние. Но я почему-то не уверен, что наш зловредный лепрекон заинтересован в деньгах. В этой игре в прятки им движет что-то другое. Не стану притворяться, будто знаю, кто он, или понимаю причины, по которым он совершает все эти безобразия, но готов поставить последний доллар, что этот тип не даст нам так легко найти рунический камень, это факт!

– Очень интригующая гипотеза, мистер Рафферти, – сказал Холмс. – Более чем. Правда и в том, что этот ваш лепрекон должен быть хорошо знаком с покойным мистером Вальгреном.

– С чего вы сделали такой вывод? – спросил я.

– Все просто, старина: как иначе лепрекон мистера Рафферти мог найти камень, если бы сам мистер Вальгрен не сказал ему, где спрятал находку. Разумеется, при условии, что мистер Фегельблад говорит правду.

– Но разве не могло случиться так, что мистер Вальгрен рассказал кому-то о тайнике, а вор узнал о нем уже у этого человека? – возразил я.

– Могло, – кивнул Рафферти, – но маловероятно. Насколько мы узнали, мистер Вальгрен был не из тех, кто выбалтывает свои секреты направо и налево. Нет, я думаю, мистер Холмс прав. Стоит потратить время и понять, был ли кто-то настолько близок с мистером Вальгреном, чтобы выведать, где спрятан камень. Может, это еще какой-то сосед или же друг здесь, в городе. Или это мог быть, скажем, мистер Блеген из Холандберга.

– Раз уж мы заговорили о мистере Блегене, какое впечатление он произвел на вас? – спросил я у Холмса и Рафферти. – Мне он показался очень нервным.

– Тут больше, чем просто нервозность, – возразил Рафферти. – Он выглядел как человек, который что-то скрывает. Я думаю, он увяз в этом деле по самые бегающие глазки.

– Не могу не согласиться, – кивнул Холмс. – Я хотел бы узнать о нем побольше. Особенно интересно, как он смог так быстро перевести надпись на камне. Было бы полезно прочесть его перевод.

– Чтобы посмотреть, насколько он точен? – поинтересовался я.

– Да, но не только. В любом случае мы должны побеседовать подольше с мистером Блегеном, скажем завтра.

– Шериф вряд ли порадуется, – заметил я.

– Ах да, шериф. Я рад, что вы его вспомнили, Уотсон. Очень любопытный персонаж, хотя у мистера Рафферти может иметься другое мнение.

Рафферти ухмыльнулся:

– Мое единственное мнение, мистер Холмс, состоит в том, что я готов разобраться с шерифом в любое время, какое он выберет. Мне он не нравится, и чем чаще этот малый попадается на нашем пути, тем больше он мне не нравится.

– Мы заметили, – сухо сказал Холмс. – Но поведение мистера Бема тем не менее вызывает несколько интересных вопросов. Каковы его взаимоотношения с Магнусом Ларссоном, с которым они, видимо, довольно близко знакомы? Почему он хочет, чтобы мы держались подальше? На кого он работает? Есть ли у него личный интерес? Или же он один из этих зануд, которые, как большая рыба в маленьком пруду, не терпят вмешательства извне?

– И как же вы на них ответите, мистер Холмс? – с любопытством произнес Рафферти.

– Пока что у меня нет ответов, только теории. Однако меня поразило поведение шерифа в отношении мистера Ларссона. Очень примечательно, что он влепил писателю оплеуху, словно сердитый отец, который наказывает капризного и непослушного ребенка.

– Так вы думаете, они могли вступить в сговор?.. – протянул Рафферти.

– Сговор, мистер Рафферти, не совсем то слово, которое я использовал бы, но в целом вы правы: я действительно полагаю, что между ними могут существовать отношения куда более тесные, чем те, о которых нам известно. Хотя есть и вероятность, что мы все это придумали и шериф просто выполнял свою работу в том ключе, как он это видит.

– Может быть, именно так Бем вычислил и вас, Холмс, если он вас действительно вычислил, – сказал я. – Шериф показался мне очень умным человеком. Он мог попросту отправить телеграмму в Британский музей, чтобы проверить нас.

– Такая мысль приходила мне в голову, – признался Холмс, – но беспокоит меня нечто другое, чего я пока что не понимаю. В любом случае, я надеюсь, что вы, господа гурманы, как можно быстрее покончите с ужином, поскольку мне не терпится снова поговорить с Муни Вальгрен.

В четверть девятого мы уже стояли на пороге дома Кенсингтона и звонили в звонок. В этот раз с нами пошел Рафферти, поскольку Холмсу стало любопытно, как ирландец оценит загадочную девушку, которая, похоже, находится в самой гуще событий, связанных с руническим камнем. Кенсингтон без промедления открыл дверь и проводил нас внутрь, где мы снова устроились в уютном кабинете в окружении семейных фотографий. Рафферти представили «благоверной», как Кенсингтон называл свою супругу Элси. Добрая женщина снова встретила нас с целой горой печенья, всяких кексов и другой сдобы собственного изготовления. Мы с Холмсом вели себя весьма скромно, а вот Рафферти попробовал чуть ли не все, что лежало на тарелке, и осыпал миссис Кенсингтон такими комплиментами по поводу ее кулинарных способностей, что через пару минут уже приобрел в ее лице преданного друга. После обмена любезностями миссис Кенсингтон удалилась на кухню приготовить дополнительную порцию печенья для мистера Рафферти. Тогда Холмс спросил у Джорджа Кенсингтона, можем ли мы поговорить о Муни Вальгрен «начистоту», как он это назвал.

– Почему бы и нет, – сказал Кенсингтон. – А что конкретно вас интересует?

– Для начала я хотел бы узнать подробнее, при каких обстоятельствах девочка оказалась у вас с женой. Вы говорили, что отец с ней плохо обращался. Что вы имели в виду?

Кенсингтон сначала замялся, но потом ответил:

– Думаю, вам стоит услышать всю историю от начала и до конца. Это случилось в начале ноября, за пару недель до того, как Олаф нашел рунический камень. Тогда Муни явилась к нам на порог с чемоданом и узелком с вещами. Было у нее и еще кое-что – огромный синяк под глазом.

– А почему она пришла именно к вам?

– Мы знали ее довольно хорошо, поскольку ходили в одну церковь. Господь не даровал нам с моей благоверной собственных детей, поэтому Муни нам приглянулась. Она даже оставалась у нас ночевать по выходным, и не только. Мы брали ее с собой на пикники или в короткие поездки – это дитя так любит кататься на поезде! – так что она стала считать нас вторыми родителями.

– Понятно. Прошу, продолжайте.

– Как я уже говорил, она явилась к нам с огромным синяком и всеми своими пожитками. Разумеется, мы поинтересовались, что случилось. Сначала она заявила в своей манере, что произошло «плохое». Но мы продолжали допытываться, и в конце концов она рассказала, кто именно сделал это «плохое».

– Ее отец, – выдохнул я, не понимая, как можно быть жестоким по отношению к собственной дочери.

– Да, Олаф ее бил, в этом я не сомневаюсь, – грустно кивнул Кенсингтон. – Но я очень боюсь, что побоями дело не ограничивалось.

– А что еще он делал? – спросил Холмс.

Кенсингтон наклонился вперед и тихо произнес:

– В приличном обществе и не скажешь.

– Господи, – охнул Рафферти. – Вы имеете в виду, что он домогался несчастной девочки?

– Возможно. – Свои слова Кенсингтон вновь подтвердил медленным печальным кивком. – На этой ферме что-то не так.

Мы все какое-то время сидели молча, словно никакие слова не могли в достаточной мере описать весь ужас событий, о которых рассказал Кенсингтон. Первым тишину нарушил Холмс:

– Молю Бога, чтобы вы оказались неправы, мистер Кенсингтон, но понимаю, что дело может обстоять именно так. Подобное насилие могло стать причиной отстраненности девушки от реального мира. А теперь скажите, пожалуйста, пытался ли мистер Вальгрен вернуть себе дочь?

– Пытался, но я бы ему ни за что не позволил снова заполучить Муни.

– Вы молодец, – похвалил Рафферти. – Но все же интересно, как вам это удалось, мистер Кенсингтон? Ведь суды обычно неохотно забирают детей у родителей, какие бы ужасные вещи те ни творили.

– Да, вы правы. Но я дал ясно понять Олафу, что, если он пойдет в суд и попытается вернуть девочку, я позабочусь о том, чтобы весь свет узнал о его злодеянии. Это остановило его. Более того, я не уверен, что Олаф вообще хотел, чтобы дочка оставалась рядом с ним. Очевидно, она сотворила нечто такое, что он ужасно разозлился – настолько, что поколотил бедняжку. Но я так и не смог понять, в чем состоял ее проступок.

– Полагаю, Муни вам не призналась, – сказал Холмс.

– Да. Она никогда прямо ничего не говорит. Я как-то раз сказал своей благоверной, что пытаться выудить у Муни информацию – все равно что сидеть под высокой яблоней: до яблока не дотянешься, не стряхнешь его с ветки, остается только ждать, пока оно созреет и упадет само.

– Давайте надеяться, что так и произойдет сегодня, поскольку нам очень нужна полезная информация.

Мы поднялись в комнату падчерицы Кенсингтона и тихонько подошли к тому месту, где сидела девочка.

– Привет, Муни, – сказал Холмс.

Она подняла взгляд, но не удостоила нас приветствием. Как и в прошлый наш визит, она сидела за столом и что-то увлеченно рисовала, а ее фарфоровое личико поблескивало в свете лампы. Мы устроились рядом, после того как Кенсингтон спросил, не хочет ли она поговорить с «парой джентльменов».

– Я тут кое-чем занята, – сообщила девочка, показывая нам листок бумаги. – Мне кажется, очень миленько получается.

К рисунку вряд ли подходило определение «миленький», поскольку это была самая жуткая картинка из всех, какие я когда-либо видел. Темными красками в центре юная художница изобразила человека – может быть, Олафа Вальгрена? – лежащего лицом вверх в неглубокой могиле. У тела в черном похоронном костюме не было глаз, лишь пустые глазницы. Над ним возвышалось подобие надгробного памятника, но без имени; это явно был рунический камень с наполовину законченной надписью в стиле того рисунка, который мы с Холмсом видели в прошлый раз. На плите сидел большой стервятник, хищно уставившийся на труп, а вдалеке из-за деревьев выглядывала девушка – Муни? – которая держала в руках нечто вроде маленькой коробки.

– Я этого раньше не видел, – прошептал нам Кенсингтон.

Холмс сказал:

– Ты чудесная художница, Муни. Расскажи нам о своем рисунке.

– А я вас помню, – произнесла девочка, и ее голубые глаза сфокусировались на Холмсе, хотя у меня возникло впечатление, что она смотрит скорее не на него, а сквозь него: на что-то, видное только ей. – Вы задаете вопросы. А у меня тоже есть вопрос.

– Трудный?

– Может быть. Куда папа попал, когда умер?

Холмса, казалось, реплика девочки поставила в тупик, и пока он придумывал, что ответить, подал голос Рафферти:

– Я могу тебе сказать.

Девушка перевела взгляд на Рафферти и сообщила:

– А вы толстый.

– Что правда, то правда, дитя мое, – признал Рафферти со смешком. – Мне сегодня как раз об этом напомнили. Но для толстого я довольно много знаю и даже догадываюсь, куда отправился твой папа.

– Правда?

– О да!

– Вы считаете, он попал на небо?

– Нет, а ты?

– Я тоже так не считаю. Небо слишком далеко. Там никто не живет. А папу съедят, вот что я думаю. Всех съедают.

– Хищные птицы, стервятники, – кивнул Рафферти. – Хищные птицы съедят твоего папу.

– Но сначала они выклюют ему глаза.

– Да-да, именно так.

Меня поразила эта отвратительная беседа, но в то же время я ощутил, что Рафферти каким-то образом начал протаптывать дорожку в сознание девочки.

– Я их видела, – сообщила она.

Рафферти подумал немного, пытаясь понять странный ход мыслей девочки, а потом уточнил:

– А где ты видела стервятников?

– В коробке. Все в коробке.

– Можно мне взглянуть на коробку? – спросил Рафферти.

– А ее нет. Ее взял Рочестер.

– Точно. Я чуть не забыл. Коробка все еще у него, как ты думаешь?

– Я ее получу. Получу мою коробку, – сказала девочка.

– Понятно. Ты не хочешь потерять коробку.

– Не хочу. Коробка моя. А они ее ищут.

– Да. Я знаю. Но они ее не нашли. Ты же видела.

– И не найдут.

– Как ты думаешь, зачем им коробка?

– А можно мне потрогать вашу бороду? – внезапно спросила девочка.

– Разумеется. – Рафферти наклонился вперед, чтобы Муни могла провести пальцами по его длинной клочковатой бороде.

– Как щетка, – слабо улыбнулась девочка. – Большая щетка.

– Точно, – кивнул Рафферти. – Скажи мне, а у твоего друга Рочестера есть борода?

Девочка захихикала. Впервые мы с Холмсом видели, как она смеется.

– Вы мне нравитесь, – заявила девочка. – Вы смешной.

– И ты мне нравишься, Муни. Настолько нравишься, что я открою тебе свой секрет, если ты мне расскажешь свой.

– Хорошо, только вы первый.

Рафферти наклонился и что-то прошептал девочке на ухо, после чего она снова захихикала.

– Твоя очередь, – пригласил ирландец.

Девочка согласилась и, все еще хихикая, обняла Рафферти за шею и что-то зашептала ему в ухо. Секрет оказался довольно пространным, поскольку она говорила несколько минут, прежде чем выпрямиться на стуле.

– Замечательный секрет, Муни, – улыбнулся Рафферти. – А не расскажешь мне поподробнее?

Пропустив вопрос Рафферти мимо ушей, девочка встала и объявила, как и в первый раз, что устала и хочет спать. Зная по прошлому опыту, что наше присутствие не помешает бедняжке начать переодеваться в пижаму, Холмс вскочил со стула, и мы быстро простились, пожелав Муни спокойной ночи.

Как только мы спустились, Холмс снова в самых убедительных выражениях посоветовал Кенсингтону присматривать за приемной дочерью, поскольку ей могут попытаться навредить. Тот обещал сделать все возможное, после чего мы распрощались с ним и вышли на свежий ночной воздух.

– Ну, мы ждем, мистер Рафферти, – потребовал ответа Холмс, когда мы вышли из ворот и двинулись по тропинке. – Что за маленькие секреты, которыми вы обменялись с Муни?

– Я сказал, что она самая симпатичная девочка, которую я только видел, и когда-нибудь я попрошу ее выйти за меня замуж, – улыбнулся Рафферти. – Она сочла это забавным, как вы заметили. Что же до ее секрета, боюсь, вы мне не поверите, доктор Холмс. Видите ли, она заявила, что знает, где камень. Проблема в том, что она отказалась говорить, где именно он спрятан.

Глава тринадцатая

Я чувствовал ужасную дрожь

На следующий день, в холодное и дождливое воскресенье, Холмс все утро оставался в номере, отказавшись завтракать и даже обедать: его мучила, как он это назвал, «проблема Рочестера». Он еще раз убедился, что Муни Вальгрен обладает ключом к разгадке дела о руническом камне, но утром заявил нам:

– Я пока что не знаю, как открыть замок, и узнаю только после того, как найду Рочестера.

Интерес Холмса к девочке лишь усилился, когда Рафферти открыл «секрет», которым Муни поделилась с ним.

– Предположим, малышка говорит правду, – рассуждал сыщик по дороге в «Дуглас-хаус». – Но как она обнаружила, где спрятан камень? Вот это действительно сложный вопрос.

Пока Холмс занимался мозговым штурмом, нам с Шэдом предстояло проводить дальнейшее расследование «в полевых условиях», как это называл Рафферти.

– Ваш друг мистер Холмс замечательный человек, – сказал мне Рафферти, пока мы завтракали в маленькой закусочной в паре кварталов от гостиницы. – Но иногда я думаю, что он слишком много работает головой, если вы понимаете, о чем я. Когда слишком долго о чем-то думаешь, начинаешь походить на щенка, гоняющегося за своим хвостом. Крутишься и крутишься без конца, пока не ухватишь зубами коротенький обрубок идеи. Уж если случилась такая канитель, то пора встать, выйти и заняться чем-то полезным. Именно так я и намерен поступить, доктор. Присоединитесь ко мне?

– Почему бы и нет? А что вы задумали, мистер Рафферти?

– Мне кажется, будет интересно снова поговорить с моей маленькой «птичкой».

– Кстати, кто ваш осведомитель?

– А вот пойдемте со мной, после того как прикончите сосиску, что так аппетитно поглощаете, доктор, и сами все увидите.

Как только мы вышли из закусочной, Рафферти быстрой походкой направился в сторону железнодорожной станции. В дождь город казался особенно серым и мрачным, будто из маленьких деревянных и кирпичных домов вдоль Бродвея вымыли остатки цвета. Лавки закрылись, поскольку по воскресеньям торговля не шла, а сама улица превратилась в длинную и широкую полосу грязи. Я увидел одинокую лошадь и повозку, припаркованную рядом с аптекой, но свет внутри не горел. Мы остановились под навесом у входа, чтобы Рафферти закурил.

– Дождь так и поливает, – заметил Рафферти, затянувшись сигарой. – Фермеры будут счастливы, поскольку перед сезоном посадок это самое то.

– Напоминает Лондон в январе, – заметил я, лениво рассматривая через большую стеклянную витрину ряды товаров – всевозможные кремы и лосьоны, пузырьки с загадочными тонизирующими составами, карманные часы и канцелярские принадлежности. Кроме них, в витрине сидела большая фарфоровая кукла, которая напомнила мне о Муни Вальгрен. Я спросил у Рафферти, уставившегося на струи дождя: – А что вы думаете об этом Рочестере, о котором говорила девочка?

– Да, я поразмыслил над этим, и вот что пришло мне в голову: а вдруг Рочестер – это не имя человека, а что-то другое?

– Например?

Рафферти пожал плечами:

– Ну, допустим, название населенного пункта. Скажем, в Миннесоте есть город Рочестер, прославившийся тем, что пара костоправов – без обид, доктор, – открыла там клинику[25]. Есть еще Рочестер в штате Нью-Йорк. Я там никогда не был, но вроде это довольно большой город. А может, Рочестер – это переулок, парк или здание. Непонятно, что девочка имела в виду. Настоящая головоломка. Но, уверен, мистер Холмс вскоре ее разгадает.

– Давайте надеяться, – сказал я, в то время как Рафферти потушил сигару, и мы снова вышли под дождь. – Можете сказать, куда мы идем?

– Увидите, – бросил через плечо ирландец.

Оказалось, что мы шли на железнодорожную станцию. Мне было понятно, что это единственное заведение в городе, которое работает двадцать четыре часа в сутки, даже по воскресеньям. Кроме того, я догадался, кто был осведомителем Рафферти: начальник станции. Он в силу своей должности знал почти все о событиях в городе. Звали его Джек Кристиансен, а с Рафферти они познакомились еще в те стародавние времена, когда тот продавал Библии в этой местности. Кристиансена мы нашли в маленьком кабинете в здании станции. Он сидел на вращающемся кресле за длинным деревянным столом рядом с полками, забитыми кучей путевых листов, отчетов, бюллетеней, расписок и прочих документов, которые производит в огромном количестве такой гигант, как железная дорога. Кристиансен был худощавым мужчиной лет пятидесяти с чем-то, с густыми, аккуратно расчесанными волосами светло-песочного цвета, с вытянутым, довольно мрачным лицом и близко посаженными серыми глазами, которые смотрели на нас из-за стекол очков в тонкой оправе. Отутюженная синяя форма и армейская выправка выдавали в нем бывшего военного, но к Рафферти он обратился без официоза:

– Шэд, рад вас видеть! – С теплой улыбкой поднимаясь с места, начальник станции предложил: – Проходите, посидите немного.

– С удовольствием, – сказал Рафферти, и мы заняли два оставшихся стула. – Джек, хочу познакомить вас с моим другом: это Питер Смит из Лондона. Он помогает мне с этим странным делом о руническом камне.

– Ваш друг – мой друг, – заявил Кристиансен, крепко пожав мне руку. – Вы ведь прибыли к нам вместе с еще одним англичанином?

– Да, я помощник мистера Бейкера. Он сейчас занят другими делами.

После короткого знакомства я со смесью удивления и восхищения наблюдал, как Рафферти испытывал на Кристиансене свою словесную магию. Если Холмс мог быть резковат и сразу бросался на добычу, как лев на охоте, Рафферти напоминал более мелкого и бесконечно терпеливого хищника, который сторожит свою жертву, чтобы выбрать правильный момент для нападения.

Рафферти провел добрых полчаса, обмениваясь с Кристиансеном ничего не значащими любезностями, расспрашивая о здоровье и успехах членов семьи, обсуждая тяжкие обязанности начальника станции и даже погоду – эта тема являлась источником бесконечных разговоров у жителей Миннесоты. И только после этого пространного вступления Рафферти задал вопрос, ответ на который он пришел получить:

– Кстати, Джек, вы откопали тот отчет, который я искал?

– Да, он у меня, но вы же понимаете, что это строго между нами. У меня будут проблемы с самим Джеймсом Хиллом, если кто-то узнает, что я предаю огласке документы компании.

– Могила, – заверил его Рафферти. – И за мистера Смита ручаюсь. Он из тех, кто блюдет полную конфиденциальность.

– Хорошо, Шэд, я знаю, что ваше слово дорогого стоит. Вот… – Кристиансен отдал ирландцу небольшой документ страниц на пятнадцать. – Но я хочу получить бумаги обратно как можно скорее.

– Они будут у вас завтра, – пообещал Рафферти. – И уверяю вас, Джек, я эту услугу не забуду.

Только после того, как мы вернулись в отель, отряхнули мокрые пальто и налили по чашке горячего кофе, Рафферти рассказал о документе, полученном от Кристиансена.

– Это отчет о смерти мистера Комстока, который подготовила личная служба безопасности железной дороги, – заявил он, когда мы уселись в холле. – Когда на путях происходит несчастный случай, особенно со смертельным исходом, железная дорога отправляет своих детективов провести дознание.

– Но разве власти не осуществляют расследование?

– Разумеется, но железные дороги не доверяют местным – ни здесь, ни где бы то ни было. Поэтому посылают своих ребят, которые – думаю, это не секрет для вас, доктор, – неизбежно приходят к выводу, что человек погиб в результате несчастного случая. Но даже при всей их предвзятости путейские детективы делают свою работу очень тщательно, вот почему железная дорога редко проигрывает дела в судах. А теперь давайте посмотрим, к каким заключениям они пришли в случае с мистером Комстоком.

Как и Холмс, Рафферти очень быстро читал, а потому через пару минут он уже добрался до конца отчета. Отложив бумаги на маленький столик между нашими стульями, Рафферти предложил:

– Ну, доктор, можете прочесть сами или я перескажу вкратце ключевые моменты.

– Думаю, пока вполне хватит пересказа. Пожалуй, Холмс захочет прочесть документ позже, как и я.

– Хорошо, слушайте, – начал Рафферти, усаживаясь поудобнее и делая глоток кофе. – Днем четырнадцатого декабря тысяча восемьсот девяносто восьмого года мистер Фрэнк Комсток и его прекрасная свежеиспеченная жена сели в поезд, который двигался в восточном направлении, из Сиэтла в Сент-Пол. В составе было несколько пульмановских спальных вагонов, и в одном из них заняла купе эта пара, севшая в Фарго-Мурхед. Билеты у них были до Сент-Пола, где молодожены собирались пересесть на поезд до Чикаго. Всю эту информацию предоставил другой пассажир, который коротко переговорил с четой Комсток в вагоне-ресторане. Тот же свидетель сообщил, что мистер Комсток в его присутствии выпил как минимум два бокала виски и был если не сильно пьян, то в изрядном подпитии.

– Интересно, в котором же часу свидетель с ними говорил?

– Хороший вопрос, доктор. Около шести вечера. Разумеется, в это время года к тому моменту уже стоит кромешная тьма, что очень удобно, если вы замыслили убить кого-нибудь. Потом, опять же со слов того свидетеля, супружеская чета около семи часов покинула вагон-ресторан, предположительно отправившись в свое купе. Что самое интересное, после этого мистера Комстока видел лишь один человек.

– Его жена.

– Именно, доктор! Показания леди очень коротки. Она утверждает, что они с мужем пошли в купе, по дороге болтали о выращивании пшеницы или о чем-то столь же увлекательном. Около восьми часов, по ее словам, мистер Комсток решил выкурить сигару и вышел из купе, поскольку жене не нравился табачный запах. И это, как она заявила детективам, был последний раз, когда она видела супруга живым. Когда спустя полчаса он не вернулся, она забеспокоилась и пошла его искать. Разумеется, не нашла. Вызвали проводника, опросили пассажиров. Ну и в заключение тело Фрэнка Комстока было найдено позднее тем же вечером у железнодорожных путей в пяти милях к востоку от Александрии.

– Он был мертв?

– Да. Выпав из поезда, он ударился головой о телеграфный столб. Зрелище еще то, могу себе представить. Официальная версия такова: вместо того чтобы отправиться в вагон-гостиную, где курили большинство джентльменов, он стоял в одном из тамбуров или даже на площадке в конце последнего вагона, каким-то образом выпал оттуда и убился.

– Есть ли какие-то улики, указывающие на то, что его могли столкнуть с поезда?

– А вот тут и начинается самое интересное. Согласно отчету, местного детектива – а занимался расследованием наш друг шериф Густав Бем – заинтриговали два факта. Во-первых, рядом или поблизости с телом не обнаружили ни сигары, ни спичек. Единственное объяснение миссис Комсток заключалось в том, что сигара и спички, возможно, выпали из рук ее бедного мужа и остались где-то на ступеньках тамбура еще до того, как несчастный вывалился из поезда. Если так, то две эти улики могли оказаться на рельсах в любом месте дороги.

– На мой взгляд, звучит не слишком убедительно, – покачал я головой.

– Но подобное возможно, и леди указала на это.

– А второй факт?

Рафферти сделал большой глоток кофе и продолжил:

– Вторая интересная деталь заключается в том, что одна дама в поезде видела миссис Комсток в коридоре пульмановского спального вагона примерно в четверть девятого: та быстро шла по направлению к своему купе.

– Как вдова это объяснила?

– Леди опять же не стала вдаваться в подробности. Просто сказала, что ей стало душно в купе и она вышла размяться.

– И шериф ей поверил?

– Кто знает? Но это неважно, поскольку не было никаких улик, позволяющих обвинить миссис Комсток или кого-то еще в преступлении. Тем не менее замечу, что шериф Бем хорошо сделал свою работу. Если верить детективам с железной дороги, он даже проверил, какая страховка была у Фрэнка Комстока. Можно было ожидать, что он застрахован на крупную сумму, но оказалось, что полиса нет вообще. Как уже сообщил чикагский приятель Холмса, Фрэнк Комсток покинул юдоль слез без гроша, что стало настоящим шоком для скорбящей вдовы.

– Правильно ли я понял, что дело о его смерти не возбуждали?

– Все верно. Коронер за неимением иных доказательств сделал вывод, что это был несчастный случай вследствие злоупотребления алкоголем.

– А вы что думаете, мистер Рафферти?

– Я бы не стал жениться на его вдове, – усмехнулся ирландец.

Когда Холмс наконец появился из своего номера около трех и встретился с нами в холле, Рафферти дал ему прочесть отчет. Изучив бумаги с обычной скоростью, Холмс сказал, что документ «наводит на размышления», но не стал дальше развивать эту мысль. Он барабанил пальцами по ручке кресла и выглядел словно школьник в ожидании перемены:

– Вы очень волнуетесь, – заметил я. – Вас все еще тревожит проблема Рочестера?

– Да, но еще больше меня беспокоит лакуна в самом центре этого дела, – ответил он, а нервные тонкие пальцы все так же без передышки выстукивали ритм.

– Что вы имеете в виду?

– Я имел в виду сам рунический камень, Уотсон. Он – источник и причина всех событий, ради него жадные люди идут на убийства, но при этом сам он по-прежнему прячется: мы знаем об артефакте лишь по рассказам других. Я так хотел бы увидеть камень своими глазами!

– Да, было бы неплохо на него полюбоваться, – согласился Рафферти. – Но мне порой кажется, что мы гоняемся за призраком.

Я испытал порыв воодушевления:

– Может, кто-то сделал фото камня вскоре после того, как он был найден? Подобный снимок был бы нам очень полезен.

– Мне эта мысль тоже приходила в голову, – кивнул Рафферти. – Фотография с места событий могла бы ответить на многие вопросы, которые нас мучают. Может, стоит поразнюхивать тут, вдруг кто-то из местных фермеров или горожан сфотографировал артефакт на ферме Вальгрена.

– Отличная идея, – одобрил Холмс. – А я пока что хотел бы поговорить еще раз с Эйнаром Блегеном. Уверен, он знает о камне больше, чем говорит.

– Плохо, что вчера нам помешал шериф, – проворчал Рафферти. – Мистер Блеген показался мне легкой добычей для вас – как дерево, с которого без труда можно стрясти плод. И тут, как нарочно, появляется Бем.

Холмс улыбнулся:

– Шериф не единственный, кто вчера подоспел вовремя, мистер Рафферти. Если бы не появление миссис Комсток, то, боюсь, ваша с шерифом ссора закончилась бы перестрелкой.

– Да ни в коем разе, мы просто шутили – проверяли, насколько далеко каждый из нас готов зайти. Не о чем беспокоиться.

– Кстати, о миссис Комсток. Вы намерены поговорить с ней снова? – спросил я у Холмса.

– Да. Но для начала неплохо бы переговорить с мистером Билли Свифтом: если мы сможем застать его в одиночестве, он пригодится нам больше, чем его хозяйка.

– Почему вы так считаете?

Ответил мне Рафферти:

– Я думаю, мистер Холмс имеет в виду, что юного Билли, в отличие от миссис Комсток, природа умом обделила. Парень показался мне грубоватым, из числа тех, кому нравится ездить верхом и палить из ружей, а вовсе не предаваться размышлениям.

– Хорошо сказано, – усмехнулся Холмс. – Мистер Свифт являет собой пример того, что американцы называют «прихвостнями». Как я подозреваю, он готов выполнять приказы, пока кто-то думает за него. Миссис Комсток вертит этим юнцом как хочет, и он делает все по ее указке. Кроме того, без сомнения, он ее любовник.

– Но она же вдвое старше! – запротестовал я.

– Доктор, ну что вы, не надо так возмущаться, – с иронией заметил Рафферти. – Как говорил Бен Франклин, если я правильно помню, мужчине следует выбирать в любовницы женщину старше себя и она будет благодарна ему до глубины души.

– Ну, я не стал бы так описывать ситуацию миссис Комсток, – возразил Холмс, – ведь она…

Он внезапно осекся, уставившись на что-то позади меня. Я резко обернулся и увидел Билли Свифта, который входил в двери отеля в гордом одиночестве, словно его послало к нам Провидение благодаря одному из тех загадочных совпадений, которыми так изобиловало все дело о руническом камне.

– Ах, мистер Свифт! – воскликнул Холмс достаточно громко, чтобы его было слышно через холл. – Рад вас снова видеть. Почему бы вам не присоединиться к нашей компании?

Молодой человек в своем привычном наряде ковбоя взглянул на сыщика и скривился, будто только что увидел скорпиона на своем сапоге.

– Мне нечего вам сказать, – заявил он, проходя мимо нас к главной лестнице.

– Какая незадача, а то у нас как раз есть новости о руническом камне. Уверен, миссис Комсток заинтересовало бы наше открытие.

Эти слова заставили молодого человека передумать, поэтому он медленно повернулся, сделал несколько шагов в нашу сторону и спросил:

– И что же это?

– Почему бы вам не присесть, и мы поговорим, – предложил Холмс все так же доброжелательно. – Хотите кофе?

– Я постою, – буркнул Свифт, опершись о стул рядом с нами; при этом его куртка из оленьей кожи распахнулась, и на поясе блеснул пистолет. Пропустив предложение Холмса выпить кофе, юноша буркнул в своей обычной резкой манере: – Если вам есть что сказать, говорите.

– Вижу, вы очень прямолинейный молодой человек. Тогда я тоже буду прямолинейным. Мы нашли важную новую улику, которая вскоре приведет нас к руническому камню. Я хотел бы, чтобы вы сообщили об этом своей хозяйке. Передайте ей…

– Она не моя хозяйка, – с презрением фыркнул юноша, – а я не мальчик на побегушках. – При этом правой рукой Свифт сжал рукоять пистолета.

– Простите, – невозмутимо сказал Холмс, – но, когда мы встретились недавно, вы выглядели и вели себя именно как мальчик на побегушках.

Услышав прямое оскорбление, Свифт покраснел и оскалился, будто хищник, обнажающий зубы. На долю секунды я даже подумал, что он выхватит оружие. К счастью, в разговор вступил Рафферти – чтобы пролить немного бальзама на израненную гордость молодого человека, но при этом дать ему понять, что любое опрометчивое действие с его стороны неблагоразумно.

– Какой замечательный пистолет вы носите под курткой, – заметил ирландец. – Похож на кольт «фронтир». Стройняги вроде вас всегда предпочитают большие пистолеты; полагаю, это сорок четвертый калибр. Отличное оружие, тут не поспоришь, но слишком медленное и тяжелое, на мой вкус. Вы будете поражены, насколько быстро человек в случае необходимости может выхватить из рукава карманный пистолет. Быстрее не бывает, вы согласны, юный Билли?

Свифт буравил диким взглядом Рафферти, который спокойно развалился на стуле, положив руки на колени. Я знал, что Шэд часто носит карманный пистолет, поскольку видел его оружие в деле, когда мы вели расследование о ледовом дворце. Взглянув на Свифта, я заметил нерешительность в его глазах: парень явно пытался расшифровать смысл замечания Рафферти. Наконец молодой человек сделал правильный вывод и медленно убрал руку с пистолета.

– Кстати, хочу предупредить, парень, – продолжал Рафферти, – шериф Бем не любит, когда по подведомственной территории шастают люди с оружием, так что я не стал бы размахивать шестизарядным револьвером у него под носом.

– Я его не боюсь, – огрызнулся Свифт.

– Ваша храбрость достойна похвалы, но вряд ли вы хорошо подумали, – заметил Холмс. – А теперь, как я уже говорил, будьте любезны передать миссис Комсток мои слова. Кроме того, скажите, что я хотел бы обсудить с ней подробности завтра.

В ответ молодой человек лишь выругался, а потом повернулся и молча пошел прочь.

– Ну дела, – протянул Рафферти, пока мы наблюдали, как Свифт поднимается по лестнице и поворачивает в сторону номера миссис Комсток. – Объясните-ка мне, что это было?

– Я обнаружил, мистер Рафферти, что хороший детектив должен не только собирать урожай улик, но и сам иногда их сеять. Я всего лишь заронил семечко сомнения, а вот прорастет ли оно во что-то полезное, мы увидим.

Реакция миссис Комсток на провокацию знаменитого сыщика не заставила себя долго ждать, поскольку меньше чем через полчаса после нашего разговора со Свифтом посыльный доставил нам сообщение от леди. В нем говорилось: «Мистеру Бейкеру и его друзьям. Никогда не блефуйте с пустыми руками. М. Комсток».

– Похоже, вам не удалось вызвать страх в сердце нашей красотки, – хихикнул ирландец. – Она искусна в пятикарточном покере, это факт!

Холмс вздохнул и сказал:

– Попытка не пытка, мистер Рафферти. По крайней мере, мы узнали, что миссис Комсток и ее юный компаньон сейчас не в самых лучших отношениях.

– Может, простая любовная ссора? – предположил Рафферти.

– Сомневаюсь. Вряд ли леди будет попусту тратить время на ссоры из-за любви. Уверен, наша знакомая относится к тому редкому типу женщин, которые не нуждаются в мужчинах, а лишь используют их. Понимаете, я убежден, что единственная вещь, которая ей нужна, это вовсе не любовь, а постоянный риск. Она жаждет вызова, будь то управление борделем или замужество ради вытягивания денег из богатого супруга – а я уверен, что именно с этой целью она окрутила покойного мужа. Теперь ее вызов – это мы; мы в центре ее внимания, а потому она очень опасна.

– По-вашему, она прямо какая-то Борджиа получается, – хмыкнул Рафферти, который, разумеется, не знал леди так хорошо, как мы с Холмсом.

Детектив пристально посмотрел на Рафферти и сказал:

– Вы должны понять одну вещь, мой друг. Мэри Комсток не обычная преступница. Злодейство для нее не стиль жизни, а средство творческого выражения. Так было и с профессором Мориарти. Он был гением преступности не только благодаря своему интеллекту, но и потому, что испытывал огромное удовольствие, совершая злодеяния. Преступления были у него в крови, пульсируя в венах, словно темный яд, а потому естественны для него, как дыхание. Он жил ими, Рафферти, и я полагаю, что миссис Комсток из того же теста. Теперь, когда мы снова появились на сцене, она стала даже опаснее, так что нам следует быть особенно осторожными, ведь миссис Комсток ужалит похлеще кобры, если мы хоть чуть-чуть оступимся.

Я счел речь Холмса довольно странной, поскольку раньше он никогда не сравнивал ни одного преступника, даже самого искусного и безжалостного, с Мориарти. Профессор служил для прославленного сыщика своего рода эталоном, которым надо мерить всех остальных преступников. Меня до глубины души поразило, что теперь и миссис Комсток попала в столь «благородную» компанию.

– Я удивлен, что вы считаете миссис Комсток настолько серьезным противником, – заметил я. – Она умная и вероломная женщина, но сравнивать ее с профессором Мориарти…

– Перебор? – спросил Холмс. – Может быть, вы и правы, Уотсон. Но скажу вам вот что: когда я наклонился поцеловать ей руку два дня назад, то почувствовал ужасную дрожь, какой не испытывал с тех пор, как дрался с профессором Мориарти на краю Рейхенбахского водопада. Видите ли, я считаю, что зло – не просто черта характера, но отдельная эманация, которая пронизывает человечество, словно безжалостный ветер. Кто-то может устоять, другие сгибаются под ее напором, но некоторые опасные личности жадно вдыхают ее, чтобы потом изрыгнуть ее холодный концентрированный яд в наш мир. Мориарти был именно таким, и миссис Комсток, боюсь, может оказаться его родственной душой. Если бы они встретились и поженились, не сомневаюсь, эта парочка правила бы миром!

К ужину дождь прекратился и вышло припозднившееся солнце, как раз чтобы зависнуть над самым горизонтом на западе. Мы втроем пошли прогуляться по Бродвею, а потом неспешно поужинали, обсудив за трапезой все детали нашего дела. К девяти часам, когда мы разошлись по номерам, я с нетерпением предвкушал возможность выспаться, поскольку события после нашего приезда в Александрию следовали в таком бешеном ритме, что места для отдыха просто не оставалось. Но в это дождливое воскресенье случилось и еще кое-что. В начале одиннадцатого, когда я собирался отойти ко сну, в дверь моего номера постучал Холмс.

– Посмотрите-ка, что мне принесли, – сказал он, протягивая мне короткую записку от руки.

В ней говорилось: «Мистер Бейкер. Приезжайте завтра ко мне в Холандберг. У меня есть для вас важное сообщение. Эйнар Блеген».

– Где вы это взяли, Холмс?

– Мистер Блеген позвонил портье и продиктовал послание.

– Но почему же он просто не пригласил вас к телефону?

– Понятия не имею, старина. Но я знаю одно: завтра с самого утра мы должны отправиться навестить мистера Блегена.

Глава четырнадцатая

В убийство всегда сложно поверить

На следующий день мы с Холмсом уехали в восемь утра в Холандберг, позавтракав с Рафферти в отеле. Хотя Шэд очень хотел поехать с нами, Холмс попросил его остаться в Александрии и поработать здесь. В числе прочего, Холмс поручил ирландцу пообщаться с продавцами местной скобяной лавки, чтобы проверить, не опознают ли они фонарь, осколок которого мы нашли на ферме Фегельблада, а также поискать какие-нибудь фотографии рунического камня. Кроме того, Холмс велел Рафферти не сводить глаз с дома Кенсингтонов, поскольку сам Джордж повез нас в Холандберг.

Хотя сосед согласился приглядеть за домом, Холмс сказал Рафферти:

– Будет неплохо, если вы будете почаще прогуливаться около дома, чтобы удостовериться, что по соседству не слоняются посторонние. Я все еще волнуюсь за дочку Вальгрена.

– Я буду смотреть во все глаза, и если возникнет проблема, то я быстро с ней разберусь, – пообещал ирландец.

– Не сомневаюсь, – сказал Холмс, добавив, что вернется в город вскоре после полудня.

День выдался очень прохладный, ветреный и ясный, лишь несколько легких облачков плыли по небу. Наша поездка в Холандберг получилась очень приятной. Меня поразило, насколько быстро дороги высохли после дождя. Этот феномен Кенсингтон объяснил постоянными ветрами.

– В прериях с этим просто, – сказал он. – Как только начинает дуть ветер, все быстро высыхает.

Мы ехали той же дорогой, что и четыре дня назад на ферму Олафа Вальгрена, мимо все тех же замерзших прудиков, бурых полей и маленьких лесистых холмов, рассеянных вокруг, словно крошечные архипелаги. То тут, то там виднелись фермы – дома обычно белого цвета, а амбары красного, чаще всего расположенные вдалеке от дороги, поскольку американцы очень любят личное пространство и не селятся в деревнях на английский манер. Эта пасторальная картинка обладала какой-то грубоватой красотой, но в ней безошибочно чувствовалась и меланхолия. Как и всякий раз, когда мы выезжали в пригород, я испытал сильное желание как можно быстрее вернуться в суматоху Лондона.

С такими мыслями в половине десятого мы добрались до поселения, в честь которого рунический камень получил свое название. Холандберг, как мы обнаружили, был таким малюсеньким, что Александрия по сравнению с ним казалась огромным современным городом. Несмотря на крошечные размеры, деревенька разрасталась вокруг главной улицы, которая была шире многих главных артерий Лондона. Эта абсурдно просторная улица, казалось, слишком выбивалась из скромного окружения, поэтому я не мог взять в толк, почему она вообще тут появилась. Холмс думал о том же самом, поскольку он заметил:

– Вы обратили внимание, Уотсон, что все американские городки являют собой пример оптимизма? Посмотрите на эту нелепую улицу! Что за мечты о пышности вдохновили тех, кто заложил ее? Но я не вижу тут стабильности. Городок выглядит так, словно его смастерили за один день, а потом так же за день разберут, как только жители решат двигаться дальше. Возможно, они уже это сделали, поскольку никого, кроме нас, я на улицах не вижу.

Улицы действительно были пусты, за исключением пары повозок, стоявших у обочины. Однако я сомневался, что даже в разгар дня тут более оживленно, поскольку вдоль проезжей части стояла лишь дюжина небольших деревянных домишек довольно неряшливого вида, хотя здесь располагался торговый квартал. Мы прошли мимо скобяной лавки, галантереи, банка и магазинчика, торгующего конской упряжью, прежде чем добрались до пункта назначения – двухэтажного дома, в котором жил Эйнар Блеген. Его комнаты находились над питейным заведением, которое заявляло о себе большой вывеской «Салун честного Эда».

– Мы пробудем там не менее часа, – предупредил Холмс Кенсингтона, когда мы выбирались из повозки.

– Хорошо, – кивнул тот. – Если вы не найдете меня здесь, то, значит, я в магазине конской упряжи. Я знаю его владельца.

Фасад огибала узкая улочка, и именно там мы нашли вход в квартиру на втором этаже, куда можно было добраться по открытой лестнице. Мы поднялись на площадку с двумя дверями. Рядом с левой висела небольшая карточка с надписью от руки «Блеген». Холмс несколько раз постучал, но ответа не последовало, тогда он попытал счастья у второй двери, но, увы, с тем же результатом.

– Может быть, мистер Блеген внизу, – предположил я.

– Не забывайте, что еще нет и десяти. Сомневаюсь, что бар открыт.

Мы вернулись в салун, и он действительно оказался закрыт. Однако через единственное окно мы видели, что внутри кто-то есть. Мы стучали в дверь до тех пор, пока не привлекли внимание хозяина.

– Чего вы хотите? – спросил он, открыв дверь. – Мы начинаем работу в одиннадцать.

Холмс объяснил, что мы ищем Эйнара Блегена, но не застали его дома. Я решил, что перед нами тот самый «честный Эд» – высокий и грузный мужчина с одутловатым лицом, что свидетельствовало о долгих годах, проведенных в помещении. Он сказал, что не видел Блегена с субботы.

– Наверное, Эйнар поехал в Александрию к друзьям, – добавил мужчина. – Иначе он работал бы на втором этаже, как и каждый день. Он пишет историю города.

– Уверен, получится на редкость увлекательное повествование, – сказал Холмс.

Надеясь получить побольше информации, сыщик продолжил болтать с хозяином салуна, которого звали, как мы вскоре узнали, Эдвард Олсон. Через несколько минут праздных разговоров Холмс поблагодарил Олсона. Я решил, что теперь мы вернемся в Александрию, но у моего друга на этот счет были другие идеи.

– Пойдемте, Уотсон, я хочу взглянуть на жилище мистера Блегена.

Я знал, что спорить с Холмсом бесполезно. Он любил входить в чужие дома в поисках новых сведений, и единственное, что я мог попытаться сделать, – спасти друга от опасности быть пойманным. Кенсингтона нигде не было видно – наверное, он и правда ушел в ту лавку: на улице не осталось ни души. Мы снова обошли дом и поднялись по лестнице. Холмс опять громко постучал в дверь Блегена, затем постучал в соседнюю дверь. Ответа вновь не последовало.

– Постойте тут, – сказал Холмс, а сам тем временем достал из кармана пальто небольшой кожаный футляр, в котором лежал набор отмычек, которыми великий детектив искусно пользовался. Он быстро выбрал нужную, вставил в замок и через пару секунд открыл дверь, за которой нас ждала удивительная и страшная сцена.

Рядом с письменным столом в углу комнаты лицом вниз лежал мужчина в длинном шерстяном пальто. Перед ним на полу запеклась целая лужа крови, вытекшая из огромной раны на затылке. В комнате царил ужасный беспорядок, бумаги и письменные принадлежности валялись на полу. Но настоящим сюрпризом оказалась личность убитого, поскольку сложно было перепутать с кем-то человека роста и телосложения Магнуса Ларссона.

– Закройте дверь, – велел Холмс, пока я таращился на ужасную сцену. – У нас много работы и мало времени.

Я тут же подскочил осмотреть труп, но Холмс лишь мельком взглянул на тело, а потом принялся тщательно изучать комнату, которая оказалась отдельным кабинетом внутри квартиры. Дверь вела отсюда в другую комнату, видимо спальню. В кабинете размещались потертый диван, кресло, два журнальных столика, на которых стояли лампы, большой книжный шкаф и письменный стол. Шкаф и стол тщательно обыскали и даже угол ковра загнули. Кроме того, в комнате был маленький камин, который Холмс тут же внимательно изучил.

– По крайней мере, мы теперь знаем, что убийца аккуратист, – сказал он, держа в руках железную кочергу, один конец которой был перепачкан кровью. – Он даже потрудился вернуть кочергу на подставку, после того как обыскал комнату. Кстати, Уотсон, вы можете установить время смерти?

Я изучил рану и общее состояние тела. Затылок Ларссона был сильно разбит, то есть его ударили кочергой не один раз и умер он почти мгновенно. Я отметил, что лицо уже начало коченеть, проступила синюшность, но тело пока еще не остыло.

– Думаю, он мертв шесть-восемь часов, – сказал я Холмсу, – но я не уверен на сто процентов.

– То есть смерть наступила после того, как мистер Блеген передал нам прошлой ночью сообщение, – сказал мой друг, который теперь перешел к шкафу и начал изучать книги, раскиданные перед ним. Он нашел несколько заинтересовавших его томиков и принялся их листать. – В библиотеке полно работ по скандинавской истории. Самые последние труды Йоргенсена[26], Стеенструпа[27] и других столпов, а еще и замечательное сочинение Розандера. Мистер Блеген куда более ученый муж, чем мы представляли.

После того как я закончил осмотр тела, Холмс присел на корточки и начал рыться в бумагах на полу. Но он, видимо, не нашел ничего интересного, поскольку вскоре перебрался к столу, чтобы обыскать ящики и отделения. Для этого ему пришлось переступить через тело Ларссона, который лежал прямо перед столом. Холмс жадно рылся в ящиках, а мне оставалось лишь догадываться, что он ищет. В любом случае, сразу же найти искомое ему, видимо, не удалось.

– Могу я вам помочь? – спросил я.

– Думаю, нет, мой дорогой Уотсон. Понимаете, я и сам не знаю, что ищу. Но вы можете обыскать карманы мистера Ларссона, пока я осмотрю остальную часть квартиры, которая наверняка в том же беспорядке.

Занятие было не из приятных, но я выполнил поручение. В карманах Ларссона – а под традиционной туникой викинга он носил черные брюки – при беглом осмотре я не нашел ничего необычного. Я обнаружил часы, несколько монет, складной нож и носовой платок, а вот потом нашлось кое-что странное – листок бумаги, который оказался нарисованной от руки картой. Когда Холмс вернулся в кабинет, не отыскав в спальне ничего ценного, я показал ему карту. Его глаза загорелись.

– Такое впечатление, что мы вот-вот начнем поиски сокровищ, – промурлыкал он, прежде чем сложить карту и убрать в карман. – А теперь давайте посмотрим, какие еще призы нас ждут…

Холмс вернулся в спальню, и я услышал, как он тихонько простукивает стены. Вскоре он вернулся в кабинет, где продолжил проверять стены и половицы. Холмс был мастером своего дела: как-то раз он сказал мне, что у него «особый нюх» на спрятанные сейфы и тайники, и его способности вскоре были вознаграждены. Перегнувшись через тело Ларссона, чтобы изучить пол под столом, он нашел расхлябанную половицу. Взяв со стола перочинный нож, Холмс вскрыл половицу и обнаружил тайник, где лежали маленький мешочек с золотыми монетами и, что еще важнее, конверт со штампом «Коммерческий банк Александрии», а внутри – ключ от банковской ячейки.

– Что бы ни было в ячейке, это нечто ценное или же компрометирующее, раз уж мистер Блеген спрятал ключ в специальном тайнике, – сказал Холмс, сунув конверт с ключом в карман.

Потом он встал и подошел к входной двери, чтобы изучить замок.

– Как я и подозревал, – заявил он. – Никаких следов взлома. А теперь позвольте мне взглянуть на тело.

Детектив наклонился и тщательно изучил труп, обратив особое внимание на рану на голове, руки и само положение тела. Осмотрел он и стол, на который брызнули капли крови. Затем он обратился ко мне:

– Такое впечатление, что мистер Ларссон шел к столу, когда его ударили сзади. Кроме того, хочу отметить, что исчезла записная книжка мистера Ларссона, которую он демонстрировал нам в «Маджестик» и которую, я полагаю, всегда носил при себе.

– Вы считаете, что его убил мистер Блеген?

– У меня нет пока доказательств, но я очень хотел бы поговорить с Эйнаром Блегеном, где бы он ни был. А нам тем временем лучше незаметно убраться отсюда.

– Но разве мы не собираемся сообщить властям? – запротестовал я.

– Думаю, нет, Уотсон. Шериф Бем вряд ли сможет нас понять. У него может появиться соблазн бросить нас в местную тюрьму. Поэтому я надеюсь, что мы ускользнем незамеченными. Почему бы вам не проверить лестницу, есть там кто или нет?

Я приоткрыл дверь и выглянул наружу. На улице никого не было.

– Чисто, – сообщил я.

– Хорошо, тогда поспешим. Здесь нам больше делать нечего.

Я решил, что теперь-то мы уж точно поедем в Александрию, но вместо этого Холмс снова постучал в дверь салуна. Когда Олсон открыл, Холмс сказал ему:

– Приношу свои извинения, сэр. Мы хотели вернуться в город пораньше, но наш возница увлекся беседой со своим приятелем в лавке с конной упряжью, так что мы решили еще побыть тут и насладиться… – Холмс запнулся, подыскивая нужное слово, – пейзажем. Холандберг – очень симпатичное местечко. В любом случае, хотелось бы спросить, не вернулся ли мистер Блеген.

– Я его не видел, – ответил хозяин салуна. – Но вы могли бы снова подняться к нему и проверить.

– В этом нет необходимости. Хотя я немного беспокоюсь: он должен был встретиться с нами сегодня утром. Такое опоздание не похоже на него.

– Да, Эйнар очень пунктуален, – согласился Олсон.

– Понятно. Могу я поинтересоваться: вы живете на втором этаже, в соседней с мистером Блегеном квартире?

– Да, но я не слышал, чтобы он выходил куда-то.

– Но вчера-то он был дома, я полагаю.

– Не могу сказать. Мы закрыты по воскресеньям, и сам я уезжаю в город, навестить одну… приятельницу, – Олсон озорно подмигнул, – в Александрии.

Холмс, к моему удивлению, шутливо ткнул хозяина салуна под ребро со словами:

– Так вы у нас дамский угодник! Я так и подумал. По глазам угадал. Так что, думаю, вас не было вчера всю ночь.

Олсон, которому явно доставляло удовольствие обсуждение своего успеха у прекрасного пола, хитро улыбнулся:

– Ну, сэр, дамский угодник редко смотрит на часы, если вы понимаете, о чем я. Домой я и правда вернулся только под утро, но это того стоило, если вы улавливаете ход моих мыслей.

– Еще бы, – ответил Холмс с улыбкой. – Сэр, не смеем вас больше задерживать. Доброго вам дня.

Мы уже собрались уходить, но, сделав несколько шагов, Холмс повернулся и сказал:

– Я почти забыл, мистер Олсон. У вас есть телефон? Мне нужно позвонить другу в Александрию.

– Нет, сэр, телефона у меня нет. Это лишняя причуда, вот как я считаю, мне телефон не нужен.

– Может, вы и правы, мистер Олсон. А еще где-то поблизости есть телефон, которым можно воспользоваться?

– Ну да, на станции. А еще в сельском клубе.

– Благодарю покорно.

По дороге в сторону лавки, где торчал Кенсингтон, Холмс сказал:

– Ну, Уотсон, похоже, нам не найти свидетелей того, что произошло вчера в квартире мистера Блегена. Мистер Олсон был нашей последней надеждой.

– Может, еще кто-то из соседей что-то видел?

– Вы и правда так думаете? – Холмс махнул в сторону широченной улицы, на которой даже в такой час гуляла лишь жалкая горстка людей – две пожилые дамы в чепцах, какой-то мужчина, везший телегу сена, и мальчик, играющий в грязи. – Белый день, а город выглядит почти вымершим, старина. В час дня в воскресенье даже на лондонском кладбище царит куда большее оживление.

После его слов я почти сразу же увидел Кенсингтона, выходящего из лавки. Он приблизился к нам со словами:

– Ну что, джентльмены, готовы ехать обратно в Александрию?

– Да, сейчас отправимся, – кивнул Холмс, – но сначала я должен сообщить вам неприятную новость и попросить вас об услуге.

Мы доверяли Кенсингтону настолько, что Холмс без утайки поведал ему, чт́о мы обнаружили в квартире Блегена. Кенсингтон охнул, потом помолчал и наконец воскликнул:

– Боже! Придется везти еще одно тело в Александрию? Когда это произошло?

– Под утро, – сказал Холмс.

– Вы думаете, Эйнар убил мистера Ларссона? – внезапно спросил Кенсингтон. – В это сложно поверить.

– В убийство всегда сложно поверить, – заметил Холмс. – Больше всего меня беспокоит местонахождение мистера Блегена, которого нужно считать подозреваемым. Вы же хорошо знакомы с ним, мистер Кенсингтон. Могу я спросить, вы с ним добрые друзья?

– Думаю, все зависит от того, что вы под этим понимаете, мистер Бейкер. Эйнар приезжает пару раз в неделю в Александрию и обычно заходит ко мне на конюшню поболтать. Он любит поговорить, а я не против послушать.

– Он когда-нибудь упоминал о своих взаимоотношениях с Олафом Вальгреном? Они были близкими друзьями, насколько я понимаю.

– Ну да, были. Но несколько месяцев назад между ними что-то приключилось. Я сужу по тому, что Эйнар как-то раз вдруг заявил, что не может больше доверять Олафу.

– А причину мистер Блеген объяснил?

– Нет. Вы ж знаете этих скандинавов, мистер Бейкер. Они не из болтливых.

– Это нам все твердят, – откликнулся Холмс с легкой ноткой раздражения. – А вы знаете, когда именно между ними возникло отчуждение?

– Эйнар не уточнял, но я думаю, что это случилось вскоре после обнаружения рунического камня.

– Любопытно, – сказал Холмс. – А когда вы в последний раз видели мистера Блегена?

– В субботу на ферме Фегельблада, с вами и мистером Смитом. Неужели вы не помните?

Я не смог сдержать улыбки, но Холмса ответ не позабавил.

– У меня отличная память, мистер Кенсингтон, – холодно заметил он. – А теперь скажите мне, сколько в этом районе у мистера Блегена родственников и близких друзей?

– Нет у него родственников. Эйнар никогда не был женат, но у него довольно много знакомых здесь и в Александрии.

– Хорошо. Я был бы признателен, мистер Кенсингтон, если бы вы написали имена этих знакомых, когда мы вернемся в Александрию. Вы окажете нам еще б́ольшую услугу.

Холмс объяснил, почему мы не хотим светиться при обнаружении тела Магнуса Ларссона. Он спросил Кенсингтона, не мог бы тот «прикрыть» нас, если возникнут вопросы о нашем местоположении в те полчаса, что мы провели в квартире Блегена. К его чести, Джордж согласился без колебаний:

– Вы мне симпатичны. Вы кажетесь добродетельными людьми. Я согласен. Если шериф или кто-то другой спросит, то я привру немного или скажу, что я видел, как вы вышли из салуна на улицу. Пойдет?

– Более чем, – сказал Холмс, пожимая руку Кенсингтону. – А теперь перед отъездом у меня остался последний вопрос. У мистера Блегена были своя лошадь и экипаж?

– Конечно, в конюшне позади лавки.

– И сейчас там?

– Сказать по правде, я не заметил.

– Тогда, наверное, стоит пойти взглянуть самим, – предложил Холмс.

Мы обошли конюшню, представились хозяину, крепышу по имени Джон Андерсон. Он сказал, что в последний раз видел и Блегена, и его повозку ранним вечером в субботу.

– Думаю, он поехал с толпой идиотов на ферму Нильса поглазеть на рунический камень, – заявил Андерсон. – Пустая трата времени, если вас интересует мое мнение.

– Возможно, вы правы, сэр, – ответил Холмс с еле заметной улыбкой. – Мистер Блеген что-нибудь сказал вам в субботу?

– Ничего особенного, обычные пустые разговоры. Но он упомянул, что подумывает о «маленьком путешествии» в воскресенье. Думаю, он воплотил свой замысел, поскольку повозки его я с тех пор не видал.

– А он сказал, куда поедет?

– Нет, да я и не спрашивал. Блеген платит за месяц вперед, а значит, может приезжать и уезжать, как его душеньке угодно. Он и раньше, бывало, сматывался куда-то на пару деньков, так что я не беспокоился.

– Возможно, стоило бы, – сказал Холмс на прощанье.

Когда мы сели в экипаж, Холмс попросил Кенсингтона отвезти нас на железнодорожную станцию Холандберга, которая располагалась в южном конце городка.

– А что тут за железная дорога? – спросил сыщик по пути.

– «Миннеаполис, Сент-Пол и Солт-Сте-Мари»[28].

– А куда из Холандберга идут поезда?

– Разумеется, в Сент-Пол и Миннеаполис, а еще в Фарго-Мурхед и дальше на запад.

Холмс вздохнул:

– Другими словами, мистер Блеген может быть где угодно, если он поехал на поезде.

– Боюсь, так и есть, – сказал Кенсингтон.

Железнодорожная станция представляла собой небольшую лачугу рядом с путями. Внутри мы обнаружили дежурного и задали вопрос, знает ли он Блегена. Он ответил утвердительно. Тогда Холмс задал следующий вопрос: не садился ли Блеген на поезд после полуночи? Дежурный замялся, но щедрая порция золотых монет, которые перекочевали на ладонь дежурному, перебороли все возражения. Он пошелестел документами и сообщил, что из восьми пассажирских поездов через Холандберг после указанного времени только два останавливались, чтобы подобрать пассажиров. Дежурный также сказал, что оба раза присутствовал на перроне и Блегена среди пассажиров не было.

Тогда Холмс описал дежурному Билли Свифта, но вновь последовал отрицательный ответ. Никто из пассажиров, которые садились на поезд в Холандберге после полуночи, не подходил под описание.

– Похоже, результат нулевой, – сказал я Холмсу, когда мы сели в экипаж.

– Не совсем, – ответил он, – поскольку мы исключили как минимум две возможности, а это всегда полезно. Думаю, ответы нужно искать в Александрии.

Но как мы вскоре выяснили, финальный эпизод в загадке рунического камня разворачивался в сотне миль отсюда, в устрашающем своей пустотой месте, которое не походило ни на одно другое в мире.

Глава пятнадцатая

У меня есть небольшой план

Добравшись вскоре после полудня до Александрии, мы ждали в холле «Дуглас-хауса» Рафферти, который вскоре явился. Холмс поведал об убийстве Ларссона и связанных с этим обстоятельствах, включая исчезновение Эйнара Блегена, а также о своем решении не сообщать о преступлении местным властям.

Устроившись в одном из мягких кресел, Рафферти медленно покачал головой:

– Вы балансируете на грани, мистер Холмс, на самой грани. Шериф Бем разъярится похлеще гнезда потревоженных ос, если узнает, что вы сделали. А я думаю, он узнает. Шериф умный парень, насколько я понял.

– Я разделяю вашу обеспокоенность, но другого выбора у нас не было. Вызови мы шерифа, весь остаток дня провели бы в Холандберге, а половину ночи в каталажке.

– Ну, думаю, вы отдаете себе отчет в своих действиях, так что закроем тему. Скажу только, что я шокирован смертью шведского великана, хотя и думал, что пьянство в любом случае его погубило бы. Но все равно я никак не думал, что он станет следующей жертвой в этом деле. Говоря по правде, я даже считал, что он-то и есть один из тех, кто мог воткнуть топор в череп фермера Вальгрена. Теперь придется пересмотреть свою точку зрения. Кстати, вы нашли что-нибудь полезное в квартире мистера Блегена?

– Еще как нашли, – сказал Холмс, вытаскивая карту, обнаруженную мной, и положив ее на столик между нами. – Вот что было в кармане мистера Ларссона.

Я снова взглянул на карту, пытаясь понять ее смысл. Это был обычный листок, вырванный из записной книжки, да и саму карту рисовал отнюдь не опытный картограф. Это было весьма схематичное изображение дорог, зданий и всяких топографических особенностей. Однако на карте не было ни единого слова, пояснявшего, что на ней изображено. Вместо этого имелись различные аббревиатуры, чаще заглавными буквами: в углу большие буквы «ФФ», в другом – «ЗЭ»; кроме того, несколько раз встречались сокращения «ГД» и «СЖД», но доминировала огромная буква «Х», нарисованная красными чернилами поверх надписи «ЗЭ», а под «Х» от руки было написано «б № 4, пд ж.». Мы все уставились на схему, и Холмс сказал:

– Я считаю, что это карта местонахождения рунического камня, иначе зачем она мистеру Ларссону?

Рафферти согласился:

– Думаю, вы на верном пути.

Должен признаться, что теперь, когда Холмс определил-таки местонахождение камня, я испытывал смешанные чувства. Причина заключалась в том, что к этому моменту я уже начал сомневаться в существовании самого артефакта. Разумеется, это было довольно нелогично, поскольку доказательства обратного имелись в избытке. Десятки, если не сотни, людей видели камень и могли подтвердить его реальность. Тем не менее невероятное происхождение артефакта, совершенно фантастическая надпись и удивительная способность ускользать прямо из-под носа Холмса наделяли сей объект в моем представлении некой загадочностью. Другими словами, я начал думать, что это слишком странная и невероятная вещь для реального мира, вроде одного из мифических созданий, что украшают средневековые карты. А еще я испытал нечто похожее на укол сожаления, поскольку понимал: стоит артефакту отыскаться, и все его волшебство навеки исчезнет.

Пока я размышлял обо всем этом, Рафферти продолжал изучать карту. Когда он наконец поднял голову, то сказал:

– Вот я одного не понимаю…

– Позвольте догадаться, – перебил его Холмс. – Вы не понимаете, почему, если мистер Ларссон сам спрятал камень, он так беспечно носит карту его местонахождения при себе.

– Вы правы, мистер Холмс. Не особо логично. Он прямо-таки напрашивался на неприятности, разгуливая с картой в кармане.

– Оправданное возражение, мистер Рафферти, но рассмотрите и другую возможность: а что если мистер Ларссон нашел карту или получил ее от кого-то лишь незадолго до убийства? Может быть, карту отдал ему сам Блеген или Ларссон нашел ее в квартире перед гибелью. Это может объяснить, почему там все вверх дном. Или же…

Рафферти в шутку поднял руки:

– Сдаюсь, ваша взяла, мистер Холмс. Мы пока что не можем понять, почему карта оказалась там, где она оказалась. Но я думаю, у вас есть соображения относительно того, что на ней изображено.

– Есть, – кивнул Холмс и наклонился над столиком, чтобы показать нам. – Обратите внимание на буквы «ФФ» – они вам ничего не напоминают?

Ухмылка на лице Рафферти подсказала мне, что он знает ответ, но хочет проверить, догадаюсь ли я. Я подумал немножко, пытаясь соотнести загадочные буквы с именами или названиями мест, которые встретились нам во время расследования. Ответ нашелся быстро:

– Ферма Фэрвью!

– Отлично, мой дорогой Уотсон. Ничего другого буквы значить не могут.

– Что ж, мистер Холмс, по крайней мере, теперь понятно, почему ваша знакомая не купилась на маленький обман касательно новой информации о местонахождении камня, – заметил Рафферти. – Она просто все это время знала, где он.

– Похоже на то, – согласился Холмс.

– А как с другими отметками на карте? – спросил я. – Они помогли вам установить точное место, где спрятан камень?

– Пока нет, Уотсон. Различные сокращения и цифры потребуют изучения, но не думаю, что на расшифровку уйдет много времени.

– Я догадываюсь, что означает надпись справа, – сказал Рафферти. – «СЖД» – это, скорее всего, «Северная железная дорога». Я никогда не был конкретно на этой ферме, но большинство ранчо в долине Ред-Ривер тянутся вдоль железнодорожных путей.

– Отличный вывод, мистер Рафферти, – улыбнулся Холмс.

Ирландец поерзал в кресле, вытащил маленькую сигару и произнес:

– Меня интересует, как камень перевезли на ферму миссис Комсток. Она ж рядом с Мурхедом, то есть в сотне миль отсюда. Это огромный перегон, если ехать в экипаже, так что, думаю, добычу везли по железной дороге.

– Склонен согласиться, – кивнул Холмс. – Но нам предстоит ответить на вопрос, кто именно отправил камень на ферму Фэрвью.

– Скорее всего, сама миссис Комсток, – предположил я.

– Да, я уверен, что она стоит за всем этим, но не знаю, сколько еще помощников вдобавок к мистеру Свифту у нее имеется. Не знаем мы и того, кто убил мистера Ларссона и за что. Вряд ли дело в карте, раз ее оставили лежать в кармане.

– Может, его прикончили, потому что он слишком много знал, – высказал свою версию Рафферти. – Если, к примеру, он присутствовал при убийстве Вальгрена, то его сообщник мог захотеть избавиться от единственного свидетеля.

Холмс сказал:

– Это одна из множества версий, мистер Рафферти, хотя она не объясняет, почему убийца выбрал квартиру мистера Блегена. Как не объясняет и того, зачем нас пригласили обнаружить тело.

– То есть вы тоже ломаете голову над вчерашним посланием? – спросил Рафферти. – Мне показалось странным, что звонивший оставил послание по телефону, вместо того чтобы попытаться поговорить с кем-то из нас. Но есть как минимум одно удобоваримое объяснение.

– Какое же? – поинтересовался я.

Рафферти отрезал кончик сигары и поднес к ней спичку со словами:

– Вероятно, звонил вовсе не Эйнар Блеген.

– Но почему…

– …нас заманили на место преступления? – закончил Холмс за меня вопрос. – Я не знаю, Уотсон. А вы, мистер Рафферти? Есть какие-то идеи?

– Ничего стоящего, – признался ирландец, почесывая в затылке. – Могу сказать только, что это дело все страннее и страннее с каждым днем, мистер Холмс.

– Полностью согласен, – сказал прославленный детектив. – Напоминает скорее бредовые фантазии плохого драматурга с привкусом дешевой мелодрамы. Содержание насыщено странными совпадениями и возвращениями, и я говорю не только о нашей сопернице из Хинкли, миссис Комсток. А главный герой этой драмы – рунический камень – похож на блуждающий призрак, невидимый и в то же время определяющий все происходящее. Что же до прочих действующих лиц, то они либо мертвы, либо мечтают обскакать друг друга. А в центре всего этого хитросплетения – дочка Вальгрена и непонятная подсказка, которую она дала нам. Рочестер – кто это или что? Я все еще считаю, что разгадка в девочке.

– Тогда вы рады будете узнать, что у девочки все нормально, – сообщил Рафферти. – Я сегодня пару раз проходил мимо дома Кенсингтонов и говорил с соседом, который присматривал за ним. Он сказал, что вокруг все тихо.

– Отлично. Надо убедиться, что не будет предпринята вторая попытка взлома или что-нибудь похуже. – Холмс не стал объяснять, что он имел в виду под словом «похуже». – В любом случае, думаю, надо перейти к другим вопросам. У меня есть для вас еще одно задание.

Он продемонстрировал ключ от ячейки, который мы нашли в квартире Блегена.

Рафферти изучил его и сказал:

– Неплохо бы узнать, что в этом сейфе. Уверен, шериф тоже не отказался бы, но, полагаю, мистер Холмс, вы не намерены рассказывать ему о вашей маленькой находке.

– Нет. Не хочу усложнять ему жизнь.

– Очень мило с вашей стороны, – лукаво улыбнулся Рафферти. – Я так понимаю, что вы планируете проверить, что в этом сейфе.

– Именно.

Ирландец посмотрел на Холмса скептическим взглядом:

– А как вы намерены провернуть эту маленькую хитрость? Чтобы открыть ячейку, нужно два ключа, но вряд ли кто-то из служащих банка примет вас по ошибке за Эйнара Блегена. Я хочу сказать, вы гораздо симпатичнее.

Я счел комментарий Рафферти забавным, и даже Холмс улыбнулся.

– Я в курсе, что требуются два ключа, поэтому собирался попросить доктора Уотсона о помощи. Я заметил, что вы сегодня плохо выглядите, мой друг.

– Что вы имеете в виду? Я себя чувствую как никогда хорошо.

– Нет, кожа какая-то желтушная, очень даже желтушная, – настаивал Холмс, откинувшись в кресле и изучая меня, будто портрет в Национальной галерее. – Возможно, вы что-то подхватили. Вы заболели.

– Но, Холмс…

Отмахнувшись, сыщик перебил меня:

– Мне лучше знать, Уотсон, так что давайте не будем спорить. Вы скоро всё поймете. Понимаете, у меня тут есть небольшой план.

Разумеется, за годы нашей дружбы с Холмсом я часто был вовлечен в его «маленькие планы», что предполагало исполнение какой-либо роли. Сам Холмс был, конечно, превосходным актером, которого очень радовала бесконечная вереница масок. Я же, с другой стороны, без особой охоты соглашался опробовать себя в драматическом искусстве, предпочитая оставаться самим собой. Обычно Холмсу требовалось изрядно потренировать меня, прежде чем я мог удовлетворительно справиться с ролью. Правда, постепенно я набрался опыта, и даже сам Холмс наградил меня высшей похвалой, сказав, что я играю «почти как актер», когда я изображал распущенного деревенского сквайра во время расследования печально известного дела об убийстве с участием лорда Клавертона. Но я и представить не мог, что за роль уготовил мне Холмс на этот раз.

– Безумная идея, – проворчал я, выслушав объяснения.

Однако Холмса мое ворчание не разубедило, да и Рафферти не спешил на помощь.

– А мне кажется, чудесно придумано, – сказал он, похлопывая меня по плечу. – Хотел бы я увидеть ваше представление.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Холмс, – я расскажу вам в красках. Думаю, наш добрый друг будет просто незабываем. А теперь я хотел бы услышать, мистер Рафферти, что вы разузнали сегодня.

– Боюсь, немногое. После того как вы с доктором Уотсоном уехали в Холандберг, я отправился к местному зерновому элеватору, где любят собираться и болтать здешние фермеры. Разумеется, я обнаружил там целую толпу, они трепались о своем, но вскоре разговор зашел о руническом камне. Разумеется, они все его видели и считают подлинным, еще бы… – Тут Рафферти начал имитировать ужасный шведский акцент: – «Но расве шэ не странно, что он быть в корнях и остаться такой чистый».

– Пародист из вас никакой, – сообщил я ирландцу, который состроил гримасу, притворившись, что задето его самолюбие.

Затем он продолжил:

– Я спросил, знают ли они кого-то, кто сфотографировал камень на том месте, где он был найден. Но все в один голос ответили, что фотографий не видели, и это странно, поскольку холм стал местной достопримечательностью. Такое впечатление, что сюда стекались со всего региона на мили вокруг, чтобы поглазеть на место чудесной находки. К несчастью, сам камень все видели уже после того, как его вытащили из корней дерева и выставили в банке. Но мистер Вальгрен на несколько дней оставил то самое дерево лежать нетронутым. Парни, с которыми я говорил, подтвердили, что корни были искривлены, будто между ними и правда застряло что-то.

– А кто-нибудь из них смог на взгляд определить возраст дерева?

– Тут мнения разошлись, – пояснил Рафферти. – Один бородатый старик сказал, что дерево и впрямь выглядело старым, но другой фермер возразил, что тополю скорее всего не больше десяти-двадцати лет. Сомневаюсь, что здесь мы достигнем согласия.

– А почему так важен возраст дерева? – спросил я.

Рафферти пояснил:

– Он важен потому, что если тополь не был таким уж старым, то кто-то просто засунул рунический камень между корней, когда деревце было маленьким, скажем, года четыре назад или пять. Вот почему корни обвили камень и возникло ощущение, что камень пролежал в земле довольно долгое время.

– Это куча мороки, – заметил я.

Рафферти согласился, но добавил:

– Втиснуть камень между корней уже взрослого дерева еще проблематичнее. Я попробовал в свое время вытащить из земли пенек, так вот: корни сидят как влитые. Надо приложить большие усилия, чтобы раздвинуть их.

– Очевидно, возраст дерева остается пока что загадкой, – сказал Холмс. – Позвольте спросить, мистер Рафферти, преуспели ли вы в поисках фонаря, от которого откололся тот фрагмент, что мы нашли на ферме Фегельблада?

– А рассказывать почти нечего, мистер Холмс. Я зашел в скобяную лавку Пека, напротив отеля. К несчастью, мистер Пек не слишком хорошо разбирается в фонарях, но, как мне сказали, в городке есть еще две похожие лавки.

Холмс кивнул:

– Мы с доктором Уотсоном прогуляемся после обеда до банка и заодно зайдем в эти лавки. А пока что, мистер Рафферти, я хочу, чтобы вы осмотрели номер мистера Ларссона в отеле, если вы сможете провернуть это тайком. Особенно мне интересно, куда делась его записная книжка. А еще…

– Можете не говорить. Вы хотите, чтобы я выяснил, не отправляли ли что-то похожее на рунический камень на ферму Фэрвью. Я переговорю с мистером Кристиансоном на железнодорожной станции после обеда. Кстати об обеде: думаю, сегодня в меню сэндвичи с ростбифом и картофель с подливой. Я не слишком уверен во многих вещах, мистер Холмс, но одно знаю точно – нельзя вести расследование на пустой желудок. Пора обедать!

Перекусив вместе с Рафферти, мы с Холмсом быстро двинулись по Бродвею к офису Коммерческого банка. В отличие от простоватых соседей, банк как минимум претендовал на то, чтобы произвести архитектурное впечатление, поскольку здание было построено целиком из кирпича и облицовано гладким серым камнем. Главный вход украшали две дорические колонны и два терракотовых грифона, чьи свирепые позы предполагали, что учреждение не отдаст без боя свои ценности ворам и другим проходимцам. Над двумя этими охранниками на каменной табличке красовались три слова: «Бережливость, безопасность, процветание».

Холмс остановился взглянуть на табличку и сказал:

– Вскоре увидим, соответствует ли банк своему лозунгу.

Оказавшись внутри, мы сообщили, что хотели бы взять в аренду ячейку. Нас отправили в подвал, где мы обнаружили хранилище, за которым присматривал пожилой охранник по имени Томас Амдал. Приняв оплату и взяв образцы подписей, поскольку мы с Холмсом решили снять ячейку на двоих, Амдал выдал нам ключ от секции под номером сто сорок восемь.

– Знаете, я суеверный, – внезапно заявил Холмс, протягивая ключ обратно Амдалу. – Хочу круглый номер. Как насчет двухсотой? Эта ячейка свободна?

Амдал вытащил из ящика стола схему, изучил и ответил:

– Да, можете взять ее.

– Отлично! – воскликнул Холмс, принимая ключ из рук Амдала.

– Только не потеряйте, – предупредил нас старый охранник таким слабым скрипучим голосом, словно вещал со смертного одра, – а не то придется платить пятьдесят центов.

– Не бойтесь, мы будем беречь ключ как зеницу ока, – заверил Холмс, аккуратно пряча ключ в карман пальто, а потом добавил: – Нам с мистером Смитом сегодня вечером или завтра пришлют несколько ценных предметов, их нужно будет сразу же положить в ячейку. Надеюсь, вы будете на месте?

– Я всегда здесь, – сказал Амдал. – Ни дня не пропустил за двадцать лет.

– Превосходно!

Мы простились с охранником и пошли наверх.

– Ну, – потер руки Холмс, когда мы вышли на улицу, – все готово для вашего грандиозного спектакля, Уотсон. Посмотрим, что нам поведают об осколке.

Один из прохожих подсказал нам, как пройти к скобяным лавкам, которых впрямь оказалось три штуки. Те две, в которых не успел побывать Рафферти, располагались в противоположном конце Бродвея. В итоге на посещение обеих магазинчиков ушло чуть меньше часа, однако результаты оказались неоднозначные. В каждой лавке Холмс объяснял хозяину, что мы хотели бы заменить утерянный фонарь, поскольку он был просто идеальным, но вот только он не помнит, как называется фирма-производитель. Вроде на стекле были буквы «С» и «Г». Владелец первой лавки помочь не смог, поскольку продавал только одну марку, «Диц», и упомянутые буквы ничего ему не говорили. Во втором магазине нам дали более обнадеживающий ответ:

– Должно быть, у вас лампа компании «Стим Гейдж», такие производили раньше где-то на востоке, вроде в Сиракьюсе.

– То есть больше не производят, – удрученно констатировал Холмс.

– Верно. Я слышал, что их пару лет назад купила компания «Диц».

– А вы такими торговали?

– Ну да, несколько лет назад, но я их мало продал. Большинство предпочитает «Диц», и теперь я держу только их.

– Понятно. А вы не знаете никого в городе, у кого был бы такой фонарь? Я с удовольствием выкупил бы его за кругленькую сумму.

Хозяин лавки внимательно посмотрел на Холмса:

– Должно быть, он вам очень дорог.

– Да, я часто работаю по ночам.

– Боюсь, не смогу помочь вам. Как я уже сказал, я их мало продал. Но если так уж отчаянно хотите приобрести именно этот, то напишите в Сент-Пол в компанию «Фарвелл, Озман и Кирк», это крупнейший оптовый поставщик всяких хозяйственных товаров на Северо-Западе. Если у кого и есть еще такие лампы на складе, то только у них.

– Благодарю, придется так и поступить. Кстати, а какой именно тип фонарей выпускала компания, пока ее не продали? Мне просто интересно, почему производитель таких замечательных светильников разорился. Может, элементарно не поспевал за изменением спроса? Мне говорили, такое часто случается.

– Конечно, – вздохнул хозяин, – особенно в нашем бизнесе. Но не думаю, что у «Стим Гейдж» были такие проблемы. Они делали отличные фонари для экипажей, к примеру. Вот только конкуренция слишком высокая.

– Плохо, – протянул Холмс все еще таким тоном, будто до сих пор скорбит по утраченному фонарю. – Еще раз благодарю вас. Приятного дня!

Выйдя из лавки, мой друг сказал:

– Похоже, фонарь отследить будет не так легко, как я надеялся. Но мы знаем производителя, это уже шаг вперед. Пойдемте, Уотсон, я хочу отправить телеграмму.

На железнодорожной станции мы встретили Рафферти, который только что закончил долгую беседу со своим приятелем, начальником станции.

– У меня интересные новости! – объявил ирландец.

– Сейчас отправлю телеграмму, и мы вас выслушаем.

Холмс послал сообщение нашему другу Джозефу Пайлу в Сент-Пол. Сыщик попросил Пайла, у которого по всему городу имелись связи, выяснить, не отправляла ли компания «Фарвелл, Озман и Кирк» или другая оптовая компания в последние годы фонари «Стим Гейдж» в Александрию. Кроме того, Пайлу было велено по возможности выяснить имена клиентов, которым послали такие фонари.

– Шанс один на миллион, – заметил Холмс, передавая послание телеграфисту, – но удача никогда не улыбается тем, кто ничего не делает.

Рафферти мы обнаружили на улице. Он курил сигару, прохаживаясь по платформе.

– Хорошо, теперь выкладывайте, что у вас за новость, – сказал Холмс.

– Как вы и попросили, я осмотрел номер мистера Ларссона. Замок открылся легко. Однако следов записной книжки я не обнаружил. Надо сказать, я вообще не нашел ничего интересного. Тогда я решил разузнать, не отправляли ли каких-то грузов в Мурхед в последние дни. Вам будет интересно услышать, что поздно ночью в пятницу отсюда в Мурхед уехал здоровый деревянный ящик: три фута в длину, двадцать один дюйм в ширину и девять дюймов в толщину, весом около двухсот десяти фунтов. В квитанции было сказано, что это надгробный камень. Я бы узнал об этом раньше, но мистер Кристиансон в тот день болел, дежурил новенький, а он не знал о награде, которую я обещал за сообщение о перевозке груза определенного размера и веса.

– Ясно, – сказал Холмс, и голос его зазвенел от радости. – Могу я спросить, и кто же отправил этот надгробный камень?

– Никаких сюрпризов. Хозяином посылки числится мистер Уильям Свифт с фермы Фэрвью.

Глава шестнадцатая

Вам придется подыгрывать

Новость о том, что рунический камень похитили у нас буквально из-под носа, растревожила Холмса, но одновременно он испытал и прилив энергии.

– События несутся галопом, – заявил он, пока мы шли вместе с Рафферти обратно в отель. – Главное, чтобы мы были в седле. Надо поехать в Мурхед, а оттуда как можно скорее отправиться на ферму Фэрвью.

– Вечером есть поезд, если я правильно помню расписание. Три часа – и мы на месте.

– Не думаю, что стоит ехать прямо сейчас. – Холмс посмотрел на часы. – Нам еще надо закончить тут одно дельце. Почти четыре. Как вы думаете, Коммерческий банк еще открыт?

– Сомневаюсь. Мой опыт показывает, что у банкиров часы работы короткие, но приятные, – улыбнулся Рафферти. – Еще бы, с такими-то деньжищами.

Оказалось, что Рафферти прав: когда мы проходили мимо здания с грифонами, то заметили объявление, что банк закрылся в три и не будет работать до девяти утра следующего дня. Холмс нахмурился, а потом задумался, и взгляд его зорких глаз стал отрешенным. Молча мы добрались до входа в отель, и тогда Холмс заговорил:

– Боюсь, мы утонули в вопросах без ответа, и я никак не могу понять, как лучше действовать дальше. Но, думаю, я должен изучить содержимое банковской ячейки мистера Блегена до отъезда в Мурхед.

– Вы ожидаете найти там что-то ценное? – поинтересовался Рафферти.

– Да. Та осторожность, с которой мистер Блеген спрятал ключ, предполагает, что в сейфе лежит нечто чрезвычайно важное. Так что, я думаю, нам с доктором Уотсоном надо пойти в банк прямо с утра и попытаться заглянуть в ячейку, а потом на первом же подходящем поезде отправиться в Мурхед.

Мы подошли к стойке портье, где нас ждало сообщение от Кенсингтона, который перечислил всех друзей Эйнара Блегена в здешних краях. К ужасу Холмса, в списке оказалось более двадцати имен в шести разных городах, включая Александрию. Сыщик вздохнул, сложил листок и сунул в карман.

– Слишком много, – просто сказал он. – Мы не можем начать проверять всех подряд, так что мистера Блегена поищем в другой раз, если он вообще жив.

Впервые Холмс заговорил о том, что Блеген, возможно, мертв, но замечание, казалось, не удивило Рафферти.

– Я думаю, что старина Эйнар уже мертв и зарыт где-нибудь, – вздохнул он. – В округе куча подходящих мест, чтобы спрятать тело.

Мы стояли в холле, и я поймал себя на том, что размышляю, каков будет следующий шаг Холмса. Я отчетливо ощущал, что мы на решающем распутье – в той точке, откуда перед нами открываются разные пути расследования.

Сам Холмс любил говорить, что в сложном деле детектив напоминает человека, которому надо добраться из одного конца Лондона в другой. Холмс утверждал, что при наличии времени, способностей и удачи почти каждый может достичь пункта назначения. Но гений великого сыщика, как он говорил, заключается в том, чтобы найти самую короткую, прямую и быструю дорогу. Эта дорога, как я обнаружил, снова привела нас в мир Мэри Комсток.

В начале шестого мы постучали в комнату миссис Комсток. Холмс не сказал нам, о чем собирается беседовать с леди, но Рафферти явно радовался возможности поговорить с «известной мегерой», как он называл миссис Комсток.

Вскоре нам открыла дверь сама леди. Как обычно, она была одета элегантно: в кружевную белую блузу с высоким воротником, темно-синий жакет с пышными рукавами и длинную юбку, которая демонстрировала красивые пропорции ее тела.

– Как приятно снова вас видеть, – сказала она с загадочной улыбкой, приглашая нас войти. – Прошу, располагайтесь.

Мы уселись вокруг тахты, где любила сидеть миссис Комсток. Холмс заметил, что на столе лежит дневник, а рядом перо и открытая бутылочка с чернилами. Холмс внимательно посмотрел на эти предметы, а потом сказал:

– Вижу, вы что-то писали сегодня, мадам. Мемуары? Интересная выйдет книга.

– Вы так считаете, мистер Холмс? – бросила леди, подходя к столу и закрывая дневник. – Я просто делала кое-какие заметки. Кроме того, не могу себе представить, чтобы какой-то из аспектов мой жизни был интереснее мрачных историй, выходящих из-под пера доктора Уотсона.

Произнеся такой двусмысленный комплимент, леди заняла место на тахте и выжидающе посмотрела на нас сверху вниз. Ее взгляд наводил на мысль, что миссис Комсток подготовилась к любым вопросам Холмса. Но прославленный детектив начал с официального представления:

– Не знаю, мадам, встречались ли вы когда-либо с нашим другом мистером Шэдвеллом Рафферти из Сент-Пола.

– Я видела этого джентльмена на ферме Фегельблада, – напомнила Мэри, изучая Рафферти так, словно он был товаром в витрине магазина. – Разумеется, я также много о нем слышала.

– Неужели? Надеюсь, обо мне говорят только хорошее, – смутился ирландец.

– В основном да, – промурлыкала она.

Короткий ответ, казалось, позабавил Холмса. Он сказал:

– Я удивлен, что мистер Свифт не с вами, мадам. Я ожидал, что дверь откроет он.

– Билли уехал по делам, – заявила Мэри без дальнейших объяснений. – Но, думаю, поговорить вы хотели не с ним.

– Вы правы, миссис Комсток. Я желал бы задать вам пару вопросов, если вас не затруднит на них ответить. Я вас не побеспокою?

– Я привыкла к беспокойству, мистер Холмс, как и вы.

– Разумеется. Я хотел спросить, не видели ли вы сегодня мистера Ларссона. Я надеялся переговорить с ним о руническом камне, но его, похоже, нет в городе.

Если миссис Комсток и знала о смерти Ларссона, то это не наложило отпечатка ни на интонацию, ни на мимику. Ее красивое лицо осталось холодным, словно мрамор.

Она сказала:

– Мистер Ларссон никогда не информировал меня о своих перемещениях. Вы проверяли местные бары? Я так поняла, что он изрядную часть времени проводит в обнимку с бутылкой.

– Дурная привычка, – согласился Холмс. – Человеку, который злоупотребляет спиртным, нельзя доверять, а вы предпочитаете надежных мужчин, миссис Комсток.

– Как иначе, мистер Холмс.

– А ваш покойный муж был надежным человеком?

Миссис Комсток и глазом не моргнула, услышав такой странный вопрос, – казалось, она уже привыкла ко всем уловкам противника.

– Насколько это возможно, мистер Холмс. Знаете, от мужчин одни неприятности. Вероятно, поэтому я и нахожу их такими интересными.

– Мы тоже вас расстроили, миссис Комсток?

– Время покажет.

Холмс послал ей загадочную улыбку:

– Не сомневаюсь. Кстати, о времени: теперь, когда ваш муж отправился в мир иной, полагаю, вы часто навещаете его могилу.

К моему удивлению, леди обратилась к Рафферти и шутливо заметила:

– Как вы миритесь с мистером Холмсом, сэр? Его ум утомляет. Главное, чтобы он не заманил вас в ловушку, как часто поступает со мной.

Рафферти потерял дар речи, но вместо него заговорил Холмс:

– Вы не ответили на вопрос, мадам.

Миссис Комсток повернулась к сыщику и сказала ледяным тоном:

– Не стоит считать меня глупышкой, раз уж я женщина, мистер Холмс. По каким-то неведомым мне причинам вы продолжаете думать, будто я имею какое-то отношение к убийству Вальгрена и краже рунического камня. Наверное, поэтому вы проверяли, что за груз отправил Билли вечером в пятницу. Это была могильная плита, мистер Холмс, в честь моего покойного мужа. Почему вы не оставите Фрэнка в покое?

Почувствовав, что он наконец пробил оболочку высокомерия, Холмс надавил сильнее:

– Я хотел бы взглянуть на плиту и надпись на ней, миссис Комсток. Может быть, покажете?

– Мне кажется, это вообще не ваше дело, мистер Холмс.

– А мне кажется, мое, – заявил Холмс, переходя к прямым обвинениям: – Это вы столкнули своего супруга с поезда, да?

Леди отреагировала на этот вопрос открытой враждебностью. Поднявшись со своего места, она бросила:

– Вы утомили меня своими вопросами, мистер Холмс. Я должна попросить вас уйти, и немедленно. И будьте любезны больше меня не беспокоить.

Холмс не шелохнулся.

– И снова вы не ответили на мой вопрос, миссис Комсток. Должен признаться, меня расстраивает ваша уклончивость. Думаю, вы что-то скрываете.

– Думайте все, что угодно, – миссис Комсток бросила злобный взгляд на Холмса, – но только где-нибудь в другом месте. Мне позвонить портье и попросить вас вывести или все-таки будете вести себя как джентльмены и уйдете сами?

Холмс посмотрел в блестящие глаза красавицы, словно бы пытаясь осознать глубину зла, которое они скрывают, а потом медленно поднялся; мы с Рафферти последовали его примеру.

– Мы уходим, но не думайте, что мы пропадем из вашей жизни, миссис Комсток. Вы в этот раз не сбежите, как в Хинкли.

– Убирайтесь. Немедленно.

– Как скажете, – поклонился Холмс. – Но не забывайте о том, что я вам сказал. Вам конец, милая леди.

Мы вышли в холл, а миссис Комсток с грохотом захлопнула за нами дверь.

Рафферти стряхнул капли пота со лба:

– Да, сцена еще та, мистер Холмс, прямо спектакль. Если бы взглядом можно было убивать, то вас бы уже хоронили, это точно!

– Тогда хорошо, что взгляды не столь смертельны, мистер Рафферти, – хмыкнул Холмс, который, судя по всему, ликовал. – Разве вы не поняли, что произошло? Теперь она знает, что мы у нее на хвосте и ее хорошо продуманный план близок к провалу. Это можно понять по вспышке гнева. Наконец-то она в наших руках, и уж теперь-то мы ее не отпустим, пока не свершится правосудие.

– Ловлю на слове, – произнес Рафферти, который не разделял энтузиазма Холмса. – Но если она так опасна, как вы говорите, то лучше нам отныне быть поосторожнее.

Мы нашли свободные кресла в холле, заказали кофе и обсудили планы на вечер. Холмс был уверен, что миссис Комсток вскоре уедет из города и вернется на ферму Фэрвью.

– Думаю, она сядет на последний сегодняшний поезд. Интересно, мистер Рафферти…

– Разумеется, я буду там, – сухо сказал ирландец. – Я и сам об этом подумал, мистер Холмс. Нельзя глаз спускать с этой дамочки: кто знает, что она дальше выкинет. Короче, пакую чемодан и прямиком на станцию. Буду там шататься на случай, если она сядет на вечерний поезд. А если вдруг не сядет, то завтра вы сами поедете в Мурхед, как только разберетесь с банком.

– Я знал, что могу положиться на вас, мистер Рафферти. Если все пойдет нормально, то завтра мы завершим это дело.

Мы поужинали в отеле. Холмс пребывал в приподнятом настроении до той поры, пока не прибыл Джордж Кенсингтон с печальной вестью. Он сообщил, что около получаса назад Эдвард Олсон, хозяин салуна, обнаружил наконец тело Магнуса Ларссона.

– Думаю, Эд в итоге начал недоумевать, куда делся Эйнар, и поднялся его поискать, – объяснил Кенсингтон. – Ужасный сюрприз.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал Холмс, – но другого выбора не было. Вы едете в Холандберг забрать тело?

Кенсингтон кивнул:

– Да, собираюсь вместе с шерифом. Думаю, он захочет поговорить с вами по возвращении.

– Без сомнения, – согласился Холмс. – Спасибо за информацию, мистер Кенсингтон. Как там Муни?

– С девочкой все хорошо. Но моя благоверная по-прежнему присматривает за ней после взлома.

– Мудрое решение. Удачи, мистер Кенсингтон. Мы с доктором Уотсоном завтра едем в Мурхед. Не знаю, когда вернемся.

– А что в Мурхеде? – спросил Кенсингтон.

– Ответы. По крайней мере, я так надеюсь.

Вскоре после ужина Рафферти поехал на станцию, а мы с Холмсом в качестве меры предосторожности решили перебраться в другой отель. Холмс надеялся, что шериф не найдет нас до утра и мы пока сходим в банк, а потом присоединимся к Рафферти в Мурхеде, если он туда уедет. Вскоре мы обнаружили, что ирландцу придется-таки поехать в Мурхед, поскольку, оплачивая счет в «Дуглас-хаус», заметили, как миссис Комсток покидает отель, а за ней тащится посыльный с чемоданами. Она уехала в половине девятого, то есть вполне успевала на последний поезд, идущий на запад, который по расписанию отправлялся из Александрии в двадцать минут десятого.

– Она едет на ферму Фэрвью, – заявил Холмс. – Давайте надеяться, что Рафферти ее не упустит.

Когда мы перебрались в «Лейксайд инн», наш новый отель, я надеялся хорошенько выспаться, но у Холмса были другие планы, так что спать мы легли далеко за полночь, а на следующий день ровно в девять утра уже стояли у дверей Коммерческого банка. Мы снова спустились в депозитарий, где Амдал, как он и говорил, уже находился на своем посту. Ячейки располагались позади небольшой приемной с двумя стульями и маленьким столиком, а также стойкой, за которой дежурил неизменный Амдал. Рядом с ним красовалась тяжелая бронзовая дверь, единственный вход в депозитарий.

– Мистер Амдал, вот и мы, как обещали. – Холмс склонился над столом, чтобы поставить подпись.

Я последовал его примеру. Хотя Амдал и видел нас днем ранее, но устроил целое представление, изучая наши подписи, словно мы могли оказаться мошенниками, решившими обмануть старика. Наконец он кивнул со словами:

– Все в порядке.

Холмс протянул наш ключ, и Амдал отворил собственным ключом бронзовую дверь. В хранилище оказалось три ряда блестящих ячеек. С другой стороны размещались небольшие кабинеты, где клиенты могли изучить содержимое своих ячеек. Амдал проводил нас к арендованной нами ячейке в среднем из трех рядов. Холмс выбрал двухсотую, поскольку на ключе Блегена значился номер двести два. Поскольку мы собирались провести операцию очень быстро, то важно было, чтобы ячейки располагались по соседству. Теперь Амдал воспользовался банковским ключом доступа, который вынул из верхнего ящика стола и вставил в одну из замочных скважин на нашей ячейке. Холмс протянул наш ключ, чтобы открыть второй замок. Как только Амдал повернул оба ключа, дверца ячейки распахнулась. Потянув за маленькую ручку, Амдал вытащил из стеллажа депозитный бокс и протянул Холмсу.

– Благодарю, – сказал мой друг, зажигая трубку. – Мы позовем вас, когда закончим.

– Я буду на своем месте, – пообещал верный охранник.

Мы перешли в один из кабинетов и заперли дверь. Из мебели в кабинете находились лишь стол, на котором лежали ручка и небольшая пачка бумаги, деревянный стул с высокой спинкой и металлическое мусорное ведро. Холмс, который пронес в банк саквояж, достал оттуда несколько листов бумаги и положил в урну. Кроме того, он удостоверился, что не забыл взять с собой маленький крюк, который он накануне сделал из вешалки. Я тем временем достал из кармана рубашки две большие капсулы, которые Холмс приготовил утром, и сжал в кулаке. Детектив отказался сообщить мне, что находится в этих капсулах, но я не сомневался, что там нечто ужасное, поскольку Холмс любил смешивать вещества в такие составы, которые не пришли бы в голову нормальному химику.

Приготовления были закончены. Холмс уточнил:

– Ну что, Уотсон, вы готовы?

– Да, – кивнул я, хотя, по правде говоря, ждал продолжения с ужасом. Однако я понимал, что другого пути нет. Я глубоко вдохнул и сказал: – Давайте уже покончим с этим.

– Молодец! Вы знаете, что делать. Капсулы с собой?

– У меня в руке. Надеюсь, что мне не станет уж слишком плохо.

– Они безвредные, – заверил Холмс. – Даже вкусные.

– На это я не рассчитываю, – буркнул я, собираясь с духом.

Мою партию мы отрепетировали вчера вечером. По настоянию Холмса около десяти часов мы отошли от города почти на две мили, пока не добрались до карьера, откуда не видны были окрестные фермы. Там Холмс тренировал меня около часа, чтобы я выглядел «действительно устрашающе». Именно это являлось теперь моей целью, так что я сделал еще один вдох, а Холмс бросил в корзину для мусора спичку, высыпал туда же пепел из трубки, чтобы пламя тлело, а сам перешел в депозитарий. Я двинулся за ним и, едва переступив порог, издал такой душераздирающий крик, на какой только был способен. Потом я начал трястись и рухнул на пол, корчась, словно одержимый дьяволом. В то же время я сунул капсулы в рот и раскусил их. Жидкость внутри скорее напоминала томаты, но выглядела очень похожей на кровь, которая теперь била струей из моего горла.

– Мистер Амдал! – заорал Холмс, склоняясь надо мной. – Скорее! Сюда!

Охранник в замешательстве ворвался в депозитарий. Могу только представить, что он подумал, увидев клиента, который бьется на полу, словно беспомощная треска, выловленная из Северной Атлантики.

– Быстро, – велел Холмс, когда охранник склонился, чтобы помочь мне, – бегите за доктором! Боюсь, это удар! Жизнь моего друга зависит от вас!

– Но я не могу… – возразил Амдал.

В этот критический момент я почувствовал запах дымы из корзины.

– Господи! – застонал Холмс. – Пожар! Горим!

– Пожар? – повторил охранник.

В его испуганных глазах застыло замешательство, но тут он и сам почувствовал запах дыма, и замешательство превратилось в панику.

– Пожар! Вы что, не чувствуете?! Скорее! А я пока попробую облегчить своему другу страдания.

– Хорошо, я сейчас сбегаю за помощью!

– Скорее! Скорее!

Как только Амдал умчался прочь, Холмс принялся за работу. Схватив ключ охранника со стола, он быстро воспользовался им и тем ключом, что мы нашли в квартире Блегена, чтобы открыть двести вторую ячейку. С помощью самодельного крюка Холмс вынул депозитный бокс, открыл его, вытащил оттуда несколько листков бумаги и сунул в карман пиджака. Все это время я продолжал свой абсурдный спектакль, не переставая стонать и выть без зазрения совести. Мне казалось, что сыщик слишком долго копается, но на самом деле вся работа заняла не больше тридцати секунд, а то и меньше. Затем Холмс закрыл бокс, сунул обратно в ячейку, замкнул запор и бросил ключ обратно на стол Амдала. Холмс четко рассчитал время, поскольку через пару секунд после того, как он опустился рядом со мной на колени, в депозитарий влетел Амдал и кассир из банка наверху с ведрами воды.

– Вон там! – Холмс указал на кабинет, куда мы отнесли нашу ячейку, и подмигнул мне.

Это было знаком, что надо закругляться с моим маленьким спектаклем, что я с радостью и сделал, закрыв глаза, словно провалился в забытье.

– Всего лишь бумага загорелась в корзине для мусора, – сообщил Амдал, когда вернулся взглянуть на меня. – Вы вытрясли туда пепел. Как ваш друг? Я вызвал врача.

– Слава богу, похоже, с мистером Смитом все будет в порядке, – сказал Холмс. – У него были такие припадки и раньше, но такой сильный я наблюдаю впервые. Я очень разволновался. Мистер Смит, вы меня слышите?

После того как Холмс несколько раз позвал меня по имени, я медленно открыл глаза и обвел комнату по возможности бессмысленным взглядом.

Наконец я произнес слабым голосом:

– Почему я на полу?

– У вас был приступ, – объяснил Холмс, приподнимая мне голову. – Очень сильный. Но уже все хорошо.

– Приступ… Не помню…

– Поверьте нам, мистер Смит. Вы нас очень напугали.

Разговор в том же ключе продолжался еще несколько минут, потом Холмс помог мне подняться и сказал Амдалу:

– Доктор уже не нужен. Мистеру Смиту требуется отдых. Он поправится.

– Вы уверены? – с сомнением спросил охранник.

– Уверен, – заявил Холмс. – Не знаю, как и благодарить вас, мистер Амдал. Приношу извинения за пожар по моей вине. Буду аккуратнее с пеплом от трубки.

– Ничего страшного.

– Возможно, но я все еще настаиваю на небольшой компенсации за причиненные неудобства, – ворковал Холмс, вкладывая двадцатидолларовую золотую монету в руку охранника. – Вы заслужили.

– Что вы, я не могу… – Амдал во все глаза смотрел на монету, более чем щедрое вознаграждение.

– Я настаиваю, – перебил Холмс. – Это меньшее, что я могу сделать. Вы настоящий герой! Теперь, если вас не затруднит, закройте нашу ячейку, а мы с мистером Смитом пойдем потихоньку. Моему другу надо отдохнуть остаток дня.

– Мой дорогой Уотсон, вы были великолепны, – сказал Холмс, когда мы вышли из банка и побрели по Бродвею. – Вы мастерски корчились, это надо было видеть! А как стонали и кричали! Если бы я не знал, то решил бы, что у вас и впрямь припадок.

– Не хочу говорить об этом, – ответил я, поскольку мне не понравилось так нелепо себя вести. – Я хотел бы знать, что вы нашли в ячейке мистера Блегена. Надеюсь, ради этого мне стоило прикидываться законченным идиотом.

– Поверьте, Уотсон, ваш спектакль был просто отличным. Я начинаю думать, что вы выбрали не ту специальность и решение изучать медицину, а не драматическое искусство, – ужасная потеря для театра.

– Давайте без шуток! – Меня разозлили подначки Холмса. – Ну, что же было в ячейке?

– Посмотрим, – сказал детектив, когда мы подошли к галантерейной лавке, перед которой стояла скамейка.

Усевшись, Холмс начал изучать «сокровища» из ячейки Блегена, в общей сложности пять документов. Первые три были, как сказал мой друг, «любовными письмами мистера Блегена к некой замужней даме», но зато оставшиеся два оказались «настоящим золотом». Первый документ состоял из четырех листов бумаги, скрепленных между собой; они были исписаны руническими символами с переводом на английский и шведский.

– Это оригинальный перевод текста с рунического камня, выполненным мистером Блегеном?

– Может быть, хотя есть и еще одна любопытная версия, особенно учитывая тот факт, что мистер Блеген решил хранить документ в безопасном месте.

– И что же это за версия?

– Сейчас не время для объяснений, позже, – отмахнулся Холмс, передавая мне лист желтой линованной бумаги. – А теперь взгляните на наше второе сокровище.

Это была копия соглашения, которое мы обнаружили в доме Олафа Вальгрена, где говорилось о согласии продать рунический камень за двести долларов. С первого взгляда в этой копии не было ничего особенного, поскольку Блеген нотариально заверял сделку. Но к ней прилагался маленький клочок бумаги, на котором имелась приписка от руки: «Я знаю правду. Вам придется подыгрывать, если хотите заработать. М. Л.».

– И что вы об этом думаете? – спросил я, тут же поняв, что записка принадлежит руке Магнуса Ларссона.

Холмс не ответил сразу, поскольку уже погрузился в свои мысли, а потом наконец сообщил мне:

– Магнус Ларссон понял правду, Уотсон. И я полагаю, что теперь я ее тоже вижу.

Глава семнадцатая

Это дело соткано из лжи

Следующий поезд в Мурхед отправлялся только в половине первого, так что у нас было достаточно времени позавтракать. Холмс, который, казалось, жил на кофе и табаке, есть особо не хотел. Однако я не собирался голодать за компанию и настоял на том, чтобы найти ресторан. В конце концов Холмс согласился, но предупредил, что это должно быть неприметное местечко: мой друг беспокоился, что шериф Бем выйдет из-под контроля, стоит ему найти нас. Мы прошли по улице, остановившись, чтобы купить местную газету, и вскоре обнаружили в паре кварталов от железнодорожной станции маленький ресторанчик под вывеской «Домашняя кухня от Линды». Заведение и впрямь было неприметным, так как занимало гостиную в доме его владельцев. Ходили сюда в основном работяги, и когда мы вошли и заняли столик у окна, малочисленные посетители принялись нас разглядывать. Я заказал блины, сосиски и яйца, а Холмс, который увлекся просматриванием газеты, ограничился кофе. Я поинтересовался, сообщила ли «Кларион» об убийстве Ларссона.

– В подробностях. Но для нас в статье мало ценного. Видимо, шериф Бем держит информацию под замком, поскольку газета публикует лишь детали, а дальше идут лишь обычные спекуляции, далекие от правды. Однако в статье говорится, что здешним властям дано задание найти мистера Блегена, которого считают подозреваемым в убийстве. Думаю, кто-нибудь его выдаст, если, конечно, он еще жив. В «Кларион» не упомянут наш визит в квартиру Блегена до официального обнаружения тела. Но я тем не менее не сомневаюсь: шериф в курсе, что мы стучались в дверь квартиры мистера Блегена.

Затем мы стали обсуждать другие темы, и почти сразу разговор зашел о записке, видимо написанной Магнусом Ларссоном и обнаруженной Холмсом в банковской ячейке.

– Что вы думаете об этом? – спросил я.

– Как бы я ни вчитывался, но единственное заключение, которое можно сделать, повторяет написанное черным по белому: Магнус Ларссон знал правду. Вот только правдой в этом деле, Уотсон, была ложь.

– Что вы имеете в виду?

– Ларссон пришел к выводу, что камень является подделкой.

– Это бессмысленно! – возразил я. – Мистер Ларссон был одним из ярых сторонников подлинности камня. До сих пор помню, как он решительно защищал артефакт в тот вечер, когда вы с Рафферти устроили алкогольное соревнование.

– Это было частью шоу, Уотсон. Мистер Ларссон был готов на публике защищать камень при любых обстоятельствах. Он просто повторял заученную молитву, и всё.

Я принялся размышлять, с чего вдруг Холмс сделал такой вывод.

– Так вы говорите, что он с самого начала собирался ввести в заблуждение короля Оскара и всех остальных?

– Вовсе нет. Лично я считаю, что сначала мистер Ларссон искренне верил, что камень подлинный. Но в какой-то момент он узнал, что это неправда, – возможно, изучив поподробнее язык и форму надписи, а может, что-то выяснив о Вальгрене. В любом случае он пришел к выводу, что артефакт – подделка.

– Почему вы так уверены?

– Я не уверен, но есть целый ряд обстоятельств, даже помимо записки в банковской ячейке, которые подводят к такому заключению. Задайте себе несколько вопросов, Уотсон. Почему Ларссон так и не проверил камень на подлинность, как обещал королю? Почему, когда Вальгрен нарушил договор о продаже, мистер Ларссон не обратился в суд? И наконец, почему мистер Ларссон во время нашей маленькой попойки в «Маджестик» специально подчеркнул, что раздумал продавать артефакт королю Оскару, а возлагал надежды на Карла Лунда, чикагского спичечного короля?

Я подумал минутку и ответил:

– То есть он беспокоился, как бы камень не попал в руки ученых.

– Именно, Уотсон. Магнус Ларссон был далеко не дурак. Как только он усомнился в подлинности находки, то сразу смекнул, что шведские рунологи, лучшие в мире, разобьют его в пух и прах. Надежды продать объект королю растаяли как дым. По той же причине мистер Ларссон не обратился в суд: он понимал, что тщательное исследование артефакта в суде закончится его дискредитацией. С другой стороны, он узнал от миссис Комсток, что Лунду особые доказательства подлинности не понадобятся. Я бы очень хотел узнать, сколько Лунд согласился заплатить, поскольку, я уверен, именно эта сумма движет теперь миссис Комсток и ее сообщниками.

– Тогда, смею предположить, мистера Ларссона убили за то, что он знал о камне.

– Думаю, да. Это дело соткано из лжи, Уотсон, и лжецы убивают друг друга, чтобы защитить свою ложь.

– Что вы скажете по поводу мистера Вальгрена? Его убили по той же причине?

– Не уверен. Определенно он занимал самую выгодную позицию из всех, так как знал, подлинник это или подделка. Возможно, его убили просто потому, что он пытался предотвратить кражу еще до того, как Ларссон или кто-нибудь другой сделал вывод, что камень – фальшивка. Или же просто ему расхотелось продолжать этот фарс.

– Вы знаете, кто убил Олафа и мистера Ларссона? – спросил я, понимая, что вряд ли получу ответ.

Холмс улыбнулся, сделал глоток кофе и произнес:

– А вот этот вопрос еще предстоит разрешить, мой дорогой Уотсон. Но как я говорил раньше, я считаю, что мы найдем ответ в Мурхеде.

Поняв, что дальше продолжать разговор на эту тему не имеет смысла, я спросил Холмса, смог ли он расшифровать карту, найденную в кармане Ларссона.

– Это оказалось очень просто, – сказал он мне. – Никаких особых шифров, что даже удивительно.

– Возможно, тот, кто рисовал карту, не думал, что она окажется в кармане мертвеца и ее найдет кто-то вроде нас.

– Да, но если бы я взял на себя труд нарисовать карту с секретным местоположением, то зашифровал бы все так, чтобы никто посторонний не смог догадаться.

– Ну, Холмс, я уверен, что не все думают, как вы.

– Я заметил, старина. В любом случае, мне кажется, что я знаю, где конкретно спрятан камень.

– И где же?

– Терпение, мой друг, терпение. Если повезет, мы увидим желаемое до захода солнца.

Мне принесли еду, но не успел я к ней и притронуться, как произошло еще одно из тех примечательных совпадений, которые с самого начала характеризовали дело о руническом камне. Напротив нас сидели два бородатых блондина в комбинезонах из денима, и в них безошибочно угадывались фермеры. Я краем уха уловил, что они обсуждают убийство Ларссона, но поскольку в их комментариях не было ничего нового, то я не обратил на них внимания. Но потом один из них, верзила с громовым голосом, который не заглушила бы и пушка, внезапно спросил своего собеседника, слышал ли тот об «исчезновении Фегельблада». Холмс тут же навострил уши, как и я.

– Да, очень странно, – ответил второй фермер. – Интересно, что случилось с Нильсом.

– Не знаю, – сказал первый зычным голосом. – Но как он мог вот так уехать, не оставив даже воды скотине и лошадям? Хорошо, что кто-то зашел к нему и позаботился о хозяйстве. Я всегда считал Нильса чудаковатым. Ты так не думаешь, Арне?

Арне, говоривший куда тише товарища, согласился, что «Фегельблад странный малый», а потом добавил:

– Не удивлен, что он сбежал. Не иначе как отправился к той женщине в Мурхеде, за которой ухлестывал.

– Не думаю, Нильс слишком робкий. Сдается мне, его побег как-то связан с руническим монолитом. У него из-за этого камня крыша съехала, как я слышал. Помнишь, он всех нас затащил к себе на ферму? Типа, там эта штуковина спрятана. И что они нашли? Ничего. Ничегошеньки. Вот он и смылся посреди ночи. Разве мы могли знать, что дойдет до этого?

– Никак не могли, – посетовал Арне. – Кто теперь позаботится о скотине?

– Винт Джонсон. Он же рядом живет. Но вечно вряд ли захочет этим заниматься.

Я посмотрел на них и увидел, что Арне, который явно был моложе своего собеседника, покачал головой.

– А от Нильса не было весточки? – спросил он товарища.

– Ни словечка. Он реально выжил из ума, вот что я думаю.

– Согласен.

Возникла короткая пауза, после которой громкоголосый фермер сказал:

– Кстати, Арне, я слышал, что цена на пшеницу в Чикаго выросла на два цента. Будешь продавать свои бушели[29]?

Внезапная перемена темы стала сигналом для Холмса вступить в разговор. Он поднялся с места, подошел к столику, где сидели фермеры, и спросил самым вкрадчивым голосом:

– Простите, джентльмены, я тут обедал со своим приятелем, – он кивнул в мою сторону, – и нечаянно я услышал, как вы упомянули мистера Фегельблада. Надеюсь, с ним ничего серьезного не случилось? Просто я плотно общался с Нильсом последние несколько дней и очень расстроился, услышав, что он пропал.

Меня всегда восхищала способность Холмса вытягивать информацию из любых людей. Обычно он держался достаточно высокомерно и пренебрежительно, но при необходимости умел, что называется, втереться в доверие. Вот и сейчас он легко вклинился в разговор между двумя людьми низшего сословия. Ему хватило пары минут, чтобы расположить к себе этих земледельцев, причем во многом положительную роль сыграла его удивительная осведомленность о пертурбациях на чикагской зерновой бирже. В итоге мы вскоре услышали всю историю о «сумасшествии», в которое оказался вовлечен Нильс Фегельблад.

Работяги рассказали нам, что вчера утром сосед заглянул на ферму Фегельблада вернуть инструменты и увидел записку на входной двери, в которой говорилось, что хозяин уехал в Мурхед и просит присмотреть за скотиной в его отсутствие.

Оба фермера, которые клялись и божились, что лично знают Фегельблада, в один голос заявили, что он вел себя странно после той неудачной попытки откопать камень.

– Такое впечатление, что он скрывает какой-то секрет. По крайней мере, все вокруг так думали, – заметил Арне, который, видимо, был хорошо знаком с местными сплетнями.

Задав еще пару вопросов и не получив более никакой полезной информации, Холмс поблагодарил фермеров. Новость о внезапном отъезде Фегельблада, казалось, его сильно встревожила, поскольку, вернувшись за наш столик, он несколько минут задумчиво молчал. Поняв, что прославленный сыщик не собирается делиться своими соображениями сам, я наконец спросил напрямую, чем он так озабочен.

– Не стану скрывать, Уотсон, – ответил Холмс, – ситуация становится все более непредсказуемой и опасной.

– Думаете, мистер Фегельблад стал жертвой преступления?

– Боюсь, это возможно, хотя я не уверен. Я знаю только одно: надо срочно позвонить. Заканчивайте свой завтрак, Уотсон, нужно спешить.

Я быстро расправился с едой, а потом вышел вслед за товарищем на улицу. Мы добрались по боковым улочкам до отеля, где Холмс попросил у портье разрешения воспользоваться телефоном. Когда оператор соединил его, Холмс заговорил каким-то странным монотонным голосом, видимо изображая шведский акцент:

– Ja, это детектив Олаф Олсон… Да, я с полицией… Я тут расследую дело, и мне нужна кое-какая информация. Мистер Нильс Фегельблад садился вчера на какой-нибудь поезд? Ja, в Мурхед… – Повисла пауза, а потом Холмс сказал: – Понятно. Но вы не уверены. Ja, хорошо, благодарю.

Он повесил трубку и обратился ко мне:

– Ну, Уотсон, теперь мы знаем, что вчера мистер Фегельблад на поезд до Мурхеда не садился, по крайней мере в Холандберге. Но он мог выехать из соседнего городка.

– А почему вы думаете, что Фегельблад отправился в Мурхед?

– Не знаю, Уотсон, но мне ясно, что все главные участники дела стекаются именно туда, и нам стоит присоединиться к ним.

Выйдя из отеля, мы отправились прогуляться, поскольку до поезда еще оставался целый час, но вскоре Холмс устал от однообразного пейзажа, и мы вернулись на Бродвей, несмотря на опасения столкнуться там с шерифом. День выдался солнечный, дул приятный южный ветер, и как-то случайно мы оказались рядом с той лавкой, где Рафферти и я нашли убежище от дождя двумя днями раньше. Ирландец тогда остановился под навесом, чтобы зажечь сигару, а Холмс сделал то же самое, чтобы закурить трубку. При этом он лениво рассматривал витрину с разношерстным ассортиментом товаров. Никогда не забуду того, что случилось дальше. Холмс вдруг воскликнул ликующим голосом:

– Господи, Уотсон, я нашел Рочестера!

– И? – спросил я, повернувшись к витрине.

Там громоздился все тот же набор всякой всячины, который я видел и раньше, но тут я заметил, что взгляд Холмса прикован к одному из нескольких фотоаппаратов в витрине.

– Посмотрите на табличку с названием вон того маленького фотоаппарата, – велел мне Холмс.

Я посмотрел через стекло, пытаясь различить наименование производителя, но смог разглядеть лишь название «Кодак», хотя ниже мелкими буквами было еще что-то написано.

– Я вижу только «Кодак».

– Тогда, боюсь, вам нужны очки, – ухмыльнулся Холмс, которого отличало исключительно острое зрение. – Под словом «Кодак» стоят еще два: «Рочестер, Нью-Йорк».

Я не успел осознать всю важность открытия, как Холмс уже оторвался от витрины и пошел прямиком в лавку. Я засеменил следом, а мой друг уже подошел к владельцу лавки, рыжеволосому мужчине чуть за тридцать с жиденькими усиками и приветливым лицом.

Хозяин стоял за прилавком в дальнем конце помещения и тут же перехватил взгляд Холмса:

– Чем вам помочь, сэр?

– Меня интересует фотоаппарат, – сказал детектив. – Нам, наверное, придется фотографировать, а тут мы с приятелем проходили мимо вашего магазина и увидели аппараты в витрине.

– Да, у нас большой выбор. Вам какой приглянулся?

Холмс описал камеру. Хозяин, фамилия которого, как мы вскоре узнали, была Петерсон, вежливо предложил остановить свой выбор на каком-нибудь другом товаре.

– Почему же? – поинтересовался Холмс.

– Ну, сэр, тот фотоаппарат, о котором вы говорите, это один из первых «Кодаков». Теперь уже антиквариат.

– Да? А выглядит как новый.

– Ну да. Не думаю, что им много пользовались. Я принял его на комиссию некоторое время назад. Это первая камера в корпусе-ящике, который выпустила компания «Кодак» около восемьдесят восьмого года. Им можно снять красивые фотографии, сэр, но заверяю вас, лучше взять вариант поновее со съемной пленкой. Могу показать одну из последних моделей.

– Не сейчас, – возразил Холмс с улыбкой. – Понимаете, почему-то меня привлек тот старый фотоаппарат. Я так понимаю, что в нем нет катушечной фотопленки, как в новых моделях.

– Есть, но проблема в том, что сами вы ее не вытащите, – объяснил Петерсон. – Придется отправлять на проявку камеру целиком.

– Как странно. И куда же их отправляют?

– Как куда? В Рочестер, штат Нью-Йорк, в «Истман Кодак». Понимаете, так сначала и делали. Нащелкаете сотню кадров – на пленке их именно столько, – а потом несете камеру сюда или в тот магазин, где вы ее приобрели, а мы уже отвозим ее в Рочестер. Они проявляют пленку и присылают обратно фотографии и камеру с новой пленкой, уже вставленной в аппарат. С новыми машинками все иначе: вы приносите только пленку, так удобнее и дешевле.

– Разумеется, это определенное преимущество, – согласился Холмс. – Но я думаю, остались еще и приверженцы старых моделей.

– О да, у меня есть такие клиенты. Здешние жители с трудом расстаются со старыми вещами.

Холмс кивнул:

– Понятное дело, сэр. Вообще-то я припоминаю, что встречал в городе одного джентльмена, у дочки которого был фотоаппарат, очень похожий на тот, что у вас в витрине. Может быть, вы знакомы с ней, – Муни Вальгрен.

Петерсон широко улыбнулся:

– Все знают Муни. Она так любит свою камеру! И фотографии у нее получались красивые, я даже не ожидал…

– Почему вы так говорите?

– Ну, вы же видели Муни… и понимаете, что у нее не все в порядке с головой.

– Допустим. Она другая, в этом нет сомнений. Она много сделала снимков этим фотоаппаратом?

– Мне кажется, она приходила два или три раза в год, когда удавалось наскрести денег на проявку. Стоит-то удовольствие десять долларов. Для такой девочки это большая сумма. Но на нее явно свалилось неожиданное богатство, поскольку вчера, когда она пришла и принесла камеру с новой порцией фотографий, то заплатила золотой десятидолларовой монетой, а раньше всегда отдавала горсть мелочи.

– Ага, значит, Муни была здесь вчера, какое совпадение! – воскликнул Холмс, а потом разразился спонтанной, но безупречно продуманной речью: – Мы вчера видели ее дома у мистера Кенсингтона, но никаких новых снимков она нам не показывала, насколько я помню.

– Так она зашла к нам только под вечер, может, часов около четырех.

– Это все объясняет. Мы-то были у Кенсингтона утром. Кстати, вы видели новые фотографии Муни? Последние, какие она нам демонстрировала, были просто потрясающие. Вы согласны, мистер Смит?

– О да, – поддакнул я. – Очень красивые!

– Нет, она не приносила никаких фотографий, – ответил Петерсон на вопрос Холмса. – Хотя обычно всегда их показывала. По правде говоря, она чуть ли не заставляет просмотреть все сто снимков, если ее вовремя не остановить. Но вчера она куда-то торопилась. Теперь мне это кажется даже забавным.

– Почему?

– Ну, Муни сказала на прощание, что собирается навестить брата. Но, насколько я знаю, он уже давным-давно уехал и теперь обретается где-то в Калифорнии…

Возле двери прозвонил колокольчик, сообщая о прибытии нового покупателя.

– Минуточку, миссис Моберг, – сказал Петерсон пожилой даме, вошедшей в лавку, и снова повернулся к нам: – Боюсь, я заболтался. Вы хотели бы посмотреть новые фотоаппараты?

– В другой раз, – сказал Холмс, доставая из кармана часы. – Нам нужно успеть на поезд. Доброго дня, мистер Петерсон.

Когда мы вышли из лавки и двинулись в сторону станции, Холмс не мог скрыть восторга от полученной информации.

– Наконец мы знаем, где взять в прямом смысле слова правдивую картину произошедшего! – воскликнул он.

– Так вы думаете, Муни сделала фотографии рунического камня?

– Непременно. Других объяснений быть не может. Более того, думаю, ее фотографии окончательно покажут, что артефакт – фальшивка. Мне стоило сообразить раньше, ведь Муни показывала свой рисунок. Помните, Уотсон? Отец в могиле, а юная девушка – разумеется, сама Муни – стоит за деревьями с коробкой в руках. Без сомнения, коробка – это фотоаппарат. Девочка дала мне кучу зацепок, Уотсон, а я все пропустил!

– Что толку винить себя, – успокоил я. – Мне кажется, сегодня вы продемонстрировали гений дедукции.

– Поздно, – с отвращением фыркнул Холмс. – А еще я теперь понимаю, почему отец так плохо с ней обошелся. Должно быть, он узнал, что девочка фотографировала. Наверное, он бил ее – или даже хуже – в надежде, что заставит вернуть фотоаппарат. Но Муни очень скрытный и очень смелый ребенок. Она ни за что не отдала бы любимые фотографии отцу или кому бы то ни было. Так что Муни прятала фотоаппарат, пока у нее не появилось достаточно денег, чтобы отправить камеру в Рочестер на проявку.

– А что конкретно было на ее фотографиях, как вы думаете, Холмс? Процесс извлечения камня из земли?

– Вероятно. А может, что-то еще более разоблачительное. Вполне возможно, она запечатлела, как отец или кто-то из его помощников вырезает на камне надпись. Это объяснило бы тот ее рисунок, что мы видели, где надпись на плите завершена лишь наполовину. Это лишь очередная версия одной из фотографий.

– Вы считаете, что она вчера забрала в лавке снимки рунического камня?

– Должно быть, так и есть. Если бы только у нас было больше времени! Я мечтаю немедленно взглянуть на фотографии, но нам пора в Мурхед. Теперь я уже жалею, что отправил Рафферти вперед нас. Уверен, он убедил бы Муни показать снимки.

– Думаете, мистер Кенсингтон видел их?

– Сомневаюсь. Но, когда мы доедем до вокзала, я попробую ему позвонить. Сейчас крайне важно защитить Муни и ее работу. Я беспокоюсь за девочку, Уотсон, очень беспокоюсь, поскольку мы не единственные, кто знает или подозревает, что у Муни есть компрометирующие фотографии. Боюсь, миссис Комсток и ее агенты в курсе ситуации. Как иначе объяснить тот факт, что кто-то произвел обыск в комнате девочки? Кроме того, мне хотелось бы знать, где Муни раздобыла золотую монету и почему считает, что скоро увидится с братом.

– Но как миссис Комсток пронюхала о фотографиях?

– Не знаю, – сказал Холмс. – Но знаю, что злонамеренность и коварство нашей мадам не имеют пределов, Уотсон. Могу лишь молиться, чтобы мы не опоздали и смогли предотвратить катастрофу.

– Господи, Холмс, вы же не думаете, что миссис Комсток причинит вред бедной девочке?

– Я размышлял об этом, Уотсон, – сказал Холмс, когда мы подходили к станции, где на платформе собралось в ожидании поезда около десятка человек. – Миссис Комсток реалистка чистой воды, а потому смертельно опасна. Для нее люди делятся на два типа: те, кто может ей помочь, и те, кто может навредить. Я не сомневаюсь, что последних она будет безжалостно истреблять ради собственного благополучия. Надеюсь, мы не слишком опоздали.

Эти пугающие слова все еще звучали в моих ушах, когда мы добрались до вокзала. Я подождал на платформе, пока Холмс зашел купить билеты и удостовериться, что багаж, который мы заранее отправили из отеля, погрузят в поезд. Когда детектив вернулся, я в изумлении увидел, что он не один, а с Джорджем Кенсингтоном. Выражение лица бедняги Джорджа можно описать как отчаянное: так выглядит человек, мир которого рушится на глазах. Холмс обнимал Кенсингтона за плечи в знак утешения. Когда они подошли ко мне, Холмс тихонько сказал:

– Муни исчезла.

Глава восемнадцатая

Не нужно объяснять, что это значит

Холмс встретил Кенсингтона на станции около кассы. История, которую тот рассказал нам, оказалась простой и пугающей.

Вернувшись с телом Магнуса Ларссона из Холандберга вчера вечером, Кенсингтон выполнил все свои обязанности и в десять наконец добрался до дому. Муни легла спать по привычке двумя часами раньше, и миссис Кенсингтон это не насторожило. Когда вернулся домой сам мистер Кенсингтон, то он не счел нужным беспокоить девочку, считая, что она сладко спит в своей комнате. Они с супругой тоже легли спать, и только утром, около девяти часов, миссис Кенсингтон, удивившись, что девочка слишком долго не встает, пошла наверх разбудить ее. Однако Муни не оказалось ни в спальне, ни в доме.

Холмс выслушал сбивчивый рассказ обезумевшего от горя приемного отца и мягко сказал:

– Мистер Кенсингтон, вы должны держать себя в руках, если мы хотим помочь Муни. А теперь скажите, были ли какие-то следы проникновения в ваш дом?

– Я не заметил. Все выглядело как обычно.

– Не заметили ли вы следов крови или каких-то других улик, указывающих на то, что Муни могли увести из дому против ее воли?

– Нет, ничего такого. Все чисто и аккуратно.

– А вы проверили, пропало ли что-нибудь из одежды Муни или ее личных вещей?

– Не догадался. Вот ведь тупица!

– Не корите себя, мистер Кенсингтон. Очень сложно сохранять ясность мысли, когда вы так расстроены. Были ли окна в комнате Муни открыты, когда ваша жена обнаружила исчезновение девочки?

Кенсингтон задумался на пару минут и ответил:

– Не уверен, но мне кажется, заднее окно было открыто, когда я вернулся домой после звонка Элси.

– А куда выходит это окно?

– Там веранда, ну и двор…

– Веранда занимает два этажа?

– Нет, это маленькая пристройка, соединенная с кухней.

– То есть окно выходит на крышу этой веранды?

– Да.

– Может ли кто-то вроде Муни вылезти из окна на крышу, а оттуда спуститься на землю без риска серьезно пострадать?

Кенсингтон снова задумался, а затем кивнул:

– Да, это было бы не особо сложно. Там проходит водосточная труба, по которой можно слезть с крыши веранды.

Казалось, нескончаемый поток вопросов успокоил Кенсингтона, заставив сосредоточиться на чем-то, кроме пропавшей девочки. Затем последовало дальнейшее дознание, благодаря которому Холмс сделал вывод, что Кенсингтон тщательно обыскал весь город, прежде чем прийти на станцию с последней надеждой.

– Муни любит поезда, вот я и решил, вдруг она собралась куда-нибудь поехать. Вы же ее знаете. Уж если ей что придет в голову, то она не думает о последствиях.

– Разумеется. И вы выяснили, что она уехала на восьмичасовом поезде в Мурхед?

– Да, дежурный по станции ее, конечно, знает и даже спросил, почему она путешествует в одиночестве.

– Что Муни на это ответила?

– Она сказала, что собирается в «особое путешествие», но скоро вернется. По крайней мере, дежурный запомнил так. Это было последнее, что он успел мне сообщить, до того как вы вошли на станцию, мистер Бейкер. Мне нужно ехать в Мурхед и отыскать малышку.

– Мы отправимся с вами, – сказал Холмс, а я услышал гул приближающегося поезда. – Но сначала позвольте задать еще несколько вопросов. Дежурный не заметил кого-либо вместе с Муни?

– Нет, он сказал, что она вроде была одна. Но в тот момент на поезд садилось довольно много народу, так что он был занят и не обратил внимания.

– Понятно. Еще вопрос: вы известили власти о том, что Муни исчезла?

Кенсингтон кивнул:

– Я позвонил начальнику полиции, но он не воспринял меня всерьез. Сказал, что девочка вернется к вечеру, просто блажь и все такое. Но я-то знаю Муни. Раньше она никогда вот так не сбегала. Это не похоже на нее. Я знаю, все считают ее больной на голову, но она не дурочка.

– Разумеется нет, – сказал Холмс. – Кстати, вы поставили в известность шерифа Бема?

– Я пытался. Но, насколько я понял, он намерен остаться в Холандберге, чтобы расследовать убийство. Когда я позвонил туда утром, никто не знал, где Гус. В любом случае у него сейчас не было бы времени на поиски Муни.

– Уверен, вы правы. Следующий вопрос прозвучит странно, мистер Кенсингтон, но прошу ответить. Как Муни заплатила за билет до Мурхеда?

– Я… не знаю… Надо было спросить на станции.

– Обычно у Муни бывает много карманных денег?

– Не понимаю, почему вы спрашиваете, но мой ответ «нет». Мы платили ей еженедельно небольшую сумму за работу по дому.

– А она когда-либо переводила свои накопления в золото, скажем, в золотые десятидолларовые монеты?

– Я не вполне понимаю, мистер Бейкер…

– Заверяю, сэр, – перебил Холмс, – что у меня есть все основания задавать каждый из этих вопросов. Вы должны доверять мне. От этого зависит жизнь Муни.

Искренность Холмса и сила его харизмы сделали свое дело, поскольку Кенсингтон покорно сказал:

– Хорошо, сэр, я вам доверюсь, поскольку считаю, что вы действительно мне поможете. Вы спросили, были ли у Муни десятидолларовые золотые монеты. Лично я ничего такого у нее не видел. Мы всегда платили ей жалованье мелочью, которую она хранила в большой банке в комнате. Она умела копить деньги.

– На фотографии?

– Да. – Кенсингтон взглянул на Холмса с любопытством. – Но откуда вы узнали?

– Потом объясню. А где Муни держала фотоаппарат и снимки?

Хотя вопрос, должно быть, показался очень странным, Кенсингтон ответил без колебаний:

– По правде говоря, я и сам толком не знаю. Она не часто показывала мне снимки, хоть я и знал о ее увлечении.

– А она когда-нибудь демонстрировала вам фотографии отца или его фермы?

– Да, такие у нее имелись, но те, что я видел, были сняты пару лет назад. А больше всего было фотографий ее брата. Она обожала Олафа-младшего.

– А другие фотографии она делала?

– Дайте подумать. Я видел снимки обозных лошадей. А еще теперь я припоминаю, что ей нравилось фотографировать амбар. Она сделала несколько кадров откуда-то сверху, с сеновала. Да, девочка, как я и говорил, очень любила свой фотоаппарат.

– Она когда-либо показывала вам снимки рунического камня?

– Нет, такого я не видел. Но она ведь проявляла пленку всего пару раз в год из-за дороговизны. Для такой модели фотоаппарата проявка стоит около десяти долларов. Мы готовы были ей помочь, но все равно сказали, что нельзя снимать все подряд каждый день и ждать, что мы оплатим ее баловство. У меня просто нет таких денег.

Из-за поворота с востока появился наш поезд, тормоза взвизгнули, и состав начал замедлять ход.

– Поговорим в поезде, – сказал Холмс Кенсингтону. – А пока что обещаю, что мы с мистером Смитом сделаем все, что в нашей власти, чтобы найти Муни. Я знаю, как вы ею дорожите.

– Спасибо. – На глазах Кенсингтона показались слезы. – Муни – наше самое дорогое сокровище. Она для нас все.

Мы ехали в Мурхед в громыхающем, слишком душном вагоне, который был не лучшим представителем железной дороги Джеймса Хилла, и Холмс еще полчаса расспрашивал Кенсингтона, однако не узнал почти ничего нового, только выяснил, что Кенсингтон ничего не знал о планах Муни повидаться с братом.

– Письмо от Олафа-младшего пришло пару недель назад. Он писал, что получил новую работу где-то в Калифорнии. Вроде бы неподалеку от Сан-Франциско.

– А он как-то дал понять, что собирается вскоре вернуться в Миннесоту?

– Нет, ни слова об этом не было. Я написал в ответ о смерти его отца, так как решил, что Олаф ничего не знает, но ответа не получил. Но у нас тут почту доставляют медленно.

– Но если бы Муни думала, что брат возвращается, она должна была очень радоваться.

– Это еще мягко сказано. Она не просто радовалась бы, а была бы вне себя от счастья. Она обожала Олафа, а тот всегда был с ней ласков и заступался, если ее дразнили.

– Хорошо, мистер Кенсингтон, вы очень помогли. Уверен, мы найдем Муни сразу же, как доберемся до Мурхеда, и с ней все будет в порядке. Вы пока отдохните, а мы пройдемся. Надо кое-что обсудить.

Кенсингтон долго благодарил нас, а потом откинулся в кресле. Он выглядел утомленным, и я не сомневался, что он скоро заснет. Мы же с Холмсом перебрались в другой вагон, где нашли пару незанятых мест.

– Вы так уверенно говорите, что мы найдем Муни, – заметил я, когда мы уселись. – Вы действительно не сомневаетесь в успехе?

Холмс вздохнул:

– Я ни в чем не уверен, Уотсон, но хотел сделать все возможное, чтобы утешить несчастного мистера Кенсингтона. Он и так в смятении из-за исчезновения девочки, к тому же повод для опасений действительно есть. Не сомневаюсь, что девочка у миссис Комсток.

– Но если миссис Комсток нужны фотографии, зачем похищать Муни?

– Отличный вопрос, Уотсон. Во-первых, я не думаю, что это похищение в обычном смысле слова. Миссис Комсток слишком умна для этого. Думаю, она и ее сообщники нашли способ уговорить Муни, чтобы та сама поехала в Мурхед. Полагаю, бедняжке могли сказать, что там ее ждет брат, но надо держать воссоединение с Олафом в секрете. Кроме того, тот же самый человек дал ей денег, чтобы Муни смогла заплатить за фотографии. Что касается причин похищения, то здесь я не уверен, поскольку предположительно миссис Комсток нужны фотографии. Получив снимки, она тут же их уничтожит. Но сейчас вдобавок у нее еще и девочка. Не нужно объяснять вам, что это значит.

– Господи, Холмс! Вы хотите сказать, что бедная девочка, возможно, уже мертва? Не могу себе представить такое чудовищное злодейство!

– Но его нельзя исключать, Уотсон. Давайте надеяться, что я ошибаюсь. Тем временем я хочу поделиться с вами еще одной новостью. На станции я получил телеграмму от мистера Пайла. Как я и просил, он начал проверять всех поставщиков хозяйственных товаров в Сент-Поле и Миннеаполисе, включая компанию «Фарвелл, Озман и Кирк». Он сказал, что получит список клиентов к завтрашнему дню. Посмотрим, будет ли там что-то полезное.

Я попытался выпытать у Холмса, как идет расследование. Особенно хотелось услышать о местоположении рунического камня, поскольку сыщик заявил, что знает, где он. К несчастью, Холмс не захотел продолжать обсуждение и вскоре погрузился в размышления – в таком состоянии он не реагировал на раздражители из внешнего мира. Поскольку шансов на дальнейший разговор не осталось, я уставился в окно на скучный пейзаж и унылую череду маленьких городков.

Больше часа мы ехали мимо пахотных земель, озер и лесистых холмов, пока не выбрались на широкую равнину, и теперь пейзаж был непохож на те, что я видел раньше. В отличие от торфяных болот Англии и пустынь Афганистана, здесь не было гор на горизонте и никакого другого отдохновения от гипнотической монотонности. Временами на горизонте тянулась тонкая ниточка деревьев, словно темный шов вдоль холста художника, но в остальном во все стороны простиралась скучная голая равнина, без конца и без края. Словно бы с земли содрали всю текстуру, отполировав на каком-то гигантском токарном станке, пока не осталась пустота. Мне показалось, что это самое унылое место, какое я только видел, поскольку все вокруг говорило о ничтожности человека и грандиозности природы. Должно быть, тревожные мысли так явно отразились на моем лице, что пассажир, сидевший напротив нас с Холмсом, сказал:

– Как я понимаю, сэр, вы никогда раньше не бывали в долине Ред-Ривер.

– Вы правы, – признался я попутчику, чей простой черный костюм и чемоданчик с образцами на коленях выдавали в нем коммивояжера, который отправился в прерии по делам.

– Ну, позвольте заметить, сэр, первое, что вам надо знать об этом крае, – что это вовсе не долина. Говорят, это самое плоское место на поверхности земли. Думаю, тут везде высота не больше трех метров вплоть до самого Фарго. Видите вон тот элеватор? – сказал он, показывая на легко узнаваемый силуэт на севере.

– Да.

– Вот если вы поднимитесь наверх, то окажетесь на самой высокой точке на сотни миль вокруг. Вы будете королем мира. Хотя, по правде сказать, здесь можно стать разве что пшеничным королем. А сама Ред-Ривер тоже странная. Течет прямиком на север, и это самая переменчивая река на свете. В сухой сезон ее можно перейти вброд в ботинках и даже ног не замочить, зато когда она разливается, то это впечатляющее зрелище, сэр. Река превращается в настоящее море. Два года назад, как говорят, было такое сильное наводнение, что ширина разлива местами достигала тридцати миль.

Я припомнил теперь, что Холмс рассказывал мне про эту реку: она была частью пути, по которому следовали викинги, в 1362 году предположительно двигавшиеся к югу от Гудзонова залива и оставившие тот самый камень, что был найден на ферме Олафа Вальгрена. Теперь подобное путешествие казалось мне еще более невероятным. Как скандинавы смотрелись бы посреди этих равнин? Коммивояжер собирался продолжить рассказ о чудесах долины, когда Холмс внезапно вынырнул из своих размышлений и произнес:

– Джентльмен говорит истинную правду о долине Ред-Ривер, Уотсон. На самом деле это дно древнего озера, как впервые продемонстрировал покойный профессор Агассис[30]. Место и впрямь пугающее. Человеку не выжить в такой ужасной пустоте.

– Об этом я не знал, – сказал коммивояжер, бросив внимательный взгляд серых глаз на Холмса. – Но это лучшая житница в мире. Я слышал, что владельцы некоторых крупных бонанц стали миллионерами – только представьте!

– Я бы лучше был бедняком в Лондоне, чем миллионером здесь, – заметил Холмс, отвернулся и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я продолжил беседу с коммивояжером, узнав массу подробностей о здешней жизни и выращивании пшеницы, пока мы около четырех часов дня не прибыли в Мурхед.

На станции нас ждал Рафферти, в длинном пальто из синей шерсти и с красным цветастым платком на шее. Он удивился, увидев с нами еще и Джорджа Кенсингтона, который был поражен не меньше.

– Рад вас снова видеть, – сказал Рафферти, который сжал меня и Холмса в объятиях, а Кенсингтону крепко пожал руку. – Что вы тут делаете, мистер Кенсингтон? Какие-то проблемы?

Холмс тут же обрисовал ирландцу обстоятельства исчезновения Муни Вальгрен и ее возможного побега в Мурхед. Рафферти ужасно разволновался: я прямо-таки почувствовал, как внутри у него поднимается некая чудовищная энергия, словно магма в вулкане.

– Надо найти девочку, – прорычал он, – и быстро. Если она пострадает, то кто-то мне за это ответит. Клянусь, это будет его последний ответ на этом свете!

– Разделяю ваши чувства, мистер Рафферти, но нельзя действовать опрометчиво. Надеюсь, вы согласны.

– Вы правы, мистер Бейкер, я не стану лезть на рожон, если вы об этом. Но хочу увидеть, как свершится справедливость!

– Как и я, – пообещал Холмс, добавив: – Первоначальный план такой. Надо проверить, видел ли кто-то, как Муни приехала сегодня. Кроме того, мне было бы интересно, кто ее сопровождал.

– Это я беру на себя, – вызвался Рафферти. – Я тут кое-кого знаю.

– Вот уж не сомневался.

Ирландец навел справки за пятнадцать минут, а потом присоединился к нам на платформе и сообщил:

– Да, она была здесь. Один из носильщиков ее помнит. Говорит, на ней была ярко-розовая шляпка, в руках маленькая сумочка. Но он не заметил, как она выходила со станции.

– В котором часу это было?

– Поезд прибыл около полудня. Носильщик никого рядом с ней не видел; ему показалось, что девушка была одна. Но на том же поезде приехал один наш знакомый, которого он приметил.

– Билли Свифт, – тут же сказал Холмс.

– Боюсь, что да, мистер Холмс. Со всей этой ковбойской мишурой Билли выделялся в толпе. Носильщик сказал, что он шел по платформе на некотором расстоянии от Муни. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы понять, что произошло дальше.

– Думаете, ее похитил Билли Свифт? – ахнул я.

– Он как раз годится для такой работы, – кивнул Рафферти. – Но пока у нас нет свидетелей, которые видели бы их вместе, мы не сможем доказать даже сам факт похищения.

Холмс подумал минуту и сказал:

– По крайней мере, мы знаем, что сюда Муни добралась живая и здоровая. Я склонен согласиться с мистером Рафферти. Думаю, как только она вышла со станции, то либо сама поехала на ферму Фэрвью, либо ее отвезли насильно.

– Тогда у нас нет выбора, кроме как отправиться туда немедленно и попытаться спасти Муни, – предложил я, поскольку меня терзали мрачные мысли о том, что могло приключиться с несчастной девочкой, которая попала в лапы миссис Комсток и головореза Билли Свифта.

– Я бы не стал так суетиться, – сказал Рафферти. – Понимаете, я утром ездил на ферму, мистер Смит, и могу вас заверить, что вы слабо себе представляете ее размеры. Это не уютные английские усадьбы, ферма Фэрвью – настоящая действующая бонанца, то есть целый маленький город, индустриальный центр, ведь сельское хозяйство здесь и есть самая настоящая индустрия. На ферме три огромных амбара, барак для местных работяг, передвижная кухня, всевозможное оборудование, крытый склад, элеватор для зерна, не говоря уж о самом доме, где живет миссис Комсток. Чтобы обыскать это место, нужна целая команда, да и тогда можно не найти девочку: здесь двадцать акров земли, а малышка может быть где угодно.

– Мистер Рафферти прав. Искать девочку совершенно бесполезно, пока мы не знаем ее точного местоположения. Так что для начала надо сузить количество возможностей. – Холмс обратился к Кенсингтону: – Мне нужна ваша помощь.

– Все что угодно! – горячо воскликнул тот. – Я хочу вернуть Муни больше, чем кто бы то ни было.

– Я понимаю. Поэтому лучше именно вам известить полицию и шерифа об исчезновении девочки. Расскажите все, что знаете, кроме одного – не упоминайте о наших подозрениях касательно миссис Комсток, поскольку у нас нет доказательств ее причастности к похищению. Дама довольна изобретательна, а значит, на случай визита местного шерифа у нее припасена какая-нибудь история. Однако, мистер Кенсингтон, вы обязательно должны упомянуть имя Билли Свифта. Просто скажите, что он шел за ней на станции и, возможно, в курсе, куда девочка отправилась с вокзала.

– Но если я не скажу полиции о миссис Комсток, как они узнают, где искать Муни?

– А они и не узнают. Всегда остается возможность, что Муни никто не похищал. Мы знаем лишь то, что она, возможно, болтается где-то в Мурхеде. А если так, то полиция найдет ее. Вы опекун Муни и сможете растолковать все особенности ее характера, что будет только на пользу.

Джордж кивнул:

– Немедленно займусь. Но я должен спросить, мистер Бейкер, вы считаете, что Муни похитили и что-то с ней сделали?

– Все будет хорошо, мистер Кенсингтон, – заверил Холмс. – Идите, нельзя терять ни минуты.

Проинструктировав Кенсингтона встретиться с нами позже в «Ред-Ривер инн», самом крупном из местных отелей, мы втроем двинулись к гостинице.

– Так мило вы обошлись с Кенсингтоном, – сказал Рафферти. – Бедолага питается одной только надеждой, а вы добавили добрую порцию на его тарелку. Надеюсь только, в конце Джордж не останется с пустым желудком. Не стану скрывать, я очень беспокоюсь за девочку. Если ее похитили, то я не вижу причин, зачем злодеям оставлять ее в живых.

Я почувствовал, как сжалось сердце, и спросил, почему Рафферти так пессимистично настроен.

– Ну, я прикинул, доктор. Зачем она нужна после того, как они получат фотографии?

– Но хладнокровно убить ребенка…

– Такие вещи случались и раньше, доктор, – прервал меня ирландец. – Если мы и должны извлечь из жизни какой-то урок, так он состоит в том, что жестокость так же естественна для человеческих особей, как дыхание. Я бы хотел, чтобы было по-другому, но увы…

Холмс заметил:

– Не могу согласиться с вами на сто процентов, мистер Рафферти, по крайней мере в том, что касается дочки Вальгрена. Я могу придумать одну очень весомую причину, почему она еще жива, так что, полагаю, стоит возлагать надежды именно на эту возможность. В то же время мы должны отдавать себе отчет, что наше собственное положение стало необычайно опасным.

Я ждал, что мой друг объяснит свою мысль, но Рафферти опередил его:

– Мне кажется, я понял вашу идею, мистер Холмс. Вы надеетесь, что девочку оставили в живых лишь потому, что кто-то мечтает сначала отправить на тот свет нас?

– Совершенно верно, – кивнул Шерлок Холмс.

Глава девятнадцатая

Ответьте на один вопрос

Услышав односложный ответ Холмса на пугающее заявление Рафферти, я понял – возможно, впервые, – что мы сами оказались в невероятно рискованной ситуации. Я люблю повторять, что Холмс – гонитель и беспощадный преследователь преступников и ни один злодей, каким бы безжалостным или умным он ни был, не сможет от него ускользнуть. Теперь из подтекста сказанного Рафферти и Холмсом я понял, что ситуация кардинально изменилась.

– Да, старина, – сказал Холмс, видимо заметив ужас на моем лице, – теперь не понятно, охотники мы или дичь. Боюсь, мистер Рафферти совершенно прав. Единственная причина, по которой девочку оставили в живых, – ее используют как наживку, чтобы заманить нас в ловушку.

– И того хуже, – кивнул Рафферти. – У нас ведь нет иного выбора, кроме как идти к этой ловушке с открытыми глазами. Помнится, при Фредериксберге[31], пока мы прижимались к земле, а над нами визжали пули и поднять голову было бы верной смертью, все эти мальчики в синих формах упрямо ползли вперед. Они понимали, что им туда не добраться, это было абсолютно невозможно, но они все-таки наступали. И не потому, что ими командовал этот мясник Джо Хукер, просто они понимали, что здесь и сейчас другого выбора нет. Долг наш ясен. Надо спасти девочку или же умереть в попытке это сделать. В любом случае, у нас больше шансов, чем у тех мальчиков, держу пари.

– Хорошо сказано, – заметил Холмс в ответ на волнующую речь. – Я думаю, наши шансы действительно велики, поскольку мы знаем нечто такое, чего не знает миссис Комсток.

– И что же это? – спросил я.

– Давайте найдем место, где можно присесть и поговорить, и я все объясню вам, Уотсон. Кроме того, надо многое обсудить с мистером Рафферти.

– Прямо в отеле есть неплохая таверна, – предложил ирландец. – Там нас и мистер Кенсингтон без труда отыщет.

– Ведите! – велел Холмс.

Таверна располагалась в двух кварталах ходьбы по широкой пыльной улице, типичной для всех городов американских прерий. Нас встретил привычный тоскливый набор маленьких кирпичных и деревянных домов по обе стороны улицы, хотя Мурхед был крупнее Александрии и других городов к западу от Сент-Пола и Миннеаполиса, где мы успели побывать. Пока мы шли, я высматривал реку, которая должна была протекать мимо Мурхеда, но не увидел и следов легендарной Ред-Ривер. Таверна при отеле – простом кирпичном здании, похожем на «Дуглас-хаус» в Александрии, – оказалась темным прокуренным зальчиком с лакированными столами и стульями и тяжелыми узорчатыми занавесками. Мы выбрали место в дальнем углу, заказали напитки и сели поговорить.

– У нас много новостей, мистер Рафферти, – сказал Холмс, а затем быстро обрисовал события дня: визит в банк, находки из банковской ячейки Блегена, подслушанный разговор об исчезновении Нильса Фегельблада и, наконец, разгадку «Рочестера», который, по словам Муни, «знает».

Услышав последнее известие, Рафферти и вовсе пал духом, повесил голову и протяжно вздохнул:

– Вы украли мои лавры, мистер Холмс. Не поверите, но я пришел к тому же выводу сегодня утром прямо здесь, в отеле.

– О, я никогда не стал бы сомневаться в вашей правдивости, – любезно отозвался Холмс. – На самом деле решение загадки Рочестера, как я ее называл, теперь кажется таким очевидным, что непонятно, как же никто из нас раньше не сообразил.

– Не стану спорить, – сказал Рафферти. – Мне стоило бы понять, ведь я сам увлекаюсь фотографией. Но я-то вожусь со стеклянными пластинками, все эти новые пленочные модели не пробовал. Подумать о «Кодаке» и Рочестере меня заставила маленькая девочка, которая остановилась в этом же отеле с родителями. Когда она увидела меня утром в холле, то заявила маме: «Смотри, Санта-Клаус!»

– Должен признаться, сходство есть, – подмигнул я Рафферти.

– Да, но я потолще и посимпатичнее, – широко улыбнулся ирландец. – У девочки был «Кодак», она подошла и спросила, можно ли меня сфотографировать. А дальше, думаю, вы и сами догадаетесь, мистер Холмс. Я увидел адрес производителя на камере, как и вы, и обрывки информации сложились в единое целое.

– Ну, говорят же, что великие умы думают одинаково, – заметил я.

– Будем надеяться, что это именно так, – согласился Холмс, – поскольку надо направить все наши мыслительные способности на поиски дочки Вальгрена. Но до того как обсуждать стратегию, мне хотелось бы услышать, что вам удалось узнать здесь, мистер Рафферти.

– Хорошо, мистер Холмс, вот такой расклад. – Ирландец устроился в кресле поудобнее и отхлебнул тоника. – Я сел на поезд в Александрии вчера вечером, и миссис Комсток меня даже не заметила, что было непросто. Оставаться в тени – не самая сильная моя сторона. – Рафферти похлопал себя по животу. – Это все равно что пытаться спрятать слона в буфете. Я ехал в последнем вагоне, где собрались все курильщики, памятуя, что наша дамочка не любит запах табака.

– Очень умно, – кивнул я.

– Заодно и покурил. Убил, так сказать, двух зайцев одним ударом. Выйдя в Мурхеде, я проследовал за миссис Комсток до этого отеля, где она сняла номер на ночь. Тут я немножко сжульничал: раздал по паре золотых монет и получил комнату рядом с ее номером. Полночи прижимал стакан к стене, но ничего не услышал. Если к леди кто и приходил, то они вели себя тихо, как мышки на съезде кошек.

– Она покидала номер ночью? – спросил Холмс.

– Не думаю. Из того, что вы мне рассказали, мистер Холмс, я уяснил, что мадам редко спит в одиночестве, но вчера, думаю, было именно так. Я решил, что в шесть часов уже вполне можно выйти, и поехал на грузовую станцию проверить, что за ящик отправил Билли Свифт из Александрии в пятницу. Клерк сказал мне, что рабочий с Фэрвью забрал груз днем в субботу и увез на ферму.

– Думаю, клерк не посмотрел, что там в ящике.

– У него были бы неприятности, мистер Холмс. Разумеется, если бы я был здесь, когда приехал ящик, то я как-нибудь убедил бы его нарушить политику компании. Короче, я вернулся в отель проверить, когда выпишется миссис Комсток. Она выехала в начале девятого. Какой-то незнакомый парень забрал ее и багаж и отвез на ферму, которая расположена в пяти милях к юго-востоку от города. Я нанял экипаж и следовал за ней до самого конца, разумеется на приличном расстоянии, поскольку в прерии особо не спрячешься. Я осмотрел ферму – как я уже говорил, это огромная территория с большим количеством зданий, – а потом вернулся сюда и стал ждать вас. Вот и все.

– Меня заинтриговал ваш рассказ о Фэрвью, – сказал Холмс. – Расскажите мне поподробнее о зерновом элеваторе на ферме.

Рафферти улыбнулся:

– Я так и думал, что вы спросите.

– Почему же, мистер Рафферти?

– Ну, раз уж великие умы думают одинаково, то, полагаю, вы уже в курсе, что рунический камень мы найдем именно на зерновом элеваторе.

Речь шла о важном открытии, но, как и Холмс, Рафферти сообщил об этом как бы мимоходом, словно всем и так должно быть ясно, где находится артефакт. Лично я ни о чем не догадался, но вспомнил, что на карте в кармане трупа среди прочих были буквы «ЗЭ».

Холмс откинулся в кресле и сказал:

– Как я понимаю, вы обдумали пометки на карте, мистер Рафферти. Вряд ли это сложная задача для человека вашего ума. Да, я согласен, что за буквами «ЗЭ» скрывается как раз зерновой элеватор, именно там и спрятан рунический камень. Полагаю, сегодня во время экскурсии на ферму вы проверили точность карты.

– Да, мистер Холмс, и все четко. Например, «ГД» – это городская дорога, которая проходит рядом с элеватором и по соседству с железнодорожными путями, как и показано на карте. Думаю, с остальными обозначениями я тоже не ошибусь.

– И я, – кивнул Холмс. – Но это нас не должно беспокоить, пока мы не осмотрим элеватор сами.

– А вот тут могут возникнуть проблемы, мистер Холмс, – покачал головой ирландец.

– Почему?

– Элеватор, как я сегодня обнаружил, почти разрушен. Пару недель назад крышу и рабочую башню сорвало штормом. Местные сказали, что это был самый сильный мартовский ураган, какой они только видели. Зерно внутри сгнило, разумеется, а сама конструкция, если верить парню, подвозившему меня до фермы, держится на честном слове.

– Другими словами, идеальное место для тайника.

– Да, но нужно быть осторожными, ведь каждая ниточка следствия может оказаться ловушкой.

– Разумеется, – сказал Холмс, – но у нас есть явное преимущество, если дело дойдет до элеватора. Вот и настала очередь ответить на ваш вопрос, Уотсон: я считаю, что миссис Комсток скорее всего не в курсе, что мы вычислили местоположение рунического камня.

– То есть вы хотите сказать, что она, возможно, не знает про карту? – уточнил Рафферти.

– Да.

– Не уверен, что соглашусь, – нахмурился ирландец. – Если она действительно такая хитроумная мегера, какой вы ее рисуете, мистер Холмс, то она должна обо всем знать. По крайней мере, если верить вашим рассказам о ней. Если честно, меня немного это беспокоит.

– Что именно, мистер Рафферти? – поинтересовался Холмс.

– Я хочу сказать, что, при всем уважении, я пока не видел никаких доказательств того, что миссис Комсток такая уж злодейка, как вы говорите. Понятно, что у вас больше опыта, а я могу о чем-то и не знать. Допустим, она Аттила Завоеватель в юбке, но я хотел бы увидеть доказательства.

– Скоро они будут. – Холмс гипнотизировал ирландца своим магнетическим взглядом. – Я знаю эту женщину, и знаю, на что она способна.

– Поверю вам на слово. Но не уверен, что суд, если вы завтра ее туда притащите, увидит все в том же свете, что и вы, вот что я скажу.

– Справедливое замечание, – признал великий сыщик.

Следующие полчаса мы разрабатывали план, хотя, по правде говоря, особых вариантов не было. Как сказал Рафферти, «если девочка на ферме Фэрвью, то ее похитители будут ждать нас в любое время».

Холмс предложил отправиться на место после темноты, чтобы провести, как он сказал, рекогносцировку. Однако Рафферти идею не одобрил:

– Сейчас уже почти пять, к семи совсем стемнеет. Нам нужно больше времени на подготовку. Как я говорил, мистер Холмс, разведку в таком месте можно проводить только издалека. Если на ферме кто-то дежурит, он засечет нас за несколько метров. Лучше пойти утром, вооружившись до зубов, и поговорить с дамочкой.

– А почему не после наступления темноты? – спросил я. – Так было бы больше шансов, если нас там ждет засада.

– Может, и так, но дело в том, доктор, что ночью здесь ни зги не видно, а мы не знаем, где конкретно прячут девочку. Легче найти песчинку на Брайтон-бич, чем девочку в такой темноте.

Наконец Холмс согласился:

– Хорошо, тогда пойдем утром, мистер Рафферти, раз уж нет другого выбора.

В начале шестого вернулся Кенсингтон. Он встретился с нами в холле отеля, куда мы перебрались в ожидании его. Джордж сел напротив нас и рассказал о том, как отреагировала на его заявление полиция:

– Они пообещали, что будут высматривать Муни, но поскольку я не мог сказать, где конкретно нужно искать, то все зависит от их инициативности. Они мне заявили, что дети, особенно возраста Муни, часто пропадают, а потом сами возвращаются через пару дней. Я возразил, что тут совсем другой случай, но они даже слушать меня не стали. Я упомянул имя Билли Свифта, как вы мне велели, мистер Бейкер, но они не особо воодушевились.

– То есть полиция знакома с мистером Свифтом, – сказал Холмс.

– Ну да. В городе у него репутация скандалиста. Но полицейский, с которым я разговаривал, сказал, что к Муни это никакого отношения не имеет. – Кенсингтон осекся, а потом вдруг расплакался. – Мне кажется, им наплевать, – всхлипывал он, пытаясь смахнуть слезы с глаз. – Им вообще наплевать. А я только хочу, чтобы Муни вернулась. Если с ней что-то случится, как я скажу Элси? Это разобьет ей сердце!

– Это всем нам разобьет сердце, – произнес Рафферти, положив руку на плечо Кенсингтона в знак утешения. – Не волнуйтесь, мы ее найдем, с помощью полиции или без.

Холмса явно растрогала эта сцена. Он обратился к Кенсингтону:

– Могу лишь догадываться, что вы сейчас чувствуете, сэр. Муни действительно необычная девочка, она подарок для всех нас. Поэтому я считаю, что вы должны знать правду, поскольку все эти шесть дней вы нам очень помогали. Я должен признаться, что я никакой не куратор в Британском музее, и мой друг тоже. Если вы поклянетесь, что сохраните мое признание в строжайшей тайне, то я открою вам, кто мы на самом деле.

Холмс не делился со мной намерением ввести четвертого человека в наш узкий круг, и я удивился не меньше Кенсингтона. Тот был буквально ошарашен внезапным предложением Холмса, и я даже на мгновение подумал, что бедолага заподозрил, будто попал в лапы мошенников. Рафферти успокоил его:

– Я очень хорошо знаю этих джентльменов, мистер Кенсингтон, поскольку в их профессии им нет равных. Вам нечего бояться, а выгода очевидна: если кто и сможет найти малышку Муни, так это они. Дадите ли вы, сэр, нам честное слово, как я, не задумываясь, даю свое?

– Конечно, конечно, – залепетал Кенсингтон, утирая глаза платком. – Я знаю, что вы пытаетесь помочь мне. Даю вам честное слово, а вам любой скажет, что мое слово дорогого стоит.

– Не сомневаюсь, сэр, – кивнул Холмс. – Хорошо. Мистер Рафферти, не могли бы вы представить нас?

– С удовольствием, – согласился Рафферти. – Мистер Кенсингтон, я хотел бы познакомить вас с мистером Шерлоком Холмсом и доктором Джоном Уотсоном, нашими гостями из Лондона. Думаю, вы о них слышали.

Если бы челюсть у Кенсингтона могла отваливаться, словно к ней привязано свинцовое грузило, то именно такой эффект оказало бы объявление Рафферти.

– Но я не… как же… э-э-э… м-м-м… у меня нет слов, – наконец запинаясь произнес Джордж.

– Потрясающе, я знаю, – просиял Рафферти. – Но это правда, мистер Кенсингтон. Вот почему мы попросили вас дать слово. Мистер Холмс и доктор Уотсон хотели бы сохранить инкогнито, поскольку слухи повредят расследованию.

– Понимаю, понимаю, – лепетал Кенсингтон, вскочив и пожимая нам с Холмсом руки. – Я счастлив, это все, что я могу сказать. Теперь я знаю, что Муни в безопасности.

После этого уверенного заявления Кенсингтона я взглянул на Холмса, чье выражение лица я за столько лет научился читать. В его глазах я видел решимость и надежду с примесью сомнения, вот только недоставало в них одного – уверенности.

Поужинав вчетвером в отеле, мы разошлись по комнатам, поскольку делать особо было нечего. Я сидел в своем номере и делал записи в дневнике, который вел с начала дела о руническом камне, и ощущал себя при этом солдатом накануне битвы. Что принесет нам утро, триумф или трагедию? Скоро мои мысли прервал стук в дверь. Это оказался Рафферти:

– Можно?

– Разумеется.

В комнате был только один стул, и Шэд уселся на кровать, которая прогнулась под его весом.

– Чем могу быть полезен?

– Ответьте на один вопрос, – помявшись, произнес ирландец. – Мистер Холмс влюблен в эту миссис Комсток?

Должен признаться, предположение меня шокировало; я не поверил собственным ушам.

– Как вам такое вообще в голову пришло? Она преступница и очень опасна.

– Не обижайтесь, доктор. Я просто спрашиваю, хотя замечу, что любовь и опасность часто шагают рука об руку. Я бы даже сказал, это две сестры-близняшки. Ведь Купидон, как говорили древние, стреляет из лука.

– Уверяю, мистера Холмса это оружие никогда не поражало. В его жизни просто не было времени на подобные глупости. Вам ли не знать, мистер Рафферти! У Холмса нет в теле той косточки, что отвечает за романтику. Он человек рассудка.

– А вот и ошибаетесь, доктор! Мой опыт говорит, что такие люди оказываются самыми великими романтиками из всех.

Признаться, я не нашел, что ответить. Мне осталось лишь сказать:

– Могу вам обещать, что Холмс совершенно точно не влюблен в миссис Комсток.

Рафферти откинулся на кровати, заложив руки за голову, и принялся болтать ногами над полом. Глядя в потолок, он произнес:

– Но вы ведь согласитесь, что он одержим этой дамочкой?

– Что вы имеете в виду?

– А вот что, доктор. Послушать Холмса, так миссис Комсток – воплощенное зло. Может, он и прав и она действительно настолько зловредна. Но где доказательства?

– То есть вы полагаете, что за всем этим стоит не только миссис Комсток?

– Возможно. На самом деле, может быть, она виновата лишь в том, что спала с мужчинами за деньги и вышла замуж по расчету. Пусть проституция преступление, но не самое страшное в мире. Что же до второго обвинения, то большинство богатых мужчин умерли бы в одиночестве в собственной постели, если бы какая-то решительная дамочка не выбрала бы их в качестве мишени и не потащила бы к алтарю. Могу сказать точно, что сделала эта миссис Комсток. Она нашла богатея – во всяком случае, так она считала, – и присосалась к его денежкам, как поступает всякая женщина.

– То есть, по-вашему, она не убивала мужа?

– Не знаю, столкнула она его с поезда, доктор, или нет, но этого никто не знает, насколько я понимаю. Доказательств-то нету. То же самое могу сказать и про все это безумное дело в целом. Она организовала убийство Олафа Вальгрена, украла камень и убила Магнуса Ларссона? Допустим. Но опять же, а где доказательства? Если у вас они есть, хотелось бы послушать.

– Этот вопрос стоило бы задать Холмсу.

– А я и задал, если вы помните. Он сказал только, что доказательства будут.

– Но зачем вы мне все это рассказываете, мистер Рафферти?

– Потому что вы лучший друг мистера Холмса, доктор, человек, которому он больше всего доверяет. Я не хочу подвергать риску расследование и уж точно не хочу обижать ни вас, ни Холмса. Помните, я говорил вам о битве при Фредериксберге?

– Да.

– За Холмсом я бы пошел в бой, не раздумывая ни секунды, даже если бы понимал, что это чистой воды самоубийство. Но я хочу удостовериться, что мистер Холмс ведет нас в правильном направлении и против нужного врага. Иначе мы ничего не добьемся, а бедная девочка станет жертвой нашей битвы. По крайней мере, я так это вижу. Поэтому я прошу вас, доктор, как друга Холмса обдумать мои слова и высказаться, если потребуется.

Рафферти поднялся с кровати, которая при этом жалобно скрипнула, и пошел к двери. Тихонько приоткрыв ее, он обернулся и сказал:

– Завтра будет памятный день, доктор. Я нутром чувствую. Настоящая заваруха, и мы в гуще событий. Не забудьте пистолет.

Он аккуратно закрыл за собой дверь.

Глава двадцатая

Не нравится мне тут

Рано утром следующего дня, прохладного и пасмурного, мы на скорую руку перекусили в отеле, после чего Рафферти пошел за экипажем, который заказал в одной из местных конюшен. На ферму Фэрвью мы отправились втроем, так как Холмс решил, что Кенсингтону лучше остаться в Мурхеде. По этому поводу возник короткий спор, поскольку Джордж отчаянно хотел поехать вместе с нами. Но Холмс и слушать не хотел, сказав, что Кенсингтон должен остаться в городе «на случай, если будут какие-то новости о местонахождении Муни». Разумеется, великий сыщик лукавил, и мы с Рафферти это понимали. На самом деле Кенсингтона нельзя было взять с собой, поскольку Холмс не хотел подвергать его опасности, которая ждала нас на ферме.

Наконец Джордж неохотно согласился остаться в отеле, а мы вышли на улицу и дождались Рафферти с экипажем, запряженным двумя лошадьми. Холмс решил не нанимать кучера, поскольку хотел наведаться на зерновой элеватор втайне, так что управлять экипажем предназначалось ирландцу. В этом плане он был более чем подходящей кандидатурой, поскольку на какой-то стадии своей авантюрной жизни работал возницей. Теперь, когда экипаж остановился перед нами, я убедился, что он мастерски обращается с лошадьми.

Когда мы уселись в коляску, ирландец сообщил:

– Лопаты и пара фонарей позади вас, мистер Холмс, как вы и просили, хотя надеюсь, что нам не придется выкапывать этот камень. Я уже отмахал киркой свое на шахтах Невады, с тех пор у меня аллергия на подобную форму физической нагрузки. Еще я прихватил кусок брезента, чтобы накрыть монолит, если мы его найдем. Меня немного беспокоит его вес, особенно с учетом того, что придется тянуть его из глубокой ямы, так что у меня с собой еще и веревки. Но на худой конец я, будьте уверены, вырву камень из земли своими руками.

– Как всегда, вы очень предусмотрительны, мистер Рафферти, – сказал Холмс.

– Надеюсь, но я должен сказать еще кое о чем. Поскольку я не знаю, что нас ждет, то решил отправиться на ферму вооруженным до зубов. Надеюсь, вы поступили так же.

– Полагаю, у доктора Уотсона с собой верный кольт, – ответил Холмс. – Этого будет достаточно, если возникнут проблемы.

– А у вас? – поинтересовался Рафферти.

– Моя трость. – Холмс продемонстрировал полированную трость со скрытым лезвием, которой он так мастерски воспользовался во время наших приключений в Хинкли четырьмя годами ранее. – Самое эффективное оружие.

Однако Рафферти принялся энергично трясти головой:

– Нет, мистер Холмс. Вам нужно что-нибудь помощнее, винтовка или дробовик. Нож хорош, чтобы нарезать филей, но в перестрелке не пригодится. Мой опыт стычек со всякими негодяями показывает, что одного владения клинком мало; желательно, чтобы оружие было разнообразным. У меня на этот случай с собой есть запас.

– Действительно… – начал Холмс.

Рафферти перебил его:

– Я настаиваю. – Он сунул руку под брезент и вытащил футляр, в котором хранил карманную винтовку. – И не спорьте.

Холмс посмотрел на ирландца, покачал головой и вздохнул:

– Хорошо, мистер Рафферти. Сопротивление бесполезно. Давайте изучим ваш арсенал.

– Так-то лучше, – обрадовался Рафферти, открывая футляр, чтобы продемонстрировать оружие, которое он любовно называл мистером Стивенсом.

– Обычно я не путешествую с пушками, – заметил Холмс, пока Шэд собирал винтовку.

– Это нетипичная ситуация, мистер Холмс. Увидев мистера Стивенса, любой противник с дурными намерениями дважды подумает, прежде чем подойти к вам.

Холмс изучил оружие: под одеждой его было тяжело спрятать.

– Мистер Рафферти, я не думаю…

Но ирландец не собирался продолжать дискуссию:

– Не спорьте, мистер Холмс, поскольку я вас слушать не стану. Вам нужна защита. Мистер Стивенс выбьет глаз кузнечику со ста ярдов, это факт!

– Уверен, это правда, мистер Рафферти, но я обойдусь и без подобного монстра.

– Нет, не обойдетесь. – Шэд снова спрятал оружие под брезент. – Я нутром чувствую беду, надо быть наготове.

– Я так понимаю, спорить бесполезно?

– Да.

– Хорошо, мистер Рафферти, сделаем по-вашему. Обещаю, что в случае необходимости прибегну к помощи мистера Стивенса.

– Я знал, что вы все поймете, – ухмыльнулся Рафферти и натянул поводья.

Когда мы выезжали из города, я размышлял, стоит ли как-нибудь невзначай упомянуть вопрос о вине миссис Комсток, который Рафферти поднял вчера вечером. В итоге я решил этого не делать, поскольку Холмс вряд ли обрадовался бы подобным инсинуациям, а мне не хотелось обсуждать такое деликатное дело в столь критический момент. Я полагал, что Рафферти чувствует то же самое, а потому поделился сомнениями со мной, а не с Холмсом.

Несмотря на эти тревожные мысли и предчувствие беды, которой Холмс и Рафферти ожидали от нашего визита на ферму, я тем не менее радовался возможности побыть на свежем воздухе, а не в тесном номере отеля. Кроме того, я, как и оба моих спутника, ощущал, что загадка рунического камня, которая занимала наши мысли и определяла наши действия всю прошлую неделю, подходит к неотвратимой развязке.

Остатки утреннего тумана – редкость в таком ветреном месте – зависли, словно корабли-призраки, над прериями, в то время как мы ехали по ровной дороге, которая, казалось, уходила в бесконечность, к плоской линии горизонта. Меня снова, как и тогда в поезде, потрясла масштабность пейзажа, на фоне которого все людские дела выглядели пустой суетой и мелочным копошением. Но человеческая рука явно оставила здесь след, поскольку вдалеке, к югу от нас, я увидел легко узнаваемые контуры трех высоких зерновых элеваторов, которые поднимались над плоской, как блин, землей, будто карандаши, проткнувшие лист бумаги.

– Тот, что слева, это как раз элеватор с Фэрвью, – пояснил Рафферти, перехватив мой взгляд. – Скоро уже покажутся постройки.

К счастью, природную болтливость Рафферти не смогла свести на нет даже устрашающая пустота вокруг нас, поэтому по дороге он рассказал нам о том, как работают крупные фермы, наподобие той, которой владела миссис Комсток.

– Вообще-то, ее ферма скромная по местным меркам, поскольку, я слышал, некоторые здешние пшеничные бароны владеют пятьюдесятью тысячами акров пахотных земель. У миссис Комсток около двадцати тысяч, как мне сказали, и три четверти ежегодно засевается пшеницей. Если погода хорошая, то ее работники собирают двадцать бушелей с акра, а это…

– Триста тысяч бушелей пшеницы, – сказал Холмс и добавил: – Когда я в последний раз смотрел отчеты о торгах, цена качественной пшеницы доходила до девяноста центов за бушель в Чикаго или Миннеаполисе. Вычтем затраты на рабочих, оборудование, перевозку, и в итоге в хороший год миссис Комсток может получать чистыми до пятидесяти тысяч долларов или даже больше.

– Не стану спорить с расчетами, – кивнул Рафферти. – Но если после мужа осталась целая гора долгов, то изрядная часть денег пойдет к кредиторам, а значит, у нашей дамы много земли, но мало наличности.

– Именно поэтому она так прикипела к руническому камню, – заявил Холмс. – Артефакт можно быстро конвертировать в наличность, продав его тому состоятельному шведу в Чикаго. А потом, думаю, она планирует исчезнуть.

– Почему вы так полагаете, мистер Холмс? – спросил Рафферти.

– Таковы ее методы. Когда ситуация в Хинкли в прямом смысле слова накалилась, Мэри просто исчезла. Не вижу причин, почему бы не повторить тот же трюк, поскольку она вряд ли увлечена фермерским хозяйством.

– Скоро выясним, – буркнул Рафферти.

Теперь мы въехали на почти незаметную возвышенность, и вдалеке я увидел очертания зданий, которые казались мазками красной и белой краски на фоне серого неба и бурой земли.

– Это и есть Фэрвью, – объявил Рафферти. – Кстати, я поговорил со старожилом в Мурхеде сегодня утром, пока вы не спустились к завтраку; он сказал, что у местных эта ферма пользуется дурной славой.

– Почему? – спросил Холмс.

– Ходят слухи, что у Комстока в спальне стоит статуя обнаженной женщины. Эта скандальная новость облетела все церкви на мили вокруг.

– Я не думаю, что скульптуры ню – обычное дело в этой части света, – сухо заметил Холмс.

Рафферти, в таверне которого, насколько я помнил, висела огромная картина с изображением обнаженной красотки, рассмеялся:

– Вы правы, Холмс, лично я не вижу ничего плохого в эротической скульптуре в спальне. Вряд ли она уж так мешала сну хозяина.

– Скажите, а что ваш сторожил говорил о миссис Комсток?

– Из всех его слов, мистер Холмс, самыми приличными были «распутная» и «блудница». Короче говоря, местные считают миссис Комсток женщиной легкого поведения. Она якобы представляет опасность для богобоязненных взрослых, детей и даже домашних животных. Разумеется, когда миссис Комсток приезжает в город и тратит деньги, благочестивые христиане с радостью берут у нее монеты. Старик, с которым я разговорился, знал целую кучу сплетен о миссис Комсток, но я уверен, что вы не захотите их слушать, мистер Холмс.

– Попробуйте меня удивить, мистер Рафферти, – прищурился прославленный детектив, который на самом деле был любителем сплетен во всех их проявлениях. Как-то раз он сказал мне, что сплетни правят миром, а если говорить только о проверенных фактах, то вскоре все темы для бесед закончатся.

– Хорошо. Большинство слухов связано с родом ее деятельности: якобы она спала не только с любимым мужем. Если хотя бы половина сплетен правдива, то леди ангажировали еженощно. Кроме того, мне показались интересными домыслы о том, что она делала после смерти супруга. Не успело его тело остыть, как она уже связалась с банком в Мурхеде и распорядилась закрыть их счет и перевести все средства в Коммерческий банк в Александрии, тот самый, где вы с Уотсоном устроили маленькое представление в депозитарии.

– Странно. Но зачем?

– Не знаю… Похоже, мы почти приехали. Надо быть начеку.

Мы свернули на подъездную дорожку, которую украшала арка с надписью большими красными буквами: «Добро пожаловать на ферму Фэрвью». Глядя на длинную подъездную дорожку, я понял, что имел в виду Рафферти, когда описывал ферму как «индустриальный городок» в прериях. Территорию занимали три больших амбара, выкрашенных в темно-красный цвет, а вокруг располагались склады для инструментов и другие хозяйственные постройки, всего около десяти штук, и большой дом – квадратное деревянное здание в два этажа с плоской крышей, большими окнами и белоснежной верандой на три стороны. Его окружал высокий забор того же цвета, перед которым росли два здоровых дуба, куда больше тех, что я наблюдал в Мурхеде. Странно было видеть такой большой и величественный дом посреди прерий, но тут я вспомнил подсчеты Холмса касательно ежегодного дохода фермы.

– Что ж, мистер Рафферти, давайте навестим леди.

Ирландец натянул поводья, и мы заехали под арку. Я вдруг понял, какая вокруг тишина: кроме цокота копыт наших лошадей, других звуков не раздавалось – ни ветра, ни щебета птиц, ни человеческих голосов. На подъезде к дому я заметил, что все окна плотно занавешены, словно его обитатели не хотят впускать внутрь ни капли дневного света.

– Не нравится мне тут, – поежился Рафферти, останавливая экипаж на некотором расстоянии от дома.

– И мне тоже, – кивнул Холмс; его ненасытный взгляд буквально впитывал каждый дюйм окружающей обстановки, высматривая хоть какие-то признаки жизни, но тщетно.

– И что теперь?

– Не вижу другого выхода, кроме как постучать в дверь.

– Хорошо, а мы вас прикроем. – Рафферти вытащил из-под пальто револьвер и крутанул барабан. Я тоже достал револьвер, хоть и не понимал, от кого придется защищаться.

Сыщик выпрыгнул из экипажа и двинулся прямо к крыльцу. На двери висело большое латунное дверное кольцо, и Холмс постучал. Звук показался почти оглушающим в такой мертвой тишине, но дверь так никто и не открыл. Холмс подождал немного, а потом снова постучал, на этот раз костяшками пальцев. Ответа вновь не последовало. Тогда мой друг в последней надежде дернул ручку, но дверь оказалась заперта.

Холмса это не остановило, он обошел дом. Рафферти скомандовал лошадям «но!», и мы подъехали так, чтобы держать нашего спутника в поле зрения. С другой стороны здания Холмс тоже обнаружил дверь и зашторенные окна. Он снова постучал, и снова безрезультатно. Задняя дверь, разумеется, тоже была заперта.

Наконец Холмс заорал во все горло:

– Кто-нибудь дома?

Молчание.

– Может, леди уже ускользнула из рук правосудия, как вы и предвидели? – предположил Рафферти.

– Сомневаюсь, – буркнул детектив, разглядывая замок. – Этот замок открыть – раз плюнуть.

– Ну разумеется, – скривился ирландец. – А я, пока вы возитесь с замком, отыщу камень и запущу в окно!

Холмс бросил на Шэда внимательный взгляд:

– Что вы имеете в виду, мистер Рафферти?

– Я говорю, что рановато пока вламываться в дом, вам не кажется? Может, леди в одном из этих огромных амбаров? Или поехала в город купить чаю? Думаю, нам стоит немного пошуметь, прежде чем вскрывать двери. На такой ферме она может оказаться где угодно.

– Согласен, – сказал я.

– Двое против одного, – проворчал Холмс, и, судя по тону, наш опыт демократии его отнюдь не порадовал. – Хорошо, мистер Рафферти, давайте «немного пошумим», как вы элегантно выразились.

Рафферти закатил голубые глаза, словно бы говоря: «другого я и не ждал от такого упрямца», и, когда Холмс залез в экипаж, мы тронулись с места.

Сначала мы подъехали к ближайшему амбару, отведенному, видимо, под скот. Рафферти держал пистолет наготове. Мы открыли дверь и вошли, но в стойлах по периметру здания не оказалось ни лошадей, ни быков, ни каких-либо других животных. Не нашли мы также ни миссис Комсток, ни Муни Вальгрен, вообще ни единой живой души.

– Когда обычно проходит посевная? – спросил Холмс, когда мы вышли из амбара.

– Вроде в мае. Странно, что никого нет. Такое впечатление, что миссис Комсток отправила всех в поля.

– Да, – сказал Холмс. – Давайте поищем в других амбарах.

И снова мы ничего не нашли – ни в амбарах, ни на складе для инвентаря, ни в других постройках, ни на всей территории фермы.

Мы сели в экипаж и поехали обратно к дому, где Холмс снова попытал счастья – увы, с тем же успехом.

– Нам нужно поговорить, – решил Холмс, забираясь обратно в коляску.

– Хорошо, но не здесь. – Все то время, пока Холмс колотил в дверь, Рафферти нервно поглядывал на зашторенные окна. – Мне не нравится торчать перед домом, не зная, не сидит ли там кто-то с винтовкой в руках и не держит ли нас на прицеле. Давайте заедем за лесозащитную полосу, там и поговорим.

Я смотрел, что происходит за нашими спинами, а Рафферти мастерски развернул экипаж и направил его к роще на северо-западе от дома. Найдя безопасное место, мы вышли из экипажа и принялись обсуждать, что делать дальше.

Холмс, как я понимал, хотел поговорить с миссис Комсток, перед тем как отправиться к элеватору, поскольку верил, что сможет вывести ее из себя, как во время последнего разговора в Александрии, а тогда она случайно может поделиться какой-то полезной информацией. Рафферти же не особо интересовало, что скажет леди, поскольку он не разделял уверенности Холмса в том, что миссис Комсток – центральная фигура в деле о руническом камне. Неудивительно, что Рафферти предложил отправиться к элеватору немедленно.

– Миссис Комсток тут нет, мы не знаем, когда она вернется и вернется ли вообще. Но зато мы знаем, что кто-то похитил Муни Вальгрен, и только у нас есть шанс спасти девочку. А еще известно, что камень может быть в том элеваторе. Нет причин откладывать, как мне кажется.

Холмс помолчал немного, а потом сказал:

– Помнится, мистер Рафферти, вы говорили, что на ферме есть барак для рабочих.

– Да. – Рафферти показал на запад. – Вон то длинное здание, примерно в полумиле отсюда.

– Я хотел бы взглянуть. А потом сделаем так, как вы считаете нужным.

– Почему бы и нет, – пожал плечами Рафферти. – Но вряд ли вы там что-то найдете. Барак используется только во время молотьбы, когда сюда привозят большие группы рабочих для сбора урожая.

– Знаю. Просто удовлетворите мою просьбу, мистер Рафферти.

Барак, как я заметил, очень напоминал казармы: длинное деревянное здание высотой в один этаж с рядами окон с одной стороны, самое непритязательное и дешевое. Подъехав к нему, Рафферти остановился поодаль, и мы осмотрели барак с безопасного расстояния.

– Выглядит пустым, – произнес Шэд, – но кто знает. Я был бы не прочь заглянуть внутрь, мистер Холмс.

– Нет, это задача для меня. Я хотел на него посмотреть, я и пойду внутрь.

– Тогда возьмите с собой оружие. На всякий случай.

– Нет, спасибо. Не понадобится.

– Надеюсь, вы правы.

Мы остановились в десяти ярдах от барака. Холмс снова выбрался из экипажа и быстро пошел к входу. Мы наблюдали, как он подергал ручку, легко открыл дверь и сделал шаг внутрь. Прошла минута, а то и меньше, но мне она показалась вечностью.

– Я пойду следом, – заявил я Рафферти, испытав внезапный приступ волнения, поскольку у меня уже начали сдавать нервы.

Возможно, дело было в безлюдье или нервирующей тишине, или всему виной было ощущение, что спрятаться негде, но я ощутил себя беспомощным, как пациент перед операцией, когда он лежит на каталке и ждет прикосновения скальпеля. Я знал, что надо что-то предпринять, чтобы ослабить напряжение, поэтому спрыгнул на землю и пошел за Холмсом.

– Будьте осторожны, – сказал Рафферти, который тоже спустился и встал позади экипажа, высматривая признаки засады.

– Я вхожу, – громко сказал я, открывая дверь, но тут почувствовал, как ручка ускользает из пальцев, и буквально налетел на Холмса, чуть не сбив его с ног.

– Уотсон, вам стоит быть поаккуратнее, – фыркнул он, и тут я заметил у него в руках маленькую шляпку, скромную, с широкими полями и простеньким бантиком впереди. Розовую.

– Боже, это же…

– Да, – серьезно сказал детектив. – Без сомнения, это шляпка Муни. Уверен, она была здесь прошлой ночью.

Я подозвал Рафферти. Он присоединился к нам в бараке, состоявшем из одной большой комнаты, в которой по обе стороны от прохода стояли ряды кроватей. Белья не было, но на одной из кроватей в дальнем конце лежал матрас. Холмс сказал, что нашел шляпку именно под той кроватью.

Рафферти заметил:

– Странно, что шляпка осталась здесь, вам не кажется?

– Может, она попросту забыла ее? – предположил я.

– По моему опыту, женщины никогда не забывают свои шляпки, – возразил Рафферти.

– Мой опыт говорит мне то же самое, – согласился Холмс. – Шляпку оставили специально для нас, если я не ошибаюсь.

– Это дело нравится мне все меньше и меньше. Нас ведут как барашков на заклание.

Холмс кивнул с важным видом и добавил:

– Да, видимо, так. Но как вы сами сказали, у нас нет другого выбора, кроме как идти вперед.

Глава двадцать первая

Плохой человек

Рафферти направил лошадей к элеватору, который виднелся вдали. Я обратил внимание, что ветер усиливается. Небо распахнулось, как огромный серый тент, насколько хватало глаз; местами по нему скользили низкие темные облака, держа курс на юг, как и мы. Стало холоднее, и я застегнул пальто, чтобы защититься от сильного ветра.

– Попомните мои слова, – проворчал Рафферти, – еще и снег к ночи пойдет.

Мы ехали к застывшей башне элеватора, словно моряки на свет маяка. Экипаж несколько раз подпрыгнул, минуя отметки, разделявшие территорию ферму на квадраты со стороной в одну милю, и наконец мы оказались у полуразрушенной башни, где надеялись найти загадочный рунический камень, занимавший наши мысли всю последнюю неделю.

– Остановитесь здесь, пожалуйста, мистер Рафферти, – попросил Холмс, когда до элеватора оставалось еще несколько сот ярдов.

– Вы что-то видите, мистер Холмс?

– Нет, но нужно быть осторожным. – Сыщик достал бинокль и навел его на элеватор. – Хорошо, можно ехать дальше.

Мы подобрались поближе к башне, и меня поразил ее необычный вид. В нынешнем обветшалом состоянии эта махина, высота которой составляла, по моим прикидкам, от шестидесяти до семидесяти футов, приобрела очень странную и колоритную форму. Это было здание без окон, лишенное украшений и архитектурных притязаний; огромный контейнер для золотистой пшеницы, являвшейся главной ценностью этой долины. Рядом с элеватором, прямо под транспортером, явно задуманным для того, чтобы насыпать зерно в хопперы[32], проходили рельсы.

Хотя башня и была построена из дерева, все строение покрывали тонкие листы жести, которые, как объяснил Рафферти, защищают от пожара. Большие куски этой металлической кожи ободрал ураган, и теперь они с грохотом раскачивались на ветру. Низ элеватора сохранился в более или менее приличном состоянии, а вот верх представлял собой рваную мешанину из покореженного металла и потрескавшегося дерева. Венчал башню самый причудливый элемент – несколько металлических труб, напоминающих лапки какого-то чудовищного насекомого.

– Мы приехали по адресу, – сказал Холмс, указывая на огромную табличку наверху, которая гласила: «Ферма Фэрвью, собственность Ф. Комстока».

По настоянию Холмса мы сделали круг вокруг элеватора, а потом остановились около одной из двух больших дверей у основания башни.

– Может быть, здесь и девочка, и камень? – спросил я, с волнением глядя на двери.

– Не знаю, – ответил Холмс. – У нас есть все шансы найти камень, но вот Муни… Давайте надеяться на лучшее.

– Ураган, должно быть, выдался ого-го, раз он так потрепал рабочую башню, – сказал Рафферти, пока мы выгружались из экипажа. Ирландец снова вытащил пистолет, не переставая вращать глазами, чтобы уловить в случае необходимости любое движение.

– А что такое рабочая башня? – спросил я.

– Самая макушка элеватора. Когда фермер привозит сюда порцию пшеницы, ее скидывают в большую яму под полом, а потом поднимают по транспортеру в рабочую башню, а там уже специальное устройство распределяет зерно по бункерам, где оно и хранится. Помните трубы на крыше? Это все, что осталось от распределительного устройства. Похоже, в этом элеваторе восемь или девять бункеров. Обычный размер.

– Мистер Рафферти, вы не перестаете меня поражать своими знаниями! – воскликнул Холмс, занимавшийся проверкой одного из наших фонарей. – Правильно ли я понимаю, что у вас был опыт в торговле пшеницей?

– Не особо. Но в юности я провел одно лето, помогая возводить зерновой элеватор в Айове. Тяжелая работенка, особенно для человека вроде меня, который не шибко любит высоту.

– Постараемся держать вас поближе к земле, – пообещал Холмс, отложив фонарь и последний раз сверяясь с картой местоположения рунического камня. Довольный тем, что все в порядке, Холмс убрал карту в карман рубашки и зажег фонарь. – Давайте посмотрим, что внутри. Если верить карте, то камень, который предположительно обозначен буквой «Х», можно найти в четвертом бункере под желобом. Именно так я расшифровал пометы на карте, и мистер Рафферти согласился со мной.

– Да, – кивнул Рафферти.

Холмс направился к двери, но ирландец остановил его, положив руку на плечо:

– Вы ничего не забыли, мистер Холмс?

– Что же?

– А вот это, – Рафферти выудил мистера Стивенса откуда-то из недр своего шерстяного пальто. – Вы обещали взять его.

– Ладно. – Сыщик покорно принял пистолет, но, судя по лицу, перспектива расхаживать с такой тяжеленной штуковиной его не особо радовала. – Тогда не могли бы вы нести фонарь, мистер Рафферти?

– С удовольствием.

Обе двери оказались заперты на висячий замок – без сомнения, с целью не пускать внутрь любопытных детей, поскольку в башне, как нам сказали, не было ничего ценного. Правда, один из замков крепился к длинной разболтавшейся петле, так что можно было приоткрыть дверь на приличное расстояние. Через этот проход мы и решили проникнуть. Холмс изучил петлю и замок с большим интересом, в Рафферти пошел обратно к экипажу и вернулся с ломом, которым можно было легко поддеть петлю.

Соблюдая все меры предосторожности, мы вошли внутрь, спугнув стаю птиц, которые сначала громко возмутились нашим присутствием, потом перелетели в центр элеватора и скрылись через какую-то неизвестную щель. Первым делом я ощутил сильный запах – тошнотворное амбре тысяч бушелей сгнившего зерна. Кроме того, меня поразило обилие пыли, которая стояла в воздухе, словно туман.

– Фу! Один только запашок может убить, – поморщился Рафферти.

Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я начал различать детали внутреннего убранства. Мы находились в низкой длинной комнате вроде туннеля, по которому должны были проезжать грузовые тележки. Пол здесь был земляным, а стены деревянными. Над головой я разглядел несколько больших воронок, которые, как я понял, использовались для ссыпания зерна из бункеров над нами. Мое внимание привлекли стены элеватора, сложенные из длинных досок, установленных горизонтально, наподобие бревенчатой хижины.

– Это называется срубовая конструкция, – пояснил Рафферти, заметив мое недоумение.

– Пустая трата дерева!

– Нет. Зерно крайне сложно хранить, доктор, поскольку оно очень тяжелое и течет как вода, вот почему стены должны быть толстыми, чтобы выдержать вес. Помнится, в Сент-Поле в семидесятые один элеватор просто лопнул, как консервная банка. Зерно вырвалось на волю и погребло под собой лачугу какого-то несчастного шведа, имевшего глупость поселиться по соседству. Хорошо еще, что в тот момент его не было дома, а то отправился бы к праотцам.

Мы прошли вперед. Коридор постепенно расширялся, и наконец мы оказались в центральном колодцеобразном помещении, которое освещал свет, проникающий через дыру в крыше. Наверху виднелись остатки распределительного механизма, и отсюда они смотрелись еще более странно и угрожающе. По одной из стен колодца вверх тянулись шаткие лестницы, которые, судя по слою помета на полу, теперь облюбовало большое сообщество птиц. Рядом с лестницами я заметил какой-то подъемник; как сообщил Рафферти, это был пассажирский лифт.

– Очень удобно для таких толстяков, как я, – улыбнулся ирландец.

– А тут у нас что? – Холмс постучал по какой-то конструкции носком ботинка.

– Это весы, – пояснил Рафферти, подойдя к Холмсу и встав рядом с большой деревянной платформой, утопленной в полу. – Такие есть в каждом элеваторе. Как только зерно взвешивают, фермер получает квитанцию, где записан точный вес зерна, которое он хранит или продает.

– То есть не вся пшеница здесь собрана на ферме Фэрвью? – спросил я.

– Вряд ли. Думаю, мистер Комсток по бросовым ценам покупал зерно у мелких хозяйств по соседству.

Внезапно по элеватору пронесся порыв ветра, и все здание затряслось и задрожало.

– Господи! – воскликнул Рафферти. – Нам бы лучше закончить свои дела до того, как эта штуковина обрушится прямо на нас. Проблема в том, что здесь куча мест, чтобы спрятать бедную девочку. Может, для начала отыщем камень?

– Согласен, – кивнул Холмс. – Нужно только найти бункер номер четыре.

За весами находилась маленькая комнатка с окном-витриной, которая, как сказал Рафферти, служит офисом. Ирландец зашел внутрь, осветил горы бумаг на покосившемся письменном столе, а потом указал на листок бумаги, прикрепленный к стене около двери:

– Вот то, что мы искали!

– Что там? – спросил я.

– План расположения бункеров. – Рафферти показал нам схему, которая к моему удивлению такой чистой и свежей, словно ее повесили сюда лишь вчера.

План состоял из трех рядов квадратиков, похожих на поле для игры в крестики-нолики; у центрального квадрата номера не было, а внешние были пронумерованы от одного до восьми.

– Посмотрим. – Рафферти изучил план: – Четвертый бункер должен быть в той стороне.

Он ткнул пальцем в дальний конец помещения в противоположной стороне от двери, через которую мы вошли. Туда не проникал свет из центрального колодца, и в глубине царила кромешная тьма.

– Может, я пойду взгляну? – предложил Рафферти, поднимая фонарь левой рукой и потрясая пистолетом в правой.

Когда он нырнул во мрак, свет от его фонаря заплясал на стенах, создавая зловещие узоры.

Может, все дело в темноте, завывании ветра снаружи или в тошнотворном запахе гниющей пшеницы, но я вдруг ощутил почти осязаемый ужас, словно мы покинули мир живых и оказались в странном месте, откуда нам никогда не выбраться. Холмс, который осматривал пассажирский лифт, присоединился ко мне в офисе, где я показал ему план расположения бункеров, и почти в ту же минуту раздался крик Рафферти:

– Бог мой! Она тут! Я нашел ее!

Я испытал радость, но вся она испарилась, когда на лице Холмса промелькнула тревога и он бросился на выручку к другу с криками:

– Подождите, мистер Рафферти, подождите!

Потом я услышал, как ирландец сказал:

– Я освобожу тебя, детка. Не волнуйся, все будет хорошо.

Я повернулся, чтобы бежать за своим товарищем, но, как только он оказался в круге света от фонаря Рафферти, что-то вдруг ухнуло, а потом раздался громкий треск, будто огромная ветка расщепилась на две половины, а еще через секунду мир вокруг меня обрушился.

До сегодняшнего дня я помню этот звук. Это даже не грохот или стук, а какой-то свист, словно нечто всасывало в себя воздух с небес. Затем мне показалось, что по моим ногам течет густая жижа, а над ней поднимаются клубы пыли, от которых у меня запершило в горле и я перестал видеть что бы то ни было. В течение нескольких минут я не мог различить ничего вокруг, но потом пыль стала оседать, и я увидел гигантскую кучу зерна на том месте, где несколько минут назад стояли Холмс и Рафферти. Куча высилась до потолка и растекалась еще футов на двадцать в стороны.

Я быстро понял, что произошло. Судя по звуку, который я слышал, днище бункера над головами моих друзей внезапно лопнуло и обрушило вниз лавину зерна. Поскольку я был на приличном расстоянии, меня эта лавина лишь лизнула. Свет – видимо, из дыры на крыше бункера – чуть отражался от горы пшеницы. В этом мерцании я сумел разглядеть и воронку, через которую при нормальных условиях выгружали зерно из бункера. Однако я не видел никаких следов своих спутникв, и сердце мое сжалось.

– Холмс! Рафферти! – истошно завопил я, но ответа не последовало.

Я бросился к куче и начал разгребать ее голыми руками, но вскоре понял, что это глупое и бесперспективное занятие. Я снова позвал друзей, но опять не получил ответа, зато меня ждало величайшее потрясение в жизни.

– А вы их не найдете, – сказал чей-то голос позади меня; я обернулся и увидел человека, который шел ко мне с пистолетом в руке. – И камень тоже.

Сначала я не понял, что происходит, а потому взмолился:

– Помогите же скорее, а не то они задохнутся!

– Они уже мертвы, – бросил человек, наводя на меня оружие, – и вскоре вы к ним присоединитесь, доктор Уотсон.

И тут я все понял и осознал степень постигшего нас предательства. «Боже, так это были вы!» – думаю, подобный крик вырывается из горла многих жертв, когда в них вонзается нож, или пуля вырывается из дула пистолета, или же яд заставляет их биться в агонии.

– Вы, похоже, удивлены, доктор, – хмыкнул собеседник, подходя поближе и приставляя пистолет к моей голове, а затем доставая кольт из кармана моего пиджака.

После этого злодей сделал шаг назад, бросил мой кольт на кучу зерна и добавил:

– Думаю, даже великий Шерлок Холмс не догадался, а?

– Не льстите себе. Холмс знал куда больше, чем вы думаете. Вам не сбежать.

– Да неужели? И кто же меня остановит? Вы? Сомневаюсь. Холмс? Или ваш приятель Рафферти? Они мертвы, доктор, и вас ждет та же участь. Старые элеваторы таят в себе множество опасностей. Элеватор, пострадавший от урагана, внезапно обрушился; несчастный случай – таким будет вердикт коронера. Уверен.

Я почувствовал, что разговор забавляет моего врага, и решил по возможности тянуть время:

– Так это вы потрудились над бункером, насколько я понимаю? Тяжелая работенка.

– Да, но мне помогали. Тут доску подпилили, тут ослабили, где-то веревочку натянули – и вуаля. А дальше оставалось только дождаться вас. Карта в кармане дурака Ларссона сделала свое дело, как и живая приманка.

– Вы о Муни Вальгрен?

– Верно. Я не имел ничего против девчонки, но эти фотки все разрушили бы, а этого мы не могли допустить. Все прошло бы идеально, если бы не ваша медлительность, доктор. Возможно, мне стоило подождать еще секунду-другую, прежде чем дернуть за веревку. Но ничего. Увидев, что вы живы, я спустился на лифте, понимая, что вы будете увлечены спасательной операцией. Вы так предсказуемы, доктор Уотсон.

– Я бы лучше умер, спасая друзей, чем хладнокровно убивал, как вы! Скажите мне вот что: сколько денег вы получили за все эти убийства? Стоило ли это той крови, которой вы себя замарали?

Мой собеседник засмеялся неприятным холодным смехом:

– Снова вы лезете с глупыми нравоучениями. Вас не волнуют деньги, поскольку они у вас всегда были. А у меня не было. Те двадцать тысяч долларов, кто я выручу за камень, я положу в карман и покину это захолустье. Если бы вы с Холмсом и этим вашим проклятым ирландцем не совали свои носы в мое дело, то крови было бы куда меньше, заверяю вас. Но обратно ничего не воротишь, это не под силу ни мне, ни вам…

– Думаю, вы правы. Но неужели вы всерьез думаете, что ваша любовница миссис Комсток с радостью поделится с вами деньгами? Если так, что вы величайший глупец на всем белом свете.

– Умно, – бросил мой противник с долей сарказма. – Посеять сомнение в моей душе. Но это не сработает, доктор. Кстати, разве полагается джентльмену так говорить о даме?

– А я не считаю вас джентльменом.

– Боже! Боюсь, мне придется как-то жить с этим пятном. А вот вам жить не придется. Мы и так уже заболтались, доктор. Пора за работу. Я хочу, чтобы вы повернулись, медленно и с поднятыми руками.

– Не дождетесь, – сказал я, понимая, что, если выполню его указания, меня тут же ждет смерть.

Я понимал и то, что стрелять в меня он не собирается, поскольку пулю в затылке будет трудновато списать на несчастный случай.

– А вы умнее, чем я думал. Соображаете, в чем проблема. Но я вас все равно убью, так или иначе. Если вы повернетесь, то смерть будет быстрой, в противном случае конец окажется мучительным и долгим. Итак, что вы выбираете?

Как и большинство людей, я временами задумывался, какими будут мои последние мгновения на этом свете. Теперь я осознал, что достиг той самой точки, и удивился, какую легкость испытываю перед лицом смерти. Странное признание для человека, который – исключая разве что минуты слабости – никогда не ждал с трепетом финала. Прежде всего у меня мелькнула мысль, что я прожил хорошую и полезную, пусть и не идеальную жизнь. Мне посчастливилось провести много лет в компании Шерлока Холмса. Чего еще желать? Хотя наша дружба с Рафферти длилась куда меньше, но и тут мне повезло. Сожалел я лишь о Муни Вальгрен, которая заслуживала жизни куда лучше и длиннее, чем ей было даровано.

Глядя в беспощадные глаза человека, который собирался отправить меня в могилу, я решил, что хочу умереть как солдат, каким я и был раньше.

– Я не стану поворачиваться, – твердо сказал я. – Вам придется убить меня лицом к лицу.

– Как угодно.

Злодей навел пистолет и прицелился, насколько я рассмотрел, мне в ногу. Да, он не врал, говоря о том, что заставит меня страдать. Я не видел другого выбора, кроме как совершить отчаянную попытку бегства, хоть и понимал всю ее тщетность. Я резко дернулся направо, ожидая, что сейчас в мою плоть вонзится пуля, еще до того, как я коснусь пола. Вместо этого я услышал откуда-то сзади грохот оружия куда большего калибра и почти сразу увидел, что лицо мучителя искажается в гримасе недоверия, а из шеи в районе сонной артерии хлещет фонтан крови. Мой враг сделал шаг вперед, глаза его остекленели, пистолет выпал из рук, и преступник рухнул на пол.

Я обернулся, думая, что Холмс или Рафферти как-то умудрились спастись и прийти мне на помощь, но увидел Муни Вальгрен, которая прижимала к плечу винтовку Рафферти. Из дула поднимался дымок.

Девочка взглянула на фигуру, скрючившуюся на полу в луже крови, аккуратно поставила оружие и заявила:

– Плохой человек.

Я вскочил на ноги и бросился к девочке. На щеке у нее красовалась огромная ссадина, но в остальном она была цела и невредима. Я с чувством обнял малышку:

– Господи, Муни, ты спасла мне жизнь!

– Плохой человек, – повторила девочка. – Он меня обидел.

Теперь я вспомнил о Холмсе и Рафферти. Раз Муни жива, рассудил я, то и они, возможно, тоже.

– А ты видела тех людей, что пришли со мной? – с проснувшейся надеждой спросил я.

– Там, сзади. Пойдем.

– Они живы?

– Пойдем, – повторила Муни.

Вместе с девочкой я обогнул кучу зерна. Там, где дорогу лавине преградила стена, зерно доходило почти до пояса. Передвигаться по этому пшеничному морю было все равно что барахтаться в густой грязи. Ноги проваливались, и, пробираясь через тяжелое влажное зерно, я впервые осознал, что надежд выжить у того, кто оказался под ним, нет. Человек просто задохнется от тяжести и недостатка кислорода, и конец настанет очень быстро. Оставалось лишь надеяться, что Холмса и Рафферти сия ужасная участь миновала.

И тут я увидел их – две темные недвижимые фигуры, прижатые к боковой стене неподалеку от задней двери элеватора. Я бросился вперед, молясь, чтобы они оказались живы. Рафферти лежал на правом боку; ноги и нижняя часть туловища были погребены под зерном, а затылок прижат к стене. Рядом лежал Холмс, голова которого покоилась на правом плече ирландца, словно бы под его защитой. Я испытал неописуемое облегчение, когда понял, что оба хоть и пребывают без сознания, но дышат. Видимо, они отключились, когда на них обрушился вес зерна, которое прибило их к стене, словно гигантская волна. Я не сомневался: будь в бункере чуть больше зерна, их погребло бы заживо и мои друзья задохнулись бы раньше, чем я до них добрался. В тусклом свете я не мог определить, нет ли у них переломов или других серьезных травм, так что решил открыть заднюю дверь, чтобы в помещение проник дневной свет. Хотя ворота и были заперты на замок снаружи, но легко поддались, стоило мне поднажать плечом.

Грохота, с которым я выламывал дверь, и потока света, ворвавшегося с улицы, хватило, чтобы Холмс пришел в себя. Он резко поднял голову с плеча Рафферти, тихо застонал и начал моргать.

– Холмс! – Я принялся трясти друга за плечи. – Очнитесь! Очнитесь!

Еще пару раз моргнув, он медленно открыл глаза и уставился на меня:

– Мой дорогой Уотсон, это вы?

– Да. Вы в порядке, старина?

– Думаю, да, – пробормотал он, запинаясь и потирая шишку на затылке, которую заработал от удара о стену. – А что произошло?

– Потом объясню, – пообещал я. – Вы пока полежите, а я займусь Рафферти. Боюсь, он сильно пострадал.

Я склонился над ирландцем и увидел большой порез у него на лбу и пару синяков; кроме того, он, похоже, сломал нос. Однако других травм я не обнаружил.

– Мистер Рафферти, вы меня слышите? – Я начал легонько трясти его, как и Холмса, но ответа не получил, и тогда позвал погромче: – Шэд, дорогой, очнитесь! Поговорите со мной!

Еще пять минут я пытался привести в чувство Рафферти и уже начал бояться, что он получил серьезное повреждение внутренних органов и жизнь его в опасности. Каково же было мое удивление, когда, стоило мне на мгновение отвернуться посмотреть, что там с Холмсом, Рафферти внезапно открыл голубые глаза, выкашлял несколько зерен, выплюнул передний зуб и потряс головой, словно пытаясь привести в порядок мысли. Глядя в мое обеспокоенное лицо, ирландец изрек:

– Думаю, вы все же не святой Петр.

Муни, которая с тревогой наблюдала за моими усилиями, улыбнулась Рафферти:

– Смешной человек проснулся. Он мне нравится.

– И мне, – произнес Шерлок Холмс, медленно поднимаясь на ноги. – Я испугался, что мы вас потеряли, мистер Рафферти, но, как вы много раз нам говорили, вас так просто не убить.

– Это точно, – ответил Рафферти, прислонившись к стене. – Но не буду скрывать, башка трещит так, словно я поцеловал грузовой поезд.

– Думаю, вы это переживете, мистер Рафферти, – с облегчением улыбнулся я, заглядывая в его зрачки и проверяя рефлексы. – Нам всем очень повезло сегодня.

Когда Холмс и Рафферти окончательно пришли в себя, я поведал обо всем, что произошло после обрушения бункера, дословно пересказав свой диалог с человеком, который пытался нас убить. Мои спутники были удивлены, но отнюдь не поражены, когда я назвал имя злодея.

– Я так понимаю, вы подозревали, что он может быть замешан в этом деле. Признаюсь, меня он застал врасплох.

– Он был одним из нескольких подозреваемых, – пояснил Холмс, – но было бы нечестно сказать, дорогой Уотсон, что он являлся главным подозреваемым.

– Да, – признался Рафферти. – Подозрения были, но доказательств никаких.

Больше всего Холмса и Рафферти поразило то, как Муни спасла мне жизнь, да и им тоже.

– Я всегда знал, что ты необычная девочка, Муни, – сказал Холмс, – но сегодня ты превзошла себя. Вот увидишь, когда мистер Кенсингтон услышит о том, что ты сделала, он будет горд тобой. Очень горд.

– Я хочу новые краски.

– Лучшие, какие только можно купить, – пообещал Холмс.

Мой друг объяснил, как им с Рафферти и Муни удалось выбраться из ловушки, приготовленной для нас злодеем.

– Когда я понял, насколько свежим и чистым был план расположения бункеров, то сразу понял, что тут дело нечисто. Он должен быть пожелтевшим и истрепавшимся, как и все остальные бумаги.

– Вот я дурак, – с готовностью признал ошибку Рафферти, утирая платком кровь из распухшего носа. – Мне стоило бы сразу понять, что нас обвели вокруг пальца. Но я так хотел добыть этот камень… А когда увидел Муни, лежащую на полу, связанную и с кляпом, то уже не мог остановиться. Я вынул карманный нож, чтобы освободить девочку от пут. Последнее, что помню, – мистер Холмс бежит ко мне и орет как сумасшедший.

– Вы догадались, что сейчас обрушится бункер?

– Нет, я лишь сообразил, что мистер Рафферти и Муни в непосредственной опасности, раз кто-то потрудился вытащить нас в такое необычное место, как элеватор. Я побежал к ним, услышал треск, когда бункер начал проседать, и просто попытался вытолкнуть их из опасной зоны. А дальше я помню не больше, чем мистер Рафферти.

Ирландец повернулся к Муни:

– Хочу задать тебе один вопрос, девочка. Где ты нашла мою винтовку?

– Там, – малышка ткнула пальцем в место на полу прямо рядом с дверью. – Ты потерял.

– Можно и так сказать. Скорее всего, оружие выбило из ваших рук, мистер Холмс. Скажи, а кто научил тебя стрелять из такого большого пистолета?

– Маленький Олаф, – ответила Муни, видимо имея в виду своего брата. – Он мне показал. Пиф-паф! И я убила плохого человека.

– Да, дитя мое, – улыбнулся Рафферти. – И мы все рады этому обстоятельству.

Не желая снова пробираться через кучу зерна, мы обогнули элеватор и снова вошли в ту же дверь, что и первый раз, направившись к лежавшему в луже крови трупу человека, который пытался нас убить.

– Как бы я хотел поговорить с ним, – посетовал Холмс, глядя на тело. – Боюсь, без его показаний главный организатор преступления так и не предстанет перед судом.

– То есть вы считаете, что на преступление его толкнула миссис Комсток? – спросил я.

– А кто же еще.

– Одно могу сказать точно, – изрек Рафферти, наклонившись и осматривая смертельную рану, – на переизбрание шериф Бем претендовать уже не сможет.

Глава двадцать вторая

На этом всё, мистер Холмс

Мы смотрели на бездыханное тело шерифа, и Холмс сказал:

– Надо уходить отсюда немедленно.

– Зачем? – удивился я. – Разве не стоит известить власти о случившемся?

Рафферти хлопнул меня по плечу:

– Док, старина, вы слишком честный человек для детектива. Мистер Холмс прав. Мы влипли по самые уши, и чем дольше мы тут остаемся, тем больше у нас будет проблем. Неужели вы сами не понимаете? У наших ног лежит мертвый блюститель закона с пулей в шее. Если мы сообщим властям, что убили шерифа Бема, вряд ли нам пожмут руку и повесят медали на грудь. Нас упекут в каталажку, а потом уже будут долго и муторно разбираться, что случилось. Учитывая все обстоятельства, будет разумнее поехать в Мурхед и затаиться. Если кто-то спросит про Муни, всегда можно сказать, что мы нашли ее в городе.

– Согласен, – кивнул Холмс. – Мы не встретили ни одной повозки, никого не видели. На ферме тоже ни души. Если начнутся расспросы, мы просто скажем, что поехали прокатиться по пригороду. Доказательств обратного нет.

– А как же миссис Комсток? – спросил я. – Что вы намерены с ней делать?

– Я намерен отыскать ее, а еще я намерен отыскать рунический камень. Судя по замечанию шерифа, Уотсон, совершенно ясно, что здесь камень никогда не прятали. Карта – лишь хитрость, чтобы заманить нас в ловушку.

– И где, по-вашему, находится камень?

– Этот вопрос стоит задать миссис Комсток, – сказал Холмс. – Пойдемте. Оставаться здесь не имеет смысла.

По дороге в Мурхед Рафферти, который явно завоевал симпатию Муни, изо всех сил пытался разузнать побольше об обстоятельствах ее исчезновения. Он сел вместе с ней сзади, поскольку Холмс занял место кучера, хотя, должен признаться, и в подметки Рафферти не годился в этом деле. Несмотря на то что девочка увиливала от ответов и меняла тему самым непредсказуемым образом, Рафферти помимо прочего удалось узнать, что Муни уехала из дома Кенсингтонов по собственной воле – когда ей сказали, что брат хочет встретиться с ней в Мурхеде. Разумеется, Холмс примерно так и думал, учитывая, что следов взлома мы не нашли.

Рафферти спросил:

– А кто тебе сказал про брата?

– Золотой мальчик. Он красивый.

– А, понятно. А он не говорил, как его зовут, Муни?

– Маленький Олаф в Мурхеде. Он так сказал. Я поехала повидать его.

– Конечно. Так золотой мальчик друг маленького Олафа?

– Да. Я люблю маленького Олафа, но он уехал. Это плохо.

Рафферти пришла в голову идея:

– А еще у этого золотого мальчика на куртке очень красивая бахрома, да?

Девочка кивнула:

– Да, она так красиво качалась на ветру. Мне она нравилась.

Без сомнения, речь шла о Билли Свифте: это у него были золотистые локоны и куртка с бахромой. Этот золотой мальчик и заманил Муни в Мурхед, а еще дал ей денег на фотографии и на билет. Но никакие расспросы не помогли Рафферти установить, когда именно Муни перевезли сюда и когда на сцене впервые появился шериф Бем. Не удалось выпытать у Муни и того, как Бем и Свифт узнали про фотографии. Однако она сказала, что шериф «взял лица из ящика».

– Ага, то есть он украл твои снимки. Это плохо.

– Рочестер мне их отдал, а плохой человек забрал.

– Все забрал?

– У меня есть секрет, – внезапно заявила девочка.

– Я так и знал, Муни. У тебя больше секретов, чем у кого бы то ни было из моих знакомых. Скажешь мне?

– Может быть. Я люблю секреты.

– Я знаю. И тоже люблю секреты. У меня есть один для тебя. Можно шепну тебе на ушко?

– Давай. Только ухо не щекочи.

Как и в первый раз, Рафферти наклонился и что-то шепнул ей на ухо, после чего девочка заразительно рассмеялась:

– Ты веселый.

– Стараюсь. Ну что, рассказать тебе еще один или теперь твоя очередь? У тебя ведь стоящий секрет?

– Да. – Все еще хихикая, девочка что-то прошептала на ухо ирландцу.

– Отличный секрет, – улыбнулся Рафферти, когда Муни отстранилась от него.

Вскоре после этого малышка потеряла всякий интерес к дальнейшей беседе: ее вниманием завладело свинцово-серое небо, и Муни всю дорогу рассматривала облака.

Как Рафферти и предсказывал, когда мы добрались до отеля, в воздухе уже кружились редкие снежинки. Кенсингтон ждал нас в холле. За этим последовало слезное воссоединение с Муни. Когда они с падчерицей поднялись в номер, Рафферти поведал нам, что ему шепнула девочка.

– Она сказала, что спрятала один снимок. Могу ошибаться, но мне кажется, речь идет о том, что шерифу Бему не удалось уничтожить все фотографии. Если мы сможем найти спрятанный снимок, то узнаем, кто вырезал надпись на камне.

Освежившись и переодевшись в чистую одежду, мы с Холмсом отправились на станцию. Тем временем Рафферти, которому я наложил повязку на сломанный нос, решил «перетереть с местными копами», как он это назвал. Он хотел спросить, не видел ли кто Нильса Фегельблада, соседа Олафа Вальгрена, который предположительно приехал в Мурхед.

– Вы думаете, что мистер Фегельблад как-то связан с ловушкой на зерновом элеваторе? – спросил я Холмса, пока мы шли по главной улице Мурхеда.

Снег усилился, он падал тяжелыми мокрыми хлопьями, укрывая землю белой мантией.

– Я не совсем понимаю, зачем мистер Фегельблад приехал в Мурхед, – признался Холмс. – Возможно, его сюда заманили, как и нас; тогда он, вероятно, уже мертв.

На вокзале Холмс спросил, нет ли для него телеграмм, и был счастлив получить сообщение от Джозефа Пайла, нашего талантливого помощника в Сент-Поле. Холмс быстро пробежал глазами телеграмму и воскликнул, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я так и знал!

После этого он передал телеграмму мне, и я тут же понял, почему мой друг так обрадовался: это был ответ на запрос Пайла, отправляли ли фонари производства «Стим Гейдж» в Александрию за последнюю пару лет. Перелопатив кучу документов в компании, занимавшейся оптовыми продажами, Пайл обнаружил три подходящие поставки, и среди имен значилось одно весьма хорошо нам знакомое.

– Мы близки к развязке, – сказал Холмс, складывая телеграмму и пряча в карман. – Мозаика сложилась.

– Вы думаете, это он взял камень? – спросил я, имея в виду того, чье имя было указано в телеграмме.

– Очень даже возможно. Если нам повезет, то скоро мы все узнаем.

Вернувшись в отель, мы подождали Рафферти в лобби. Мне хотелось поужинать, поскольку дело двигалось к вечеру, но Холмс и слушать не захотел.

– Как вы вообще можете думать о еде в такой момент? – довольно резко поинтересовался он.

– Я обнаружил, что когда я голоден, то думаю о еде. И это, как мне кажется, здоровая реакция организма, по которой можно судить, все ли нормально с человеком.

Холмс зажег трубку, изогнул бровь и усмехнулся:

– Нормальность сильно переоценивают, Уотсон. Так называемые нормальные люди б́ольшую часть времени набивают брюхо и мало думают о куда более важных вещах в жизни.

– Если когда-нибудь проголодаетесь, – огрызнулся я, – то поймете, что еда – это на самом деле очень важно.

К счастью, нашему смехотворному спору внезапно положили конец. Холмс собирался было ответить на мое замечание, но вдруг напрягся и уставился на что-то позади меня. Я обернулся и увидел, как в отель вошла миссис Мэри Комсток в длинном красном пальто. Она направилась к стойке портье, но, прежде чем успела дойти до места, ее взгляд встретился с нашими, и она внезапно остановилась, да так резко, будто натолкнулась на невидимую стеклянную стену. На секунду я уловил сомнение в сияющих фиалковых глазах, но оно быстро улетучилось под воздействием могучей силы воли, которая контролировала все ее поступки.

– Вы! – воскликнула миссис Комсток, глядя на Холмса с отвращением, будто на омерзительного жука. – Это абсурдное преследование никогда не закончится?

Холмс встал, подошел к ней и сказал:

– Оно закончится сегодня, мадам, поскольку ваш план не сработал. Но ведь вы уже в курсе?

– Понятия не имею, о чем вы.

– Мы оба знаем, что это неправда, – сказал Холмс, аккуратно беря ее под руку.

– Немедленно отпустите меня, – процедила Мэри сквозь зубы, – или я закричу.

Сыщик заглянул в ее удивительные глаза, которые, как две сирены, заставляли стольких людей идти прямиком на рифы, и произнес:

– Кричите, мадам, пусть явится местная полиция и послушает мою историю, а потом и вашу…

Я увидел, как в отель вошел Рафферти, и глаза его расширились при виде леди, которая в тот же момент высвободилась из рук Холмса со словами:

– Чего вы хотите?

– Я хочу нарисовать вам картину.

Миссис Комсток вздохнула:

– Хорошо. Раз уж вы так одержимы этим делом, мистер Холмс, то у меня нет выбора.

Очная ставка, которая за этим последовала, стала самой примечательной в карьере Холмса, могу утверждать со всей уверенностью. Холмс напоминал чистокровного скакуна, который бежит тем быстрее, чем сложнее препятствия. В Мэри Комсток он нашел соперника, который во всех отношениях заслуживал величайших стараний. Даже Рафферти, и сам азартный донельзя, довольствовался тем, что сидел в стороне и наблюдал за матчем, а потом признался, что это было самое увлекательное состязание, какое ему только доводилось видеть за несколько лет.

– Вот что я навсегда запомню об этом странном деле, – заявил ирландец. – Если нельзя насладиться схваткой двух великих умов, то жизнь бледна и неинтересна.

Мы нашли свободные кресла в тихом уголке, леди сняла свою стильную меховую шляпку, расстегнула пальто и уставилась на Холмса со злорадством, которое читалось в легком изгибе ее губ. Мне показалось, что она поняла, что сейчас произойдет, и упивалась возможностью схлестнуться с бесподобным Шерлоком Холмсом.

– Я работал над одной картиной всю последнюю неделю, – начал Холмс. – Очень интересный, но тревожный портрет.

– Да? – улыбнулась леди. – Вот уж не знала, что вы еще и художник, мистер Холмс.

– Можно сказать, я художник мысли, – ответил он тоже с улыбкой. – Я рисую свои полотна в уме.

– Как интригующе. Расскажите же мне об этой вашей картине.

– С радостью, мадам. Картина начинается с камня, на котором вырезаны руны, повествующие о том, как скандинавы путешествовали за полмира, чтобы в итоге найти здесь только смерть и несчастья. А потом оказалось, что камень – подделка, как вы прекрасно осведомлены. Но в Чикаго нашелся один очень богатый человек, швед по происхождению, который отчаянно хочет верить в подлинность артефакта и готов вручить целое состояние любому, кто привезет камень.

– И кто же этот швед, мистер Холмс?

– Его зовут Карл Лунд, он считается самым богатым шведом в Америке.

– Думаю, я слышала это имя, – кивнула миссис Комсток. – Может быть, даже встречала самого Лунда. Но у меня столько знакомых мужчин, что всех и не упомнишь.

– Уверен, мистера Лунда вы не забудете, поскольку именно его вы и ваши помощники намеревались нагреть на двадцать тысяч долларов.

– У вас живое воображение, мистер Холмс. Сильно напоминает безвкусные рассказы, которые мастерски строчит для популярных журналов доктор Уотсон.

Я оскорбился, но прикусил язык, понимая, что прославленного сыщика нельзя перебивать. Рафферти шепнул мне:

– Леди – поклонница вашей прозы, доктор. Гордитесь.

Холмс сказал миссис Комсток:

– Увы, мадам, это не выдумка – слишком уж много крови пролилось, пока вы охотились за камнем. Позвольте мне поделиться еще одной картиной, которая сложилась у меня в голове. Набросок я начал с бедного фермера по имени Олаф Вальгрен. Его жизнь была похожа на каторгу, но в один прекрасный день он и как минимум один его подручный решили развлечься и сыграть маленькую шутку с этим миром. Они взяли камень, который нашли на поле у мистера Вальгрена, нанесли фальшивые руны, а потом предъявили миру как подлинную реликвию. Сначала это была просто невинная шутка, чтобы посмеяться у очага холодным зимним вечером. Но тут произошло нечто неожиданное. На сцене появился самопровозглашенный эксперт по рунам по имени Магнус Ларссон. Он приехал сюда с особой миссией и решил, что это уникальная возможность доказать свою теорию завоевания скандинавами Америки. Он так увлекся камнем, что даже списался с королем Оскаром Вторым и предложил артефакт ему. В итоге мистер Ларссон подписал соглашение, по которому фермер Вальгрен продавал ему камень за двести долларов.

Миссис Комсток зевнула:

– Пока что не вижу ничего особенного в вашей картине, мистер Холмс. Надеюсь, скоро станет поинтереснее.

– Станет, мадам, станет, – пообещал Холмс. – Видите ли, в какой-то момент после того, как мистер Ларссон согласился купить камень, его план начал разваливаться. Во-первых, он обнаружил новую улику, которая привела его к выводу, что камень, вне всякого сомнения, подделка. Пока что не будем распространяться по поводу характера этой улики. Важно то, что мистеру Ларссону хватило ума понять: советники короля Оскара, среди которых имеются и лучшие рунологи в мире, обязательно придут к тому же выводу. Вы пока что улавливаете ход моей мысли, миссис Комсток?

– Да, – хладнокровно ответила леди, – хотя снова отмечу, что ваша картина, мистер Холмс, развивается слишком медленно. Мне всегда нравились художники, работающие быстро.

– Тогда я постараюсь исполнить ваше желание, – ответил Холмс. – Итак, в какую ситуацию попал мистер Ларссон? Он угрохал на камень кучу времени и сил, только чтобы узнать, что ни денег, ни славы за него он в Швеции не получит. Умный и беспринципный Ларссон решил опробовать новую стратегию – найти другого покупателя, который не обратится к ученым и которого можно обмануть. Но тут Ларссон столкнулся с непредвиденной проблемой. Олаф Вальгрен что-то заподозрил и в итоге ясно дал понять, что не намерен выполнять договор. А вот теперь, миссис Комсток, мы добрались до момента, когда картина приобрела новое измерение.

– Любопытно, – сказала миссис Комсток. – Что ж, расскажите мне об этом новом измерении.

– В центре нового измерения вы, мадам, поскольку в критический момент именно вы пришли на выручку мистеру Ларссону.

– Неужели? И как же я это сделала?

– Все очень просто. Вы, разумеется, познакомились с мистером Ларссоном, поскольку ваш муж интересовался камнем. В то же время вы знали достаточно о Карле Лунде, чтобы понять, насколько он будет заинтересован в покупке. Возможно, вы даже навестили мистера Лунда в Чикаго и убедили его в подлинности артефакта, а в результате смогли предложить мистеру Ларссону более привлекательную сделку. Писатель продолжил расхваливать камень на каждом углу. Думаю, вы даже заставили его отправить «доказательство» подлинности мистеру Лунду в Чикаго. А вы пока что планировали получить монолит любыми способами, а потом тихонько продать его мистеру Лунду, который не задавал вопросов о происхождении артефакта. Думаю, мистер Лунд подтвердит мои догадки, когда мы с ним поговорим.

Миссис Комсток с улыбкой проворковала:

– Вы правда так думаете, мистер Холмс? А вот я слышала где-то, что мистер Лунд недолюбливает чужих. Интересно, захочет ли он обсуждать с вами или с полицией эти фантазии и безосновательные утверждения?

– Посмотрим, – сказал Холмс. – Но позвольте мне дополнить картину. Магнус Ларссон был не в вашем вкусе. Хвастун, да еще и пьяница. Вам для осуществления плана нужен был более надежный человек, который действовал бы решительно и смело. Шериф Густав Бем отвечал всем требованиям. Вдобавок он был вашим любовником, хоть и шантажировал вас в связи со смертью вашего мужа, которая произошла не в результате несчастного случая. Бем знал, что это убийство.

Последнее заявление стало для меня полной неожиданностью, и даже Рафферти, который до этого момента сидел тихонько, что было для него нетипично, покачал головой, словно не веря своим ушам. Однако миссис Комсток все еще защищала броня ее железной воли.

– Вы превзошли себя, – бросила она Холмсу. – Не только сочинили сказку о моем участии в этом деле, но и приписали мне любовника, а по совместительству еще и шантажиста. Смешно. Кроме того, мистер Холмс, вы же отлично знаете, что у меня специфический вкус на мужчин.

Последняя фраза явно отсылала нас к тому случаю, когда Мэри и Холмс провели в Хинкли целый час или около того наедине, и я в который раз задумался, что же тогда произошло.

Холмс сказал:

– Ваш вкус, похоже, специфичнее всего, когда речь идет о благосостоянии ваших поклонников. Фрэнк Комсток, должно быть, вас очень в этом отношении разочаровал, поскольку у него не оказалось тех денег, которых вы ожидали, выходя за него. На самом деле он по уши увяз в долгах, а потому вы и решили списать убытки, столкнув его с поезда.

– Это вранье! – рявкнула миссис Комсток таким тоном, каким мать отчитывает непослушного ребенка. – Но раз вы не можете жить без клеветы, мистер Холмс, то не вижу смысла как-то оправдываться.

– Как хотите, мадам. Но вы ведь знаете: последние мазки на моей картине вполне ясны, не так ли? Вам нужны были деньги, поскольку муж оказался должником. Шерифу Бему нужны были деньги, поскольку он игрок, а может, он просто хотел добавить круглую сумму к тому, что получил шантажом. Рунический камень показался вам обоим шансом быстро заработать двадцать тысяч долларов. Поэтому вы с шерифом и юным Билли Свифтом задумали украсть камень и продать его Лунду в Чикаго. К несчастью, Олаф Вальгрен расстроил ваш план, когда застал воров в амбаре. Кто ударил его топором – Билли Свифт или шериф?

– Понятия не имею, мистер Холмс, поскольку все это ваши фантазии.

Холмс был неумолим:

– А как насчет Магнуса Ларссона? Он стал слишком жадным и потребовал больше денег за этот трофей? Или его убили, просто чтобы избавиться от свидетеля? Или пьянство сделало его ненадежным союзником?

Миссис Комсток посмотрела на Холмса с жалостью, а потом обратилась к Рафферти:

– Бедняга. Думаю, дальше последует обвинение, что я заодно с профессором Мориарти.

– Можете веселиться сколько душе угодно, – сурово заметил Холмс. – Но я не сомневаюсь, что мистер Бем поведает захватывающую историю, когда его бросят за решетку за убийства Олафа Вальгрена, Магнуса Ларссона и другие возможные злодейства, которые вы замыслили. Уверен, Билли Свифта тоже удастся убедить дать против вас показания.

Наступил момент истины, поскольку Холмс сделал ход козырной картой – заявил о наличии воображаемой улики с целью посеять страх в душе человека, которого он допрашивает. Эту технику он довел до совершенства, и обычно его усилия производили потрясающий эффект.

Я напряженно высматривал, не мелькнет ли опасение на прекрасном лице миссис Комсток, но леди держалась поистине царственно, ничем не выдавая ни малейших признаков страха или беспокойства. Вместо этого она смерила Холмса холодным взглядом и сказала:

– Что бы ни сказал вам мистер Бем, это ложь. Правда заключается в том, что после смерти моего дорогого мужа шериф обвинил меня в убийстве. Обвинение было ложным от начала и до конца, но Бем тем не менее вообразил, что может меня шантажировать. Однако хотел он не денег. Когда я отказалась отдаться ему, он оскорбился до глубины души. Если теперь он снова начнет меня оговаривать, то причина кроется только в его задетых чувствах. Что же до Билли, то я не думаю, что он будет лжесвидетельствовать против меня. Он хороший мальчик. Мы вообще-то собирались с ним встретиться здесь вечером. Надеюсь, с Билли ничего не случилось.

Последние слова прозвучали зловеще, поскольку Холмс тут же все понял:

– Вы убили его?

– Я никого не убивала, – спокойно ответила Мэри. – И ни за что не стала бы. Я просто беспокоюсь о юном Билли. Обычно он не опаздывает.

Она поднялась с места и начала медленно застегивать пальто. Мы тоже встали и окружили ее, словно телохранители. Я чувствовал, что Холмс хочет остановить злодейку, но понимает, что не в состоянии сделать это. И только тогда я понял ужасную правду: миссис Комсток снова уйдет от ответа за свои преступления, как это случилось пять лет назад в Хинкли.

Словно заявляя о своей победе, леди произнесла:

– На этом всё, мистер Холмс. Надеюсь, мы разойдемся по-хорошему. Но если вы намерены снова преследовать меня, советую быть осторожным. Я так понимаю, вы побывали сегодня на моей ферме?

– Ошибаетесь, мадам, – невозмутимо возразил Холмс. – А вы? Были дома в первой половине дня?

– Я рано утром приехала в город за покупками, это подтвердит множество свидетелей. А вот у меня есть еще одна свидетельница – служанка на ферме, которой велено не открывать дверь посторонним. Так вот, она по телефону сообщила мне, что трое мужчин ломились утром к нам в дверь. По описанию похоже на вашу троицу. Не знаю, что вы там делали, мистер Холмс, но если что-то произошло, то не сомневайтесь, я свяжусь с шерифом округа и передам слова моей служанки.

Рафферти, который вдруг улыбнулся, услышав эту неприкрытую угрозу, встрял раньше, чем Холмс успел открыть рот:

– Я сомневался на ваш счет мадам, но теперь вижу, что ошибался. Вы банкуете, как профессиональный шулер, и готовы вступить в сражение с любыми картами. Вы только что опробовали тот же прием, что и мистер Холмс минуту назад. Редко увидишь такой преступный гений в женщине, особенно в такой красивой, как вы.

Однако потом комплимент, если это можно так назвать, принял совсем иной оборот. Рафферти продолжил:

– Но вот что я вам скажу, мадам: вы чуть не убили одну красивую девушку сегодня утром, а потому вы мне несимпатичны. Крайне несимпатичны. Настоящим сообщаю, что я не желаю вас видеть более никогда в жизни – ни в Сент-Поле, ни в Миннесоте вообще. Если же вы там появитесь, даже просто проездом, то я займусь вами лично и не успокоюсь, пока кто-нибудь из нас не умрет. А меня убить не так-то просто, предупреждаю. Вам ясно, дамочка?

Злость в голосе Рафферти поразила не только нас с Холмсом, но и миссис Комсток, поскольку ее голова дернулась назад, словно в попытке ускользнуть от гнева ирландца.

– Вы предельно ясно выразились, мистер Рафферти, и заверяю вас, у меня нет желания задерживаться в Миннесоте ни минутой дольше, чем потребуют дела.

Затем Мэри сделала шаг вперед, быстро поцеловала Холмса в щеку, чем крайне его озадачила, и произнесла:

– Может быть, мы еще и встретимся, мистер Холмс, но что-то я сомневаюсь.

С этими словами она надела меховую шляпку, поправила воротник и величественной походкой двинулась через холл, а потом покинула гостиницу. Лишь красное пальто мелькнуло за дверью и пропало за снежной пеленой.

Холмс посмотрел на кружащийся снег и сказал:

– Интересно, каково это – жить без стыда и совести.

– Наверное, ей так очень удобно, – заметил Рафферти. – Ведь в отличие от вас и меня, мистер Холмс, она готова принять мир таким, какой он есть, не пытаясь его переделать. – Помолчав, ирландец добавил: – Кстати, не было возможности сказать вам раньше, мистер Холмс, но полицейские поделились со мной интересной новостью. Похоже, нашлись Эйнар Блеген и Нильс Фегельблад.

Глава двадцать третья

Вы нам скажете, что вы сделали с руническим камнем

Через пять дней после памятной встречи с шерифом Бемом на зерновом элеваторе в доме Кенсингтона в Александрии состоялось небольшое собрание. Помимо самого хозяина и его супруги, в нем приняли участие Холмс, я, Шэдвелл Рафферти и Эйнар Блеген, то есть все основные участники дела о руническом камне, оставшиеся в живых, – за исключением Нильса Фегельблада, наотрез отказавшегося прийти, Муни Вальгрен, предпочитавшей уединение в своей комнате, и миссис Комсток, у которой нашлись более важные дела.

Мы собрались послушать, как Холмс подводит итог дела о руническом камне, о котором к тому моменту трубили уже все газеты вплоть до Нью-Йорка. Обнаружение тел Густава Бема и Билли Свифта на зерновом элеваторе фермы Фэрвью вызвало фурор среди общественности. Получив анонимное сообщение (разумеется, от Холмса), власти обыскали элеватор через два дня после роковой схватки с шерифом. Бем был найден там, где мы его оставили. Труп Билли Свифта обнаружили на дне ямы, погребенным под зерном и мусором. Вскрытие показало, что, несмотря на множественные ушибы, умер он от удушья, после того как свалился в яму. Холмс считал, что юношу столкнул шериф Бем.

Но самая интересная, с точки зрения Холмса, новость касалась Блегена и Фегельблада. Оказывается, эта парочка пустилась в бега и пряталась на заброшенной ферме к югу от Холандберга, поскольку боялась за свою жизнь. Но в день нашей поездки на Фэрвью один внимательный мальчик из соседнего дома заметил беглецов. Их заключили под стражу, и в тюрьме Блеген поведал очень любопытную историю. Фегельблад, напротив же, решительно отказывался говорить.

Их освободили только после того, как в доме Бема были найдены улики, указывающие на его вину, а именно: письмо Карлу Лунду с обещанием доставить камень, расписки и документы, свидетельствовавшие, что Бем проиграл в карты почти десять тысяч долларов, ну и, наконец, пропавшая записная книжка Магнуса Ларссона. Однако властям так и не удалось отыскать доказательства причастности миссис Комсток к преступлению, хотя ее и вызывали на допрос.

Поскольку леди невозможно было предъявить обвинения, то по официальной версии центральной фигурой был шериф Бем, который вместе с Биллом Свифтом убил сначала Вальгрена, а потом и Ларссона, чтобы заполучить рунический камень. Впоследствии сообщники встретились на зерновом элеваторе, чтобы обсудить ситуацию с камнем – который, к слову сказать, так пока и не нашли, – и повздорили. Свифт застрелил Бема, поскольку рядом с телом Билли валялся пистолет сорок четвертого калибра, из которого сделали пять выстрелов. А как же умер сам Свифт? Власти склонялись к мысли, что всему виной оказалась простая беспечность или же, испугавшись шума, который наделал обрушившийся бункер, парень случайно упал в яму. Хотя Билли и получил в итоге смертельные ранения, но до того, как задохнуться, он несколько раз выстрелил из пистолета в надежде позвать на помощь. Это объясняло, почему в оружии не хватало пяти патронов.

– Я бы и сам не придумал сценария глаже, – сказал Холмс, когда мы выслушали подробности из уст Рафферти, дружившего с шерифом округа Клей в Мурхеде, а потому державшего нас в курсе всех нюансов официального расследования. – К примеру, я не сомневаюсь, что мистер Свифт и впрямь палил из пистолета, когда шериф Бем столкнул его в яму. Мы никогда не узнаем, как именно мистер Билли встретил смерть, но убили его задолго до нашего появления. Нам повезло, что у него оказался тот же калибр, что и у карманной винтовки дражайшего мистера Рафферти.

Теперь, когда мы наслаждались кофе, чаем и божественным сахарным печеньем, приготовленным миссис Кенсингтон, события на элеваторе начали казаться ночным кошмаром – они все еще будоражили воспоминания, но остались в прошлом. Главным центром нашего внимания было дело в целом и Эйнар Блеген как основной свидетель. Бывший священник провел четыре дня с Фегельбладом в окружной тюрьме, пока власти пытались разобраться в событиях, с которыми было связано их исчезновение. Блегена отпустили только вчера, и Холмс с Рафферти пригласили его рассказать свою историю. Блеген не особенно жаждал посещать наше собрание, но после «не слишком дружественных увещеваний», как это назвал Рафферти, согласился присоединиться к нам.

Стоя в центре гостиной Кенсингтона лицом к собравшимся, словно дирижер маленького оркестра, Холмс произнес:

– Что ж, давайте начнем с самого камня, мистер Блеген. Расскажите, как и когда вы с мистером Вальгреном сделали надпись.

Блеген, нервно потиравший руки, взглянул на Холмса своими совиными глазами и пробормотал:

– Это была просто шутка. Невинная шутка. А вот потом все вышло из-под контроля.

– Пожалуй, это преуменьшение века, – хмыкнул Холмс. – А теперь подробнее, пожалуйста.

– Ну, два года назад зимой у Олафа появилась эта идея. Он решил, что будет забавно всех облапошить, как он выразился. Поскольку я немного знаком с рунами, Олаф попросил меня помочь. Я не увидел в этом ничего плохого, поэтому мы взяли камень, который он недавно нашел на пастбище, и принялись за работу. Я сочинил подходящий текст и подготовил трафарет, чтобы Олаф выдолбил надпись долотом.

– Руническая надпись, которую я обнаружил в ячейке, была, как я понимаю, черновиком, – сказал Холмс.

Блеген был настолько поражен этим сухим замечанием касательно его личного сейфа, что на какое-то время потерял дар речи, а потом промямлил:

– Но как… как вам удалось?..

– Это неважно, – перебил его Холмс. – Достаточно сказать, что мне о вас все известно, мистер Блеген, и вам стоит об этом помнить. Знания – моя профессия. Прошу, продолжайте.

Блеген поерзал на стуле и потеребил воротник потрепанного пальто; было видно, что ему не по себе. Наконец он снова заговорил:

– Прошлой весной… то есть весной тысяча восемьсот девяносто восьмого года мы отволокли камень на холм, вырыли яму и поместили монолит между корней молодого деревца.

– Но как вам это удалось? – спросил Рафферти.

– Олаф соорудил своеобразный рычаг – он был очень хорошим механиком – и раздвинул корни так, чтобы втиснуть камень. Трудная работенка, но Олаф решил, что будет забавно, когда он осенью выкопает камень.

– Кто-то еще, кроме вас и мистера Вальгрена, знал об этой шутке? – уточнил Холмс.

– Нет, только мы двое. Даже Нильс не знал, а они с Олафом дружили.

– Хорошо. Продолжайте.

– Думаю, вы в курсе, что было дальше. После того как Олаф выкопал камень, считая, что таким образом просто подшутит над местными, явился Магнус Ларссон и завел разговор об артефакте.

– Для Олафа это стало полной неожиданностью, я правильно понимаю?

– О, да. Он был поражен до глубины души, особенно когда Ларссон предложил двести долларов за камень. Для такого бедолаги, как Олаф, это немалые деньги.

– Коль скоро вы заверяли соглашение, мистер Блеген, то, как я понял, считали себя вправе претендовать на половину суммы?

– Да, мне казалось это справедливым.

– Хотя вы знали, что камень подделка?

– Я ошибался, признаю, но Ларссон такой крикливый и неприятный тип, что никаких угрызений совести я не испытал.

– Давайте продолжим. Почему мистер Вальгрен отказался выполнять условия сделки с Ларссоном?

– Жадность. Он счел, что если Ларссон так нахваливает камень, называет величайшим открытием века и еще бог знает чем, то находка стоит дороже двухсот долларов.

– Понятно. Магнус Ларссон, могу себе представить, не обрадовался, когда Вальгрен решил расторгнуть договор.

– Он был просто в ярости. Олаф сказал, что писатель явился как-то вечером к нему домой с пистолетом, угрожал ему. Но Олаф самый упрямый человек в мире, его так просто не возьмешь. Он волновался, что Ларссон попытается выкрасть камень, и потому спрятал свое сокровище в навозной яме. Я ему помогал, поскольку у него больная спина.

– Любопытно кое-что узнать. Когда мистер Ларссон впервые дал вам понять, что знает о том, что камень фальшивка?

Блеген замялся:

– Я точно не помню…

– Не лгите. Я видел записку, в которой мистер Ларссон советует вам подыграть, или же вы забыли о ее существовании?

– Разумеется нет. Он прислал мне записку после того, как я высказал некоторые сомнения относительно его новых видов на камень.

– Под новыми видами, как я полагаю, подразумевается план продать камень богатому шведу в Чикаго. Сколько вам предложили, мистер Блеген?

Блеген еще больше стушевался, уставился в пол и сказал еле слышно:

– Они пообещали мне пять сотен долларов.

– Понятно. А что же мистер Вальгрен? Сколько полагалось ему?

– Я не знаю точно; думаю, столько же.

Рафферти скривился:

– Вы самый неумелый лжец, какого я только видел, мистер Блеген. Каждый раз, когда вы озвучиваете очередную ложь, вы опускаете глаза, словно их магнитом к земле тянет. Почему бы не попробовать ради разнообразия говорить правду? Вам будет проще, да и мы сэкономим кучу времени. Факт в том, что мистер Вальгрен по новым условиям вообще ничего не получал, и это вы сообщили Ларссону, где спрятан камень. Будете отрицать, мистер Блеген?

– Нет, – сказал Блеген, все еще не поднимая глаз. – Но я понятия не имел, что его убьют. Это истинная правда.

– Я вам верю, – кивнул Холмс. – Вам не хватит духу кого-то убить, мистер Блеген. Очевидно, что это дело рук Билли Свифта и шерифа, хотя я сомневаюсь, что они замышляли убийство, когда проникли в амбар: просто Олаф Вальгрен застукал их, и другого выбора не оставалось. Теперь давайте обсудим, что случилось после убийства Олафа Вальгрена, которое стало для вас неприятной неожиданностью. Шериф Бем угрожал вам, и потому вы и мистер Фегельблад сбежали?

– Да, – признался Блеген, который оставил все попытки противостоять допросу. – Он заявился ко мне домой вечером того дня, когда нашли тело Олафа. До этого я даже не догадывался, что и Бем вовлечен в дело, поскольку общался только с Ларссоном.

– И что шериф сказал вам?

– Обвинил в краже камня и пригрозил убить, если я не верну артефакт и не буду держать язык за зубами. Я очень испугался. Не знаю, насколько тесно вы общались с шерифом, но он временами может быть страшным человеком. Действительно страшным.

Говоря это, Блеген сложил ладони, словно этот молитвенный жест мог защитить от воспоминаний о Беме.

– И что вы ему ответили?

– Правду. Я понятия не имел, что случилось с камнем. Я решил, что шериф мне поверил, но не был уверен. Слава богу, наконец он ушел, сказав на прощание, что если я лгу, он перережет мне горло.

– Правильно ли я понимаю, что он повторил свою угрозу, возможно даже с большей горячностью, когда камня не оказалось на ферме Фегельблада?

– Да. Думаю, он тогда подумал, что мы с Нильсом заодно. Он угрожал и Фегельбладу, еще до того, как все мы отправились на ферму. Так что вы можете себе представить, как я испугался. Когда шериф предупредил, что они с Ларссоном собираются навестить меня в воскресенье вечером, я понял, что пора бежать, собрал вещи и пошел к Нильсу. Он знал одну заброшенную ферму, и мы решили переждать там, пока все не затихнет.

– Мудрое решение, – заметил Рафферти. – Думаю, шериф собирался выколотить из вас правду, но вместо этого обрушил свой гнев на мистера Ларссона.

Холмс сказал:

– Полагаю, шериф задолго до этого решил расправиться с Магнусом Ларссоном, хотя, возможно, и не собирался убивать его у вас дома. Со своей любовью к выпивке и длинным языком писатель мог, по мнению Бема, в любой момент поставить под угрозу весь стройный план. Но я согласен с Рафферти: в вашей квартире что-то произошло. Может быть, между ними началась перепалка или же Ларссон в сердцах что-то сказал, а шериф вышел из себя. Этого мы уже никогда не узнаем.

– Мне повезло остаться в живых, – вздохнул Блеген.

– Да уж. Кстати, это вы оставили в позапрошлое воскресенье сообщение, попросив нас с мистером Холмсом приехать в Холандберг?

– Сообщение? Нет, я ничего такого не делал.

– Я так и думал.

Холмс подтвердил наши подозрения. «Сообщение» являлось частью тщательно продуманной ловушки, поскольку, появившись в квартире Блегена, мы нашли карту, которая привела нас в западню на ферме Фэрвью.

Расспросив Блегена о миссис Комсток и выяснив, что он ничего не знает об участии леди, Холмс сказал:

– Я хотел бы прояснить несколько моментов, мистер Блеген. Для начала ответьте, почему мистер Фегельблад перед тем, как вы отправились на заброшенную ферму, написал, что собирается в Мурхед?

Блеген пожал плечами:

– Он сказал, что указал первое пришедшее на ум название. Надеялся, что записка пустит шерифа по ложному следу.

И снова совпадение, подумалось мне, дело буквально кишело ими. Из всех названий Фегельблад выбрал самое опасное, из-за чего мы решили, что его тоже заманили в ловушку.

Холмс воспринял новость спокойно, лишь слегка кивнув, словно бы говоря: «Я так и знал, я подозревал, что мистер Фегельблад выбрал Мурхед по чистой случайности».

Помолчав какое-то время, сыщик с жаром заговорил:

– Итак, мы подошли к тому, что пока что остается для нас загадкой. Где рунический камень? Это как-никак центр всего дела, Солнце в Солнечной системе данного преступления. Но пока что он скрыт от наших взглядов, как во время затмения. Или можно прибегнуть к сравнению, которое придумал мистер Рафферти: мы словно играем в наперстки, но шарик постоянно ускользает. Как я помню, наш ирландский друг выдвигал версию о том, что маленький лепрекон стащил камень с фермы мистера Фегельблада, подсунув нам ту памятную деревянную табличку. Осталось лишь узнать, где лепрекон спрятал монолит.

– Но разве камень не может быть на ферме Фэрвью? – спросил Кенсингтон. – Разве не туда отправили ящик подходящего размера?

– Туда, – признал Холмс, – однако мистер Рафферти по своим каналам навел справки, и оказалось, что в ящике действительно лежала надгробная плита Фрэнка Комстока, как и говорила его очаровательная вдова. Надо искать камень в другом месте. А теперь позвольте, я вам кое-что покажу.

Холмс вытащил из кармана какой-то документ, и я узнал в нем ту самую телеграмму, которую он получил в Мурхеде от Джозефа Пайла.

Мой друг произнес:

– У меня в руках сообщение, касающееся продажи определенного наименования товара компанией «Фарвелл, Озман и Кирк». Эта компания эксклюзивно распространяла на Северо-Западе продукцию фирмы «Стим Гейдж», производство которой расположено в городе Сиракьюс, штат Нью-Йорк. Если верить отчетности, то тринадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто шестого года компания «Фарвелл, Озман и Кирк» отправила фонарь нужной нам модели сюда по требованию клиента.

Надо сказать, Холмс получал огромное удовольствие, поскольку он больше всего любил, когда дело закрывалось намертво, словно крышка гроба, а сейчас был именно такой случай. Для начала детектив прошел в переднюю и вернулся с большим мешком. Снова заняв место посреди гостиной, Холмс медленно открыл мешок и достал оттуда фонарь, от которого был отколот кусок. Мой друг поставил фонарь на стол, достал из кармана пиджака фрагмент, найденный на ферме Нильса Фегельблада, и приложил к стеклу. Он подходил идеально. Затем Холмс мягко развернулся, словно танцор, делающий пируэт, и приказал командным голосом:

– А теперь, мистер Блеген, вы нам скажете, что вы сделали с руническим камнем.

Через два часа мы стояли у основания поросшего лесом холма меньше чем в четверти мили от того места, где Олаф Вальгрен и Эйнар Блеген закопали камень впервые. Этот холм располагался уже на территории фермы Нильса Фегельблада, в пределах видимости от того леска, где мы тщетно пытались найти рунический камень. Блеген под напором Холмса сдался, поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно. История оказалась проста и даже в какой-то мере неудивительна. Блеген признался, что на следующий день после того, как обнаружили тело Вальгрена, он узнал, что камень был перепрятан и находится в роще на ферме Фегельблада, о чем сам хозяин сообщил ему по телефону.

– Нильсу не нравилось, что его втянули во все это, и он решил, что надо рассказать кому-то, дабы защитить себя в случае неприятностей. Поэтому он оставил сообщение на станции с просьбой перезвонить.

– И назвал местонахождение камня, поскольку доверял вам?

– Мы дружили, – объяснил Блеген.

– Боюсь подумать, как вы тогда поступаете с врагами, мистер Блеген.

Как бы то ни было, бывший священник, полагая, что Фегельблад никогда с ним не поделится, если продаст камень, решил взять дело в свои руки. Он пошел ночью в рощу, выкопал камень, поднял его с помощью маленькой лебедки, а потом перевез в другое место неподалеку.

– То есть вы перевезли монолит ночью в пятницу – через день после убийства Олафа Вальгрена и после того, как шериф Бем приставлял вам к горлу нож и обещал прирезать, если вы не покажете место, где лежит камень? Смелый поступок, мистер Блеген, если вы действительно так боитесь шерифа, как нам рассказывали. Или же это просто игра? И вы наслаждаетесь самим процессом вранья?

– Нет же, я правда боялся. Но я решил, что мне ничто не угрожает, пока шериф не догадается, что камень у меня. Кроме того, даже верни я Бему находку, он скорее всего убил бы и меня.

Холмс посмотрел на него с удивлением, а Рафферти покачал головой:

– Интересно, мистер Блеген, выучили ли вы хоть одну из заповедей, пока были священником? Вы до самого конца что-то просчитывали и замышляли; прикидывали, как продать камень повыгоднее, а деньги оставить себе. Может быть, шерифу и стоило оказать миру любезность, перерезав в итоге ваше никчемное горло.

Слова Рафферти, с которыми я даже отчасти был согласен, все еще звучали у меня в ушах, когда мы прибыли в место, где артефакт нашел последний приют.

– Копайте, – велел ирландец бывшему священнику, когда мы выгрузились из экипажа. – Хоть раз поработайте честно. Если камня там не окажется, я сам перережу вам горло.

Блеген покорно сделал то, что ему велели, и буквально через пару минут земля отдала нам свое сокровище. Когда мы собрались вокруг ямы, я поймал себя на мысли, как далеко мы зашли в нашем расследовании и как неуловим был камень. Сейчас я чувствовал странный укол разочарования, поняв, что артефакт утратит свою магическую власть над моим воображением, стоит мне увидеть его или прикоснуться к нему.

С помощью Рафферти мы подняли камень на поверхность и перенесли в один из экипажей Кенсингтона. Меня поразила невзрачность монолита. Но эта темно-серая плита с аккуратными рунами стоила четырех жизней и чуть не угробила нас самих.

Холмс, жаждавший оценить артефакт, забрался в экипаж и полчаса в деталях рассматривал камень. Он изучил буквально каждый дюйм через увеличительное стекло, измерил рулеткой, повернул под всеми мыслимыми углами, потер руками.

– Ну, и что думаете? – спросил Кенсингтон, когда Холмс закончил осмотр.

– Это прекрасная подделка, только вот все руны совершенно одинаковой высоты, что наводит на мысль об использовании современных инструментов, а не средневековых. Да и сами следы долота слишком свежие для древней плиты. Жаль, что столько жизней загублено из-за такой глупости.

На этой печальной ноте мы завернули камень в брезент и поехали обратно в Александрию в лучах ярко-оранжевого заката. На следующее утро нас ждал долгий путь в Лондон, а Рафферти возвращался к себе в Сент-Пол.

Перед возвращением в отель мы снова заскочили к Джорджу Кенсингтону, чтобы проститься с его домашними. Сначала мы мило поболтали с хозяином и его женой, а потом поднялись наверх к Муни. Она, как всегда, сидела за столом и снова рисовала. На этот раз на картинке по темно-синему небу плыли белоснежные облака, а на одном из них парила девочка, очень похожая на саму художницу, с развевающимися белокурыми волосами.

– Это ты на облаке? – спросил Рафферти.

– Да. Я люблю облака. Они мягкие.

Рафферти улыбнулся:

– Когда-нибудь ты попадешь туда к ангелам.

– У меня есть секрет, – заявила девочка, продолжая заведенный между ними ритуал.

– Я так и знал! – Рафферти хлопнул в ладоши. – Кто начнет? Ты или я?

– Я.

Я ждал, что малышка снова прошепчет что-то Рафферти на ухо, как и раньше, но она вдруг открыла стол, порылась там и вытащила маленький снимок.

– Красиво, – сказала она, протягивая фотографию ирландцу.

Снимок, похоже, был сделан с сеновала в амбаре. На нем два человека – Вальгрен и Блеген – стояли перед руническим камнем; Вальгрен занес правую руку, чтобы ударить по камню долотом, а Блеген словно бы наблюдал и контролировал процесс.

– Какая красивая фотография, – похвалил Рафферти. – Готов поклясться, ты спрятала ее от плохого человека.

– Да. Спрятала. Плохой человек мертв, как и папа. Это грустно. А теперь скажи мне свой секрет.

Рафферти что-то шепнул ей на ушко, и лицо девочки озарила улыбка.

– Что вы ей сказали? – спросил я.

– Сказал, что теперь у нее появился новый дядя – я, и что я буду при первой же возможности навещать ее.

Девочка внезапно поднялась со стула и обняла огромного ирландца:

– Ты мне нравишься. Ты смешной.

– А ты самая смелая девочка на свете, – сказал Рафферти, заключая ее в объятия. – И самая хорошенькая. Мы останемся друзьями навсегда, что бы ни случилось.

Эпилог

Кто сказал, что мы больше не встретимся?

Когда мы вернулись в Лондон в конце апреля 1899 года, Холмс тут же занялся целой серией очень сложных дел, причем таких деликатных, что я не вправе поведать о них миру. Однако мой друг нашел время составить подробный отчет для Эрика Эмана. Упомянув о неопровержимых доказательствах того, что камень «современная подделка», детектив попросил передать, что «король Оскар ни при каких обстоятельствах не должен вкладывать деньги в фальшивку». Профессор в ответ написал, что очень благодарен за информацию, и отчет Холмса убедил его величество, что подделке не место среди рунических сокровищ Швеции.

Но были и другие новости о камне. В начале июня Джордж Кенсингтон, пообещавший держать нас в курсе событий в Александрии, прислал пространное письмо, в котором сообщил, что монолит выставили на торги как часть имущества Олафа Вальгрена. К тому моменту артефакт был дискредитирован, поскольку по настоянию Холмса Блеген публично покаялся в мистификации. Блеген сделал признание через несколько дней после нашего отъезда, поэтому Кенсингтон приложил копию газеты «Кларион», которая вышла под заголовком «Рунический камень – подделка!». Но обвинение против Блегена так и не выдвинули, поскольку его двуличность, как бы отвратительна она ни была, не подходила ни под одну статью. Правда, все местные жители настолько осуждали бывшего священника, что он не выдержал и уехал прочь из Холандберга, и больше о нем не слышали.

Кенсингтон писал, что после признания Блегена цена на аукционе была смехотворной, в итоге Джордж купил его всего за двадцать долларов. «Он будет отлично смотреться в окружном историческом музее, – писал Кенсингтон, – и привлечет посетителей, как мне кажется. P. S. Муни поживает хорошо, все еще говорит о вас и докторе Уотсоне».

Кроме того, мы часто получали весточки от Рафферти, который сообщал, что держит свое слово и постоянно навещает Муни: «Я брал ее с собой на рыбалку на Осакис. Она поймала самую большую и жирную щуку, какую я только видел. Клянусь, у нее волшебные руки. Пошлю фотографии, когда мы их проявим». Затем Рафферти приписал, что все чаще занимается «детективным бизнесом», как он это назвал, и уже успел потрудиться, расследуя «неприятное дело о самосуде в Миннеаполисе».

– Представляю, что за пересуды пошли, когда мистер Рафферти стал общаться с дочкой Вальгрена, – сказал я, откладывая письмо.

– Ну, по крайней мере, они прекрасно понимают друг друга, а это самое важное.

Но самым интересным из писем в то лето стало послание от Мэри Комсток, датированное десятым августа и адресованное «мистеру Шерлоку Холмсу, самому лучшему сыщику в мире». Вот что в нем было написано: «Я пишу вам, мистер Холмс, поскольку знаю, что вам будет интересно, что же происходит в моей жизни. Я частенько думаю, что вы даже слишком во мне заинтересованы, но какой же женщине не льстит внимание такого знаменитого джентльмена, как Шерлок Холмс?

Как это ни было трудно, но я недавно продала-таки ферму, ведь без дорогого Фрэнка мне там слишком одиноко. Вырученных денег не хватило на покрытие долгов, а потому пришлось занять круглую сумму у одного бизнесмена в Фарго, чтобы свести концы с концами. Разумеется, вернуть эту сумму я не в состоянии, но, думаю, мой благодетель все-таки не пожалеет.

Теперь, когда у меня есть хоть какие-то деньги, я решила начать новую жизнь на новом месте. Я подумываю обосноваться в Нью-Йорке. Там полно возможностей для такой амбициозной дамы, как я, вы не согласны? Но в итоге я могу оказаться где угодно, смотря как сложатся обстоятельства. Не сомневаюсь, вы все еще убеждены, будто я приложила руку к смертям Олафа Вальгрена и Магнуса Ларссона. При всем уважении, мистер Холмс, я все же думаю, что обвинять без доказательств жестоко и несправедливо. Я не перестану расстраиваться при мысли, что вы приписываете мне дурные поступки, не имея никаких на то оснований. Надеюсь, что когда-нибудь вы все-таки взглянете на меня другими глазами.

К письму я прилагаю одну вещицу, которая может представлять для вас интерес. Я нашла ее случайно, прибираясь в комнате бедняжки Билли Свифта. Несмотря на весь свой ум и проницательность, боюсь, вы сделаете неправильные выводы о том, как я получила эту вещь. Но, может, вы и не так уж неправы. Как я всегда говорила, сомнения делают жизнь интереснее. Если бы во всем существовала определенность, как скучен был бы мир! Особо больше нечего добавить, кроме как сказать, что мне было любопытно снова встретить вас в Миннесоте. Учитывая, что совпадения красной нитью проходят через наши жизни, кто сказал, что мы не встретимся снова, в другом месте и в другое время? Я была бы не против, поскольку всегда считала вас самым интересным из знакомых мне мужчин».

«Вещицей», приложенной к письму, была фотография, определенно сделанная Муни, на которой были запечатлены Эйнар Блеген и Олаф Вальгрен за работой. Положив фотографию на стол, Холмс скомкал письмо и бросил в камин, а потом сказал:

– Дерзости этой женщины нет предела. Как я хотел бы увидеть ее в один прекрасный день на виселице! Ведь за ее красивой внешностью скрывается зло в чистом виде. Но, боюсь, мне не дожить до этого дня.

Я вспомнил о том, что Рафферти сказал мне тогда в отеле в Мурхеде накануне нашего путешествия на ферму Фэрвье. Неужели Холмс и впрямь втайне влюблен в Мэри Комсток, хоть и считает ее воплощением зла? Это казалось невероятным, но я не забыл и другие слова ирландца – что любовь и опасность шагают рука об руку.

Какие бы чувства мой друг ни испытывал к этой женщине, но он определенно пришел в слишком сильное волнение, чтобы сидеть на месте, а потому, бросив последний взгляд на фотографию, произнес:

– Пойдемте, Уотсон, давайте прогуляемся, мне нужен глоток свежего воздуха.

В декабре 1899 года, накануне нового столетия, мы получили еще одно удивительное письмо – от Джорджа Кенсингтона. Он сообщил невероятную новость: найден второй рунический камень, на берегу маленького озерца всего в десяти милях от Александрии. Надпись сообщает о визите викингов в 1358 году. Сначала все хором сочли плиту очередной подделкой, но потом случилось кое-что странное. Один именитый профессор из Стокгольма по случаю навещал родственников где-то поблизости и согласился взглянуть на артефакт. Ко всеобщему удивлению, он заключил, что находка подлинная. «Думаю, не надо говорить, как тут все взволнованы, – писал Джордж. – Не иначе как теперь начнется лихорадка наподобие золотой. На этой неделе приедут еще эксперты из Нью-Йорка, весь город только об этом и говорит».

Холмс дочитал письмо и показал мне. Я спросил:

– Ну, и что вы думаете? Все так радужно, как говорит Кенсингтон?

Великий детектив вздохнул и потянулся за трубкой, набил ее табаком, поднес спичку и сказал:

– Не знаю, Уотсон, не знаю, поскольку я всегда остаюсь скептиком. Думаю, и через сотню лет люди будут спорить о том, подлинный ли второй камень или нет, и я даже представить не могу, к какому выводу в итоге придет мир. Вероятно, это загадка на века.

Послесловие

Читатели, знакомые с историей Миннесоты, обнаружат в этой повести немалую толику фактов, которые базируются на реальном событии: обнаружении камня с руническими письменами в небольшом городке Кенсингтон (в книге – Холандберг) в ноябре 1898 года. Кенсингтонский рунический камень, как его обычно называют, вызвал невероятное количество споров, вдохновив как страстных защитников его подлинности, так и ярых противников. Несмотря на то что многие ученые сошлись во мнении, что камень этот – современная подделка, причем не лучшего качества, голоса все еще разделяются, делая споры еще интереснее.

В своей книге я использовал настоящее описание Кенсингтонского камня и один из многих готовых переводов (похожих друг на друга как две капли воды). Мой вымышленный камень точно того же размера, формы и композиции, что и реальный. Я использовал для персонажей (Эман, Вальгрен, Блеген, Фегельблад, Кенсингтон) ряд имен, которые совпадают с фамилиями людей и топонимами, связанными с настоящим камнем. Даже название Холандберг возникло не случайно, а по следам настоящей саги о руническом камне: ученый-любитель по фамилии Холанд многие годы был самым ярым сторонником подлинности артефакта. Ну и наконец, обстоятельства, при которых был найден Кенсингтонский камень, – на лесистом холме в корнях тополя – фактически идентичны тем, что описаны в книге.

Декорации, в которых развивается действие, тоже настоящие. Александрия (штат Миннесота) – реальный городок; там существует музей, где посетители могут увидеть Кенсингтонский камень, с гордостью выставленный в стеклянной витрине. Городок даже объявляет себя «местом рождения Америки» – это утверждение не получило единогласного одобрения в научных кругах, однако многие местные жители его с жаром защищают. Что касается фермы, где нашли камень, то сейчас там красивый маленький парк, который особенно хорош осенью, когда поросшие деревьями холмы становятся золотыми, оранжевыми и алыми. Я попытался также описать потрясающую равнину долины Ред-Ривер, хотя бонанцы и канули в Лету, а пшеница перестала быть главной ценностью в здешних местах.

Разумеется, убийство, которое в книге происходит на фоне подлинных фактов, связанных с обнаружением Кенсингтонского камня, полностью вымышленное, как и все действующие лица, за исключением Джеймса Хилла, Джозефа Пайла и Синклера Льюиса. Насколько мне известно, Кенсингтонский камень никогда не становился поводом для убийства, как и не существовало жаждавшего заполучить его богача по имени Карл Лунд. На самом деле Олаф Эман, тот фермер, что нашел знаменитый артефакт, предположительно продал его за десять долларов, после того как несколько лет использовал камень в качестве мостика через грязь в собственном амбаре. Хотя многие ученые считают, что Эман и подделал плиту (скорее всего, с чьей-то помощью), сам фермер вплоть до последнего дня жизни утверждал, что камень настоящий. Однако Эману так и не удалось заработать больше десяти долларов на своей прославленной находке.

Споры о Кенсингтонском камне, которые теперь продолжаются в Интернете, сами по себе являются захватывающей историей, и все эти годы находятся сыщики-любители, которые выступают против скептической оценки ученых. Скажем, недавно появилась публикация, в которой утверждается, будто в надписи на плите содержится секретный код. А значит, мистер Холмс был, наверное, прав, когда сказал, что камень может оказаться загадкой на века.

Благодарности

Помощь в написании этой книги мне оказали многие люди. Кейт Перри, мой редактор в «Сент-Пол Пионер пресс», любезно позволила мне углубиться в изыскания касательно рунического камня, и статья, которую я написал в 1998 году для газеты, стала основой для этой книги. Арлин Фалтс, исполнительный директор Музея рунического камня в Александрии (штат Миннесота), поделилась со мной знаниями об этом известном артефакте и его запутанной истории. Двое жителей Александрии, Гилмор и Марион Мо, провели незабываемую экскурсию по парку Рунического камня, который находится на том месте, где в 1898 году был обнаружен камень.

Сноски

1

Здесь и далее автор ссылается на приключения Шерлока Холмса, описанные в других романах холмсианы, или вымышленные расследования. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Знаменитая мистификация, трехметровая статуя, найденная в 1869 году на ферме в Кардиффе (штат Нью-Йорк, США), которую долго выдавали за останки древнего человека.

3

Однопалатный парламент Швеции.

4

Германское племя, в период с II в. до н. э. по рубеж I и II тысячелетия населяло южную часть Скандинавии.

5

Британская компания-оператор трансатлантических маршрутов.

6

Джеймс Джером Хилл является реально существовавшим историческим деятелем, возглавлявшим Великую северную железную дорогу. Из-за экономического господства железных дорог Хилла над конкурентами еще при жизни его прозвали Строителем Империи.

7

Биржевой крах, послуживший началом Долгой депрессии.

8

Английский иллюстратор и карикатурист.

9

Первый иллюстратор рассказов о Шерлоке Холмсе.

10

Разновидность мушкета, распространенного на Ближнем Востоке в XIX веке.

11

Уотсон был ранен во время Второй англо-афганской войны в битве при Майванде, которая произошла 27 июля 1880 года.

12

Ирландский монах, прозванный Мореплавателем, который, согласно легенде, первым из европейцев добрался до берегов Америки.

13

Да (швед.).

14

Скандинавский алкогольный напиток крепостью около пятидесяти градусов; название происходит от латинского выражения, означающего «живая вода».

15

1 кварта равна 1,14 литра.

16

Знаменитое кладбище в Аризоне, где находили последний приют преступники и люди, погибшие насильственной смертью и не опознанные родственниками.

17

Крупное месторождение золотосеребряных руд в США, в штате Невада.

18

Так Рафферти называет описанный выше пистолет по названию производителя, компании «Стивен армс».

19

Самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США, ставшее переломной точкой в конфликте северян и конфедератов.

20

Намек на уроженца Сок-Сентра Гарри Синклера Льюиса, видного американского писателя, первым в США получившего Нобелевскую премию.

21

Так называемый «пятицентовый король», открывший сеть магазинов самообслуживания, в которых все товары можно было приобрести по пять центов.

22

Четырехместная карета с открывающимся верхом.

23

Легендарная жительница Дикого Запада, участница Индейских войн и шоу Буффало Билла; известна своими притязаниями на знакомство и даже брак с Диким Биллом Хикоком.

24

Герой Дикого Запада, известный стрелок и игрок в покер; погиб во время карточной игры, поскольку сел, вопреки своим правилам, спиной к выходу.

25

Речь о клинике Майо, созданной во второй половине XIX столетия братьями-врачами Уиллом и Чарльзом Майо, которым также принадлежит идея врачебных консилиумов для определения точного диагноза.

26

Йоргенсен Адольф Дитлеф (1840–1897) – датский историк.

27

Стеенструп Иоанн-Христофор-Гагеманн-Рейнгардт (1844–1935) – датский историк.

28

Так называемая «Су-Лайн», железнодорожная компания, основанная в Миннеаполисе в 1880-х.

29

Единица объема сыпучих товаров, в основном сельскохозяйственных, равная примерно 36,37 л.

30

Швейцарский естествоиспытатель.

31

Речь о сражении Гражданской войны, произошедшем в декабре 1862 года у города Фредериксберг (Виргиния).

32

Саморазгружающийся бункерный грузовой вагон для перевозки сыпучих материалов.


Купить книгу "Шерлок Холмс в Америке" Миллетт Ларри

home | my bookshelf | | Шерлок Холмс в Америке |     цвет текста