Book: Подсказки пифии



Подсказки пифии

Эрик Аксл Сунд

Слабость Виктории Бергман. Часть 3. Подсказки пифии

Купить книгу "Подсказки пифии" Сунд Эрик Аксл

Памяти вас, простивших

Действующие лица

Виктория Бергман и София Цеттерлунд

В детстве и юности Виктория Бергман подвергалась сексуальным посягательствам со стороны своего отца, и у нее развилось множественное (диссоциативное) расстройство личности. Когда Виктории исполнилось восемнадцать, ей предоставили право защиты персональных данных, а также право изменить имя на “София Цеттерлунд”. В описываемое время Виктория – психотерапевт с частной практикой. Долго жила с Ларсом Магнусом Петтерсоном. В числе ее клиентов – бывший ребенок-солдат из Сьерра-Леоне Самуэль Баи, которого за несколько месяцев до описываемых событий нашли убитым. Виктория до сих пор испытывает психологические проблемы.


Жанетт Чильберг

Комиссар уголовной полиции, расследует несколько убийств. На момент описываемых событий проходит процедуру развода с Оке Чильбергом, художником, от которого у нее сын Юхан. Привлекла Софию Цеттерлунд к работе над психологическим профилем преступника. Женщины состоят в любовной связи.


Йенс Хуртиг

Помощник и коллега Жанетт Чильберг, сержант полиции Стокгольма. Саам по происхождению, родился в Лапландии, в городке Квиккйокке.


Мадлен Сильверберг

Биологическая дочь Виктории Бергман. Приемная дочь Пера-Улы и Шарлотты Сильверберг.


Ульрика Вендин

Бывшая клиентка Софии Цеттерлунд. Подверглась групповому изнасилованию в гостинице за восемь лет до описываемых событий, в возрасте четырнадцати лет. Утверждает, что один из насильников снимал происходящее на камеру и что это Карл Лундстрём. Дело об изнасиловании было закрыто.


Иво Андрич

Судебный медик из Патологоанатомического института в Сольне. Перебрался в Швецию в середине 1990-х, бежав от войны в Югославии. Босниец по происхождению.


Мартин

Мальчик, с которым Виктория Бергман сблизилась в детстве и раннем подростковом возрасте. Утонул в Упсале при невыясненных обстоятельствах, когда они с Викторией находились в парке аттракционов. Мартину было девять лет.


Бенгт и Бригитта Бергман

Родители Виктории Бергман. Погибли во время пожара в доме за два месяца до описываемых событий.


София Цеттерлунд – старшая

Психолог, проводившая психотерапию Виктории Бергман в конце 1980-х и помогавшая ей с защитой персональных данных. Во время описываемых событий проживает в доме престарелых в Мидсоммаркрансене.


Кеннет фон Квист

Прокурор, сотрудничает с Жанетт Чильберг по делу об убийствах. Приятель адвоката Вигго Дюрера и бывшего шефа полицейского управления Герта Берглинда (последний скончался за десять лет до описываемых событий).


Деннис Биллинг

Начальник полицейского управления, преемник Герта Берглинда.


Нильс Олунд и Йимми Шварц

Помощники комиссара уголовной полиции Жанетт Чильберг.


Ларс Миккельсен

Главный следователь отдела Государственного управления уголовной полиции по сексуальным преступлениям против детей. В начале своей полицейской карьеры принимал участие в расследовании, которое привело к получению Викторией Бергман права на защиту личных данных.


Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг

Соседки Виктории Бергман по комнате в гимназии Сигтуны. Вместе с Викторией подверглись унизительному ритуалу посвящения. Разыскиваются по обвинению в убийстве Фредрики Грюневальд, Пера-Улы Сильверберга, а также Регины и Юнатана Седер.


Карл Лундстрём

Убит. До описываемых событий обвинялся в распространении детской порнографии и сексуальных посягательствах на свою дочь Линнею. После самоубийства Линнеи жена Карла Аннет – единственный оставшийся в живых член семьи. Карл и Аннет – двоюродные брат и сестра, выросли в Польсиркельне, в Лапландии. Предполагаемые члены секты, отколовшейся от лестадиан в 1980-х годах.


Пер-Ула Сильверберг (Пео, он же Швед)

Убит. Приемный отец Мадлен Сильверберг, женат на Шарлотте Сильверберг (в девичестве Ханссон). Много лет вел коммерческую деятельность совместно с адвокатом Вигго Дюрером.


Фредрика Грюневальд

Бывшая ученица сигтунской гиманзии. Убита.


Регина и Юнатан Седер

Регина Седер – бывшая ученица сигтунской гимназии. Убита, как и ее сын Юнатан.


Вигго Дюрер

Адвокат Бенгта Бергмана, Карла Лундстрёма и Пера-Улы Сильверберга. Будучи подростком, Виктория Бергман время от времени жила на хуторе адвоката, расположенном возле Струэра в Ютландии.

Прошлое

Now I Wanna Sniff Some Glue[1].

Ramones

Не веришь, что лето будет, коль его не торопишь ты,

Но лето приходит помалу, и вдруг расцветут цветы.

Я сделаю луг зеленым, цветы расцветут пышней,

И вот уже лето снова, и снег я сгребла в ручей[2].

На пляже никого не было, если не считать их самих и чаек.

К птичьим крикам и шуму волн Мадлен привыкла, но постукивание большого навеса из тонкой синей пластмассы раздражало. Оно мешало уснуть.

Мадлен легла на живот, солнце жгло немилосердно. Мадлен обмотала голову и плечи большим купальным полотенцем, предусмотрительно оставив отверстие, чтобы наблюдать за происходящим.

Десять фигурок “Лего”.

И малышка Карла и Аннет, беспечно играющая у самого прибоя.

Все, за исключением свиновода, были голые – свиновод сказал, что у него экзема и он не переносит солнца. Он спустился к воде, чтобы приглядеть за девочкой. И его собака там была – огромный ротвейлер, которому Мадлен так и не научилась доверять. Да и другие собаки тоже. Собаки были привязаны к деревянному шесту, торчавшему из песка поодаль.

Мадлен пососала зуб. Он все так же кровил, но шататься не шатался.

Рядом с Мадлен, как обычно, сидел приемный отец. Загорелый, со светлым блестящим пушком по всему телу. Время от времени он проводил рукой по ее спине или мазал девочку солнцезащитным маслом. Дважды просил ее перевернуться на спину, но Мадлен притворилась, что спит и не слышит.

Возле отца сидела женщина по имени Регина, она говорила только о ребенке, который пинался у нее в животе, желая поскорее вылезти наружу. Это не девочка – живот огромный, хотя остальное тело не толстое. Явный признак того, что в животе – мальчик, говорила женщина.

Его будут звать Юнатан, что по-еврейски означает “дар Божий”.

Они тихо, почти шепотом, переговаривались, и из-за постукивания навеса их слова трудно было разобрать. Когда отец, улыбаясь, погладил женщину по животу, та улыбнулась в ответ, и Мадлен услышала ее слова – “прекрасно”. Что у него такая мягкая рука.

Женщина была красивая, с длинными темными волосами, с лицом как у фотомодели. Внешность на зависть.

Но живот женщины был отвратительным. Выпирающий пупок походил на красный распухший шарик. К тому же от пупка к лобку тянулась полоска черных-пречерных волосков. Такую густую поросль Мадлен прежде видела только у мужчин, и ей больше не хотелось смотреть на подобное.

Она отвернулась, скрытая простыней, и поглядела в другую сторону. Там пляж был пустым – только песок до самого моста и красно-белый маяк вдали. Но чаек тут больше – видимо, какие-то пляжники не убрали за собой как следует.

– А! Ты проснулась? – Ласково. – Перевернись-ка на спину, а то сгоришь.

Она молча перевернулась и закрыла глаза, слушая, как отец встряхивает бутылочку с солнцезащитным средством. Прежде чем намазать ее, он тщательно отряхнул с нее песок – забота, которой она не понимала. Мадлен снова натянула полотенце на лицо, но отец запротестовал.

Руки у него были теплые, и Мадлен не знала, что должна чувствовать. Было хорошо и противно одновременно – точно как с зубом. Зуб почесывался и зудел. Она провела языком по его верхней части – зуб был какой-то шершавый, и ее передернуло. Так же ее передергивало, когда руки отца прикасались к ней.

– Ты моя сладкая.

Мадлен знала, что физически развита лучше, чем многие ее ровесницы. Она была намного выше их, и у нее даже начала расти грудь. Во всяком случае, она так думала, потому что грудь как будто опухла и зудела, словно растет. Чесалось еще под зубом, которому предстояло вскоре выпасть. Там, под старым, уже рос новый, взрослый зуб.

Иногда ей казалось, что она сойдет с ума от этого зуда. Зудел весь скелет, словно рос так быстро, что сочленения костей царапались об окружавшие их мышцы.

Отец говорил ей, что тело быстро стареет, но этого не надо стыдиться. Что всего через несколько лет ее тело станет изношенным. На нем будет полно царапин и следов того, что кожа растягивается тем сильнее, чем больше ты становишься. Так растягивается живот беременной женщины.

Он говорил еще, как важно, чтобы ей нравилось ее тело. А чтобы у нее сложилось положительное представление о себе, ей надо почаще бывать голой с другими голыми. Он называл это социальным обнажением. Это значит, что ты уважаешь других, какие они есть, со всеми их телесными изъянами. Быть обнаженным означает быть в безопасности.

Мадлен не верила отцу, но все-таки его прикосновения были ей невольно приятны.

Отец прекратил трогать ее – раньше, чем ей это надоело.

Приглушенный женский голос попросил его лечь, и Мадлен услышала, как его локти вбуровливаются в песок.

– Ложись… – мягко прошептал тот же голос.

Мадлен осторожно повернула голову. Сквозь щель в полотенце она увидела, как та жирная, Фредрика, улыбаясь, садится рядом с отцом.

Мадлен подумала о фигурках “Лего”. О пластмассовых человечках, с которыми можно делать что хочешь и которые улыбаются, даже если бросить их в огонь.

Точно зачарованная, она смотрела, как женщина наклоняется к отцовскому животу и открывает рот.

Вскоре в щель стало видно, как голова женщины медленно двигается вверх-вниз. Женщина только что искупалась, волосы прилипли к щекам, она вся казалась мокрой. Красной и влажной.

Рядом появились еще несколько лиц. Усатый полицейский поднялся и направился к ним. Весь волосатый, и живот не хуже, чем у беременной. Тело полицейского тоже покраснело, но от солнца, а под животом все было какое-то сморщенное.

Они просто фигурки “Лего”. Мадлен не понимала их, но смотрела и не могла оторваться.

Вспомнила, как они были в Скагене и отец впервые ударил ее. Тогда она тоже их не понимала.

Там пляж был многолюдный, не как здесь, и на всех были большие полотенца. Мадлен потом не могла понять, зачем она подошла тогда к какому-то мужчине, который сидел на своей подстилке с чашкой кофе и курил. Она стянула с себя простыню, потому что подумала – он захочет увидеть ее голой.

Мужчина криво улыбнулся, выдыхая дым, но те как с ума посходили, и папа Пео утащил ее оттуда за волосы. “Не здесь”, – сказал он.

Собрались любопытные, их тела заслонили свет.

Зуб чесался. Солнце исчезло, и воздух стал ощутимо прохладнее.

Подбежал ротвейлер свиновода. От лап летел песок, собака от любопытства виляла хвостом. Блестящий язык свисал из пасти, собака сопела, словно что-то усердно вынюхивала.

Все смотрели, и Мадлен смотрела. Не происходило ничего постыдного.

Одна из новеньких, светловолосая женщина, вынула фотоаппарат. Из тех, которые снимают и тут же выплевывают фотографию. Поляроид, вот как они называются. Такой фотоаппарат замораживает молекулы.

Навес постукивал от ветра. Когда щелкнул фотоаппарат, Мадлен снова закрыла глаза.

И тут зуб вдруг выпал.

Холодная боль из дырки в десне. Мадлен провела языком, поиграла с зубом.

Чесалось, и во рту был привкус крови.



Сёдермальм

Началом конца стал синий автомобиль, загоревшийся в самой высокой точке Тантобергет.

Жанетт Чильберг, комиссар уголовной полиции, никак не предполагала, что горящая посреди Сёдермальма гора окажется элементом единого целого. Когда Жанетт с коллегой, Йенсом Хуртигом, на полной скорости проскочили Хорнстулль и увидели Тантобергет, гора была похожа на вулкан.

Там, где район между Рингвэген и Оштавикен переходит в парк, Тантобергет по большей части являет собой гору мусора, кладбище людей и вещей. В тот вечер местность в очередной раз превратилась в скопление металлолома и человеческих останков.

Огонь, полыхавший в высшей точке парка, был виден почти из всех районов Стокгольма, к тому же языки пламени от подожженной машины уже лизали росшую поблизости сухую по осени березу. Пламя трещало, сыпались искры, огонь угрожал перекинуться на садовые домики, начинающиеся метрах в десяти от места пожара.

В эту минуту Жанетт еще понятия не имела, что близка к завершению, что все так или иначе относящееся к этому расследованию вскоре будет объяснено. Но ведь она всего лишь человек, так что ей еще только предстоит познакомиться с частью целого.

Ханну Эстлунд и ее одноклассницу из сигтунской гимназии Йессику Фриберг разыскивала полиция, имевшая основания подозревать обеих в четырех убийствах. Прокурор Кеннет фон Квист со всей вероятностью собирался повысить степень подозреваемости до “веские основания для обвинения”.

Машина, которая в эти минуты полыхала на вершине горы, была зарегистрирована на имя Ханны Эстлунд, поэтому к делу подключили Жанетт.

Они с Хуртигом проехали Хорнсгатан до самого Цинкенсдамма – там им навстречу неслись две пожарные машины. Хуртиг притормозил, пропуская их, потом свернул направо, на Рингвэген, и, миновав поле для хоккея с мячом, въехал в парк. Дорога, извиваясь, вела в гору.

Свидетели пожара, опасаясь, что взорвется бензобак, столпились на безопасном расстоянии. Объединенные беспомощностью и невозможностью вмешаться, они делили стыд трусости. Люди не смотрели друг на друга, иные уставились в землю или ковыряли гравий носком ботинка, стыдясь того, что они – не герои.

Открыв дверцу, чтобы вылезти из машины, Жанетт ощутила горячий, ядовитый, черный дым.

Воняло маслом, резиной и расплавленным пластиком.

На передних сиденьях машины, среди смертоносных языков пламени, виднелись два трупа.

Барнэнген

Небо центрального Стокгольма было желтым от светового смога, и невооруженным глазом усматривалась только Полярная звезда. Из-за искусственного освещения – уличных фонарей, рекламы и окон домов – под мостом Сканстулльбрун было чернее, чем если бы город погрузился во тьму и его освещали бы только звезды.

Одинокие ночные прохожие, пересекавшие Скансбрун и бросавшие взгляд на Норра-Хаммарбюхамнен, видели только свет и тени в ослепительно-ядовитом освещении.

Случайный прохожий не заметил бы ссутуленной фигуры, бредущей вдоль заброшенных рельсов, не разглядел бы, что упомянутая фигура несет черный пластиковый мешок, удаляется от рельсов, останавливается на краю причала и растворяется наконец в тени моста.

И никто не видел, как пластиковый мешок исчезает в черной воде.

Когда по водам Хаммарбю прошла сопровождаемая стаей чаек баржа, человек на причале закурил; огонек сигареты горел в темноте красной точкой. Красная точка несколько секунд оставалась неподвижной, потом сдвинулась назад, снова пересекла железнодорожные пути и остановилась перед машиной. Здесь огонек упал на землю, рассыпав красные искры.

Фигура открыла дверцу. Забравшись на водительское место, она включила свет и вытащила из бардачка какие-то бумаги.

Через несколько минут свет погас, и машина тронулась с места.

Большой белый джип выехал с парковки и покатил на север. Полярная звезда маячила над ветровым стеклом, словно указывая путь. Сидящая за рулем женщина узнавала болезненный желтый свет других мест.

Она видела то, чего не видят другие.

Внизу, на товарном причале – она видела – грохотали вагоны, доверху нагруженные мертвецами; на воде качался сторожевой корабль под советским флагом; экипаж корабля – она знала – болен цингой после проведенных на Черном море месяцев. Небо над Севастополем и Крымским полуостровом было таким же горчично-желтым, как здесь, а в тени мостов лежали развалины разбомбленных домов и горы шлака – отходы ракетных заводов.

Покоящегося сейчас в мешке мальчика она нашла на станции метро “Сырец” в Киеве больше года назад. Станция располагалась недалеко от Бабьего Яра, где нацисты устраивали расстрелы во время войны и где погибли многие ее знакомые.

Кислород.

Она до сих пор ощущала вкус мальчика во рту. Желтый, летучий вкус, напоминающий о рапсовом масле, словно залитое световым ядом небо и пшеничное поле.

Кислород. Само слово сочилось желтым.

Мир поделен надвое, и только она знает об этом. Существует два мира, и они разнятся так же, как рентгеновский снимок отличается от человеческого тела.

Мальчик в пластиковом мешке пребывает сейчас в обоих мирах. Когда его найдут, то узнают, как он выглядел в девять лет. Его тело сохранно, как фотография из прошлого, он набальзамирован, словно королевский отпрыск былых времен. Он – дитя навсегда.

Женщина вела машину на север, через весь город. Смотрела на проходящих мимо людей.

Взгляд у нее острый, и никто не сможет даже близко угадать, что у нее внутри. Никто не сможет заглянуть ей в душу. Она видела страх, который сопутствует людям. Она видела их злые мысли, начертанные в окружающем их воздухе. Но никто не знал, что она видит в лицах людей.

Саму ее не видно. Ее поверхность – опрятная, безупречная сдержанность. У нее есть способность становиться невидимкой рядом с людьми, их сетчатка не фиксирует ее образ. Но она всегда присутствует в настоящем, наблюдает окружающее и понимает его.

И никогда не забывает про лицо.

Недавно она видела, как какая-то женщина спускалась к причалу Норра-Хаммарбюхамнен. Женщина была необычно легко одета для этого времени года и просидела у воды почти полчаса. Когда она наконец пошла назад и свет уличных фонарей упал ей на лицо, она узнала ее.

Виктория Бергман.

Женщина в машине ехала через спящий Стокгольм, где люди прячутся за задернутыми шторами и опущенными жалюзи и где на улицах мертво, хотя на часах едва-едва начало двенадцатого.

Она думала о глазах Виктории Бергман. В последний раз она видела Викторию больше двадцати лет назад, и тогда глаза у Виктории горели, почти как у бессмертной. В них была нечеловеческая сила.

Теперь в глазах Виктории отсвечивало утомление, слабая усталость, растекавшаяся по всему ее существу. Опыт чтения человеческих лиц подсказывал ей: Виктория Бергман умерла.

Вита Берген

София Цеттерлунд шла по Ренстирнас-гата, посматривая на тянувшуюся справа скалу. Втиснутый в докембрийскую породу, в тридцати метрах ниже церкви Софии располагается крупнейший в Швеции центр обработки данных.

Со стороны казалось, что скала горит, но на самом деле это воздух из подземной серверной системы сталкивался с царящим снаружи холодом. Пар белым пластом лежал над улицей, и порывы холодного осеннего ветра гнали его по шероховатой, грубой поверхности камня.

Излишек тепла. Как будто там, внутри, что-то кипит.

София знала, что благодаря трансформаторам и дизельным генераторам, спрятанным в скале, цифровая информация о шведских властях может пережить любую катастрофу, даже если город сровняет с землей. В том числе и файлы с грифом секретности, относящиеся к ней лично. К Виктории Бергман.

Информация, которую в девяностые годы оцифровали в больнице Накки, чтобы потом в виде резервных копий загрузить в подземелье под парком Вита Берген. Вся ее жизнь хранилась и будет храниться здесь, по соседству с ее квартирой на Боргместаргатан, и ей ничего с этим не поделать, если только она не взорвет скалу и не уничтожит огонь, пылающий в подземелье.

Она вошла в густой влажный пар, и улица на время исчезла из виду.

Сразу после этого София очутилась у дверей своего дома. Глянула на часы. Четверть одиннадцатого. Значит, прогулка длилась почти четыре с половиной часа.

София не помнила улицы и места, по которым проходила; она едва помнила, о чем думала во время прогулки. Это все равно что вспоминать сон.

Я хожу во сне, подумала она, нажимая кнопки домофона.

София стала подниматься по лестнице, и резкое эхо от стука каблуков разбудило ее. Она стряхнула дождевые капли с плаща, взъерошила волосы, поправила влажную блузку. Вставляя ключ в замок, она уже не помнила ничего о своей долгой прогулке.

София Цеттерлунд не помнила, как сидела у себя в кабинете, представляя себе Сёдермальм в виде лабиринта, входом в который была дверь психологического центра на Санкт-Паульсгатан, а выходом – дверь ее квартиры возле Вита Бергена.

Не помнила, как четверть часа спустя прощалась с секретаршей, Анн-Бритт.

Не помнила она и того, как в первой развилке лабиринта решила повернуть направо, вниз по Сведенборгс-гатан, к станции “Сёдра”, надеясь снова увидеть женщину, за которой ей уже случалось следовать по той же улице. Женщину с хорошо знакомой покачивающейся походкой, седыми волосами, стянутыми в аккуратный пучок на затылке, и манерой ставить ноги носками врозь. Женщину, которую она видела уже дважды.

Не помнила София и мужчину, которого встретила в баре отеля “Кларион” где-то возле Сканстулля и с которым поднялась в номер; не помнила, как он удивился, когда она не захотела брать деньги. Не помнила она, как, спотыкаясь, шла через вестибюль гостиницы, потом по Рингвэген на восток, как по Катарина-Бангата спускалась к Норра-Хаммарбюхамнен, чтобы бездумно смотреть на воду и баржи, на склады на соседнем причале; не помнила, как вновь поднялась к Рингвэген, загибающейся на север и переходящей в Ренстирнасгата, протянувшуюся под крутой скалой Вита Бергена.

Еще София не помнила, как нашла свой дом, как выбралась из лабиринта.

Лабиринт – это не Сёдермальм, это мозг Лунатика, его связи, импульсы и нервная система, с бесчисленными извилинами, разветвлениями и тупиками. Бесцельная прогулка по сумеречным улицам, лунатические сны.

Ключ скрежетнул в замке. Сделав два оборота вправо, София открыла дверь.

Она выбралась из лабиринта.

Посмотрела на часы. Единственное, чего ей сейчас хотелось, – спать.

Сняв плащ и сапоги, София прошла в гостиную. На столе – стопка бумаг, папки, книги. Собранные воедино попытки помочь Жанетт с психологическим профилем преступника по делу об убитых мальчиках-иммигрантах.

Вот черт, подумала она и рассеянно перевернула пару-тройку листов. Это же никуда не привело. Они тогда оказались в постели, и после той ночи в Гамла Эншеде Жанетт ни словом не обмолвилась о расследовании. Может, психологический профиль послужил просто поводом для встречи?

София чувствовала себя неспокойно. Работа не закончена, и Виктория ей не помогает, не показывает ей картин из прошлого. Ничего.

Она убила Мартина – это София знала точно.

А остальных? Тех безымянных детей, того белорусского мальчика?

Ничего не помню. Ничего, кроме глухого чувства вины.

София подошла к книжному стеллажу, за которым скрывалась звукоизолированная комната. Откинув крюк, чтобы сдвинуть стеллаж в сторону, она поняла: в комнате пусто. Все, что там есть, – это остатки ее самой и запах ее собственного пота.

Никогда Гао Лянь не сидел на велотренажере в этой комнате, в левом углу; его пот стекал по ее собственным волосам, по ее собственной спине, покрывал ее собственные плечи.

Крутя педали, она несколько раз обогнула земной шар – а колеса со стрекотом крутились в пустом воздухе. Ее тело стало сильнее, но она не сдвинулась ни на сантиметр. Ничего не произошло. Она просто давила на педали, оставаясь в центре расходящихся кругов.

Гао Лянь из Уханя был здесь везде, хотя его никогда не существовало на свете. Он был в рисунках, в газетных вырезках, листках блокнота, на аптечном чеке, где она обвела кружочками первые буквы в начале товаров – так, что они образовали слово “ГАО”.

Гао Лянь из Уханя пришел к ней, потому что ей нужен был кто-то, кто мог бы канализировать ее вину.

Заплатить по счетам, по которым она задолжала человечеству.

Она верила, что все тексты, все статьи об убитых имеют отношение к ней самой. Следя за происходящим, она параллельно искала объяснений – и находила их в себе.

Ее порождение звали Гао Лянь из Уханя, а источник вдохновения, благодаря которому эта личность явилась на свет, находился совсем рядом, в ее квартире.

София подошла к книжной полке и сняла с нее старую книгу в лопнувшем кожаном переплете.

Гао Лянь, “Восемь рассуждений об искусстве жить”.

Она купила эту книжку за тридцать крон на блошином рынке и с тех пор едва ли открывала ее, но имя автора читалось на вытертом корешке, и книга всегда стояла на полке по соседству с крючком, запиравшим комнату.

София поставила книгу на место и пошла на кухню. На столе лежала развернутая газета.

Статья об Ухане, столице китайской провинции Хубэй, на фотографии – башенка с восьмигранной крышей, пагода. София свернула газету, отложила на край кухонного стола.

Что еще?

Фрагмент из доклада Миграционной службы о детях, не имеющих документов, другой доклад – об условиях усыновления в Восточной Азии и еще один – особое расследование: о продаже граждан Китая в Западную Европу.

София понимала, почему она выдумала Гао Ляня. В ее чувстве вины он выступил как заменитель, как суррогат ребенка, которого она не смогла сохранить. Взросление Гао было ее собственным взрослением, а оказаться в изолированном помещении означало очиститься, заострить чувства до крайности. Стать сильной душой и телом.

Но где-то на этом пути она потеряла контроль над Гао.

Он стал не тем, каким был ей нужен, и потому его существованию пришел конец: София больше не верила в него.

Она знала, что там, в комнате, никого нет.

Гао Лянь из Уханя никогда не существовал.

София снова вошла в тайную комнату, достала свернутые в трубочку анонсы вечерних газет, развернула, разложила на полу. “В кустах обнаружена мумия”, “Страшная находка в центре Стокгольма”.

Она читала об убийстве Юрия Крылова, сироты из белорусского города Молодечно, которого нашли мертвым на Свартшёландет. Ее особенно интересовали подчеркнутые фразы. Подробности, имена и места.

Неужели это сделала я?

София перевернула старый матрас. Сквозняк подхватил бумажки, они закружились перед ней. Пыль от бумаги полезла в ноздри.

Лист, вырванный из немецкого доклада Збарского о русском искусстве бальзамирования. Распечатка из интернета. Подчеркивания и ссылки на Збарского, сделанные ее почерком. Краткое описание работ по бальзамированию Ульянова-Ленина, выполненных профессором Воробьевым в Харьковском институте анатомии.

Снова ее почерк на каких-то покрытых цифрами листочках в клетку. Математические расчеты: сколько нужно химикатов для тела такого-то веса и размера.

И наконец – ксерокопия статьи о частном предприятии, которое в девяностые годы занималось бальзамированием убитых главарей русской мафии. Кого-то отравили, кого-то взорвали в автомобиле. Предприятие выставляло клану счет исходя из того, насколько тела оказывались повреждены.

София отложила статьи, и тут у нее зазвонил телефон. Она увидела, что это Жанетт. Вставая, чтобы ответить, София оглядела комнату.

Пол почти полностью исчез под толстым слоем бумаг. Но смысл, объяснение, это огромное “Зачем?”…

Ответ находится здесь, подумала она, беря трубку.

Человеческие мысли, изорванные в мелкие бумажные клочья.

Мозг, который взорвался.

Гамла Эншеде

Жизнь маленького человека, думала Жанетт, паркуясь перед домом в Гамла Эншеде. Именно сейчас ей так не хватало простого и предсказуемого. Ощутить удовольствие после долгого изматывающего рабочего дня, отложить в сторону служебные проблемы. Освободиться от мыслей о работе в тот момент, когда ей перестают платить за то, что она их вертит в голове.

Юхан ночевал в центре, у Оке и Александры, и Жанетт, едва перешагнув порог, почувствовала, как пусто в доме. Здесь нет семьи. Как бы эгоистично ни вел себя Оке перед разводом, Жанетт не хватало их разговоров за стаканом пива на кухне или тех вечеров, когда показывали какой-нибудь американский детектив и Жанетт, комментируя неправдоподобие происходящего на экране, не могла удержаться от веселого злословия. Несмотря ни на что, в той жизни было много любви, они все-таки любили друг друга.

А теперь на кухне пусто – только жужжит холодильник и слабо пощелкивает в батарее.



На двери холодильника открытка от родителей Жанетт. Привет из их пенсионного тура в Китай. Жанетт почувствовала укол нечистой совести – она ведь совсем не беспокоится о них. Не посвящает им ни единой мысли. В основном потому, что она по ним совсем не скучает.

С тех пор как Оке уехал, даже пахло здесь иначе. Странным образом Жанетт не хватало тяжелого запаха масляных красок, льняного масла и терпентина, и в то же время неплохо было не испытывать постоянной тревоги из-за перспективы сесть в кляксу берлинской лазури или внезапно обнаружить на стене совершенно неуместное малиновое пятно. Несмотря на это, Жанетт вспоминала прошлое с откровенной печалью и на миг забыла, как ее напрягало, что они едва сводили концы с концами. Безответственное, безалаберное отношение Оке к деньгам. В итоге для него все устроилось наилучшим образом, и его мечта жить своим искусством стала реальностью. Может, она, Жанетт, была слишком нетерпеливой? Слишком слабой, чтобы дать ему решительный пинок в правильном направлении в минуты, когда он сомневался в своем даровании? Может быть. Теперь это уже не важно. Этот брак завершен, и ничто из того, что Оке делает сейчас, не имеет отношения к Жанетт. К тому же у нее полно работы, и ей некогда размышлять, как бы оно все было по-другому.

Женщины в машине. Высока вероятность, что это были Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Иво Андрич сейчас как раз работает над тем, чтобы подтвердить догадки полиции.

Завтра она получит ответ. Если она окажется права, это будет означать, что дело переходит к прокурору и расследование тем самым объявляется закрытым.

Первым делом надо произвести обыск у обеих женщин, найти доказательства их вины. Потом они с Хуртигом упорядочат информацию и передадут ее фон Квисту. Жанетт не мнила себя блестящим следователем. Просто она следовала всем поворотам пути – и при некоторой удаче и соблюдении известных правил на все вопросы находились ответы.

Фредрика Грюневальд, Пер-Ула Сильверберг, Регина Седер и ее сын Юнатан были убиты двумя жаждущими мести женщинами.

Folie à deux. Психоз на двоих, как его еще называют, почти всегда берет начало в родительской семье. Например, мать и дочь живут изолированно и делят одно психическое заболевание на двоих. Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг, конечно, не были родственницами, но они росли рядом, ходили в одни и те же школы, а потом приняли решение жить вместе.

Рядом с телом Грюневальд кто-то оставил желтые тюльпаны. Карл Лундстрём в вечер своей смерти тоже получил желтые тюльпаны. Могло ли статься, что женщины убили и его тоже? А почему нет? И Карл Лундстрём, и Пер-Ула Сильверберг были педофилами, посягнувшими на своих дочерей. Весьма вероятно, что именно это их и связывало. Таким образом, желтые тюльпаны и школа Сигтуны имеют общий знаменатель.

Жанетт зажгла свет на кухне, подошла к холодильнику, достала масло и сыр.

Месть, подумала она. Как, черт возьми, месть могла толкнуть людей на такие крайности?

Роясь в морозилке в поисках хлеба для тостов, Жанетт переключилась на Юнатана Седера. Они убили мальчика, который ни в чем не был виноват. Даже если они хотели нанести его матери сокрушительный удар, прежде чем прикончить ее саму, их действия все равно оставались за пределами понимания Жанетт.

Жанетт нашла хлеб, взяла два куска, сунула в тостер.

Вряд ли она получит ответы на все вопросы.

Жанетт, подумала она, усвой наконец: как полицейский ты не всесильна, так что угомонись. Невозможно понять все.

Она села за кухонный стол и принялась листать каталог IKEA. Может, купить новую мебель именно сейчас – это не так уж глупо? Продажа дома наверняка займет какое-то время, а ей, Жанетт, не хочется, чтобы обстановка постоянно напоминала о прежней жизни. Иногда, когда она входила в гостиную, ей казалось – вот Оке развалился на вытертом диване. Кухонный стол и стулья они покупали вместе в “Эммаус лоппис” в Упсале, когда Юхан только-только родился. Лампы и ковры тоже были их, не ее. Даже калошница. На всем лежал отпечаток их с Оке совместной жизни.

Тостер щелкнул. Только Жанетт успела добавить его в инвентарный список приобретенного совместно с Оке, как зазвонил телефон.

Как ты сентиментальна, Жанетт, подумала она, закрыла каталог и сняла трубку.

Разумеется, это был Оке. Бывший муж словно знал, о чем она сейчас думает.

– Привет, – коротко сказала она в трубку.

– Привет. Как дела?

– Хорошо.

Пустые фразы. О чем еще говорить, кроме как о вещах сугубо практических?

– Как Юхан? – задала следующий вопрос Жанетт.

– Юхан? Да все нормально… Спит.

Повисла пауза, и Жанетт начала терять терпение.

– Раз ты позвонил – значит, ты, полагаю, чего-то хочешь. Опять что-нибудь с Юханом?

Оке кашлянул.

– Да, я хочу в выходные взять его с собой в Лондон. На футбол. Только он и я. Быть отцом, все такое…

Отцом? Очень вовремя, подумала Жанетт.

– Ладно. А он согласен?

Оке приглушенно рассмеялся.

– Да ну, тут и сомневаться нечего. Лондонское дерби, знаешь.

Она вдруг заметила, что отвечает на смех Оке быстрой улыбкой.

– Отлично, это ему на пользу. Только вы двое? А что Александра?

Снова пауза. Жанетт невидяще смотрела на тостер. Два золотистых ломтика выскочили и, конечно, уже начали остывать.

– Она устроила новую выставку и продала несколько картин. Их купил – угадай, кто?

– Свинья пыхто, – не сдержалась Жанетт.

– Ну перестань. Представитель пенитенциарной системы, десять картин для тюрьмы Крунуберг. Елки, да это же, считай, твое рабочее место! – Оке захохотал. – Так что Александра останется в Стокгольме. Осталось продать еще несколько картин. Дела идут хорошо.

– Ага… поздравляю. Здорово, что у тебя все хорошо.

Было слышно, как Оке сглотнул.

– Как родители? – спросил он вдруг, и Жанетт узнала его манеру менять тему разговора. – Все еще в Японии?

Жанетт улыбнулась, вспомнив, насколько Оке не любил ее отца.

– В Китае. Вернутся домой недели через две-три.

Оке не ответил, и они какое-то время помолчали.

Жанетт снова подумала об их некогда совместной жизни – бог знает когда это было!

– Слушай, – сказал Оке наконец, – у тебя нет желания пообедать? Мы бы с Юханом приехали.

– Пообедать? – Жанетт поколебалась. – А у тебя есть на это время?

– Есть, поэтому я и спросил, – сердито ответил он. – Завтра сможешь?

– Лучше послезавтра. К тому же я жду разрешения на обыск, так что пока вопрос открыт.

– Ладно, – вздохнул Оке, – позвони, как сможешь. – И положил трубку.

Она ответила на его вздох в уже опустевшую трубку, встала из-за стола и вынула хлеб из тостера. Плохо, думала она, готовя бутерброды. Плохо для Юхана. Ни намека на стабильность. Ей вспомнился комментарий Хуртига, когда они ехали в разоренный Ханной и Йессикой дом Седеров. “Для подростков все имеет колоссальное значение”, – сказал он тогда. Касательно случая Эстлунд и Фриберг большей правды и быть не могло.

Ну а Юхан? Ее собственный подросток? Сначала развод, потом события в “Грёна Лунд”, когда он исчез, а теперь эта проклятая ненависть между ней, у которой едва находится для него время, и Оке с Александрой, которые ведут себя как большие дети и не в состоянии решить, что они будут делать в ближайшие пару дней.

Жанетт сунула в рот последний кусок сухого остывшего хлеба и вернулась к телефону. Надо было поговорить с кем-нибудь, а единственный человек с соответствующей квалификацией – это София Цеттерлунд.

В телефоне поплыли гудки. Жанетт вздрогнула – из кухонного окна тянуло сквозняком.

Осенний вечер, усыпанный звездами, был искристо прекрасен. Пока Жанетт размышляла, как люди умудряются наделать столько адских ошибок, София ответила.

– Мне тебя не хватает, – сказала она.

– Мне тебя тоже. – Жанетт ощутила, как снова становится тепло. – Мне здесь так одиноко.

София дышала где-то совсем рядом.

– Мне тоже. Хочу скорее встретиться с тобой.

Жанетт закрыла глаза и представила себе, что София и впрямь здесь, рядом с ней, лежит на ее плече и шепчет ей на ухо, близко-близко.

– Я тут задремала, – продолжала София, – и видела тебя во сне.

Жанетт, все еще не открывая глаз, откинулась на спинку стула и улыбнулась.

– О чем был сон?

София тихо, почти застенчиво рассмеялась.

– Я тонула, а ты меня спасла.

Патологоанатомическое отделение

Судебный патологоанатом Иво Андрич снял бейсболку и положил ее на каталку из нержавеющей стали. Тяжело шагая, со страдальческим выражением на лице он подошел к раковине и, выдавив мыла, вымыл руки тщательно, до самых локтей. Закончив, он вытер руки, потянулся к держателю возле зеркала и взял пару покрытых тальком одноразовых резиновых перчаток. Натягивая перчатки, Иво двинулся к двум каталкам, стоящим посреди секционной.

От двух серых мешков для трупов несло дымом, гарью и бензином.

Андрич взглянул на часы и понял, что проведет в морге всю ночь.

Иво Андрич гордился своим профессионализмом. На то, чтобы отточить знания и навыки, у него ушли долгие годы, к тому же ему пришлось многим пожертвовать. Он выучился на врача в сараевском университете, проходил практику в родном Прозоре, и это время запомнилось ему как счастливое. Его родители – родители единственного в этом городке человека с высшим образованием – невероятно гордились им и благодаря его солидной работе пользовались всеобщим уважением.

У Иво была не только ученая голова – она много у кого была. В придачу к голове у него имелись амбиции, и он сумел распорядиться своим талантом, а это уже было под силу не столь многим. Когда другие парни собирались на площади покурить и выпить пива, Иво читал дома английские книги по медицине. Когда потом политики принялись подзуживать друг друга и на улицах появились военные патрули, Иво решил держаться подальше от всего этого. Конечно, он отслужил свое в армии, получив хорошие характеристики, но не выпячивал это как особую заслугу.

Когда Словения и Хорватия потребовали отделения от Югославии, в Боснии провели референдум: хотят ли боснийцы тоже отделиться? Этот вопрос внес раскол и в городок, и в семьи. Люди не смогли прийти к соглашению, и разверзлась преисподняя: соседи, которые прежде мирно общались, возненавидели друг друга. В конце концов война пришла и в Прозор.

Внимательно рассмотрев оба мешка, Иво решил начать с того, который с большой вероятностью содержал в себе обугленные останки Йессики Фриберг. Молния немного бугрилась, и Иво пришлось прижать ее рукой. Когда он расстегнул мешок до конца, гарью и дымом завоняло еще сильнее.

Иво начал с анализа тканей. Первым делом надо при помощи анализа ДНК установить личность погибшей. Потом следует проверить, есть ли в крови монооксид углерода. Он расскажет о причине смерти.

К выхлопной трубе машины был присоединен шланг от пылесоса, по которому ядовитые газы попали в салон. Так как обе женщины были пристегнуты ремнями безопасности, Иво Андрич предположил, что они решили совершить совместное самоубийство.

На каталке лежала женщина лет сорока – возраст, в котором все лучшее только начинается.

Иво Андрич снова застегнул молнию, повернулся к другому мешку и с глубоким вздохом открыл его. Полицейские считали, что в этом случае личность покойной им также известна. По сведениям, имевшимся у Иво, женщину звали Ханна Эстлунд и у нее была особая примета.

Первым делом ему в глаза бросились характерные ожоговые гематомы, не являвшиеся следствием механических повреждений. Женщина погибла в пожаре. Череп сильно обгорел, кровь закипела, и между черепом и защитными покровами Иво увидел двухсантиметровой толщины слой розовой, бугристой и ломкой свернувшейся крови.

Иво поднял правую руку женщины и получил подтверждение имевшейся у него информации.

Та самая особая примета.

Он увидел, что на правой руке женщины недостает безымянного пальца, – и в то же мгновение почувствовал, что тело еще теплое.

Вита Берген

Небо над крышей было звездным и чистым, но ниже, на Боргместаргатан, было темно и серо. София отложила телефон и скорчилась на полу. Она говорила с Жанетт, но не знала, о чем шел разговор.

Неясное чувство взаимной нежности. Смутное желание тепла.

Она подумала: почему так сложно бывает сказать, что чувствуешь на самом деле? И почему мне так трудно перестать врать?

Захотелось в туалет. София поднялась и прошла в уборную. Стащив трусы, она поняла, что сегодня вечером была в “Кларионе”. Мужчина, с которым она, видимо, встречалась, оставил след на внутренней поверхности ее бедра.

Тонкая корочка засохшей спермы застыла на волосках лобка, и София подмылась над раковиной. Потом она долго вытиралась гостевым полотенцем, после чего вернулась в комнату, скрытую за книжным стеллажом. В ту, которая некогда была комнатой Гао, а теперь стала музеем жизненных скитаний Виктории. Одиссей, подумала она. Ответ здесь, внутри. Здесь находится ключ ко всем замкам прошлого.

Она порылась в бумагах Виктории Бергман, пытаясь рассортировать наброски, рисунки и вырезанные из газет статьи.

Она понимала, что видит, – и в то же время колебалась.

Она видела жизнь, которая была когда-то ее жизнью и которая, если ее реконструировать, снова будет – если не ее собственной, то хотя бы просто жизнью. Жизнь Виктории. Жизнь Виктории Бергман.

И она есть история упадка.

На многих рисунках ей попадалось имя – загадочное, будившее в ней сильные чувства.

Мадлен.

Дочь или сестра Виктории. Дочь или сестра Софии. Ее дочь или сестра.

Мадлен – девочка, которую она когда-то родила от собственного отца, Бенгта Бергмана, ревностного служащего СИДА и человека, насиловавшего Викторию все ее детство и отрочество. И он же был причиной того, что она создала свои альтернативные личности.

Все ради того, чтобы выжить. Все ради того, чтобы быть в состоянии жить дальше.

Мадлен – девочка, которую ее заставили отдать приемным родителям, Перу-Уле и Шарлотте Сильверберг.

К заметкам о Мадлен относилась также фотография, которую София обнаружила в кармане своей куртки. Она до сих пор понятия не имела, как фотография туда попала.

Поляроидный снимок: девочка лет десяти стоит на берегу моря, одетая в красное и белое.

София подробно рассматривала снимок, убеждаясь, что на нем – ее дочь; она узнавала в облике девочки собственные черты. На лице ребенка читалось страдание, и София испытала тяжелое чувство. Какой стала Мадлен, когда выросла?

На другом листке бумаги она прочитала про Мартина. Про мальчика, который пропал в парке аттракционов и чей труп потом выловили из реки Фюрисон. Мальчика, которого она ударила камнем по голове, а потом сбросила в воду. Полицейские списали его смерть на несчастный случай, но она с тех пор жила с чувством вины, которое неумолимо влекло за собой содеянное.

София припомнила также прогулку в “Грёна Лунд”, во время которой пропал Юхан, сын Жанетт. Этот случай очень походил на случай с Мартином, и все-таки София была уверена, что не хотела навредить Юхану. Мальчик или убрел куда-то сам, или его увел кто-то еще. Кто-то, кто все же передумал, ведь Юхана потом нашли живым.

И ни на одном листе в этой комнате не было ни слова о Юхане.

Она помнила, как они с Юханом были на “Свободном падении”. А потом начался хаос. Перед глазами возникла картинка – они с Юханом сидят на скамеечке. Но теперь ясно, что это была не она. Может, она тогда видела Мадлен?

София покачала головой. Никакой логики. Зачем бы Юхан понадобился Мадлен?

София собрала бумаги, сложила в папку вместе с фотографией и пометила пластиковый конверт буквой М. Она подозревала, что еще вернется к папке.

Она снова принялась рыться в своей записанной на бумагу памяти.

Откладывала один лист в сторону, брала в руки другой. Смотрела, читала – и вспоминала, о чем именно думала, делая ту или иную запись. Она тогда жила в медикаментозно-алкогольном тумане, изгнав из головы все дурные воспоминания. Скрыв часть самой себя под кожей.

Много лет подряд это работало.

Кожа в самом тонком месте имеет толщину в одну пятую миллиметра, однако же составляет непробиваемую броню между внутренним и внешним. Между рациональной действительностью и иррациональным хаосом. Именно в этот момент память Софии перестала быть туманной и обрела кристальную ясность. Но София не знала, как долго продлится это мгновение.

София читала дневниковые записи Виктории, сделанные во время пребывания в интернате Сигтуны. О двух годах унижений со стороны старших учениц, травли и психологических пыток. В дневнике то и дело встречалось слово “месть”, и София вспомнила, что мечтала тогда, как однажды вернется и взорвет школу к чертям. А сейчас две из тех, о ком говорилось в записях, мертвы.

София знала: Виктория не имеет никакого отношения к этим убийствам.

Нигде София не могла найти ни записей, ни чего-то подобного, что указывало бы на вину Виктории. Дневниковые записи касались только школьных лет, а потом, когда Виктория была уже юной девушкой, она как будто потеряла интерес к девочкам из школы.

Но даже если она не была виновна в этих убийствах, София знала, что она совершила.

Она убила своих родителей. Подожгла дом, в котором выросла, дом в Грисслинге на Вермдё, а потом засела в звукоизолированной комнате и углем, рисунок за рисунком, изображала горящий дом.

София подумала о Лассе, своем бывшем мужчине. К нему она не чувствовала такой ненависти, как к родителям. Бездонное разочарование – вот правильные слова. На короткий миг ее ужалило сомнение. Действительно ли она убила его?

Эмоциональная память о том, что она сделала это, была очень сильна, однако от Софии ускользал ход событий, который доказывал бы, что она на самом деле совершила нечто подобное.

Но знание того, что она убийца, ей предстояло носить в себе до конца жизни. Пора было научиться принимать это знание.

Юдарскуген

На западе Стокгольма, втиснутый между Энгбю и Окесхувом, располагается самый старый заповедник города.

Лед и камень сформировали ландшафт, район площадью чуть меньше ста гектаров занимают лес, поля и озерцо. Путь, по которому двигался ледник, отмечают эрратические валуны и одетые в камень морены в сто метров длиной и высотой до шести метров. Сначала лед вошел в землю на километр, потом разорвал ее и посыпал огромными валунами, оторвавшимися от скалы.

В лесу можно также там и тут наткнуться на остатки стены – не ледяной, но возведенной человеческими руками. Стену складывали захваченные после очередной стычки русские пленники, и можно представить себе, как они, согнувшись в три погибели, завистливо поглядывали на хребты морен.

Озеро, лежащее посреди леса, называется Юдарн. Название это происходит от Ijuda – “звучать”, но этимологически оно никак не связано с плачем измученных пленников – так же, как с криком, эхо которого раздавалось сейчас в лесу.

Молодая светловолосая женщина в кобальтово-синем плаще смотрела в звездное небо над вершинами деревьев.

Тысячи тысяч каменных или светящихся ледяных ядер.

В очередной раз излив гнев из легких, Мадлен Сильверберг зашагала назад, к машине, припаркованной в роще у озера.

Третий крик раздался уже в машине, пять минут спустя и на скорости девяносто километров в час.

Мир был лобовым стеклом с полоской асфальта посредине и размытыми силуэтами деревьев на периферии зрения. Она зажмурилась и сосчитала до пяти, прислушиваясь к звуку мотора и шороху, с которым шины касались асфальта. Когда она снова открыла глаза, то почувствовала себя спокойнее.

Все шло по плану.

Скоро полиция наведается в дом в Фагерстранде.

Рядом с большим букетом желтых тюльпанов полицейские найдут на кухонном столе разложенные по порядку поляроидные снимки, на которых зафиксированы убийства.

Карл Лундстрём в Каролинской больнице.

Пер-Ула Сильверберг, разделанный как свинья в своей очаровательной квартирке.

Фредрика Грюневальд в палатке в склепе под церковью Святого Юханнеса, затемнившая вспышку своей лоснящейся от жира, пьяной рожей.

И Регина Седер на полу собственной кухни, на горле – красно-черная рана от пули.

Не хватало только одного снимка – того, который уже был у полиции: женщина, утопившая мальчика Регины Седер. Женщина, у которой на правой руке не доставало безымянного пальца.

А когда полицейские спустятся в подвал, они найдут причину вони, наполняющей дом.

Лес внезапно кончился, строения стали чаще, и она сбросила скорость. Вскоре ей пришлось совсем остановиться там, где Губбшеррсвэген встречается с Дроттнингхольмсвэген. Пережидая другие машины, она беспокойно постукивала по рулю девятью пальцами.

После собачьего укуса Ханне Эстлунд пришлось прибегнуть к ампутации.

А сама она обошлась садовыми ножницами.


Поворачивая на Дроттнингхольмсвэген, Мадлен думала о тех, кому суждено скоро умереть, и о тех, кто уже умер. А еще о тех, кого она с наслаждением убила бы собственными руками.

Бенгт Бергман. Ее отец и дед. Пападедушка.

Она не успела – его забрал огонь. Но ее собственного огня у нее никому не забрать – он сам заберет других. Сначала женщину, которая когда-то называла себя ее матерью, потом того свиновода. У них есть договор, который, как она ожидает, он исполнит.

В свое время он даст о себе знать.

Она была уверена в этом, потому что знала его.

Знала лучше, чем ей бы того хотелось. У нее просто не было выбора.

Проезжая по Дроттнингхольмсвэген к центру города, она потянулась за стаканчиком из “Макдональдса”, открыла крышку и запустила пальцы в колотый лед. Насыпала горсть ледышек в рот, жадно пожевала, проглотила.

Нет ничего чище замерзшей воды. Ледяные вершины свободны от земной грязи и способны принимать космические сигналы. Если она съест достаточно замороженной воды, эта вода растечется по ее телу и изменит его свойства. Сделает ее мозг острее.

Прошлое

Вода потечет ручейками, в путь зажурчит по камням.

Я выпущу ласточек в небо, а ласточкам мух я дам.

Пришью я листочки на дерево, подвешу для птицы гнездо.

Очищу вечернее небо, и розовым станет оно[3].

Она улыбнулась зеркалу. Провела пальцем по верхним резцам, сосчитала дырки между зубами. Раз, два, три, четыре. И между нижними резцами. Раз, два.

Осторожно сдвинула влево расшатавшийся зуб. Наверное, скоро выпадет – не прямо сейчас, но, может, к вечеру.

Закрыла рот, пососала зуб. Во рту появился привкус крови, и зуб заныл, как ото льда.

Зубная фея тогда принесла ей пятьсот крон. По сотне за каждый зуб, который она клала под подушку. Деньги она спрятала в потайную коробочку, которая стояла под кроватью и про которую никто не знал. Теперь там было общим счетом шестьсот двадцать семь крон, вместе с деньгами, полученными от свиновода. Она провела у него все лето, и теперь ее приемные родители приехали навестить ее в третий раз. По какой-то странной причине зубы у нее выпадали всегда в дни их приезда.

Она никогда не звала их “мама” и “папа”, потому что они были ненастоящие родители. “Пер-Ула” и “Шарлотта” тоже исключались – если бы она стала звать их так, они бы решили, что она их уважает. Так что во время редких разговоров она звала их “ты” и “ты”, к чему они уже почти начали привыкать.

В этот раз с ними приехали их друзья из Швеции.

И эти две новенькие, светловолосые. Юристки или вроде того. Как свиновод.

Ангельской внешности, они казались ей очень, очень странными. Они были как бы на ее стороне, потому что вроде заколебались, когда вечером все началось. Но они, в отличие от нее, не сидели под замком, а были вольны приходить и уходить, когда им угодно, – вот почему они казались странными. Они всегда возвращались.

К тому же одной из них откусила палец ее собственная собака. И все-таки девушка постоянно баловала пса, и это тоже было странно.

В ее комнате, самой маленькой в доме, стоял затхлый запах. Всей мебели там было скрипучая кровать да старый шкаф, из которого несло нафталином. Окошко выходило в сад. Играть она могла только с фломастерами, пожелтевшей писчей бумагой и коробкой “Лего”.

Ее приемный отец не слишком хорошо говорил по-датски, но знал, что “Лего” – это сокращенное leg godt, “играй хорошо”, о чем он долдонил каждый божий день.

Det bedste er ikke for godt, говорил он. Для тебя – только лучшее[4].

Если бы он так думал, то не заставлял бы ее жить здесь. В Копенгагене у нее была большая комната и много игрушек. Конечно, ее и там тоже запирали, но ей хоть было чем заняться. А здесь приходится играть в “Лего”.

С неохотой, но она все же построила дом на большой зеленой подставке. Чудесный красный домик – как в Швеции. Сначала она думала построить дом, какой ей хотелось себе, но в процессе строительства дом начал напоминать здешнюю усадьбу.

Домик стоял на полу, и она принялась расставлять на подставке фигурки. На все про все было десять пластмассовых человечков – ровно столько и жило сейчас в усадьбе, не считая ее самой и девочки, которую привезли с собой шведы.

Она одну за другой втыкала фигурки на зеленую площадку – так, чтобы они выстроились в длинный ряд перед домиком. Она воображала, будто шесть фигурок – это женщины, потому что в “Лего” были только мужские фигурки. Вскоре все жители выстроились перед домом, улыбаясь пластмассовыми улыбками.

Свиновод и обе юристки.

Та беременная, по имени Регина, и этот, которого они звали Берглинд, – он был полицейский, хотя по его поведению не скажешь. В наборе была только одна фигурка, действительно похожая на того, кого должна была представлять. Не только из-за полицейской формы – у человечка еще были усы, точно как у того полицейского.

Рядом с ним стоит Фредрика – она на самом деле гораздо толще, чем изображающая ее фигурка. А потом родители той девочки. Карл и Аннет.

Справа, с краю, стояли ее приемные родители.

Она глазела на них, трогая языком расшатавшийся зуб. Мысли были далеко, и тут она услышала, как кто-то отпирает дверь.

– Пора ехать. Собралась? Не забыла простыню для купания?

Два вопроса сразу, и один требует “да", а другой “нет”. Значит, отмолчаться не удастся.

Ни кивнуть, ни помотать головой не получится. Один из его приемчиков, чтобы заставить ее говорить с ним.

– Я все уложила, – промямлила она.

Он закрыл дверь, и это заставило ее вспомнить, как выпал первый зуб.

Он тогда рассказал, как дети дарят свои зубы зубной фее.

Если вечером положить их в стакан с водой или под подушку, ночью за ними прилетит фея с крылышками и оставит что-нибудь взамен. Она собирает детские зубы: далеко-далеко у нее есть замок, построенный из зубов, и она платит по сто крон за зуб.

Он помог ей выдернуть первый зуб, чтобы она смогла разбогатеть.

Это случилось, когда они приезжали к ней в начале лета. Она сидела на том же месте, что и сейчас, хотя и на табуретке, а он обвязал ее зуб толстой ниткой. Потом привязал другой конец нитки к дверной ручке и сказал, что кое-что принесет. Но он обманул ее – ничего не принес, а просто громко хлопнул дверью.

Дверь захлопнулась, зуб полетел на пол, и это принесло Мадлен первые сто крон.

Но той ночью зубная фея к ней не прилетела. В комнату к Мадлен прокрался он и, думая, что она спит, приподнял подушку и сунул под нее деньги.

Потом она нашла, как употребить эти деньги. И еще она поняла, что зубная фея – не сказочное существо, а просто человек, который покупает молочные зубы.

Квартал Крунуберг

Жанетт зажгла настольную лампу и разложила перед собой фотографии.

Обугленное, с ввалившимися щеками лицо Ханны Эстлунд. Еще недавно эта женщина была абсолютно неизвестна Жанетт, а теперь стала одной из главных подозреваемых в нескольких убийствах. В жизни все не то, чем кажется, подумала она. Настолько, что иногда оказывается чем-то совершенно другим.

Следующая фотография. Йессика Фриберг, подруга Ханны. Тоже обгорела до неузнаваемости.

Folie à deux. Два человека, разделившие одну душевную болезнь. Два человека, деливших одно заблуждение, одну навязчивую идею, одни и те же галлюцинации, одно безумие.

Обычно в такой паре один человек бывает болен, а вторым управляет его доминирующий, в большей степени пострадавший родственник или лучший друг.

“Кто из них был ведущим – Ханна или Йессика?” – думала Жанетт. Важно ли это теперь? Она полицейский и должна собирать факты, а не размышлять о причинах и следствиях. Сейчас эти женщины – короткое эхо прошлого, они исчезли, оставив после себя только тела.

Жанетт сняла трубку и набрала номер прокурора. Кеннет фон Квист, как обычно, не торопился с обыском, хотя в случаях вроде этого самым трудоемким делом было подписать ордер.

Жанетт с трудом скрывала презрение к некомпетентности прокурора, и он, возможно, заметил это. Ответы на ее вопросы были почти односложными, а тон – незаинтересованным.

Однако прокурор обещал, что Жанетт получит ордер на обыск в течение часа. Положив трубку, Жанетт подумала: как фон Квист вообще сподвигает себя по утрам идти на работу?

Перед тем как отправиться к Хуртигу с последними новостями, а потом проверять дома Эстлунд и Фриберг, надо заглянуть к Олунду.

Она приготовила ему и ассистенту Шварцу задание, которого им хватит на весь день.

Адвокат Вигго Дюрер, подумала она. Надо узнать о нем побольше.

Дюрер был не только адвокатом убитых педофилов Карла Лундстрёма и Пера-Улы Сильверберга, он был еще и их близким другом.

Жанетт знала, что кто-то положил полмиллиона крон на банковский счет Аннет Лундстрём, и понимала, что это – взятка, хотя пока и не могла отследить, откуда пришли деньги. К тому же София рассказывала, что Ульрика Вендин разгуливает с пачкой наличных в кармане, и подозревала, что тут не обошлось без Дюрера. А в письмах, которые Лундстрём писал дочери, Линнее, адвокат упоминался как возможный педофил, что дополнительно подтверждалось рисунками маленькой Линнеи.

У Жанетт пока не было на Вигго Дюрера ничего конкретного, но то, что у нее имелось, определенно плохо пахло, и было бы чрезвычайно интересно послушать, что он скажет. Ах, если бы только знать, как до него добраться!

Озеро Клара

Прокурору Кеннету фон Квисту было нехорошо.

Одной причиной тому была язва желудка, а другой – беспокойство: все того и гляди полетит к чертям. В промежутке заворачивалась спираль, остановить которую можно было только медикаментами.

После разговора с Жанетт Чильберг прокурор отправился в туалет, ополоснул лицо холодной водой и расстегнул брюки.

Секрет быстрого возвращения самообладания таился в названии “диазепам деситин” – в средстве, снижающем тревожность. Неприятные ощущения от того, что деситин следовало вводить ректально, уравновешивались мощным спокойствием, приходившим после, и прокурор благодарил своего врача, который щедрой рукой выписал ему рецепт на изрядное количество диазепама. К тому же – для усиления седативного эффекта – врач предписал прокурору принимать по стаканчику виски трижды в день.

Возвращаясь за письменный стол, прокурор постановил решать проблемы по мере их возникновения, а первым делом пойти навстречу Жанетт Чильберг и подписать ордер на обыск у Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Десять минут за компьютером – и ордер был готов. Отсканировав его, прокурор по электронной почте отправил копию в полицейское управление.

Терзавшее его беспокойство не имело отношения к Ханне Эстлунд и Йессике Фриберг.

Корень тревоги крылся в том, что ситуация вышла из-под контроля. Прокурор откинулся на спинку кресла, чтобы подумать обо всем еще раз.

Он знал, что адвокат Вигго Дюрер дал деньги Аннет Лундстрём и Ульрике Вендин, и сознавал, что идея со взятками с самого начала принадлежала ему самому.

По головке за такое не погладят, так что содеянное ни при каких обстоятельствах не должно было выплыть наружу.

С одной стороны, можно было попытаться умаслить Жанетт Чильберг, чтобы выставить себя в наилучшем свете. Вот только у него сейчас нет информации, которую можно было бы ей дать, – за исключением той, которая никоим образом не должна стать ей известна.

Новое лекарство начинало действовать. Прокурор признался себе, что еще не полностью уяснил, что связывало адвоката Вигго Дюрера, Карла Лундстрёма и бывшего начальника полицейского управления Герта Берглинда. Но он так много знал об их делишках, что это могло бы обеспечить окончательное падение Дюрера, расскажи он, фон Квист, о том, что ему известно.

Исключало подобное развитие событий то, что он сам неминуемо оказался бы вовлечен в историю и посадка ему светила бы не мягче, чем Дюреру. Его самого буквально разнесет на куски. Позорное изгнание из профессии. Безработица и нищета.

Когда он оказывал услуги Дюреру, Берглинду или Лундстрёму, благодарность приходила быстро – чаще всего в виде черных денег, но иногда и по-другому. В последний раз он устранил некие компрометирующие Дюрера документы – и получил совет избавиться от некоторых акций, а всего через несколько дней банк лопнул и акции превратились в бесполезные бумажки. А какие советы он получал насчет ставок на бегах! Молча посчитав на пальцах, фон Квист понял, что впутался в обширнейшую систему благодарностей, которая, вероятно, тянется в коридоры власти дальше и выше, чем он предполагал.

Лекарство сделало прокурора фон Квиста спокойнее и позволило ему мыслить более рационально, однако путей выхода из создавшейся ситуации не подсказало. Он решил отложить проблему еще ненадолго, подождать, посмотреть, как будут развиваться события, а пока попытаться сохранить хорошие отношения со всеми причастными – и с Дюрером, и с Чильберг.

Этому пассивно-уступчивому настрою суждено было оказаться губительным. Усидеть на двух стульях прокурор фон Квист не сумел.

Нигде

Очнувшись, Ульрика Вендин сначала ничего не почувствовала, но почти тут же ее окатила волна боли. Боль пульсировала в лице, непрерывно болел нос, во рту ощущался привкус крови.

Вокруг было угольно-черно, и Ульрика понятия не имела, где оказалась.

Последнее, что она помнила, – как пришла домой, в квартиру в Хаммарбюхёйден, а там оказался Вигго Дюрер с каким-то незнакомым ей мужчиной. Дюрер ударил ее, и она потеряла сознание. Но как долго она пролежала в обмороке?

Ульрика проклинала себя за то, что взяла деньги у Дюрера, датского адвоката этой свиньи Лундстрёма. Пятьдесят тысяч, которые она просадила меньше чем за неделю.

Он наверняка понял, что она, несмотря на деньги и уговор, трепала языком направо и налево. Но ничто в ее словах не касалось его, Дюрера, и ее заявления ни к чему не привели. Ей никто не поверил. И ему это известно.

Так почему же, почему она лежит здесь?

Лицо онемело, рот стянуло, как коркой. Ульрика лежала голая на спине и не могла пошевелиться, потому что руки были связаны за спиной скотчем.

С обеих сторон чувствовались шероховатые деревянные стены. Ульрика попыталась приподняться и не смогла – над коленями и грудью тянулись железные прутья.

То, что ей сначала показалось коркой засохшей крови на лице, оказалось скотчем, которым кто-то заклеил ей рот. Лежала Ульрика на мокром – видимо, она описалась.

Меня погребли заживо, подумала она. Воздух был сухим и противно-теплым, и пахло как в погребе. Сердце тяжело застучало, кровь запульсировала в венах.

Нахлынула паника, Ульрика усиленно задышала. Она не понимала, откуда взялся крик, но знала, что он звучит, даже если она его не слышит.

Она очутилась в ночном кошмаре: беззвучно зовешь на помощь, пытаешься убежать – и не можешь двинуться с места.

Ульрика заплакала, сотрясаясь всем телом, словно эпилептик, в припадке потерявший способность контролировать мышцы.

От усиленного дыхания ртом у нее зарябило в глазах. Она взмокла от пота и почти теряла сознание, когда привкус клея напомнил, что ее рот заклеен скотчем.

Дыши через нос. Успокойся. Ты сама все это себе устроила, подумала Ульрика. Ты почти всю свою жизнь прожила так, что никому не нужно было заботиться о тебе.

Пять лет назад, когда ей едва исполнилось шестнадцать, она обнаружила свою мать бездыханной на полу кухни и потом всегда была одна. Она не ждала пособия, когда сидела без денег, – еду она просто воровала, а за квартиру умудрялась платить из небольшой материнской страховки. Она никогда никому не была обузой.

Ульрика не знала своего отца – эту тайну мать унесла с собой на небеса. Если только на небеса можно попасть, медленно и целеустремленно упиваясь алкоголем и таблетками; и вот тебе нет еще и сорока – а ты уже отбыл в вечность.

Ее мать не была злой – просто несчастливой, а Ульрика знала, что несчастливые люди делают вещи, которые могут показаться злыми.

Настоящая злость – это нечто совсем иное.

Бабушка забеспокоится только через неделю, не раньше, подумала Ульрика. Они не виделись и не звонили друг другу чаще чем раз в неделю.

Дыхание выровнялось, Ульрика теперь мыслила более рационально.

Может, психолог, София Цеттерлунд, ее хватится? Ульрика горько пожалела, что отменила запланированные встречи. Но таково было требование Дюрера.

Тогда, может, Жанетт Чильберг? Может, но скорее всего – нет. Сердцебиение вскоре унялось, и хотя дышать все еще было трудно из-за слизи в ноздрях и соленой влаги – пота и слез, – Ульрика сумела взять себя в руки. По крайней мере, пока.

Глаза привыкли к плотной темноте, и теперь Ульрика знала, что не ослепла. У теней, окружавших ее, были разные оттенки серого, а наверху она вскоре различила контуры чего-то похожего на отопительный котел, от которого тянулось множество трубок.

За стеной что-то гудело с равными промежутками. Металлический лязг, грохот, потом несколько секунд тишина, потом шум возобновлялся. Первой мыслью Ульрики было, что звук исходит от лифта.

Отопительный котел, трубки… Лифт?

Когда Ульрика окончательно поняла, что не лежит в гробу и не зарыта в землю заживо, от облегчения ей стало холодно, и она передернулась.

Но куда же она попала?

Она повертела головой, пытаясь отыскать источник света.

Ничего над ней, ничего внизу. Повернув голову вправо, она ничего не увидела. Слева тоже ничего.

Только ухитрившись посмотреть назад – свернув шею так, что, казалось, жилы и гортань вот-вот прорвут кожу, – Ульрика что-то разглядела.

Она закатила глаза к верхней дуге глазниц, и глазные яблоки мелко задергались от напряжения.

Сбоку на стене расплывался бледный лучик света.

Фагерстранд

– К кому сначала? – Хуртиг вел машину по Дроттнингхольмсвэген. – К Ханне Эстлунд или Йессике Фриберг? – Он повернулся к Жанетт.

– Они почти соседки. Сначала заедем к той, что ближе, то есть к Ханне Эстлунд.

После кругового разворота на Бруммаплан они свернули налево, на Бергслагсвэген и остаток дороги провели в молчании, что Хуртига вполне устраивало.

В своей начальнице Жанетт Чильберг Хуртиг ценил способность сделать молчание комфортным. Когда они проезжали заповедник Юдарскуген, Хуртиг слегка улыбнулся Жанетт, но она, кажется, не заметила улыбки. Ее мысли были где-то далеко.

Насколько близко они подошли друг к другу – он и Жанетт? Трудно сказать. Что-то в ней не вязалось с ее откровенностью, словно она носила в себе тайну. Хуртиг бросил взгляд на свою начальницу, которая с отсутствующим видом смотрела в лобовое окно. Не о Софии ли Цеттерлунд она сейчас думает? Какие у них на самом деле отношения? Неужели любовная связь? Скорее всего. Но почему Жанетт ничего не говорит об этом?

Ну ладно, подумал Хуртиг. Пусть не торопится. Все не так запутанно, как ей, может быть, кажется.

Руководство и коллеги иногда говорили, что Жанетт мужиковата, звали ее Жан Чильберг, говорили прочее, что обычно считается унизительным. Как-то Хуртиг слышал, как Шварц сказал про нее – лесбиянка. За спиной у Жанетт, разумеется, но не стесняясь тех, кто присутствовал в комнате отдыха. Аргументировал тем, что все женщины-футболистки склонны к гомосексуализму. В отличие, стало быть, от мужчин-футболистов, подумал Хуртиг, припомнив того, из элитного эшелона, который во всеуслышание объявил о своей гомосексуальности. Англичанина, который спустя несколько лет после этого повесился. Прямое следствие того, что он, футболист, был жалким гомиком.

Они въехали в район частных домов и начали спускаться к Фагерстранду.

– Притормози-ка, – сказала Жанетт. – Дом должен быть где-то здесь.

Хуртиг сбросил скорость, проехал вдоль длинной живой изгороди, окружавшей виллу, въехал на ведущую к гаражу подъездную дорожку и остановился.

В некоторых окнах огромной виллы горел свет, хотя его владелица по понятной причине не могла быть дома. Светились окна прихожей, а также кухни и одной из комнат на втором этаже.

Когда они шли к дому, Хуртиг через окно заметил кое-что, что они уже видели раньше.

Букет желтых цветов.

Гостиница “Шёфарт”

У мести привкус желчи. Можно чистить зубы сколько угодно – это не поможет, привкус никуда не денется. Он въелся в эмаль и десны.

Мадлен Сильверберг поселилась в гостинице “Шёфарт” в Сёдермальме и теперь стояла в ванной, приводя себя в порядок. Через несколько часов ей предстояло встретиться с женщиной, которая когда-то называла себя ее матерью, и Мадлен хотела быть как можно красивее. Она вынула из косметички карандаш и слегка подкрасилась.

Как и ненависть, месть провела тонкие ниточки морщин по ее красивому лицу, но если горечь проложила резкие складки в углах рта, то месть оставила свои метки возле глаз и на лбу. Мадлен знала, что ее считают красивой, но сама никогда так не думала. В собственных глазах она всегда была уродом. Заметная глубокая морщина между глаз, прямо над переносицей, становилась все глубже. Слишком долго она в тревоге хмурила лоб, а из-за кислого привкуса во рту на лицо ложилась злая гримаса.

Она так и не успела забыть о прошлом, и между той, какая она сейчас, и той, какой она когда-то была, лежала целая вселенная событий и обстоятельств. Ей представлялось, что другие версии ее существуют параллельно с ней, в других мирах.

Но именно этот мир был ее миром, и в нем она была убийцей, лишившей жизни семерых человек. Шестеро из них заслуживали смерти, но в седьмом случае речь шла о guilt by association[5]. Возможный преступник – таким его сформировали бы среда, в которой ему предстояло вырасти, и унаследованная кровь.

Мадлен застегнула молнию на косметичке, вышла из ванной в маленькую комнату и присела на кровать, на которой до нее уже сидели, спали, занимались любовью и, вероятно, ненавидели кого-то тысячи человек.

В изножье кровати лежала дорожная сумка – настолько новая, что у Мадлен еще не образовалось никакой связи с нею, но содержавшая все необходимое. Некоторое время назад Мадлен позвонила Шарлотте Сильверберг и сказала, что хочет встретиться с ней. Что им надо поговорить и что потом она оставит ее в покое.

Через несколько часов она будет сидеть напротив женщины, которая когда-то называла себя ее матерью. Они будут говорить о свиноферме возле Струэра и о том, что там происходило.

Вместе они вспомнят, как были в Дании, поговорят о событиях в загоне для поросят – как другие, нормальные люди рассказывают об отлично проведенном отпуске. Но не о прекрасных солнечных деньках, не о мелком песочке и уютных ресторанчиках они станут говорить. Они вспомнят мальчишек, которых накачивают наркотиками и стравливают друг с другом, мужчин, которые потеют, лежа на юных девочках, и женщин, которые, называя себя мамами, изнывают от похоти, глядя на все это.

Они будут говорить столько, сколько понадобится, и она, Мадлен, проиллюстрирует свой рассказ двадцатью поляроидными снимками, которые явят миру, чем занимались ее приемные родители.

Она покажет документ из копенгагенской больницы, из которого следует, что она родилась недоношенной, что ее забрали у биологической матери вместе с плацентой —ученое название детского места. А еще в этом документе написано, что она была в длину тридцать девять сантиметров, весила неполных два килограмма и что ее поместили в кувез с подозрением на желтуху. В детской поликлинике сочли, что она на месяц младше, чем по документам.

В дорожной сумке были и еще документы. Мадлен знала их наизусть. Один из них – из отделения детской и юношеской психиатрии в копенгагенской больнице.

Седьмая строка: “Девочка демонстрирует признаки депрессии”. Двумя строчками ниже: “Долгое время практикует самоповреждение”. Следующая страница: “Несколько раз обвинила своего отца в изнасиловании, но не производит впечатления заслуживающей доверия”.

После этого – пометка на полях, карандашом, от времени почти нечитаемая, но Мадлен знала, что там написано: “В первую очередь – свидетельство матери о том, что у девочки всегда было живое воображение, что подтверждается ее частыми и бессвязными разговорами о какой-то ферме в Ютландии. Повторяющиеся галлюцинации”.

В самом низу другой бумаги красовалась печать комитета социальной защиты – документ являл собой приложение к решению о “помещении в семейно-воспитательную группу (приемную семью)”.

Семейно-воспитательная группа, подумала она. Красиво сказано.

Мадлен закрыла сумку и задумалась: что будет потом, когда она выговорится и ее приемная мать поймет, на что она ее обрекла?

Месть – как пирожное: невозможно и съесть его, и оставить целым. Когда месть свершилась, надо идти дальше с суровым знанием о том, что тебе теперь придется создать новый смысл для бессмысленной в остальном жизни.

Но Мадлен знала, что будет делать. Она вернется в дом в Блароне, неподалеку от Сен-Жюльен-дю-Вердона в Провансе. К кошкам, к своей маленькой мастерской и спокойному одиночеству на краю благоухающего лавандового поля. Займется морщиной на лбу, станет ежедневно массировать ее с маслом, разовьет на лице мышцы, которыми улыбаются и смеются.

Когда все будет кончено, она прекратит ненавидеть и научится любить. Настанет время прощения, и после двадцати лет в темноте она увидит красоту всего живущего на земле.

Но сначала женщина, когда-то называвшая себя ее матерью, должна умереть.

Фагерстранд

Право полиции производить обыски четко закреплено в Конституции, в главе двадцать восемь. Если совершенное преступление карается тюремным заключением, полиция имеет право на проверку жилища подозреваемого. Жанетт сложила ордер с подписью фон Квиста и сунула его во внутренний карман. Хуртиг тем временем открыл незапертую дверь.

Навстречу им ударила волна тяжелого сладковатого запаха, и Хуртиг инстинктивно сделал шаг назад.

– Ну и вонь, – выдохнул он, скривившись от отвращения.

В доме было тихо, только жужжали мухи в отчаянной попытке выбраться наружу через закрытые окна.

– Подожди здесь, – сказала Жанетт и захлопнула дверь.

Вернувшись к машине, она достала из багажника пару белых защитных масок, две пары синих полиэтиленовых бахил и две пары латексных перчаток. После посещения склепа под церковью Святого Юханнеса она старалась всегда иметь при себе защитные маски. Просто на всякий случай.

Она вернулась, протянула Хуртигу маску, бахилы и перчатки и села на ступеньки. Вытянув ноги, ощутила, насколько устало тело. Вонь, сочившаяся из дома, висела в воздухе.

– Спасибо. – Хуртиг уселся рядом с ней и стал натягивать защитные перчатки на свои черные, кожаные. По мнению Жанетт – дорогие.

– Новые? – Она кивнула на перчатки и улыбнулась Хуртигу.

– Не знаю, – усмехнулся тот. – Наверняка да. Тот, от кого я их получил, одевается весьма изысканно.

Жанетт подумала, что он как будто смутился, словно ему неловко. Но прежде чем она успела спросить его об этом, он поднялся, отряхнул брюки и сделал попытку войти в дом.

Жанетт надела резиновые перчатки и последовала за ним.

В прихожей они не обнаружили ничего странного. Вешалка с плащами приглушенных тонов, зонтик, прислоненный к невысокой тумбочке, на которой лежали телефонный справочник и календарь. Белые стены, серый плиточный пол. Все это выглядело совершенно спокойно – но разливавшаяся в воздухе вонь говорила о том, что им предстоит увидеть нечто отвратительное.

Хуртиг шел первым. Оба тщательно соблюдали правило: ничего не трогать без необходимости. Жанетт старалась идти за Хуртигом след в след. Криминалисты такие обидчивые, а она не хочет, чтобы они обругали ее за неаккуратность.

Оказавшись наконец на кухне и увидев, что лежит на столе, Жанетт поняла: они пришли правильно. Даже притом, что лежащие на столе предметы никак не объясняют тошнотворного запаха.

Патологоанатомическое отделение

Иво Андрич стоял у патологоанатомического стола, заканчивая первое обследование этого дня. Молодого мужчину обнаружили в туалете на Гулльмарсплан, предполагаемая передозировка. Для Иво – рутина. В погоне за белым драконом сердце юноши разорвалось, и он умер от недостатка кислорода. Возле тела нашли вполне ожидаемые предметы: стеклянную трубочку и пакетик с белым порошком. Вероятнее всего – героин.

Может быть, метамфетамин, подумал Андрич, хотя он пока не так распространен, как более слабый амфетамин.

Андрич начал с внешнего осмотра обнаженного тела. Синие губы, признаки рвоты. На покрытых татуировкой руках – незалеченные воспаленные раны. Иво знал, что при передозировке людям кажется, что под кожу вползли насекомые, и они беспрерывно чешутся. Больше ничего примечательного не было. Хорошо развитое, мускулистое тело. Возможно, несколько лет назад парень был подающим надежды спортсменом. Иво подумал о своих двух дочках, которые играли в первой футбольной команде Прозора для девочек. Но это было еще до войны.

Обе девочки погибли во время рейда сербов в Илидже, пригороде Сараева, а с родителями Иво и его тремя братьями расправились дома, в поселке возле Прозора. Жизнь разлетелась вдребезги, и он сдался. Его тщеславные надежды на то, что он в одиночку сможет противостоять войне, оказались разрушенными в ту минуту, когда он похоронил своих дочерей.

Иво взялся за челюсть мертвеца и раскрыл ему рот. Почти все зубы оказались гнилыми. Из-за употребления героина резко сокращается выделение слюны, отчего возникает жажда, которую наркоман чаще всего пытается утолить сладкими газировками. Кока-кола, подумал Андрич, от которого не ускользнула ирония ситуации. Хотя рецепт изобретенной Доном Смитом Пембертоном сладкой коричневой газировки хранился в тайне, слухи, что напиток содержит наркотическое вещество, так и не утихли.

В последнюю очередь Андрич отметил татуировку на левой груди молодого человека. Поверх разорвавшегося сердца помещались зеленый и белый флаги, окруженные желтым венком из листьев, а также год – 2001.

Иво не собирался писать в отчете, что речь, возможно, идет о самоубийстве и что молодой человек сознательно принял слишком большую дозу наркотика. Правило, разумеется, было негласным, но начальство Андрича между строк намекало: отчет смотрится гораздо лучше, если вместо самоубийства в нем фигурирует смерть, ставшая следствием употребления наркотиков. Иво понимал, что все дело в статистике. Он записал результаты обследования, выписал свидетельство о смерти. Вся работа не заняла и часа.

Заперев умершего наркомана в морозильную камеру и вымывшись, Иво направился в комнату для персонала выпить чашечку кофе. До конца рабочего дня оставалась пара часов, а срочных дел у Иво не было. Отчет для Жанетт Чильберг – о двух сгоревших женщинах – был написан и отправлен.

Иво взял свою кружку, наполнил ее обжигающим кофе и сел поближе к окну. Рассеянно полистал одну из газет, всегда лежавших на столе. Сначала он читал только заголовки, а когда дошел до последней страницы с телепрограммой, вернулся к страничке с новостями культуры. Статья о возросшей враждебности по отношению к иностранцам не сказала ему ничего нового. Все те же старые избитые аргументы, построенные все на тех же унылых ошибочных представлениях об исламской угрозе. Иво стал читать дальше. Рецензия на книгу, по его мнению – интересную; он решил попросить жену взять ее в библиотеке. Надо почитать что-нибудь новое. Название привлекло его: “Никто мне не хозяин”. Красивый девиз.

На следующем развороте был двухполосный репортаж о жителях Русенгорда, которые хотели купить свои квартиры и образовать жилищный кооператив. Они сочли, что наймодатель не в состоянии обеспечить ремонт и арендная плата сильно завышена. Когда Иво рассматривал фотографии жителей, у него зазвонил телефон. Не отводя глаз от мутного изображения, он услышал голос Жанетт Чильберг:

– Привет. Как там у тебя?

– Все спокойно, – еле выдавил он.

– Я стою возле дома Ханны Эстлунд в Фагерстранде, и мне нужна твоя помощь. Криминалисты заедут за тобой, они будут у тебя с минуты на минуту.

Иво Андрич понимал, что она говорит, но его парализовала фотография в газете. Несколько человек, иные как будто шведы, а некоторые – явно иммигранты.

– Алло! Ты меня слушаешь?

Фотография была мутной, но Иво был уверен, что не ошибся.

– Да? – отозвался он, чувствуя, как все внутри переворачивается вверх дном.

Фагерстранд

На кухонном столе Ханны Эстлунд лежали четыре поляроидных снимка. Шагнув к столу, Жанетт взяла в руки один из них. Хуртиг заглядывал ей через плечо.

– Грюневальд, – заметил он.

Жанетт кивнула и посмотрела на фотографию, на искаженное смертельным страхом лицо Фредрики Грюневальд. Кровь стекала по белой блузе, в горло глубоко врезалась рояльная струна.

– Снято за несколько секунд до смерти, – констатировала Жанетт.

– Значит, одна из этих больных фотографировала, а вторая душила бродяжку? Так следует понимать?

– Да, думаю, так.

Хуртиг шагнул вперед и, потянувшись, взял другую фотографию.

– Директор Сильверберг, – сказал он, положил карточку на стол и взял еще одну.

– Дай-ка угадаю, – сказала Жанетт. – Регина Седер. Застрелена в шею.

– Велика вероятность, что так и есть.

Взяв последнюю поляроидную карточку, Жанетт протянула ее Хуртигу:

– Посмотри вот на это.

Хуртиг несколько секунд рассматривал снимок, потом сказал:

– Карл Лундстрём. Значит, они и его прикончили? – неуверенно продолжил он. – Значит, Лундстрём умер не от почечной недостаточности, как решил врач? Не из-за того, что ему долго кололи слишком большие дозы морфина?

– Его смерть так и выглядела, но они же подготовили раствор для его капельницы. Особо тщательно при вскрытии не смотрели, потому что смерть выглядела естественной, но мысль, что дело нечисто, мне в голову пришла уже тогда.

Жанетт отложила фотографию и присмотрелась, в каком порядке разложены снимки на столе.

Была там какая-то заноза, но Жанетт никак не могла понять, какая именно. Ее мысли прервал шум въезжавшей во двор машины.

Жанетт выглянула в окно кухни. Увидев, кто приехал, она вышла на крыльцо, навстречу Андричу с криминалистами. На улице Жанетт сняла маску и глубоко вдохнула свежий воздух. Что бы ни находилось там, в доме, пусть сначала туда войдут специалисты.

Открылась дверца, и из машины вылез Иво. Он огляделся, снял бейсболку и почесал голову. Заметив Жанетт, он расплылся в улыбке.

– Значит… – Он прищурился. – Что у нас сегодня?

– Мы пока знаем только, что в доме что-то есть и это что-то пахнет.

– В смысле пахнет умершим? – уточнил Иво. Его улыбка начала увядать.

– Как-то так, да.

– Вы с Хуртигом можете побыть здесь, на улице. – Иво сделал знак криминалистам. – Мы войдем, проверим.

Хуртиг снова уселся на ступеньках крыльца. Жанетт достала телефон из кармана куртки:

– Пойду в машину, позвоню Олунду. Я отправила их со Шварцем проверить Дюрера.

Хуртиг кивнул:

– Я позову, если тут что-нибудь найдется.

Жанетт спустилась к машине по гравийной дорожке. Когда Олунд ответил, она уже садилась на переднее сиденье.

– Привет, шеф, как там у вас?

– Пока не особо, но мы нашли фотографии, которые связывают Ханну Эстлунд с убийствами. Не исключено, что и Йессику Фриберг тоже. Скоро услышим, что скажет Иво. – У Жанетт заболели плечи. Она потянулась, чтобы расправить спину, и продолжила: – А у вас как? Есть что-нибудь интересное об адвокате Дюрере?

Олунд вздохнул:

– Датчане не рвутся помогать, к тому же история Дюрера уходит далеко в прошлое. Но мы старались изо всех сил.

– Ладно. Рассказывай.

– В пятнадцать лет Дюрер попал в Данию вместе с “Белыми автобусами”[6]. До этого он был в трудовом лагере в Дахау.

Вторая мировая? – подумала Жанетт. Иными словами – концлагерь. Она быстро посчитала возраст Дюрера.

– Значит, ему семьдесят восемь? И он не датчанин?

– Ну как, сколько-то датчан в Дахау было, в том числе родители Дюрера, но они не выжили в лагере.

Дахау, подумала Жанетт.

– Ты успел проверить имена заключенных?

– Да, но только по “Википедии”. – Олунд смущенно усмехнулся. – Там вроде было не так много евреев, скорее уклонисты и уголовники. И цыгане. Немецкие врачи проводили дикие эксперименты над заключенными. Не уверен, что ты захочешь о них услышать.

– Да уж, будь добр, избавь меня от этого. Что потом происходило с Дюрером?

– Согласно датской налоговой службе, он через равные промежутки времени декларировал доходы от разведения свиней, но дела как будто шли не особенно хорошо. В иные годы у него вообще не бывало доходов. Ферму в Струэре в Ютландии продали лет десять назад.

– Как он попал в Швецию?

– В конце семидесятых появился в Вуоллериме. Работал аудитором на лесопилке.

– То есть не адвокатом?

– Нет, и тут есть кое-что примечательное. Я не нашел никаких сведений о том, что у него есть хоть какое-то формальное образование. Ни отметок, ни экзаменов.

– И все те годы, что он вел адвокатскую практику, никто не проверил его, никто не поставил под вопрос его профессиональный статус?

– Нет, насколько мне удалось узнать.

Жанетт увидела, что Андрич, выйдя из дома, говорит что-то Хуртигу.

– Мне надо заканчивать, договорим потом. Молодец, Олунд.

Она сунула телефон в карман, вылезла из машины и подошла к ожидавшим ее мужчинам.

– Две дохлые собаки в подвале. Это они воняли.

Жанетт перевела дух. Патологоанатом как будто улыбался, и Жанетт подумала, что он, как и она, думает: как хорошо, что на этот раз речь не о людях.

– Животных освежевали, будто для того, чтобы разделать, – продолжал Андрич, – и мы сейчас делаем фотографии. У экспертов, которые проверяют жилище Йессики Фриберг, ничего интересного, докладывать не о чем, во всяком случае на первый взгляд ничего такого нет.

– Ладно. Возвращайся, когда поближе поглядите на жилище Фриберг, – сказала Жанетт. Хуртиг кивнул Иво и зашагал к автомобилю. – Что-нибудь еще?

– Нет. Или скорее… Есть кое-что, но оно к расследованию не относится. Ты знаешь кого-нибудь в Мальмё? Точнее говоря, в Русенгорде? Мне надо связаться кое с кем оттуда.

– Конечно, – несколько рассеянно произнесла Жанетт.

Ее мысли вернулись к поляроидным снимкам, лежащим в доме на кухонном столе. Записывая телефонный номер на клочке бумаги, она думала о фотографиях, о мотиве и внезапно поняла, где именно застряла. Жанетт протянула Иво листок бумаги с телефоном коллеги из Мальмё. Тот, лучась от радости, сказал спасибо.

Где-то сидит заноза, думала она, искренне не замечая радости Иво.

Сведенборгсгатан

София сидела у окна в маленьком пабе напротив восточного выхода из метро “Мариаторгет”. Она еще не оправилась после вчерашнего срыва и теперь, сидя над нетронутой тарелкой рагу, бездумно глядела на умирающие осенние каштаны.

Летом эта улица – одна из самых тенистых, но София видела перед собой только унылые скелеты деревьев. Ветки рисовались на фоне серого неба, как кровеносные сосуды в легких. На улице было по-зимнему холодно, из окна тянуло. Софии кусок не лез в горло. Скоро пойдет снег, думала она.

Вместо того чтобы есть, она листала желтую газетку, забытую кем-то на столе. Одна статья заинтересовала ее – речь в ней шла о молодой женщине, которую София одно время консультировала, но которая с прошлого лета не являлась на прием.

Псевдозвезда, модель, позирующая обнаженной, а ныне порноактриса Каролина Гланц.

Статья заставила Софию окончательно потерять аппетит. Фрёкен Гланц, по словам осведомленного источника, успела всего за несколько месяцев дважды увеличить грудь, выйти замуж за богатого американца и развестись с ним, сняться в десятке фильмов одного из гигантов порноиндустрии, а также написать обо всем этом книгу. Автобиографию. Будучи двадцати двух лет от роду.

София отложила газету и посидела еще десять минут, не прикасаясь к еде. Усталость и ощущение нереальности происходящего, нахлынувшие после нескольких ночей неспокойного сна (или ложных пробуждений?), как будто парализовали ее. София все же принялась ковырять рагу в неуклюжей попытке обрести немного энергии.

Ей принесли глазунью, хотя она просила сырое яйцо. Сырое, а не жареное. И все же получилось наоборот. Но что на самом деле она попросила? Может, она применила двойное отрицание?

София не помнила, что именно сказала официанту. Отодвинув тарелку, она поднялась и вышла на улицу.

Соберись, подумала она, открывая сумочку и проверяя, при ней ли бумажник. У тебя есть работа – вот и займись ею.

Когда она пересекала улицу, взгляд упал на человека, которого она узнала. Сутулая фигура в темном пальто и красной шапке на другой стороне улицы.

Вид женщины заставил Софию снова действовать рационально. Она постепенно вернулась в реальность, поплотнее запахнула плащ и поспешила к женщине.

– Аннет?

Фигура в темном, словно не слыша ее, брела дальше.

– Аннет? – повторила София громче. Женщина остановилась и обернулась. София осторожно сделала несколько шагов по направлению к ней, после чего попятилась, словно испугавшись. – Это я. София. Которая лечила Линнею.

Аннет Лундстрём не произнесла ни слова. Она стояла на месте, с пустым взглядом, и ветер завывал вокруг них. Лицо под красной шапкой было нездоровым, серо-бледным.

– Куда вы идете? – попыталась завязать беседу София.

На Аннет были только домашние тапочки – прямо на босые ноги. Под полами длинного пальто светились бледные тощие щиколотки. Она еле заметно пошевелила губами, но София не разобрала слов. С Аннет явно что-то случилось. Это была она – и не она. София осторожно приблизилась. Тронула женщину за руку.

– Аннет… Все в порядке?

Аннет наконец взглянула на нее.

– Я уезжаю. – проговорила она скрипучим голосом. – Назад, в Польсиркельн.

– Если хотите, я могу немного побыть с вами. – София взяла ее за локоть.

Аннет в крайне тяжелом состоянии. Возможно, это психоз.

– Я в Польсиркельн.

София взяла Аннет за руку – холодная как лед. Вероятно, женщина подверглась сильному переохлаждению.

– Вы слишком легко одеты, – сказала София. – Не хотите зайти ко мне ненадолго, выпить кофе?

Несколько неохотно Аннет Лундстрём дала проводить себя вдоль Сведенборгсгатан, за угол, на Санкт-Паульсгатан, и дальше, до самого кабинета Софии.

Сидевшая за стойкой Анн-Бритт изумленно посмотрела на них.

– Присаживайтесь. – София пододвинула Аннет стул. Когда женщина садилась, один рукав скользнул вверх, и София заметила у нее на запястье пластиковый браслет. Белый больничный браслет с пометкой “Психиатрическое отделение, Сёдра, Стокгольм”.

Естественно, подумала София. Ее куда-то поместили, и она сбежала.

Она попросила Аннетт подождать минутку, вышла к Анн-Бритт и тихо распорядилась приготовить кофе и пару стаканов минеральной воды.

– Аннет Луднстрём поместили куда-то в психиатрическое отделение Южной больницы. Позвоните, спросите. Начните с больничных округов Гамла Стан и Сёдермальм.


Через пять минут Аннет начала оттаивать. На лицо понемногу возвращались краски, но оно все еще было вялым и ничего не выражало. Она дрожащими руками поднесла чашку с кофе ко рту, и София заметила, что кончики пальцев у нее сплошь изранены.

– Что я здесь делаю? – Аннет с удивлением осмотрелась. Взгляд блуждал, и было ясно, что она не узнает кабинета Софии.

Аннет поставила чашку, поднесла руку ко рту и принялась грызть корку крови на указательном пальце. София подалась к ней через стол:

– Мы просто немного согреемся. Но вы говорили, что собираетесь в Польсиркельн. Зачем?

– Поеду к Карлу, Вигго и другим, – не колеблясь ответила Аннет.

Она оторвала лоскуток кожи от пальца, покатала и сунула в рот.

Карл и Вигго? София поразмыслила.

– И Линнея?

Лицо Аннет немного изменилось. Она закрыла глаза и слабо улыбнулась уголком рта:

– Линнея дома.

– Дома? В Эдсвикене?

Аннет продолжала улыбаться, покусывая палец.

– Нет. – Улыбка расползлась по ее лицу. – Линнея дома у Господа.

София забеспокоилась, хотя слова Аннет можно было истолковать как угодно, учитывая ее состояние.

– Линнея у Господа? Что вы имеете в виду?

Аннет открыла глаза и широко улыбнулась. Взгляд оставался отсутствующим и в сочетании с улыбкой сделал ее лицо портретом состояния, хорошо знакомого Софии.

Психоз. Так выглядит человек, который перестал быть собой.

– Сначала мне надо в Польсиркельн… – пробор мотала Аннет. – К Карлу и Вигго, потом я тоже отправлюсь домой, к Господу и к Линнее. Все будет так хорошо… Вигго дал мне денег, так что Линнее больше не надо ходить к психологу. И она смогла отправиться домой, к Господу.

София попыталась собраться с мыслями. Несколько дней назад Анн-Бритт сообщила ей, что Аннет Лундстрём, снова получив право опеки над дочерью, прервала терапевтические сеансы, которые София проводила с девочкой.

– Вигго Дюрер дал вам деньги?

– Да… Какой он добрый, правда? – Аннет смотрела на Софию блестящими глазами. – Я получила деньги от Вигго и его юриста, много денег, а еще перед этим пришли деньги – наследство после Карла, и дом тоже принесет деньги… С деньгами я могу поехать в Польсиркельн и построить храм, где мы сможем подготовиться к предстоящему чуду.

Их прервал звонок. Звонил внутренний телефон. София извинилась и сняла трубку.

– Ее положили в больницу Катаринахюсет в Русенлунде, – доложила Анн-Бритт. – За ней приедут через пятнадцать минут.

“Я так и думала", – отметила про себя София, а вслух сказала:

– Спасибо.

Она положила трубку, пожалев, что не попросила Анн-Бритт подождать и не связываться с отделением психиатрии сразу. Катаринахюсет почти за углом, и километра нет, а София с удовольствием побеседовала бы с Аннет подольше.

Сейчас у нее оставалось всего пятнадцать минут, и надо было использовать их с максимальной пользой.

– Сигтуна и Дания, – произнесла Аннет в воздух – вероятно, она ушла в себя. – Любого члена Sihtunum всегда радушно примут в Польсиркельне. Это одно из главных правил.

– Вы сказали – Польсиркельн, Sihtunum и Дания? О каких главных правилах вы говорите?

Аннет Лундстрём улыбнулась, склонив голову и рассматривая сочащиеся кровью пальцы.

– Слова, которые были в начале всего, – ответила она. – Подсказки пифии.

Прошлое

И ягоды выращу деткам, они будут их собирать.

Я дам им смешные проделки, ведь детки любят играть.

Устрою цветные лужайки, где бегают детки, резвы,

И детки наполнятся летом, а ножки их полны весны[7].

Пария.

Она нашла это слово в энциклопедии и до сих пор помнила его значение.

Отверженный, презираемый человек.

Здесь вся семья Лундстрёмов – парии, никто в поселке не разговаривает с ними.

Эти игры другим не нравятся. И только из-за того, что другие не понимают их. Они не умеют петь псалмы Ламмета и никогда не слыхали о Словах, которые были в начале всего.

Почти год назад, когда ей только-только исполнилось двенадцать, ее обручили с Крлом – и это тоже в их глазах было отвратительно. Карлу скоро девятнадцать, он ее двоюродный брат.

Она любит Карла, и у них будет ребенок, плод любви, как только она станет достаточно взрослой.

Этого другие тоже не понимают.

А теперь все зашло так далеко, что приходится уезжать отсюда.

Какая удача, что Вигго, который работает аудитором на лесопилке в Вуоллериме, помог им все устроить и она уже осенью пойдет в школу в Сигтуне. Там друзья, люди, которые как они и которые все понимают.

Вигго сейчас здесь. Она слышит его тяжелые шаги, когда он входит в прихожую, и спускается встретить его. Ее отец и дядя приветствуют его приглушенными голосами.

Она знает: если бы не Вигго, они были бы никем.

Это он указал им путь, благодаря ему они понимают, как устроен мир. И именно он поможет им сейчас, когда остальные, все соседи до единого, обернулись против них.

У Вигго сосредоточенный вид. Увидев ее, он молча кивает. С собой у него большой бумажный пакет, и она знает: там подарки для нее. У него всегда с собой поразительные вещи, особенно когда он возвращается из поездки. Как теперь, когда он был на ферме в Дании все праздники, а за неделю до этого – даже в Советском Союзе. И при этом успел устроить все здесь, дома.

Он улыбается ей, и она уходит к себе.

Если они быстро закончат разговор, он поднимется к ней, отдаст подарки, а потом они продолжат подготовку к ее скорой свадьбе с Карлом.

Она хочет быть хорошей матерью своему ребенку и хорошей женой своему мужу, а значит, должна много упражняться.

Мыльный дворец

– Каждое утро я просыпаюсь и думаю, что все как всегда, – сказала Аннет Лундстрём. – Может, секунд пятнадцать. Потом вспоминаю, что Линнеи больше нет. Как бы я хотела растянуть те короткие секунды, когда кажется, что ничего не изменилось.

“Линнея умерла?” – подумала София.

Даже при психозе случаются короткие моменты возвращения в реальность. София поняла, что сейчас как раз такой момент, и, чтобы сохранить контакт, быстро задала новый вопрос:

– Что случилось, Аннет?

– Моя любимая дочь у Господа. Так было предопределено, – улыбнулась женщина.

София поняла, что тут она дальше пока не продвинется. Подробности придется узнавать у руководства Катаринахюсет. Поэтому она задала другой вопрос:

– В каких отношениях была Линнея с Вигго Дюрером?

От застывшей улыбки Аннет Софии стало не по себе.

– Отношения? Ах, не знаю… Линнее он нравился. Когда она была маленькая, они много играли.

– Она рассказывала мне, что Вигго Дюрер пытался изнасиловать ее.

Лицо Аннет помрачнело, она снова принялась покусывать пальцы.

– Невозможно, – упрямо сказала она. – Вигго такой чинный. Всегда застегнут на все пуговицы, пристойно одет. Для него очень важно было никого не рассердить.

– Никого не рассердить? В каком смысле?

Аннет глубоко вздохнула и опустила голову. Отсутствующий взгляд уперся в столешницу. Аннет тихо заговорила, и София сразу поняла, что она что-то цитирует.

– Перед домом теней пройдешь ты, смиренный духом и телом. Люди не поймут тебя и станут желать тебе дурного, злословить о тебе, а после заточат в темницу.

София догадалась, откуда эта цитата.

– “Подсказки пифии”? – спросила она, но Аннет не ответила. София искоса посмотрела на часы. Санитары из психиатрии будут здесь с минуты на минуту. София продолжила: – Вы упомянули дом теней. Карл тоже о нем говорил. Он описывал его как нечто вроде пристанища для таких, как он.

Молчание. Аннет нужны были вопросы, а не утверждения. Поэтому София спросила:

– Что такое дом теней?

Вопрос оказался правильным. Аннет подняла глаза.

– Дом теней есть земля изначальная, – сказала она, – где человек пребудет возле Господа. Это земля детей. Но она может принадлежать и взрослым, которые приняли жизнь людей из правремен. Мужчинам, женщинам и детям, что живут, взявшись за руки. В этом доме мы все дети.

София передернулась. Земля детей, созданная взрослыми для своих нужд.

Она начала подозревать, что психотическое поведение Аннет Лундстрём толкает ее к правде, которая тянет, пожалуй, даже на признание. Речи Аннет выглядели логичными для человека, знакомого с темой. Психоз заставил ее быть откровенной.

– Вы говорите о каком-то физическом месте или о психическом состоянии?

– Дом теней – там, где истинно верующие, где избранные чада человеческие. На священной земле, в прекрасной Ютландии и в полярных лесах.

София задумалась. Снова Дания и полярный круг.

– Вы бывали в этих местах?

– Много раз. – Аннет подозрительно посмотрела на Софию. – Это что, допрос? Вы ведь не из полиции?

София призналась себе, что действительно ведет себя как полицейский. Наверное, она слишком много общается с Жанетт.

– Нет, что вы. Я просто хочу знать побольше о… – она замялась, подыскивая верное слово, – о вашей реальности, – закончила она, но тут же пожалела о сказанном и попыталась улыбнуться. – Кто те, кого вы назвали истинно верующими? – продолжила она легким тоном, словно чтобы снизить значительность сказанного.

Это сработало – Аннет Лундстрём снова просияла.

– Карл и Вигго, – начала она. – И Пео, конечно. Они с Вигго занимались практической стороной. Следили, чтобы детям было хорошо, чтобы у детей было все, что они хотят. Покупали им одежду, игрушки. Заботились, чтобы все шло как надо. Коротко говоря, чтобы слова пифии стали явью.

– А какова была ваша роль? И роль детей?

– Я… мы, женщины, были не так уж важны. Но дети – дети входили в круг посвященных. Линнея, Мадлен и, разумеется, все приемные дети.

– Приемные дети?

Каждое произнесенное Аннет слово вызывало у Софии желание задать очередной вопрос. Аннет ответила легко, и София могла только заключить, что, когда Аннет говорит не раздумывая, она говорит правду.

– Да. Мы звали их приемными детьми Вигго. Он помогал им попасть в Швецию из ужасных условий за границей, и они жили на ферме, пока он искал им новые семьи. Иногда они оставались там всего несколько дней, а иногда – несколько месяцев. Мы воспитывали их по заветам пифии…

Аннет дернулась от звонка внутреннего телефона. София поняла, что приехали санитары из Катаринахюсет. Она попросила Анн-Бритт сказать гостям, чтобы подождали пару минут.

Последний вопрос.

– Кого еще держали на ферме? Вы дали понять, что женщин было несколько.

Улыбка Аннет ничего не выражала. Женщина казалась мертвой, пустой, полой, как дуплистое дерево.

– Все были из Сигтуны, – радостно сказала она. – Конечно, иные то появлялись, то исчезали. Еще – несколько мужчин. И их шведские дети.

Все из Сигтуны?

София поняла, что это надо рассказать Жанетт, и решила позвонить ей как можно скорее. Может, она сможет побольше узнать о прошлом семейства Лундстрём. А заодно и Вигго Дюрера.

– Аннет… – Пора было заканчивать. – Это из Катаринахюсет, за вами.

В дверь постучали.

Передача Аннет с рук на руки совершилась без драм, и пять минут спустя София уже сидела в своем кабинете одна, постукивая ручкой по краю стола.

Психоз, думала она. Психоз как сыворотка правды.

Чрезвычайно необычно, если не сказать – неправдоподобно.

София встала из-за стола, подошла к окну, отвела занавеску.

Слишком мало известно обо всем этом, думала она, глядя на оживленную улицу внизу.

Психоз – это галлюцинации, бред, паранойя.

А не правда.

Она только что узнала от санитаров из Русенлунда, что Линнея Лундстрём повесилась дома, пока Аннет смотрела телевизор в гостиной.

Линнея как будто только что ушла отсюда. София видела ее перед собой, сидящую на стуле по ту сторону стола. Юную девушку, которая хотела рассказывать, хотела чувствовать себя хорошо. Они далеко продвинулись в своих беседах, и София глубоко горевала о том, что произошло. И – вина. Если были какие-то тревожные знаки, говорившие о предрасположенности Линнеи к самоубийству, то София их просмотрела.

Она выглянула в окно. Двое санитаров вели Аннет к машине, припаркованной на другой стороне улицы. Тощая скорченная фигурка казалась такой слабой, что ветер и дождь могли бы унести ее.

Хрупкий серый силуэт улетает, как дым.

Жизнь, изорванная в лоскутья.

Улица Гласбруксгренд

Сидя за рулем и дожидаясь, когда Жанетт закончит разговор с Иво Андричем, Хуртиг достал телефон. Прежде чем Жанетт открыла дверцу машины, он успел написать короткое сообщение: “Увидимся сегодня вечером? Ты отправил картины?”

Он завел машину и опустил окошко, чтобы впустить немного свежего воздуха. Жанетт плюхнулась на пассажирское место и улыбнулась Хуртигу.

Хорошее настроение Андрича явно передалось ей – она дружелюбно похлопала Хуртига по ноге.

– Куда дальше? – спросил он.

– Дальше лучше всего поехать к Шарлотте Сильверберг и рассказать, что нам известно. Ее мужа убили, вероятнее всего, эти женщины, и она имеет право узнать все до того, как прочитает об этом в газетах.

Хуртиг проехал мимо ограждающей ленты, через открытые ворота и вывел машину на улицу.

– Остается только адвокат Дюрер, – заметил он. – С ним что делаем?

– С ним придется подождать. Он, кажется, куда-то пропал. Олунд ищет адрес.

Хуртиг хмыкнул и медленно повел машину по району частных домов. Оба в молчании ехали мимо Сёдра Энгбю и Бруммаплан. Когда проезжали Альвик, а справа от моста Транебергсбрун покачивались лодки, запищал телефон.

Хуртиг бросил взгляд на дисплей. “Да”, – гласил короткий ответ на сообщение, которое он недавно отправил. Хуртиг повернулся к Жанетт:

– Ты любишь яхты?

– Не особенно. Оке не любит воду – плавать не умеет. Так что вопрос о яхте у нас не стоял. А я сама из тех, кто предпочитает дачку в лесу.

– В смысле предпочитаешь надежность?

– Да, в этом роде. – Жанетт вздохнула. – Черт, какая я скучная.

Голые мачты парусников казались белыми штрихами в темноте под мостом. Там и сям подскакивали на волнах катера.

Может, все-таки куплю себе катерок, подумал Хуртиг.

Он видел, что мысли Жанетт где-то далеко – так же, как когда они сегодня ехали в Фагерстранд. Ему стало интересно, что делается у нее в голове.

– Биллинг и фон Квист, конечно, будут довольны, что дело раскрыто, – сказала наконец Жанетт. – А я – нет. Знаешь почему?

– Нет, я бы не сказал, что знаю. – Хуртига удивил ее вопрос.

– Я вовсе не фанат надежности. – Жанетт подчеркнула голосом каждое слово. – Если подумать… Все в этом деле слишком надежно, все так легко решается! Меня это грызло еще на кухне Эстлунд. Но тогда трудно было понять, что именно. Сначала мы нашли дома у убитой Регины Седер фотографию, на которой ее утонувший сын. Отчетливо видно, что у женщины, которая убила мальчика, не хватает безымянного пальца на правой руке, но лица этой женщины не видно. Дома у Ханны Эстлунд мы нашли целую подборку фотографий, аккуратно разложенных перед нашими глазами. На всех фотографиях – только жертвы. Но если нам хотели показать, что некто совершил ряд преступлений, почему было просто не показать, как это происходило? Как Ханна или Йессика красят квартиру Пео Сильверберга его кровью, да вообще что угодно?

Хуртиг не очень понял, что хотела сказать Жанетт.

– Но ведь Беатрис Седер указала, что на фотографии из бассейна – Ханна Эстлунд.

– Да-да. – У Жанетт был раздраженный голос. – Беатрис сказала, что на фотографии Ханна Эстлунд, потому что у нее не хватает безымянного пальца, но это и все. Почему Ханна скрыла свое лицо? И есть еще один неудобный момент. Зачем они убили своих собак таким отвратительным образом?

Очко в пользу Жанетт, подумал Хуртиг. Но он все еще колебался.

– Значит, по-твоему, это мог быть кто-то другой? Человек, который организовал все дело? С фотографиями и прочим?

Жанетт помотала головой.

– Не знаю… – Она серьезно взглянула на него. – Может, это кажется притянутым за уши, но я все-таки думаю, что нам стоит присмотреться к Мадлен Сильверберг. Я попросила Олунда проверить городские гостиницы. Так или иначе, у Мадлен была причина убить отца.

– Мадлен? – Хуртиг не поспевал за ее мыслью. – Рассчитываешь, что просто повезет?

– Может быть.

Пока они ехали по Эссингеледен и дальше, к Линдхагенсплан, Жанетт вынула телефон и попросила Олунда подготовить список постояльцев самых больших городских гостиниц, потом замолчала и, взяв ручку, сделала несколько пометок, после чего нажала “отбой”. Разговор занял меньше минуты.

– Олунд сказал, что у Дюрера в Стокгольме два объекта недвижимости. Квартира на Библиотексгатан и дом в Норра-Юргорден. Думаю, после разговора с Шарлоттой надо проверить оба адреса. – Она заглянула в бумажку. – Хундудден. Ты знаешь, где это?

Вечно эти яхты, подумал Хуртиг.

– Да, там небольшая верфь. Кажется, для избранных. Туда допускаются только члены КПО и Шведского королевского крейсерского клуба.

– КПО?

– Королевское парусное общество.

Они проехали мимо гостиницы “Шёфарт”, поднялись к Черхувсплан, свернули на Гласбруксгренд и нашли свободное место на парковке перед домом Сильвербергов.

В тот момент, когда они вылезали из машины, открылась дверь и из дома вышла Шарлотта Сильверберг с чемоданчиком в руке.

Хуртиг с Жанетт подошли к ней. Хуртиг подумал: как странно, она не выглядит удивленной. Как будто ждала их.

Весь облик Шарлотты прямо-таки сочился враждебностью.

– Уезжаете? – Жанетт показала на чемодан.

– Просто круиз по Аландским островам, ничего особенного, – пояснила Шарлотта с фальшивой улыбкой. – Мне надо уехать куда-нибудь, развеяться. Писательскии тур – немного вина и послушать, как какой-нибудь выдающийся автор рассказывает о своем творчестве. Будет интересно. Сегодня вечером это Бьёрн Ранелид. Один из моих любимых писателей.

По-прежнему заносчива и высокомерна, подумал Хуртиг. Даже гибель мужа ее не изменила. Вот как устроены подобные люди?

– Мы насчет Пера-Улы, – сказала Жанетт. – Может, лучше обсуждать это не на улице, а зайти к вам? – И она кивнула на входную дверь.

– Здесь, на улице, вполне удобно. – Шарлотта поджала губы и поставила чемодан на тротуар. – В доме слишком много смертей, реальных и теоретических. Так чего вы хотите?

Жанетт рассказала о находках, сделанных в доме Ханны Эстлунд.

Женщина слушала молча, сосредоточенно, не задавая вопросов. Стоило Жанетт закончить, как последовала реакция:

– Ну что ж, прекрасно! Значит, виновные известны.

Хуртига передернуло от этой ледяной констатации.

По виду Жанетт он понял, что тон и слова Шарлотты задели и ее тоже.

– Не то чтобы я хорошо разбиралась в работе полицейских, – продолжала Шарлотта, в упор глядя на Хуртига несколько дольше, чем надо, а потом переводя взгляд на Жанетт, – но как по мне, то вам почти неправдоподобно повезло, что дело разрешилось так быстро. Или я ошибаюсь?

Хуртиг увидел, что Жанетт закипает от злости: ее челюсти судорожно сжались, и он понял, что она считает до десяти.

Шарлотта злорадно улыбнулась.

– А мне повезло, что Ханна и Йессика покончили с собой, – надменно сказала она, – иначе они попытались бы убить и меня тоже. Может быть, они явились сюда не за Пео, а за мной?

Теперь и Хуртиг ощутил, как в нем вскипает гнев.

– Оставьте свою теорию при себе, – начал он. – Даже если у вас есть хоть какие-то основания так думать, то лично мне совершенно невдомек, зачем вы им. Что они могли иметь против такого прекрасного человека, как вы?

Жанетт строго взглянула на него, и он понял, что перегнул палку.

У Шарлотты сверкнули глаза:

– Ваш сарказм неуместен. И Ханна, и Йессика были чокнутыми уже в подростковом возрасте. И, полагаю, когда они решили уйти в затворничество и стали неразлучны, их безумие расцвело пышным цветом.

Хуртигу стало ясно, что говорить больше не о чем. Во всяком случае, сейчас. Может быть, позже у них найдется причина задать дополнительные вопросы, но так как убийцы мертвы, расследование закрыли. Хотя у Жанетт, похоже, есть кое-какие сомнения, подумал он, припоминая, что она говорила в машине насчет подброшенных улик и дочери Шарлотты, Мадлен.

Может, у нее есть веские причины сомневаться?

– Благодарим за терпение, – завершила разговор Жанетт. Она теперь выглядела чуточку спокойнее. – Мы приедем еще раз, когда расследование будет закончено.

Шарлотта кивнула и подняла чемодан.

– Да, к тому же вон мое такси, так что хорошо бы закончить нашу болтовню. – Она махнула рукой, и машина остановилась, въехав на тротуар.

Хуртиг открыл заднюю дверцу. Когда женщина усаживалась, он не смог удержаться.

– Передавайте привет Бьёрну, – сказал он и захлопнул дверцу.

Они с Жанетт видели Шарлотту Сильверберг в последний раз. Через полдня ей предстояло бороться за жизнь в волнах Аландского моря, в девятиградусной воде.

Сканстулль

Софии предстояло вернуться в свои лабиринты.

После встречи с Аннет Лундстрём она немного посидела у себя в кабинете, не в состоянии чем-либо заняться. Затем взяла телефон, чтобы позвонить Жанетт, но передумала и положила трубку. Линнея умерла, подумала она. Нахлынуло чувство безнадежности, и София решила освободить остаток дня от дел.

Она переоделась в короткое черное платье. Надела длинное серое пальто и туфли на высоких каблуках, слишком тесные, от которых у нее были мозоли. Подкрасившись, она молча, кивком попрощалась с секретаршей и вышла на Сведенборгсгатан.

В каштановой аллее она снова увидела ту старуху. Почти на том же месте, где несколько часов назад встретила Аннет Лундстрём. В двадцати метрах перед собой. Тугой узел волос, покачивающаяся походка. София заспешила по дорожке, стараясь не бежать и не упустить спину женщины из виду. Старуха сутулилась, словно несла что-то тяжелое. Может быть, поэтому она вскоре замедлила шаги, а потом остановилась, чтобы расправить спину.

С сильно бьющимся сердцем София подходила все ближе, словно выжидая. Она понимала, что испытывает страх, но чего именно она боится?

Женщина что-то искала в сумочке – и тут она обернулась.

София увидела не то, что ожидала увидеть. Перед ней было совершенно незнакомое лицо. Некрасивое и отталкивающее. Женщина была беззубой и выглядела потасканной.

София ошиблась.

Испытывая неприятное чувство, она отвела взгляд, снова ускорила шаг и прошла мимо старухи, которая продолжала рыться в сумочке.

София спустилась по Сведенборгсгатан до Магнус-Ладулосгатан, повернула направо, потом налево и еще раз налево.

Уже во сне она свернула на Рингвэген по направлению к отелю “Кларион” в Сканстулле. “Черти драные”, – сосредоточенно бормотала она. Стук ее каблуков приглушала дымка сна, и он становился все тише.

Вскоре Лунатик уже не слышал машин, проезжавших мимо Софии, не видел людей.

София кивнула швейцару у дверей отеля и вошла. Бар располагался в самом конце холла. Она присела за столик и стала ждать.

Иди домой, думала она. София Цеттерлунд ушла домой. Нет, она зашла в ИКА на Фолькунгагатан, купить кое-чего, а потом пойдет домой и приготовит ужин.

Иди домой и поужинай в одиночестве.

Когда подошел официант, она заказала бокал красного. Одно из лучших вин.

Виктория Бергман поднесла бокал ко рту.

Иди домой.

Лунатик куда-то делся, и она огляделась.

Вечер еще не наступил, и посетителей было легко пересчитать. Двое мужчин, кажется, не знакомых друг с другом, сидели в баре спиной к ней, занятые своим пивом. Еще один мужчина, сидевший за пару столиков от нее, с головой ушел в экономический журнал.

Виктория Бергман ждала. Она никуда не торопилась.

Один из мужчин обернулся и посмотрел сквозь стеклянную стену, выходившую на мост Сканстулльбрун. Она рассмотрела его. Жирное лоснящееся лицо.

Она поймала его взгляд почти сразу, но действовать пока было рано. Надо набраться терпения, заставить его подождать. Тогда ощущения будут сильнее. Она хотела заставить их взорваться. Увидеть их распластанными на спине, обессиленными, беззащитными.

Однако нельзя, чтобы он оказался слишком пьяным, а она быстро поняла, что мужчина – отнюдь не трезвенник. Его лицо блестело от пота в свете, льющемся с полок позади барной стойки, к тому же он расстегнул рубашку и ослабил галстук – шея распухла от алкоголя.

Она потеряла интерес к нему и отвернулась.

Через пять минут бокал опустел, и она незаметно попросила наполнить его снова. Пока официант обслуживал ее, шум в помещении усилился. Компания мужчин в темных костюмах опустилась на диванчик слева от нее – наверное, перерыв в совещании. Она бросила торопливый взгляд в их сторону: тринадцать мужчин в дорогих костюмах и женщина в платье от Версаче.

Она закрыла глаза, прислушалась к их громкому разговору.

Через несколько минут она смогла заключить, что двенадцать костюмов – немцы, скорее всего из Северной Германии. Может быть, Гамбург, предположила она. Платье оказалось шведкой, чей скачущий неполноценный немецкий был родом из Гётеборга. Последний из костюмов пока не произнес ни слова. Она открыла глаза, заинтересовавшись им.

Он сидел на диване ближе всех к ней. Самый молодой. Он как будто застенчиво улыбнулся ей – явно из тех, кого коллеги поощрительно хлопают по спине, когда он собирается скрыться у себя в номере в обществе дамы. Лет двадцать пять – тридцать, не особо смазливый. Но смазливые не так уж хороши в постели – обычно они воображают, что при такой-то внешности стараться не обязательно. Хотя на самом деле не важно было, насколько они хороши, – не сексом она наслаждалась.

Его интерес она вызвала довольно быстро.

Меньше чем за пять минут она переманила его за свой столик, подозвала официанта, и тринадцатый костюм расслабился.

Он заказал темное пиво и стакан воды, а она – третий бокал красного вина.

– Ich bezahle die nächste[8]. – Следующую порцию для обоих она взяла на себя. Она же не какая-нибудь девица из эскорта.

Стеснительность улетучилась, костюм расслабленно улыбался, рассказывая о своей работе и конференции в Стокгольме, о том, как важны связи в их отрасли, и, разумеется, намекнул, как много он зарабатывает. У человеческих самцов нет яркого оперения, чтобы приманивать самок. Приходится хвастаться деньгами.

Деньги были видны в костюме, рубашке и галстуке, ощущались в запахе его туалетной воды, сверкали в ботинках и булавке для галстука. Однако ему необходимо было упомянуть, что у него дорогая машина в гараже и толстый портфель акций. Не рассказал он только, что дома, в предместьях Гамбурга, у него жена и дети, хотя вычислить это было не так уж трудно – он носил обручальное кольцо и, открывая бумажник, случайно показал фотографии двух маленьких девочек.

Этот сойдет, подумала она.

Она никогда ни от кого не принимала плату, хотя многие ждали от нее этого. Не в деньгах было дело. Она только хотела подобраться к ним поближе. На короткий миг она могла стать их женами, дочерьми, любовницами. Всеми сразу. А потом они исчезали из ее жизни.

Самым прекрасным была пустота после.

Виктория Бергман положила руку мужчине на бедро и что-то зашептала ему на ухо. Он кивнул с видом неуверенным и предвкушающим одновременно. Ее позабавило двусмысленное выражение его лица. Она начала было объяснять, что беспокоиться совершенно не о чем, как вдруг почувствовала у себя на плече чью-то руку.

– София?

Она дернулась, тело налилось необъяснимой тяжестью, но она не обернулась.

Взгляд все еще был на лице молодого человека, которое вдруг сделалось размытым.

Черты лица поплыли, все закружилось, и в какое-то мгновение мир словно сделал оборот вокруг своей оси.

Пробуждение пришло мгновенно. Подняв глаза, она увидела рядом с собой какой-то незнакомый костюм. Обнаружив, что ее рука лежит у него на бедре, она отшатнулась.

– Простите, я…

– София Цеттерлунд? – повторил голос у нее над головой.

Она узнала этот голос, но все же безмерно удивилась, осознав, что он принадлежит одному из ее прежних клиентов.

Хундудден

После короткого визита в Эстермальм, в пятикомнатную квартиру на Библиотексгатан, которой располагал адвокат Вигго Дюрер, Хуртиг и Жанетт могли констатировать: в квартире, похоже, долго никто не жил. Согласно латунной табличке на двери, квартира принадлежала предприятию Дюрера, которое, если верить реестру недвижимости, последние два года бездействовало. Из окна на лестничной клетке дома напротив им открылся отличный вид на квартиру, и судя по тому, что они увидели, в ней не было ни единого предмета мебели.

Когда они проезжали Морской исторический музей, направляясь к жилищу Дюрера в Норра-Юргорден, у Жанетт появилось предчувствие, что и там они столкнутся с чем-то подобным, то есть с ничем.

По Юргордсбруннвэген, потом мимо телебашни Какнэсторнет и дальше, к Хундуддену. Лес стал чаще, строения попадались реже. Хуртиг завел разговор о том, что если ехать дальше на восток, в сторону мыса, то приедешь к кафе “Крутхюсет” возле Лилла-Вэртан, в район яхт-клубов.

Вскоре вокруг сгустились тени, стало холодно, и Жанетт попросила Хуртига включить обогрев. Они словно ехали через туннель из черных ветвей, и Жанетт поражалась тому, что такие пустынные места все еще существуют совсем рядом с городом. Она покачивалась в медитативном спокойствии, из которого ее вырвал телефонный звонок. Звонил Олунд.

– Я проверил гостиницы в Стокгольме и окрестностях.

– И?..

– Итого в городе семь постояльцев по имени Мадлен, но ни одной Мадлен Сильверберг. Я их все-таки проверил, для надежности. Если у нее фальшивые документы, то, значит, она предпочитает скрывать свое имя. С точки зрения статистики – обычное дело. Или она может быть замужем. Мы же ничего о ней не знаем.

С этим Жанетт была согласна.

– Хорошая мысль. Нашел что-нибудь интересное?

– Не знаю. Шесть женщин определенно можно вычеркнуть, я связался с ними со всеми, а вот седьмая исчезла. Ее зовут Мадлен Дюшан, и вписывалась она по французским водительским правам.

Жанетт вздрогнула. Французские водительские права?

– Она выписалась сегодня из гостиницы “Шёфарт” в Слюссене.

– О’кей. – Жанетт немного успокоилась. Даже если Мадлен жила в Южной Франции все последние годы, она, согласно их сведениям, все еще гражданка Дании. – Поезжай в гостиницу и поговори с персоналом. Узнай все, что можно, все может оказаться важным, но первым делом попытайся добыть приметы.

Они попрощались. Хуртиг вопросительно посмотрел на Жанетт:

– По-твоему, это все еще расчет на случайное везение?

– Не знаю, – ответила она. – Я просто не хочу ничего упустить.

Хуртиг кивнул, сбавляя скорость на очередном повороте.

– Почти приехали, – объявил он, сворачивая налево, на узкую гравийную дорожку.

Дорога вилась между деревьями, поднимаясь по склону, и кое-где была такой узкой, что, если бы навстречу кто-то шел или ехал, пришлось бы сдать назад. Жанетт заметила вдали, на фоне вечернего неба, силуэт дома и констатировала, что во владениях не заметно даже признака света. Их окружал глухой мрак.

После очередного поворота Хуртиг еще уменьшил скорость, и стало видно, что дом окружают высокие кусты сирени – вероятно, очень красивые весной и летом, но сейчас, поздней осенью, в свете автомобильных фар они выглядели жалкими, густо торчащими из земли тощими прутьями.

Хуртиг остановил машину перед большой железной калиткой, за которой начиналась подъездная дорожка, и заглушил мотор.

– Выглядит как надежная защита от посторонних глаз, – заметил Хуртиг.

Жанетт согласно кивнула, шаря в бардачке в поисках фонарика. Вокруг был густой хвойный лес, который словно смыкался вокруг усадьбы.

Они вышли из машины и остановились перед железными воротами в два с половиной метра высотой.

– Сможешь залезть? – вздохнул Хуртиг. – Или будем продираться сквозь кусты?

– Давай попробуем позвонить, – предложила Жанетт, указывая на кнопку домофона.

Только трижды позвонив и не получив ответа, Хуртиг повернулся к Жанетт. Ей показалось, что вид у него не очень-то уверенный.

– Полезем, – решила Жанетт и сунула фонарик в рот, чтобы освободить себе руки. Она вцепилась в калитку, поставила ногу на толстый железный прут, пересекающий калитку посредине, и ловко подбросила тело вверх. Потом она схватилась за заостренные прутья и через две секунды перемахнула на ту сторону, мягко приземлившись на гравийную дорожку, пока Хуртиг с изумлением взирал на нее.

Ему пришлось немного труднее, чем он рассчитывал, но через какое-то время он стоял рядом с Жанетт, с улыбкой на губах и длинной рваной дырой на куртке.

– Черт, я и не знал, что ты умеешь так лазать.

Он как будто немного пришел в себя, и Жанетт ответила на его улыбку.

Дорожка вела к большому двухэтажному дому из серого камня, построенному, вероятно, в начале двадцатого века и сравнительно недавно обновленному. Возле двух высоких темных елей слева от дома располагались пристройка и гараж, тоже сложенный из серого камня, но по виду лет на сто позже.

Жанетт зажгла фонарик и заметила, что трава на большом участке высокая и, несмотря на ремонт главного здания, все выглядит запущенным. Это впечатление усиливали несколько яблонь, чьи несобранные сгнившие плоды наполняли сад сладковатым затхлым запахом.

Свет в доме не горел, и Хуртиг с Жанетт сразу поняли, что там никого нет. Через окошко во входной двери мигал слабый синий огонек, свидетельствовавший о том, что охранная сигнализация включена.

Они подошли к дому. Удерживать фонарик на одном уровне было трудно, и свет подпрыгивал в такт их шагам, отчего казалось, будто узловатые яблони тянутся за ними.

Жанетт присела у двери гаража.

– Следы колес, – констатировала она, – и сравнительно свежие. – Гравий перед гаражом был почти сухой, густые ветки двух высоких елей бросали тени на землю перед входной дверью. Опавшая хвоя покрывала гравий, и следы колес виднелись отчетливыми углублениями. – Кто-то здесь был, может, даже прямо сегодня. Широкие шины.

Хуртиг сунул руки в карманы куртки и поежился от холода.

– Пойдем проверим, что в доме.

Они обошли дом, но жилище казалось таким же покинутым, как и городская квартира Дюрера. Жанетт заглянула в окно. Здесь, во всяком случае, была мебель: Жанетт увидела несколько диванов, стол и пианино. Однако все было покрыто густым слоем пыли. Ничего. Но в то же время – дом на сигнализации.

Хорошо скрытый темнотой и елями, позади гаража стоял автомобиль, покрытый брезентом. Быстро заглянув под засыпанное хвоей покрытие, они констатировали, что это “ситроен”, а также что машина темно-синяя, изрядно поеденная ржавчиной. Вероятно, это была снятая с учета машина, которую хозяин планировал продать как лом.

– Погоди… – Жанетт остановилась, и конус света от ее фонарика зашарил по кустам, росшим вдоль стены дома. – Видишь? Что это, вон там?

Свет лег на точку на каменном фундаменте, между двумя окнами.

По выражению лица Хуртига она поняла, что он ничего не видит, кроме грубых гранитных четырехугольников за жидкими кустами, но когда он отвел ветки, его брови поползли вверх.

– Здесь подвал. Или был, во всяком случае. Кто-то заложил окна.

– Так я и думала, – кивнула Жанетт.

Один из гранитных блоков существенно отличался от других. Размер был примерно с подвальное окно, хотя другие блоки фундамента были меньше.

Обойдя вокруг дома еще раз, Хуртиг с Жанетт насчитали восемь подвальных окон, заложенных отличающимися по размеру блоками. В гараже, кажется, подвала не было.

– Что скажешь? – спросил Хуртиг. – Стоит уцепиться?

– Уцепиться? – Жанетт удивленно взглянула на него. – Это что, диалектизм?

Хуртиг усмехнулся выражению ее лица.

– Ну, по-моему, это что-нибудь да значит. Думаешь, он хотел уйти в добровольную изоляцию?

– Не знаю… – Жанетт снова осветила фундамент и один из блоков. – Наверное, чертовски трудно было притащить все это сюда. Подгонять по размеру – дорого, перекладывать весь фундамент – некрасиво. У меня такое чувство, что кто-то хочет скрыть, что у него был подвал.

– Или скрыть, что у него есть подвал? – предположил Хуртиг.

– Именно… Хотя это, может, и притянуто за уши.

Хуртиг с задумчивым видом почесал подбородок.

– Я тоже не могу сказать наверняка. Но может, это выяснится во время обыска? Может, стоит установить слежку за домом, если Дюрер объявится?

– Пока он в розыске. – Жанетт подумала о фон Квисте. На чудо надеяться нечего.

– Ладно. Значит, здесь мы закончили?

– Нет, пока не закончили. Проверим еще гараж.

Гараж мог бы вместить две машины. Двери были заперты, окошко нашлось всего одно – расположенное высоко на задней стене. Жанетт подумала, что строение напоминает небольшой бункер, и криво улыбнулась Хуртигу, взглянув на окошко.

– Есть какие-нибудь инструменты с собой?

– Есть кое-что в багажнике. – Хуртиг улыбнулся в ответ. – Что, будем вламываться?

– Нет, просто глянем, что в гараже. На окне вроде нет датчиков сигнализации. Так что мы вполне сойдем за парочку шалунов, которым просто интересно, что там внутри, или двух вандалов, которые хотят все разломать. А потом возьмем на анализ лак с машины – для верности.

– Согласен. Тогда сбегай, у тебя явно лучше получается лазать по заборам.

Через две минуты Жанетт вернулась с перочинным ножом и тяжелым гаечным ключом. Соскребя несколько полосок автомобильного лака и спрятав их как улику в пластиковый пакетик, она протянула гаечный ключ Хуртигу. Самой ей до окна было не дотянуться.

Хуртиг поднялся на цыпочки. Примерившись ударить по стеклу, он бросил через плечо взгляд на Жанетт.

– А что ты вообще знаешь об охранной сигнализации?

– Не много.

– И что мы будем делать, если она завоет как ненормальная?

– А что делают шалуны? Убежим, только пятки засверкают. – Она ухмыльнулась. – Давай бей…

Три удара по окошку – и осколки стекла посыпались с оглушительным, как показалось Жанетт, звоном.

Потом стало абсолютно тихо. Они подождали секунд десять, потом Жанетт нарушила тишину.

– У тебя кровь. – Она указала на левую руку Хуртига.

– Просто царапина. – Хуртиг достал из кармана носовой платок. В одном углу виделась вышитая монограмма ГТФ.

– Что это значит? – спросила Жанетт, пока Хуртиг обматывал руку платком.

– ГТФ значит Государственная тюрьма в Фалуне, – коротко пояснил Хуртиг.

– Ты сидел там? – Жанетт искоса взглянула на напарника.

– Я не сидел, сидел мой дед. Он был участником норвежского Сопротивления и просидел в фалунской тюрьме три года во время немецкой оккупации.

– Это за что же? – с любопытством спросила она, на минуту забыв, где они находятся.

– Его судили в Норвегии за владение взрывчаткой, а поскольку сражаться за родину для норвежца было преступлением, он бежал в Швецию.

Он замолчал, словно к чему-то прислушиваясь.

– И что случилось с твоим дедом, когда он оказался в Швеции?

– В дело вмешалась шведская служба безопасности, – ответил он, и в темноте Жанетт различила ироническую усмешку. – Да, наши дорогие коллеги в той войне с русскими чудовищами сотрудничали с гестапо. Так что о деде они позаботились.

Жанетт только покачала головой.

– Подсади меня, – попросила она и кивнула на ощерившееся осколками окошко.

Хуртиг сложил руки лодочкой, и Жанетт полезла.

Она смогла просунуть в окошко голову и руку с фонариком. Конус света прошелся по крепкому верстаку под окном, по бетонному полу и остановился на стеллаже у обращенной к дому стены. Жанетт еще раз обвела фонариком помещение и вернулась к стеллажу.

Абсолютная пустота. Насколько видела Жанетт – ни единой вещи, ни даже гвоздя. Не верстаке ничего не стояло, стеллаж был пуст.

Это все. Совершенно обычный гараж, пусть даже просторный и тщательно прибранный, который, кажется, использовался только для того, чтобы ставить туда машину.

Сканстулль

Говорят, опасно вырывать лунатика из сна, когда лунатик двигается.

Пробуждение Софии в “Кларионе”, возможно, не вполне соответствовало этому тезису, но тело среагировало столь мощно, что она едва дышала, а пульс подскочил так, что она не смогла подняться с дивана.

– София, с тобой все в порядке?

Перед ней стояла Каролина Гланц.

Лицо Каролины застыло от бессчетных пластических операций, и казалось, ее мимические мышцы только чудом еще способны придать лицу выражение беспокойства.

– Wie geht’s?[9] – услышала она, словно издалека, от сидевшего рядом мужчины.

Софию он больше не интересовал.

– Gut[10], – презрительно ответила она. Ей наконец удалось встать с диванчика. – Мне пора уходить, – сказала она девушке, протискиваясь мимо нее и не отвечая на ее встревоженный взгляд.

София ни разу не обернулась, покидая бар, проходя по лобби и дальше, на улицу. Она не до конца осознавала себя, подозревала, что пошатывается на высоких каблуках, и думала, сколько же она выпила.

Домой… Мне надо домой.

София пересекла переход возле торгового центра “Рингенс”, не обращая внимания на красный свет, отчего многие водители злобно засигналили, с визгом тормозя. Оказавшись на другой стороне, она почувствовала, что ноги ее не держат, села на скамейку возле галереи и закрыла лицо руками.

Голова все еще шла кругом, и София не обращала внимания ни на слезы, ни на изморось.

Ни на то, что рядом с ней кто-то сел.

– Не ходи больше туда, – сказала Каролина Гланц, помолчав.

София немного успокоилась, чувствуя, как силы возвращаются к ней. Девушка положила руку ей на плечо. “Чем я, черт возьми, занимаюсь? – подумала она. – Это же недопустимо”.

Она выпрямилась, сделала глубокий вдох, а потом зло прошипела:

– Это еще почему? И зачем ты за мной ходишь?

На застывшем изломанном лице появилось огорченное выражение.

“Кем ты вообще себя возомнила?” – думала София, сурово глядя девушке в глаза.

С некоторых ракурсов лицо Каролины выглядело совсем неважно. Вероятно, оно хорошо смотрелось в кадре, но в плоском сером предвечернем свете проступали гротескно-искусственные, как у куклы, черты. Она выглядела лет на пятнадцать старше своего возраста.

– Я часто околачиваюсь в “Кларионе” и видела тебя несколько раз, – начала Каролина. – Я знаю кое-кого, кто там работает, и они думают – ты проститутка. Если честно, я просто не дала им выкинуть тебя оттуда. – Она попыталась улыбнуться сквозь слой макияжа и вопреки хирургии.

Несколько раз? Не ходить туда больше? София наконец все поняла.

Виктория.

– Вот как? – Тон Софии был холодно-назидательным. – Ничего глупее в жизни не слышала. У меня есть своя жизнь, и я была бы признательна, если бы ты отнеслась к этому факту уважительно.

– Ну извини. Я только хотела помочь.

Глядя на Каролину, София смягчилась.

Может, она еще не совсем испорчена?

София задумалась: что она знает о Каролине? Выросла в сектантской среде. Хорошо училась в начальной школе, в гимназии взбунтовалась против родителей. Потом авантюра с “Мы ищем таланты”, реалити-шоу и вот теперь – порноиндустрия. Софии пришлось признать, что ей не так много известно, но, с другой стороны, их встречи едва ли можно было назвать терапией. Каролина Гланц являлась, когда ей требовался совет перед очередным карьерным шагом или когда ей надо было поплакаться, потому что по ее эго нанесли очередной удар. Коротко говоря, коучинг тут был не более чем временной помощью Каролине и бесполезным по большей части делом для Софии.

Но девушка явно не занята только собой. По какой-то причине София ей небезразлична.

– Это мне надо просить прощения, – сказала София наконец. – Я в последнее время плохо сплю. К тому же я только что прошла через развод и еще не окончательно пришла в себя. Прости за грубость.

Ее собственные слова разбудили воспоминания о Микаэле. Подумала ли она о нем хоть раз за последние несколько недель? Нет – с чего бы? Все кончено. End of story.

Каролина улыбнулась в ответ, хотя все еще выглядела обиженной, и София припомнила, что читала в бульварной газетке за обедом, перед случайной встречей с Аннет Лундстрём.

– Как твоя книга? – спросила она. – Я читала, ты пишешь мемуары.

Обиженное выражение во взгляде Каролины медленно сменилось чем-то вроде гордости, и девушка просияла.

– Она закончена. Выходит через пару недель.

Тут только София осознала, что идет дождь, и увидела, в какой дикой ситуации очутилась. Она сидит на скамейке возле торгового центра, волосы почти насквозь промокли, одета, как проститутка, а перед ней ее бывшая клиентка, ныне снимающаяся в жестком порно.

– Великолепно! Расскажи-ка поподробнее, – поощрила она.

Каролина, видимо, обрадовалась.

– Может, выпьем кофе? – предложила она, кивая на вход в галерею. София предположила, что девушка имеет в виду кафе в центре “Рингенс”.

– Конечно, – согласилась София. – Здесь оставаться нельзя, льет как из ведра.

Пока они входили в галерею, Каролина рассказала, как связалась с двумя крупнейшими издательствами и впервые в жизни почувствовала, что сделала что-то, чем может гордиться.

– Сказать секретик? – улыбнулась она, когда они, каждая со своей чашкой, уселись за столик.

Секрет – это то, что рассказывают другим, подумала София, зачарованно глядя, как Каролина сует в рот фруктовую жвачку и пробует кофе.

– Конечно. Давай.

Каролина откинулась на спинку стула, потянулась, расправляя спину, и начала рассказывать, а София, не в силах удержаться, изучала ее грудь, непропорционально большую на хрупком теле.

Сшита на скорую руку, подумала она. Как и они сами.

– Это будет бомба, – драматически объявила Каролина. – Очень многие плохо обходились со мной, и теперь я собираюсь поквитаться. Среди прочих есть там одна знаменитость, богатая свинья, о которой мне есть что сказать.

Она огляделась, нагнулась вперед и щитком приложила ладонь ко рту. София перегнулась через столик, собираясь слушать. Когда Каролина прошептала имя и причину, по которой изложенные ею сведения станут бомбой, София не удивилась – скорее, встревожилась. От имени за версту пахло проблемами.

– Ты уверена, что издательство тебя прикроет?

– Железно. И мне еще есть что рассказать. – Теперь Каролина уже не шептала. – Как тебе известно, у меня есть некоторый опыт в кино.

Сколько опыта можно нынче приобрести, снявшись в десятке порнофильмов за два месяца, ехидно подумала София.

– Для меня это пройденный этап, – самоуверенно добавила девица. – В основном все было норм, хотя попадались мутные типы… Среди прочих – один легавый…

Каролина замолчала, ожидая реакции Софии.

– Вот как… Полицейский? И кто же?

– Я не называю его в книге, но те, кто его знают, сразу все поймут, – с нажимом сказала Каролина. – В этом-то все и дело, так что как только пойдут разговоры – он попался.

О боже, подумала София. О чем ты толкуешь, девочка?

– Ты о чем? Он причинил тебе какой-то вред?

Каролина фыркнула, вытащила жвачку изо рта и намотала на палец.

– Нет… Не мне, бедняжке. Другие – да, а он – нет. Он-то вообще такой порядочный. Про него и не подумаешь, что он имеет дело с детской порнографией.

Ах, вот в чем дело, подумала София. Будет ли этому конец?

– Ты сказала – имеет дело с порнографией? Откуда ты знаешь?

– Я могу доказать, что он продает порно педофилам. Я сама видела у него в компьютере. – Каролина сплющила жвачку салфеткой и пожала плечами. – Ну и когда книжка выйдет, копу капут.

София поразилась способности этой девушки отряхнуться и идти дальше. От одного к другому с единственной целью. Пробиться в знаменитости.

Продать себя каким угодно способом.

София не могла не согласиться с теми, кто называл это предпринимательской жилкой.

Она задумалась о самой себе и своих отчаянных попытках сделать из себя нечто противоположное. Таить свою идентичность от всех и ни при каких обстоятельствах не раскрывать, кто она такая. Скрывать это даже от себя самой.

Сегодня все едва не полетело в тартарары.

Ее мысли прервал звонок – звонил телефон Каролины. После короткого разговора та виновато посмотрела на Софию и объяснила, что издатель хочет встретиться с ней и ей надо идти.

И Каролина Гланц исчезла так же внезапно, как возникла.

Все ее существо заставляло и мужчин, и женщин оборачиваться на нее, и когда она уже скрылась из виду, за ней, как за плугом, протянулась борозда любопытных взглядов – от кафе до самого выхода.

София поняла: это именно то, чего хочется ей самой. Вот она я. Смотрите на меня. Дайте мне ваше внимание – и я отдам вам все мои тайны.

Она решила посидеть еще немного, хотя бы пока волосы не просохнут как следует, и чем больше она думала о Каролине Гланц, тем больше убеждалась в одном.

Она завидовала этой девице.

Инъекции красоты действуют как маскарадная маска. Скрытая за слоем штукатурки и силиконом, Каролина Гланц разоблачала себя. Маска придавала ей смелости, позволяя сыграть всю шкалу образов, от вульгарной дурочки-простушки до язвительной интеллектуалки. София нисколько не сомневалась, что Каролина на самом деле – очень, очень умная целеустремленная особа; из головы не шла Долли Партон. Тот же типаж: кукла Барби, но с мозгами. В действиях Каролины была логика, инстинктивная логика, которая шла из самого нутра. Каролина знала, какими путями идти, чтобы предъявить себя миру.

В отличие от меня, подумала София.

Она знала, что внутри у нее идет непрекращающийся бал-маскарад, действующие лица которого противоположны друг другу настолько, что вместе не могут составлять единую человеческую личность. Как ни дико это звучит, но Каролина Гланц со своей сконструированной внешностью – более настоящая и цельная, чем ей, Софии, когда-либо удастся стать.

Никакой меня просто не существует, подумала она.

Шум в голове вернулся. Голоса и лица неслись потоком. Они были одновременно внутри и снаружи.

Она бессмысленно разглядывала людей, входящих в кафе, движущихся к выходам, а минуту спустя видела, как тела несутся через помещение, точно в ускоренной съемке, где машины проносятся мимо длинными размытыми штрихами разного цвета. Она могла сделать стоп-кадр и рассматривать их лица, одно за одним.

Две светловолосые девушки прошли к выходу из галереи, каждая с собачкой на поводке. Обернувшись, они укоризненно посмотрели на нее. Девушки поразительно походили на Ханну и Йессику.

Два человека как три человека, подумала София. Или, скорее, три частичных человека.

Трудяге, Аналитику и Зануде послужили прообразами ее прежние соученицы, Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Две совершенно одинаковые девочки, которые, как зеркало, отражали себя самих и друг друга. Как одна безвольная тень одного человека.

Как девочка с собакой. Покорное стайное существо, которое делает, как другие, как было приказано. Убирает в комнате, хотя уборки не требуется, готовит бессмысленные задания по математике, прилежно учится – и тут же ноет, как это тяжело.

Виктория задействовала эти части личности, чтобы избежать убивающих мозг занятий, но они также служили заменителем ее собственных чувств, которые ей не нравились.

“Я лучше знаю”, пессимизм и мелочность. Подчиняться без вопросов, быть покорной, подхалимничать, заискивать. Быть одной из многих в стае умненьких блондинок. Те же качества, которые Виктория видела и у Ханны с Йессикой.

Трудяга, Аналитик и Зануда больше ничего не значили для нее. С теми тривиальными качествами, которые они олицетворяли, она теперь была в состоянии справиться сама. Главное в процессе созревания было или оставить, или принять свои банальные стороны.

Этому должна научиться даже собака.

Домой, подумала она. Мне надо домой.

Нигде

Ульрика Вендин не знала, сколько времени пролежала, крепко связанная, в сухой жаркой комнате. Из-за темноты чувство времени выключилось почти сразу, к тому же раны заживали тяжело, и ей казалось, что большую часть времени она спит.

Звуки, которые она слышала раньше и приняла за шум лифта, утихли. Тишина теперь была такой же плотной, как темнота.

Или нет?

Довольно скоро Ульрике начало мерещиться разное. Что она слышит голоса. Что где-то льется вода, чистое журчание. Но Ульрика подозревала, что этот звук – у нее в голове.

Иногда она приходила в себя, потому что больше не чувствовала своего тела. Из-за отсутствия зрительных впечатлений ей казалось, что она плавает в вакууме и парит, невесомая, ничего не ощущая, в абсолютной темноте и тишине.

Она понимала, что должна как можно скорее освободить руки, скрученные скотчем за спиной, иначе они перестанут действовать. С огромным трудом ей удавалось иногда приподняться, чтобы пошевелить ими, и тогда чувствительность возвращалась. Но перерывы между этими сеансами становились все дольше, к тому же ее движения ограничивали металлические прутья, протянувшиеся в нескольких сантиметрах над ее грудью и коленями.

Ульрика снова выгнула шею и посмотрела вверх. Полоска света была там же, только, кажется, немного побледнела.

Может, все, что здесь, внутри, наконец сольется и станет одинаково серым?

Трубы и паровой котел иногда казались плоскими, словно были нарисованы на стене.

К тому же здесь не было никаких движущихся предметов, что тоже беспокоило Ульрику.

Неужели все на самом деле оптический обман? Неужели она видит картинки, порожденные ее собственным мозгом?

Ульрика дернула головой, словно чтобы освободиться от этих мыслей. Есть вещи пострашнее. Например, жажда. Жажда хуже голода, который то появляется, то исчезает.

От жажды постоянно жгло в глотке, обезвоживание ускорялось стоявшей в помещении жарой и слезами Ульрики.

Единственным способом усилить слюноотделение было провести языком по скотчу, которым был заклеен ее рот. Ульрике делалось дурно от едкого вкуса клея, но через равные промежутки времени она облизывала губы изнутри, вдоль скотча, который немного отошел на углах рта и на верхней губе.

Если бы слюны стало достаточно, он бы вообще отклеился.

Хуже всего будет, если ее начнет рвать – тогда она задохнется. Так что надо быть осторожнее и не проглотить слишком много клея.

И хотя Ульрика страдала от обезвоживания, именно теперь она чувствовала позыв опорожнить мочевой пузырь.

Получилось не очень хорошо. Тело не послушалось, и как Ульрика ни тужилась, не вышло ни единой капли. Люди не мочатся лежа, подумала она. Ее мышцы это знают и потому не слушаются. Только когда она сдалась и расслабилась, у нее получилось. По низу живота и по бедрам растеклось теплое. Горячее, покалывающее ощущение.

Скоро она ощутила сладковатый запах. Ульрика не знала, реальность это или ее воображение, но ей показалось, что ее моча немного увлажнила воздух, и девушка несколько раз глубоко вдохнула через нос.

Если правду говорят, что пить мочу полезно, то, может, и ей малое количество не повредит?

Но что будет, когда она не сможет производить жидкости? Все, что у нее есть, кроме клея, происходит из нее самой. Необходимо избавиться от скотча – и от того, что на губах, и от того, что стягивает ей руки. Ульрика знала, что без еды человек может продержаться довольно долго. По ее опыту – несколько месяцев. Но как долго человек проживет без воды?

Неделю? Две недели?

Шансы выжить увеличиваются, если шевелиться как можно меньше, лежать неподвижно и не сжигать столько жидкости. Свести к минимуму физическое напряжение.

Забыть о слезах.

Ульрика Вендин сухими глазами смотрела на оттенки серо-черного. Язык прилип к небу. Она снова провалилась в забытье.

Во сне она свободно парила в пространстве, глядя вниз на саму себя.

Она лежала на спине в деревянном ящике со вставленными в него наискось двумя блестящими металлическими прутьями, и вокруг было черно – только позади верхнего торца ящика виднелась полоска белого света.

Ульрика подумала, что свет – это Млечный Путь и что, говорят, в галактике звезд так же много, как клеток в человеческом мозге. В отдалении ей послышался какой-то хруст, и она поняла, что это взорвался ледяной шар в центре галактики.

Паром "Синдирелла”

То, что человек называет своим веком, оказывается, пролетает в одно мгновение, думала Мадлен, стоя перед зеркалом в тесной ванной каюты. Жизнь – это почти незаметный зевок, и когда она подходит к концу, ты едва успеваешь сообразить, что она когда-то началась.

Судно накренилось, Мадлен ухватилась за дверной косяк, еще раз поправила волосы, вышла из ванной и села на койку. На столе возле стакана со льдом стояла открытая бутылка шампанского, и Мадлен налила еще в стаканчик для чистки зубов.

И вот стоишь так с дурацкой улыбкой на устах и перечитываешь свой тайный дневник: сны, былые надежды, думала Мадлен, поднося стаканчик ко рту и отпивая сухого вина. Пузырьки защекотали нёбо. Вино пахло спелыми фруктами, с вкраплениями минеральной воды, трав и обжаренного кофе.

А во внутреннем дневнике – страницы, на которых ничего нет, пустые по большей части. Дни прошли, не оставив после себя ничего, что стоило бы запомнить. Эоны существования, которое оказалось лишь ожиданием. Да, она ждала так долго, что время и ожидание слились воедино.

Но есть и другие дни. Страшные дни, сформировавшие ее нынешнюю. События, которые, подобно капле черной туши на влажной бумаге, растеклись и окрасили серым весь лист.

Отрочество и юность в Дании – как красные трусы в стиральной машине, под завязку заполненной постельным бельем.

Мадлен надела наушники и подключила их к телефону, куда закачала кое-какую музыку. Легла на кровать и стала слушать.

Joy Division. Сначала ударные, звук полый, как от пустых кастрюль, потом – пульсирующий бас, простая петля и, наконец, монотонный голос Иэна Кёртиса.

Неравномерная качка и крены судна успокаивали ее, пьяные, шумно возившиеся под дверью каюты, своей непредсказуемостью давали ощущение спокойствия. Не неожиданное пугало ее. Именно надежность заставляла Мадлен чувствовать себя неуверенно.

Дождь хлестал в окно каюты, и словно для нее одной Иэн Кёртис напряженно пел:

Confusion in her eyes that says it all. She’s lost control[11].

Она, как и Кёртис, пресытилась жизнью, но действовать она будет совершенно иначе.

And she’s clinging to the nearest passerby, she’s lost control[12].

Кёртис, страдавший эпилепсией, повесился в двадцать четыре года. Но самоубийство не для нее. Самоубийство будет означать проигрыш, она словно позволит им взять над собой верх.

And she gave away the secrets of her past, and said I’ve lost control again[13].

Перед тем как покончить с собой, Кёртис смотрел фильм Вернера Херцога “Строшек”, и Мадлен подумала, что делала то же самое. Последним в его жизни саундтреком стал The Idiot[14]. В ушах Мадлен все ее долгое путешествие из Южной Африки в Швецию угрюмо звучал тот же диск.

And a voice that told her when and where to act, she said I’ve lost control again[15].

Закрыв глаза, Мадлен слушала музыку и думала, почему она здесь.

Женщина, когда-то называвшая себя ее матерью, часто напоминала, чтобы Мадлен обращалась к ней по имени, дабы подчеркнуть, что она не настоящая мать девочки. В остальном тот факт, что Мадлен – приемная дочь, никоим образом не следовало демонстрировать. Нелогично и унизительно.

Но не поэтому она должна умереть.

Когда человек молча смотрит, как взрослые мужчины насилуют маленькую девочку, человек очень быстро осушает доставшуюся ему на долю чашу божьей милости. Если человек находит удовольствие в том, чтобы вместе с другими смотреть, как голые, накачанные наркотиками мальчишки дерутся в свином загоне, и его не волнует, если кто-нибудь из мальчиков умрет, – то божье милосердие утекает с головокружительной быстротой. Все причастные поймут это так или иначе, думала Мадлен – и видела перед собой мертвецов. Вызывала в памяти запах их страха. Воспоминание, прозрачное, как чистейшая горная вода, – и в то же время грязнее испражнений.

Ярость поднялась в ней, и Мадлен крепко потерла виски. Она знала, что она – безумица, равняющая себя с Немезидой, богиней мщения, но этот образ себя она лелеяла всю жизнь. Девочка, которая в один прекрасный день явится в школу с ручным львом. Кто-то, кого люди боятся и уважают.

Через несколько часов, на полпути к Мариехамну, Мадлен выключила музыку, покинула каюту и по коридору направилась к ночному клубу в носовой части корабля. Она не должна опоздать, но и прийти слишком рано тоже нельзя. Мадлен чувствовала удовлетворение – ведь она собирается исполнить то, что так долго предвкушала.

После Шарлотты останется только Вигго Дюрер. Через несколько дней он будет стоять на коленях на краю рва и ждать ее. Они так решили, а Вигго из тех, кто держит слово. Там и тогда все будет кончено, она сотворит себе tabula rasa, пойдет дальше и создаст собственное будущее, где голоса прошлого не будут кричать ей в уши.


В баре было полно народу, и Мадлен пришлось протискиваться между столиками. Гремела музыка, на маленькой сцене пели под караоке две женщины. Обе дико фальшивили, но публика, оценившая их разухабистый танец, свистела и аплодировала.

Быдло, презрительно подумала Мадлен.

Кто-то сильно толкнул ее в спину, кто-то обрызгал ей левую руку пивом. И тут она увидела Шарлотту – та сидела в одиночестве у большого панорамного окна.

Женщина, которую она никогда не называла своей матерью, была одета строго: темный жакет, черная юбка, серые колготки. Как на похороны, подумала Мадлен.

Шарлотта смотрела прямо на Мадлен, их глаза встретились впервые за много лет. Мадлен еле держали ноги, и, чтобы выиграть время, она провела рукой по лицу. Ощутила под кожей острые кости черепа. Протолкалась к столику.

– Ну вот… Мы встретились спустя столько лет. – Шарлотта прищурилась. Смотрела пытливо, изучала Мадлен.

Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу…

– Я по своей глупой наивности думала, что мы поладим, – продолжала она. – Но когда я нашла Пео, то испугалась, что ты вернулась.

Мадлен села напротив Шарлотты, глядя ей прямо в глаза и ничего не говоря. Ей хотелось улыбнуться, но губы ее не слушались.

Ей хотелось ответить, но она не знала, что сказать, и хотя столько лет она формулировала свои обвинения, на нее вдруг нашла немота. Она чувствовала себя на нуле. Как остановившаяся машина.

– Полиция спрашивала о тебе, но я ничего не сказала. – Шарлотта уже явно нервничала. – Меня допрашивали двое полицейских, они подозревают, что ты можешь быть замешана в смерти Пео, но я не сказала абсолютно ничего.

Мадлен казалось, будто Шарлотта пережевывает каждую фразу по несколько раз, словно слова горчат и она хочет поскорее выплюнуть их изо рта. Иногда губы двигались, но из них не исходило ни звука, и это выглядело как спазмы или тик.

Мадлен не отвечала. Молчание давило, оно было тяжелым от горя и стыда.

Женщины на сцене допели, и на их место поднялся изрядно выпивший мужчина лет сорока, встреченный восторженными криками.

Шарлотта обеспокоенно заерзала, подобрала со стола несколько несуществующих крошек и глубоко, тяжело вздохнула.

– Чего ты хочешь? – устало спросила она, и Мадлен увидела в глазах этой женщины, которой вскоре предстояло умереть, не только злобу. За зеленоватой, с пятнышками радужной оболочкой глаз Шарлотты Мадлен различила настоящее удивление.

“Неужели она не понимает? – думала Мадлен. – Неужели она настолько испорчена, что понятия не имеет, зачем я здесь? Нет, не верю. Она же была там. Стояла рядом и смотрела”.

С другой стороны, непонимание и наивность – это просто другие названия зла, подумала она.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Она покачала головой:

– Да, я вернулась, и, думаю, ты понимаешь зачем.

– Не понимаю, о чем ты… – У Шарлотты блуждал взгляд.

– Да понимаешь, понимаешь, – оборвала ее Мадлен. – Но прежде чем ты сделаешь то, что должна сделать, я хочу, чтобы ты ответила на три вопроса.

– Что за вопросы?

– Первый. Я хочу знать, почему я оказалась у вас.

Но Мадлен сразу поняла, что просит невозможного. Как будто спрашивает о смысле жизни, загадке мироздания или о том, сколько горя может вынести человек.

– Это просто, – ответила Шарлотта, словно уловив истинную суть вопроса. – Твой дед, Бенгт Бергман, знал Пео по работе в фонде, и когда твоя мать сошла с ума, они решили, что мы позаботимся о тебе.

Мадлен дернулась, когда Шарлотта упомянула ее настоящую мать, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Мы дали тебе все, в чем ты нуждалась, и даже больше. Лучшая одежда, самые дорогие игрушки и вся любовь, какую только может человек питать к неродному ребенку.

Она лишь царапает по поверхности, подумала Мадлен. Бросает мне какие-то общие слова.

– Но ты вечно все делала поперек, и нам пришлось проявить строгость, – продолжала Шарлотта.

Мадлен вспомнила мужчин, которые приходили к ней в комнату по ночам. Вспомнила боль и стыд. Все, от чего в ее груди образовался твердый шарик, который со временем превратился в камень и врос в ее плоть.

Она не может ответить, потому что не поняла вопроса, подумала Мадлен. Никто не мог из тех, кого она убила. Когда она спрашивала их, они только тупо таращились на нее, словно она говорила на каком-то непонятном языке.

– Кто принял решение о моей операции? – спросила Мадлен, никак не комментируя слова Шарлотты.

– Я и Пео. – Взгляд Шарлотты стал ледяным. – Разумеется, мы советовались с врачами и психологами. Ты дралась, кусалась, другие дети боялись тебя, и мы наконец сдались. Другого выхода не было.

Мадлен вспомнила, как врачи в Копенгагене заставили умолкнуть голоса внутри ее головы, но с тех пор она больше ничего не чувствовала. Ничего.

После Копенгагена вкус имели только кусочки льда, и Мадлен поняла, что и с этим вопросом попала в тупик. Она так и не узнает почему.

Она искала ответа и убила тех, кто оказался не в состоянии поделиться правдой, которая теперь всегда будет бросаться в глаза своим отсутствием.

Остался всего один вопрос.

– Ты знала мою настоящую мать?

Порывшись в сумочке, Шарлотта Сильверберг протянула Мадлен фотографию.

– Вот твоя чокнутая мамаша, – фыркнула она.


Вместе они вышли на палубу. Дождь перестал, и в небе было спокойно. Вечер над Балтикой был синим от влаги, темное море волновалось.

Волны, накатываясь, угрожающе, с громким плеском ударяли в штевень “Синдиреллы”, разломанная морская вода мощно падала на винты судна, образуя прозрачный белый туман, который мелкой изморосью ложился на носовую палубу. Вдали угадывался силуэт какого-то грузового судна, женщины видели, как мигают навигационные огни на фоне ночного неба.

Шарлотта пустым взглядом глядела перед собой, и Мадлен знала, что она решилась. Сделала свой выбор.

Говорить больше было не о чем. Слова кончились, остались только действия.

Мадлен увидела, как Шарлотта подошла к перилам. Женщина, которую она никогда не называла своей матерью, нагнулась и стащила с себя сапоги.

Шагнула на поручни и безвольно, беззвучно упала во мрак.

Паром “Синдирелла” неумолимо двигался вперед. Даже не замедлил ход.

“Что это? – подумала Мадлен, чувствуя, как ощущение бессмысленности пробивается сквозь стену решимости. – Неужели теперь, когда никого из них больше нет, я свободна?”

Нет, поняла она, и ясность была белым листом бумаги, который перевернули в темной комнате.

Квартал Крунуберг

Время шло к обеду. Жанетт сидела за столом, уставившись на тянущуюся под потолком трубу и не понимая, что именно она видит. Все ее мысли были заняты Софией Цеттерлунд.

После визита на Хундудден Жанетт поехала прямо домой, совершенно вымотанная. Она позвонила Софии незадолго до полуночи, но никто не взял трубку; не получила она ответа и на две или три эсэмэски, посланные после этого.

Как всегда, подумала Жанетт, чувствуя себя совсем одинокой. Пора бы Софии проявить инициативу. Жанетт не хотелось вечно навязываться, ничто так не отрезвляет, как это, и она решила не перезванивать. Зато позвонил Оке, напомнил о ланче. Они решили встретиться в ресторане на Бергсгатан, хотя ей, положа руку на сердце, не особенно этого хотелось.

Жанетт потрогала ручку, косо посматривая на высокую стопку документов с материалами вскрытия Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Покатала ручку между пальцами, потом – ладонью по столу, легонько стукнула концом ручки по краю стола.

Она думала о вчерашнем рейде во владения Вигго Дюрера в лесу Норра-Юргордена.

Замурованный подвал, гараж – на первый взгляд совершенно обычный – и проба лака с машины, отправленная рано утром в лабораторию в Линнчёпинге. Это все.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул Олунд.

– Прости, – запыхавшись проговорил он, – я не успел с гостиницей вчера, но заехал сегодня утром. И это оказалось очень удачно.

– Заходи. – Жанетт покусала кончик ручки. – Что значит “удачно”?

Олунд опустился на стул напротив Жанетт.

– Я разговаривал с портье, который принимал и выписывал Мадлен Дюшан. – Он усмехнулся. – Явись я вчера, я бы его не застал. Но сегодня его смена.

– И что он сказал про Дюшан?

Олунд кашлянул.

– Женщина между двадцатью и тридцатью. Приехала одна, говорила на плохом английском. Разумеется, они не копируют личную информацию о жителях Евросоюза, но портье запомнил, что на фотографии на водительских правах у женщины были темные волосы. Теперь же шенген, паспорта больше не нужны, сама знаешь.

Темные волосы, подумала Жанетт.

– Он описал ее внешность по фотографии на правах. Меня больше интересует, как она выглядит в реальности.

Олунд снова кашлянул.

– Сказал, что она была миловидной, но казалась невероятно застенчивой. Избегала смотреть ему в глаза, смотрела в пол и к тому же пряталась под большой шапкой.

Ну-ну, подумала Жанетт. Такая примета ни к чему не приведет.

– Что-нибудь еще? Высокая, низенькая?

– Среднего роста, нормального сложения. Должен сказать, для портье у него очень плохая память на лица. Но кое-что странное он заметил.

– И что же?

– Вечером женщина несколько раз спускалась вниз и просила лед, колотый.

– Колотый лед?

– Да. Портье подумал, что это очень странно, и я склонен согласиться.

– Я тоже, – улыбнулась Жанетт. – Как бы то ни было, наш портье вряд ли способен дать информацию художнику. Или как по-твоему?

– Ну как сказать. Он очень мало видел ее, и это само по себе интересно. Она явно хотела скрыть лицо.

Жанетт вздохнула.

– Да, похоже на то. Но вот вопрос – зачем? Однако нам пока хватит. Огромное тебе спасибо.

Олунд скрылся за дверью, а Жанетт решила позвонить прокурору Кеннету фон Квисту. Пора объявить Вигго Дюрера в розыск.

Голос у прокурора зазвучал устало, когда Жанетт объявила, что намерена добраться до Дюрера и допросить его, потому что он был близким другом двух жертв – Карла Лундстрёма и Пера-Улы Сильверберга. Она также поделилась с прокурором своими подозрениями о том, что Дюрер подкупил Аннет Лундстрём и, вероятно, Ульрику Вендин. К большому удивлению Жанетт, прокурор оказался сговорчивее, чем она ожидала. Заговорив о деньгах на банковском счете Аннет Лундстрём, она не услышала ни протестов, ни обвинений, ни уточняющих вопросов, хотя кто стоит за транзакциями, до сих пор оставалось неясным. Прокурор обещал подписать ордер на объявление Дюрера в розыск, и Жанетт закончила разговор.

Она посидела, удивленно глядя на телефон. Что случилось с фон Квистом? Когда телефон зазвонил, мысли ее были далеко. Она рассеянно ответила, и дежурный оператор сообщила, что ее ищет Кристина Вендин.

Вендин? Жанетт тут же пришла в себя.

Женщина, представившаяся бабушкой Ульрики, сказала, что беспокоится за внучку, от которой нет известий уже несколько недель. Жанетт задавала вопросы, важные в такой ситуации: о поведении девушки в последнее время, о ближайших друзьях и так далее. Ответы оказались приблизительными и бессодержательными. Жанетт заподозрила, что Кристина Вендин не так уж много знает о жизни внучки.

– Может, она уехала? – спросила Жанетт. – Заначила немного денег и просто уехала отдохнуть?

– Какой еще отдых? – Женщина сухо закашлялась. – Ульрика безработная. Откуда у нее деньги на отдых?

Их прервал вой сирены, донесшийся с улицы. Жанетт насчитала три машины – пожарную и две полицейские. В общем, полный аварийный комплект.

Жанетт поднялась, прихватив со стола радиотелефон.

– Ладно, – сказала она. – Как правило, большинство пропавших обнаруживаются через несколько дней. Но это не означает, что мы не относимся к исчезновениям людей серьезно. У вас есть ключи от квартиры Ульрики?

– Ну да. – Кристина Вендин снова закашлялась.

Курит как паровоз, подумала Жанетт.

Пожарная и полицейские машины пронеслись мимо. Жанетт увидела, как они сворачивают за угол.

– Сделаем так, – заключила она. – Мы с коллегой подъедем к дому Ульрики после двенадцати. А вы встретите нас с ключами.

Бабушка обещала быть на месте в час. Простившись с ней, Жанетт тут же взяла мобильный и набрала номер Ульрики.

Механический голос сообщил, что абонент находится вне зоны доступа, и Жанетт снова села за стол. “Может, пора начинать беспокоиться?” – подумала она.

Нет, пока рано. Рассуждай рационально.

Беспокоиться на таком раннем этапе – это бесполезная трата энергии. Жанетт знала, как развиваются подобные ситуации. В лучшем случае они найдут что-нибудь, что приведет их к месту, где находится Ульрика, а в худшем – что-нибудь, что покажет: девушка исчезла не по своей воле. Мобилизация обычно дает результат, который располагается между этими вариантами, то есть никакой. Когда телефон зазвонил снова, Жанетт ощутила разочарование, но при взгляде на дисплей у нее защекотало в животе. Она не сразу взяла трубку – ей не хотелось выглядеть слишком заинтересованной.

– Жанетт Чильберг, полиция Стокгольма, – произнесла она с улыбкой. Ульрика Вендин на мгновение была забыта.

– Доброе утро, – сказала София. – У тебя есть минутка?

“Минутка? – подумала Жанетт. – Для тебя у меня есть сколько угодно времени”.

– Доброе утро? Скоро обед, – рассмеялась она. – Здорово, что ты звонишь, но у меня тут дел по горло.

И ни капли не соврала. Жанетт посмотрела на беспорядок на столе. Полные сведения о Ханне Эстлунд и Йессике Фриберг помещались на трехстах с лишним листах бумаги, выложенных в ряд поляроидных снимках, в букете желтых тюльпанов и на сделанных техниками фотографиях двух мертвых собак из подвала.

– Ладно, у меня тоже времени в обрез, – ответила София. – Дай мне только сказать, а сама продолжай, чем ты там занимаешься. Ведь у нас, женщин, как известно, два мозга.

– Ага. Давай…

Жанетт открыла папку с пометкой “Й. Фриберг. Данные вскрытия”, слушая, как София переводит дыхание, словно наполняя легкие воздухом для длинного монолога.

– Аннет Лундстрём поместили в больницу три дня назад, – начала она. – Острый психоз, вызванный самоубийством дочери, Линнеи. Аннет нашла ее повесившейся у себя в комнате дома в Эдсвикене. Это мне рассказали санитары…

– Стоп, – сказала Жанетт и тут же захлопнула папку. – Повтори-ка.

– Линнея умерла. Самоубийство. – София выдохнула.

Жанетт онемела. Она откинулась на спинку кресла и вернула папку в кучу на столе. Лундстрёмы практически истребили сами себя. Жанетт вспомнила, как в последний раз видела Аннет. Развалины человека. Привидение. А Линнея…

– Ты еще там?

Жанетт закрыла глаза, словно для того, чтобы собраться.

Линнея умерла, подумала она. Этого не должно было случиться. Как бессмысленно!

– Я слушаю. Продолжай.

– Вчера Аннет Лундстрём сбежала из Русенлунда. Я возвращалась с обеда и буквально нашла ее на улице. Сразу поняла, что с ней неладно, и привела к себе в кабинет. За те полчаса, что она пробыла у меня, она рассказала, что адвокат Вигго Дюрер заплатил большую сумму, чтобы заткнуть рот и ей, и дочери. Вот почему терапия Линнеи, которую я вела, прервалась.

– Я этого боялась. Вот оно и подтвердилось.

– Похоже на полюбовное примирение, – продолжила София. – Не знаю, какие ресурсы у тебя есть, но я бы советовала проверить банковский счет Аннет Лундстрём. Там может оказаться кое-что странное.

– Уже проверили. Счет, с которого пришел перевод, отследить не удалось. То, что ты говоришь, меня не удивляет, но мне очень, очень горько слышать о смерти Линнеи.

И еще Ульрика, подумала она. С ней что случилось?

Ульрика произвела на Жанетт двойственное впечатление – сильная и сломленная одновременно. На миг она задумалась, в состоянии ли девушка покончить с собой. Как Линнея.

За несколько секунд она успела нарисовать себе Ульрику Вендин, висящую в петле.

– Так… – Жанетт хотелось прервать собственные мысли. – Благодаря тебе мы можем с полным основанием объявить Дюрера в розыск. У нас есть признания Линнеи, сделанные во время терапевтических сеансов, ее рисунки, письмо Карла Лундстрёма и вот теперь – свидетельство Аннет. Как она? Сможет свидетельствовать в суде?

– Аннет Лундстрём? – София фыркнула. – Да ты что! Вот уж вряд ли. Не в своем нынешнем состоянии. Но если лихорадка пойдет на спад, то…

Жанетт подумала, что голос Софии звучит излишне насмешливо, учитывая серьезность рассказанного.

– Лихорадка? Что ты хочешь сказать?

– Ну, психоз – это лихорадка центральной нервной системы. Заболевание может развиться как реакция на резкие перемены в жизни, а Аннет за короткое время потеряла мужа и дочь. Лихорадка может утихнуть, но какое-то время этот процесс займет. Лечение длиной в десять лет не так уж необычно.

– Понятно. Она еще что-нибудь сказала?

– У нее галлюцинации и бред. Человек в состоянии психоза теряет контакт с реальностью, и изменения наблюдаются как душевные, так и физические. Если бы ты видела Аннет Лундстрём вчера, ты бы едва ее узнала. Она сказала, что поедет домой, к Карлу и Вигго, в Польсиркельн, и построит храм. Ее взгляд уже там. Далеко в вечности. Понимаешь, о чем я?

– Наверное. Но вот это вот, насчет Польсиркельна, – оно не так уж далеко от реальности.

– Да?

– Да. Я расскажу тебе об Аннет Лундстрём кое-что, чего ты, возможно, не знаешь. Польсиркельн – это городок в Лапландии. Аннет выросла там, и Карл – ее двоюродный брат. Оба принадлежали к отколовшейся от лестадиан секте, которая называется Псалмы Агнца. На членов секты подавали заявления в полицию, насчет сексуальных посягательств. А Вигго Дюрер в то время жил в Вуоллериме, всего в нескольких милях от Польсиркельна.

Жанетт услышала, как в трубке что-то скрежещет.

– Теперь моя очередь прервать тебя, – сказала София наконец. – Карл и Аннет – двоюродные брат и сестра?

– Да.

– Псалмы Агнца? Сексуальные посягательства? Вигго Дюрер был замешан?

– Мы не знаем. Ни одно дело так и не было возбуждено. Секту распустили, и все кануло в Лету.

София замолчала, и Жанетт крепче прижала трубку к уху. Услышала тяжкий вздох – так близко, но все же не рядом.

– Такое ощущение, словно Аннет Лундстрём хочет вернуться в прошлое. – Голос у Софии сделался низким. – Может, мыслями и душой она уже там? – Она хмыкнула.

Снова этот голос, подумала Жанетт. Изменение тона, за которым часто следовало изменение личности Софии. Жанетт и раньше много раз замечала подобное.

– Кстати, как там расследование? – спросила София.

Жанетт припомнила, как редко они сейчас встречаются и какого напряжения ей стоили последние дни.

– Какое расследование ты имеешь в виду? Если ты насчет Грюневальд, Сильверберг et cetera, то, думаю, мы раскрыли эти дела. Если ты про мальчиков-иммигрантов, то эта страница еще не дописана.

– Дела раскрыты? – спросила София тем же низким сумрачным голосом. – И… кто убийца?

Жанетт подумала.

– Скорее – убийцы, но большего мне не следует говорить по телефону. – Лучше, если она расскажет все, когда они увидятся с глазу на глаз. – Слушай… может, мы…

– Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты хочешь повидаться со мной, и я тоже хочу повидаться с тобой. Но не сегодня. Сможешь завтра во второй половине за мной заехать?

Жанетт улыбнулась. Очень вовремя, подумала она.

– Отлично. Я все равно не могу сегодня вечером, потому что встречаюсь с Юханом, пока он не свалил в Лондон с Оке. Я…

– Слушай, мне пора заканчивать, – перебила София. – Клиент через пять минут, да и у тебя времени в обрез. Договорим завтра. Ладно?

– Ладно. Но…

Разговор прервался.

Жанетт чувствовала себя опустошенной, словно из нее ушла вся энергия. Она поднялась и оттолкнула кресло от стола. Ну почему София такая трудная, такая непредсказуемая?

У нее вдруг закружилась голова, подскочил пульс, и ей пришлось опереться руками о стол.

А ну-ка успокойся. Дыши. Иди домой. У тебя стресс. На сегодня – все.

Нет. Сначала ланч с Оке, потом – на Юхан-Принц-вэг в Хаммарбюхёйден, узнать, что случилось с Ульрикой Вендин.

Пульс тяжело стучал в барабанных перепонках, словно при отите. Жанетт снова села за стол и, тяжело вздохнув, оглядела беспорядок на столе.

Улики против Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Фотографии, подтверждающие вину женщин. Case closed[16], Биллинг доволен.

Но где-то тут определенно засела какая-то заноза.

Вита Берген

После разговора с Жанетт София чувствовала себя вымотанной. Она сидела за кухонным столом с бокалом белого вина, хотя должна была быть в кабинете и ждать клиента.

Узнавать самого себя – это почти так же, как узнавать других, думала она. Требуется время, и всегда найдется что-то непонятое или ускользнувшее от внимания. Какие-нибудь противоречия.

Именно так долгое время обстояло с Викторией.

Но София чувствовала, что в последние дни сделала огромный шаг вперед. Хотя ей все еще было трудно контролировать Викторию, они начинали идти на сближение.

Позвонила Жанетт София, но закончила разговор Виктория – а София помнила каждое сказанное ею слово. Обычно такого не бывало.

Виктория наврала Жанетт, сказав, что она ждет клиента, и София на сто процентов участвовала в этой лжи, просто-напросто поощряла ее.

Это была их совместная ложь, а не только ложь Виктории.

Еще София частично помнила вчерашние события в отеле “Кларион” – тот час с небольшим, когда верх взяла Виктория. Она помнила, как появилась Каролина Гланц и все, что было после, но помнила она также и фрагмент разговора, который Виктория вела с немецким бизнесменом; к тому же в памяти осталась сравнительно отчетливое представление о том, как он выглядел и двигался.

Положительная динамика, которая поможет ей понять, что происходило во время случавшихся в последнее время провалов памяти. Когда она просыпалась утром – и обнаруживала себя лежащей в постели в грязных сапогах, понятия не имея, чем занималась ночью.

София начала догадываться, почему Виктория столько вечеров и ночей напивалась в стельку и искала по барам мужчин. Вероятно, дело было в желании освободиться.

Именно она, София Цеттерлунд, была главной почти двадцать лет. Теперь у нее появилось чувство, что Виктория своим вызывающим поведением хочет обнаружить себя. Встряхнуть Софию, подтвердить, что она существует и что ее желания и чувства так же важны, как желания и чувства Софии.

Она допила бокал, поднялась, подвинула стул к плите, включила вытяжку и закурила. Виктория бы так не сделала, подумала она. Виктория закурила бы за столом и выпила бы три бокала вина вместо одного. И к тому же красного, а не белого.

Я – изобретение Виктории, подумала София. Значит, не с меня все началось, я была только возможностью выжить, стать нормальной. Стать как другие, справиться с воспоминаниями о насилии, вытеснив их. Но долго не продержалась.

Над головой шумела вытяжка, плясала, уходя вверх, спираль дыма.

Вытяжку смонтировал Лассе, когда они делали ремонт на кухне. Оглядевшись, София вспомнила, что он никогда не заканчивал начатого. Кухонные шкафчики так и остались старыми, дверь изнутри ошкурена, но не покрашена, и София знала, что где-то в шкафу стоят банки с краской и уайт-спиритом.

И если честно, это было все, что у нее осталось от Лассе. Недоремонтированная кухня.

Когда ей бывало хуже всего, она воображала, что кухня – это секционная морга, что во всех бутылках и банках – формалин, глицерин и ацетат калия, химикаты для бальзамирования. Там, где она видела хирургические инструменты для вскрытия, теперь был совершенно обычный ящик с инструментами, стоящий полуоткрытым возле шкафчика, где хранились пылесос и швабры, с лобзиком, торчащим возле рукоятки небольшого молотка.

Дым кольцами уходил вверх, в фильтр вытяжки, и София угадывала, как за фильтром крутятся лопасти. София заглянула под колпак, ощутила подрагивающие тени шумящих за фильтром лопастей. Словно эпилептические подергивания при мигрени.

Струэр.

В подвале ютландского дома Вигго Дюрера были большие вентиляторы, поставленные там, чтобы сушить свинину. Из-за глухого гула, доносившегося снизу, она иногда не спала ночами и у нее болела голова. Дверь, ведущая вниз, всегда была закрыта.

Так и должно быть, подумала София. Воспоминания должны приходить естественно, когда я не напрягаюсь.

Это как держать скользкое мыло. Расслабленной рукой получается, но стоит сжать мыло – и оно тут же выскользнет.

София затушила сигарету под краном, выключила вытяжку и снова задумалась о Лассе. Нет, он оставил после себя не только начатый ремонт на кухне. Было кое-что еще. Нерожденный ребенок.

Она вышла из кухни, прошла в рабочий кабинет.

Бумага лежала там, где она ее оставила, – в одном из ящиков стола.

Документ, доказывающий, что Лассе стерилизовался. Пошел к врачу без ее ведома и сделал себя бесплодным.

Перед Софией лежало направление на прием к урологу, выписанное девять лет назад. София несколько раз перечитала текст. Черные буквы на белом, логотип Южной больницы. Внизу – замысловатый росчерк врача.

Они тогда знали друг друга всего несколько месяцев, а он уже решил не создавать с ней семьи.

Расслабься, подумала она. Постарайся не вспоминать, пусть будет, как будет.

Юхан-Принцвэг

Хуртиг подхватил Жанетт у магазина “Сюстембулагет” возле Вестермальмсгаллериан. Жанетт открыла дверцу и быстро забралась на переднее сиденье.

У нее из головы не шла Мадлен Сильверберг. Даже если эта молодая женщина никак не замешана в убийстве своего отца, все упростится, если они отыщут ее. Может, она знает что-то о Дюрере? Ведь адвокат был хорошим приятелем Пера-Улы Сильверберга.

– Значит, тебе звонила бабушка Ульрики Вендин? – Хуртиг свернул направо, на Санкт-Эриксгатан.

– Да. Она пыталась дозвониться до Ульрики, но без результата. Теперь ждет нас у дома с ключами.

С девушкой что-то случилось, подумала Жанетт. Но если ее молчание купили, может, беспокоиться не о чем? Может, Ульрика сидит сейчас где-нибудь в шезлонге с бокалом в руках.

Но вдруг с ней случилось кое-что другое?

А ну-ка успокойся. Не пугай себя раньше времени, мы пока ничего не знаем. Может, Ульрика просто встретила парня, влюбилась и провела эти несколько дней с ним в постели.

– Кстати, как прошел ланч? – спросил Хуртиг.

Оке пригласил ее на ланч – хотел поговорить о Юхане и обсудить, как быть с мальчиком дальше. Оке выглядел стройнее, чем ей помнилось, подстриженные ежиком волосы он отпустил, и Жанетт нехотя призналась себе, что скучает по нему. Может, со временем глаз замыливается? Начинаешь видеть изъяны вместо того, что когда-то привлекало?

Обсудив то, что касалось их обоих, Оке принялся хвастаться своими успехами и несколько раз намекнул, сколько значили для него агентские услуги Александры Ковальской. Жанетт испытала немалое облегчение, когда ланч завершился и они разошлись.

Расставшись с Оке у дверей ресторана, Жанетт успела еще поговорить по телефону с Юханом. Они договорились провести вечер перед телевизором – кино и футбол дома, в Эншеде. Футбол по телевизору вряд ли мог сравниться с присутствием на дерби Премьер-лиги, но у Юхана был радостный голос, когда Жанетт позвала его к себе. Глянув на часы, она подумала, что, вероятно, будет дома раньше его. Хотя нет. Никаких “вероятно”. На этот раз ему не придется ее дожидаться.

– Ты как будто рассеянна, – заметил Хуртиг. – Я спросил, как ланч.

Жанетт очнулась от своих мыслей.

– Ну, мы говорили в основном о делах житейских. Развод и все такое. Оке на выходных возьмет Юхана с собой в Лондон.

– Черт, сколько же он ездит. – Хуртиг сердито посигналил машине, свернувшей перед ними, не помигав. – Разве он не был только что в Бостоне? А перед этим в Кракове?

Жанетт кивнула, подтверждая: был.

– Просто надо выбрать правильную профессию, – разглагольствовал Хуртиг. – Мажешь красками по холсту и глядь – вдруг начинаешь зарабатывать кучу денег и разъезжать по миру.

Жанетт усмехнулась. Удивительно, какой он сегодня разговорчивый.

Они проезжали мимо метро “Турильдсплан”, и мысли Жанетт переключились на первого из убитых мальчиков. Казалось, что его нашли уже так давно! Как будто год прошел, с тех пор как мумифицированный труп обнаружили в кустах всего в двадцати метрах от места, где они сейчас.

– Слушай, – сказала Жанетт, когда Хуртиг свернул на Эссингеледен, на юг. – У меня для тебя плохие новости. Линнея Лундстрём погибла. Самоубийство. Повесилась у себя дома.

– Повесилась? – Хуртиг побледнел.

Жанетт кивнула.

– Дерьмо… – Хуртиг с силой ударил по рулю.

Остаток дороги они провели в молчании. Заезжая на парковку перед домом Ульрики Вендин, Хуртиг подал голос:

– Так, значит, она повесилась?

Он сбросил скорость и остановился. Жанетт видела, что он пытался улыбнуться, но попытка провалилась.

– Да. Ужас просто, – ответила Жанетт.

– Моя сестра тоже. – Вымученная улыбка. – Десять лет назад. Ей было всего девятнадцать.

Жанетт не знала, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Я… – Она снова подумала, как мало знает о своем напарнике.

– Все нормально, – ответил Хуртиг, помолчав, и вымученная улыбка исчезла. – Я научился жить с этим дерьмом. Мы тогда сделали что могли. И маме с папой пришлось гораздо хуже.

– Я… я правда соболезную. Я понятия не имела. Не хочешь поговорить об этом?

– Честно говоря… нет. – Хуртиг покачал головой.

Жанетт кивнула:

– Ладно. Но если захочешь – просто скажи. Я здесь.

Жанетт обняла его, и они посидели молча. Наконец Хуртиг вздохнул и напомнил, зачем они сюда приехали.

Открывая дверцу машины, Жанетт увидела, как из подъезда выходит невысокая худенькая женщина. Женщина курила и оглядывалась, словно кого-то искала.

– По-моему, это она.

Они подошли к женщине, которая и правда оказалась бабушкой Ульрики Вендин. Крашеная блондинка, назвалась Кикой. Кика работала в парикмахерской на Гулльмарсплан, и Ульрика была ее единственной внучкой.

Они вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Перед дверью квартиры женщина достала связку ключей, и Жанетт вспомнила, как была здесь в прошлый раз.

Она тогда говорила с Ульрикой об изнасиловании, которому подверг ее Карл Лундстрём, и воспоминание наполнило ее унынием. Если существует что-то вроде справедливости, о какой пишут в стихах, у девушки все в конце концов должно устроиться. Но Жанетт в этом сомневалась.

Кристина Вендин сунула ключ в замочную скважину, дважды повернула влево и открыла дверь.

У Ханны Эстлунд в Фагерстранде вонь исходила от двух мертвых собак.

Здесь, кажется, пахло еще хуже.

– По-моему, надо звонить криминалистам, – проговорил Хуртиг, закрыв нос и рот рукавом. – И ничего не трогаем.

– Спокойно, Йенс. – Жанетт глянула на него, чтобы напомнить: здесь присутствует бабушка Ульрики, и не надо делать поспешных выводов.

Но сама почувствовала, как от тревоги свело желудок.

– А что? – Кика Вендин обеспокоенно посмотрела на Хуртига, а потом – на Жанетт. Она хотела было шагнуть в прихожую, но слова Жанетт ее удержали.

– Нам лучше подождать снаружи, – сказала Жанетт, одновременно жестом попросив Хуртига зайти в квартиру и осмотреться.

Женщина выглядела потрясенной.

– Почему такой ужасный запах?

– Пока не знаем. – Жанетт слушала, как Хуртиг с шумом ворочается в квартире. Они с Кикой тихо стояли и ждали. Через минуту Хуртиг вышел к ним.

– Пусто, – сказал он, разводя руками. – Ульрики там нет, а запах – от мусора. Старые креветочные очистки.

Жанетт выдохнула. Просто креветочные очистки, подумала она, взяла женщину за плечи и развернула ее.

– Давайте выйдем во двор, поговорим немного. Идемте.

Спокойно, подумала она, ведя встревоженную бабушку вниз по ступенькам.

– Я еще немного проверю, – сказал Хуртиг, и Жанетт кивнула.

На улице Жанетт предложила посидеть в машине.

– Там есть термос с кофе, если хотите.

Кика покачала головой:

– У меня скоро закончится перерыв, мне надо на работу.

Они присели на скамейку. Жанетт попросила Кику рассказать об Ульрике, но бабушка, кажется, имела весьма смутное представление о жизни собственной внучки. Она не знала ничего важного, а из ее скудного рассказа Жанетт заключила, что ей неизвестно даже об изнасиловании Ульрики.

– Вы точно не можете немного подождать? Мой коллега скоро закончит, а я могу позвонить вам на работу, предупредить, что вы немного запоздаете.

– Нет, не выйдет. У меня клиентка… Мелирование и перманент.

У Жанетт комок встал в горле. “Прическа? – подумала она. – Неужели клиентка важнее родной внучки? Неужели она настолько боится потерять работу?”

Кика Вендин повернулась и пошла прочь, а Жанетт забралась на переднее сиденье, закурила и стала дожидаться Хуртига.

Прискорбно, подумала она. Для нее клиентка и правда важнее родной внучки. Откуда такое берется?

Однако Жанетт тут же поняла, что и сама такая. Надо только заменить Кику на Жанетт, клиентку на преступление, а Ульрику – на Юхана. То же самое уравнение.

– Следы крови в прихожей. – Хуртиг стукнул кулаком по крыше машины, и Жанетт подпрыгнула.

– Крови?

– Да. Так что я подумал, что стоит позвонить Иво. Пусть приедет, осмотрится. Возьмет пробы и скажет, чья это кровь. Назад ты поведешь?

– Чего?

– Ну ты же сидишь за рулем. Кто поведет, ты или я?

Жанетт вышла из себя. Ее вдруг разозлило, что Хуртиг распоряжается самостоятельно.

– Если Иво приедет, нам придется подождать его. – Она поднялась и вышла из машины. – Я позвоню бабушке Ульрики и скажу, что квартиру будут обследовать, так что пусть пока не приходит.

После короткого разговора (Жанетт изо всех сил старалась не напугать Кику Вендин еще больше) она снова села в машину.

– Йенс, – зашипела она, – во-первых, я не хочу, чтобы ты до смерти пугал родственников, распинаясь насчет обследования квартиры еще до того, как мы хоть что-то увидели. Во-вторых, из нас двоих я решаю, вызывать криминалистов или нет.

Вид у Хуртига сделался растерянный и удрученный, и Жанетт тут же пожалела, что повысила голос. Бесчувственная дура, обругала она себя. Он только что доверился мне, рассказал о гибели сестры, а я разоралась. Наверное, я выгорела, надо отдохнуть.

– Наплюй, – сказала она. – Но в следующий раз немного подумай, прежде чем сделать.

Хуртиг вздохнул:

– Sorry, boss…

Он явно обиделся, а Жанетт поняла, что разозлилась не только из-за его самоуправства. Она злилась и на себя тоже.

Она непрошибаемая эгоистка. Окружающий мир как будто топчется на одном месте, потому что она решила: сначала работа, потом все остальное.

Она потеряла Оке, контакт с Юханом у нее никакой, и с Софией все просто странно.

В критические моменты именно Хуртиг оказывался тем, рядом с кем она могла расслабиться, и Жанетт со всей беспощадностью призналась себе, что вышла замуж за работу. Но ее нечувствительность ко всему, что не касается служебных дел, обижала даже его – в этом она только что убедилась.

– Ты проверил, это действительно кровь? Много?

– Всего несколько пятен. Засохшие пятна на пороге, но это точно кровь.

– Люминолом капал?

– Ну даешь. Ты всегда носишь с собой люминол?

– Это могла быть краска.

– Вряд ли.

– Может, кофе?

Хуртиг наконец улыбнулся:

– Нет, эти пятна были не от кофе.

– Я просто спросила, не хочешь ли ты кофе. – И Жанетт протянула ему термос.

Озеро Клара

– Фон Квист, – произнес в трубку прокурор. За последние несколько часов Жанетт Чильберг успела позвонить уже дважды. Когда Чильберг поделилась своими опасениями насчет исчезновения Ульрики Вендин, тяжесть стиснула прокуроров желудок; когда фон Квист положил трубку, его уже мучили рвотные спазмы.

Твою мать, подумал он, выбрался из-за стола и подошел к бару.

Пока скрежетала морозилка, прокурор достал бутылку дымного солодового виски и налил себе изрядную порцию.

Где этого Дюрера носит? Сегодня прокурор звонил ему уже несколько раз, но безрезультатно. Дюрер как сквозь землю провалился. И Ульрика Вендин тоже. Один плюс один равно двум. Ничего сложного.

Будь прокурор Кеннет фон Квист человеком творческим, его ругательства были бы более разнообразны, а не крутились бы исключительно вокруг матери и половых органов. Но прокурор не был творческим человеком.

– Твою мать, – повторил он и одном махом осушил стакан.

Отвинтил крышечку, налил еще, сел в кожаное кресло у окна и шумно вздохнул. Скрип старой кожи прозвучал как аккомпанемент.

Виски вряд ли могло благотворно подействовать на язву желудка, но прокурор все же сделал хороший глоток, чувствуя, как спиртное встречается с кислой отрыжкой где-то пониже ключиц.

После того как утром ему позвонила комиссар Жанетт Чильберг, он сразу начал готовить документы об объявлении Вигго Дюрера в розыск. Комиссару необязательно знать, что он, фон Квист, сам пытался дозвониться до Дюрера. Напротив, под влиянием минуты он решил угодить Чильберг. Теперь, после второго разговора, стало ясно: жизнь Ульрики Вендин в опасности, и это крайне скверно. Едва ли его, прокурора фон Квиста, можно обвинить в щепетильности, но всему же есть границы!

Соплячка чертова, подумал он. Ты же получила деньги – ну так заткнулась бы и сидела тихо.

А теперь все может обернуться по-настоящему плохо.

В последнее время прокурор много думал о Вигго Дюрере и пришел к выводу, что Дюрер – холодный, расчетливый, в высшей степени умный и наглый человек.

Если он захочет убрать Ульрику Вендин, он определенно способен ее убрать.

Прокурор, передернувшись, вспомнил один случай, имевший место лет пятнадцать назад, когда бывший начальник управления Герт Берглинд пригласил его к себе на Мёйю, в домик на шхерах.

Там были Вигго Дюрер и еще один человек, украинец, который каким-то образом имел отношение к адвокату и не знал ни слова по-шведски.

Они сидели на кухне. Дюрер и Берглинд никак не могли прийти к согласию насчет чего-то, может, какого-то частного дела, машины или яхты, которой предстояло сменить владельца. Берглинд разволновался и говорил громко, а Дюрер, довольно долго просидев молча, повернулся к украинцу и тихо заговорил с ним по-русски. Пока Берглинд исходил злобными аргументами, украинец поднялся и вышел в сарай, где начальник управления держал своих кроликов-призеров.

В открытое окно кухни донеслось отчаянное верещание, и через несколько минут украинец вошел с двумя свежеободранными племенными кроликами по десять тысяч крон за зверушку. Берглинд побелел как бумага и тихо попросил гостей уехать.

Прокурор тогда подумал, что Берглинд расстроился из-за призовых денег, которых не получит, или, может, ему просто жалко было кроликов, но теперь фон Квист знал: Берглинд испугался. Бывший начальник управления уже тогда отлично понял, что за человек Вигго Дюрер.

Прокурор закрыл глаза, молясь, чтобы не оказалось, что к нему самому озарение пришло слишком поздно.

– Твою мать, – пробормотал он. Шестьсот миллилитров превосходного виски, двадцать один год выдержки, едко обожгли язву желудка.

Из-за дымного аромата виски прокурору вспомнился запах, исходящий от Вигго Дюрера. Когда Дюрер входил в помещение, это сразу можно было учуять. Не жареным ли чесноком от него пахло?

Нет, подумал прокурор. Скорее, порохом или серой. И это противоречило способности Дюрера растворяться, исчезать в толпе.

Если бы хоть один человек уважал прокурора Кеннета фон Квиста, этот человек мог бы сказать, что способность осознавать противоречия – не самая сильная сторона прокурора. Если бы этот человек щадил чувства прокурора поменьше, он мог бы (и в этом случае был бы ближе к правде) утверждать: взгляд прокурора на противоречивое поведение состоит в том, что такого поведения попросту не существует. Есть правильное и неправильное, и ничего между ними. А неспособность воспринимать противоречия – очень скверное качество для прокурора.

И сейчас прокурор констатировал: Вигго Дюрер – противоречивый человек.

Способный быть очень опасным – и в то же время неженкой, хнычущим из-за стенокардии, как во время их последней встречи.

– Адвокат и фермер-свинозаводчик, – пробормотал он в стакан. – Как-то не вяжется.

Шоссе 222

Иво Андрич никак не мог сосредоточиться.

Ему казалось, он знает, что увидел на той фотографии в газете. И еще он знал, как ему хочется, чтобы увиденное оказалось правдой.

Пустые мечты могут замутить разум, обычно подчиняющийся логике. Если бы увиденное на фотографии из Русенгорда оказалась правдой, это противоречило бы логике.

Это было бы нечто совершенно противоположное логике. Это было бы чудо.

Через час после того, как Жанетт Чильберг и Йенс Хуртиг покинули квартиру Ульрики Вендин на Юхан-Принцвэг, то же самое сделал и Иво Андрич. Но вместо того чтобы поехать по шоссе, он помчался на север, по спокойным улицам Хаммарбюхёйдена и Шёстадена. Такая езда была менее монотонной и требовала больше внимания, отчего и мозги у Иво заработали лучше.

Телефонный номер, полученный от Жанетт, оказался бесполезным, а когда Иво позвонил в газету, там никто не знал имен взбунтовавшихся жильцов. Однако журналист, написавший статью, смог назвать ему имя зачинщика. Петер Хемстрём, учитель труда в школе Русенгорда.

Иво не хотел звонить Хемстрёму из дома – он еще не рассказал жене о фотографии в газете. Если окажется, что он ошибся, жена будет разочарована.

Сам Андрич уже научился справляться с разочарованиями.

Иво остановил машину и взял в руки телефон. Набрал номер, подождал. Если он ошибся, лучше узнать об этом сейчас.

Школьный учитель труда Петер Хемстрём ответил после четвертого гудка, и когда Иво объяснил, чего хочет, сразу согласился помочь. Конечно, он может выяснить имена людей с фотографии, они ведь будут в одном жилищном союзе, только это займет какое-то время. Он обязательно перезвонит.

Иво откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и решил сосредоточиться на работе. Он знал, что это заставит его забыть обо всем остальном.

Посещение квартиры Ульрики Вендин заняло меньше часа. Сейчас его мысли занимала одна теория. Кто-то тщательно убрал на кухне, но проигнорировал остальное пространство квартиры. Кто-то протер дверцу холодильника, но не позаботился ни о мусоре, ни о почте на коврике в прихожей. Не удосужился вытереть пятна на полу гостиной, скорее всего от красного вина. В общем и целом, все указывало на то, что у побывавшего в квартире человека была одна цель: что-то скрыть.

Неизвестный уборщик отлично справился с подметанием и дезинфекцией, если не считать пары пропущенных пятен на пороге прихожей, но в самой уборке не было смысла. С помощью спрея, содержащего люминол и пероксид водорода, Иво обнаружил пятна крови на дверце холодильника и на кухонном полу, на который сначала брызнула кровь, а потом пятна вытерли тряпкой или чем-то подобным.

Иво достал камеру и быстро пролистал снимки. Чтобы сфотографировать следы крови, требовались темнота и долгая выдержка. Иво хватило штатива и действующих жалюзи на кухне. Кровь отчетливо проявилась голубым цветом, возникшим благодаря химической реакции с люминолом.

Оставалось проверить всего два момента.

Чью кровь он сфотографировал и в какое время упомянутая персона подверглась насилию?

Если все развивалось по его предполагаемому сценарию, то на Ульрику Вендин напали дома, в ее собственной кухне, и ДНК девушки подтвердятся в течение двух недель. Рядом, на пассажирском сиденье, лежал пакет с грязной одеждой, еще там были волосы и чешуйки кожи. Результаты их анализа сравнят с результатами анализа крови. Если Ульрика не объявится в ближайшие пару дней, Иво собирался рекомендовать более тщательное обследование квартиры.

Когда мысли оформились до конца, патологоанатом открыл глаза, и, словно это был условный сигнал, зазвонил телефон. Очень странное чувство наполнило Андрича, когда он увидел номер, начинавшийся с кода Мальмё.

Школьный учитель труда Петер Хемстрём объявил, что у него есть фамилии всех людей со снимка.

– Начну с переднего ряда, – сказал он и начал читать.

Иво Андрич молча слушал. Время от времени он едва слышно что-то бормотал.

– Второй ряд, слева, – продолжал Хемстрём, и Андрич подумал: а ведь этот человек даже не представляет, какое значение имеет для него, Иво, этот разговор.

Для него и его жены. Не для кого-то другого. Вообще ни для кого.

Он, работающий с трупами, до боли четко сознавал, как бессмысленна жизнь для всех, кроме того, кого жизни лишили.

– И последний ряд.

Достаточно, подумал Иво. В последнем ряду он и стоял. Человек, которого он узнал. Человек, который уже мертв.

– Кент Хэгглунд, Борис Ломанов, Ибрагим Ибрагимович, Горан Андрич и Сара Бенгтссон. Всё. Надеюсь, я вам помог, – заключил учитель труда из школы Русенгорда.

Петер Хемстрём понятия не имел, что только что произнес слова, категорически противоречащие любой логике.

Что он только что совершил чудо.

Лазарь, подумал патологоанатом Иво Андрич, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

Вита Берген

Помощник, Солес Эм Нат, носила дочь Виктории Мадлен в своем круглом раздутом животе. Это Солес страдала от спазмов, дурноты, отекших ног и болей в пояснице. Это было ее последнее задание, а потом Виктория забыла ее.

София смотрела на карандашные наброски, которые она разложила на столе в гостиной.

На всех рисунках была обнаженная девушка с закрытым маской лицом. Одна и та же девушка, тонкие ноги, круглый живот. Один и тот же Помощник. На столе возле рисунков лежала фотография, представлявшая мальчика с калашниковым. Unsocial mate. Ребенок-солдат.

София подумала о ритуальном обрезании, которое сделало многих мальчиков в Сьерра-Леоне стерильными. В деревнях юноши носили высушенные кусочки кожи в своих ожерельях как доказательство того, что они, в отличие от неверных, принадлежат богу, но в городских больницах их выбрасывали вместе с прочим больничным мусором вроде пипеток и одноразовых шприцев, отвозили на окраинные помойки. Многие после обрезания стали стерильными. Но в городах люди чаще избегали инфекций.

Стерилизация Лассе была безопасной и сделанной по собственному выбору.

Вазэктомия – не ритуал, хотя должна бы им быть, и ничего общего с ритуалами не имеет аборт или то, что сделала она сама, отдав своего ребенка чужакам. Ее мысли переключились на Мадлен. Ненавидит ли она меня? Неужели это она убила Фредрику, Регину и Пео?

Нет. Если верить Жанетт, речь не об одном и том же человеке. Она говорила не “он”, а “они”, убийцы.

София отложила изображения Солес и поняла, что вскоре ей предстоит сжечь все записки и газетные вырезки, ободрать стены тайной комнаты и выбросить все, что в ней находится.

Она должна очиститься, освободиться от своей истории. А сейчас она едва может пошевелиться в собственном доме, чтобы не наткнуться на напоминание о лжи, которая была – ее жизнь.

Она должна научиться забывать по-настоящему. Не искать ответов в статистических документах.

Дать Виктории сыграть свою роль. Но попытаться не исчезнуть.

Это все равно что держать в руке мыло. Сожмешь посильнее – и оно выскользнет.

Расслабься. Постарайся не вспоминать, пусть воспоминания приходят сами.

Виктория принесла из рабочей комнаты блокнот, а потом прихватила из серванта бутылку красного вина – мерло. Не найдя штопора, она продавила пробку в бутылку. Завтра София встречается с Жанетт, так что надо отдохнуть. Значит, следует выпить, а от красного спится лучше, чем от белого.

Сегодня вечером Виктории надо сосредоточиться на своей дочери, записать все мысли, какие придут в голову, и попытаться познакомиться с ней. А утром София возьмется за психологический профиль преступника.

Виктория видела, что пока София придерживается общих формулировок касательно этого дела. Убийца мальчиков-иммигрантов относится к категории преступников настолько необычных, что их можно пересчитать по пальцам одной руки. Виктории пришло в голову всего одно имя, и первое, что предстоит сделать Софии завтра утром, – это посетить библиотеку.

А теперь – Мадлен.

Виктория долго сидела с блокнотом на коленях, после чего решила не таращиться на белый лист, а отдать предпочтение свободным ассоциациям.

“Выросла у Шарлотты и Пера-Улы Сильвербергов, – записала она. – При всем, что это означает”.

Виктория немного поразмыслила и добавила: “Наверняка подвергалась сексуальным посягательствам. Ведь ее родители – люди того же сорта, что и Бенгт”. Отпила вина. Оно было теплым, и от кислоты закололо язык.

“Мадлен определенно как-то связана с Вигго Дюрером”, – записала она немного погодя, сама точно не зная почему. Но, подумав, она поняла, что имела в виду. Вигго из тех, кто отнимает у людей все, а такой паттерн всегда повторяется.

Он сделал это и с Аннет, и с Линнеей Лундстрём, подумала Виктория, и пытался сделать это со мной.

“Самое отвратительное у Вигго – это его руки, – записала она, – а не половой орган”.

На самом деле она никогда не видела Вигго голым. Он иногда применял насилие, но всегда руками. Он не бил, но царапал, рвал и сдавливал. Он редко стриг ногти, и Виктория до сих пор помнила, как было больно, когда они впивались ей в руки.

Его насилие было как сухая мастурбация.

“Мадлен ненавидит Вигго, – продолжала Виктория. Теперь ей не надо было думать долго, ассоциации рождались сами, и ручка быстро летела по бумаге. – Независимо от того, какой стала Мадлен-взрослая, она ненавидит своего приемного отца и ненавидит Вигго. Ребенком она не могла назвать свои чувства, но она всегда, сколько себя помнит, испытывала ненависть”.

Виктория отошла от собственных мыслей и опыта и вернулась к дочери. Она не стала исправлять написанное, даже когда подумала, что поторопилась; вычеркнуть можно будет потом.

“Есть несколько возможных вариантов Мадлен-взрослой. Первый – тихая покорная женщина, очень застенчивая. Возможно, замужем за кем-нибудь из сектантов, друзей своего отца, возможно – молчаливо страдает от регулярного насилия. Другая Мадлен получила помощь от кого-то извне, порвала с семьей, возможно, уехала за границу. Если она сильная личность, она смогла пойти дальше, но не исключено, что вся ее жизнь несет на себе печать насилия, и Мадлен трудно установить нормальные отношения с партнером. Еще одной Мадлен движут ненависть и жажда мести, и всю свою жизнь она пользуется разными возможностями частично спустить пар, а частично дать выход этим чувствам. Эта Мадлен периодами живет скрытно и никогда не забывает о причиненном ей зле. Она – человек, который хочет закрыть вопрос и которому не хватает…”

Виктория прервалась. Эти слова написала уже София, и написала она их о Виктории. Виктории не свойственно выражаться так ясно. И про вино она забыла – кажется, даже не притронулась.

“Она – человек, который хочет закрыть вопрос и которому не хватает других движущих сил, кроме ненависти и желания отомстить, – продолжила София. – Она сможет пойти дальше только в том случае, если освободится от этих движущих сил. У этой проблемы нет простых решений”.

София положила ручку и блокнот на стол.

Она поняла, что рано или поздно Мадлен примется разыскивать ее саму.

Она также понимала, что происходит между ней и Викторией.

Еще немного – и София не сможет сопротивляться.

Васастан

Хотя при его здоровье это было не так уж страшно, Йенс Хуртиг всегда задыхался, преодолев шесть лестничных пролетов и отпирая дверь своей квартиры.

Он подозревал, что это из-за того, что расстояние между ступеньками и их высота совершенно не соответствуют длине его ног. Когда он шел по ступенькам последовательно, это ощущалось как мелкие шажки, а если перешагивал через ступеньку, то ему приходилось почти бежать. Восхождение по ступенькам влияло даже на надкостницу и икроножные мышцы, и он никак не мог понять, как старой даме, живущей напротив, вообще удается поднять себя на нужный этаж – если только за полвека жизни в этом доме она не отрастила себе ноги как у лягушки или кузнечика.

Дом, построенный в конце XIX века, принадлежал к той части Норрмальма, которую и сейчас неофициально называют Сибирью – прозвище, унаследованное из тех времен, когда этот район был так удален от центра, что переезд из Стокгольма в один из здешних домишек казался ссылкой. Сейчас эта часть города относилась к центральным районам, и тесная двушка, которую Хуртиг снял два месяца назад, явно не была ГУЛАГом, хотя отсутствие лифта оставляло простор для фантазии. Особенно когда Хуртиг нес что-нибудь тяжелое – как сейчас, когда в каждой руке у него было по позвякивающему пакету из “Сюстембулагета”.

Он отпер дверь. Как всегда, его встретила куча рекламы и бесплатных газет, хотя он прикрепил над почтовой щелью вежливую просьбу не совать в его ящик ничего подобного. С другой стороны, он понимал бедняг, вбегавших в этот дом с тяжелыми пачками брошюр из супермаркета – и на каждой двери всех семи этажей встречавших отказ.

Хуртиг поставил пакеты в прихожей и быстро перебрал бумажную гору, после чего положил ее на столик, чтобы потом, когда выйдет из дома в следующий раз, переместить ее в мусорный контейнер.

Через пять минут Хуртиг уже сидел в гостиной перед телевизором с бутылкой пива в руке.

По третьему каналу показывали старых “Симпсонов”.

Хуртиг смотрел эти серии столько раз, что знал реплики наизусть и невольно признался себе, что это дает ему ощущение покоя и безопасности. Он все еще смеялся в тех же местах, что и раньше, вот только сегодня он себя неважно чувствовал. Сегодня земля как будто ушла у него из-под ног.

Когда Жанетт рассказала, что Линнея покончила с собой, в Хуртиге всколыхнулись старые чувства. Воспоминания о сестре еще не оставили его. И не оставят.

Воспоминание о юной девушке, лежащей на каталке в морге, заставило его пойти после работы прямиком в винный магазин, и из-за этого же воспоминания он утратил желание следить за желтыми фигурками на экране телевизора.

В последний раз он видел сестру лежащей на спине, с руками, сложенными на груди. У сестры был вид человека, принявшего последнее решение. Губы почернели, шея и лицо с одной стороны ярко синели после петли. Кожа была сухой и холодной, а тело казалось тяжелым, хотя сестра была маленькой и слабой.

Хуртиг потянулся за пультом и выключил телевизор. Теперь экран показывал только его собственное отражение: он сидит в кресле, скрестив ноги, в руке – бутылка пива.

Он чувствовал себя одиноким.

Насколько одинокой должна была себя чувствовать она?

Никто не понимал ее. Ни он, ни родители, ни психиатры, чье вмешательство состояло в групповой терапии и бесконечных попытках подобрать лекарства. Ее душа стала недоступной для них, дыра, в которую она падала, была слишком глубокой и темной, и в конце концов сестра не вынесла одиночества. Не вынесла заключения в себе самой.

Тогда считалось, что нет никаких козлов отпущения, нет виноватых, виновата только депрессия.

Сегодня Хуртиг знал, что это неправда.

Виноватым было и оставалось общество. Внешний мир оказался слишком жестким для сестры. Он обещал ей все, но на деле не смог предложить ничего. И не смог помочь ей, когда она заболела. Тот мир, который теперь считается политически дисфункциональным.

Мир, где выживает сильнейший, а слабый пусть справляется как может.

Сестра убедила себя, что она – слабая, и потому ушла из жизни.

Если бы он понимал это тогда, он, может быть, сумел бы помочь ей.

Хуртиг встал с кресла, сходил на кухню. Пока он доставал из холодильника следующую бутылку пива, мысли с новой силой закрутились по кругу. Как всегда, когда он думал о сестре.

С бутылкой он вернулся в гостиную и сел за компьютер. За первым щелчком мышью последовали еще несколько, и вскоре Хуртиг уже бездумно скользил по волнам интернета. Это как терапия. Когда он сидел за компьютером, мысли о сестре скрывались где-то у него в душе. Они будут лежать там до конца его жизни, время от времени просачиваясь на поверхность.

Если бы у нее был рак, лечение бы шло с привлечением всех ресурсов сразу, но вместо этого сестру завертело в медицинской системе, где одна рука не ведает, что творит другая. Хуртиг был уверен, что медикаменты ускорили развитие болезни.

Но настоящей проблемой было не это.

Хуртиг знал, что сестра страстно мечтала стать музыкантом или певицей, и семья поддерживала ее в этом. Но сигналы, приходящие со стороны общества, говорили: эти профессии бесперспективны. Не в них надо вкладываться. Они приходили со стороны политической системы, эти сигналы, которые распространяли проф-консультанты всех мастей и которые наконец стали очевидными для всех и каждого.

Вместо того чтобы стоять на сцене, сестра зубрила экономику, которую надо зубрить, если у тебя есть способности к экономике. Все кончилось тем, что она повесилась в своей комнате в общежитии.

Только потому, что мы, все остальные, считали ее мечты не тем, во что стоит вкладываться.

Гамла Эншеде

Матч начался без пятнадцати девять, и они не успели посмотреть фильм, который она взяла в прокате. Ну и наплевать, что будет слишком поздно, подумала она. Вечер выдался счастливым, и ей не хотелось портить его препирательствами с Юханом, отправляя его спать.

Она бросила взгляд на него, лежащего на диване и едва видного под пакетами из-под чипсов, стаканчиками из-под газировки и коробочками из-под риса с мясом из какого-то из бесчисленных тайских киосков Сёдермальма. Просто не верится, сколько в него влезает, подумала она, особенно учитывая, что раньше он не любил тайскую еду. С другой стороны, он сейчас растет, вон одежда трещит по швам, и его вкусы и мысли меняются так быстро, что она не поспевает.

Его музыкальные интересы начались хип-хопом, потом вполне логично перешли к шведскому панку, какое-то время держались в опасной близости к скинхедовскому хардкору высшего градуса, после чего она, придя однажды домой, застала его слушающим Дэвида Боуи.

Жанетт улыбнулась этому воспоминанию. Звуки Space Oddity встретили ее, когда она пришла с работы, и ей сначала трудно было смириться с мыслью, что сын слушает ту же музыку, что и она сама, когда была в его возрасте.

Но сегодня вечером главное – футбол, и тут предпочтения Юхана менялись не так легко.

Он всегда болел за испанскую команду, которая сейчас заставила противников выглядеть случайными гостями в гостиной. В каждой из высших лиг у него были фавориты – всегда одни и те же, хотя ни одна команда, разумеется, не могла конкурировать с его обожаемой “Хаммарбю”. Полоски никогда не выйдут из моды, умиротворенно подумала она.

На телеэкране скоро забили первый гол. Торжествовала команда Юхана, и тот не замедлил разделить восторг игроков, вскочив с дивана.

– Yes! Ты видела? – Его лицо превратилось в одну широкую улыбку, он вскинул руку с раскрытой пятерней, и Жанетт, несколько озадаченная, ответно шлепнула его ладонь. – Класс!

– Ну, – поддержала она. – Я еле успела увидеть, как они забили.

После короткой дискуссии о голе и предшествовавшей ему передаче оба погрузились в молчание, которое показалось Жанетт почти похожим на молчание с Хуртигом – молчание, в котором она чувствовала себя свободной. Она обдумывала формулировку, собираясь сказать, как она рада, что вечер удался, но только чтобы это не прозвучало слишком приторно, и тут Юхан подтвердил ее ощущения:

– Ма! Как же клево, что нам не обязательно п*здеть без остановки!

У Жанетт потеплело на сердце. Она даже не обратила внимания на сквернословие сына. Она ведь и сама не особо следит за языком. Оке не упускал случая попенять ей на это.

Момента ради она не стала бомбардировать Юхана вопросами, как обычно делала, когда они какое-то время не виделись. Может быть, ее сдержанность объяснялась тем, что она просто устала – или же слегка волновалась, общаясь с сыном.

– С тобой смотреть футбол прикольнее, чем с батей, – продолжил Юхан. – Вечно он все комментирует, и на судей бочки катит, даже когда они правы.

Жанетт не смогла удержаться от улыбки.

– Ну-ну. Согласна. Иногда мне кажется – он думает, что матчи имеют отношение к нему лично.

Наверное, это нехорошо по отношению к Оке, подумала Жанетт. Но все же это правда. К тому же она чувствовала удовлетворение от слов Юхана и знала почему. Она подумала: а не заметил ли Юхан, что они с Оке в последнее время вовлеклись в своеобразное соревнование? Родительское соревнование, где главный приз – лояльность сына. Кажется, сейчас она ведет со счетом один – ноль или даже два – ноль.

– Жалко батю, – сказал Юхан, помолчав. – Алекс не так уж хорошо к нему относится.

Три – ноль, подумала Жанетт с импульсивным злорадством, которое тут же сменилось узлом в желудке.

– Как это? В каком смысле?

– Ну-у, не знаю… – Юхан заерзал. – Она все говорит о деньгах, а он ничего не понимает, только кивает и подписывает контракты, не читая. Она ведет себя так, будто это он работает на нее, а не она на него. А разве не она на него должна работать?

– Тебе хорошо у них? – Жанетт тут же пожалела, что задала этот вопрос. Ей не хотелось снова проваливаться в роль шпионящей мамочки, но Юхан, кажется, не разозлился.

– С папой хорошо. С Алекс – нет.

То, что он иногда называл ее “ма”, ничего не значило, это шло от чистого сердца, но она заметила, что он в первый раз за вечер назвал Оке папой, а не батей.

Она решила ни о чем больше не спрашивать, да и Юхан, кажется, сказал все, что хотел, – его внимание снова захватило происходящее на экране.

Во время перерыва он помог ей убрать пустые пакеты и высыпал остатки чипсов в миску. К тому же Жанетт заметила, что, посещая туалет, он каждый раз опускал крышку стульчака. Мелкие жесты, показывающие: он хочет произвести хорошее впечатление. Быть заботливым сыном.

Мелочи, подумала она. Но, господи боже, как я люблю тебя, мой маленький Юхан, хоть ты на самом деле теперь не такой уж и маленький.

– Слушай, я… – Он как раз уселся, со смущенной улыбкой на губах.

– Да?

Юхан неловко порылся в кармане и достал черный кожаный кошелек с эмблемой клуба, поискал в отделении для купюр, нашел.

Маленький, как фотография на паспорт, снимок из тех, которые можно сделать в специальных кабинках в метро. Юхан коротко глянул на карточку и протянул ее матери.

На фотографии была симпатичная девчонка с темными взлохмаченными волосами. Девочка явно приложила все усилия, чтобы выглядеть классно.

Жанетт вопросительно взглянула на Юхана – и по блеску в его глазах поняла, что у девчонки с фотографии есть такая же карточка, только на ней Юхан.

Обсерваториелунден

София медленно шла через Обсерваториелунден, мимо старой обсерватории, давшей имя парку. Мимо нее прошел какой-то усатый мужчина в бежевом пальто, и ей вспомнился фильм “Человек на балконе”, несколько эпизодов которого разыгрывались как раз в этом месте. Там вроде играл этот Йоста Экман, подумала она.

Мужчина уселся на скамейку и вынул пакет с хлебом, намереваясь покормить птиц. София уже спускалась по Свеавэген. Она на минутку остановилась у пруда со скульптурой “Танцующая юность” и пошла дальше, к главному зданию Государственной библиотеки. Обернулась еще раз и увидела, что мужчина – вовсе не комиссар полиции Мартин Бек[17], а просто пожилой господин, да и усов у него нет. Есть подернутая сединой матросская бородка.

Люди отвлекали ее, ей казалось, что она узнает их, с иными она готова была поздороваться, поднимаясь по лестнице. Она вопросительно смотрела на них, но они либо не обращали на нее внимания, либо смущенно отворачивались.

Она вошла в просторный, ярко освещенный круглый зал, замедлила шаги и прислушалась к тишине.

Время близилось к обеду, и в библиотеке было пусто. Несколько одиночек бродили, склонив голову к плечу, вдоль стеллажей с книгами, которые делали стены трехэтажного холла похожими на цилиндр изнутри.

Собрание включало в себя больше семисот тысяч томов. Здесь, в библиотеке, Софию никто не отвлекал, все были поглощены собой. Слышны были только медленные шаги, шорох бумаги, и время от времени кто-нибудь тихо закрывал книгу. София подняла голову и принялась считать: ряды, разделы на полках, книги с коричневыми корешками, с красными, зелеными, серыми, черными. Если не люди, всегда найдется еще что-нибудь, что будет тебя отвлекать. София тут же опустила глаза, тряхнула головой, прогоняя навязчивые мысли, и сосредоточилась на том, что привело ее сюда.

Главным образом Софию интересовали биографии. А также старые труды о садизме и сексуальности. Она постояла перед компьютером с каталогом, чтобы уточнить, можно ли взять эти книги. Скоро выяснилось, что книги в наличии, и София направилась к информационным стойкам.

Библиотекарша оказалась женщиной лет шестидесяти, в хиджабе, скрывающем волосы и плечи. По ее темному лицу София предположила, что она откуда-то со Среднего Востока.

Чувство рассеянности вернулось. Женщина казалась знакомой.

– Чем могу помочь? – Голос звучал прохладно-мягко, и София только угадывала слабый акцент вроде норрландского.

Может быть, персидский или арабский?

– Мне надо найти книгу Ричарда Лурье об Андрее Чикатило и Psychopathia Sexualis Крафта-Эбинга.

Когда женщина, не отвечая, начала набирать названия, София увидела, что один глаз у нее карий, а второй – зеленоватый. Вероятно, женщина была частично слепа. Пигментация могла измениться после повреждения. Бурное прошлое. Кто-то ее избил.

– Срок аренды вашего места на придомовой парковке истек, – произнесла женщина.

София дернулась. Женщина говорила, но ее губы не двигались, а голова все еще была опущена. Странные глаза сосредоточенно смотрели на экран, а не на Софию.

Аренду надо продлить. И поставить малолитражку в гараж. Не дело, что она до сих пор на улице.

Придомовая парковка? София не помнила, когда в последний раз ездила на своей машине. Даже этого она не помнит, не говоря уж о том, где запаркована эта машина.

– Простите, вы хорошо себя чувствуете? – Женщина смотрела на нее. Зрачок поврежденного, зеленоватого глаза был намного меньше, чем в здоровом глазу. София не знала, в какой глаз ей смотреть.

– Я… Просто голова разболелась.

Она никогда раньше не видела эту женщину.

– Может, присядете? – Улыбка библиотекарши стала обеспокоенной. – Если хотите, я принесу стакан воды и таблетку от головной боли.

– Ничего страшного. – София сделала глубокий вдох. – Вы нашли книги?

Женщина кивнула и встала со стула:

– Идемте, я покажу.

Идя за бесшумно шагающей библиотекаршей, София думала о своем выздоровлении. Вот как оно протекает. Одна за другой обнаруживают себя обитающие в мозгу химеры.

Все есть только игра с личностями, которая вовлекает и людей со стороны. Ее собственное эго столь нарциссично, что она думает, будто знает всех и каждого и что каждый знает ее. Она стоит в центре мира, и ее эго – это все еще эго ребенка.

Именно так ощущалось эго Виктории Бергман, и понимать это было важно.

Она теперь понимала и то, что женщина с тугим пучком на затылке, которую она видела несколько раз, очнувшись от сна посреди тротуара, была всего лишь проекцией ее собственного эго.

Она видела свою мать, Биргитту Бергман. Видела, разумеется, одну из вытесненных в подсознание химер.

Забрав книги, она села за стол и достала блокнот, в котором делала записи накануне вечером. Двадцать страниц о ее дочери. Она решила остаться в библиотеке на час или два, чтобы продолжить работу по Мадлен, а потом уже начать Лурье и Крафт-Эбинга.

Она чувствовала, что ломается, и знала, что надо воспользоваться этим состоянием.

Станция “Т-Централен”

Жанетт сдвинула начало рабочего дня на пару часов, чтобы отвезти Юхана в школу, а потом еще и опоздала – на Гуммарсплан старая “ауди” забастовала. В который раз? Жанетт уже и со счету сбилась. Она отогнала машину на обочину, причем ей удалось даже не обозлиться на эту груду металлолома. Первым телефонным звонком дня стал звонок с просьбой прислать эвакуатор.

Спускаясь в метро, Жанетт думала о Юхане. Разойтись оказалось не так сложно, как она ожидала. В первый раз за долгое время они распрощались и у нее не осталось чувства, что между ними что-то недосказано. Конечно, ей было немного не по себе оттого, что он уезжал за границу только с Оке, но если давать волю воображению, опасность начинаешь видеть повсюду. Поездка в расцвеченный осенними красками Лондон превращается в странствие, полное автокатастроф, болезней и разбушевавшихся футбольных фанатов. Так что Жанетт почла за лучшее не беспокоиться вовсе, пока приходят обещанные эсэмэски. Одна – когда Юхан с Оке заселятся в гостиницу, одна с матча и еще одна – когда они приземлятся в аэропорту Арланда.

Когда поезд подошел к перрону, мысли Жанетт переключились на девочку Юхана, и она улыбнулась. Жанетт не терпелось посмотреть на нее.

Когда она садилась в поезд, зазвонил телефон. Звонил Хуртиг, и Жанетт тут же припомнила, что он рассказывал накануне о своей сестре. Вот черт, ну и трагедия. Больше ничего и не скажешь. Какая же я бездушная.

Жанетт села на свободное место у окна в конце вагона и ответила на звонок.

Хуртиг сказал, что Биллинг официально объявил Вигго Дюрера в розыск и адвокату теперь труднее будет покинуть страну. Андрич, со своей стороны, сообщил: лаборатория надеется получить профиль ДНК из проб, взятых в квартире Ульрики Вендин, быстрее чем за обычные две недели.

– Отлично. Что-то еще?

– Ну, можно и так сказать. У меня две новости, и обе убийственные.

– Давай. – Жанетт по голосу слышала, что Хуртиг взвинчен до предела.

– Примерно когда мы с тобой были у Дюрера на Хундуддене, Шарлотта Сильверберг покончила с собой.

У Жанетт как будто заложило уши. Она больше не слышала, как грохочет старый вагон, и судорожно сжала телефон.

– Что ты сказал?

Хуртиг стал рассказывать более подробно:

– Финский паром “Синдирелла”, в ночь на вчера. Несколько свидетелей говорят, что Шарлотта Сильверберг была на палубе одна. У поручней она сняла сапоги, влезла на ограждение и спрыгнула в воду. Свидетели не успели вмешаться, но они вызвали спасателей.

Голос из динамика объявил: следующая станция “Т-Централен”. Жанетт пыталась переварить услышанное от Хуртига. Нет, подумала она. Только не еще одно самоубийство.

– Ты сказал – было несколько свидетелей?

– Да. Никто из них не сомневается: Шарлотта Сильверберг покончила с собой. Спасатели нашли тело рано утром.

Жанетт с трудом воспринимала слова Хуртига. Значит, ясно как божий день: самоубийство. Сначала Линнея Лундстрём, теперь – вот это. Еще одна семья, которая истребила сама себя.

И все же ее одолевали сомнения.

– Отправь кого-нибудь в судоходную компанию попросить списки пассажиров, – сказала Жанетт. Поезд остановился, и она встала.

– Списки пассажиров? – У Хуртига был удивленный голос. – Зачем? Я же сказал…

– Самоубийство, да. Но как по-твоему – люди вроде Шарлотты Сильверберг способны на самоубийство? – Жанетт вышла на перрон и направилась к лестницам, ведущим вниз, на синюю линию. – Когда мы в последний раз ее видели, перед нами была дамочка, которая, какой бы у нее там ни был характер, собиралась уехать и приятно провести время за парой бокалов вина, любуясь на своего кумира Бьёрна Ранелида. А вдруг на корабле произошло что-то, что заставило Шарлотту Сильверберг принять роковое решение?

– Не знаю, – смущенно сказал Хуртиг. – Моя сестра тоже не была, как ты выражаешься, из людей, способных на самоубийство, а в этом случае у нас еще дюжина свидетелей на корабле, и все твердят, что произошло именно самоубийство.

Жанетт встала на первую ступеньку и оперлась о перила.

– Прости, я выразилась неуклюже. – Ладно, подумала она. Кажется, меня понесло. – Да, ты прав. Погодим с судовой компанией. Ты говорил, у тебя еще одна новость?

Слушая Хуртига, она почти бежала сквозь толпу на лестнице.

То, что он рассказал, означало: все остальное им придется отложить в сторону.

Переход с зеленой линии на синюю казался бесконечным. Жанетт прибавила шагу, торопясь по соединяющему линии поездов пассажирскому конвейеру. Колотилось сердце, в ушах снова чувствовалось давление, а пульс стучал в такт с ритмичным шумом, с которым эскалатор ехал вниз, к перрону синей линии. Когда переход наконец закончился, Жанетт бросилась бежать по перрону и как раз успела на уходящий поезд. Протиснувшись к двери, она прислонилась к плексигласу над сиденьями справа.

Ее разыскивал некто Иван Ловинский, сотрудник украинского Интерпола. Звонок украинца касался пропавшего без вести человека.

В досье на убитых мальчиков-иммигрантов, которое Жанетт отправила в Интерпол почти полгода назад, обнаружилось совпадение. Совпадение касалось ДНК.

Мариабергет

София решила пройти весь путь до кабинета пешком. Возле Слюссена она выбрала обходную дорогу на Мариабергет, вдоль старого подъемника.

Тяжелая сумка с книгами била ее по бедру, когда она поднималась по булыжникам Тавастгатан. На углу Белльмансгатан она решила зайти в “Бишопс Армс”, чтобы за поздним ланчем полистать книги.

Блокнот с записями о Мадлен она пока не будет доставать, хотя бы до завтра. За время сидения в библиотеке текст увеличился еще на десять страниц, и надо было дать ему отлежаться, прежде чем перечитывать.

Возле британского паба стояла группка людей, оживленно жестикулировавших, пока один из них фотографировал вход и фасад. Слышалась немецкая речь. Когда София с извиняющейся улыбкой протолкалась к двери, одна из женщин выдохнула:

– Fantastisch, so war das dann hier?[18]

– Ja, hier ist es gewesen[19], – ответила София на своем корявом школьном немецком, потом открыла дверь и вошла, не зная, о чем ее спросили.

Что-то связанное с Карлом Микаэлем Белльманом?[20]

Заказав блюдо дня, София села подальше от посторонних глаз. В ожидании заказа она принялась листать книгу о русском серийном убийце Андрее Чикатило, но ее тут же смутило ошибочное заглавие “Массовый убийца”. Массовый убийца – это, например, Сталин или Гитлер. Тот, кто убивал не по велению примитивных инстинктов, а по идеологическим причинам, кто наладил индустрию массового истребления людей. Чикатило убивал по одному человеку за один долгий, зверски жестокий эпизод.

В каждой второй главе говорилось о милиционерах, раскрывших в конце концов убийства более чем пятидесяти человек, и София решила перескакивать эти главы. Она хотела знать, как был устроен Чикатило, а не читать о работе милиции. К своему разочарованию, она очень скоро констатировала, что книга содержит главным образом поверхностные сведения о том, как происходили убийства, и порожденные фантазией автора спекуляции о возможном ходе мыслей маньяка. Сколько-нибудь глубокий психологический анализ отсутствовал.

И все же она нашла несколько интересных мыслей. Поборов искушение вырвать страницы, она просто загнула уголком те из них, к которым собиралась вернуться, когда до конца оформятся ее собственные идеи. Человеком, который не умел держать в узде свои импульсы и действовал бесцеремонно, была Виктория. София же аккуратна и способна контролировать себя, подумала она, чувствуя, как натирают туфли. За все надо платить.

Когда официант принес блюдо, она решила заказать пиво. Съев несколько ложек, София поняла, что не голодна, и тут в зал вошла та немецкая компания. Немцы уселись за соседний столик. Женщина, заговорившая с Софией, узнала ее и кивнула:

– Sie müssenstolz auf ihn sem?[21]

– Ja, sehr stolz[22], – ответила София, понятия не имея, чего женщина хочет от нее.

Она отодвинула тарелку и снова раскрыла книгу о Чикатило. Почитав какое-то время, она начала видеть алгоритм, который ей захотелось обсудить с Жанетт. Сделав несколько пометок на полях, она взялась за телефон. Жанетт ответила почти сразу.

Говорить было особенно не о чем, София хотела только удостовериться, что Жанетт не забыла об их встрече. Едва услышав голос Жанетт, София поняла, как ей не хватало подруги.

Жанетт не забыла, что они встречаются, но голос у нее был несколько напряженный. София предположила, что Жанетт очень занята, и потому решила быть немногословной.

– Значит, заезжай ко мне, – заключила она. – Потом завалимся в мой любимый кабак, выпьем по паре бокалов пива, поговорим о работе. А когда закончим, возьмем такси и поедем к тебе. О’кей?

– И поговорим о чем-нибудь, кроме работы, – рассмеялась Жанетт. – Договорились. Обнимаю.

Только не ко мне, подумала София. Стены квартиры все еще покрывали записи Виктории, ее газетные вырезки и рисунки.

Надо скорее этим заняться. Сжечь все подчистую.

София отложила биографию Чикатило и взяла старый обзор по садизму и сексуальности. Книга, несмотря на свой возраст, была в поразительно хорошем состоянии, и София быстро поняла, почему Psychopathia Sexualis оказалась написана на устаревшем обстоятельном английском, через который трудно было продираться. Через полчаса София убедилась, что книга в основном бесполезная, не только потому, что непонятна, но и потому, что содержит устаревшие выводы. Сама она раскусила Фрейда еще лет в семнадцать и с тех пор всегда скептически относилась к символическому мышлению и теориям, которые не подвергаются сомнению. А если учесть, что все эти теоретики, писавшие о женской эмоциональности, были мужчинами с, мягко выражаясь, сложными чувствами, она дисквалифицировала их. Это отношение она сохранила навсегда, и до сих пор у нее не было причины его пересматривать.

А вот взгляды Фрейда на либидо, жизненную энергию и половой инстинкт она считала актуальными по сей день и интересными. Либидо, агрессия как главный инстинкт человека.

Желание, вожделение, инстинкт и потребности в комбинации с насилием.

София закрыла книгу, поднялась и подошла к стойке, чтобы рассчитаться. Протянула бармену пару купюр.

– Кто это? – спросила она, кивая на компанию немцев.

– Немцы? – рассмеялся бармен, отсчитывая сдачу. – Выбрались на прогулку “По следам великого”. Они как ненормальные из анекдотов про него.

– Великий?

– Да, именно. – Бармен неуверенно улыбнулся. – Бард, как его сейчас называют. Я-то сам слишком молод, чтобы помнить его.

Слишком молод, чтобы помнить Белльмана? София покачала головой.

Выйдя из “Бишопс Армс”, она снова взяла блокнот. Задумалась о Мадлен и, идя по булыжникам, написала несколько строк.

Слова почти невозможно было прочитать.

“Мадлен – сестра своей матери, а ее отец является также ее дедом; она имеет право ненавидеть его больше всех на свете. Если бы я не знала, что сожгла дом на Вермдё сама, я была бы склонна считать, что это сделала Мадлен”.

Бергсгатан

Йенс Хуртиг сидел на стуле за столом напротив Жанетт и с возрастающим интересом следил за разговором, который она вела по громкой связи с Иваном Ловинским из украинского Интерпола.

Первый труп из дела об убитых мальчиках обрел имя и биографию, хоть и трагичную. Вскоре останки бедняги перевезут на родину, в поселок под Киевом.

Шварц с Олундом слушали, стоя в дверях. Ловинский производил впечатление человека резкого, но симпатичного. Слушая, как он коротко отвечает на вопросы Жанетт, Хуртиг вспоминал своего отца. Украинец походил на него не только немногословными рублеными фразами, но и глубоким басом и акцентом – те же твердые согласные, те же интонации были у отца, когда тому – весьма нечасто – случалось говорить вслух.

– Where did he disappear?[23] – Жанетт пришлось повторить вопрос, так как она не расслышала названия станции киевского метро, на которой обычно бывал мальчик и где его видели в последний раз.

– Syrets. Syrets station. Near Babi Yar. Never mind. I send you acts[24].

– Очень интересно, – хмыкнул Шварц. – Пропал на станции метро в одной стране мира, отыскался – возле метро другой страны. Хотя, конечно, в подпорченном виде.

Взгляд, который Жанетт метнула на Шварца, заставил его умолкнуть, и он решил, что пора убраться. Шварц слегка потянул Олунда за рукав свитера и что-то прошептал ему на ухо, после чего оба скрылись за дверью. Хуртиг поразился, как вообще Шварц сумел получить полицейский жетон.

– You said that there were two persons missing from Syrets station. Two boys, both child prostitutes. Brothers. Itkul and Karakul Zumbajev. Is that correct?[25]

– Correct[26], – ответил Ловинский.

Долгое молчание. Хуртиг предположил, что Жанетт ждет подробного ответа, но она вместо этого спросила:

– Karakul is still missing?[27]

– Yes, – прозвучал ответ Ловинского.

– And their connections to… Sorry, I didn’t get it correct. Kyso[28]

– Kyzylorda region. Parents are gypsies from region in South Kazakhstan. Brothers born outside Kiev. Get it?[29]

– Yes… – Жанетт записывала, наморщив лоб.

– So, – произнес Ловинский, и Хуртиг подумал: сказал – будто зевнул. – Duty calls. Keep in contact?[30]

– Of course. And don’t forget the phantom image. Thank you[31].

– You will have our identikit in two hours. Thank you, miss Killberg[32].

В телефоне щелкнуло, когда Ловинский положил трубку.

– Киллберг, – улыбнулся Хуртиг. – Если он считает, что твоя фамилия произносится так, то, наверное, думает: ну и фамилия, учитывая твою профессию.

Жанетт или сделала вид, что не заметила шутки, или же ее мысли были заняты чем-то другим. Когда она так сосредоточенна, до нее трудно достучаться, подумал Хуртиг и посмотрел на часы. Обеденное время давно миновало.

– Может, пойдем пожуем что-нибудь? Что скажешь? Я зверски хочу есть.

Жанетт покачала головой:

– Нет, сейчас не могу. Я после еды плохо соображаю. Но прогуляюсь с удовольствием. И погода отличная.

Через пять минут они шли по Бергсгатан к Кунгсхольмской церкви. Жанетт с головой ушла в свои мысли, и после нескольких безрезультатных попыток Хуртига завязать разговор они свернули на перпендикулярную улицу, на которой находилась кебабная.

Хуртиг вздрогнул от холода. Потирая руки, чтобы восстановить кровообращение, он почувствовал себя старым. Раньше он так не мерз, а единственным способом согреться для него был горячий душ. Но ведь душ прямо сейчас не примешь.

Стоявший у входа в кебабную старик выпиливал из ненастроенной скрипки популярные шлягеры, и Хуртига восхитило, что в такой холод у него не мерзнут пальцы. Музыка звучала не особо приятно, но Хуртиг сунул двадцатку в картонный стаканчик у ног музыканта.

Жанетт даже не заметила старика со скрипкой. Она с сосредоточенным видом закурила и осталась на улице, а Хуртиг вошел и заказал большую порцию кебаба из ягненка с жареной картошкой. В животе заурчало, когда продавец уложил еду в пакет.

– Значит… – сказал Хуртиг, снова выйдя на улицу. – Так как я, в отличие от тебя, не могу думать на пустой желудок, может, расскажешь мне, куда, по-твоему, нам двигаться дальше? – Он открыл пакет, развернул фольгу и откусил от питы. Они пошли дальше, оставляя “Зиму” Вивальди за спиной.

– Кое-что меня сильно удивляет, – начала Жанетт. – И понять это мне помог идиотский комментарий Шварца.

– Я пока плохо улавливаю. Успел съесть только помидор и немного салата.

– Мальчик пропал и был найден на станции метро. По-твоему, это случайность?

– Честно говоря, не знаю.

– Поешь мяса, тогда, может, сообразишь. Сам же всегда говоришь: надо есть мясо, а то мозг голодает. – Жанетт толкнула его, усмехнулась. – Я думаю так, – продолжила она. – Похитил мальчика на станции в Киеве и подбросил его труп в Стокгольме один и тот же человек. И я полагаю, что этот человек – либо частый гость в Восточной Европе, либо родился там. Знаком со средой. Знает, что делает.

– С чего ты так уверена…

– Я не уверена. Я сказала, что думаю так, а не знаю наверняка.

Хуртиг добрался до мяса.

– Ловинский говорил, что пропали двое братьев-цыган из Казахстана, – проговорил он с набитым ртом, – один из которых – наш мальчик, а второй все еще числится пропавшим. Какие у тебя мысли на этот счет?

– Двое цыганят, десяти и двенадцати лет, родились в Украине. Родители – из Казахстана. Дети зарабатывали деньги для семьи, и в том числе проституцией. Думаю, что второй мальчик тоже погиб и лежит сейчас где-нибудь в Стокгольме, ждет, когда его найдут.

– Скорее всего так, – признал Хуртиг. – А что ты думаешь про фоторобот? Чего нам от него ждать?

Жанетт пожала плечами:

– Я бы на него не слишком рассчитывала. Изображение конструировали по показаниям одного-единственного свидетеля, который, возможно, видел того, кто уводил мальчиков с собой. И свидетель – слепая на один глаз восьмилетняя девочка, которая не смогла определить возраст этого человека. Ты же помнишь, что сказал Ловинский? На одном допросе девочка объявила – сорок лет, на втором – что он был ужасно старый, а мы с тобой оба знаем, что дети редко правильно определяют возраст и на их слова не стоит полагаться.

С этим Хуртиг согласился. Когда он ходил в начальную школу, мальчишки из пятого-шестого классов казались ему взрослыми.

– Но есть и кое-что интересное, – подмигнув, добавила Жанетт. – Изображение будет у нас на столе через пару часов.

Кое-что интересное? Очень мягко сказано. Хуртиг знал, что она взбудоражена не меньше его.

Перед тем как войти в управление, он выбросил остатки кебаба в мусорный бак, а входя в лифт, открыл коробку с картошкой. У Жанетт зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, она расплылась в улыбке.

– Привет. Как дела?

Хуртиг понял, что звонит София Цеттерлунд. Он наблюдал за мимикой Жанетт. Вот черт, да она же влюблена, подумал он.

Жанетт несколько раз нажала на кнопку, как будто от этого лифт мог перепрыгнуть пару этажей и поехать быстрее.

– Именно. Отлично. Моя машина сдохла, так что поеду на метро до Мариаторгет и захвачу тебя, а там посмотрим, что будет дальше.

Хуртиг предположил, что они собираются поужинать где-нибудь, а потом отправиться к Жанетт в Гамла Эншеде. Пока Юхан в Лондоне с Оке, в их распоряжении будет весь дом.

К тому же сегодня пятница, так что они еще и пропустят по стаканчику.

– И поговорим о чем-нибудь, кроме работы, – рассмеялась Жанетт. – Договорились. Обнимаю.

Хуртиг жадно жевал картошку. Лифт прозвонил, и двери открылись. Жанетт сунула телефон в карман куртки и задумчиво посмотрела на напарника.

– Кажется, у меня роман с Софией, – произнесла она, к его изумлению.

Мыльный дворец

София больше двух часов просидела за столом и дополнила прочитанное об Андрее Чикатило кое-какими материалами из интернета. Заглянула она и в книги, стоявшие в ее рабочем шкафу. Теперь она могла свести воедино материалы, которые могли оказаться интересными для Жанетт.

За десять с небольшим лет Чикатило лишил жизни более пятидесяти человек в Восточном Причерноморье, на юге Украины и в России. Он убивал и мальчиков, и девочек; мальчиков, почти всех без исключения, кастрировал. У некоторых жертв съедал части тела.

София заглянула в свои записи.

Крайняя степень преступного самосознания. Каннибализм. Кастрация.

Потребность быть увиденным.

“Почему он не прятал свои жертвы получше?” – подумала она, имея в виду и Чикатило, и стокгольмского убийцу. На этот вопрос никто так и не смог ответить.

София считала, что убийца хочет сообщить о своем позоре. Может быть, в этом есть некое противоречие, но тот, кем руководят столь странные сексуальные импульсы, вероятно, в детские годы от кого-то узнал, что он не такой, как все, что он извращенец. Продемонстрировать свой позор публично означает не только продемонстрировать раскаяние, это и поиск контакта с миром. Насчет кастрации у Софии тоже были кое-какие идеи, которые она надеялась донести до Жанетт.

София посмотрела на часы в углу экрана. Меньше чем через час, подумала она.

Она сознавала, как трудно может оказаться убедить Жанетт в правильности этих выводов. Не исключено, что осмысление их будет болезненным.

Когда Чикатило убивал женщин, он поедал их матки. На убитых в Стокгольме мальчиках-иммигрантах не было признаков каннибализма, но половые органы отсутствовали. Теория Софии еще не до конца оформилась. Надо продумать ее еще дважды, прежде чем обсуждать с Жанетт, чтобы не испортить вечер.

Чтение о Чикатило было тошнотворным, и София решила расположить детали по порядку.

Каннибализм, подумала она и посмотрела на пустой стул по другую сторону стола.

Ей вспомнилось, как она пару раз сидела здесь, обсуждая это явление с Самуэлем Баи, малолетним солдатом из Сьерра-Леоне, который весной ходил к ней на терапию. Самуэль воевал в повстанческом отряде и рассказывал, что они практиковали каннибализм, чтобы осквернить и унизить врага, но там был и ритуальный аспект.

Съесть сердце – способ присвоить себе силу Врага.

Что еще он говорил?

Внезапно вернулась головная боль – та же ноющая боль, что и несколько часов назад. Мушки перед глазами, резкие штрихи, от которых зрение теряло фокус. Эпилептическая мигрень. На этот раз приступ длился с полминуты.

София подошла к картотеке с историями болезни. Отперла, быстро нашла карту Самуэля и, прихватив ее, вернулась за стол.

Открыв папку, она увидела, что там содержится один-единственный лист. Почитав записи, София поняла, что они сделаны во время первого, зондирующего разговора. Еще там было несколько строчек, оставшихся от двух последующих встреч. От остальных сеансов – ничего.

София достала календарь, где отмечала встречи с клиентами.

В мае Самуэль приходил девять раз. В июне, июле и августе юноша пунктуально, без исключений, являлся к ней дважды в неделю. Из ее записей со всей очевидностью следовало, что Самуэль был у нее в общей сложности сорок пять раз. София знала, что все правильно и пересчитывать не нужно. К тому же она знала, что посещения в пятнадцати случаях пришлись на понедельник, в десяти – на вторник, а семь и восемь – соответственно на среду и четверг. В пятницу они встречались всего пять раз.

София закрыла ежедневник и вышла к Анн-Бритт.

Секретаршу она застала в разгар поливки цветов – та стояла на стуле, пытаясь дотянуться до кашпо, висящего на окне.

– Вот ёлки, – пробормотала Анн-Бритт, поняв, что неправильно оценила впитывающие способности свисающего из горшка папоротника, и глядя, как вода рекой льется по подоконнику и дальше на пол.

София с интересом наблюдала, как эта не в меру пышная и в другое время довольно флегматичная дама спрыгивает со стула с удивительной ловкостью, поворачивается и обнаруживает, что она не одна.

– А, так вы стоите тут и подсматриваете! – И секретарша оправила юбку.

София сходила на кухню и принесла ей тряпку.

– Будьте добры, проверьте, пожалуйста, сколько раз у меня был Самуэль Баи, – попросила она. – По-моему, я забыла отправить счет социальной службе Хессельбю.

– Ничего вы не забыли. – Анн-Бритт удивленно наморщила лоб. – Они заплатили.

– Ладно. Но сколько раз он был у меня?

– Три. – Анн-Бритт принялась вытирать воду на полу. – Вы отказались работать с ним, после того как он напал на вас. Разве не помните?

Головная боль обрушилась на Софию с новой силой, и в эту же минуту она краем глаза увидела, как в дверь входит Жанетт.

Бундегатан

– Прости, что опоздала, – сказала Жанетт, обнимая ее. – Черт знает что за день был.

София словно оцепенела. В ушах у нее все еще звучали слова Анн-Бритт.

“Три. Вы отказались работать с ним, после того как он напал на вас. Разве не помните?”

Нет, София этого не помнила. Она понятия не имела, что тогда случилось. Все разваливалось на куски и в то же время собиралось воедино.

София видела Самуэля Баи как сейчас. Встречу за встречей он сидел перед ней, рассказывая о своем детстве в Сьерра-Леоне и о насилии, которое он совершал. Чтобы вызвать одну из многих его внутренних личностей, она дала ему миниатюрную модель мотоцикла, одолжив ее у зубного врача Юханссона из соседнего кабинета.

Модель покрытого красным лаком “Харли-Дэвидсона” 1959 года.

Когда Баи увидел мотоцикл, его как подменили. Он ударил ее и…

Лишь теперь воспоминание вернулось полностью.

…поднял ее обеими руками, схватив за шею, словно куклу. Животом она ощутила его влажный пенис. Он сунул язык ей в рот, потом облизал нос и глаза. Его моча была красной, и она подумала, что он ел свеклу.

Но это был не Самуэль. Это кто-то другой, в каком-то другом месте. София поняла, что воспоминания смешались, и одно оказалось составленным из многих. Миллионы молекул воды соединились в один снежный шар.

София ощущала руки Жанетт, обнимающие ее, чувствовала тепло ее щеки. Кожу на коже, близкое присутствие другого человека.

Тортик, подумала она. В ушах прозвучал голос матери.

Два яйца, стакан сахара, четыре столовые ложки какао, две чайные ложки ванильного сахара, сто граммов масла, полстакана муки, пол чайной ложки соли.

– Прости, что опоздала, черт знает что за день был.

София одновременно слышала слова Жанетт и видела, как Анн-Бритт вытирает что-то на полу.

– Ничего, – ответила она, высвободилась из объятий и повернулась к секретарше. – Что вы делаете?

Анн-Бритт удивленно обернулась, однако лишь молча покачала головой. Реальность возвращалась, поле зрения расширилось, слух снова стал нормальным, а пульс понизился. София посмотрела на секретаршу.

– Я ухожу. Увидимся завтра, – сказала она и потянула Жанетт к двери.

Анн-Бритт кивнула, отвернулась и снова стала вытирать воду, вылившуюся из цветочного горшка. София и Жанетт направились к лифту.

Когда двери закрылись и лифт пошел вниз, Жанетт шагнула к Софии, взяла ее лицо в ладони и поцеловала ее.

Поначалу София растерялась и замерла, но понемногу по телу растеклось спокойствие, София расслабилась, закрыла глаза и ответила на поцелуй. Через мгновение все перестало быть. Голова сделалась пустой, и София ощутила только, как остановился лифт и как их губы разъединились. Это почти напоминало счастье.

“Что это было?" – подумала она.

Все произошло так быстро.

Сначала она сидела за столом, потом просматривала карту Самуэля Баи, а потом Анн-Бритт сказала, что он был у нее всего три раза. А дальше пришла Жанетт и поцеловала ее.

София посмотрела на часы. Один час?

Подумав, она довольно скоро пришла к выводу, что провалов в памяти не было. Час, который только что пролетел, ощущался, словно пущенный в ускоренной перемотке, а поцелуй Жанетт сработал как кнопка остановки. Теперь София снова дышала спокойно.

“Три раза?" – подумала она, зная теперь, что это правда.

Теперь она ясно помнила эти три встречи с Самюэлем Баи.

Не больше.

Другие воспоминания были ложными или пришли из времени, когда она работала в ЮНИСЕФ в Сьерра-Леоне. Все прояснилось, и София улыбнулась Жанетт: – Как я рада, что ты пришла.


Прогулка на другую сторону Сёдера напоминала путь Лунатика. Обходная дорога полукругом, от Сведен-боргсгатан до станции “Сёдра”, потом вниз до Рингвэген, мимо отеля “Кларион”, крюк на север, до Ренстирнас-гата и вниз до скал Вита Бергена.

В воздухе пахло бабьим летом. Они поднимались по Бундегатан, направляясь к Harvest Home, местному кабачку, где она в первый раз услышала голос Жанетт.

'"Меня зовут Жанетт Чильберг, я из стокгольмской полиции. Я разговариваю с Софией Цеттерлунд?”

Звонок касался Карла Лундстрёма, и София сослалась на врачебную тайну. Их первый разговор был натянутым и прохладным, но теперь София была рада, что он не оказался единственным.

– Мне так тебя не хватало. – Голос Жанетт шептал в ухо, руки вокруг талии, легкий поцелуй на шее. Тепло ее дыхания. – На работе дело начинает двигаться, – добавила она, помолчав. – Идентифицировали мальчика, которого мы нашли на Турильдсплан. Несколько часов назад звонил полицейский из Киева, он рассказал, что ДНК совпали. Мальчика зовут Иткул, он один из двух пропавших без вести братьев.

София чувствовала приятный покой. Она была ломкой, открытой всему, что говорилось, и готовой к тому, что Виктория начнет реагировать, но даже это знание не умаляло ее спокойствия.

Пора ослабить оборону и просто дать всему быть.

– А второй брат? – спросила София, хотя была уверена, что мальчик мертв.

– Его зовут Каракул, и его все еще не нашли.

– Похоже на торговлю людьми, – заметила София. По ее мнению, второй брат тоже мог оказаться жертвой садиста. Его мог убить кто-то, кто своим первым убийством открыл, что обрел наконец контроль над своей жизнью, – и после этого уже не смог прекратить убивать.

– Братья занимались проституцией, – выдохнула Жанетт и замолчала, но София поняла, что она имела в виду. Она видела ход событий яснее, чем если бы кто-нибудь ей о нем рассказывал. София прочитала сотни статей на эту тему. Когда они с Жанетт наконец усядутся за столик в ресторане, она объяснит Жанетт, как устроены такие убийцы.

Снова рука на талии, снова теплое дыхание Жанетт.

– У нас есть фоторобот, – сказала она. – Но я мало на что надеюсь. Свидетель – восьмилетняя девочка, слепая на один глаз, и точность изображения, как бы сказать… нулевая? Я даже сейчас не могу вызвать изображение в памяти, хотя пялилась на него несколько часов после обеда.

София кивнула. Сама она во время работы над психологическим профилем не видела перед собой никаких лиц. Только светлое пятно. Убийцы такого типа остаются лишенными лица до тех пор, пока их не поймают, и выглядеть они могут как угодно, как любой человек с улицы.

– Дальше у нас Карл Лундстрём и Пер-Ула Сильверберг, – продолжала Жанетт. – Мы знаем, кто их убил. Это Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Они же убили бродяжку, которая жила в пещере, утопили Юнатана Седера, а потом застрелили его мать, Регину. Обе женщины покончили с собой, ты скоро прочитаешь о них в газетах. И все так или иначе замешанные в это дело посещали школу в Сигтуне.

“Тишина! Добро пожаловать в Гуманитарную школу Сигтуны.

Я посланница студенческого союза. И чтобы стать его полноправными членами, вы должны отведать приветственного дара высокочтимого ректора нашей школы".

София что-то ответила Жанетт, не слыша собственного голоса. Кажется, что-то вроде того, что она не удивлена. Что было неправдой.

Ханна и Йессика? София понимала, что надо реагировать эмоциональнее, но чувствовала только пустоту, происходящую от того, что – не сходится. Виктория знала Ханну и Йессику, обе они – не убийцы. Они безвольные “девочки с собачками”, и Жанетт тут определенно ошибалась, но София не могла сказать ей об этом. Пока не могла.

– Откуда вы знаете, что убийцы – эти двое?

Софии показалось, что в глазах Жанетт мелькнуло сомнение.

– Есть кое-что. Среди прочего – фотография, на которой Ханна Эстлунд топит Юнатана Седера в бассейне. У женщины особая примета – отсутствует безымянный палец на правой руке.

София знала, что это правда. Ханну укусила ее собственная собака, и палец пришлось ампутировать.

И все-таки… Констатация Жанетт выглядела несколько заученной.

На этот раз инициативу с поцелуем проявила София. Они остановились у ворот на Бундегатан, и руки Жанетт скользнули Софии под плащ.

– Так-то мы обсуждаем работу?

– Просто небольшая пауза, – улыбнулась София.

Они еще постояли в воротах, в ауре тепла своих тел.

Какое освобождение может дать физическая близость. Еще пять минут назад мысли были рассеянными, а теперь собрались в новую, более ясную конструкцию.

– Идем, – сказала наконец Жанетт. – Я хочу есть, не обедала сегодня.

Когда она подошли к ресторанчику, солнце уже висело низко, и тени от домов стали длиннее.

Сидеть на улице им показалось холодно, хотя несколько заядлых курильщиков дрожали под навесом, и они вошли в зал.

Открывая дверь, Жанетт серьезно взглянула на Софию.

– Шарлотта Сильверберг покончила с собой, – сказала она. – Несколько человек видели, как она спрыгнула с финского парома позавчера поздно вечером. Кажется, все в этой истории заканчивают безвременной смертью. Пока в живых осталась только Аннет Лундстрём, и мы обе знаем, что с ней.

Входя в застекленную дверь, София не думала ни об Аннет, ни о Шарлотте.

Она думала о Мадлен.

Которая ненавидит своих родителей и которая…

Ее мысли перебила Жанетт.

– Что меня больше всего бесит в этой истории, – проговорила она, снимая куртку, – так это что у меня так и не было возможности встретиться с Викторией Бергман.

София ощутила, как съеживается на ней кожа.

– Хотя был один довольно странный разговор.

“Здравствуйте, меня зовут Жанетт Чильберг, я из стокгольмской полиции.

Ваш телефон дал мне адвокат вашего отца, который интересуется, не согласитесь ли вы выступить на предстоящем судебном процессе”.

– А что там было странного? – спросила София.

– Ей разрешили защиту персональных данных, и она исчезла из всех реестров. Но зато я встретилась с ее старым психологом.

София уже знала, что сейчас скажет Жанетт.

– Странно, что пока мы не виделись, мне не пришло в голову сказать это тебе по телефону. Психолога Виктории зовут так же, как тебя, она живет в доме для престарелых в Мидсоммаркрансене.

Прошлое

Walk in silence, don’t walk away m silence.

See the danger, always danger.

Endless talking, life rebuilding.

Don’t walk away[33].

В последний раз. Расставание, их последняя встреча.

Будь все так, как она хочет, она продолжила бы и дальше ходить к ней, но принятое ею решение требовало идти наперекор этому желанию.

Виктория Бергман больше не могла встречаться с Софией Цеттерлунд.

Она постучала, но вошла, не дожидаясь ответа. София, сидевшая в гостиной с вязаньем, подняла на нее глаза. Глаза казались усталыми. Может быть, София, как и она сама, не спала сегодня ночью, может быть, она тоже думала о сепарации.

Последняя встреча. Потом – ничего. Она понимала, что у нее развилась зависимость от Софии и что расставание может оказаться болезненным.

Все равно что на таблетках сидеть, подумала она. София – это наркотик. А может, я тоже наркотик – для нее?

Критики психотерапии часто называют отношения между клиентом и терапевтом фиктивными или неестественными, но Виктория знала, что все эти разговоры – ерунда собачья, по крайней мере если исходить из того, что терапевт хорошо справляется со своей работой. В ее случае ответ прост. Отношения между ней и ее терапевтом не фиктивные – они настолько честные, насколько только могут быть честными отношения между людьми. Но в них есть и зависимость.

Улыбка Софии была такой же усталой, как ее глаза. Она отложила вязанье и жестом пригласила Викторию сесть на диван.

– Хочешь кофе?

– Нет, спасибо. На сколько мне можно остаться?

– На час, как мы и договаривались. – София подозрительно глянула на нее. – Встретиться предложила ты, и ты просила меня обещать, что я не буду пытаться уговорить тебя изменить решение. Этот момент ты сформулировала очень четко.

– Я знаю. – Виктория села на диван, как можно дальше от Софии. Я приняла правильное решение, подумала она. Это в последний раз, так и должно быть.

Кое-что ее смущало. Вскоре у нее в руках будет решение суда Накки, и Виктория Бергман перестанет существовать. Какая-то часть ее знала, что она еще не до конца разобралась с собой, что Виктория не исчезнет потому только, что она перестала существовать юридически, документ не может стереть плоть и кровь. Другая ее часть знала, что это единственно верное решение, ее единственный шанс начать все сначала, исцелиться.

Стать другой, подумала Виктория. Стать, как ты. Она бросила быстрый взгляд на психолога.

– Есть кое-что, что мы никогда не проговаривали, – начала София. – И так как это наша последняя беседа, я бы хотела…

– Я знаю, что вы имеете в виду. То, что случилось в Копенгагене. И в Ольбурге.

София кивнула:

– Не хочешь рассказать?

Виктория не знала, с чего начать.

– Вы знаете, что летом я родила ребенка, – заговорила она. София поощрительно смотрела на нее. – В больнице в Ольбурге.

Ребенка ей родила Рептилия. Рептилия, которая держала боль в себе и не издала почти ни звука во время родов. Рептилия, которая вытолкнула из себя яйцо, а потом скорчилась, чтобы зализать раны.

– Сверток с желтухой, который врачи положили в кувез, – продолжила Виктория. – Разумеется, у нее были пороки в развитии – ведь ее отцом был он, а матерью – я.

В горле встал знакомый ком. Только бы не заплакать, подумала она и выдернула несколько ниток из дыры на джинсах. Гнать эти мысли. Инцест не обязательно означает болезни и уродства. Алкоголь в этом смысле куда хуже. Но есть и неявные повреждения – те, которых не видят доктора.

Черт, почему София молчит? Только Глаза требовательно смотрят на нее. Продолжай рассказывать, говорят они. Но она могла только думать о том, что стоило бы сказать, слова не выходили из нее.

– Почему ты не хочешь рассказывать? – спросила наконец София.

Все стало ясно в тот момент, когда она уронила ее на пол.

Да забудь же ее. Забудь Мадлен. Она просто яйцо в голубой пижаме.

– А что мне говорить? – Виктория почувствовала, как внутри закипает освобождающая злость. Лучше, чем тревога, лучше, чем стыд. – Эти суки стащили моего ребенка. Накачали меня наркотиками, приволокли к какому-то коновалу из копенгагенской больницы и заставили подписать гору бумажек. Вигго все это устроил. Бумагу, что в Швеции меня признали недееспособной, бумагу, что Бенгт – мой опекун, бумагу, что ребенок родился на четыре недели раньше срока, то есть до моего совершеннолетия. Обеспечили себе двойную защиту со всех сторон этими бумажками. Если бы я стала утверждать, что была совершеннолетней, когда родила ребенка, – у них есть бумажка о моей недееспособности. Если бы я посмела утверждать, что Мадлен родилась в день, когда она родилась на самом деле, они бы помахали другой, где сказано – она родилась на четыре недели раньше, когда я была еще несовершеннолетней. Все эти херовы бумажки исчерканы чудными авторитетными фамилиями, которые никто не поставил бы под сомнение. Теперь я совершеннолетняя, и по документам тоже, но совершеннолетней я не была и тогда, когда родился ребенок. Тогда я была психически больной и невменяемой. К тому же по их бумажкам мне было семнадцать, а не восемнадцать – это просто безопасности ради.

– Что ты говоришь? – София изумленно смотрела на нее. – Тебя вынудили отдать ребенка?

Не знаю, подумала Виктория.

Она была пассивной, и в определенной степени ей следовало винить саму себя. Но ее сопротивление тогда сломили почти полностью.

– В общем, да, – сказала она, помолчав. – Но сейчас это не имеет значения. На фиг не нужно. На их стороне были юристы, а я хочу просто все забыть. Забыть проклятую девчонку.

Все, о чем она просила, – это увидеть ребенка еще раз. Этого ей не позволили, но когда она сделала это, сама отыскала свою девочку, нашла приемную семью – шикарную семью Шведа в шикарном доме в Копенгагене, – она просто уронила девочку на пол.

Разумеется, она была недостаточно зрелой, чтобы иметь ребенка.

Недостаточно зрелой, даже чтобы удержать его. Может быть, она уронила его нарочно.

Перестань, сейчас же перестань думать об этом. Но перестать думать не получалось.

Девочка была настолько непропорциональна, что перевесилась на сторону, когда ее подняли, голова оказалась слишком большой по сравнению с телом. Ей повезло, что череп не треснул, как яйцо, когда стукнулся о безупречный мрамор, даже кровь не пошла, только глухой стук, потому что кости черепа еще не затвердели. Сейчас она, конечно, скажет, что тоже была юной девочкой, неспособной отвечать за себя и свои действия, так что даже хорошо, что она подписала все эти бумаги…

– Виктория? – Голос Софии донесся как будто издалека и повторил: – Виктория? Что с тобой?

Викторию трясло, щеки горели. Комната оказалась очень далеко, а потом вдруг – очень близко, словно ее глаза были камерой, сменившей фокусное расстояние с телеобъектива на широкоугольный формат всего за несколько секунд.

Вот дерьмо, подумала она, сообразив, что сидит и плачет, как дитя, несовершеннолетнее и невменяемое.

“Надеюсь, ты сможешь жить со своими воспоминаниями” – были последние слова, сказанные Софией. Виктория не оглянулась, идя по гравийной дорожке к автобусной остановке, и осень медленно подкрадывалась к ней по кронам деревьев.

Жить с моими воспоминаниями? Да как, мать твою, я могу жить с ними?

Они уйдут, и именно ты, София Цеттерлунд, поможешь мне в этом. Но я должна забыть тебя тоже, и как же мне это сделать?

Если бы ты только знала, что я сделала.

Я украла твое имя.

Когда Виктория несколько дней назад заполняла документы на защиту персональных данных, тех, которые должны были подтвердить и которые сейчас находились в суде Накки, она думала, что за решением о новом имени стоит что-то еще, что вместе с новым личным номером ей дадут новую личность. Но в нижней строчке одного из документов были три пустые рамки, которые надо было заполнить по собственному усмотрению – имя, фамилия и возможное второе имя.

Все надо было просто выдумать.

Недолго думая, она написала в первой графе “София”, следующую пропустила, так как не знала второго имени Софии, если оно у нее и было, а в третьей написала “Цеттерлунд”.

Еще до того, как нотариус принес документы, она принялась осваивать новую подпись.

Виктория села на лавку и стала ждать автобуса, который увезет ее в город, к новой жизни.

Она включила плеер, нажала кнопку воспроизведения.


Walk in silence, don’t turn away in silence. Your confusion, my illusion, worn like a mask of selfhate, confronts and then dies. Don’t walk away[34].

Harvest Home

Теперь она вспомнила все. Встречи с Софией, медицинский осмотр в больнице Накки.

Еще она вспомнила Ларса Миккельсена. Он отвечал за полицейскую часть обследования Виктории и помог ей получить новое имя.

С тех пор она не встречала Миккельсена, но когда Карла Лундстрёма подвергли психиатрической экспертизе, они пару раз говорили по телефону. И ничего больше.

Двадцать лет назад он был другом Виктории и, как и Глаза, стоял на ее стороне, он был союзником, и сейчас она чувствовала огромную благодарность за это.

Ее очищение, ее исцеление вошло в следующую фазу. Она начинает привыкать к новым воспоминаниям и реагирует на них уже не так остро.

Слева от входа они нашли свободный столик у окна. Усевшись, Жанетт указала на привинченную над диваном латунную табличку:

– “Уголок Май”?

– Май Шёваль, – рассеянно ответила София. Она знала, что писательница почти ежедневно приходит в этот ресторанчик пообедать и выпить один-два бокала вина.

Я должна найти Софию, подумала она. И как можно скорее. Может, ей известно о Мадлен больше, чем мне? И может быть, встретившись с ней, я вспомню и другое?

Голландец, владелец кабачка, и его жена-шведка подошли к столику, поздоровались, протянули меню.

– Это твое место, так что ты и заказывай, – улыбнулась Жанетт.

– Тогда возьмем по пинте “Гиннесса” и по куску пирога с сыром.

Владелец отметил, что они сделали хороший выбор. Пока они ждали заказанного, Жанетт сообщила, что у Юхана появилась подружка.

София улыбнулась рассказу Жанетт о том, как Юхан встретил в школе девочку с темными растрепанными волосами.

Задавая вопросы, София вскоре заметила, что разговор ведет она, но что думает при этом Виктория. Ей не нужно было принимать участие в разговоре, он направлял себя сам, слова и мысли шли синхронно – удивительное переживание. Словно у Софии было два мозга.

Хозяин принес пиво, и Жанетт переключилась на Оке и Юхана, сказав, что ждет сообщения. Муж с сыном уже должны быть в лондонском отеле. София сказала, что тревожиться не о чем, просто они провели чуть больше времени в аэропорту.

София разговаривала с Жанетт, а Виктория думала о своей дочери.

Скоро пришел повар с двумя тарелками. Он хромал и гримасничал от боли, казалось, каждый шаг причинял ему мучения и он ожидал сочувствия.

– Бедренные суставы, – пожаловался он. – Хрящи стерлись после стольких лет на кухне. И теперь кость касается кости.

София выразила сочувствие, повар глянул на нее, пожелал им приятного аппетита и захромал обратно на кухню.

Виктория задумалась, не пришла ли ее очередь умереть. В живых остались только она и Аннет.

И Вигго Дюрер, этот загадочный и вечно ускользающий человек, про которого, казалось, никто не знал, кто он и чем занимается. Никто, кроме нее.


Состояние синхронизации внезапно оборвалось. София снова полностью сосредоточилась на Жанетт и почувствовала, что готова говорить о психологическом профиле преступника. Однако с теориями о кастрации и каннибализме она собиралась повременить, пока еда на столе.

Лучше начать с позора и желания убийцы быть увиденным.

София огляделась. Ближайший к ним столик пуст, и никто не услышит их разговора.

– Мне кажется, я кое до чего додумалась, насчет убийцы мальчиков-иммигрантов, – сказала она, когда Жанетт приступила к еде. – Я могу ошибаться, но, по-моему, кое-что важное насчет психики преступника мы упустили.

– О’кей?.. – Жанетт с интересом поглядела на нее.

– Я думаю, что эта необычная комбинация кастрации и бальзамирования на самом деле вполне укладывается в логику преступника. Юность мальчиков благодаря бальзамированию сохраняется навсегда. Убийца видит себя художником, и трупы – его автопортрет. Это серия работ, где главный мотив – человек стыдится своей сексуальности. Он хочет показать, кто он, и отсутствие полового органа подчеркивает это.

Обдумав сказанное, София поняла, что была несколько категорична.

“Он? – подумала она. – Убийцей может оказаться и женщина. Но проще говорить о преступнике – он”.

Жанетт отложила нож и вилку, вытерла рот салфеткой и впилась взглядом в Софию.

– Может, убийца хотел, чтобы тела нашли? Он ведь не особенно старался спрятать их. А художник хочет, чтобы его заметили и оценили, верно? Я сама была замужем за одним.

Она меня понимает, подумала София и кивнула.

– Преступник хочет выставку, хочет, чтобы его заметили. И я думаю, что он еще не закончил. Он не закончит, пока его не обнаружат…

– потому что к этому он и стремится, – подхватила Жанетт. – Бессознательно. Ему есть что сказать миру, и он больше не может молчать.

– Вроде того, – согласилась София. – Еще мне кажется, что убийца документально фиксирует свои действия. – Она подумала о собственной дикой художественной галерее, устроенной дома. – Фотографии, рисунки, невольная коллекция. Кстати, тебе известно понятие I’homme du petit papier?

Жанетт задумалась, снова принимаясь за пирог.

– В общем, да, – сказала она. – Когда я училась, я читала материалы бельгийского расследования по делу одного мужчины, который убил своего брата. В газетах его называли I’homme du petit papier – “человек с бумажками”. Во время обыска полицейские наткнулись на гору бумаги, которая кое-где достигала потолка.

У Софии пересохло во рту, и она отодвинула пирог, не съеденный и наполовину.

– Тогда ты понимаешь, что я имею в виду. Собиратель себя самого, если можно так выразиться.

– Да, что-то в этом духе. Каждое слово, каждая фраза, каждый листочек бумаги имели для него крайне важное значение, и, помню, доказательный материал был столь обширным, что едва удалось сформулировать внятное обвинение. Хотя все, что было нужно полицейским, находилось в его квартирке, прямо у них перед глазами.

София сделала еще глоток крепкого темного, горького пива и медленно поставила бокал.

– Нездоровое или подавленное либидо, согласно теории, проявляется в форме разнообразных отклонений. Например, в перверсивных сексуальных фантазиях. Если либидо направлено внутрь, на самого человека, это ведет к нарциссизму…

– Стоп, – перебила Жанетт. – Я знаю, что такое либидо, но не могла бы ты немного развить мысль?

София почувствовала, что проваливается в холодность и желание дистанцироваться. Если бы только Жанетт знала, насколько это тяжело для нее. Сколько сил надо, чтобы рассказать о человеке, который наслаждается, мучая других, и который может достичь удовлетворения, только видя смертельный страх своей жертвы. София говорила не только о людях вообще – она говорила и о себе тоже.

О той себе, которой, как она думала, она была. О том, в чем она сама нуждалась.

– Либидо – это движущая сила, то, чего человеку не хватает, чего он страстно желает и что хочет иметь. Без него жизнь невозможна. Если бы мы не стремились к тому или другому, нам оставалось бы только лечь и умереть.

София покосилась на свой полусъеденный пирог. Если до этого аппетит еле теплился, то теперь он и вовсе пропал.

– По распространенному представлению, – механически продолжала она, – либидо может быть повреждено деструктивными отношениями, в особенности – с матерью и отцом в детстве. Вспомни иррациональное поведение вроде страха перед микробами, когда человек моет руки, как маньяк. Здесь самое важное в жизни, мечты и желания превратились в чистоплотность.

София замолчала. Все хотят быть чистыми, подумала она. И Виктория всю жизнь за это борется.

– И что? – Жанетт откусила большой кусок пирога. – Не все же становятся серийными убийцами из-за дурных отношений с родителями.

Виктория улыбнулась жадности Жанетт, думая о том, что она видит: человек с аппетитом к еде и не только. С аппетитом к знаниям и ощущениям. Цельный человек со здоровым либидо. Человек, которому можно позавидовать.

– Не люблю Фрейда, но согласна с ним в том, что он говорит о сублимации. – Виктория взглянула на озадаченную физиономию Жанетт и продолжила: – Это защитный механизм – выражать подавленные потребности через творчество, созидание и…

Она сбилась, когда Жанетт, расхохотавшись, обернулась и указала на латунную табличку у себя за спиной, над диваном.

– Так вы с Фрейдом считаете, что человек, который пишет книжки о зверских убийствах, на самом деле мог бы сам быть серийным убийцей?

Виктория заразилась ее смехом. Они смотрели друг другу в глаза. Долгий глубокий взгляд с узнаванием – их смех понемногу затих и превратился в удивление.

– Продолжай, – попросила Жанетт, когда они успокоились и мгновение завершилось.

– Будет проще, если я прочитаю свои записи, – сказала София. – Скажи, когда захочешь, чтобы я остановилась на чем-нибудь подробнее.

Жанетт кивнула, все еще с улыбкой на губах.

Смех – хорошая защита от всякого дерьма, подумала София. Она открыла сумку, достала блокнот и отодвинула тарелку, чтобы освободить место.

– Преступник во многих отношениях все еще ребенок, – начала она. – Его половая самоидентификация не сформирована, и он, скорее всего, клинический импотент. Импотент означает “не имеющий силы”, и этот человек с детских лет ощущал себя бессильным. Он мог быть посмешищем, возможно, часто подвергался издевательствам. Возможно, над ним смеялись, не хотели с ним дружить. В своем одиночестве он выстроил образ себя как гения, чью гениальность прочие не в состоянии оценить. Он считает, что его предназначение – великие дела. В один прекрасный день он повергнет весь мир в изумление, и остальные поймут, сколь он велик. Им движет жажда реванша, но так как этот день все никак не настанет, он начинает плохо чувствовать себя физически, видя, как все его окружение живет и любит. Вещи, которые его импотенция делает для него недоступными. Ему это непонятно. Ведь это он гений. Фрустрация переходит в озлобленность. Рано или поздно в нем просыпается жажда насилия, он приходит в сексуальное возбуждение, видя бессилие другого человека. То самое бессилие, в котором он сам пребывает, а это, в свою очередь, ведет к убийствам. – София отложила блокнот. – Вопросы, шеф?

Жанетт сидела молча, глядя прямо перед собой.

– Молодец, пять, – сказала она наконец. – Шеф доволен. Очень доволен.

Волльмар-Икскулльсгатан

Ренстирнас-гата, которая на составленной в XVIII веке Петрусом Тиллеусом карте называется переулком Ренстирнас, имеет такое же отношение к Голландии, как и Harvest Home. Эта улица в километр длиной получила свое название в честь трех братьев-голландцев – Вильгельма, Абрахама и Якоба Момма, которые в 1600-х годах перебрались из Голландии в Швецию. Они владели торговым предприятием, типографией и имели привилегию вести разработки в шахте в Сваппаваара. Со временем они стали самыми процветающими шведскими дельцами. К тому же энергичные братья построили несколько фабрик и основали некоторое количество успешных торговых предприятий. В благодарность за их труд на благо нации им было даровано дворянство, и они приняли фамилию Реенстир.

Младший брат, Якоб, сделал то же, что делали многие стокгольмские нувориши. Он пожелал иметь летний дом в окрестностях столицы и построил себе так называемый рудничный домик в Сёдермальме. Дом на Волльмар-Икскулльсгатан, несмотря на свое непритязательное название, в остальном отнюдь не выглядит скромным. Это похожее на дворец палладианское здание, предназначение которого не раз менялось. В девятнадцатом веке здесь располагался учрежденный принцем Карлом приют для бедных и бездомных детей, который со временем стал частью больницы Святой Марии, где лечили алкоголиков и наркоманов.

Жанетт почувствовала, что слегка опьянела. За едой последовали еще два бокала пива, и она предложила прогуляться, прежде чем отправиться на такси домой.

– Уф. Здесь я проснулась однажды, когда мне было четырнадцать. Старая больница Святой Марии.

Жанетт указала на вход в приемный покой, вспомнив, как однажды солнечным летним утром ее забирал отсюда отец, который отнюдь не обрадовался, обнаружив любимую дочь оборванной и заблеванной. Накануне вечером она с приятелями отметила начало летних каникул, выпив целую бутылку “Кира”, что, разумеется, закончилось катастрофой. Скорая помощь со школьного двора в Рогсведе, матрас с пластиковым покрытием и, наконец, промывание желудка.

– Я подозревала, что в детстве ты была очень способной девочкой. – София погладила подругу по щеке.

Жанетт потеплела от ласки. Ей захотелось поскорее оказаться дома.

– Да, такой я и была. Пока не встретила тебя. Ну что, потешим себя, поймаем машину?

София кивнула, и Жанетт заметила, что подруга снова выглядит серьезной и задумчивой.

– О чем ты думаешь?

– Вот о чем я размышляю, – сказала София, пока Жанетт оглядывалась в поисках такси. – После того как вы нашли Самуэля Баи повешенным на чердаке, ты пришла ко мне в кабинет и стала задавать вопросы о нем, так?

Жанетт увидела, как поодаль заворачивает свободная машина.

– Ну да, ты же несколько раз беседовала с ним. По-моему, ты сказала – у вас было три встречи. – Обернувшись, Жанетт заметила, что София вздрогнула. – Что-то не так?

– Да нет, просто у меня сейчас неважно с памятью. – София скривилась – ее как будто тошнило. – Можешь вспомнить: ты не рассказывала мне, как вы нашли Самуэля? В смысле – если тогда выяснились какие-то детали, которые мне иначе неоткуда было бы узнать?

Вопрос показался Жанетт странным, и она отвлеклась от приближающегося такси.

– Я все тебе рассказала. Кто-то ударил его в глаз, если я правильно помню, в правый. – Она шагнула на улицу и махнула такси, машина затормозила у тротуара.

Обернувшись к Софии, Жанетт увидела, что та побелела как бумага. Жанетт открыла дверцу и наклонилась к шоферу:

– Момент. Нам в Гамла Эншеде. Дайте нам две минуты. Можете включить счетчик.

Она взяла Софию под руку и отвела от машины на пару шагов. София дрожала, словно ей было холодно.

– Ты как?

– Все нормально, – торопливо заверила София. – Если можно, расскажи, что ты говорила мне о Самуэле.

Ситуация была очень странной, но Жанетт понимала, что по какой-то причине ее ответ очень важен для Софии. Жанетт припомнила тот день. Она впервые увидела Софию, и та уже тогда привлекла ее. Жанетт кристально ясно помнила, о чем тогда говорила.

– Я рассказала, что кто-то повесил его, а потом плеснул ему в лицо соляной кислотой. Мы исходили из того, что преступников было как минимум двое – Самуэль был тяжелый, и один человек не смог бы его поднять. Я точно рассказала, что веревка была слишком короткой. Судебный медик Рюден такое уже видел однажды. Веревка должна быть определенной длины, чтобы тот, кто задумал повеситься, смог дотянуться до петли с того места, где стоит.

София посерела.

– Ты уверена, что все это мне рассказывала? – почти прошептала она. – Ты действительно выдала мне столько деталей?

Жанетт забеспокоилась и приобняла Софию.

– Тебе я вполне могла это сказать. И мы говорили об этом довольно долго – ты рассказала, что одну твою пациентку подозревали в том, что она убила мужа подобным же образом. Возможно, это та же женщина, о которой говорил Рюден.

София дышала часто и мелко. “Да что происходит?” – подумала Жанетт.

– Спасибо, – сказала София. – Теперь поехали к тебе.

– Уверена? – Жанетт погладила ее по волосам. – Можно отпустить такси и пройтись немного, если хочешь.

– Да нет, все в порядке. Поехали.

В тот момент, когда София сделала шаг к машине, ее согнуло пополам и вырвало прямо на туфли. Три “Гиннеса” и четыре раза откушенный пирог с сыром.

Прошлое

You gotta stand up straight unless you’re gonna fall,

then you’re gone to die.

And the straightest dude I ever knew,

was standing right for me all the time[35].

Декабрьская погода – снег с дождем, скользкая дорога. София Цеттерлунд полностью погрузилась в музыку, звучавшую из автомагнитолы, и продолжала вести машину вперед, не заметив, что на перекрестке возле Глобена загорелся красный свет. Когда ей наконец удалось остановиться, водитель стоявшей впереди машины злобно глянул на нее в зеркало заднего вида, и София виновато помахала ему, выдавив улыбку.

Ей было трудно сконцентрироваться, она чувствовала себя вымотанной после рабочего дня. Отпуск был бы очень, очень кстати, несколько дней в Нью-Йорке заново зарядят ее батарейки. В ожидании зеленого света она сделала звук погромче и стала подпевать.

Oh, my Coney Island baby, now. I’m a Coney Island baby, now.

София направлялась в отделение судебной медицины в Худдинге на встречу с женщиной, которую подозревали в убийстве мужа. Об этом случае много писали в прессе. Пару дней назад она даже видела эту историю в анонсе вечерней газеты.


ЖИТЕЛЬНИЦУ СЁДЕРМАЛЬМА ПОДОЗРЕВАЮТ В УБИЙСТВЕ СОЖИТЕЛЯ.


Когда прокурор поручил ей обследовать женщину на предмет ее психического состояния, София сразу вышла в интернет, чтобы добыть факты, которые дополнили бы прочитанное в газетах. По большей части ей попадались пустые рассуждения, а на форуме Flashback один из постоянно пасущихся там умников утверждал, что убийство – дело рук какого-нибудь черномазого.

После Худдинге она вернется на Мариаторгет, чтобы провести последний сеанс перед отпуском: мужчина, который лечил у нее свои сексуальные извращения.

А потом ее ждал Нью-Йорк, ее и Лассе. Только они двое.

Машины двинулись, и дальше София ехала без происшествий. Минут через двадцать она остановила машину, вылезла и после обычной проверки у стойки дежурного вошла в комнату для свиданий.

Подозреваемая уже сидела за столом.

Ровесница Софии, она выглядела истощенной и измученной. Понимающей всю серьезность ситуации.

Они начали с вводных формальностей, а потом София дала женщине говорить.

– Это все – судебный произвол, – начала женщина. – Я не имею никакого отношения к смерти мужа! Он покончил с собой, а схватили меня. Я всю ночь просидела в камере, и мне даже не сказали, почему я там оказалась. Разве так делается?

Возмущение женщины выглядело искренним – по мнению Софии, совершенно нормальная реакция. Если женщина действительно невиновна. Но София знала: самые безжалостные преступники умеют выглядеть самой невинностью. Она уже несколько раз сталкивалась с подобным.

– Да, – сказала София, – к сожалению, такое случается. Но я здесь не для того, чтобы выяснять, виновны вы или нет, а чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

– И как, по-вашему, я себя чувствую? Дерьмово я себя чувствую, но я здесь не поэтому, а потому, что Леннарт умер.

– Вам известно, почему вас заподозрили? – спросила София.

– И да, и нет. Я на несколько дней уехала по работе в Гётеборг, а когда мы возвращались домой, то выпили немного вина в вагоне-ресторане – ну, мы часто так делаем, когда дела закончены, и… – Женщина запнулась, может быть, поняв, что ее слова к делу не относятся, глубоко вздохнула и продолжила: – Я приехала домой на такси, а когда вошла в квартиру, он висел там. В смысле Леннарт. Мой муж. Я хотела снять его, но он был слишком тяжелый, и я вызвала полицию и скорую помощь. – Женщина замолчала, и София увидела, что она с трудом справляется с воспоминанием. – Да. А пока я их ждала, стала прибирать, – продолжила она, придя в себя. – Потом-то я поняла, как это было глупо.

– Почему это было глупо?

– Скажу почему. – Женщина вздохнула. – Но сначала я хочу сказать, что Леннарт долго был в депрессии, постоянно по больницам, а врачи ничего такого у него не находили. Когда государственная страховая касса решила снять его с учета, он разболелся еще больше. Не выдержал. И повесился. Наверное, он, когда залез на стул, понял, что веревка коротка, и подложил несколько телефонных справочников. – Женщина сделала паузу. – Когда я нашла его, справочники валялись на полу. Не знаю почему – как вы понимаете, я вела себя не вполне рационально, но я прибрала их, положила туда, где они всегда лежали. Глупо это было, но мне и в голову не приходило, что кто-то заподозрит меня в убийстве собственного мужа. Я любила его. – Она зарыдала.

София безропотно слушала женщину. Прибыв на место, полиция немедленно установила, что веревка слишком короткая. Вместо того чтобы утешить женщину, на нее надели наручники и привезли прямиком в тюрьму как подозреваемую в убийстве. Только из-за того, что она убрала телефонные справочники, все решили, что она дотянулась до потолка и повесила своего мужа.

Еще через полчаса беседы София поняла, что женщина не только невиновна, но и совершенно здорова и ее следует отпустить. Но это решал прокурор, а решить он мог и так, и эдак.

Что за убожества, проворчала София себе под нос, имея в виду полицейское начальство. На столь шатких основаниях оскорбить человека в его горе. Уму непостижимо.

Вернувшись к себе в приемную и ожидая последнего в этот день клиента, София думала об этой доведенной до отчаяния женщине. Подумать только! Ее, невиновную, но не имевшую возможности это доказать, отправили в тюрьму лишь из-за того, что она убрала какие-то дурацкие справочники! София вздохнула. Поболтаем о том, что жизнь иногда представляется скверной штукой. Ее размышления прервала Анн-Бритт, сообщившая по внутреннему телефону, что клиент прибыл.

Это был мужчина лет сорока. Невысокий правительственный пост. Партия, выражающая отнюдь не светское отношение к совместной жизни мужчины и женщины. Скорее, реакционное и изоляционистское, по мнению Софии.

Этого человека не разрывала двойная мораль. Проблема была более личного и практического характера: его жена пригрозила оставить его, если он не прекратит злоупотреблять сексом. Это она так формулировала. Сам-то он считал, что его неумеренные потребности – следствие баснословной потенции и что его мужская сила – просто дар природы. Иногда он даже говорил – Бога, что пугало Софию.

София начинала уставать от него. Клиент не усваивал ничего из того, что она говорила. Скорее хвастался, как лихо обманывает жену и как ловко придумывает себе алиби. Среди прочего он несколько раз говорил, что у него встречи в другом городе и что он будет дома поздно. На Центральном вокзале этот деятель по кредитной карточке покупал билет в местность, которую ему якобы надо было посетить. Очень важно было не платить наличными, так как его ревнивая половина каждый месяц сверяла проездной с суммой, списанной со счета. С билетом в руке он перед самым отправлением являлся к проводнику, так как иначе ему приходилось ехать до первой остановки.

Чтобы его не узнали и чтобы придать остроты ощущениям, он переодевался. Это позволяло ему чувствовать себя другим человеком, когда он потом поднимался по Мальмшилльнадсгатан.

Тем же вечером он клал проштампованный билет в коробку на кухне в полной уверенности, что дражайшая половина обязательно проверит его подлинность.

Гамла Эншеде

Расплатившись с таксистом, они пошли к дому. Жанетт было стыдно, что участок такой запущенный – трава не стрижена, бесчисленные опавшие листья покрывают землю.

– Наверное, с пирогом было что-то не так, – сказала София, и Жанетт поняла, что ей неловко. – Мне показалось, что он кисловат. Может, сыр старый.

Жанетт, по мнению которой пирог был исключительно хорош, ничего не ответила. Она была уверена, что Софию вырвало отнюдь не потому, что она отравилась пирогом.

– А почему ты спрашивала про Самуэля? – спросила Жанетт, отпирая дверь.

– Да так… – София покачала головой. – Меня немного беспокоит моя забывчивость. Давай больше не будем говорить об этом, ладно?

– Как хочешь. – Жанетт улыбнулась Софии. Когда они вошли, Жанетт услышала, что на телефон пришла эсэмэска.

– Вот, они уже в отеле, – с облегчением сказала она, прочитав короткое сообщение от Юхана.

– Я же говорила, что все нормально. Думаешь, Оке взял Юхана с собой, потому что у него совесть нечиста? – спросила София.

Жанетт взглянула на нее. Лицо порозовело, и теперь София выглядела гораздо бодрее.

Жанетт повесила свою куртку, потом – плащ Софии.

– А у кого совесть чиста?

– Ну например, у того, кого вы сейчас ищете, – тут же ответила София, явно желавшая вернуться к начатому в ресторанчике разговору. – Если человек избивает и убивает детей, надо, чтобы совесть у него была более чем просторная.

– Да, можно и так сказать. – Жанетт прошла на кухню и открыла холодильник.

– Если человек, о котором идет речь, к тому же ведет нормальную для постороннего взгляда жизнь, то…

– А так может быть? В смысле он может вести нормальную жизнь? – Жанетт достала бутылку красного вина и поставила ее на стол, пока София усаживалась.

– Может. Но требуется очень много всего, чтобы не давать внутренним личностям слиться.

– То есть у серийного убийцы могут быть жена и дети, он может прилежно трудиться, общаться с друзьями – и никто не раскроет его двойную жизнь?

– Именно. Отшельника гораздо проще раскрыть, чем кого-то, кто выглядит абсолютно нормальным. К тому же иногда именно нормальность вызывает нездоровое поведение.

– Хочешь сказать – надо выпускать пар, чтобы от ежедневной рутины не взорвался котел? – Жанетт откупорила бутылку.

София молча кивнула, пробуя вино. Жанетт последовала ее примеру, после чего продолжила:

– Но все равно такого человека что-то отличает от других?

София задумчиво кивнула.

– Да, кое-что может быть очевидным – например, нервозный блуждающий взгляд, такой может полностью избегать зрительного контакта, из-за чего окружение воспринимает его как скользкого типа, с которым трудно сойтись. – София поставила бокал. – Я недавно читала книгу про русского серийного убийцу Андрея Чикатило. Сослуживцы с трудом вспоминают его, хотя он несколько лет работал бок о бок с ними.

– Чикатило? – Жанетт не знала этого имени.

– Да. Каннибал из Ростова.

Жанетт вдруг с отвращением вспомнила документальный фильм, который смотрела по телевизору несколько лет назад.

Она тогда выключила где-то на середине.

София выглядела подавленной.

– Я сама столкнулась с каннибализмом в Сьерра-Леоне. Бойцы Объединенного революционного фронта, ОРФ, практиковали каннибализм, чтобы присвоить силу своих врагов и чтобы оскорбить их.

– Так, значит, и Самуэль мог этим заниматься?

София кивнула.

– Это нормально для той среды, как ни дико это звучит. Когда общество в кризисе, правила переписываются. Война – как раз такой кризис, крайняя бедность и голод – тоже. Чикатило утверждал, что видел, как во время войны немецкие солдаты оскверняли убитых, поедая их.

– Слушай, может, сменим тему… – Жанетт замутило.

– Давай, но не полностью. – София натянуто улыбнулась. – У меня есть идея насчет психологического профиля, и я хочу услышать твое мнение. Не будем больше говорить о каннибализме, но не забывай о нем, пока я буду рассказывать, что, на мой взгляд, лежит за всем этим. Ладно?

– Ладно. – Жанетт пригубила еще вина. Красное, как кровь, подумала она и представила себе, что где-то на дне фруктозного аромата проступает привкус железа.

– С преступником что-то произошло в детстве, – начала София. – Что-то, что оказало влияние на всю его жизнь, и мне кажется, что это событие связано с половой самоидентификацией.

Жанетт кивнула.

– Почему ты так думаешь?

– Начну с примера. Известен случай пятидесятилетнего мужчины, который насиловал своих трех дочерей, а во время изнасилований надевал женскую одежду. Он утверждал, что в детстве его заставляли носить платья.

– Как Ян Мюрдаль, – вставила Жанетт, усмехнувшись. Она не могла удержаться от шутки и понимала почему. Смех защищал от кошмара. Если она должна думать про каннибалов, то хотя бы позволит себе пошутить.

София запнулась.

– Ян Мюрдаль?

– Да, экспериментальное воспитание. Снова вошло в моду в семидесятые, помнишь? Но извини за отклонение от маршрута. Я тебя перебила…

Кажется, шутка осталась непонятой. София наморщила лоб и продолжила:

– Это самый интересный момент у маньяков определенного типа. Преступник возвращается в детство, к моменту, когда он впервые осознал свою сексуальность. Тот пятидесятилетний утверждал, что его настоящая сексуальная идентичность – женская, точнее – молодой девушки, и он был уверен, что игры, которые он предлагал своим дочерям, совершенно нормальны для родительско-детских отношений. Во время этих игр он мог и вновь пережить, и восстановить свое детство. То, что, по его мнению, было его настоящей сексуальной идентичностью.

Жанетт снова поднесла бокал к губам.

– Согласна. Мне кажется, я понимаю, куда ты клонишь. Кастрация мальчиков – это ритуал, направленный на повторное переживание какого-то события.

София остро взглянула на нее:

– Да, и совершенно определенного. Кастрация – символическая утрата сексуальности. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что наш преступник в пору своего взросления прошел через смену половой принадлежности, вольно или невольно.

– Ты имеешь в виду смену пола? – Жанетт поставила бокал на стол.

– Возможно. Если не физически, то психически – совершенно точно. Убийства настолько из ряда вон, что тебе следует искать убийцу-экстремала. Кастрация – это символическая утрата половой принадлежности, а бальзамирование – это техника, которая позволяет сохранить то, что преступник считает своим шедевром. Вместо того чтобы писать стойкие к воздействию времени и среды картины маслом, наш художник использует формалин и средство для бальзамирования. Это, как я уже говорила, автопортрет, но не только портрет позора. Центральный мотив здесь – утраченная сексуальность.

Интересно, подумала Жанетт. Звучит логично, но все же она сомневалась. Жанетт все еще не понимала, почему София начала разговор с каннибализма.

– Ведь у мертвых мальчиков недоставало некоторых частей тела, верно? – спросила София.

Тут Жанетт все поняла, и дурнота вернулась.

“Айсбар”

Если Швеция для стороннего взгляда состоит из равных частей всеобщего права, винных магазинов “Сюстембулагет” и тридцати процентов подоходного налога, то Стокгольм для городского планировщика состоит из одной трети воды, одной трети парков и одной трети построек, а для метеоролога погода делится на примерно равное количество дней с ясной погодой, дней с осадками и дней с переменной облачностью.

Таким же образом социолог может поделить жителей Стокгольма на бедных, богатых и очень богатых. В случае последних, однако, разделение будет несколько иным.

Уже давно по-настоящему богатые люди стесняются своих состояний и делают все, чтобы не хвастать возможностями, зато люди, живущие в пригородах, соревнуются друг с другом в том, чтобы выглядеть мультимиллионерами, и ведут себя соответствующим образом. Ни в одном другом сравнимом по величине со Стокгольмом городе мира не встретишь так много “лексусов” и так мало “ягуаров”.

Клиентура бара, где прокурор Кеннет фон Квист в эти минуты накачивался ромом, коньяком и виски, состояла из богатых и очень богатых. Эту социальную структуру нарушала только группка японцев, выглядевших так, словно они – студенты, явившиеся в экзотический зоопарк. Коими они на самом деле и являлись.

Японская делегация состояла из прокуроров Кобе, прибывших в Стокгольм по приглашению судебного ведомства. Конференция проходила в единственном в мире отеле с баром, где царила вечная зима.

Стакан в руке фон Квиста полностью состоял изо льда и сейчас до краев был полон виски, произведенного на винокурне в Макмюра, – напитка, который определенно нравился и японским гостям.

“Ну и обезьяны, – подумал прокурор, обводя помещение мутным взглядом. – И я – одна из них”.

Группа состояла из двенадцати молодых японских юристов. Кроме самого фон Квиста и его коллег из стокгольмской прокуратуры, в баре было пятнадцать человек, одетых в одинаковые толстые серебристые костюмы с капюшонами, а также в большие рукавицы – таким образом, гости могли долго оставаться в баре с температурой минус пять градусов и успевали опустошить бумажники. Холодный голубой свет из ледяных блоков придавал интерьеру бара сюрреалистический вид, и прокурор ощущал себя в комиксе про футуристических человечков “Мишлен”.

Посещение ледяного бара удачно завершило десятичасовую программу конференции. Единственное, что прокурор усвоил за сегодняшний день, – это что в дни вроде этого ничего усвоить нельзя. За исключением, может быть, того, что японцы, во всяком случае входившие в группу, совершенно некритично относятся ко всему, что выглядит хоть немного по-шведски, будь то мебель из Эльмхульта, виски из Естрикланда или селедка из Эрнкёльдсвика.

– Is this Swedish? – Прокурор нехотя обернулся. Человек, похлопавший его по плечу, косоглазо улыбался, указывая на свой стакан. – Swedish ice?[36]

– Yes, – пробормотал фон Квист. – Ice from Jukkasjarvi. Everything in this bar is made of ice from Jukkasjarvi[37]. – Он похлопал ладонью по блестящей барной стойке и попытался улыбнуться в ответ, но и сам знал, что ему это не удалось. Когда он бывал пьян, мимические мышцы не слушались его и лицо только перекашивалось в гримасе. К тому же он едва сомкнул глаз в последние несколько дней, и переутомление сделало его раздражительным.

– It is fantastic. Swedish ice is fantastic! And Swedish ice hockey also fantastic![38]

Фон Квист фыркнул. Весенний разгром шведской команды на чемпионате мира по хоккею еще не стерся из памяти – лишь четвертое место в финале в Канаде. Он отвернулся от японца, поднес стакан ко рту и проглотил содержимое.

– Повторить, – буркнул он бармену, со стуком ставя стакан на стойку.

По мере того как прокурор глоточками потягивал четвертый или пятый стакан виски за вечер, настроение у него все больше портилось. Надо было отдохнуть от япошек. Пусть кто-нибудь другой проследит, чтобы косоглазые вернулись к себе в номера в целости и сохранности, хотя прокурор подозревал, что кое-кому из них придется провести ночь в обнимку с унитазом, а завтра утром на заключительной части конференции они будут напоминать привидения. Это потому, что у них низкая сопротивляемость воздействию алкоголя. Прокурор полагал, что причина тому чисто биологическая – нехватка энзима, который расщепляет промилле, или что-то в этом роде. Но то, что завтрашний день также может быть испорчен, не играло никакой роли – прокурор был убежден, что обмен опытом не имеет смысла из-за культурных различий и в особенности из-за непреодолимого языкового барьера. Иными словами, япошки с тем же успехом могли бы остаться дома.

Прокурор решил выкурить сигару и откланяться. Ему надо было подумать, хоть он и понимал где-то в глубинах алкогольного тумана: завтра он не вспомнит ничего из того, что надумает в своем теперешнем состоянии. Но он все же извинился, протиснулся через толпу, снял варежки и неуклюжую серебристую куртку и вышел на улицу, чтобы немного побыть в покое.

Он успел лишь зажечь сигару – и тут кто-то похлопал его по плечу.

Какого хрена, злобно подумал прокурор. Они как один большой чертов пластырь.

Он обернулся и хотел было сказать какую-нибудь резкость, как вдруг в лицо ему ударил крепко сжатый кулак. Щеку обожгло золой от сигары, которая рассыпалась в труху и упала на землю. Прокурор зашатался, чуть не потеряв равновесие от удара.

– Какого черта…

Сначала он почувствовал просто тупое удивление. Потом кто-то схватил его за галстук. Увидев, кому принадлежит исполинский кулак, прокурор испугался по-настоящему.

Украинец. Тот, с кроликами.

С застывшей улыбкой, поразительно спокойно нападавший достал стилет. В прокуроре тут же активировался защитный механизм, приведший в движение самые выносливые и быстрее всего реагирующие мышцы. Те, которые управляют глазами.

Прокурор зажмурился и стал умолять о пощаде.

Он послушный лакей, забывший свое место, трагическая фигура, он добровольно вырядился в серебристый костюм мишленовского человечка, чтобы по приказу высшего начальства подхалимничать перед чужаками.

Через десять секунд прокурор обнаружил себя на коленях на мокром асфальте. Изо рта свисал отрезанный галстук. Украинец исчез.

В чем дело?

На земле перед прокурором стояла большая картонная коробка.

На фон Квиста накатила волна крайней усталости. Он сел на бордюр, уставившись на коробку и чувствуя, как от сырого асфальта намокают брюки.

С отсутствующим выражением лица прокурор открыл коробку.

В ней лежало что-то черное, волокнистое. Частично замотанное в белую ткань.

Сначала он не рассмотрел, что это, но когда нагнулся и осторожно сунул руку в коробку, то понял, что сейчас произойдет.

Как только он взялся за предмет, тот внезапно обрел форму и смысл, и прокурору показалось, что предмет тянется к нему.

Это была высушенная, сморщенная, усохшая человеческая рука.

Лонгхольмен

Лонгхольмен – это остров в центре Стокгольма, представляющий собой отдельный район города. Остров в километр длиной и от силы полкилометра шириной долгие годы был островом-тюрьмой.

Прелестное имение Альставик, расположенное на острове, в один прекрасный день купила коммерц-коллегия, и его переделали в женскую тюрьму. За образец были взяты голландские работные дома, благодаря которым предполагалось убрать с улиц попрошаек и бродяг и дать им осмысленное занятие. Особенно следовало обратить внимание на женщин вольного поведения.

Одной из сидевших в Лонгхольмене была Ханна Хансдоттер, ставшая последним казненным в Швеции за колдовство человеком. Ее, пятидесяти пяти лет от роду и принадлежавшую к приходской бедноте, и раньше приговаривали к тюремному заключению за преступления против супружеской верности, совершаемые и с холостыми, и с женатыми мужчинами. По решению суда Ханну развели с мужем и выслали из дома, где жили супруги.

На Ханну смотрели как на пьяницу и скандалистку. Женщина до последнего отрицала, что она ведьма. Однако когда хозяин постоялого двора в Клёрупе Лундстен свидетельствовал, что заболел, съев предложенное Ханной яблоко, женщину приговорили к смерти через повешение за шею, после чего тело сожгли на костре. Мотивом посчитали то, что Лундстен однажды отказался налить Ханне водки.

Мадлен въехала на остров по мосту Польсундсбрун и припарковала машину позади морского училища. Она нашла это место, так как уже бывала здесь.

Несколько дней она ночевала в трейлерном кемпинге недалеко от моста Вестербрун, но там оказалось слишком много народу, к тому же у нескольких трейлеров были французские номера, а ей совсем не хотелось отвечать на вопросы любопытных туристов. Однако там было лучше, чем в гостинице “Шёфарт”, где ей постоянно казалось, что за ней наблюдают.

С тех пор как она вернулась в Мариехамн, она все время проводила в машине. Круглые сутки – ни минуты покоя с одной-единственной целью: найти свою настоящую мать. Полученную от Шарлотты фотографию она носила в кармане.

Она исполнила то, что когда-то задумала, и теперь ей хотелось наконец увидеть тело, из которого она родилась. Поначалу Мадлен не собиралась искать свою биологическую мать, но теперь желание увидеть ее стало ощущаться как важное. Все оказалось сложнее, чем она предполагала. Как выяснилось, никакой Виктории Бергман, которая могла бы оказаться ее матерью, не существует. Времени оставалось очень мало. Договор Мадлен с Вигго Дюрером приближался к завершению.

Мадлен вышла из машины и двинулась к краю причала. Вода здесь была такой же черной, как там, в Аландском море.

Мадлен надела наушники, включила радио и нашла промежуток между частотами. Слабый бессловесный шум обычно успокаивал ее, но сейчас она чувствовала только разочарование, так что переключилась на Клинта Манселла, музыку к фильму “Реквием по мечте”. Когда первые звуки Lux Aeterna загудели в ушах, Мадлен двинулась к зданию бывшей тюрьмы.

Дойдя до старой каменной стены, она остановилась и принялась рассматривать ее с каким-то уважением.

Она думала о людях, чередой проходивших перед ее мысленным взором. Понимала всю злость, которую вызывала эта работа – вырубать гранитные четырехугольники; в своей собственной груди ощущала ненависть, клокотавшую под грубой тюремной одеждой в груди первого заключенного, которого заставили строить стену своей собственной тюрьмы.

И Мадлен вспоминала ту минуту, когда решила: она никогда больше не будет жертвой.

Прошлое

Не забирай у меня ненависть.

Она единственное, что у меня осталось[39].

Солнце высоко стояло над гребнем горы, серпантин дороги вился по склонам, а в полукилометре внизу узкой бирюзовой лентой тянулась река Вердон. Перила по краям дороги были низкими, и смерть наступала почти сразу после секундного колебания и неверно принятого при встрече лоб в лоб решения. Над головой уходили в ярко-синее небо еще двести метров скал, предупреждения об обвалах сменяли друг друга, и каждому такому щиту, мимо которого она проезжала, она кричала, что идея быть погребенной под холодными камнями ей по вкусу.

Чтобы я смогла жить, думала Мадлен, им придется умереть.

Она не думала о мести как о способе оскорбленного остаться живым. Нет, ее заставляла дышать ненависть, которая удерживала ее в этой жизни со времен Дании.

“Закончится ли ненависть, когда они будут мертвы? – думала она. – Стану ли я свободной?”

Мадлен с самого начала знала, что эти вопросы не важны. Она была вольна выбирать, и ее выбор станет простым путем, с которого все начнется.

Во многих примитивных культурах месть – это долг, главное право, и ее цель – дать оскорбленному возможность снова стать уважаемым человеком. Сам акт мести маркирует окончание конфликта, и для примитивного человека право на месть очевидно, действие становится решением конфликта, и никому ничего не надо анализировать.

Она помнила, что учила в раннем детстве. Тогда она была еще неиспорченной и могла усваивать настоящие знания.

Она учила, что люди живут свою жизнь в двух разных мирах. Один – прозаическая жизнь, а другой – жизнь поэтическая, но лишь избранные способны перемещаться между этими мирами и проживать их как отдельно друг от друга, так и синхронно, в симбиозе.

Один мир – рентгеновское изображение, прозаический мир, а другой – обнаженное, живущее, поэтичное человеческое тело. Тот мир, в который она решила сейчас войти.

Дорога круто ушла вниз, и после поворота Мадлен закрыла глаза и отпустила руль.

Несколько мгновений, вместивших возможность полета прямо к низкому, плохо укрепленному ограждению и дальше, в глубокое ущелье, обернулись освобождающим наложением.

Жизнь и смерть одновременно.

Открыв глаза, Мадлен обнаружила, что все еще едет посреди дороги на безопасном расстоянии от обрыва, за второй полосой. Еще несколько метров в запасе.

Сердце сильно билось, она дрожала всем телом. Счастье – вот что она чувствовала. Ликование от того, что она не боится смерти, – и одновременно легкость.

Она знала, что, когда сердце перестает биться, человек не умирает. Когда мозг больше не связан с сердцем, возникает новое состояние, из которого уходит временной аспект. Время и пространство перестают что-либо значить, и сознание продолжает существовать в вечности.

Гнозис. Правда, идущая от примитивного человека.

Вопрос в том, как человек смотрит на собственное существование, как он смотрит на смерть. Если человек знает, что смерть – это не более чем еще одно состояние сознания, то перед лицом смерти он не испытывает смятения. Тебе суждено не прекратить существование – тебе суждено лишь перейти в новое состояние, вне времени и пространства.

Мадлен приблизилась к очередному повороту. На этот раз она сбросила скорость, но перестроилась во встречный ряд, прежде чем обогнуть скалу. Теперь она зажмурилась, оказавшись после поворота на прямом отрезке дороги. Встречных машин не было.

И смерти сейчас не было. Но жизнь и смерть – это краткий миг слияния.

То же внезапное счастье. Она почувствовала, что в глазах стоят слезы.

Гамла Эншеде

Они лежали в теплой постели. София не знала, сколько часов прошло с тех пор, как они влезли под одеяло.

– Ты изумительная, – сказала Жанетт.

Вот уж нет, подумала София. Процесс очищения отнимал у нее много сил, а ее заключение, что воспоминания больше не несут с собой потрясений, оказалось преждевременным. Все ее знания о себе встали на дыбы. Если большая часть воспоминаний сконструирована из рассказов других людей, то где остатки ее собственного прошлого?

Откуда берутся такие воспоминания?

Почему они оказались настолько яркими, что она со всей серьезностью уверилась, будто убила нескольких детей и к тому же Лассе? Что еще в ее воспоминаниях ложно и насколько она вообще может полагаться на саму себя?

Может, лучше вообще не вспоминать?

Как только она снова окажется одна, она обязательно поищет Ларса Магнуса Петтерссона, это необходимая мера. Если он умер, она это узнает. В случае Самуэля оставалось только ждать, когда воспоминания вернутся.

София чувствовала себя совершенно выжатой, тогда как Жанетт была бодра, невзирая на проведенные в постели часы, – только тело блестело от пота, а лицо слегка покраснело.

– О чем ты думаешь? Ты как будто немножко не здесь. – Жанетт погладила ее по щеке.

– Да ничего такого. Просто пытаюсь отдышаться. – Она улыбнулась.

Тело Жанетт – такое сильное, такое крепкое. Сама она хотела бы быть более округлой, более женственной, но знала, что никогда не станет такой. Сколько бы она ни ела.

– Вот что, – перебила Жанетт ход ее мысли. – Нам придется еще поговорить с Аннет Лундстрём. Ты не знаешь, у кого я могу узнать о ее состоянии и о том, можно ли ее допросить?

– Я дам тебе одно имя в Русенлунде. Врач из Катаринахюсет, который наверняка тебе поможет, прямо завтра, если хочешь.

– Ты лучше всех, ты это знаешь?

Я вовсе не самая лучшая, подумала София. Я забывчивая, я сбита с толку. В состоянии распада.

Кое-что надо было бы рассказать Жанетт, еще когда они говорили по телефону в день, когда она встретила Аннет Лундстрём.

Приемный ребенок.

– Когда я встретила Аннет, она не могла сказать ничего связного, и мне трудно было разобрать, что в ее речах фантазии, а что нет. Но кое о чем я думаю до сих пор. По-моему, тебе стоит спросить об этом, когда ты с ней встретишься.

– О чем? – Глаза Жанетт сузились.

– Она говорила о приемных детях. Вигго Дюрер помогал переправить в Швецию детей, которые за границей жили в трудных условиях. Эти дети жили на хуторе в Струэре или у него дома в Вуоллериме, а потом он подыскивал им новые семьи. Иногда дети оставались у него пару дней, а иногда – несколько месяцев.

– Вот ведь черт… – Жанетт пятерней провела по волосам, мокрым от пота, их общего пота, и София легонько погладила ее по тыльной стороне ладони.

– Деятельность по усыновлению? Которым занимается фермер-свиновод, юрист и аудитор с лесопилки. Мастер на все руки, мягко говоря. К тому же, по слухам, он сидел в концлагере.

– В концлагере? – София вздрогнула.

– Я не могу собрать этого человека, – призналась Жанетт. – Его разные части просто не сходятся друг с другом.

К Софии вдруг вернулось одно воспоминание. Сверкнуло ослепительной искрой – и торопливо погасло, оставив после себя слепое пятно на сетчатке.

Alle liderlige tyskerpiger. Ludere var hvad de var. Knalde fem tusinde svin[40].

Пляж в Дании и Вигго, покушающийся на нее. Или нет? Она помнила только, что он играл с ней в одну из своих “игр”, со стонами терся о нее, совал в нее свои пальцы, а потом вдруг встал и ушел. Она осталась лежать, тело болело от камней на земле, кофта порвалась. Она хотела рассказать об этом Жанетт, но не смогла.

Не сейчас. Стыд заткнул ей рот – стыд, который всегда стоял у нее на пути.

– Давай, – прошептала Жанетт, – придвигайся поближе ко мне.

София прижалась спиной к Жанетт. Она сжалась, как ребенок, и закрыла глаза, наслаждаясь близостью, теплом и спокойным глубоким дыханием позади себя.

Ей хотелось уснуть вот так. Но еще надо было кое-что сказать.

– Пару вечеров назад я видела Каролину Гланц.

– Это которая звезда? – Жанетт потерлась носом о шею Софии.

– И порноактриса, – добавила София. – Она какое-то время ходила ко мне на терапию. Мы столкнулись… – София запнулась. Она не могла рассказать, что это случилось в гостинице, тогда пришлось бы все объяснять. К тому же там, в гостинице, была не она. Там была Виктория. – Да, так мы столкнулись друг с другом в центре. Каролина рассказала, что на днях выходит ее книга. Откровенная автобиография.

– Вот как. – У Жанетт был сонный голос.

– Да, определенно очень откровенная. Среди прочего она рассказала, что у нее была связь с одним полицейским, который продавал детскую порнографию. Я не знаю, верить ли ей. Она несколько мифоманка.

– Зловеще. – Жанетт как будто опять проснулась. – Это кто-то из полиции Стокгольма?

– Не знаю. Она не сказала, но, наверное, да, она ведь здесь живет.

– И это имя она собирается обнародовать в своей биографии? Она заявляла на него?

– Вряд ли. Нет, не заявляла. Но знаешь, очень велика вероятность, что речь идет о некоем пиар-трюке, чтобы раскрутить книгу.

– Да, я понимаю, как могут обстоять дела с продажей скандальной книги. – Жанетт зевнула. – Заявление в полицию одновременно с презентацией книги – и оп! – имя Каролины Гланц у всех на устах.

– Весьма правдоподобно…

Они полежали молча, и скоро София заметила, что Жанетт уснула. София прислушалась к спокойному дыханию подруги.

Сама она некоторое время лежала без сна, но когда заснула, дремота ее была по большей части беспокойной. Это состояние – ни сон, ни бодрствование – она переживала уже много раз.

Она покинула тело, скользнула вверх по стенам и легла на потолке.

Спокойное, приятное ощущение – словно она покачивается в воде. Повернув голову, София увидела себя и Жанетт на кровати, каждый мускул ее тела был твердым. Приятное ощущение тут же перебила паника.

Она вдруг снова оказалась в кровати, не в состоянии пошевелиться, словно ее парализовало каким-то ядом. Она поняла, что на ней кто-то сидит; неописуемая тяжесть не давала ей пошевелиться, не давала дышать.

Потом чужое тело оставило ее, и хотя София не могла повернуть голову и посмотреть, так ли это, она угадала, что тело у нее за спиной встало с постели и исчезло из комнаты, словно летучая тень.

Ощущение паралича прошло так же внезапно, как пришло. София снова могла дышать. Она пошевелила пальцами, потом руками и ногами. Услышав рядом с собой глубокое дыхание, она поняла, что полностью проснулась, и успокоилась. Чтобы обрести себя, ей понадобится поддержка Жанетт.

Когда же все началось? Когда проявилась ее первая внутренняя личность? Вероятно, еще в ранней юности, поскольку диссоциация – это детский защитный механизм.

София искоса взглянула на часы. Начало пятого. Уснуть уже не удастся.

Гао, Солес, Трудяга, Аналитик и Зануда – их можно вычеркнуть, она их разгадала. Все они сыграли свои роли до конца.

Остались Рептилия, Лунатик и Девочка-ворона. С ними было сложнее, так как они стояли ближе к ней и не были срисованы с людей из ее окружения. Они были она сама.

Вероятнее всего, следующая фигура на выбывание – Рептилия. Поведение этой субличности диктовалось простой, исходящей из примитивных инстинктов логикой. Следует очистить конструкцию, разобрать ее и проанализировать.

Изъять ее – и тут же встроить в себя.

София Цеттерлунд, думала она. Я должна поехать в Мидсоммаркрансен, увидеться с ней. Вдруг она поможет мне вспомнить, как я использовала субличности, когда была ребенком и подростком. Но смогу ли я поехать туда?

И если поеду, будет ли там София или Виктория?

Или будет как сегодня? Обе синхронно?

Она еще немного полежала, а потом осторожно встала и начала одеваться.

Ей надо двигаться дальше, надо излечиться, и нельзя делать это так, одной в темноте.

Ей надо домой.

Она оставила Жанетт записку на тумбочке, закрыла за собой дверь спальни и вызвала такси.

Либидо, думала она, сидя за кухонным столом в ожидании машины. Движущая сила жизни – когда она иссякает? Из чего состоит ее собственное либидо? Ее голодное пламя?

София рассматривала муху, ползавшую по кухонному окну. Если бы она мучилась от голода, а есть было бы нечего, кроме этой мухи, – смогла бы она съесть ее?

Барнэнген

Сначала был виден только угол черного пластикового мешка. Потом стало ясно, что надо звонить в полицию. Звонить в полицию предстояло женщине, в начале пятого возвращавшейся из ресторанчика домой. Поздно, конечно, но женщине это было все равно, поскольку два года назад ее уволили из дома престарелых в Далене, так что ей было наплевать на такие банальности, как поздний отход ко сну и зона ответственности.

Вечер закончился не так, как она надеялась, и теперь она стояла, полупьяная и разочарованная, на причале Норра-Хаммарбюхамнен недалеко от Сканстулля – рукой подать до парома в Шиклу – и смотрела, как в воде покачивается черный мешок.

Сначала она решила, что наплевать ей на мешок, но почти тут же вспомнила детективные сериалы, которые смотрела по телевизору, а именно эпизоды, где какой-нибудь прохожий находит труп. Поэтому женщина встала на колени и потянула мешок к себе. По той же банальной причине она осторожно расстегнула мешок и, к своему изумлению, увидела, что ее предчувствия оправдались.

В мешке виднелась сморщенная человеческая рука.

Запястье с костью.

На увиденного в первый раз в жизни убитого человека ее собственное тело среагировало непредсказуемым образом.

Первым делом она подумала: это, должно быть, кукла, которая изображает ребенка и которую попортила вода. Когда она увидела, что это не кукла, что глаза мальчика вырезаны, часть языка как будто откушена, а лицо искусано, ее вырвало.

Потом она позвонила в полицию.

Сначала ей никто не поверил, и ей потребовалось семь минут, чтобы убедить оператора в службе экстренного вызова, что она говорит правду.

Закончив разговор, она посмотрела на телефон и увидела, что он весь покрыт ее рвотой.

Женщина села на причал, покрепче ухватила мешок, чтобы он точно никуда не делся, и принялась ждать.

Она знала, что держит, но притворялась, будто это что-то другое. Пыталась забыть только что виденное. Лицо ребенка, изорванное зубами другого человека.

Зубами человека, которые не предназначены для того, чтобы причинять вред.

Вита Берген

Рано утром она уже сидела в своем домашнем кабинете за компьютером, глядя на экран.

Лассе жив, думала она.

Адрес был тот же самый – Польнесвэген, она даже узнала, что он продолжает ездить в командировки. Его имя нашлось в списке участников конференции в Дюссельдорфе, проходившей три недели назад.

Она заметила, что смеется. Он, конечно, предал ее, но убивать его за это – нет, этого она не делала.

Теперь, когда она получила решающее доказательство, все казалось таким банальным. Она придумала альтернативную жизнь не только для себя, но и для других тоже и вовлекла их в свой внутренний упадок. Лассе жив – может быть, он живет двойной жизнью, совсем как раньше, с какой-нибудь другой женщиной. Жизнь продолжалась вне ее собственного замкнутого мира. И она была рада этому.

Процесс развивался.

Ей все еще надо многое сделать, прежде чем она позволит себе несколько часов сна. Она попала в струю и должна воспользоваться этим по полной. Она чувствовала, что сосредоточилась, шум в голове был целительным.

У двери кухни стояли два мешка, набитых бумагами. Она начала убирать в тайной комнате и скоро избавится от всего. Но пока еще она не закончила.

Всю ночь у нее в голове крутился вопрос: каково либидо серийного убийцы и может ли она обнаружить свое собственное, изучая либидо других? Крайние случаи, отклонения от нормы?

На кухонном столе лежало множество бумаг, а также биография Чикатило. Сев за стол, она вырвала страницы, которые до этого загнула уголком.

Она читала, что энзимам в мозгу требуется время, чтобы переломить прежний опыт и создать другое я. Это второе я не побоится выпотрошить кому-нибудь живот или съесть чью-нибудь матку, тогда как первое я дрожит от ужаса, едва представив себе подобное.

Андрей Чикатило был разделен, как клетка, которой не дает распасться клеточная мембрана идентичности.

Яйцо и клетки, думала она. Делятся.

Примитивная жизнь. Существование Рептилии.

Торт. Два яйца, стакан сахара, четыре столовых ложки какао, две столовых ложки ванильного сахара, сто граммов масла, полстакана муки и пол чайной ложки соли.

Еще одна статья лежала на столе. Про Эда Гейна, родившегося в 1906 году в Ла-Кроссе в штате Висконсин и умершего в 1984 году в Институте психического здоровья Мендота в Мадисоне.

В тексте описывалось, как расследовавшие дело полицейские оказались дома у Гейна. Она подшила статью к изображению змеи, заглатывающей страусиное яйцо – самую большую в мире половую клетку.

Дом Гейна выглядел как выставка. Как музей.

Полиция нашла четыре носа, множество целых и фрагментарных человеческих костей, одну голову в бумажном пакете и еще одну в мешке и девять половых губ в коробке из-под обуви. Из остального сырья Гейн делал разные вещи: миски и столбики для кровати из человеческих черепов, стулья с сиденьями, обтянутыми человеческой кожей, маски из человеческой кожи, пояс из женских сосков и абажур из кожи, снятой с лица. Плюс к этому полиция обнаружила десять женских голов со спиленными теменными костями, а также губы, висящие на шнуре светозащитного экрана.

Здесь сошлись секс и зверская жестокость, вот почему она сшила вместе фотографию змеи, проглатывающей яйцо, и статью об Эде Гейне.

В картину также укладывалось презрение со стороны окружающих. Но что было сначала? Презрение к себе, к другим или к своему собственному полу?

В случае Чикатило люди скверно относились к нему, находя отвратительно женственной его манеру двигаться, его покатые плечи, весь его внешний облик; тошнотворной была его дурная привычка постоянно касаться своего полового органа. Он убивал свои жертвы и поедал фрагменты их тел, потому что иначе не мог достичь сексуального возбуждения. Он следовал своим рептильным, примитивным инстинктам. Главная проблема Эда Гейна состояла в его желании изменить пол и превратиться в собственную мать. Из кожи вырытых из могил трупов он изготовил женский костюм, который носил, чтобы стать женщиной.

В лежащей перед ней статье излагались материалы допроса, причем этот ритуал описывался как транссексуальный. На полях Виктория записала красной ручкой:

РЕПТИЛИЯ МЕНЯЕТ КОЖУ.

МУЖЧИНА СТАНОВИТСЯ ЖЕНЩИНОЙ. ЖЕНЩИНА СТАНОВИТСЯ МУЖЧИНОЙ.

НЕЯСНАЯ ПОЛОВАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ.

ЕСТЬ – СПАТЬ – ТРАХАТЬСЯ.

Потребности, подумала она, вспоминая, что читала в годы учебы о пирамиде потребностей Маслоу. Вспомнила, где находилась, когда читала книгу. В Сьерра-Леоне, точнее – на кухне дома, который они снимали возле Фритауна, за несколько минут до того, как вошла Солес. Виктория ела отвратительную, сваренную отцом кашу. Слишком много подслащенной корицы.

Притворяясь, что ест кашу, она вспоминает, что читала об иерархии потребностей, которая начинается с телесных. Потребности вроде пищи и сна – и как он систематически лишал ее их.

Дальше идет потребность в безопасности, потом – потребность в любви и принадлежности к группе, еще потом – потребность в одобрении. Все, чего он лишил и продолжал лишать ее.

На самом верху пирамиды – потребность в самовыражении. Слово, которое она не в состоянии даже понять. Она не знает, кто она, чего она хочет, самовыражение для нее недостижимо, потому что лежит вне ее, вне ее я. Он лишил ее всего.

Теперь она знала.

Она создала Рептилию для того, чтобы просто быть в состоянии есть и спать.

Позже она еще использовала Рептилию, чтобы быть в состоянии заниматься сексом. Когда они с Лассе ложились в постель, его тело принимала в себя Рептилия.

Для нее-человека это был единственный способ получить удовольствие от мужского тела. Рептилия же участвовала в групповом сексе в ночном клубе в Торонто. Но когда она ложилась в постель с Жанетт – это была не Рептилия, она точно знала, и понимание этого наполняло ее счастьем таким сильным, что слезы наворачивались на глаза.

Но что еще делала Рептилия? Может, убивала?

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и задумалась о Самуэле Баи.

Она встретила его возле “Макдональдса" на Медборгарплатсен, привезла к себе домой и усыпила. Потом приняла душ, и когда он проснулся, вялый после снотворного, обнажилась перед ним, подманила к себе – и убила, ударив молотком в правый глаз.

Зверская жестокость Рептилии. Зверская жестокость убийцы. Она наслаждалась ею.

Наслаждалась?

Она вскочила из-за стола так торопливо, что стул перевернулся, и почти побежала в гостиную. Диван, думала она, запятнанный кровью диван, который однажды чуть не увидела Жанетт. Кровь Самуэля.

Она буквально перевернула диван, осмотрела подушки и сиденья подробнейшим образом, но пятен крови не было. Пятен крови не было, потому что их не было там никогда.

Рептилия не была ее голодным пламенем. Рептилия – ложное, воображаемое либидо.

Она снова рассмеялась и села на диван.

Все, начиная с того момента, как она встретила Самуэля на Медборгарплатсен, и кончая моментом, когда она сидела здесь, выйдя из душа, сходилось. Но она не била юношу молотком.

Единственное, что она сделала, – выдворила его из дома, когда он вздумал лапать ее.

Вот так просто.

То, что потом кто-то выплеснул ему в лицо ведро соляной кислоты и повесил на потолке, не имеет к ней отношения. Расследовать его убийство – задача полиции. Не ее.

В последний раз она видела Самуэля, когда выпроваживала его на улицу. Теперь она была в этом уверена.

Она вернулась на кухню и открыла холодильник. Грязная волосатая свекла, несколько яиц. Она взяла два и какое-то время катала их на ладони. Две неоплодотворенные женские половые клетки, от которых холодно руке.

Она закрыла холодильник, открыла шкафчик над раковиной, достала алюминиевую миску и разбила яйца. Стакан сахара, четыре столовые ложки какао, две чайные ложки ванильного сахара, сто граммов масла, полстакана муки и пол чайной ложки соли.

Перемешала вилкой и принялась есть.

Рептилия – холоднокровное животное, она наслаждается тем, что она живое существо. Греется на солнце на прибрежном песке или на камне где-нибудь на летнем лугу. Не подвергает сомнению свое существование, не требует у Господа ответа на вопрос, зачем она живет, и наслаждается, когда ее кровь переносит остатки съеденных полевых мышей. Она помнила, как, словно ящерка, совала голову отцу подмышку, запах его пота давал ей чувство безопасности, и там, в подмышке, она ощущала, каково это – быть животным, без самокопания насчет чувств и поступков.

Это было единственное ее воспоминание о чувстве безопасности рядом с отцом. Несмотря на то что он сотворил с ней потом, это воспоминание было бесценно.

Вместе с тем она знала, что у нее никогда не будет шанса удовлетворить потребности своей дочери. Мадлен совсем не помнит ее, никаких воспоминаний о своей матери.

Она не знает, что такое безопасность.

Мадлен должна ненавидеть меня, подумала она.

Патологоанатомическое отделение

“Спасибо за вечер. Ты просто потрясающая. Обнимаю, София”. И ниже – номер врача из Русенлунда.

Записка лежала на ночном столике. Жанетт ощутила укол разочарования. Когда она, проснувшись, обнаружила, что постель опустела, она понадеялась, что София в душе, а еще лучше – на кухне, готовит завтрак. София не говорила ничего, что объясняло бы ее поспешный отъезд. Но Жанетт все равно улыбалась, складывая записку и пряча ее в тумбочку. “Все равно она считает, что я потрясающая”, – улыбнулась она сама себе.

Одеяло соскользнуло к пяткам. Жанетт легла на спину, потянулась и оглядела себя, обнаженную. Ее тело как будто рухнуло в постель с высоты, а потом его полили водой из шланга. София выделяла столько тепла, что оно передалось Жанетт, и она все еще потела, хотя Софии уже не было рядом.

Наскоро приняв душ, Жанетт прошла на кухню, залитую светом бледного осеннего солнца. Бабье лето, кажется, еще не кончилось, термометр за кухонным окном показывал плюс пятнадцать, хотя было всего полдевятого утра. Жанетт подумала, что и сегодня день будет приятный.

Приятным он не был, зато оказался невероятно длинным.

В начале десятого Жанетт вышла из такси возле патологоанатомического отделения в Сольне.

У входа ее ждал Иво Андрич с двумя двойными эспрессо в руках.

Он просто ангел, подумала Жанетт, так как вследствие телефонного звонка Биллинга ее утренний кофе не состоялся.

– Давай войдем, – пригласил Андрич. – Если хочешь есть, то в секционной лежит пара бутербродов. Бри и салями.

– Спасибо, но… нет, спасибо. У меня пока нет аппетита. – Она сделала несколько больших глотков горячего кофе.

– Ты говорила с Хуртигом? Может, он тоже хочет посмотреть?

Нет, честно говоря, она не успела. Но, с другой стороны, сорок пять минут назад она еще спала. Помотав головой, Жанетт набрала номер.

Мумифицированный труп мальчика, предположительно лет десяти-двенадцати, нашла плавающим в черном пластиковом мешке в Норра-Хаммарбюхамнен пьяная тетка, возвращавшаяся среди ночи домой. Этот мальчик явно напоминал мальчика с Турильдсплан.

Каракул, подумала Жанетт, слушая гудки.

Тогда бы одно к одному. Жанетт не была суеверной. Но она не могла отделаться от мысли, что разговор с Иваном Ловинским оказался удивительно своевременным.

Хуртиг ответил, и Жанетт рассказала, что случилось. Естественно, он захотел непременно приехать, но у Жанетт была идея получше. Она пересказала ему то, что узнала ночью об Аннет Лундстрём, переслала ему полученный от Софии телефон врача из Русенлундской больницы и попросила попробовать встретиться с Аннет.

– Если получится, поезжай прямо сегодня, – заключила она. – Узнай, может ли Аннет рассказать больше о приемных детях Вигго, и спроси врача, как нам действовать чисто технически, чтобы провести допрос в полицейском участке поскорее и по возможности без проблем.

Когда она выключила телефон, патологоанатом положил руку ей на плечо. Он тоже выглядел так, словно его только что разбудили, с той лишь разницей, что он работал с пяти утра, тогда как Жанетт в этот час еще спала сладким сном, а ее тело трудилось над тем, чтобы сжечь выпитое накануне вечером.

– Спасибо за Мальмё, – сказал он с печальной улыбкой. Жанетт кивнула в ответ, не особо задумываясь, за что он, собственно, благодарит. Она уже сосредоточилась на том, что ждало ее в секционной.

Иво отпер дверь, и они вошли. На столе из нержавеющей стали лежало что-то, накрытое пластиковым покрывалом, а на рабочем столе у стены – множество фотографий. Жанетт заметила, что на фотографиях – их первая жертва, Иткул Сумбаев, мумифицированный мальчик, обнаруженный на Турильдсплан.

– Итак, что ты выяснил? – спросила Жанетт, когда Иво снял покрывало с трупа. Ее охватило инстинктивное отвращение. Рот открыт, кожа рыхлая от воды – можно подумать, тело начало разлагаться сразу, как только смерть прервала его движение.

– Травмы почти идентичны тем, что были у жертвы с Турильдсплан. Следы порки плетью и другого жестокого насилия. Множество беспорядочных уколов иглой по всему телу. Кастрирован.

Мальчик лежал на спине, с поднятыми и скрюченными перед лицом руками, лицо повернуто в сторону. Жанетт показалось, что это выглядит как стоп-кадр смерти, словно последним действием мальчика была попытка защититься от чего-то.

– Предполагаю, что в теле обнаружатся следы ксилокаин-адреналина, – продолжил Андрич, и Жанетт тут же перенеслась на несколько месяцев назад. – Пробы отправлены утренней почтой в судебную лабораторию. И ты видишь, что ноги связаны серебристым скотчем. Как и в прошлый раз.

Жанетт ощутила тяжесть в груди, снова стало трудно дышать, гулко забилось сердце. Мальчишек стравили, подумала она. Эта мысль пришла ей в голову еще весной, да и Иво говорил о том же. Неужели сейчас перед ними на блестящем столе лежит противник Иткула?

Каракул?

– Есть несколько важных отличий от мальчика с Турильдсплан, – сказал Иво. – Видишь их?

Жанетт не хотелось смотреть, мысль крепко отпечаталась в мозгу.

Двое братьев. Иткул и Каракул. Их натравили друг на друга, они готовы были убить друг друга голыми руками. Нет, это слишком чудовищно. Должен найтись ответ получше.

Кто-то другой, гораздо больше и сильнее, избивал их, убивал, а потом бальзамировал. Проще было бы растворить их в кислоте, как бы абсурдно это ни звучало.

– Видишь? – повторил Иво.

Патологоанатом легонько тронул руку мальчика.

Не хватает кисти руки. Правой.

Теперь Жанетт увидела и то, что отличало этот труп от трупа с Турильдсплан. Ей трудно было удерживать взгляд на лице мальчика, а разглагольствования Иво о повреждениях не дали ей увидеть другие, более явные.

Иво взмахнул рукой над трупом.

– Следы укусов. Почти везде на теле, но особенно на лице. Ты же видишь?

Жанетт измученно кивнула. Кто-то не кусал, а скорее рвал зубами куски плоти на теле и лице мальчика.

– Одно меня удивляет. У этого тела другой… Как сказать? Цвет? Мальчик с Турильдсплан был скорее золотисто-коричневым. А этот почти зелено-черный. Отчего это?

“Как, ну как София могла угадать настолько точно?” – подумала Жанетт. Меньше двенадцати часов назад они сидели на кухне и обсуждали каннибализм. Жанетт тут же замутило снова.

Иво задумчиво провел ладонью по лицу, наморщил лоб.

– Слишком рано что-то утверждать, но этот мальчик не только пробыл в воде двое-трое суток. Его, вероятно, подвергли базовому или другому типу мумифицирования. Я не знаток в искусстве бальзамирования, но думаю, мои выводы довольно близки к правде.

– Сколько времени он мертв? – Жанетт сглотнула. Тошнило так, что трудно было говорить.

– Тоже трудно сказать, но, думаю, дольше, чем мальчик с Турильдсплан. Может, на полгода больше, что, как ты понимаешь, может кое-что значить.

– Да, возможностей множество. Мальчики умерли примерно в одно время, или один умер раньше другого, или наоборот. – Жанетт вздохнула, и Иво посмотрел на нее почти обиженно. – Прости, мне так тяжело, – пояснила она. – Вздох был не на твой счет. Ты просто звезда, вообще лучший из всех.

– Сейчас может быть и так, – кивнул Иво, – ведь старые опытные врачи уходят.

Жанетт поразилась его ответу. Ох уж эти оригиналы, подумала она. Иво так внимателен к мелочам, у него более живой ум и гораздо больший опыт, несмотря на то, что он сравнительно молод. Она задумалась: что же такое он пережил в Боснии? Жанетт никогда не спрашивала, а он никогда ничего не рассказывал о том времени. Просто знала, что он работал врачом и патологоанатомом с конца восьмидесятых.

– Больше ничего, что мне стоит знать? – Жанетт чувствовала себя бесконечно усталой.

Мальчик, лежащий на столе, гарантировал ей ночные кошмары. Она старалась не смотреть на него, но краем глаза все время видела тело, и казалось, что оно тянется за ней.

– Есть еще пара моментов.

Она видела, как напряженно думает Иво, и поняла, что он ищет правильные формулировки. Он работал очень эффективно, но из-за стремления к точности то, что он говорил, иногда было похоже на подготовленную речь, причем из-за обилия деталей он забывал главную тему сообщения. Но в любом случае он был очень основательным.

– У трупа с Турильдсплан не хватало зубов, – сказал он наконец. – У этого мальчика по-другому, я сделал слепок. – Он подошел к рабочему столу у стены и взял пластинку с материалом отпечатка. – Super Hydro, очень хороший материал, легко работать, и никаких пузырьков в слепке.

– Слепок зубов? – У Жанетт снова зашлось сердце, но она постаралась сохранить внешнее спокойствие. – Это очень важно, чтобы определить, кто он.

– Конечно, естественно… У нас есть отпечаток зубов, и он обычно дает ясный ответ. – Патологоанатом выглядел почти оживленным – Жанетт никогда его таким не видела. Андрич быстро повернулся, положил слепок на стол и тут же взял одну из фотографий Иткула Сумбаева, трупа с Турильдсплан. Кровь шумела у Жанетт в ушах.

– Пока не могу сказать точно, но ты, может быть, видишь на фотографии – прикус у мальчика неровный? – Он постучал пальцем по снимку. – У мальчика, лежащего на столе, тоже кривой прикус. Подсказываю: они родственники.

Жанетт выдохнула. Андричу не нужно было уточнять – она сама все поняла.

Иткул и Каракул. Само собой. Логично. Она не говорила ни слова, и Иво вопросительно посмотрел на нее.

– Поскольку у жертвы с Турильдсплан не хватало зубов, – сказал он, – можно представить себе, как примерно выглядят его укусы, особенно учитывая, что имеется отклонение от нормы. Я тогда не посчитал кривой прикус достаточно важной деталью, но теперь она представляется мне крайне интересной.

– Это запросто. – Жанетт сама услышала, что говорит почти как Хуртиг, и едва удержалась, чтобы не сказать об этом. – Ты в курсе вчерашних новостей, да? Насчет того, что труп с Турильдсплан идентифицировали?

– Каких новостей? – Иво выглядел озадаченным.

Жанетт почувствовала, как в ней закипает злость.

Как можно работать настолько спустя рукава – и при этом называться начальником? Деннис Биллинг обещал связаться с Иво еще вчера.

– У нас есть имя мальчика с Турильдсплан, и может появиться имя этого мальчика тоже, – пояснила она. – Мальчика, который лежит на столе, вполне могли звать Каракул Сумбаев, а его брата, со всей вероятностью, звали Иткул.

Иво Андрич всплеснул руками.

– О, если бы я это знал, дело пошло бы быстрее. Но будем радоваться. Теперь картина прояснилась.

– Ты прав. – Жанетт похлопала его по плечу. – Блестящая работа.

– Осталось еще кое-что. – Иво приподнял серебристый скотч, которым были обмотаны ноги мальчика. – Я нашел отпечаток пальца, но тут кое-что странно.

Жанетт замерла.

– Странно? Что там может быть странного? Это скорее…

В первый раз за все время знакомства Андрич перебил ее.

– Это странно, – повторил он, – потому что у отпечатка пальца на скотче нет папиллярного узора.

Жанетт поразмыслила.

– Хочешь сказать, что это отпечаток пальца без отпечатка пальца?

– Да, можно и так сказать.

Преступник раньше был очень внимателен, подумала она. Никаких отпечатков ни с Турильдсплан, ни из Данвикстулля, ни с острова Свартшёландет. Почему теперь такая небрежность? Хотя, с другой стороны… Если у человека нет отпечатков пальцев, почему бы не оставить парочку?

– Спасибо, подумаем. На том, кто завязал мешок, были перчатки?

– Нет, явно нет. Но кончики пальцев у этого человека не оставляют следов.

– И от чего это зависит?

Теперь Андрич выглядел растерянным.

– Странная деталь. Пока не знаю, от чего. Я читал о случае, когда преступник разминал силикон на кончиках пальцев. Но в нашем случае такого нет. Я проверил частичный отпечаток ладони со скотча и определенно увидел голую кожу, но на самом верху пальцев было, как сказать… – Он надолго замолчал.

– Да?

– Пусто? – предположил Иво Андрич.

Нигде

Ульрика Вендин понимала, что Вигго Дюрер не оставит ее в живых.

Зачем бы ему это делать?

Это едва ли похищение с целью выкупа – во всем мире не найдется никого, кто бы захотел или хотя бы имел возможность заплатить за нее выкуп. К тому же она слишком много знает. Вряд ли ему есть толк от нее живой, и Ульрика не понимала, почему он не убил ее сразу.

Он ее изнасилует? Или сделает с ней что-нибудь еще? Ульрика опасалась худшего. Бежать она больше не надеялась. После нескольких бесплодных попыток освободиться она только окончательно обессилела. Она понимала, что шансы вырваться самостоятельно тают с каждым часом.

Ее тело быстро слабело, и она боялась, что голод сделает ее тупой и вялой. Единственным шансом было продержаться как можно дольше в надежде, что кто-нибудь найдет ее.

Может ли при телесной слабости мозг работать лучше? Ульрика слышала о людях, которые добровольно выбирали жизнь в изоляции. Отшельники, мудрецы, монахи живут в затворничестве, в монастырях, медитируют и проводят время наедине с собой. Говорят, некоторые даже обретают умение левитировать, парить над землей.

Теперь, когда Ульрика едва ощущала свое тело, она начинала понимать, как они это делают. Иногда она как бы парила в черном пространстве, окружавшем ее, подолгу не думала, где находится, и начинала путешествовать в мыслях. Это делало ее сильнее, по крайней мере духовно. Во всяком случае, ей так казалось.

Где-то Ульрика читала, что люди, надолго заключенные в камеру-одиночку, оттачивают ум. Что их мозг обретает способности, которых у заключенных не было, когда они находились под влиянием других людей.

Теперь Ульрика часами в быстром темпе повторяла таблицу умножения, а потом пошла дальше и перебрала в уме все страны, которые смогла вспомнить, в алфавитном порядке. Потом – столицы. В результате к ней пришли другие, новые мысли – одновременно с тем, как она нашла применение старым знаниям, которые, как ей казалось, она давно забыла.

Беззвучно повторяя названия американских штатов, она упустила всего четыре и почувствовала гордость и удивление – она понятия не имела о своих способностях.

Ульрика поняла, что может гораздо больше, чем ждут от нее другие.

После американских штатов она попыталась воспроизвести карту береговой линии Европы, от Белого моря до Черного моря. Сначала Кольский полуостров, потом Скандинавия, вдоль побережий Балтийского моря, потом Финляндия и Прибалтика, еще потом – Польша, Германия и Дания, после них – страны вдоль Атлантики и до Средиземного моря, вдоль берегов Босфора и Черного моря.

Потом – выход за пределы Европы. Азия, Африка и остальной мир.

Под конец Ульрика увидела земной шар со стороны, словно была спутником, и то, что она видела, соответствовало реальности. Она и без карты знала, как выглядит мир.

Тогда она решила воспарить в космос. Прямо над ней висели северные созвездия и Полярная звезда. Глаза Ульрики были широко открыты, она считала в уме звезды – одну за другой, на потолке.

Малая Медведица. Пояс Ориона, Большой Ковш.

В размытом луче света на потолке Ульрика снова видела полосу Млечного Пути, но теперь видела она и Возничего, и Лебедя, и Кассиопею, и другие созвездия галактики, которые она, семилетняя, круглыми глазами рассматривала в старой книге по астрономии дома у бабушки.

Постепенно Ульрика оставила свое тело и исчезла в искрящейся тьме.

Она не знала, происходит это во сне или наяву, но почувствовала, как кто-то отрывает скотч от ее губ и кладет что-то ей в рот.

От голода она начала жадно грызть и глотать. Какая-то каша, сухая и очень горькая. Вкусовые сосочки как будто онемели и отсохли.

Ульрика закашлялась, почувствовала, как две руки берут ее за щеки, а третья и четвертая снова заклеивают рот скотчем. Потом ее оставили одну, и вскоре она скользнула назад, в космос. У созвездий был вкус чего-то горького и вязкого. Пустой и сухой.

Она ощущала сильный привкус грецких орехов.

Русенлунд

Аннет Лундстрём видела тьму. Эта мысль первой пришла в голову Хуртигу, когда его проводили в комнату Аннет. Женщина выглядела так, будто несколько лет подряд страдала от ночных кошмаров и бессонница превратила ее в ходячее привидение. Опущенное серо-бледное лицо, а тело настолько исхудало, что Хуртиг побоялся сломать ей руку, когда они здоровались.

Рука не сломалась, но была ледяной, словно Аннет действительно превратилась в привидение.

– Я не хочу быть здесь, – произнесла Аннет тихим прерывающимся голосом. – Я хочу быть с Линнеей, и с Карлом, и с Вигго. Я хочу быть там, где все как раньше.

Хуртиг заподозрил, что задание окажется не совсем простым.

– Понимаю, но вам придется немного подождать. Сначала мы с вами немного поболтаем.

Хуртиг почувствовал, как накатило отвращение, и понял, откуда оно. Комната чем-то напоминала те, в каких его сестра почти безвылазно провела последние полгода жизни. Неделя в больнице, выписка, снова больница и так далее. Перерывы между больницами становились все короче, потом сестра окончательно сломалась и покончила с собой. Но сейчас он здесь в качестве полицейского, а не частного лица. Хуртиг набрал в грудь воздуха, изо всех сил постарался сосредоточиться и прогнать воспоминания.

– Вы сказали – вы из полиции? – Аннет говорила умоляюще, почти с надеждой. – Вы поможете мне выбраться отсюда? Это страшно важно… Мне надо назад, в Польсиркельн, тамошний дом давным-давно стоит без присмотра. Надо полить цветы, постричь траву, и клумбы, наверное, выглядят ужасно. И яблоки. Сейчас ведь осень?

– Ну да… Я сам из Квиккйокка, это не так далеко от Польсиркельна. Но сейчас на улице зима.

Его попытка выдать дружеский тон, кажется, возымела результат. Лицо Аннетт несколько прояснилось, она взглянула Хуртигу в глаза. В этом страшном взгляде было что-то, чего Хуртиг не мог выразить словами.

Безумие, подумал он. Нет, скорее, глаза человека, который оставил этот мир и пребывает в каком-то другом. Вероятно, психолог назвал бы это психозом – врач, с которым Хуртиг только что разговаривал, так и сказал. Но у Хуртига было ощущение, что физическая и душевная надломленность женщины о чем-то говорят, и именно это он увидел в ее глазах.

Она скоро умрет. Умрет от горя.

– Квиккйокк, – проговорила она тонким голосом. – Я туда ездила когда-то. Было так красиво. Тогда шел снег. Сейчас идет снег?

– Сейчас нет. Но на севере – да, идет. А есть еще кто-то, с кем вы собираетесь встретиться, кроме Карла, Вигго и Линнеи, когда уедете в Польсиркельн?

– Герт, конечно, и еще Пео с Шарлоттой и их дочкой. А Ханна и Йессика не приедут.

Хуртиг быстро записал. Очень подозрительно, подумал он. Она говорит, как уже оттуда.

– Кто такой Герт?

Аннет рассмеялась. Сухой скрипучий звук, от которого Хуртиг попятился.

– Герт? Но ведь все его знают! Он такой умница! Лучший полицейский Швеции. Странно, что вы, полицейский, этого не знаете. Кстати, зачем вы здесь? Я ничего не сделала.

– Ничего страшного. У меня просто есть несколько вопросов, и я был бы рад, если бы вы на них ответили, если сможете.

Такой умница, подумал он. Вот же срань господня. Братец Знайка, Герт Берглинд.

– Ханна и Йессика. А как их фамилии?

Его удивляло, что женщина, несмотря на свое состояние, так легко пошла на разговор. Если только сказанное ею – правда. Смогут ли они с Жанетт вообще, чисто юридически, сослаться на эту беседу в расследовании? Этого Хуртиг не знал, но идею-другую разговор с Аннет мог дать.

– Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. И я забыла назвать Регину, и ее сына, и Фредрику тоже.

Снова прямой ответ, подумал Хуртиг.

– Отлично, – похвалил он, записывая имена. Вся сигтунская банда. Убиты все, кроме самих убийц, Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Нет, все, кроме одного, понял он, записывая последнее имя.

– А Виктория Бергман? Она тоже приедет?

Аннет Лундстрём удивленно взглянула на него.

– Виктория Бергман? Нет, зачем ей туда?

Квартал Крунуберг

– Рапорты Шварца, Олунда и Хуртига готовы, жду только твой, – сказал шеф полицейского управления Деннис Биллинг, когда Жанетт встретила его, направляясь к себе в кабинет. – Но у тебя, может быть, есть дела поважнее, чем рапорт?

Жанетт слушала его вполуха – она все еще думала об увиденном в морге.

– Нет, почему же, – ответила она. – Вы получите его в течение дня и сможете переслать фон Квисту завтра утром.

– Прости за резкость, – извинился Биллинг. – Вы молодцы, быстро раскрыли дело. Если бы затянули, в газетах бы все выглядело не так здорово. И потом этим делом фон Квист не занимается. Он на больничном, и пока он не вернется, дело будет вести кто-нибудь другой. Спешки нет никакой, поскольку преступники, так сказать, вне зоны доступа. – Шеф улыбнулся.

– Хотите сказать – обрели амнистию в вечном пламени? – Жанетт поддержала насмешливый тон, но тут же пожалела – она знала, что супруга шефа практикует пятидесятничество.

– Может быть, а может, и нет. Но, кроме лимба, им надеяться не на что.

– А что стряслось с фон Квистом? – Жанетт не хотелось вдаваться в теологические дискуссии с начальством. Когда она в последний раз видела прокурора, тот выглядел как обычно и не жаловался ни на какие хвори.

– Наверняка что-то с желудком. Скорее всего, язва – так он сказал, когда звонил. Ничего удивительного, учитывая, сколько он работает. День и ночь, и в будни, и в праздники горит свет над озером Клара. Отличный парень этот Кеннет. Когда я говорил с ним вчера, у него был такой усталый голос!

– Лучший из нас, – высказалась Жанетт и сделала несколько шагов по коридору, точно зная, что ирония ускользнула от внимания Биллинга.

– Да, он, черт побери, лучший, – совершенно серьезно отозвался Биллинг. – А теперь полезем обратно в шахту.

– В каком смысле?

– В таком, что теперь, когда обнаружился еще один убитый мальчик, мы снова открываем дело. Хуртиг останется у тебя. Олунд и Шварц под рукой, если не будет дел поважнее.

Поважнее? – подумала Жанетт. – Мое расследование открыли только потому, что иначе оно будет выглядеть не так красиво.

– То есть мы – косметика? – спросила она, открывая дверь своего кабинета.

– Нет, что ты. – Шеф помолчал. – Хотя да, можно и так выразиться. Косметика. Черт, Жан, иногда ты соображаешь как надо. Стоит запомнить. Косметика.

Жанетт оставила дверь кабинета открытой, чтобы видеть, когда Хуртиг вернется из больницы. Ей было страшно интересно, что рассказала Аннет Лундстрём.

Поняв, что Хуртига не будет еще долго, она решила все же закрыть дверь и засесть за работу.

Жанетт взглянула на фоторобот, приколотый к доске для объявлений над письменным столом. Рисунок ничего ей не говорил, за исключением того, что мог представлять кого угодно.

С таким же успехом это может быть и женщина.

Когда эта мысль пришла Жанетт в голову, фоторобот стал странно неясным. Должны же быть какие-то особые приметы? Ну конечно, на изображении были два родимых пятна – одно на подбородке и одно на лбу. Это то, на что девочка обратила внимание?

Когда-то Жанетт читала про эксперимент, во время которого компьютер анализировал самый знаменитый в мире портрет, “Мону Лизу” Леонардо да Винчи. На выходе получилось, что в лице Моны Лизы восемьдесят три процента радости, девять процентов отвращения, пять процентов страха и три процента злости или что-то вроде того. Портрет, висящий перед Жанетт, в ее глазах на девяносто восемь процентов состоял из ничего и на два процента – из родимых пятен.

Рассматривая фоторобот, Жанетт позвонила Иво Андричу, чтобы попросить исследовать квартиру Ульрики Вендин более тщательно. Хорошо бы сделать это поскорее. Слушая гудки, Жанетт думала о том, что Ульрика рассказала про изнасилование в гостиничном номере: что ее накачали наркотиками и что Лундстрём снимал изнасилование на камеру.

Припомнила она и допрос Лундстрёма, во время которого он рассказал, что присутствовал при съемках детской порнографии, хотя непосредственно съемку с Ульрикой не упоминал.

Иво Андрич ответил, и когда Жанетт изложила свою просьбу, пообещал съездить в квартиру Ульрики вместе с криминалистами. Закончив разговор, Жанетт еще какое-то время сидела с трубкой в руке и узлом в желудке.

Фильмы Лундстрёма, думала она. Вообще-то, не исключено, что они содержат что-то, что поможет отыскать Ульрику.

Жанетт нажала кнопку быстрого вызова и позвонила Ларсу Миккельсену.

Что, если фильм из гостиницы находится в коллекции Лундстрёма? Ну почему она не задала себе этот вопрос раньше? Если все так, как рассказывала Ульрика – а ее рассказ Жанетт никогда не ставила под сомнение, – то этот фильм должен быть крайне интересным. То, что Карл Лундстрём уже мертв, не означает, что другие преступники не понесут ответственности.

Жанетт вздохнула. Это расследование явно не считается приоритетным. Если бы только ей дали больше ресурсов, к делу можно было бы подойти гораздо основательнее.

Когда Миккельсен наконец ответил, Жанетт объяснила свое дело и спросила, не может ли он засадить кого-нибудь за просмотр изъятых во время обыска улик.

– Н-ну, прямо сейчас – нет, – поколебавшись, ответил Миккельсен. – У нас их больше чем достаточно.

– Понимаю, – сказала Жанетт. – Но это важно. Ты не мог бы уделить немного времени этому делу? – Она откинулась на спинку и вытянула ноги под столом.

Миккельсен не отвечал, сидел молча, и Жанетт задумалась, не прозвучали ли ее слова слишком напористо. Она ведь ему не начальство, а он, возможно, воспринял ее слова как приказ.

– Прости, – извинилась она, – ошибочка вышла. Сделаем так. Я лучше приеду к тебе и заберу фильмы, которые вы нашли у Карла Лундстрёма, а потом сама посмотрю. Это ведь можно устроить?

“А я действительно хочу это сделать?” – подумала Жанетт, сообразив, что она предлагает.

– Да, формальных препятствий нет. Тебе только придется подписать сколько-то бумаг о неразглашении содержания, ну и, конечно, записи нельзя выносить из управления. К тому же многие фильмы Лундстрёма на видеокассетах и еще не оцифрованы, и это значит, что тебе придется самой копаться на складе.

Жанетт послышалось раздражение в его голосе, но она решила, что дело не в ней. Ее запрос не означал, что Миккельсену придется выполнять дополнительную работу, так что причиной его раздражения была явно не она. Может, он просто устал.

– Хорошо, так я зайду, – заключила Жанетт и положила трубку, прежде чем Миккельсен успел ответить.

Так, подумала она. Пути к отступлению отрезаны.

Выйдя в коридор, Жанетт услышала, как где-то в комнате отдыха смеются Шварц и Олунд, и ей захотелось сказать им пару ласковых. Она знала, что не создана для компанейского веселья, но сейчас оно казалось ей особенно неуместным.

Миккельсена уже не было на месте, но он попросил своего коллегу помочь Жанетт. Парень с жидкой бородкой и кольцом в ноздре встретил ее у дверей кабинета Миккельсена.

– Здрасте, вы, наверное, Жанетт Чильберг, – сказал он. – Лассе сказал, чтобы я впустил вас на склад и чтобы вы расписались за то, что вам нужно. – Парень махнул рукой, приглашая идти за ним. – Я только дверь запру.

Жанетт задумалась, что может заставить взрослого человека добровольно, день за днем, в замедленном темпе, кадр за кадром, смотреть на детей, которых насилуют другие взрослые. Люди их круга. Приятели, коллеги.

Это ведь их друзья детства, бывшие одноклассники и, самое отвратительное, их братья или отцы могли лежать в постели с каким-нибудь тайским мальчиком. Или с двухлетней девочкой из Эдсвикена, думала Жанетт. Какой-нибудь приемной дочкой из Копенгагена.

– Это здесь, – объявил коллега Миккельсена, отпирая дверь совершенно обычного кабинета. – Зайдите ко мне, когда закончите. Я сижу вон там. – Он указал в конец коридора.

Жанетт удивленно смотрела на дверь, сама не зная, чего ждет.

Должна же быть какая-нибудь табличка. Типа “Посетитель принимает всю полноту риска на себя” или хотя бы просто “Вход воспрещен”.

– Если понадобится помощь, просто позовите. – Юный полицейский повернулся и пошел в свой кабинет.

Жанетт Чильберг набрала в грудь воздуху, открыла дверь в Государственный полицейский архив детской порнографии и вошла.

Она знала, что никогда с этого дня не сможет смотреть на мир прежними глазами. Мой взгляд изменится прямо сейчас, подумала она. Ноль часов ноль-ноль минут.

Сольрусен

“Мини” был припаркован на Клиппгатан – восточной параллельной к Боргместаргатан улице, и София констатировала, что срок аренды парковочного места, весьма вероятно, истек. Помимо множества опавших сырых листьев, машину покрывали штрафы за неправильную парковку, и, учитывая, сколько времени машина стояла здесь с нарушением правил, оставалось только поражаться, почему ее до сих пор не отбуксировали куда-то еще.

София вспомнила свое вчерашнее посещение Государственной библиотеки и как библиотекарша в хиджабе и с поврежденной пигментацией глаза заставила ее задуматься о машине и стоянке.

Именно тогда процесс очищения начался всерьез.

Воспоминание пришло так внезапно, что София вообразила, будто библиотекарша заговорила с ней.

Срок аренды вашего парковочного места истек.

Она отперла дверцу и достала из бардачка щетку. Отклонения от нормы, думала она, счищая склеившиеся гнилые листья с лобового стекла и с крыши.

Отклонения от нормы заставляют ее вспоминать, выходить из сомнамбулического состояния, причем эти отклонения не обязательно связаны с воспоминаниями, снова обретающими жизнь.

Ни одно воспоминание не является неважным для мозга, думала София. Напротив, часто банальные воспоминания оказываются на первом месте, в то время как человек старается подавить их, что представляется трогательно логичным.

Логичным, трогательным и трагическим, думала София. Одновременно.

Она вернула щетку в бардачок, сунула туда же штрафные квитанции, села за руль и посмотрела на часы. Она не спала и трех часов, но все же чувствовала себя отдохнувшей.

Прежде чем завести машину, чтобы ехать в дом престарелых в Сольрусене, София вынула из сумки блокнот с записями. Блокнот лежал в папке, помеченной М – как Мадлен, вместе с исписанными листками и поляроидной фотографией девочки, стоящей на пляже. София долистала до чистой странички. “Отклонения” – написала она и снова положила блокнот в сумку.

Автомобиль завелся с первого раза, стрелка расходомера медленно поднялась, показывая больше половины бака. София выехала на Бундегатан. Сворачивая налево возле Ренстирнасгата, она еще не знала, выйдет ли из машины Викторией Бергман или Софией Цеттерлунд. Не знала она и того, что этот вопрос решится с помощью еще одного отклонения от нормы. Библиотекарша-персиянка в хиджабе, один глаз карий, другой зеленый, убедительное отклонение от нормы, другие отклонения были гораздо менее очевидны, и то, которое ожидало Софию, относилось как раз к последней категории.

Через двадцать минут она остановилась у Сольрусена, вышла из машины, распечатала парковочный талон на два часа, приладила его на приборной доске, прижав к ветровому стеклу, заперла дверцу и направилась к входу в здание. Какая-то женщина стояла и курила, опираясь на ходунки. Из-за лампы над дверями лицо женщины частично попало в тень, угадывались белые колечки сигаретного дыма, однако София тут же поняла, что курильщица – София Цеттерлунд.

Она узнала все. Движения, манеру держаться, одежду. Все она узнала и приблизилась к женщине с сильно бьющимся сердцем.

Но воспоминания не пришли, чувства молчали.

Ее бывший психолог выпустила последнее облачко дыма, которое быстро рассеялось вокруг нее, и повернула голову так, что свет упал на лицо.

Накрашенные красной помадой губы, голубые тени на веках – все как раньше; морщины на лбу и щеках стали глубже, но были теми же и не пробудили никаких воспоминаний.

Только когда она увидела отклонение от нормы, воспоминания затопили ее.

Глаза.

Они больше не были глазами ее старого психолога, и то, чего больше не было, – отклонение – заставило ее вспомнить все.

Терапевтические сеансы дома у Софии в Тюресё и в больнице Накки. Бабочки в летнем саду, красный воздушный змей в синем небе, дорога на машине с Вермдё в Накку и звук, с которым старые кроссовки Виктории Бергман ступали по больничному полу, – шаги становились все легче по мере того, как она приближалась к двери кабинета Софии Цеттерлунд.

Когда Виктория вошла в кабинет, глаза были первым, что она увидела. По ним она тосковала больше всего. По глазам, в которые она могла приземлиться.

Глаза старухи помогали Виктории понять саму себя. Они были древние, они видели все, и им можно было довериться. Они не страдали от паники, они не говорили ей, что она сумасшедшая, но и не говорили, что она права или что они понимают ее.

Глаза старухи не льстят. Поэтому Виктория может смотреть в них и ощущать спокойствие.

Они видят все, чего она никогда не видела, только чувствовала. Они увеличивают ее, когда она уменьшает себя, они осторожно показывают разницу между тем, что, как ей кажется, она видит, слышит и чувствует, и тем, что происходит в реальности других людей.

Виктория хочет научиться смотреть такими старыми, умными глазами.

Теперь катаракта сделала Глаза слепыми и пустыми.

Виктория Бергман подходит к женщине и кладет руку ей на плечо. Слова еле идут из горла:

– Здравствуйте, София. Это я… Виктория.

Улыбка расползается по лицу Софии Цеттерлунд.

Юхан-Принцвэг

Остановив машину у дома Ульрики Вендин, Иво набрал номер еще раз.

Номер – городской телефон в Русенгорде, Мальмё, абонента зовут Горан Андрич.

На этот раз тоже никто не ответил. Иво начал сомневаться в том, что телефон правильный. Он безрезультатно звонил уже в третий раз, но так как мобильного номера, зарегистрированного на Горана Андрича, не имелось, ему не оставалось ничего другого, как набраться терпения и ждать.

Если сегодня не дозвонюсь, подумал он, съезжу туда ночным поездом. Это важнее работы. Это касается меня, моей жизни.

Он открыл дверцу, вышел и жестом позвал за собой криминалистов, приехавших в другой машине. Две девчонки и парень. Неамбициозные и старательные.

Иво отпер дверь и вошел в квартиру.

Так, подумал он. Новый миг. Новые мысли. На время забудь про Горана.

– Начинаем с кухни, – распорядился он. – Вы видели фотографии кровавых брызг. Ищите детали. Я был здесь всего час и не успел обнюхать все.

Обнюхать, подумал он. Выучил новое слово. От администратора в патологоанатомическом отделении, приятной девушки из Гётеборга, она странно выражается.

Когда работа в квартире началась, Иво снова погрузился в размышления – на этот раз не о Горане Андриче, а о мумифицированном мальчике, которого обследовал утром. Тяжелое впечатление, но все же шаг вперед. Есть зубная карта, а украинские коллеги дадут информацию о ДНК братьев Cумбаевых.

Казахи, подумал он, рассматривая пятна крови на кухонном полу. Дома, в Прозоре, жили несколько казахских семей, хотя они были мусульмане, а не цыгане, как эти мальчики. Иво близко дружил с отцом из одной семьи. Какое горе, что он погиб во время войны несколько лет назад. Но когда он еще был жив, они с Иво частенько встречались в кафе – выпить по чашке кофе и сыграть в шахматы. Мужчину звали Куандык, и он как-то рассказывал, как важна для казахов традиция имен. Его собственное имя означало “радостный”, и теперь, вспоминая веселье и журчащий смех Куандыка, патологоанатом думал, что это было хорошее имя хорошего человека.

Куандык еще говорил, что иногда родители давали детям имена, сообразуясь с собственными желаниями. Часто имена бывали связаны с тем, чего ждали от новорожденного. Одного мальчика в родном поселке Куандыка, на юге Казахстана, звали Турсын. Его родители пережили настоящую трагедию: их дети умирали через несколько дней после рождения. Турсын означает буквально “пусть останется”, и молитва родителей была услышана. Мальчик выжил и, по словам Куандыка, уехал в Алма-Ату, сделал университетскую карьеру и потом перебрался в США, где получил место в одном из крупнейших учебных центров. Иво не помнил, был это Гарвард или Беркли, но Турсын, во всяком случае, зажил хорошей жизнью и регулярно посылал деньги родителям в казахский поселок.

Иво услышал, как девушки обменялись парой слов. Открылась дверца холодильника, послышался шум морозильного агрегата.

Иткул и Каракул, думал Андрич. То, что пропавшие братья Сумбаевы были родом из Казахстана, навело его на мысль о старом друге из Прозора. После обеда он поискал, что могут означать их имена. Иво очень огорчился, представив себе, чего родители могли ожидать от мальчиков. Иткул означало “раб собаки”, а Каракул – “черный раб”.

Двое мертвых братьев. Мысли вернулись к Горану Андричу.

Его собственному брату, который должен был быть мертв, но, по всей видимости, мертвым не был.

– Иво? – Одна из девушек прервала его размышления. – Можешь подойти на минутку?

Иво обернулся. Девушка указывала на дверцу холодильника, стоявшего полуоткрытым и напоминавшему Иво, что Ульрика Вендин не увлекается едой. Холодильник был абсолютно пуст, когда Иво был здесь в прошлый раз, и, разумеется, теперь был пуст тоже.

– Видишь край? – Эксперт показала участок на двери, сбоку от самого края, который она только что покрыла пепельно-серым порошком, чтобы проявить отпечатки пальцев. Иво подошел к дверце, присел на корточки и присмотрелся.

Отпечатки трех пальцев. Сценарий начинал вырисовываться.

Некто страшно избил другого человека здесь, в кухне, а потом прибрался. Во время уборки кто-то стер брызги крови с дверцы холодильника левой рукой, придерживая дверцу правой, именно в том месте, на котором он, Иво, сейчас сосредоточил внимание.

Ему даже не потребовалась лупа, чтобы увидеть: отпечаток соответствует кое-чему, что он уже видел, причем видел не далее как сегодня утром.

Сольрусен

Комната Софии в Сольрусене походила на кукольную версию дома на Сульбергвэген в Тюресё.

То же потертое кресло и книжная полка, что и в старой гостиной; они с Софией сидят друг напротив друга на облезлых стульях с реечными спинками за тем же кухонным столиком. Стеклянный шар с заснеженным Фрейдом стоял на своем месте в стенном шкафчике, и Виктория ощутила тот же запах Тюресё, что и двадцать лет назад.

На нее потоком хлынули не только воспоминания. Вопросы – тоже.

Она хотела знать все, а тому, что уже знала, хотела доказательств.

Несмотря на возраст, София, кажется, не страдала от провалов в памяти.

– Мне так вас не хватало, – сказала Виктория. – Сейчас я сижу перед вами – и мне стыдно, что я себя так вела.

– Мне тоже тебя не хватало, Виктория. – София слабо улыбнулась. – Я многие годы думала о тебе, как у тебя дела. Тебе нечего стыдиться. Напротив, я помню тебя сильной молодой женщиной. Я верила в тебя. Верила, что ты справишься. Ведь ты же справилась?

Виктория не знала, что отвечать.

– Я… – Она поменяла положение – ей показалось, что спинка стула давит. – У меня проблемы с памятью. В последнее время стало лучше, но.

Она замолчала. Говори, как София, подумала она. Не так нерешительно, поменьше колебаний.

Старый психолог с интересом смотрела на нее.

– Продолжай. Я слушаю.

Виктория вспомнила, что София слушала всегда. Рассказывать сразу стало легче, и она начала:

– Только сегодня вечером я поняла, что не убивала своего бывшего мужа. Я почти год верила, что я убийца, но оказалось, что он жив и что я все придумала.

– Понимаю. – София как будто обеспокоилась. – Как по-твоему, почему?

– Я ненавидела его, – сказала Виктория. – Я так его ненавидела, что уверилась, будто убила его. В каком-то смысле это была месть. Ненастоящая, конечно, ведь ничего из того, что я навоображала, не случилось. Я мстила ради себя самой, в моем воображаемом мире. Такая патетика.

Она услышала, что ее голос теперь звучит, как голос юной Виктории. София Цеттерлунд молчала. Но видно было, что она о чем-то думает.

– Ненависть и месть, – продолжила Виктория. – Почему эти движущие силы такие мощные?

София не замедлила с ответом.

– Это примитивные чувства, – сказала она. – Но эти чувства – сугубо человеческие. Животное не ненавидит и не вынашивает планов мести. Вообще я думаю, что это философский вопрос.

Философский вопрос? Может быть, подумала Виктория. Ведь ее месть Лассе и была чисто философским вопросом.

София подалась вперед:

– Приведу пример. Женщина едет в машине. Она останавливается на красный свет, и тут появляется банда подростков, один из них разбивает лобовое стекло железной цепью. Перепуганная женщина срывается с места, а приехав домой, обнаруживает, что цепь застряла в бампере и что молодому человеку оторвало руку.

– Понимаю, – сказала Виктория. – Таким образом женщина совершила свою месть?

Пустой взгляд светлых глаз с катарактой.

– Совершила ли ты свою месть? Перестала ли ненавидеть? Ты больше не боишься? Много вопросов возникает.

Виктория поразмыслила.

– Нет, я не ненавижу, – сказала она, помолчав. – Теперь, задним числом, я могу сказать, что ложные воспоминания помогли мне пережить его потерю. Время от времени чувство вины бывало невыносимым, но сейчас и здесь я ощущаю себя абсолютно чистой в том, что касается Лассе.

Господи, подумала она. Я должна бы чувствовать себя гораздо хуже. Но, может быть, где-то глубоко внутри я всегда сомневалась, что он мертв.

Она не могла ничего сказать наверняка. Все было как в дымке.

София сцепила старые жилистые руки. Сиреневые выпирающие вены. Виктория узнала ее кольцо. София как-то говорила, что была замужем, но муж умер молодым, и она решила жить одна. Как лебедь, подумала Виктория.

– Ты говоришь о чистоте, – сказала старуха. – Это интересно. Психологический смысл мести, расплаты кроется в самом слове, которое означает “выплатить до конца”. Иногда это слово бывает синонимично слову “разборка”, которое, в свою очередь, имеет два значения – физическое противостояние с врагом и внутренний, психологический процесс, направленный на очищение, на то, чтобы узнать себя.

Так и должно быть, подумала Виктория. Все как раньше.

Но может ли смерть нести очищение? Мысли переключились на Мадлен и блокнот, лежащий в сумочке. Блокнот содержал как минимум страниц пятьдесят, заполненных строчками предположений, многие были, безусловно, ложными и поспешными, но исходным пунктом для нее служило то, что Мадлен двигали те же чувства, что и ей самой. Ненависть и месть.

Может быть, ненависть тоже может очищать?

Виктория глубоко вдохнула, прежде чем задать вопрос, не в последнюю очередь ради которого она приехала сюда.

– Вы помните, что я родила ребенка, дочь?

– Конечно. – Старуха вздохнула. – Я помню и то, что ее звали Мадлен.

– Что еще вы о ней знаете? – Виктория ощутила, как напряглись мышцы.

Она глубоко раскаивалась, что не боролась за своего ребенка более жестко, что не защищала свою малышку, не прижимала ее к себе, не следила, чтобы та спала ночью, ничего не боясь.

Она могла, она должна была бороться – но оказалась слишком слабой для этого.

Слишком изломанной, полной ненависти ко всему.

Тогда ненависть была исключительно деструктивной.

– Я знаю, что она попала в беду. – Лицо Софии стало беспомощным, морщины словно углубились, когда она отвернулась к окну. – И еще знаю, что ее свидетельства так и не вылились в судебное разбирательство, – продолжила она, помолчав. – Должна добавить – к сожалению. У меня была долгая карьера в медицине, и я видела подобное раньше, но…

– Но? – Виктория разозлилась. – Откуда вы знаете, что она попала в беду?

Старуха опять вздохнула. Взяла сигарету, приоткрыла окно и, не делая попыток закурить, просто катала ее между пальцами.

– Я следила за историей Мадлен, у меня был знакомый в копенгагенской больнице. То, что с ней случилось, – чудовищно…

– Так что случилось?

Ей показалось, что в мутных глазах Софии Цеттерлунд промелькнула какая-то искра.

– Дай мне прикурить, будь добра. Не знаю, куда я дела зажигалку. От никотина мне лучше думается.

Виктория достала свою зажигалку и угостилась сигаретой из старухиной пачки.

– Вы встречались с Мадлен?

– Нет, но, как я уже сказала, я знаю ее историю и видела ее на снимке. Мой коллега из Копенгагена прислал мне фотографию пару лет назад, сразу после того, как у меня поплыло зрение. Сама я не могла ей порадоваться, но она у меня тут, если хочешь посмотреть. В книге на стеллаже. Полка, где Фрейд, третья книга слева, с кожаными уголками. Поищи, а я пока расскажу тебе про капсулотомию и сенсорную депривацию.

Виктория замерла. Капсулотомия? Это же…

– Мадлен сделали лоботомию?

– Это вопрос дефиниций. – Старуха слабо улыбнулась. – Я тебе расскажу.

Виктория ощутила злость, растерянность – и в то же время надежду. Закурив, она подошла к стеллажу. Как грустно, подумала она, вытягивая нужную книгу. Я не видела свою дочь двадцать лет – и вот наконец нашла ее в приложении к психолого-педагогическому справочнику пятидесятых годов.

Фотография, засунутая в пластиковый карман, явно была сделана дешевой мыльницей. От вспышки глаза Мадлен казались красными.

Девочка на фотографии сидела на больничной кровати, завернувшись в одеяло. Сходство между Мадлен и Викторией бросалось в глаза. В желудке завязался холодный узел.

– Можно я возьму ее?

София кивнула. Виктория снова села, старуха зажгла новую сигарету и заговорила. Виктория соскользнула назад во времени, в Тюресё. Она закрыла глаза и представила себе, что она снова там, что на дворе лето и они сидят в светлой кухне Софии.

– Несколько лет назад Мадлен прооперировали, – начала старуха.

Прошлое

Когда родилась малышка, был май, куковала кукушка,

И мама сказала – солнцем была залита опушка.

Сверкало золотом озеро, и вишня цвела,

И ласточка щебетала – весна, весна![41]

Комната была равно белая и черная. Она беспомощно уставилась в потолок. Пошевелиться было невозможно – руки прикованы к койке.

Она знала, что ее ждет, и помнила голос из трескучего радио два месяца назад, сразу после того, как они приняли решение.

Профессор психиатрии, Пер Миндус, был крупнейшим шведским авторитетом в области тревожного и обсессивно-компульсивного расстройств. Во время своей работы в Каролинской больнице он активно интересовался психохирургией и специфическим методом под названием капсулотомия. Метод состоял в том, что в части мозга, называемой capsula interna, перерезали нервные нити, содействовавшие, по мнению врачей, развитию психической болезни.

Толстые кожаные ремни натерли запястья, и после нескольких часов, прошедших в попытках освободиться, она сдалась. Лекарство, которое ей дали, подавило волю, она чувствовала спокойствие и теплую апатию, растекавшуюся по телу вместе с кровью.

Вмешательство, применяемое в пятидесятых годах, в девяностые все больше ставилось под сомнение, так как в пяти случаях из десяти приводило к ухудшению абстрактного мышления и способности учиться на ошибках.

– Er pigen klar til operation?[42]

Голос, который она за несколько недель научилась ненавидеть. Не только потому, что он говорил по-датски с сильным сконским акцентом, но и потому, что руки, принадлежавшие голосу, ни капли не заботились о ней. Они были такими же холодными, как голос врача. Резали людей, а потом подсчитывали свои жирные барыши.

– Jeg har travlt og vil gerne have det gjort sе hurtigt som muligt [43].

“Спешу куда? – подумала она. – На гольф или к любовнице?”

– Ja, jeg tror, vi er klar nu[44].

Еще один голос она узнала. Этот мог быть милым и предложить яблочный сок, если вести себя хорошо и не плеваться.

Кто-то открыл воду. Вымыл руки. Потом завоняло антисептиком.

От растекшегося по телу тепла навалилась усталость. Она почувствовала, что засыпает. Если я засну, подумала она, то проснусь кем-то совершенно другим.

Она ощутила дуновение от халата врача. Поняв, что кто-то стоит возле кровати, она осторожно прищурилась и посмотрела прямо в глаза, принадлежавшие холодному голосу. Рот закрывала медицинская маска, но глаза были те самые. Она ухмыльнулась ему.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – сказал он, и она подумала, что шведские слова он выговаривает так же мерзко, как датские.

– Сдохни, паскуда! – ответила она и провалилась назад, в теплое полузабытье.

Снова радиошум, почти без частот.

Критика капсулотомии по методу Пера Миндуса усилилась, когда выяснилось, что он лгал насчет разрешения на проведение экспериментов. Один из крупнейших авторитетов в области лечения компульсивно-обсессивных расстройств указывал на то, что у метода имеются тяжелые побочные эффекты. Далее говорилось, что контрольные материалы были опубликованы благодаря человеку, который отвечал за выбор пациентов для капсулотомии и который в одиночку оценивал эффект лечения.

Она все еще была привязана к койке, когда ее вкатили в операционную. Уже сонную от лекарств, но все еще отчетливо понимавшую, что сейчас произойдет.

Государственное управление уголовной полиции

Комната была равно белая и черная. Стеллажи, стеллажи – старые видеокассеты, диски, жесткие диски, картонные коробки с фотографиями. Все тщательно помеченные – имена бывших владельцев, время, место, число. Весь этот материал объединяло содержание: детская порнография.

Ничто за двадцать один год полицейской карьеры не подготовило Жанетт Чильберг к такому, и когда она осознала масштаб этого собрания задокументированного насилия, у нее закружилась голова. “Неужели мы хотим оставаться слепыми? – подумала она. – Неужели не хотим видеть этого?”

Нет, есть дела поважнее – понижение льготных ставок, рост цен на частные дома или вопрос “плоский телевизор: плазма или ЖКД?”. Люди поджаривают мясо на барбекю и запивают его вином из трехлитровых пакетов. Предпочитают читать идиотские детективы, но не жить по-настоящему.

Джордж Оруэлл и Олдос Хаксли даже не догадывались, насколько правы, констатировала Жанетт, отлично понимая, что сама она ничем не лучше.

Она бесцельно побродила по комнате, не зная точно, где искать фильмы Карла Лундстрёма. Если изнасилование Ульрики Вендин было снято на камеру, запись должна быть где-то здесь.

На одной из полок она увидела знакомое имя. Некий пятидесятичетырехлетний инспектор стокгольмской полиции годами покупал детское порно через интернет. Жанетт читала об этом случае. Арестованные покупали порнографию по банковской карте; подозревали, что у них хранятся тысячи фотографий и фильмов. Когда к делу подключились Миккельсен с коллегами, они обнаружили дома у полицейского более тридцати пяти тысяч запрещенных законом фотографий и фильмов. Компьютер этого человека – собственность полицейского управления – изъяли вместе с множеством дисков, дискет, видеопленок и прочих носителей. Тут Жанетт вспомнила, что София рассказывала накануне ночью насчет автобиографии этой Гланц. Она упомянула о некоем полицейском, попавшемся на детской порнографии. При первом же удобном случае поговорю с Биллингом, подумала Жанетт.

Она продолжила читать надписи на футлярах; названия многих фильмов говорили сами за себя. Photo Lolita, Little Virgins, Young Beautiful Teens и That’s My Daughter. На одной записи был наклеен ярлычок, и Жанетт прочитала содержание фильма: изнасилование связанной девушки животным.

– Это невыносимо, – вслух сказала она и подумала, не принять ли предложенную юным полицейским помощь. Однако это ощущалось как поражение, и она проворчала: – Если другие смогли, то смогу и я.

Довольно скоро она поняла, как устроен каталог. В большинстве случаев материалы распределяли по датам, когда было совершено преступление, но если дату установить не смогли, то исходили из даты изъятия. Жанетт подумала, что каталог похож на список местностей в ее старой школьной карте. Конечно же крупные города: Стокгольм, Гётеборг и Мальмё. Если процент людей с сексуальными девиациями по регионам примерно одинаков, то именно в крупных городах проживает большинство извращенцев. Города поменьше – Линнчёпинг, Фалун и Евле – перемежались названиями поселков, о которых Жанетт никогда не слышала. С севера на юг, с востока на запад. Ни одно поселение, казалось, не было слишком маленьким, или слишком отдаленным, или слишком приличным, чтобы приютить людей с педофильскими наклонностями.

Имена бывших владельцев были мужскими. Полка за полкой – мужские имена. Фамилии самые простые, вроде Свенссон или Перссон, но довольно много и благородно звучащих. Заметно мало иностранных имен. Иммигранты часто бьют детей, но они явно не склонны покушаться на них, подумала Жанетт – и тут увидела картонную коробку с пометкой “Карл Лундстрём”.

Едва дыша, она сняла коробку с полки, поставила на стол и открыла. В коробке оказались с десяток фильмов. Судя по надписям на футлярах, большая часть фильмов была снята в Бразилии в восьмидесятые годы, и Жанетт вспомнила, что Миккельсен называл их культовыми в педофильских кругах. Но какими бы культовыми ни были эти фильмы, не они интересовали Жанетт, и она сложила их обратно в коробку.

Другие она сунула под мышку и вышла в коридор.

Из кабинета юного полицейского грохотала музыка. Когда Жанетт подошла, он сидел спиной к двери. На экране его компьютера Жанетт увидела фотографию: обнаженный по пояс мужчина стоит у кровати, на которой вытянулся маленький голый азиатский мальчик. Лицо мужчины было смазано, как будто его специально затерли, чтобы скрыть личность. Сочетание картинки с музыкой отдавало сюрреализмом. Жанетт подошла к магнитофону и уменьшила громкость.

– Уже закончили, тошнит или нужна чашка по-настоящему крепкого кофе? – Молодой человек обернулся и серьезно посмотрел на нее.

– И то, и другое, и третье. – Жанетт взглянула ему в глаза.

– Кевин, by the way, – продолжил молодой человек, протягивая руку. – Это не потому, что мама с ума сходила по “Танцующему с волками”. Я немного старше фильма, но она обожала Кевина Костнера и до “Танцующего” и хотела, чтобы меня звали как-нибудь оригинально. – Он сделал короткую паузу, а потом расплылся в широкой улыбке. – Но в детском саду у нас было трое Кевинов и двое Тони. А самое экзотическое имя было Бьёрн[45].

– Ах вот как. – Жанетт поняла, что молодой человек шутит, чтобы подбодрить ее, но не нашла в себе сил улыбнуться в ответ.

Кевин кашлянул.

– Ну, я принесу нам по чашке кофе, а потом вы пойдете в Салон и промучаетесь пару часов, наблюдая воистину тошнотворные образцы вырожденцев. Ладно? – Он поднялся, все еще улыбаясь, и направился к стоящему в углу кофейному автомату.

– Спасибо, то что нужно, – сказала Жанетт. – А что ты слушал?

– “Кайт”. – Кевин налил две чашки. – Новая шведская группа. – Кевин передал одну чашку Жанетт и снова сел. – Нашли, что искали?

– Не знаю. Посмотрим. – Жанетт пригубила кофе. Крепкий как раз настолько, насколько она ожидала. – Может быть. А может быть, нет.

Несколько минут они молча пили кофе, поглядывая друг на друга, а потом Кевин прервал молчание.

– Вы, наверное, удивлены. Что такому классному парню, как я, здесь делать? – Кевин улыбнулся ей почти игриво, но Жанетт поняла, что он не имеет в виду ничего серьезного и просто пытается разрядить напряжение.

– Да, именно так я и подумала, как только тебя увидела. Как такой классный парень может быть полицейским? – Жанетт глухо рассмеялась. – Но наверняка у тебя есть на то свои причины.

Кевин погладил себя по подбородку и утвердительно кивнул:

– Да, есть причина.

– Ваши знают, кто это? – Жанетт указала на полуголого мужчину на экране.

– Да, мы нашли его в интернете. Думаем, что он швед.

– Почему?

Кевин потянулся к монитору.

– Видите вот это? – Он ткнул пальцем в какой-то предмет на столике позади кровати с обнаженным мальчиком.

– Нет. А что там?

– Если увеличить картинку и навести резкость, то видно, что это коробочка со шведскими таблетками от головной боли. По наклейке, которую тоже можно рассмотреть, таблетки продали где-то в апреле в аптеке в Энгельхольме. Как раз сейчас я проверяю сумму, списанную с банковской карты. Если все сойдется, то, кажется, один учитель начальной школы из Сконе придет к нам в гости уже на днях.

– Так просто? – удивилась Жанетт.

– Так просто, – подтвердил Кевин и продолжил: – Мы нашли не одну сотню фотографий, где он с детьми. В основном с мальчиками. Но тот, кто выложил фотографии, воспользовался фотошопом, чтобы скрыть личность, и сейчас мы восстанавливаем лицо. Это трудно, нужен очень мощный компьютер. ФБР занимаются тем же самым, и может быть, им повезет первым. У них ресурсов побольше, чем у нас.

– А часто фотографии как-то обрабатывают или шифруют?

– Часто. Случается, на них вешают по нескольку паролей, есть умельцы прятать файлы в компьютере. Иногда их скрывают руткиты, файлы трудно найти. Сами мы, чтобы добраться до педофильских паролей, пользуемся так называемыми кейлогерами.

Жанетт начинала понимать, что интернет для педофилов – настоящий шведский стол. Какая-то сточная система без очистных сооружений, подумала она. Канализация, в которую мы спускаем собственных детей.

– Я видела, на складе есть один из наших коллег, – сказала Жанетт, ставя стаканчик на стол.

– Да. Операция “Слейпнир”. – Кевин откинулся на спинку кресла. – Кроме того, о ком вы думаете, мы отправили туда еще двоих из стокгольмской полиции.

– Чем они сегодня занимаются?

– Этот, которого вы нашли, долгое время был на больничном. Сегодня, как утверждает руководство, у него исключительно административные задачи. Чем занимаются другие, понятия не имею.

– Но он снова работает?

– Да. Так как в его обязанности не входило расследование сексуальных преступлений или других преступлений из уголовного кодекса, кто-то из наших начальников решил дать ему второй шанс.

– А кого еще вы взяли во время операции?..

– “Слейпнир”. Шведское приложение к операции “Фэлкон”. В ходе “Фэлкона” арестовали больше двух тысяч человек – в США, Франции, Испании и Белоруссии. Обнаружили около четверти миллиона банковских счетов, с которых переводились деньги за доступ к детской порнографии. В Швеции мы взяли около ста человек, в том числе одного режиссера, который сказал, что скачивал детскую порнографию в исследовательских целях, для будущего фильма. – Кевин фыркнул, словно демонстрируя, сколь смехотворны подобные оправдания. – Там были люди из всех слоев общества.

– А сколько вообще проводится таких операций? – спросила Жанетт. Она лишь краем уха слышала смутные разговоры о “Слейпнире” и “Фэлконе”.

Кевин подумал.

– В 1999-м мы проводили операцию “Аваланш”. Двести пятьдесят тысяч заказчиков детской порнографии в США и пятидесяти девяти других странах, оборот почти в девять миллионов долларов. – Он сделал паузу и глотнул кофе. – Операция “Сайт-Ки” в 2001 году, в фокусе – США. Двадцать три тысячи покупателей, около пятидесяти судебных дел. Потом была операция “Ор”, 2002 год, в фокусе Великобритания. Больше семи тысяч подозреваемых, около ста двадцати судебных дел.

– Ни хрена себе. – Жанетт покачала головой и вздохнула.

– Точно. В основном там были постановочные фильмы, с детьми от десяти до шестнадцати лет. Большинство – украинцы, и у нас до сих пор нет сведений, были ли в этих фильмах шведские дети.

– Постановочные фильмы?

– Да, заказчики описывают свои пожелания. Какая одежда у них будет. Как они должны стоять, сидеть и так далее. Но на некоторых пленках записаны настоящие изнасилования. Например, фильм с сестрами из Бельгии. Их папаша изнасиловал девочек, одной девять лет, другой – одиннадцать. Записал все на камеру и через интернет продавал педофилам по всему миру.

– Стоп. Достаточно. – Жанетт выставила перед собой руки. – Но кое-что ты, наверное, сможешь мне объяснить.

– Что именно?

– Я не сильна в математике, но ты сказал – вы взяли сто человек, и из них трое были полицейскими. Я правильно поняла?

Кевин кивнул, улыбнулся, и Жанетт стало ясно: он понял, куда она клонит.

– Хотите сказать – три процента арестованных оказались полицейскими, и если предположить, что полицейских в Швеции около двадцати тысяч, то всей командой мы составляем всего два промилле от населения Швеции? Если считать, что в Швеции проживает около девяти миллионов, так?

– Именно. Владеть записями с детской порнографией почти в десять раз более свойственно полицейским, чем обычным людям.

Жанетт снова подумала о том, что рассказала ей София. Не исключено, конечно, что Каролина Гланц – выдумщица, но в жизни все может быть. Жанетт искоса взглянула на молодого полицейского с жидкой бородкой и колечком в ноздре. Это может быть кто угодно, подумала она.

– Ну, мне пора браться за работу. Я должен проверить один изъятый компьютер, и срочно. – Кевин встал со стула. – И если в вашем представлении детской порнографией интересуются только мужчины, то должен сказать – этот компьютер изъяли у женщины. – Он открыл дверь и вышел. – Я покажу вам, что вы можете увидеть в этих фильмах.

Зажав кассету под мышкой, Жанетт последовала за ним.

– Ты сказал – у женщины?

– Недавно доставили. Изъятие в Хессельбю, – пояснил он и двинулся по коридору. – В Фагерстранде, если я правильно помню.

– Фагерстранд?

– Да. Ее зовут Ханна Эстлунд. Точнее, звали. Она умерла.

Сольрусен

Виктория слушала, стараясь не перебивать Софию. Она изо всех сил сдерживала злость и решила сосредоточиться на фантазии, будто они сидят в доме на Сульбергавэген.

– Скорее всего, нейрохирург не согласится, что капсулотомия – это то же, что и лоботомия. Может быть, опишет ее как продвинутую версию лоботомии, не знаю. Суть операции в том же, что и при лоботомии: пресечь странное, ненормальное поведение…

Ненормальное, подумала Виктория. Всегда речь идет об отклонениях от нормы. Поведение человека признается отклонением от нормы только потому, что есть некая заранее определенная мера. А психиатрию субсидирует правительство. Так что на самом деле политики решают, кто болен, а кто нет. Но ведь в психологии все должно быть по-другому. Не существует четко определенных границ, и она точно знает: все люди имеют отклонения от нормы – и одновременно не имеют отклонений.

– У нас в Швеции, да и в Дании, где было дело, долгое время весьма сомнительно обращались с людьми, которых сочли умственно отсталыми или имеющими другие отклонения от нормы. Я помню случай, когда лечили четырнадцатилетнего мальчика – электрошоком, шесть недель – только потому, что религиозные родители застали его за мастурбацией. В их мире это было ненормальным поведением.

Как получается, подумала Виктория, что подобных людей допускают, например, к голосованию?

– Следовало бы считать религиозность ненормальным поведением, – сказала она.

София коротко улыбнулась и замолчала. Виктория слышала, как дышит старуха. Короткие, поверхностные вдохи. Как и двадцать лет назад. Когда София снова заговорила, ее голос звучал серьезнее.

– Вернемся к нашему случаю, – сказала она тихо, но жестко. – Как тебе известно, фронтальную лоботомию проводили на лобной доле мозга у людей с “неправильным” поведением. Связь между нижней частью мозга и лобной долей просто перерезали. Примерно шесть процентов больных погибали. Медицинское ведомство было в курсе рисков, но так и не вмешалось. Говорили, что пациенты – распущенные, агрессивные и истеричные люди. Цена, которую эти люди заплатили, оказалась слишком велика.

Чистый талибан, подумала Виктория. Она внимательно слушала Софию, все еще с закрытыми глазами, и понимала, что в первый раз слышит в голосе этой старой женщины – хотя бы намеком – злость. Это было прекрасно. Это утишало ее собственный гнев.

– В отличие от лоботомии капсулотомия, насколько известно, не несет смертельной опасности, и поэтому этот метод решились испробовать на Мадлен. Перерезали нервные волокна в capsula interna, внутренней капсуле, надеясь, что ее психические проблемы – обсессивно-компульсивный синдром, неконтролируемые эмоциональные вспышки – благодаря этому прекратятся. Но расчет врачей не оправдался, и результат получился противоположный.

– Что с ней стало? – Виктория больше не могла молчать, закрыв глаза.

София сидела с сосредоточенным видом.

– Ее расторможенность усугубилась, контроль импульсов пропал в принципе, зато удивительным образом заострились умственные способности.

– Звучит противоречиво. – Виктории было непонятно.

– Да, может быть… – София выдохнула большое облако дыма, которое поплыло над столом и рассеялось по оконному стеклу. – Мозг – удивительный орган. Не только отдельные части и функции, но и согласованная работа разных его участков. В случае Мадлен вмешательство в мозг можно уподобить возведению плотины на реке: строители хотели преградить путь потоку – но лишь обнаружили, что река нашла новые пути и увеличила свою мощь.

Виктория взяла сумочку с блокнотом.

Прошлое

Вот почему моя мама знает: грустить мне лень.

Ведь целая жизнь – это долгий, долгий солнечный день[46].

Больничная обстановка ее не пугала – большую часть своего детства она провела, леча то одно, то другое. Если не боли в животе – а живот у нее болел почти всегда, – то тошноту, головокружение или мигрень.

Хуже всего было в тот раз, когда она оказалась наедине с Пео в большом доме с игрушками.

Пео – человек, которого она никогда не называла своим отцом, – жалел ее, а потом выкинул, когда она перестала быть приличной дочерью.

Все вокруг нее как-то называлось, но всегда оказывалось чем-то другим. Папа не был папой, а мама не была мамой. “Дома" на самом деле означало “где угодно", а быть больной значило то же, что быть здоровой. Когда кто-то говорил “да", это значило “нет", и она помнила, как эта путаница сбивала ее с толку.

Мозг – единственная нечувствительная часть человеческого тела, поэтому операции на мозге можно проводить без общего наркоза.

И какие же кислые у них стали лица, когда она пошла в полицию и рассказала, чем папа Пео и его так называемые друзья занимались в загоне, предназначенном для поросят, а вовсе не для мальчиков, которых натравили друг на друга! Вопли, плач великий и затрещины направо и налево, а потом ее отправили в путь-дорогу – в новое место, которое она отныне должна называть домом. Но там только тьма и молчание, и руки привязаны, как сейчас.

Врач сказал, что ей просто немножко разрежут голову и она больше не будет думать, что все в жизни так сложно. Она избавится от вспышек ярости, она справится. Врачи лишь рассекут несколько нервных волокон у нее в голове, и все станет хорошо.

“Папа” будет значить папа, а “мама” будет значить мама.

Она очнулась от своих размышлений, когда кто-то приподнял ее в кровати. Но она не открыла глаза, не желая видеть нож, который сейчас в нее воткнется.

Вроде врачи говорили, что в наше время ножи не применяют, что современные методы гораздо тоньше. Там было что-то про электричество – она не очень поняла, но кивнула, когда у нее спросили, все ли ясно. Кивнула потому, что не хотела лишних проблем. Ей и так достаточно.

Хлопоты, хлопоты, хлопоты, ходячие хлопоты – это ты, говорила Шарлотта – женщина, которую она никогда не называла матерью, она всегда это говорила, когда что-то разбивалось или с грохотом падало на пол, а такое бывало частенько. Если не валкий стакан с молоком, то норовившая опрокинуться тарелка или оконное стекло – такое тонкое, что его невозможно заметить, пока оно не посыплется осколками на пол.

Кто-то держал ее за голову. Она почувствовала холодную сталь бритвы.

Сначала шорох, с которым ей брили затылок, потом жжение и, наконец, звук электрического ножа.

Можно сказать, что будущее метода решилось благодаря психиатру Кристиану Рюку из Каролинской больницы. Он показал, что негативные побочные эффекты, а также сложности в проведении операции делают метод приемлемым только для экспериментального вмешательства.

Теперь все будет хорошо, подумала она. Теперь я стану здоровой, как другие люди.

Русенлунд

Виктория Бергман – нет, подумал Хуртиг. Почему нет?

Все остальные фамилии, имеющие отношение к Сигтуне, были в лежащем перед ним блокноте.

– Вы ведь знали Викторию?

– Только по школе, – сказала Аннет Лундстрём. – Она не входила в нашу компанию.

– Компанию?

Женщина заерзала. В первый раз за весь разговор в ее глазах вспыхнуло какое-то подобие осознанности. Она колебалась.

– Не знаю, захотят ли они, чтобы я рассказала, – произнесла она наконец.

– Кто не захочет? – Хуртиг изо всех сил старался говорить спокойно и дружелюбно.

– Карл и Вигго. И Пео и Герт.

Значит, мужчины, подумал Хуртиг.

– Но ведь Карл, Пео и Герт мертвы. А Вигго исчез.

Черт, зачем я это сказал, тут же подумал он.

Аннет как будто не поняла, о чем речь.

– Да бросьте! Вы что, смеетесь надо мной? Этот разговор больше не кажется мне приятным. Вам пора уходить.

Хуртиг испугался, что напортачил. В мире Аннет Лундстрём все они были живы – Карл, Пео и Герт, поэтому она не поняла его вопроса.

– Простите, – извинился он, – я ошибся. Я сейчас уйду, но мне кое-что хочется узнать. Вигго ведь был… – Он оборвал себя. Сначала думай, потом говори. Расположи ее к себе. – Вигго ведь хороший человек, я слышал – он помогает бедным детям из других стран обрести лучшую жизнь в Швеции, находит им приемные семьи. Это так?

– Да, но тут ведь ничего странного. – Аннет наморщила лоб. – Разве я не говорила об этом раньше? Той полицейской, Софии-как-ее-там? Вигго такой умный, он столько работал. Он был так добр к детям.

Много информации, подумал Хуртиг. Какая-то явно ложная, вроде того, что София Цеттерлунд служит в полиции или что Вигго Дюрер – добрый человек. Слушая Аннет, Хуртиг делал пометки в блокноте, на страницах которого начал разрастаться очень странный мир. Открывался ли перед Хуртигом мир реальный или созданный в мозгу психически больного человека, он не знал – может, оба, но он собирался кое-что обсудить с Жанетт, потому что из слов Аннет кое-что вырисовывалось, несмотря на то что та смешивала базовые понятия вроде времени и места.

Она говорила о Sihtunum i Diaspora – фонде, жертвователями которого были Вигго Дюрер, Карл Лундстрём и Бенгт Бергман. О фонде, который поддерживал работу по благоденствию детей, преимущественно из стран третьего мира. В рассказе Аннет все выглядело отлично. Приемным детям так славно жилось в Швеции, а еще фонд помогал обездоленным детям в других странах.

Женщина создала себе идеальную картинку.

– Вы знаете отца Виктории, Бенгта Бергмана?

Она наивна. На грани глупости. Но она еще и больна, не стоит об этом забывать.

– Нет, – ответила Аннет. – Он помогал Карлу, Пео, Герту и Вигго финансировать фонд, но я с ним никогда не встречалась.

Еще один прямой ответ, к тому же верный. Информация о жертвователях не нова, но всегда полезно получить подтверждение.

Ладно, подумал Хуртиг. Остался всего один вопрос.

– “Подсказки пифии”. Что это?

На лице женщины снова отразилось непонимание.

– Разве вы не знаете? Об этом ведь спрашивала ваша коллега, эта самая София, с которой я говорила пару дней назад.

– Нет, правда не знаю. Но я слышал, что есть такая книга. Вы ее читали?

– Разумеется, нет. – У Аннет был недоумевающий вид.

– Почему?

Во взгляд женщины вернулась пустота.

– Я никогда не видела книги с таким названием. Подсказки пифии суть изначальные слова, древние, они не подлежат сомнению. – Она замолчала и уставилась в пол.

– Хотите еще что-нибудь рассказать?

Аннет Лундстрём помотала головой.


Когда Хуртиг оставил за спиной русенлундскую больницу и выехал на Рингвэген, услышанное от Аннет начало понемногу оформляться у него в голове.

Подсказки пифии. Нечто, созданное исключительно для этих людей. Правда, которую они изобрели для собственных целей. Для описания этого явления Хуртигу наиболее подходящим выражением казалось “промывка мозгов”.

Хуртиг был уверен, что у Жанетт возникнут какие-нибудь идеи насчет этих подсказок. Остановившись на красный свет, он подумал: как у нее сейчас дела? Когда она позвонила и сказала, что проверит фильм Лундстрёма, ему захотелось оказаться рядом, поддержать ее. Она, конечно, крутая, но насколько крутым надо быть, чтобы не рухнуть под такой тяжестью?

Когда через двадцать минут он открыл дверь кабинета в Государственном управлении уголовной полиции, ответ на его вопрос был написан у Жанетт на лице.

Сольрусен

Виктория Бергман бешено строчила в блокноте. Строка за строкой – о своей дочери Мадлен, а София Цеттерлунд сидела рядом и слушала, как шуршит ручка по бумаге.

Слепые глаза внимательно смотрели на Викторию.

– Ты много писала еще подростком. Это все еще с терапевтическими целями?

Как же она устала. Но надо работать дальше. Она понимала, что записывает вещи, никак не связанные друг с другом, но может быть, она отыщет какую-то структуру позже.

– Я просто записываю, – сказала она.

Точно так же она включала карманный диктофон, чтобы записывать свои длинные монологи, а потом пытаться рассмотреть рисунок. Открыть, кто она есть.

– Как я понимаю, ты еще не разобралась с собой, – заметила старуха.

Виктория не слушала ее, но скоро прекратила писать, посмотрела на бумагу и обвела несколько ключевых фраз, после чего отложила ручку.

КАПСУЛОТОМИЯ ДАЛА ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ ЭФФЕКТ.

СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ – ПОЛНОЕ ОТСУТСТВИЕ КОНТРОЛЯ ИМПУЛЬСОВ.

МИР МАНИАКАЛЬНЫХ ИДЕЙ, УКРАШЕННЫЙ РИТУАЛАМИ.

Потом подняла глаза на дрожащую, покрытую морщинами руку Софии, взяла ее и вскоре почувствовала, как возвращается покой.

– Я беспокоюсь за тебя, – тихо сказала София. – Они никуда не делись, так?

– Что вы имеете в виду?

– Девочку-ворону и других.

– Нет… – Виктория сглотнула. – Девочка-ворона и, может быть, Лунатик остались. А других уже нет. Она помогла мне избавиться от них.

– Она?

– Да… Я ходила к психологу одно время. Она помогала мне решать мои проблемы.

Я сама помогла себе, подумала Виктория. Лунатик помог мне.

– Вот как? Психолог?

– Мм. На самом деле она очень похожа на вас. Но, конечно, опыта у нее гораздо меньше.

София загадочно улыбнулась, двумя ладонями довольно крепко сжала руку Виктории, прежде чем выпустить ее и снова пошарить в пачке сигарет.

– Возьмем еще по одной, а больше я курить не решусь. Заведующая – женщина суровая, хотя где-то добросердечная.

Доброе сердце? У кого это доброе сердце?

– Виктория, ты несколько лет назад написала мне, что работаешь психологом. Ты все еще ведешь прием?

Ни у кого сердце не доброе. Земля в сердцах всех людей более или менее каменистая.

– В некотором роде.

София, кажется, удовлетворилась ответом. Она закурила и протянула пачку Виктории.

– Ну вот, – сказала она, – ты очень порадовала старую женщину, но и утомила, я вряд ли выдержу больше. У меня плывет внимание, я забываю сказанное, и мне хочется спать. Хотя новые лекарства, которые мне дают, лучше, с ними я пободрее, чем когда приходили из полиции и спрашивали о тебе.

Жанетт Чильберг, подумала Виктория. София этого не забыла и теперь сделала театральную паузу, словно желая спровоцировать реакцию. Но Виктория ничего не сказала.

– Я тогда чаще сбивалась, теряла нить, – после короткого молчания продолжила София, – но, честно говоря, не настолько часто и основательно, как, видимо, думала та женщина из полиции. Удобно быть старухой, всегда можно притвориться, что впала в слабоумие. К тому же я и правда была тогда рассеянной. Трудно притворяться, когда ты не можешь притворяться или тебе это не нужно.

– Зачем она приходила? – спросила Виктория.

София выпустила еще одно колечко дыма, оно поплыло над столом.

– Искали тебя, разумеется. Эту, которая была здесь, звали Жанетт Чильберг. Я обещала, что попрошу тебя связаться с ней, когда ты появишься.

– Ладно, тогда свяжусь.

– Хорошо… – София с измученной улыбкой опустилась на стул.

Нигде

Ее тело висело всего в нескольких сантиметрах от потолка. Сверху она смотрела на себя – другую девушку, связанную, измученную жаждой и голодом, в гробу на земле.

Во рту у нее был тонкий шланг, который ей вставили, когда в последний раз меняли скотч; по шлангу поступала пища – то же горькое, суховатое месиво, какое ей давали раньше. Пища, которая только ослабляла ее, антипища. Орехи, семечки и что-то со вкусом живицы, она не знала что.

Но ей теперь было все равно. Она ощущала себя легкой и счастливой.

Со своего места под потолком она осмотрела помещение. У правой стены стоял огромный отопительный котел с системой труб. Кроме котла, здесь была еще лампочка, свисавшая с потолка на длинном проводе. Гладкие бетонные стены, как в тюремной камере. Свет пробивался только из-за верхнего правого угла двери – тонкий слабый лучик, проникавший извне и расплывавшийся на потолке бледным неровным пятном.

Привкус клея во рту. Она ощущала эйфорию, словно находилась внутри ответа на все тайны бытия.

Однажды она пережила нечто подобное – когда курила сдобренный опиумом гашиш: изумительное опьянение, открывшее все двери сознания. А когда она попыталась вербализировать свои переживания, из ее уст излился совершенный бред.

Но она летала и теперь могла логично объяснить, почему это возможно.

Мелкие зверьки вроде мышей и лягушек умеют свободно парить над магнитным полем в лаборатории, и это связано с водой, содержащейся в их теле. Их держит именно вода, вода позволяет им левитировать, а еще нужен сверхпроводящий магнит, чтобы вывести из игры гравитацию.

Она знала, что сама состоит из воды процентов на семьдесят, то есть ее вес намного больше, чем у мелкой зверушки. Значит, под полом помещения должен находиться гигантский магнит – от него, видимо, и исходит жужжание.

Сейчас оно слышалось снова. Никакой это не лифт, теперь она это точно знала.

Из-за мощного магнита вода в ее теле перестала подчиняться законам гравитации, вот почему она может летать. Если бы только она могла проделать дыру в потолке, то улетела бы отсюда.

Она попыталась перевернуться, но тело было крепко пристегнуто к лежаку.

У нее ничего не вышло, как она ни старалась.

Только что она свободно парила, словно астронавт в космосе, – а теперь ее тело так же напряжено, как и тело той, другой девушки, которая внизу лежит в гробу и умирает.

Она начала мерзнуть – неописуемый холод, от которого тело дрожало изнутри.

И все-таки ей не было страшно.

Это просто вода в ней начинает превращаться в лед – видимо, с магнитом под полом что-то не так.

Наконец она его увидела. Четырехугольный блок размером почти с пол, и блок этот управлялся из комнаты за стеной, там было что-то вроде центра управления. Она видела, как блок приходит в движение: сначала медленно, с глухим скрежетом, потом все ускоряясь и раскачиваясь.

Холод перекинулся на кожу, как будто лед внутри ее тела разбух и пробивается наружу, отчего кожа трескается. Как когда кладешь бутылку с водой в морозильник, вода превращается в лед, расширяется, и бутылка лопается. Она улыбнулась этой мысли.

Пульсирующий магнитный блок внизу скрежетал, и когда он касался стен комнаты под ней, сыпались искры.

Перед тем как лопнуть и взорваться тысячей мелких осколков льда, она увидела человека, стоявшего за пультом и управлявшего магнитом.

Это был Вигго Дюрер.

Государственное управление уголовной полиции

Кабинет, в который проводил ее юный полицейский Кевин, был так мал, что в нем могла бы развиться клаустрофобия. Непонятно, откуда у него такое название.

– Вот и Салон, – иронически объявил Кевин, жестом показывая Жанетт, где она может сесть.

Жанетт огляделась. Письменный стол, монитор и несколько видеопроигрывателей, на которых можно было смотреть фильмы независимо от формата. Посреди стола стоял микшер – чтобы останавливать записи и просматривать кадр за кадром. Один рычажок для увеличения картинки, другой – для того чтобы сделать картинку резче. Еще какие-то кнопки и рычажки, о назначении которых Жанетт не имела ни малейшего понятия. Спуток проводов и кабелей.

– Как только найду что-нибудь в компьютере Ханны Эстлунд, зайду к вам, – пообещал Кевин. – И не стесняйтесь звать меня, если что-то понадобится. Даже если это просто чашка кофе.

Жанетт сказала спасибо, положила кассеты на стол и села.

Когда Кевин закрыл дверь у нее за спиной, в Салоне наступила абсолютная тишина, даже шум кондиционера больше не доносился до слуха Жанетт.

Жанетт посмотрела на стопку видеозаписей, поколебалась и, взяв наконец одну, сунула ее в видеомагнитофон.

Раздался щелчок, и экран замигал. Жанетт набрала в грудь воздуху и откинулась на спинку стула, вцепившись в рычажок, останавливающий воспроизведение, если смотреть станет невмоготу. Ей на ум пришел аварийный размыкатель, какие ставят в кабинах поездов на случай, если с машинистом случится инфаркт.

Первый фильм содержал ровно то, о чем говорил Карл Лундстрём, и Жанетт выдержала меньше минуты. Однако посмотреть надо было все целиком, поэтому Жанетт уставилась слегка мимо экрана и запустила ускоренную перемотку.

Краем глаза она поглядывала в запись – размытую, без подробностей, но достаточно ясную, чтобы понять, что произошла смена обстановки. Через двадцать минут она с громким щелчком остановила запись и принялась отматывать пленку назад.

Жанетт знала, что увидела, но ей не хотелось верить, что это правда.

У нее голова шла кругом при мысли о том, что существуют люди, которые находят в этом удовольствие. Которые платят большие деньги за фильмы такого рода и которые рискуют своим благополучием, собирая эти фильмы. Почему им недостаточно фантазировать об извращенном или запретном? Почему им непременно нужно видеть реальное воплощение своих больных фантазий?

Второй фильм оказался еще более мерзким.

Трое мужчин-шведов, женщина, по словам Лундстрёма – тайка, и с ними девочка, которой, видимо, еще не исполнилось десяти лет. На одном из допросов Лундстрём говорил, что ей семь, и Жанетт невольно была склонна верить ему.

Запись шла почти полчаса. Смотреть в сторону не помогло, и Жанетт уперлась взглядом в стену в метре над экраном.

Там была приколота картинка – мультяшный толстяк, улыбаясь, с железной трубой в руках бежит навстречу зрителю. Полосатая шапка, а зубы – кошмарный сон дантиста.

Девочка в фильме плакала, пока трое мужчин по очереди входили в тайку.

Полуголый дядька на картинке был одет в темные штаны и тяжелые ботинки. Взгляд пристальный, почти безумный.

На экране тайка курила, лежа на животе, пока один из мужчин пытался ввести в нее свой полуэрегированный член. Девочка уже не плакала и как будто впала в апатию. Почти как от наркотиков.

Один из мужчин посадил ее к себе на колени. Погладил по головке и сказал что-то, что Жанетт прочитала как “папочкина дочка была непослушной”.

Жанетт почувствовала, что в углах рта стало мокро, облизала губы – соленое. Обычно плач приносил облегчение, но сейчас слезы только усиливали ощущение тошнотворного бессилия. Жанетт обнаружила, что ее мысли крутятся вокруг смертной казни и того, что некоторых людей следует отправить в психушку и забыть. Двери запереть, ключи выбросить. В воображении рисовался скальпель, производящий отнюдь не химическую кастрацию, и в первый раз за долгое время Жанетт ощутила ненависть. Упрямую, не знающую прощения ненависть. На какой-то миг Жанетт поняла, почему иные люди публикуют имена и фотографии осужденных насильников, не заботясь о том, что будет с родственниками преступника.

В эту минуту она поняла, что она человек, даже если она очень плохой полицейский. Полицейский и человек. Невозможное сочетание? Может, и так.

Дядька на картинке говорил то, о чем она думала, и она поняла, зачем здесь эта картинка.

Она для того, чтобы работающие тут не забывали, что они люди, даже если они полицейские.

Жанетт вынула кассету, сунула ее в футляр и поставила третью.

Как и до этого, все началось с “белого шума”. Потом дрожащая камера искала объекты, колебалась, увеличивала и наводила резкость. Жанетт показалось, что на экране как будто гостиничный номер, и у нее появилось сильное предчувствие, что именно этот фильм она искала.

Она надеялась, что ошибается, но интуиция говорила: она права.

Неведомый оператор, кажется, решил, что подошел слишком близко, увеличил расстояние и заново навел резкость. Молодая девушка, распятая на кровати, рядом – трое полуголых мужчин.

Девушкой была Ульрика Вендин, а одним из мужчин – Бенгт Бергман, отец Виктории Бергман. Человек, которого Жанетт допрашивала в связи с подозрением в изнасиловании, но которого потом освободили, потому что жена обеспечила ему алиби.

За спиной Жанетт открылась дверь. Вошел Хуртиг. Жанетт снова подняла глаза на картинку примерно в метре над совершающимся насилием.

Дядька на картинке ревел: “Классной железной трубой можно повергнуть весь мир в изумление!”

Хуртиг встал у Жанетт за спиной и, взявшись за спинку стула, смотрел на экран, на котором происходило насилие.

– Это Ульрика? – тихо спросил он, и Жанетт утвердительно кивнула.

– К сожалению, да. – Она пустым взглядом смотрела перед собой. – Все ее показания подтверждаются.

– А это кто? – Жанетт чувствовала, как крепко рука Хуртига стиснула спинку стула, как у него напряглись челюсти. – Кто-то, кого мы знаем?

– Пока знаем только Бенгта Бергмана. Но вот этот… – Она ткнула пальцем в экран. – Он был в других фильмах. Я узнаю его родинку.

– Только Бенгт Бергман, – пробормотал Хуртиг.

Он взял стул, стоявший у стены, поставил его рядом со стулом Жанетт и уселся. Камера в это время прошлась по комнате (окно с видом на плохо освещенную парковку, звуковой фон – мужские стоны) и снова вернулась к кровати.

– Стоп, – сказал Хуртиг. – Это что, в углу?

Жанетт повернула рычажок влево. Картинка замерла, и Жанетт принялась медленно отматывать запись, кадр за кадром.

– Вон там. – Хуртиг указал на кадр, где камера захватила угол комнаты. – Что это?

Жанетт остановила запись, добавила контрастности и поняла, что имел в виду Хуртиг. В темном, неосвещенном углу сидел на стуле какой-то человек, наблюдающий за тем, что происходит на кровати.

Жанетт увеличила картинку, но рассмотреть удалось только профиль человека. Черты лица терялись.

Идея Хуртига рассмотреть задний план навела Жанетт на одну мысль.

– Погоди, – сказала она и поднялась. Хуртиг удивленно смотрел, как она открывает дверь и зовет Кевина.

Молодой полицейский вышел в коридор.

– Еще кофе? – спросил он.

– Нет. Будь добр, подойди сюда.

– Момент.

Кевин сходил к себе в кабинет, а когда зашел к Хуртигу и Жанетт, в руках у него был еще один диск.

– Вот, – сказал он, протягивая диск Жанетт и здороваясь с Хуртигом. – Вот что я пока нашел на компьютере Ханны Эстлунд, и должен сказать, что ничего подобного я до сих пор не видел. – Он сглотнул и продолжил: – Нечто совершенно другое. Тут есть…

– Тут есть что? – спросила Жанетт – и поняла, что юный полицейский по-настоящему потрясен.

– Тут есть философия, или как еще это можно назвать.

Жанетт пристально посмотрела на него, не понимая, что он имеет в виду, но спрашивать не хотелось. Сейчас она сама все увидит. Но сначала ей нужна его помощь.

Она положила диск возле микшера, взялась за рычажок и стала медленно отматывать кадры назад, один за другим. Когда камера наехала на окно с парковкой, она остановила запись. За окном на парковке виднелось множество машин.

– Можешь очистить картинку настолько, чтобы стали видны номера машин? – спросила она, поворачиваясь к Кевину. Тот явно понял, что ей надо. – Тогда можно было бы…

– Я понял, – перебил Кевин, склонился над микшером, увеличил машины и, быстро пощелкав кнопками, сделал картинку предельно четкой. – А теперь вы хотите, чтобы я узнал имена владельцев машин?

– У тебя есть время? – Жанетт улыбнулась ему.

– Только потому, что вы приятель Миккельсена. Но пусть это не входит в привычку.

Кевин подмигнул ей, записал номера машин на стоянке и ушел к себе.

Краем глаза Жанетт заметила, что Хуртиг наблюдает за ней.

– Впечатлился? – спросила она, вынимая кассету и вставляя в устройство диск.

– Очень. А что мы будем смотреть сейчас?

– Видеозаписи с компьютера Ханны Эстлунд. – Она откинулась на спинку стула и укрепилась духом, приготовившись к предстоящему зрелищу. – Видимо, нам придется увидеть нечто еще более отвратительное.

– Началось? – пробормотал Хуртиг, когда на экране появилось небольшое помещение. Звук был шумным и каким-то гулким.

Помещение, похожее на сарай. На заднем плане виднелись тачка, какие-то ведра, грабли и прочий садовый инструмент.

– Снимали как будто с экрана телевизора, – заметил Хуртиг. – Заметно по мерцанию и по звуку. Скорее всего, оригинал – старая видеокассета.

Камера накренилась на несколько секунд, словно теряя равновесие.

Потом на экране возникло лицо, скрытое за самодельной маской свиньи. Пятачок сделан из чего-то вроде пластикового стаканчика. Камера отъехала, и стало видно нескольких человек. На всех были балахоны и свиные маски. Три девочки стояли на коленях позади бочки с чем-то, чего Жанетт не смогла разглядеть.

– Вот это должны быть Ханна и Йессика. – Хуртиг указал на экран.

Жанетт кивнула – она узнала девочек со школьной фотографии.

Вероятно, перед ними разворачивалось событие, о котором рассказывала мать Регины Седер. Ритуал посвящения, который вышел из-под контроля и из-за которого Ханне и Йессике пришлось покинуть школу.

– А рядом с ними, стало быть, Виктория Бергман. – Жанетт смотрела на худенькую светловолосую девочку с голубыми глазами. Ей показалось, что Виктория улыбается. Но улыбка не была спокойной – скорее, глумливой. Виктория как будто знает, что сейчас произойдет, подумала Жанетт. Еще в девочке было что-то едва знакомое, но Жанетт не могла точно сказать что, а вскоре ее мысли ушли совсем в другую сторону.

Одна из девочек в масках сделала шаг вперед и заговорила: “Добро пожаловать в гимназию Сигтуны!” С этими словами девочка вылила ведро воды на Ханну, Йессику и Викторию. Мокрые девчонки закашляли, принялись отплевываться, зашипели.

– Золотая молодежь, черт бы их побрал. – Хуртиг покачал головой.

Остаток фильма смотрели молча.

В заключительном эпизоде Виктория, наклонившись к блюду, стала есть его содержимое. Одна из девочек на заднем плане сорвала с себя маску, ее вырвало, и тут Жанетт узнала и ее тоже. Девушка снова надела маску, но Жанетт хватило нескольких секунд.

Это она.

– Аннет Лундстрём, – констатировала Жанетт.

– Да. Ну и ну, слов нет…

– Как прошел разговор с ней? – поинтересовалась Жанетт. Если честно, она почти забыла, чем занимался Хуртиг, пока она сидела здесь.

– Ну так. – Хуртиг кашлянул. – В каком-то смысле – с пользой. Но поговорим об этом потом. Вот это все несколько диковато, мне сейчас трудновато мыслить ясно.

Жанетт была согласна с ним, но как бы ни хотелось ей избежать просмотра, смотреть надо было. “Притупляются ли у них чувства в конце концов? – думала она. – У тех, кто работает здесь? Ну конечно, притупляются”. И она снова бросила взгляд на мультяшного дядьку.

Когда они начали смотреть следующую запись, Жанетт поняла, почему Кевин говорил, что в фильмах Ханны Эстлунд есть философия.

Сцена представляла нечто вроде свиного загона на какой-то ферме. По земле разбросано сено, темное от грязи или чего-то другого. От навоза, с отвращением подумала Жанетт, от свиного навоза. В кадр вошли несколько людей, полностью одетых, и уселись вокруг загона. Всех их Жанетт узнала.

Слева Пер-Ула Сильверберг, потом его жена Шарлотта с маленьким ребенком – Жанетт предположила, что это их приемная дочь Мадлен. Дальше шли Ханна Эстлунд, Йессика Фриберг, Фредрика Грюневальд и, наконец, Регина Седер. А с самого края – профиль какого-то мужчины.

У Жанетт возникло такое чувство, будто все увиденное в эти несколько часов было нарезкой из ее кошмарных снов о делах, которые она расследовала в последнее время. Все актеры были более или менее замешаны, и на какой-то миг Жанетт захлестнуло ощущение неправдоподобия происходящего, словно она находится в кошмаре. Ей пришлось бросить взгляд на Хуртига.

Ага, подумала она. Он тоже в этом кошмаре и так же, как я, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

Когда двое голых мальчиков лет двенадцати-четырнадцати шагнули в кадр – или, скорее, их выпихнул на сцену кто-то, скрытый за камерой, – кошмар свершился.

Иткул и Каракул, подумала Жанетт, зная, что это никак не могут быть братья из Казахстана – когда снимался фильм, они еще не родились. К тому же эти мальчики были явно восточноазиатского происхождения.

Мальчики вступили в драку – сначала еле-еле и выжидательно, потом все серьезнее, а когда одному посчастливилось схватить другого за волосы, схваченный пришел в ярость и принялся дико молотить кулаками воздух вокруг себя. Но это не помогло. Сильный удар по голове повалил его.

Потом один мальчик сел на другого и принялся бить.

Жанетт стало плохо, и она остановила воспроизведение. Устроили собачьи бои, подумала она. Неужели Иво был прав с самого начала?

– Господи боже, – со вздохом сказала она Хуртигу. – Неужели он сейчас убьет второго?

Хуртиг мрачно глянул на нее, но не ответил.

Жанетт быстро промотала запись, отчего выдерживать избиение стало легче.

Минуты через две удары прекратились, и Жанетт снова включила нормальный темп. К своему облегчению, она увидела, что лежащий на земле мальчик жив, его грудь дергалась от вдохов и выдохов. Второй мальчик поднялся и встал посреди грязного хлева. Потом двинулся на камеру и, перед тем как исчезнуть из кадра, коротко улыбнулся. Жанетт тут же отмотала назад и остановила запись еще раз, на улыбке мальчика.

– Видишь? – спросила она.

– Вижу, – тихо ответил Хуртиг. – Он как будто гордится.

Жанетт снова запустила запись, но больше ничего не случилось, кроме того, что ребенок на коленях Шарлотты Сильверберг завертелся, и в тот момент, когда она начала утихомиривать девочку, запись оборвалась.

Философия, подумала Жанетт. Как и фильм, снятый в Сигтуне. Что здесь про секс? Она не понимала. Действительно ли о сексуальности идет речь?

Кто может наслаждаться подобным?

– Выдержишь еще? – спросила она Хуртига.

– Честно говоря… не уверен. – Вид у него был усталый и сломленный.

Их прервал короткий стук в дверь, и в кабинет вошел Кевин с какими-то бумагами.

– Ну как? – спросил он. – Посмотрели кино про ферму?

– Да, – ответила Жанетт и замолчала. Ей пока нечего было сказать по поводу увиденного.

– Остальной материал с компьютера Эстлунд – в основном детская порнография в чистом виде, – сказал Кевин.

Жанетт тут же решила, что фильмы подождут. Это расследование для государственной уголовной полиции. Она, Жанетт, нашла, что искала. Доказательства того, что секта существует и что рассказ Ульрики Вендин – правда. А теперь намечается и возможность узнать, кто сидел в углу во время изнасилования.

– Ты не мог бы помочь мне сравнить этот профиль с человеком из гостиничного номера? – спросила она, отматывая запись до места, где стал заметен профиль неизвестного.

– Конечно. – Кевин быстро пощелкал клавишами, и на экране появились оба фрагмента. У Жанетт не осталось сомнений: на них один и тот же человек.

– Разобрался с номерами машин? – Жанетт слышала, как напряжен ее голос.

Кевин кивнул:

– Извлечено из базы данных по транспортным средствам того времени, когда снят фильм.

Жанетт просмотрела список людей, на чьи имена были зарегистрированы машины. Она, конечно, знала, что в него могут попасть невиновные, просто заночевавшие в этой гостинице в день, когда снимался фильм, – в счастливом неведении о том, что происходит по соседству.

Но, увидев фамилии автовладельцев, Жанетт поняла: перед ней – список насильников Ульрики Вендин. Ряд имен таких же виновных, как зрители из снятого в свинарнике фильма, который она только что посмотрела.

Каждая фамилия сопровождалась личным номером:

БЕНГТ БЕРГМАН.

КАРЛ ЛУНДСТРЁМ.

АНДЕРС ВИКСТРЁМ.

КАРСТЕН МЁЛЛЕР.

ВИГГО ДЮРЕР.

Жанетт открыла было рот, чтобы прочитать список Хуртигу, – и тут у нее во внутреннем кармане завибрировал мобильный телефон.

X2000

Вообще Иво Андрич не страдал от укачивания, но в скорых поездах его иногда мутило, особенно во время виражей с наклоном. Ехать хотелось в одиночестве, поэтому он заплатил за отдельное купе. Допив кофе, Иво бросил стаканчик в мусорный мешок возле сиденья и сконцентрировался на дыхании. Глубокий вдох через нос, долгий выдох через рот. Техника, которая работала в секционной, а если она работала там, то сработает где угодно.

Русенгорд, думал он. Через три часа я там. При мысли о брате он ощущал тревогу и словно ждал чего-то. Тревожно ему было, потому что он до сих пор не верил, что это правда, к тому же ему так и не удалось связаться с Гораном. А сказать, что он чего-то ждал, значило бы преуменьшить его переживания. Если бы его жене не пришлось остаться дома из-за гриппа, он сейчас разделил бы эти переживания с ней. Она стала как не в себе, услышав, что Горан, весьма вероятно, жив и живет в Мальмё. Ему и дня не хотелось ждать. Следовало убедиться наверняка, что все сходится. Так что он поехал один, но лучше было бы, если бы он смог разделить свои чувства с женой.

Нечто подобное Иво пережил, только когда сидел в роддоме, дожидаясь рождения своего первенца.

От радостных ожиданий ему не сиделось на месте, и он решил снова сосредоточиться на работе и закончить отчет об обнаруженном в квартире Ульрики Вендин, а также о тех странных гладких отпечатках пальцев. Коллеги иногда указывали ему, что его отчеты слишком длинны, перегружены подробностями, но только так он мог работать и знал, что благодаря этому у него более полное видение ситуации, что, в свою очередь, обеспечивало лучший результат.

Через двадцать минут он, по собственному мнению, достаточно внятно сформулировал свои мысли, чтобы должным образом изложить их Жанетт Чильберг. Иво открыл ноутбук и достал телефон. Жанетт ответила сразу. Голос у нее был немного ниже обычного, но Иво не нашел нужным спросить, не случилось ли чего-нибудь.

– Отсутствие папиллярного узора на отпечатках может быть обусловлено несколькими причинами, – начал он. – Например, ожогами или срезанной кожей. Отпечатки, находившиеся на серебристом скотче, которым был заклеен пластиковый мешок с нашим последним мальчиком, с большой степенью вероятности принадлежат человеку, который лечился от рака.

Иво сделал паузу – послушать, не скажет ли чего Жанетт.

– Рак? – удивилась она. – При чем тут рак?

– Химиотерапевтические препараты, клеточный яд, могут дать последствия в форме, например, анемии, выпадения волос и угнетения костного мозга, но определенные препараты могут еще давать воспаления на ступнях и ладонях, на пальцах ног и рук. Не буду утомлять тебя рассказом о причинах, но важно, что эти побочные эффекты могут привести к кровотечениям и облезанию кожи на пальцах. Думаю, именно это и произошло в данном случае.

– О’кей. – Теперь на том конце снова была энергичная Жанетт. – Значит, ты подозреваешь, что человек, засунувший мальчика в мешок, лечился от рака. Насколько ты в этом уверен?

– Я сравнил изображения побочных действий с отпечатками. И оценил бы вероятность в девяносто – девяносто пять процентов.

– Отлично, – сказала Жанетт. – Спасибо, Иво. Ты, как всегда, на высоте. А что с квартирой Ульрики Вендин?

А теперь – самое важное, подумал Иво Андрич.

– Я нашел те же отпечатки в квартире, на внутренней стороне дверцы холодильника. Человек, бросивший мешок в море, с огромной вероятностью побывал и дома у Вендин.

В трубке стало тихо.

– Алло? – позвал Иво, подождав, но Жанетт на том конце уже не было.

Государственное управление уголовной полиции

По коротким ответам Жанетт и ее бледному лицу Хуртиг понял: Андрич сообщил что-то чрезвычайно важное. Предчувствие подтвердилось, когда Жанетт захлопнула мобильный.

– Человек, бросивший мальчика в воду в Норра-Хаммарбюхамнен, был и дома у Ульрики Вендин. – Жанетт засовывала телефон во внутренний карман. – Отпечатки пальцев на скотче, которым замотан мешок, соответствуют отпечаткам, которые Иво нашел на дверце холодильника Ульрики. Человек, оставивший отпечатки, вероятно, лечился от рака.

– Дело двинулось, – признал Хуртиг, глядя на экран с пронумерованными папками, содержавшими детскую порнографию с компьютера Ханны Эстлунд. – Значит, объявляем Ульрику в розыск?

Жанетт кивнула. При виде ее бледного лица у него в горле встал комок. Он понимал, что Жанетт симпатизировала девушке.

Хуртиг отвернулся и посмотрел на список в руке у Жанетт. Прочитал через ее плечо имена и регистрационные номера.

– Вижу, кто был в гостинице, где изнасиловали Ульрику Вендин, – сказал он. – Бенгт Бергман, Карл Лундстрём и… – он потянулся вперед, чтобы лучше видеть, – Вигго Дюрер?

– Этот дьявол возникает, о чем ни заговори, и вечно он где-то сбоку. Вот и теперь – в обеих этих мерзких записях. Такое ощущение, что только мы и не можем его найти.

– Тогда другие имена. Мы кого-нибудь знаем? Андерс Викстрём, Карстен Мёллер?

– Помнишь, Карл Лундстрём упоминал некоего Андерса Викстрёма, у которого домик в Онге? На самых первых допросах Лунстрём нес, что один из фильмов, которые он хранил у себя в компьютере, снимали там.

Теперь Хуртиг вспомнил. В расследовании по делу Лундстрёма уже фигурировал человек по имени Андерс Викстрём. Но единственным Викстрёмом, которого они нашли в Онге, был впавший в маразм старик, и его тут же вычеркнули из списка.

– Этот след Миккельсен отрицал, – напомнил он.

– Да, верно. – Жанетт задумалась. – Но Андерс Викстрём существует, у нас есть его личный номер.

– А Карстен Мёллер?

– Понятия не имею. – Жанетт снова достала мобильный, нажала несколько кнопок и поднесла телефон к уху. – Олунд? Вам придется пошевелиться. Прямо сейчас устройте, чтобы Ульрику Вендин объявили в розыск, а потом я хочу, чтобы ты проверил одну вещь. Нет, две… – Хуртиг услышал, как она называет имена и личные номера. Андерс Викстрём и Карстен Мёллер.

С Олундом Жанетт высказывалась так же коротко, как до этого в разговоре с Андричем. Она лихорадочно делала какие-то пометки на бумажке с именами насильников и номерами их автомобилей. Пролетели несколько минут, Жанетт коротко отдавала приказы, и Хуртиг понял, что Олунд на том конце работает не покладая рук.

– Как у тебя с биографией Вигго Дюрера? Тут надо выложиться. Что-то он меня чертовски нервирует, – сказала наконец Жанетт. Когда она положила трубку, вид у нее был такой разочарованный, что Хуртиг предположил: Олунд нашел не так много информации о скользком адвокате.

Жанетт выглядит не только разочарованной, подумал он. Она выглядит совершенно вымотанной. Но он тут же напомнил себе, что беспокоиться не о чем – наилучший результат Жанетт выдает, когда работы по горло.

– Что сказал Олунд? – Хуртиг искоса глянул на бумажку со списком автомобильных номеров, на которой Жанетт написала: “хирург”.

– Что Карстен Мёллер – бывший детский врач, переехал в Камбоджу. Там след теряется. А Андерс Викстрём умер десять лет назад, и у него никогда не было дома в Онге.

– Но какой-то Андерс Викстрём все-таки существует? – настаивал Хуртиг. – Лундстрём был не в себе – может, спутал? Андерс Викстрём был в фильме, а домом в Онге владел кто-то другой? Такое тоже может быть…

Жанетт согласилась, и Хуртиг оглядел кабинет.

Ненавижу, подумал он. Ненавижу этих говнюков, которые вытворяют такое, что становятся нужны кабинеты вроде этого.

– Так, – сказала Жанетт. – Как прошел разговор с Аннет Лундстрём?

Хуртиг вспомнил запись с девочками из Сигтуны. Аннет Лундстрём как будто не слишком хорошо чувствовала себя в роли старшого перед салагами. Ее вырвало.

– Аннет сейчас в состоянии психоза, – сказал он. – Но она подтвердила большую часть того, что тебе сказала София Цеттерлунд, и мне кажется, в ее словах что-то есть, хотя она и нездорова. Она хочет уехать в Польсиркельн и перечислила имена людей, которые там должны быть… – Хуртиг сделал короткую паузу, вытащил блокнот. – Пео, Шарлотта и Мадлен Сильверберг, Карл и Линнея Лундстрём, Герт Берглинд, Регина и Юнатан Седер, Фредрика Грюневальд, а также Вигго Дюрер.

– Меня эти имена уже достали. – Жанетт посмотрела на него.

– Точно. Но тут есть интересный момент. Все эти люди погибли, за исключением Вигго Дюрера и Мадлен Сильверберг.

– Мадлен может быть мертва. Да и Дюрер тоже, но кое-что мне подсказывает, что вряд ли это так.

– Согласен. И скажу, как ты: что касается Дюрера, нам надо выложиться. Других следов нет. А что касается Мадлен, то я все больше склоняюсь к тому, что она тоже.

– Просто жертва, – перебила Жанетт, и Хуртиг кивнул. – Тогда с этой минуты полностью переносим фокус внимания на Дюрера.

Жанетт встала и принялась собирать диски. Все, чего ей сейчас хотелось, – это убраться отсюда.

Хуртиг последовал ее примеру, однако добавил, что Аннет Лундстрём подтвердила связь Дюрера с обществом по усыновлению детей.

– Дома, на ферме в Струэре и в Польсиркельне, у него жили дети из других стран.

– Проклятье, – вздохнула Жанетт. – Польсиркельн…

Сам Хуртиг думал именно так.

– Ферма в Струэре продана, – сказал он, – свиноводство для Дюрера оказалось нерентабельным. Это мы уже знаем благодаря Олунду. Касательно Польсиркельна – я прилично ориентируюсь в тамошней географии, и нашим коллегам из Норрботтена не понадобится много времени на опрос жителей поселка. Да это и не поселок даже. Так, несколько домов.

– Пусть Олунд им сообщит. – Жанетт снова взялась за телефон. – И пусть северяне пошевеливаются.

Хуртиг молча слушал, как Жанетт вводит в курс дела Олунда. Сообщив помощнику новую информацию, она позвонила Биллингу. Хуртиг восхитился тем, как мало слов ей понадобилось, чтобы доходчиво объяснить все. Хотелось бы ему быть таким же убедительным.

– Биллинг гарантирует ордер на обыск, – объявила Жанетт. – Поехали прямо туда. И нам понадобится спецназ.

Тюста-гатан

Прокурор Кеннет фон Квист устал. Он глаз не сомкнул после того, как вечером на него напали возле бара. От нового лекарства, диазепама деситина, толку было, как от ромашкового чая, а алкоголь больше не помогал. Официально прокурор был на больничном по причине язвы желудка, неофициально – из-за нарастающего смертельного страха.

Фон Квист лежал на диване, тщетно пытаясь поспать хоть несколько минут. Он посмотрел на часы. Сегодня вечеринка в полицейском управлении. День рождения у шефа. Наверняка подходящий случай завязать новые знакомства и передать новым знакомым то, что у него имеется. Но прокурор колебался.

Он бессильно сполз с дивана и принялся ходить взад-вперед по ванной, думая об обувной коробке, которую оставил ему тот человек.

Фон Квист знал, что в ней лежит, и больше не открывал ее. Выбросить коробку он не решился, а отнести в полицию, само собой, не мог.

Оставалось только забыть про нее, что он и сделал. Несколько раз.

Прискорбнейшим образом прокурор не понимал, что эти иррациональные попытки стали следствием паранойи, развившейся у него за время добровольной самоизоляции.

Сначала он забыл коробку в шкафчике под кухонной раковиной, потом – в дальнем углу чулана со швабрами в прихожей, еще потом – в ящике рабочего стола. В припадке ложной находчивости фон Квист решил оставить ее на полу в гардеробной, где ее было отлично видно из коридора вместе с остальными обувными коробками. Мысль прокурора состояла в том, что самый простой тайник является самым лучшим, но… Каждый раз, направляясь в туалет, он против воли поглядывал на коробку. А за последние сутки он пробегал по коридору довольно часто. Телесные функции вышли из-под контроля, живописные картины всяческих ужасов приводили к тому, что прокурору то и дело приходилось опорожнять пузырь, а через равные промежутки времени блевать.

Сейчас коробка лежала в гардеробе спальни, всего в двух метрах от кровати, и это тоже было плохое место.

Решив, что пора принимать меры, прокурор зашел в спальню и направился к гардеробу. Осторожно открыл дверь, набрал в грудь воздуху, нагнулся и в очередной раз взял коробку в руки. Гостевая, подумал он. На верхнюю полку шкафа, за рулоны обоев.

Так лучше всего. Там ее не будет видно, пока не встанешь на что-нибудь.

Войдя в гостевую комнату, он зажег свет и поставил коробку на письменный столик. Шагнул на старый вращающийся стул и выгреб обои из шкафа. Потом взял коробку и потянулся, чтобы задвинуть ее подальше на самую высокую полку. Когда он перенес тяжесть с одной ноги на другую, сработали законы физики, и вращающийся стул оправдал свое название.

И прокурор, и коробка полетели на пол. Содержимое коробки со стуком выкатилось на паркет и исчезло в темноте под гостевой кроватью.

Прокурор Кеннет фон Квист с трудом заставил себя сесть. Привалившись спиной к шкафу, он довольно долго сидел, размышляя, что же теперь делать.

Не сработало, подумал он. Ну и пусть лежит, где лежит.

А я пойду на вечеринку.

Хундудден

Машина с тонированными окнами остановилась сразу за ними. Спрыгнув с пассажирского сиденья, командир спецназа сильно стукнул по борту машины и двинулся к Жанетт. Девять полицейских в масках в полном молчании попрыгали на землю и разбились на группы по трое. Восемь были вооружены пистолетами-автоматами, десятый держал оружие побольше.

Командир был без маски. Подойдя, он представился и объявил, что группа готова начать штурм.

– Это необходимо? – спросила Жанетт, кивая на человека с большой винтовкой.

– Psg-90. Если во время операции потребуется снайперская стрельба, – официально пояснил командир.

– Будем надеяться, не потребуется, – пробормотал Хуртиг.

– Да. Ну, приступаем. – Жанетт обернулась и покосилась на Хуртига.

– Один вопрос. – Командир группы кашлянул. – Все вышло как-то быстровато, предварительной информации недостаточно. Какова наша примерная цель? Сопротивление какого рода может нас ожидать?

Прежде чем Жанетт успела что-либо сказать, Хуртиг сделал шаг вперед.

– Мы думаем, что объект номер один, молодая женщина, находится в доме, – начал он. – Объект зовут Ульрика Вендин, и мы подозреваем, что объект номер два, владелец дома, похитил объект один и удерживает его силой. Объекту номер два около восьмидесяти лет, он адвокат, и насчет возможного сопротивления – черт его знает.

Жанетт пнула Хуртига.

– Уймись уже, – прошипела она и повернулась к командиру. – Приношу извинения за своего коллегу. Иногда с ним трудновато. Но кое в чем он прав. Мы подозреваем, что владелец дома, адвокат Вигго Дюрер, удерживает Ульрику Вендин силой. Он может быть вооружен, но точно мы этого не знаем.

– Хорошо. – Мужчина натянуто улыбнулся. – Тогда начинаем. – И он полубегом двинулся к своим подчиненным.

– Давай заканчивай со своими выступлениями. – Жанетт встала возле машины, дожидаясь, когда тяжеловооруженные полицейские двинутся к дому.

Командир группы поднял правую руку, чтобы привлечь внимание бойцов, и стал отдавать приказы:

– Альфа берет фасад и большую дверь. Бета прикрывает заднюю сторону, а Чарли обеспечивает гараж со стороны дома. Вопросы есть?

Полицейские в масках ничего не ответили.

– Хорошо. Пошли! – заключил командир и опустил руку.

Жанетт слышала, как Хуртиг буркнул: “Яволь, майн фюрер!”, но у нее не было сил комментировать.

Потом все было очень быстро. При помощи большого болтореза первая тройка одолела калитку, по лужайке пробежала к крыльцу, где полицейские встали по обеим сторонам двери. Вторая группа повернула за левый угол дома и скрылась на заднем дворе, а третья двинулась к гаражу. Жанетт услышала звук бьющегося стекла, окрик “Это полиция!” и приказ всем, кто находится в доме, лечь на пол, а также обещание, что при любой попытке сопротивления последует стрельба на поражение. Жанетт подошла к калитке, ожидая, когда они смогут войти, и тут раздался гулкий вой. Она зажала уши ладонями. Через полминуты вой повторился.

– Нижний этаж проверен! – послышалось из дома.

– Прости. – Хуртиг встал рядом с Жанетт. – Я сглупил. Мне нравятся эти ребята, но иногда я думаю, что в них многовато мачизма.

– Я тебя понимаю. – Жанетт легонько погладила его по плечу. – Разница между ними и хулиганами – с волосок. Они как футбольные фанаты.

Хуртиг кивнул.

– Верхний этаж проверен!

– Гараж проверен!

Командир группы вышел из дома, жестом показал Жанетт: путь свободен.

– В доме пусто, но он был на сигнализации, – сказал он, когда Жанетт с Хуртигом подошли к крыльцу. – Классическая старая сигнализация, подключена не к охранной фирме, а черт знает к чему. Раньше было эффективно, а в наше время – вряд ли.

– То есть все под контролем?

– Девушки нет ни внизу, ни наверху. Подвал пустой, но сейчас мы проверяем, нет ли тайников.

Шестеро бойцов вышли из дома на крыльцо.

– Ничего, – сказал один из них. – Можете заходить.

Сначала ничего, потом ничего и опять ничего, подумала Жанетт. Она перешагнула порог, Хуртиг последовал за ней. Полицейские собрались на газоне.

В скромно обставленной прихожей и в гостиной пахло застоявшимся воздухом, тонкий слой пыли ковром лежал на мебели и безделушках. Вдоль одной стены – диван и тяжелые кресла темно-коричневой кожи перед столом, заваленным старыми книгами и стопками бумаг. В углу – пианино. На стенах картины и старые иллюстрации, большинство – на медицинскую тему. На одной полке – череп и чучело птицы. На взгляд Жанетт, комната походила на музей.

Она провела рукой по столу, прочертив темную полосу на белой пыли, и констатировала:

– Давненько тут не убирали.

– Может, даже давненько тут никто не жил, – добавил Хуртиг.

Жанетт подошла к одной из полок и взяла книгу. Учебник судебной медицины. Издан в 1994 году, Институт судебной медицины, Упсальский университет.

– Если это настоящее, то оно довольно ценное, – сказал Хуртиг. Обернувшись, Жанетт увидела, что он рассматривает старую русскую икону над огромным черным пианино. Он нажал несколько клавиш, и Жанетт услышала, что инструмент не настроен.

– Продолжаем, – сказала она, выходя через прихожую в кухню. Хуртиг со стуком закрыл крышку пианино и последовал за ней.

На кухне было почище, пахло моющим средством.

– Хлорка, – определил Хуртиг, принюхавшись. – Мама обычно с хлоркой моет кухню и туалет. Научилась у дядиной жены, польки. У старухи была бациллофобия, и она чистила ванну хлоркой каждый раз, как собиралась мыться. Тридцать лет скребла – и соскребла всю эмаль, так что ванна была, конечно, чистой, но полностью из черного железа. Жутко выглядела.

Жанетт выслушала его, одновременно отметив, что кухня тоже не представляет интереса. Она вернулась в прихожую и поднялась на второй этаж, слыша, как Хуртиг роется в кухонных шкафчиках.

В спальне было пусто – только платяной шкаф и большая кровать без одеяла и простыни. Один голый матрас в пятнах. Когда Жанетт открыла шкаф, Хуртиг позвал ее снизу, из кухни, но прежде чем спуститься к нему, Жанетт внимательно рассмотрела плечики с аккуратно развешанными платьями, блузами и костюмами. Странное чувство охватило ее, когда она увидела принадлежащую Вигго Дюреру коллекцию старомодного дамского белья. Корсеты и пояса для чулок, синтетические и вискозные. Белые панталоны из грубого льна.

Он или был женат, или трансвестит, подумала она, припоминая, что София говорила ей о неясной половой принадлежности. Что такая одежда слишком немодна, чтобы принадлежать дочери, может быть, и поспешный вывод, но Жанетт с трудом представляла себе, чтобы женщина ее возраста добровольно носила неудобное и непрактичное белье.

Жанетт закрыла дверь, вышла из спальни и спустилась по лестнице.

На кухне Хуртиг рылся в одном из кухонных ящиков. Рядом, на разделочном столе, он разложил несколько предметов.

– Ужасно странно держать такие вещи в ящике для ложек и вилок. – Он указал на выложенные в ряд предметы, и Жанетт увидела несколько клещей, небольшую пилу и несколько разнокалиберных пинцетов. – А это что? – И он поднял деревянную палочку с крючочком на конце.

– Странно, но не противозаконно, – сказала Жанетт. – Пойдем посмотрим подвал.

Внизу, в пахнущем плесенью подвале, не обнаружилось ничего, кроме коробки полусгнивших яблок, двух спиннингов и паллеты с восемью мешками газобетона. В остальном все четыре сырых подвальных помещения были пустыми, и Жанетт затруднялась понять, почему шестерым полицейским понадобилось почти десять минут, чтобы увидеть, что тут нет никаких тайников.

Одна разочарованная Жанетт с одним не менее разочарованным Хуртигом вышли на крыльцо к оперативной группе и ее командиру.

– Остался только гараж, и можно ехать домой. – И Жанетт вяло зашагала к строению возле дома.

Один из полицейских догнал ее и потянул маску-балаклаву вверх, освобождая рот.

– Когда мы выломали дверь, то заметили только, что стекло разбито.

Жанетт не могла решить, на чем сфокусировать взгляд – на рте, разговаривающем с ней, или на карих глазах, неотрывно глядящих на нее через прорези балаклавы.

– Вероятно, окошко разбили гаечным ключом, он валялся прямо под дверью, – продолжил полицейский, и Жанетт решила смотреть в глаза. – Мы положили ключ в пластиковый пакет, отправите его на анализ. Ключ может стать хорошей ниточкой, даже если тут просто побывали соседские ребята.

Жанетт взглянула на Хуртига, тот смущенно пожал плечами.

– Да, я забыл подобрать его, – прошептал он.

Жанетт понадеялась, что никто не будет искать ДНК на инструменте.

Один из полицейских открыл дверь в гараж, другие выстроились рядом. Оглядывая холодное помещение, Жанетт заметила, как Хуртиг с пристыженным видом подходит к полицейскому, который держит запечатанный пакет с гаечным ключом. Хуртиг что-то сказал, покрутился и шагнул на залитую бетоном крышку канализации. Заливка выглядела совсем свежей, и Жанетт предположила, что именно поэтому в подвале стоят мешки с бетоном. По собственному опыту домовладелицы она знала, что ремонт оказывается вдвое дороже в основном из-за того, что люди покупают слишком много строительных материалов. Она припомнила тюки со стекловатой, стоящие в ее собственном гараже с тех пор, как Оке изолировал чердак и устроил там ателье.

Жанетт заглянула в гараж, не озаботившись тем, чтобы зайти. Она и так знала: ничего, кроме пустого стеллажа, там нет. Ничего.

Все пошли назад, к машине. Жанетт была разочарована. Они не нашли ровным счетом ничего, никак не продвинулись вперед. Однако в то же время она испытывала облегчение: мертвую Ульрику Вендин они тоже не нашли.

Хуртиг сел за руль, завел мотор и по проселку повел машину назад в город.

Первые километры они не говорили друг другу ни слова, потом Жанетт нарушила молчание.

– А что ты сказал насчет гаечного ключа? – ехидно спросила она. – Что ты выбил стекло, потому что у тебя не оказалось простого ключа? Или признался, что не знаешь, как пользоваться отмычкой?

Хуртиг ухмыльнулся:

– Нет, мне не пришлось признаваться в своих скудных познаниях в искусстве взлома. Им самим пришлось вламываться в гараж при помощи кувалды. Ворота не открывались – на них здоровенный засов.

– А ну останови машину! – От крика Жанетт Хуртиг рефлекторно нажал на тормоз. Фургон с полицейскими, ехавший прямо за ними, сердито засигналил, но тоже остановился.

– Давай быстро назад!

Хуртиг вопросительно глянул на нее, однако вдавил педаль газа в пол так, что шины задымились. Жанетт опустила окно, высунула руку и махнула фургону, показывая, что спецназовцы тоже должны вернуться. Фургон круто развернулся и поехал за ними.

– Проклятье, проклятье! – бормотала Жанетт сквозь зубы.

Нигде

Бодрствовать было хуже всего. Во время бодрствования она присутствовала в настоящем и все помнила. А во время этих похожих на забытье внутренних путешествий она не чувствовала ни боли, ни страха и надеялась забрать свою новообретенную духовную силу на землю.

Каждое пробуждение оказывалось тяжелее предыдущего.

Она словно потеряла все на пути из космоса к земле. Ее новые способности, она знала, находятся там, наверху, но достичь их она больше не могла. Это было как пытаться вспомнить сон.

Она предприняла новую попытку – американские штаты. Поначалу она могла перечислить все, кроме четырех, потом вспомнила все, после чего скоро снова потеряла четыре-пять штатов.

Алабама, подумала она. Аляска, Арканзас и Британская Колумбия. Нет, это канадская провинция. А столица – Колумбус. Нет, опять ошиблась.

Она попыталась говорить вслух, но из заклеенного скотчем рта звуки не выходили. Голосовые связки вообще не действовали.

Коламбия, начала она. Уорнер, Коламбия и НЛС.

Ни звука, хотя внутри она кричала. Мозг начинал атрофироваться, следом за телом.

Уорнер – не штат и не канадская провинция. Она подумала об американской кинокомпании. “Коламбия Пикчерз”, “Уорнер Бразерз” и “Нью Лайн Синема”.

Она попыталась напрячь мышцы, но ничего не почувствовала. Тела не было, но все-таки она ощущала боль и, видимо, шевелилась – она слышала звук, с которым ее голова терлась о дерево. Сухое поскрипывание. Языком она тоже не могла пошевелить. Она заподозрила, что близится конец, что тело готово раствориться в нигде.

“Уорнер Бразерз”, НЛС, “Нью Лайн Синема”.

Перед внутренним взглядом пошли сцены из фильма “Семь”, с Брэдом Питтом и Морганом Фрименом, продукция “Нью Лайн Синема”.

Фильм был у нее на компьютере, и она видела его бессчетное число раз, так что усмотрела в этом факте новый шанс дать мозгу работу и принялась вспоминать семь смертных грехов в том порядке, в каком происходили убийства в фильме, начиная с чревоугодия, когда убийца заставляет толстяка объесться до смерти.

Потом алчность, когда из бизнесмена выпускают кровь.

Потом – праздность…

Дальше она не пошла, потому что вдруг поняла, что с ней сделают.

В фильме человека, наказанного за лень, привязали к кровати в темной комнате, и ей стало плохо, когда она вспомнила, как он выглядел.

Кости черепа почти порвали серо-бурую кожу, вены и кости выпирали наружу. Казненный грешник выглядел как трупы, которые находят в разных местах Дании, в торфяниках или где там еще.

Им тысячи лет, но лица почти нетронуты.

Она тоже сейчас так выглядит?

Думая о трупе лентяя из “Семи”, она снова услышала гул. С изумлением увидела перед собой большой, ритмично покачивающийся металлический блок вместо обычного лифта.

В фильме вокруг кровати с тем человеком были развешаны ароматизаторы, чтобы заглушить вонь от его тела. Полиция ворвалась с оружием наизготовку. Может, шаги полицейских она сейчас как раз и слышит. Брэда Питта и Моргана Фримена.

Тяжелые шаги, все громче и громче.

Она уставилась вверх, в черноту. Полоску света на потолке – Млечный Путь, звездную ленту – торопливо поглотила темнота. Потом она услышала скрежет, за которым последовал металлический грохот такой силы, что у нее заложило уши.

Полиция, подумала она. Полицейские ломают дверь, чтобы вытащить меня отсюда.

Когда Брэд Питт и Морган Фримен обнаружили того человека в кровати, он был еще жив, но бывший с ними судебный врач сказал, что тело стало настолько хрупким, что несчастный может умереть, если на него всего-навсего посветят фонариком.

Свет, падавший теперь туда, где лежала привязанная к кровати Ульрика Вендин, был таким сильным, что роговицы ее глаз полыхнули огнем.

Хундудден

Ворота гаража Вигго Дюрера не открывались – изнутри их держал крепкий железный засов. В гараже было абсолютно пусто, других дверей нет, есть только окошко, в которое и ребенок не пролезет.

Классическая детективная загадка. “Убийство на улице Морг” Эдгара По – самый известный пример.

Запертая изнутри комната.

Когда Хуртиг в машине сказал, что одолеть ворота оказалось затруднительно, Жанетт пришло в голову, что должен быть еще какой-то ход в гараж. И вот они с Хуртигом и командиром опергруппы стояли в гараже. Когда Жанетт начала объяснять ход своих мыслей, все трое обернулись и посмотрели на массивный деревянный стеллаж. За ним должна скрываться дверь.

Командир распорядился принести лом, и двое бойцов побежали к фургону, оставленному на дороге.

Жанетт осмотрела стеллаж поподробнее. Торцы толстые, добротные, сантиметров пять толщиной, с внутренней стороны около тридцати крупных надежных заклепок – сзади и даже на уровне потолка и пола, словно один большой металлический прямоугольник. Почти видно было, что стеллаж закреплен с той стороны – в металлических элементах торчали толстые болты. Зря мы повелись на то, что в гараже ничего нет, вздохнула Жанетт. А вдруг время уже упущено?

Оба спецназовца вернулись, каждый со своим ломом, и принялись отламывать металлические крепления. Вскоре по бетону пошли трещины, наметившие контур двери. Третий полицейский дернул один из болтов, вся конструкция рухнула, и дверь на несколько сантиметров приоткрылась. Еще несколько рывков – и дверь открылась сантиметров на десять.

Ульрика, подумала Жанетт, за несколько минут успевшая нарисовать в уме ужасную картину того, что находится за стеллажом. Тело Ульрики Вендин, замурованное в стену. Страшная картина исчезла, когда полицейский рванул дверь и она распахнулась настежь.

За дверью в стене оказалась тесная ниша, с полметра в глубину, и очень узкая лестница, круто уводящая налево в темноту. С потолка ниши свисал сломанный крючок в петле. Жанетт почувствовала, как растет напряжение в каждой мышце, в каждой жиле.

Спецназовцы снова взялись за работу.

Командир захватил двух своих самых опытных людей. Жанетт показалось, что прошло минут десять, прежде чем снизу, из-под пола, донеслось: “В подвале чисто!”

Жанетт с Хуртигом тут же заторопились вниз по тесной лестнице. Сухой спертый запах ударил в ноздри. Ничего, уговаривала себя Жанетт. Они там ничего не нашли.

Она вызвала в памяти образ Ульрики. Лицо, голос, движения. Если бы полицейские нашли ее внизу, живую или мертвую, они не сказали бы, что в подвале чисто.

Лестница спускалась в почти квадратную комнату, примерно пять на пять метров, в дальней стене – закрытая дверь. С потолка свисала лампочка, на полу стояли две большие клетки для собак, а все стены были увешаны картами, фотографиями, вырезками из газет и, слой за слоем, клейкими листочками всевозможных размеров.

– Что за… – простонал Хуртиг при виде клеток, и Жанетт поняла: он подумал о том же, что и она.

С потолка на веревочках свисали игрушки, Жанетт насчитала двадцать, в том числе деревянную собачку на колесиках и целый букет изорванных кукол “Братц”. Но главным впечатлением была бумага и снова бумага. Lhomme du petit papier, подумала Жанетт.

Вигго Дюрер – человек с записками. Откуда София могла это знать?

В комнате была полочка, на которой выстроились банки и бутылки, а также низкий открытый шкафчик, тоже заваленный толстыми кипами бумаги. На шкафчике стояли две игрушечные обезьянки – одна с тарелками, другая с барабаном.

Жанетт присмотрелась к стоящим на полке бутылкам. На некоторых были химические обозначения, на других – надписи кириллицей, но у Жанетт уже имелись предположения насчет их содержания. Бутылки были закрыты, но от них распространялся слабый едкий запах.

– Жидкости для бальзамирования, – пробормотала она и повернулась к Хуртигу, который побледнел еще больше.

Дверь в дальней стене открылась.

– Мы нашли другой ход и еще одно маленькое помещение, – сказал командир, и Жанетт показалось, что у него дрожит голос. – Кажется, там. – Он замолчал и снял свою балаклаву. – Там сушилка или вроде того… – Лицо его было белым как бумага.

Сушилка? – подумала Жанетт.

Их проводили в узкий коридор, едва в метр шириной и метров шесть-семь в длину. Весь забетонированный, он резко заканчивался пожарной лестницей, которая вела в отверстие на потолке. Луч света падал на блестящий металл лестницы.

Посреди левой стены была железная дверь.

– Сушилка? – Жанетт показала на дверь, и командир группы кивнул.

– Выход над пожарной лестницей ведет на задний двор, – сказал он, словно чтобы отвлечь Жанетт от закрытой двери. – Может быть, вы обратили внимание.

– Сточный люк в полу? – ворвался в разговор Хуртиг. – Я стоял на нем меньше получаса назад.

– Все верно, – подтвердил командир, – если бы мы сдвинули крышку люка, то увидели бы только решетку и темную дыру под ней.

Жанетт подошла к дальней стене коридора и посмотрела вверх. Примерно в метре над ней находилась решетка стока, а еще метром выше – сдвинутая в сторону крышка. В полумесяце отверстия виднелись силуэты двух полицейских на фоне вечернего неба. Жанетт показалось, что кто-то плачет.

Она повернулась к Хуртигу и командиру группы, которые стояли, опустив руки, перед дверью.

– Я ее открою, – объявила она. – Почему она закрыта, кстати?

Командир только покачал головой, глубоко вздохнул и медленно выговорил:

– О ком, мать его, вообще речь? Что за долбанутого мы ищем?

– Нам он известен как Вигго Дюрер, – ответил Хуртиг. – И нам примерно известно, как он выглядит, а в остальном мы понятия не имеем, что за человек…

– Это сделал не человек, – перебил командир группы. – Это вообще не человек.

Все трое молча смотрели друг на друга.

Стояли каждый сам по себе, пойманные бессилием. Слышно было только, как ветер обрушивается на крышу гаража и как полицейские ходят по саду.

Что-то напугало этих мужчин настолько, что они не решаются показать найденное, подумала Жанетт и вдруг заколебалась. Она вспомнила ад, разверзшийся перед ней сегодня в Государственном управлении.

Хуртиг легонько толкнул дверь.

– Там выключатель на стене, справа от двери, – сказал командир группы. – Освещение, к сожалению, люминесцентное.

Потом он отвернулся, и железная дверь медленно открылась.

С мыслью, что колебания и раздумья – лишь пустая трата времени, Жанетт включила свет и шагнула в помещение. В какую-то долю секунды ее мозг успел принять ряд инстинктивных решений, вследствие которых она постановила относиться к увиденному рационально.

Сначала зафиксировать увиденное, потом закрыть дверь, а остальное предоставить Иво Андричу.

Время для нее остановилось.

Она зафиксировала, что Ульрики Вендин в комнате нет, как нет здесь живых людей вообще. Зафиксировала и два больших вентилятора, по одному на торцовых стенах комнаты, и то, что через все помещение тянутся четыре тонких троса.

Зафиксировала, что висит на тросах и что стоит на полу посреди помещения.

Потом она закрыла дверь.

Хуртиг, отступивший на несколько шагов, стоял теперь, прислонясь к бетонной стене и сунув руки в карманы, и смотрел в пол. Жанетт заметила, как у него подрагивает челюсть, словно помощник что-то жует, и пожалела его. Командир снова обернулся, услышав, что дверь закрылась, выдохнул и тыльной стороной ладони провел рукой по лбу, но ничего не сказал.


Когда прибыли эксперты во главе с Иво Андричем, Жанетт с Хуртигом с печальным состраданием поглядели на молодые неиспорченные лица. Хотя на долю ассистентов выпал только холл музея Дюрера, с вырезками из газет, старыми игрушками и клейкими листочками, ребятам предстояло увидеть и нечто без названия, находящееся в сушильне.

Взяв пластиковые перчатки, Жанетт с Хуртигом предприняли первичный осмотр дикого количества самых разных бумаг и через некоторое время пришли к молчаливому согласию не обсуждать увиденное в той комнате. Иво Андрич в свое время все им объяснит. Этого достаточно.

София снова оказалась права, думала Жанетт. Ретроспективная выставка на тему кастрации, потерянной сексуальной принадлежности. Почему нет?

После сидения за компьютером в Салоне Жанетт ощущала тяжелую усталость и теперь заставляла себя искать хоть какие-то проблески. Одним из них была надежда, что Ульрика Вендин жива, – эта мысль придавала Жанетт сил.

Они сфотографировали увиденное и составили приблизительную опись. Более подробное исследование будут делать позже и не они, а вот не забыть первое впечатление им с Хуртигом очень поможет – когда еще есть взгляд на целое, увиденное относительно без помех.

Главной категорией при первой оценке им показались вырезки из газет и журналов, фотографии, всё, написанное от руки – от коротких записок до длинных писем, а также артефакты, главным образом игрушки. Еще одна категория – копии статей и вырезки из книг. Систематизирование осложнялось тем, что часто невозможно было понять, что тут личное, а что – документирование преступлений.

Бутылки и банки на полке в комнате, конечно, окажутся на столе у криминалистов, и Жанетт едва удостоила их взглядом. Она и так догадывалась об их содержимом. Формалин, формальдегид и подобные жидкости, а также препараты, предназначенные для бальзамирования.

Не трогали они с Хуртигом и собачьи клетки, и маленький сток в полу, хоть время от времени и поглядывали на них.

Работа двигалась быстро. Жанетт с Хуртигом старались дистанцироваться от того, что видят. Может быть, поэтому Хуртиг едва среагировал, когда нашел иллюстрированный список инструментов для бальзамирования и узнал предметы, найденные в кухонном ящике. Клещи, пилу, пинцет и деревянную палочку с крючком.

Они нашли несколько газетных статей, в которых шла речь о трех мальчиках – с Турильдсплан, из Данвикстулля и со Свартшёландет. Статей о четвертом мальчике, найденном несколько дней назад в Норра-Хаммарбюхамнен, кажется, не было, по крайней мере при беглом осмотре.

Поражало огромное количество вырезок из советских и украинских газет. Трудно было сказать, о чем эти статьи, – ни Жанетт, ни Хуртиг не читали кириллицу, а статьи были без иллюстраций. Около сотни статей и заметок покороче, даты – с начала шестидесятых до самых недавних, лета 2008 года. Статьи следовало отсканировать и отправить Ивану Ловинскому из украинского Интерпола.

Жанетт довольно скоро решила прервать каталогизацию, и Хуртиг с ней согласился. На сегодня с них достаточно, а общее представление они составят позже.

Но есть еще кое-что, подумала Жанетт.

Встав перед шкафчиком с обезьянками, она принялась изучать фотографию на стене. На фотографии было что-то знакомое. Жанетт напрягла память. На фотографии определенно был тот же человек, что и в фильмах из полицейского архива. С очень большой степенью вероятности на фотографии был Вигго Дюрер, сидящий на веранде перед домом. Место тоже казалось знакомым.

Жанетт сняла фотографию со стены. Сев на пол, она посмотрела на Хуртига взглядом, как ей показалось, воспаленным и мутным.

– Нет желания поехать назад, в управление? – спросила она.

– Если честно, нет.

– У меня тоже. Но и домой не тянет. Не хочу сидеть одна вечером, и, если совсем честно, я даже Софию не могу видеть. Единственный человек, рядом с которым я сейчас могу быть, это ты.

– Я? – Хуртиг почти смутился.

– Да-да. Ты.

– У меня тоже нет желания оставаться сегодня одному. – Он улыбнулся. – Сначала Государственное управление, потом это вот все…

Жанетт вдруг почувствовала себя по-новому близкой к Хуртигу. Они вместе провели день в аду.

– Переночуем на работе, – вырвалось у нее. – Что скажешь? Купим пива и просто расслабимся, а? Наплюем на все, даже говорить обо всем этом не будем. Забудем обо всем на один чертов вечер.

– Ладно. Почему бы и нет? – Хуртиг приглушенно рассмеялся.

– Отлично. Но прежде чем отпуск начнется, надо позвонить фон Квисту. Пусть, черт меня дери, берется за работу, больной или здоровый. Пора объявлять Дюрера уже в государственный розыск, к тому же мне нужно проверить вот эту картинку. – И она показала Хуртигу фотографию, которую только что сняла со стены.

Квартал Крунуберг

Звонок из преисподней настиг прокурора Кеннета фон Квиста, когда он стоял с бокалом шампанского в руке у дверей ресторана, беседуя с одной дамой из полицейского начальства о важности своевременной подрезки пеларгоний.

Прокурор ничего не знал о растениях, но за долгие годы научился вести диалог, сначала задавая вопросы, а потом используя полученную информацию и формулируя общепризнанные и не вызывающие противоречий утверждения. Кое-кто считал такую беседу банальщиной, но фон Квист ценил свои светские таланты.

Когда у прокурора зазвонил телефон, он извинился и отставил бокал в сторону. Прежде чем ответить, он решил, что, возобновляя прерванную беседу с начальницей, скажет так: февраль – подходящий для садовых работ месяц, но подрезкой надо заниматься с осторожностью.

Увидев на дисплее номер Жанетт Чильберг, он почувствовал, как в желудке завязывается узел. Прокурору не нравилось, когда ему звонит Жанетт Чильберг. Эти звонки означали проблему.

– Да, – ответил он, надеясь, что все кончится быстро.

– Надо объявить Вигго Дюрера в государственный розыск, – начала Жанетт, не представившись, отчего фон Квист сразу остервенился. Это же элементарные правила приличия – назвать себя, прежде чем излагать дело. К тому же прокурор понял, что его надежды быстро вернуться к прерванному разговору о садоводстве оказались тщетными.

– Мне нужен ордер на розыск в национальном масштабе, – продолжала она. – Высший приоритет. Аэропорты, паромы, границы…

– Стоп, стоп, hold your horses, – перебил прокурор, изображая дурачка. – С кем я разговариваю? Я не узнал номер.

Срань господня, подумал он. Вигго Дюрер.

Несколько секунд в трубке было тихо, фоном фон Квист слышал автомобильный мотор, работающий на бешеных оборотах. Три бокала шампанского, выпитые на пустой желудок, ударили прокурору в голову.

– Это я, Чильберг. Еду из хибары Дюрера на Юргордене, возвращаюсь в город.

Она сделала паузу, и прокурор увидел в этом возможность оттянуть разговор.

– Та-ак… – Он постарался растянуть слово, как мог. – На каких основаниях вы желаете прибегнуть к столь радикальным мерам, что мы должны применить главу двадцать четвертую Уголовного кодекса, седьмой параграф? Часть вторая? Не может ли быть так, что вы, глубокоуважаемая, снова поторопились?

Прокурор услышал, как Чильберг переводит дух, и его позабавила мысль, что она вот-вот взорвется. Продолжил он еще медленнее, одновременно наблюдая, как Деннис Биллинг вылезает из такси и направляется к входу в ресторан.

– Я имею в виду, что мы имеем дело друг с другом уже несколько лет и, будем откровенны, не один раз ваши утверждения оказывались безосновательными, отчего вы были вынуждены совершить свои хождения в Каноссу. – Прокурор уже готов был добавить “старушка”, но запнулся и, к своему изумлению, услышал, что Жанетт смеется.

– Ну вы и весельчак, Кеннет, – сказала она.

Прокурор испытал разочарование от того, что Чильберг не лопнула от злости, да еще и выдала одну из длиннейших тирад, начиненную, как он и ожидал, феминистской чепухой.

Шампанское придало ему куражу, и он подумал, что его освежила бы горячая перепалка на тему гендерного вопроса. Сам он в этот вопрос не верил и считал его ерундой. Фантастическая теория, родившаяся в головах перебравших красного вина шлюх. Но прежде чем он успел найти удачную реплику, Жанетт продолжила, не выказывая никаких признаков раздражения:

– Мы под гаражом Дюрера нашли такое, что ваш любимый убийца Томас Квик позеленел бы от зависти. Но в отличие от случая Квика тут у нас всего под завязку, если вы меня понимаете. Части тел, пыточные инструменты и приспособления для адовой тучи медицинских экспериментов. И, насколько я могу судить, Дюрер виновен не в одном и не в двух убийствах. Вы скорее насчитаете с десяток и округлите до верхнего значения. У меня сейчас нет сомнений: мы нашли того самого человека. Он задокументировал все. Без исключения.

– Повторите-ка? – У прокурора голова пошла кругом.

Прокурор Кеннет фон Квист глубоко дышал, искал подходящие вопросы, достойные юридические возражения, существенные противоречия в ее анализе ситуации или что там еще – лишь бы законным образом отложить объявление Дюрера в общегосударственный розыск.

Но в голове было пусто.

Словно кто-то возвел брандмауэр, заблокировавший речевые центры. Прокурор знал, что хочет сказать, но не мог пошевелить губами. Словно армия его мозговых клеток взбунтовалась и отказывается повиноваться приказам. Прокурор, с прижатым к уху телефоном, не мог сделать ничего, кроме как и дальше слушать эту окончательно зазнавшуюся Жанетт Чильберг. Вот ведь прыщ на заднице, думал он. И чем таким, мать его за ногу, занимался этот Дюрер?

Части тела?

Ассоциативный путь прокурора оказался столь же коротким, как и логический, и моментально привел его к высушенной человеческой руке. Но новое лекарство в сочетании с алкоголем облегчили вытеснение. Опьянение позволило фон Квисту не потерять самообладания, но прокурору начинало становиться по-настоящему плохо.

– Иво Андрич с криминалистами уже здесь. Я распорядилась оцепить ближайший район и отдала приказ о радиомолчании. Вся коммуникация будет осуществляться по личным телефонам, а не по открытой линии. Дальше – полный запрет на обсуждение обнаруженного с посторонними, в этот чувствительный момент мне не нужны газетчики. Непосредственных соседей тут нет, но те, кто живет поблизости, уже начали интересоваться необычно плотным движением. Тут уж ничего не поделаешь.

Жанетт сделала паузу. Фон Квист сжал кулак в кармане, надеясь, что она закончила, что сейчас будет тихо, спокойно и он сможет вернуться на вечеринку. Он же просто хочет повеселиться, выпить дармового вина и пожевать канапе вместе с сослуживцами и товарищами по работе.

Ну пожалуйста, пусть все кончится, молил он того бога, от которого ушел, хлопнув дверью, в пятнадцатилетнем возрасте после яростной ссоры с проводившим конфирмацию священником, после чего так и не вернулся. Но тот, к кому он обращал свои мольбы, был либо злопамятным, либо глухим, либо не существовал вовсе, потому что Жанетт Чильберг продолжила свой доклад. У прокурора уже подгибались ноги, так что он ухватился за первый попавшийся стул и сел.

– Так что я убеждена, что объявить Вигго Дюрера в государственный розыск абсолютно необходимо, – говорила Жанетт. – Мне нужно ваше согласие, но так как я слышу, что вы на вечеринке и, вероятно, вам трудно уйти, мы можем отложить упражнения с бумажками на потом. Или вы доверяете мне, или завтра утром объясняете моему шефу, почему так затянули с розыском Дюрера. Как говорится, it’s your choice.

Она наконец замолчала, и прокурор услышал звук резкого торможения, после чего послышались ругательства ее напарника, Йенса Хуртига.

– Так, значит, насчет Дюрера никаких сомнений? – Прокурор, который после минутного отдыха на стуле обрел спасительный дар речи, теперь из последних сил надеялся, что виновен кто-нибудь другой, но ответ комиссара последовал немедленно, и такой, что даже склонный к колебаниям человек вряд ли истолковал бы его неверно.

– Никаких, – сказала Жанетт, и прокурор Кеннет фон Квист увидел внутренним взором свое собственное хождение в Каноссу.

– Тогда я даю тебе добро на любые меры, которые ты сочтешь необходимыми. – Он замолчал, подыскивая слова, которые восстановили бы его чувство собственного достоинства и вытеснили бы опасения, что все летит в тартарары. – Но даже при всем твоем усердии ты же можешь подождать и не ставить пока Дюрера в список most wanted ФБР. – Это было лучшее, что пришло ему в голову, но этого недостаточно. Реплику наверняка воспримут не так, как надо.

Деннис Биллинг шел к нему с двумя бокалами игристого вина, и прокурор приготовился закончить кошмарный разговор.

Но он не знал, что сказать. Прокурор словно угодил в лисий капкан. Чем отчаяннее он пытался выбраться из него, тем больше увязал.

– Я подожду с ФБР до завтра, – сказала Жанетт Чильберг. – А потом Дюрер все равно попадет в их список, независимо от того, хотите вы этого или нет. – Фон Квист услышал на том конце театральный вздох. – А что касается хождения Генриха Четвертого в Каноссу, – продолжила Жанетт тем же сверхотчетливым медленным голосом, каким он сам говорил так недавно, – то, полагаю, позднейшие исследования рассматривали данный эпизод как мастерский шахматный ход Генриха. В конце концов, длинную соломинку вытянул он, а не погрязший в коррупции папа Георгий. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Ведь это вы историк, а я всего лишь глупая женщина.

Он услышал, как щелкнуло в трубке, когда Жанетт отключилась. Деннис Биллинг похлопал его по спине и вручил ему бокал, и тут в прокуроре вскипела долго сдерживаемая злость.

Это что еще – “погрязший в коррупции”?

В очередной раз глаза прокурора оказались прикрыты шорами самодовольства.

Прошлое

Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян.


За едой отец хранил молчание и был неподвижен – только рука с ложкой двигалась между ртом и тарелкой с супом, вверх-вниз. Она насчитала двадцать восемь вверх-вниз, потом отец опустил ложку в пустую тарелку, взял салфетку и вытер рот. Откинулся на спинку стула, сцепил руки на затылке и посмотрел на ее братьев.

– Вы двое, идите к себе и соберите, что у вас еще осталось.

Сердце у нее тяжело застучало. Она нехотя проглотила еще ложку супа и откусила хлеба. Ей так не хватало супа, сваренного мамой. У этого был вкус, как у земли.

Братья взяли тарелки, поднялись и сложили их в корыто у печи.

– Сначала вымойте посуду, – велел отец, и она расслышала в его голосе знакомое раздражение. – Это хороший фарфор, может быть, нам разрешат оставить его себе. А если мы бросим его здесь, то точно его лишимся. Столовое серебро положите в деревянный ящик у двери.

Краем глаза она видела, как отец ерзает на стуле. Может, он и на нее сердится? Его иногда раздражало, что она не доедает до конца.

Но не теперь. Когда братья загремели тарелками, отец перегнулся через стол и взъерошил ей волосы.

– Ты как будто встревожилась, – сказал он. – Бояться ведь нечего, правда?

Нет, подумала она. Я тревожусь не за себя, а за вас.

Она старалась не смотреть отцу в глаза. Знала, что отец-то смотрит на нее не отрываясь.

– Милая тохтер, – он погладил ее по щеке, – нас просто депортируют. Посадят в поезд и куда-нибудь увезут. Может, на восток. Или на север, в Польшу. Не так много мы можем сделать. Придется начинать с нуля, где бы мы ни оказались.

Она попыталась улыбнуться, но настоящая улыбка не вышла, потому что она засомневалась, правильно ли делает.

Она видела объявление на стене дома недалеко от пещерного монастыря, где заперлись дураки из православных. Жить всю жизнь на воде и хлебе в пещерках без окон, чтобы оказаться ближе к Богу. И правда ненормальные.

Из объявления, вывешенного немцами, выходило, что они хотят, чтобы все евреи Киева пришли на еврейское кладбище.

Почему немцы не потребовали, чтобы православные пришли на свое кладбище?

Всего три дня назад никто на улице не интересовался ее происхождением. Они ведь не жили в еврейском квартале и были не слишком религиозными. Но через день после того, как она отправила немцам письмо с их именами и адресом, все обо всем узнали, и иные соседи, которые раньше были их друзьями, теперь плевали ей вслед, когда она шла на рынок.

Ах ты шмегеге, подумала она, торопливо глянув на отца. Братья отправились в комнату, собирать остатки вещей.

Она знала, что она не его ребенок.

Раньше она думала, что она его родная дочь, до смерти матери никто с ней об этом не говорил, но теперь об этом знали все, кроме него. Даже братья знали и поэтому били ее, когда им надоедало драться друг с другом. И поэтому же они могли пользоваться ее телом, когда хотели.

Мамзер.

Годами она верила, что косые взгляды и шепотки – из-за чего-то другого, из-за того, что она некрасива и ходит в рваной одежде, но это потому, что люди знали: она – незаконная. Подтверждение она получила, когда в зеленной лавке соседская девочка, смеясь во весь рот, рассказала, что ее мать десять лет делила постель с тем франтоватым художником, что живет через три квартала. Братья несколько раз называли ее мамзер – а она не знала, что значит это слово. Но после встречи с той девочкой в зеленной лавке она поняла: она – некто, у кого нет семьи.

Суп остыл, и она не могла больше проглотить ни ложки.

– Оставь, – разрешил отец. – Но хлеб доешь, прежде чем мы уйдем отсюда. – Он протянул ей последний зачерствевший кусочек. – Мы же не знаем, когда в следующий раз сможем поесть.

Может, и никогда, подумала она и сунула хлеб в рот.

Она сбежала, когда отец ушел за тачкой, на которую предполагалось погрузить вещи. Кроме толстого свитера, штанов, чулок и башмаков, которые она вытащила из мешка брата и которые теперь зажала под мышкой, у нее не было ничего – только отцовская бритва.

Она бежала вниз по улицам, платье взлетало над коленями, и ей казалось, что все таращатся на нее.

Мамзер.

Хотя еще не рассвело, множество народу уже двигалось по улице. Грязно-серое небо покрыто тучами, но на горизонте виднелась красная полоса утренней зари, отчего ей стало неспокойно. Она избегала групп в униформе – немцев и украинцев. Кажется, они сотрудничают.

Куда ей идти? Об этом она не успела подумать. Все произошло так быстро.

Задыхаясь, она остановилась на углу возле маленького кафе. Огляделась. Она бежала долго и теперь не знала, куда попала. Таблички с названием улицы на перекрестке не было, но она быстро решила не думать, где она, а зайти в кафе, в туалет, и пустить в дело бритву. Открыв дверь, она увидела, что ее голые лодыжки забрызганы грязью.

Вскоре она уже стояла в туалете перед треснувшим зеркалом, надеясь, что ей никто не помешает – на двери не было замка. Для начала она обмыла ноги в сливном устройстве клозета, который представлял собой просто дыру в полу. Ни бумаги, ни полотенца здесь не было, раковины – тоже. Вода была почти коричневой.

Она разделась, но так как не хотела, чтобы ее застали голой, то сначала натянула братнины штаны, после чего сняла платье и сунула его в мусорное ведро вместе с трусами. Потом опустилась на колени, опустила голову к дыре и снова дернула веревку. Воняло так, что она задержала дыхание, чтобы ее не вырвало.

За веревку пришлось дернуть трижды, прежде чем волосы промокли, как надо. Потом она поднялась и встала перед треснувшим зеркалом. Ощутила холод от прикосновения бритвы к голове.

Она начала с дальних волос – длинных, темных – на затылке, потом перешла к вискам. Вдруг за дверью послышались мужские голоса, и она замерла с поднятой рукой.

Зажмурилась. Откроют – значит, откроют, она все равно не сможет сопротивляться.

Однако голоса скоро удалились, и через несколько минут волосы почти полностью были сбриты; она улыбнулась своему отражению.

Теперь она была кем-то, кто может принести пользу, кто может работать. Не мамзером.

Я стану сильной, подумала она. Сильнее, чем отец.

Хундудден

Когда Иво Андрич с горсткой коллег прибыл на Хундудден, мысли патологоанатома еще были заняты визитом в Мальмё.

Когда Иво оказался у дверей квартиры в Русенгорде, Горана не было дома, и пришлось стучаться к соседу, дабы убедиться, что речь идет о том самом человеке.

Соседа звали Ибрагим Ибрагимович. Он был босниец и, как и Горан, активист группы съемщиков, затеявших бунт против своего приватного мирка.

Едва Иво представился и объявил, что хотел бы видеть Горана, Ибрагим разрыдался и заключил его в объятия.

Горан жив, думал патологоанатом, здороваясь с Жанетт и Хуртигом в подвале под гаражом Вигго Дюрера. Жена заплакала навзрыд, когда он позвонил ей.

Ибрагимович сказал, что Горан уехал в Боснию и вернется не раньше следующих выходных. Он подтвердил, что у брата Иво есть только домашний телефон, и с ним, к сожалению, никак не связаться там, где он сейчас.

Еще неделю я могу подождать, подумал Иво. Не много после стольких лет горя.

– Это здесь. – Жанетт открыла железную дверь, махнула рукой и тут же ушла, чтобы продолжить работу во внешней комнате.

Патологоанатом заглянул в открытую дверь, испытывая сильнейшее отвращение. Он сразу понял, что работы будет на всю ночь.

Его многолетняя печаль была ничто по сравнению с концентрированным отчаянием, царившим здесь. Помещение было инсталляцией, продуманной инсценировкой горя, смерти и извращений.

Лишь через три часа стал виден конец работы.

Коллеги один за другим уходили на перерыв, и Андрич их понимал. Наконец в помещении остались только он и один криминалист. Молодой мужчина, который, несмотря на отразившееся у него на лице еще при входе омерзение, почти механически продолжал работать не жалуясь. Иво спрашивал себя, не держится ли его молодой коллега только потому, что на него давит мнение, будто новички должны выкладываться по полной.

– Вы очень старательны, – сказал патологоанатом, выключая диктофон, который до сих пор держал у рта. – Вам не обязательно оставаться здесь дальше. Мы почти управились, я могу закончить один.

Молодой человек косо глянул на него.

– Да нет, я осилю. – Он улыбнулся бледной водянистой улыбкой.

Иво озадаченно посмотрел на него и снова включил диктофон. Все должно быть задокументировано.

Перед ним тянулись четыре троса, краем глаза он заметил на полу какой-то странный предмет. Стараясь не смотреть на него, Иво начал с того, что свисало с прицепленных к тросам крючков.

– Коротко перечисляю обнаруженное: гениталии сорока четырех мальчиков, органы сохранены благодаря технике, объединяющей таксидермию и бальзамирование. Материал набивки – обычная глина. – Он медленно пошел вдоль тросов, не отрывая взгляд от потолка. – Разновидности глины варьируются, однако в большинстве случаев это, вероятно, белильная глина, которой в Швеции нет, – вяло добавил он и кашлянул.

Обернувшись, он бросил взгляд на то, что стояло на полу.

Ему не хотелось называть это скульптурой, но он понимал: все-таки именно это определение более или менее близко к правде.

Человек-насекомое. Больной сон.

Андрич снова двинулся вдоль тросов.

– Сорок четыре фотографии, по одной на каждого мальчика. Снимки сделаны после бальзамирования, даты нанесены от руки, период – с октября 1963-го до ноября 2007 года. – Он пожалел, что нет ни имен, ни мест, пошел дальше и остановился там, где кончались тросы, то есть у стены, где помещался вентилятор. – В конце каждого из четырех тросов висит полностью высушенная рука, все отрублены над запястьем. Общее число – восемь. Судя по размеру рук, в этом случае речь также идет о детях…

А теперь – самое страшное, подумал он. Выйдя в центр, он бросил взгляд на молодого эксперта, который, стоя спиной к нему, сортировал фотографии.

– Посреди помещения. – Иво запнулся и закрыл глаза, ища формулировку. То, что он видел, едва ли можно было описать словами. – Посреди помещения, – начал он снова, – находится конструкция, состоящая из сшитых вместе частей тел. – Он обошел вокруг чудовищной скульптуры. – Техника – сочетание таксидермии и классического бальзамирования. – Он остановился, неотрывно глядя на голову, или, точнее, головы.

Насекомое из преисподней, подумал он.

Хотелось отвернуться, но оставались еще детали.

– Части тел соединены грубой нитью, предположительно типа лески, но толще. Соответствующие части, руки, а также ноги, принадлежат предположительно детям и соединены, как у… – Он резко замолчал, потому что обычно воздерживался от личных оценок объектов исследования. Но в этот раз не смог удержаться. – Как у насекомого, – закончил он. – Как у паука или сороконожки.

Он выдохнул и выключил диктофон, одновременно поворачиваясь к молодому человеку.

– Вы рассортировали фотографии, которые я отметил?

Короткий кивок в ответ. Иво закрыл глаза, молча подводя итоги.

Братья Сумбаевы, подумал он. А также Юрий Крылов и тот пока еще не идентифицированный труп, мальчик из Данвикстулля. Он узнал всех четверых на фотографиях. Он обследовал их высушенные тела так тщательно, что у него не осталось никаких сомнений: это они. Осознание этого принесло ему определенное облегчение.

– И отпечатки пальцев, – добавил он, открыв глаза. – Могу я еще раз посмотреть фотографии?

Сотня цифровых снимков тех же самых, съеденных раком кончиков пальцев, какие он ранее обнаружил на холодильнике Ульрики Вендин.

Здесь отпечатки были везде, и Иво Андрич понял, что дело близится к завершению.

Квартал Крунуберг

Вернувшись в управление, Жанетт и Хуртиг избегали обсуждать жуткие находки, сделанные в подвале у Дюрера, но объединились в молчаливом понимании того, что расследования весны и лета, вероятно, подходят к концу.

Осталось только найти Ульрику, подумала Жанетт.

– Где это может быть, по-твоему? – задумчиво спросил Хуртиг, рассматривая фотографию, которую они нашли в подвале гаража.

– Где угодно.

От полицейских Норботтена они только что узнали, что старый дом Лундстрёмов в Польсиркельне развалился; та же участь постигла домик Дюрера в Вуоллериме.

– Похоже на Норрланд, – продолжил Хуртиг, – но я видел подобные дома и в Смоланде. Ну обычная же лесная сторожка, каких в Швеции тысячи. – Он отложил фотографию и подвинул стол, провезя его ножкой по полу.

– Дай-ка, – попросила Жанетт, и Хуртиг протянул ей фотографию.

Вигго Дюрер сидел на веранде деревянного дома и смотрел прямо в камеру. Он улыбался.

Справа – окошко с задернутыми занавесками, на дальнем плане – опушка леса. Жанетт подумала, что снимок похож на любой другой отпускной снимок. Но в нем было что-то знакомое.

Она затянулась, выдохнула дым в щель открытой фрамуги и нервно пощелкала ногтем по сигарете, хотя пепла еще не было.

– По-моему, я это видела на какой-то из пленок Лундстрёма, – продолжила она, вспоминая фильмы, которые ей пришлось посмотреть в вызывающей клаустрофобию комнатушке в Государственном управлении.

Их прервали: открылась дверь, и вошел Шварц с Олундом на прицепе. Оба были насквозь мокрыми, и с “ежика” Шварца капала вода, образовавшая лужицу на полу.

– Черт, ну и дождь, – сказал Олунд, бросая мокрый плащ на свободный стул и присаживаясь на корточки.

Шварц остался стоять у стены, оглядывая кабинет.

– Ну, с чем пришли? – спросила Жанетт.

Олунд сообщил, что в наследство, оставшееся после Ханны Эстлунд, входит дарственная, из которой следует, что Ханна получила дом в поселке Онге, к югу от Арьеплуга в Лапландии.

– Но это еще не все, – продолжил Олунд. – Ханна Эстлунд, согласно дарственной, в свою очередь, оставила дом фонду Sihtunum i Diaspora для использования по усмотрению фонда – так, кажется, там написано.

– Почему мы этого не видели, когда просматривали данные о ресурсах фонда? – спросил Хуртиг.

– Вероятно, потому, что право собственности на дом еще не было оформлено. По информации из геодезического бюро, дом все еще записан на Ханну Эстлунд, но на самом деле, вероятно, используется фондом и его членами. Эстлунд каждый год пунктуально платила налог за дом, а потом Sihtunum i Diaspora возвращал ей эти деньги.

– А кто подарил дом Ханне? – Жанетт сделала стойку, чувствуя, что разгадка близко.

– А… его звали Андерс Викстрём, но он умер сколько-то лет назад, – сказал Шварц.

Жанетт обошла стол и присела на подоконник.

– Тот самый Викстрём, который принимал участие в изнасиловании Ульрики. – И она зажгла сигарету.

“Что не так со всеми этими мужиками?” – думала она, понимая, что никогда не получит ответа на свой вопрос.

– Какое отношение Андерс Викстрём имеет к Карлу Лундстрёму? – спросил Шварц.

Хуртиг объяснил какое:

– Лундстрём рассказывал, что они сняли одну из своих пленок в доме Викстрёма в Онге, и мы исходили из того, что это Онге возле Сундсвалля, потому что Викстрём жил там. Но существует еще один Онге. В Лапландии.

И тут Жанетт поняла, что показалось ей знакомым на снимке. Шторы, подумала она и схватила фотографию, найденную у Дюрера.

– Видите? – спросила она, возбужденно тыча пальцем в фотографию. – Видите окно позади Дюрера?

– Красные шторы в белый цветочек, – сообщил Олунд.

Жанетт схватила телефон и набрала номер прокурора.

– Я звоню фон Квисту, заказываю транспорт в Лапландию. Пиво, про которое мы говорили, выпьем, пока ждем, потому что в Онге мы должны быть сегодня ночью. Дай бог, чтобы мы не опоздали.

Она думала об Ульрике, изо всех сил надеясь, что та еще жива.

Аэропорт Арланда

До вылета оставалось больше двух часов. Мадлен прошла электронную регистрацию и направлялась к пункту досмотра. Она путешествовала налегке, и таможеннику надо было проверить только дамскую сумочку и кобальтово-синий плащ. Стаканчик со льдом ей пришлось оставить, когда она проходила контроль.

Замороженная вода может содержать взрывчатые вещества, думала она, вытряхивая последние кусочки. Доля правды здесь есть. Изотопы в замороженной воде сохраняют свои свойства Проходя через металлодетектор, она закрыла глаза. По какой-то причине магнитное поле действовало на нее, и шрам под волосами начинал ныть. Иногда у нее даже разыгрывалась головная боль.

Она взяла с конвейера сумочку и плащ и вышла в зал ожидания. В толпе ей бывало тревожно. Слишком много лиц, слишком много судеб, о которых невозможно не думать, и люди пребывают в таком трагичном неведении о своей уязвимости. Мадлен торопливо прошла прямо к паспортному контролю.

Когда она стояла в очереди, разболелась голова – магнитное поле сделало свое дело. Мадлен нашла в сумочке таблетку, проглотила и положила пальцы на шрам под волосами.

Чиновник изучил ее документы, французский паспорт на имя Дюшан и билет в один конец в Киев. Он едва глянул на нее, после чего вернул документы. Мадлен посмотрела на часы, проверила табло. Кажется, самолет вылетал по расписанию, до отлета еще полтора часа. Мадлен села отдельно от всех, в дальнем углу зала.

После Киева и встречи в Бабьем Яре она сможет оставить все позади. Договор с Вигго будет выполнен до конца.

Она устала, бесконечно устала, и особенно раздражал гул всех этих голосов. Болтовня ни о чем и ор, смешиваясь, усугубляли ее головную боль.

Мадлен попыталась слушать гул, не вслушиваясь в слова и фразы. Ничего не вышло – отдельные голоса то и дело притягивали внимание.

Она достала из сумочки телефон, сунула в уши наушники и включила радио. Шла какая-то культурная передача. Мадлен услышала мягкий мужской голос с норрландским акцентом.

“Эдмунд – младший брат в семействе Певенси. Этот вечно ноющий, завистливый мальчик, по моему мнению, является интереснейшим персонажем. Его злость, как мне видится, устроена по библейскому образцу. Он – Иуда Искариот и Варравва среди образов этой детской книги. Кроме того, он мститель-ненавистник и предает брата и сестер”.

Мадлен знала, что ненависть – это месть труса, и все же то, что она сделала, было необходимо. Ее месть была бы невозможной без глубоко укоренившейся ненависти, которую она направила на людей, причинивших ей боль. Но скоро все кончится.

Обсуждение продолжил женский голос, более резкий: “Другой пример – Джек из “Повелителя мух”. Он, как и Эдмунд, завистлив, склонен к манипуляциям, ненависти, и им руководит желание отомстить. Но с этими качествами мальчик не родился – они развились у него позже, утащив его на сторону зла. В “Повелителе мух” злоба представлена Зверем, который, как считают дети, свирепствует на острове, где они очутились. Зверь также символизирует страх, поселившийся в сердцах детей”.

В жертву Зверю приносили отрубленную свиную голову, подумала Мадлен.

Да она же читала эту книгу. Свиная голова привлекала мух, и тот, кто подвешивал ее в качестве жертвы злу, становился повелителем мух. Или что-то в этом роде.

Обсуждение было слишком претенциозным: участники пришли к выводу, что зло притягивает к себе людей мстительных, склонных к ненависти.

Мадлен сменила частоту и нашла просто шум. Тихий, успокоительный шум – теперь она могла слушать собственные мысли.

Я хожу по песку Венёбуктен, собираю камни, думала она.

Шум моря и ветра – только мои. Мне десять лет, на мне красная куртка, красные штаны и белые резиновые сапоги.

Шум в наушниках – это море. Мадлен путешествовала в мыслях. Аландское море, несколько дней назад.

Та, которая называла себя моей матерью, не вынесла позора. Я показала ей ее фотографии, где она стоит рядом и ничего не делает.

Фотографии, на которых ребенок кричит от боли, фотографии, на которых ребенок не понимает, что происходит, фотографии, где я – десятилетняя, голая на подстилке на песке.

Она не выдержала и забрала свой стыд с собой на дно.

Шум чуть изменился, и Мадлен вспомнила слабый гул автомобильной трассы где-то на заднем плане. Запах шампуня, свежевыстиранной простыни. Она закрыла глаза, позволив воспоминаниям прийти. Комната белая, она, Мадлен, маленькая, ей всего несколько дней от роду, кто-то держит ее в объятиях. Женщины в белых отутюженных формах, у некоторых рты закрыты медицинскими масками. Ей тепло, она сыта и всем довольна. Она чувствует себя в безопасности и ей никуда не хочется – только лежать, прижавшись ухом к чьей-то груди, которая поднимается и опускается в такт ее собственному дыханию.

Один пульс на два сердца.

Рука гладит ее по животику, ей щекотно. Открыв глаза, она видит над собой рот со сломанным резцом.

Мартин

Под мостками побулькивала вода, и он старался держаться поближе к Виктории. Он не понимал, как она может быть такой теплой, хотя на ней только трусы.

– Ты мой маленький, – тихо сказала она. – О чем думаешь?

Мимо медленно проплывали лодки, и Виктория махала рулевым. Ему нравились моторные лодки, ему бы тоже хотелось такую, но он еще слишком маленький. Может быть, у него будет лодка через несколько лет, когда он вырастет большой, как Виктория. Он думал, думал об этой лодке и вскоре вспомнил, что обещал ему двоюродный брат.

– Хорошо бы поехать в Сконе. У моего двоюродного брата в Хельсингборге есть гоночные машинки, и он даст мне одну. “Понтиак файерберд”.

Виктория не ответила, но ему показалось, что она как-то странно дышит. Прерывисто и быстро.

– В следующее лето мы поедем за границу на самолете. И новая няня тоже поедет.

Лодки, машины и самолет занимали мысли Мартина – он знал, что получит все это, когда подрастет. У него будет дом с садом, и несколько гаражей, и, может, собственные пилоты, шоферы и капитаны. Потому что вряд ли он сумеет управлять всем этим сам. Он не умеет даже завязывать собственные шнурки, и другие дети иногда говорят, что он – отсталый. Хотя на самом деле у него просто задержка в развитии. Так мама всегда говорит.

Из кустов, росших на склоне позади них, вдруг послышался странный шум. Писк, как будто там мышка, а потом как будто что-то режут ножницами, вот как от маминых портновских ножниц, которыми ему не разрешают резать бумагу. Виктория обернулась, и он вздрогнул от холода, когда она поднялась и ее тело перестало греть его.

Она надела кофту и указала на кусты:

– Видишь, Мартин…

Снова раздался шорох. В кустах прыгала на одной лапке птица, и вид у нее был очень неважный. Взъерошенная, а второй лапки нет вовсе.

– Она не может взлететь, – сказала Виктория, осторожно подходя к птице. – Крылья сломаны.

Ему показалось, что у птицы злой вид. Птица смотрела на него, склонив голову, а когда так смотрит человек, это значит – он злой.

– Чего это она? – спросил он, но Виктория не ответила – она сидела на корточках перед птицей. Крылья трепыхались, несколько черных перьев вывалилось на землю.

Он начинал сердиться на птицу. Почему у нее такие злые глаза?

– Убери ее, пожалуйста. – Он хотел спрятаться под купальной простыней, но это не помогло. Птица же все равно была там, в кустах. – Убери ее, Виктория.

– Сейчас. – Он услышал ее вздох, а потом увидел из-за края простыни, как она протягивает руки к птице, медленно, а та сидит смирно, словно хочет, чтобы ее поймали.

Наконец Виктория взяла птицу в ладони. Он не мог понять, как ей удается быть такой смелой.

– Убери ее, убери подальше. – Теперь он чувствовал себя немного увереннее.

Виктория рассмеялась:

– Ты чего, боишься ее? Это же просто птица!

Мартину не нравилось, когда она его не понимает.

Он сказал ей, что не хочет купаться, и она стала кислая, потому что думала – он хочет купаться. На чертовом колесе ему тоже не хотелось кататься, и она опять скуксилась. А теперь дразнит его.

– Сунь ее куда-нибудь, – громко сказал он. – Брось ее в мусорку, пусть умрет!

Виктория погладила птицу по головке, та коротко пискнула под ее пальцами, но Викторию это, кажется, не смутило. Мартин надеялся, что птица клюнет Викторию и та поймет, что птица – опасная.

– Ладно, – сказала Виктория. – Побудь здесь и не свались в воду.

– Не свалюсь, – пообещал Мартин. – Приходи назад скорее.

Он лег на живот, подполз к краю мостков и снова стал смотреть на лодки. Сначала мимо прогребла какая-то старушка, потом проплыли две моторки. Мартин помахал рулевым, но они его не видели.

Тут он услышал голоса, шорох велосипедных шин по гравию и поднялся.

Их было трое на тропинке – один на велосипеде, двое пешком. Мартин узнал всех троих – они учились в той же школе, что и он, и не нравились ему. Они были гораздо больше и сильнее его и знали об этом. Заметив Мартина, они спустились к мосткам.

Теперь Мартин испугался по-настоящему. Лучше бы уж птица осталась здесь. Он надеялся, что Виктория скоро вернется.

– Крошка Мартин! – Самый крупный из мальчишек ухмыльнулся. – Что ты делаешь здесь, совсем один? Вот водяной утащит!

Мартин не знал, что сказать, он просто стоял и смотрел на них.

– Ты что, оглох? – Это был один из тех двух. Они были очень похожи друг на друга, Мартин думал, что они близнецы. Во всяком случае, они ходили в пятый класс, а самый старший – в шестой.

– Я… – Он не хотел показаться трусом и решил сказать, что сделал кое-что, чего на самом деле не делал. – Я купался.

– Ты купался? – Снова старший. Он склонил голову набок и наморщил лоб. – А мы не верим. Не верим, правда? – Он обернулся к тем двоим, они подхватили его смех. – Искупнись-ка еще раз, а мы посмотрим. Давай, прыгай в воду. – Он сошел на мостки и принялся раскачивать их. Заскрипело дерево.

– Перестань… – Мартин попятился.

– Может, тебе помочь? – спросил старший.

– Может, – донеслось стороны одного из тех двоих.

– Точно! – отозвался третий.

Ну Виктория же, подумал он. Возвращайся. Почему так долго? Зачем она ушла так далеко?

Иногда, когда Мартин сильно пугался, все его тело коченело. Решало замереть и стоять неподвижно, как каменная статуя, словно это поможет ему не пережить самого ужасного.

Они подняли одеревеневшего, сжавшегося Мартина, раскачали, как гамак, привязанный между двух деревьев.

Раскачиваясь, Мартин смотрел вверх, на небо, и в миг, когда мальчишки разжали руки, ему сверкнула звезда.

Нигде

Пустая комната, свет голой лампочки режет глаза.

Она поняла, что ее накачали какими-то наркотиками и что она больше не лежит связанная в ящике под двумя металлическими шестами. Ее “гроб” стоял, прислоненный к дальней стене, им оказалась переделанная в ящик кровать с мазонитовой пластиной в основании. Ульрика лежала голая на холодном сером бетонном полу со все еще связанными за спиной руками и заклеенным скотчем ртом. Даже щиколотки были связаны. Вместо парового котла на стене теперь помещался большой вентилятор с толстыми трубками, время от времени он тихо жужжал. В остальном в комнате был только серый бетон, только дверь из блестящего металла. Дверь открыта. Перед тем как потерять сознание, Ульрика еще успела услышать, как снаружи что-то гремит.

Очнулась она с ощущением, что кто-то смотрит на нее.

Она лежала на полу в позе эмбриона, а в метре от нее стоял мужчина с тяжелым строительным перфоратором в руках. С ее места на полу мужчина выглядел неестественно огромным.

Грубые черные ботинки, потертые джинсы и голый, блестящий от пота торс с толстым животом, нависавшим над поясом штанов.

Ульрика не отрываясь смотрела на перфоратор. Он был гигантским, а сверло – очень толстым.

У нее не было сил взглянуть в пустые глаза мужчины, поэтому она продолжала смотреть на перфоратор, провод от которого тянулся к лежащему у двери “пилоту”. Мускулы на толстом животе мужчины напряглись, и перфоратор заработал. Звук становился все громче, отчего Ульрике представились разлетающиеся стружки и щепки. Обломки строительного раствора и белой штукатурки.

Тут мужчина ослабил нажим, и перфоратор затих. Ульрика зажмурилась, услышала, как его тяжелые шаги удаляются из комнаты, и не открывала глаза до тех пор, пока он не вернулся. Что-то проскрежетало.

Мужчина поставил на пол деревянный табурет и шагнул на него. Возле табуретки он поставил почти допитую бутылку водки, и Ульрика рассмотрела – “Столичная”, русская водка, она сама такую пила несколько раз. Если выберусь отсюда живой, в рот больше не возьму, пообещала она себе.

Перфоратор загремел снова, и воздух наполнился сухой бетонной пылью. Чудовищный звук парализовал Ульрику. Невозможно было ни о чем думать.

Ульрика понятия не имела, чем занимается человек с перфоратором. Ей хотелось заорать, но мешал скотч на губах, поэтому вместо крика вышел тихий стон, в животе надулся воздушный пузырь, и она испугалась, что ее вырвет.

Вскоре и волосы, и лицо у нее покрылись бетонной пылью, пыль щекотала в носу, и когда звук перфоратора затих, Ульрике невыносимо захотелось чихнуть.

Когда чихнуть получилось, в комнате прозвучало эхо, и Ульрика дернулась всем телом. После недолгой тишины Ульрика услышала, как мужчина слезает с табуретки и как скрипят его ботинки, когда он присаживается на корточки перед ней.

Ульрика молча смотрела, как он кладет в сторону перфоратор, тянется за водкой и основательно глотает из бутылки. С близкого расстояния Ульрика рассмотрела, что глаза у него налиты красным, и поняла, что мертвенное выражение на его лице происходит от опьянения.

Его жирный голый торс был грязным, под слоем бетонной пыли на плечах и руках просматривались татуировки. Змея обвилась вокруг правой руки, на другой руке – женская голова в венце из колючей проволоки.

– Это конец, девочка, – по-русски произнес он и погладил Ульрику по щеке.

Она зажмурилась, чувствуя, как грубые пальцы гладят ее по лицу, а потом рывком снимают скотч со рта. Было ужасно больно, но крик не вырвался из горла: как только дыхательные пути освободились, Ульрика тут же начала, задыхаясь, хватать воздух. Она с хриплым всхлипом проглотила крик и яростно закашлялась от сухого воздуха. Ощутила, как по губам стекает горячая кровь, поняла, что, отрывая скотч, ей глубоко поранили губы.

– Девочка… – тихо пробормотал мужчина, и, кашляя, она ощущала, как он гладит ее по волосам. Почти заботливо. Ульрика вообще-то не понимала по-русски, но именно это слово знала. Девочка – значит маленькая, это она выучила. Смотрела “Заводной апельсин”, и ей захотелось узнать, как насильники называли тех молодых женщин из фильма.

“Заводной апельсин”. “Коламбия Пикчерз”? Нет, “Уорнер Бразерз”.

– You drink, – сказал мужчина, и она услышала, как звонко проскрежетала по полу бутылка.

Он собирается ее изнасиловать? И зачем еще ему перфоратор, кроме как для дыры в потолке?

Ульрика медленно помотала головой, но пальцы мужчины крепко охватили ее подбородок, заставляя открыть рот. Пальцы мужчины пахли машинным маслом.

Бутылка ткнулась в зубы. От спиртного рану на губах засаднило. Подняв глаза, Ульрика увидела, что мужчина вделал крюк в потолок. А в той же руке, что и бутылку, он держал что-то похожее на тонкую нейлоновую веревку.

Петля, подумала она. Он собирается меня повесить.

– Drink, devochka… Drink. – Голос мягкий, почти дружелюбный.

Ульрика сжала губы, зажмурилась.

Да к черту. Сам пей свое дерьмо.

Его хватка ослабла, и он наконец убрал руку от ее лица.

Она прищурилась и сквозь ресницы рассмотрела, что он сделал еще несколько глотков из бутылки, после чего мотнул головой. Снова погладил ее по волосам, осторожно приподнял ей голову и набросил веревку на шею. Потом коротко хохотнул и легонько шлепнул по щеке.

– Hey, me Rodja. – Он ухмыльнулся и ткнул пальцем себе в грудь. – And you?

Она не ответила. Ей хотелось биться, бросаться взад и вперед, но тело неспособно было выполнять приказы. В горле вдруг захрипело.

– Rodja… Go fuck yourself, – выговорила она – первые слова с тех пор, как ее заперли.

Она – крепко связанный узел, который он может лупить и пинать, сколько ему вздумается, ее руки связаны за спиной, а ноги стянуты серебристым скотчем так сильно, что ногти задевают друг о друга. Но он не ударил, не пнул ее – просто сидел и молча ухмылялся, потом вылил в себя остатки водки и отставил бутылку в сторону.

– No, – сказал он. – I fuck you.

Он принялся затягивать петлю у нее на горле. Потянул так сильно, что из-за веревки гортань опустилась. Ульрика снова застонала, рвотные спазмы вернулись.

Он поднялся, обхватил ее тело и перекатил на бок. Она услышала, как он вынимает что-то из кармана. Когда он схватил ее запястья и давление ослабло, она поняла, что это нож и что он освободил ей руки.

– I fuck you dead. Eto konets, devochka.

Он поднял ее за веревку, которая еще туже сдавила дыхательные пути. У Ульрики сверкнуло в глазах, когда он прислонил ее спиной к бетонной стене.

Она не могла смотреть на это. Сейчас она умрет – но ей этого не хотелось.

Ей хотелось жить.

Если она выберется отсюда, то никогда, никогда не вернется к той жизни, которой жила прежде. Она воплотит свои мечты. Не станет прятаться или бояться неудач, она покажет всем, что ее не стоит списывать со счетов.

Но сейчас она умрет. Ее тело уже почти умерло, а его – действует как помпа.

Ульрика ощутила, как ее руки бессильно упали на пол. Веревка врезалась в горло, и тело рефлекторно приказало рту открыться.

Его пальцы были там, внутри. Ульрика подумала обо всем, чего, как ей раньше казалось, она не знает.

Береговая линия Европы и пятьдесят американских штатов. Теперь она могла назвать их все, названия пришли к ней одновременно, и те четыре, которые она забывала, были Род-Айленд, Коннектикут, Мэриленд и Нью-Джерси, а забывала она их из-за того, что они маленькие. Незначительные на ее карте мира.

Зависнуть в воздухе. Если бы я только могла зависнуть в воздухе, думала она. Как мелкий зверек.

Что-то большое и теплое оказалось у нее во рту, она ощутила гигантский магнит под полом и снова почувствовала его силу.

В помещении внизу работала помпа, стены гудели. Как ее голова. Вперед-назад, сначала медленно, потом быстрее. Голова ударилась о стену, и Ульрика снова исчезла в космосе. Сила электромагнитного поля подняла ее руки, и тело зависло в воздухе.

Квартал Крунуберг

В распоряжении шведской полиции находятся шесть вертолетов EC135, произведенных немецкой корпорацией “Мессершмитт”, известным поставщиком немецкого люфтваффе во время обеих мировых войн.

Жанетт с Хуртигом стояли на крыше полицейского управления, ожидая, когда их заберут. Жанетт потребовала у прокурора вертолет, который должен доставить их в северный Норрланд как можно быстрее, и поддержку спецназа. Прокурор согласился.

Жанетт подошла к краю крыши и обвела взглядом ночной Стокгольм. Внизу была путаница людей, домов – и у всех своя цель, неизвестная Жанетт. Все вокруг имело скрытый, но недоступный пониманию смысл, и Жанетт печалило осознание того, что она чего-то не смогла. Надо было начинать искать Ульрику раньше. Она допустила непростительную ошибку.

Хуртиг подошел и встал рядом. Вместе они молча смотрели на город.

– Мир – хорошее место, и за него стоит драться, – вдруг торжественно выдохнул Хуртиг.

– В смысле? – Жанетт взглянула на напарника.

– Хемингуэй, – пояснил Хуртиг, – “По ком звонит колокол”. Мне всегда нравилась эта фраза. Действует на меня как мантра в минуты сомнений.

– Прекрасно, – улыбнулась она в ответ.

– После того, что я сегодня видел, я согласен только со второй частью. – Хуртиг отвернулся и отошел.

Скоро прибудет оперативная группа, подумала Жанетт. Должна прибыть скоро, иначе будет слишком поздно.

Жанетт посмотрела на Хуртига, гадая про себя, о чем он думает. Наверное, о том же, что и она. О подземной комнате ужасов Вигго Дюрера.

Насколько же болен этот человек? И что сделало его таким?


Ну и громадина, поняла Жанетт, глядя на приближающийся вертолет. Он выглядел как небольшой пассажирский самолет, с двумя пропеллерами; такой вертолет может сесть где угодно, Жанетт и раньше так думала. Все инстинктивно пригнулись, когда вертолет сел на крышу, хотя до него было больше пятнадцати метров. Под рев лопастей полицейские побежали к вертолету. У двери их встретили первый пилот и командир спецназа.

– Залезайте, – прокричал командир, – поднимемся – будут инструкции по безопасности.

На длинных лавках вдоль бортов вертолета сидели одиннадцать человек. Полное боевое снаряжение и почти торжественное настроение, если закрыть глаза на энергичные вопросы Хуртига:

– Семьдесят пять миль по прямой? Сколько это займет? Три часа?

– Не совсем, – ответил командир. – По прямой не выйдет, из-за погоды и направления ветра. Рассчитывайте на четыре часа. Прибудем где-нибудь около половины пятого, так что сейчас самое лучшее – попробовать поспать.

Киев

Он и раньше много раз путешествовал под фальшивым именем. Но сейчас все по-другому.

Имя в его дорожных документах было женским. Его настоящее имя.

Гила Беркович.

Проблем не возникло ни на шведской, ни на латвийской таможне. Украинские чиновники с обычным своим полусонным видом изучали шведский паспорт. Подлинный или фальшивый – без разницы. Единственное, на что они смотрели, – это евросоюзовские звездочки.

Прежде чем выйти к ожидавшему ее автомобилю, она купила сигареты у торговки с морщинистыми руками, на которых темно-синие вены рельефом проступали под кожей.

В груди тяжело стукнуло – болезненное тянущее чувство, рвущееся наружу. Снова приближается кашель. Сухой режущий кашель с привкусом пыли.

– Конец, – пробормотала она.

Близится конец. Метастазы распространились, ничего уже не поделать.

Рослый мужчина на водительском сиденье сразу завел мотор и вывел машину с парковки. Для шофера и агента по найму квартиры Гила Беркович была просто богатая шведская дама украинского происхождения, интересовавшаяся иконописью. Она платила семьдесят евро в сутки за пятикомнатную квартиру на Михайловской, возле Майдана, в эту сумму входила аренда джипа с четырехколесным приводом – машины, которую никогда не останавливала местная милиция. Даже если ехать по улице с односторонним движением навстречу потоку прямо у них на глазах.

Она знала, как устроена здешняя жизнь. Можно всё. Лишь бы у тебя были деньги.

Люди сделают что угодно, лишь бы прокормиться, и положение сейчас было особенно благоприятным – в стране разразился жестокий экономический кризис. Такой, что кризис в Западной Европе по сравнению с ним – просто рябь на поверхности. Здесь каждый день заработная плата уменьшалась на тридцать процентов.

Когда автомобиль покинул район аэропорта, она задумалась о том, что год за годом видела в городах этой страны. Хаос экономической предприимчивости не переставал изумлять ее. Лет десять назад она подтвердила свою гипотезу: человек в нищете будет делать, что скажут, и не станет задавать вопросов, лишь бы компенсация была достаточно высока.

Объектом эксперимента тогда стала молодая одинокая женщина, которая уже трудилась на двух работах, но едва сводила концы с концами. Она связалась с этой женщиной и предложила ей чуть меньше двух евро в час за то, что та каждое утро будет стоять на указанном перекрестке и регистрировать, сколько детей прошли мимо нее без сопровождения взрослых.

Первую неделю она ездила туда проверять, действительно ли женщина находится на “рабочем месте” в оговоренное время – и та всегда оказывалась там. Потом она сделала несколько выборочных проверок – и каждый раз женщина со своим черным блокнотом оказывалась на перекрестке, независимо от того, шел ли проливной дождь или бушевала метель.

Подтвердив свою гипотезу о том, что безнадежность можно купить на выгодных условиях, она приложила ее к людям, чье сознание было чернее, а отчаяние – еще глубже. Теория и тут сработала без осечек.

Она задумчиво смотрела в окно. Контактное лицо в Киеве не было исключением. Лицо звалось Николай Тимощук. Коля. Отчаявшийся человек, который знал: деньги – единственный язык, на котором невозможно солгать.

Пока они ехали по трассе, ведущей в город, она вынула телефон и набрала номер Коли. Доверие между ними покоилось на взаимной уверенности в том, что предлагаемое денежное вознаграждение абсолютно равноценно рискам. Или, как она сама предпочитала формулировать: вознаграждение должно быть настолько высоко, чтобы риски рассматривались как нечто второстепенное.

В ходе длившегося всего десять секунд разговора Коля уяснил, какие приготовления он должен сделать к завтрашнему дню. Вопросов у него не возникло.

Когда автомобиль остановился возле дома, она отпустила шофера. Пара мятых купюр сменили владельца, и пассажирка с водителем пожали друг другу руки.

Она отперла дверь квартиры, и на нее наконец нахлынула волна усталости. Предчувствуя приступ головокружения, она положила руку на сердце, а потом в него воткнулась боль.

Лицо свело судорогой, в глазах зарябило. Обхватив себя за грудь, она почувствовала, как ломаются накладные ногти. Опершись о дверной косяк, она досчитала до тридцати. Головокружение и тяжесть в груди постепенно сошли на нет.

Через несколько минут приступ миновал. Она прошла в гостиную и поставила сумку на диван. Воздух был затхлый, словно внутри человека, и, распаковывая вещи, она зажгла крепкую папиросу – из тех, что купила в аэропорту у женщины с узловатыми руками. Выкурить душный запах того, кто жил тут до нее.

Через пять минут она стояла у открытого окна гостиной и смотрела на узкую, в выбоинах Михайловскую, извивающуюся тремя этажами ниже.

Она отвела штору и посмотрела вверх, поверх крыш. Безоблачное ночное небо было высоким и холодным. Осень здесь короткая, и зима уже ощущалась в воздухе.

Так, значит, это конец, подумала она. Возвращение туда, где все когда-то началось.

Она едва помнила названия здешних мест, но помнила Турильдсплан, Данвикстулль и Свартшёландет. Она все еще ощущала вкус последнего мальчика. Скользкий вкус рапсового масла.

А до этого – дети, которых так и не нашли. Поросшие лесом острова Мёйя, Ингарё, парк Тюреста, пролив Норртельевик.

Были и девочки. В лесах на Фэрингсё, на дне озера Мальмшён, в камышах Дювиксудда. Всего более пятидесяти детей.

Большинство – украинцы, но были и белорусы, и молдаване.

Она научилась быть мужчиной. Мертвый датский солдат и мужские половые гормоны помогли ей в этом превращении, которое началось, когда она оставила своих отца и братьев.

Она все-таки стала сильнее своего отца.

Она глубоко погрузилась в свои мысли и не сразу услышала, что звонит оставленный на журнальном столике мобильный телефон. Но она знала, о чем будет разговор, и не торопилась ни ответить, ни докурить сигарету.

Человек на том конце сказал именно то, чего она от него ожидала. Одно-единственное слово.

– Конец… – выговорил по-русски низкий, хриплый голос. Потом разговор прервался. Теперь Гила Беркович знала: Родя закончил свою работу с девицей Вендин.

Жалко только, что пришлось прервать эксперимент с женским телом.

Она снова открыла окно, впустила в комнату прохладу, и мысли ее перешли к завтрашнему дню.

Конец, подумала она и сухо закашлялась. Близится и мой конец.

Окончание всего.

Коля проследит за тем, чтобы следующей ночью ни единой живой души не было возле памятника в Бабьем Яре между часом и тремя.

Там будут только двое. Она сама и Мадлен Сильверберг.

Почти семьдесят лет она выполняла обещание, данное самой себе, и двадцать лет ей понадобилось, чтобы воспитать помощницу. Завтра договор с Мадлен будет исполнен до конца, и на дне оврага она наконец обретет покой вместе с теми, кого она когда-то послала на смерть.

Нигде

Стена загудела, нейлоновая веревка сдавила гортань, во рту оказалось что-то большое. Оно давило на нёбный язычок.

Ульрика ничего не слышала и не чувствовала. Благодаря мощному магниту она могла парить, отделившись от тела, она не слышала больше, как всхрапывает, точно боров, мужчина по имени Родя, и не чувствовала, как он, поступательно двигаясь, упирается в ее напряженную глотку. Она парила в воздухе и даже не заметила, что ее рука, шаря по бетонному полу, вдруг схватила что-то теплое.

Она наблюдала за происходящим с места, где зависла – почти под потолком, – и видела, как рука другой ее обхватила рукоятку перфоратора, еще не остывшего после того, как гигант просверлил дыру в потолке.

Рев перфоратора стал глуше, когда дрель въелась в живот большого мужчины, и тогда Ульрика поняла, что сила той, другой девушки определенно приходит снизу, но не из машинного отсека в подвале под ними, а из самой земли.

И та же сила, сила магнитного поля земного шара, дала ей возможность свободно парить и опуститься вниз, к телу на полу, когда она захотела объединиться с ним.

Для этого понадобился всего один миг. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то снова была на земле и наконец-то могла двигаться. Двигать головой, руками, торсом. Но не ногами – ноги как будто срослись, словно у морской девы ундины, руки которой полны теплых морских водорослей.

Еще несколько секунд ушло на осознание, что ноги связаны серебристым скотчем, что она сидит на бетонном полу в каком-то подвале, что она не ундина с морской звездой и руками, погребенными в ворохе водорослей.

В одной руке Ульрика держала большую тяжелую дрель, которая как будто запуталась в какой-то длинной красной скользкой веревке, а другая рука оказалась зажатой под чем-то тяжелым.

Вокруг пахло сладким и душным. Запах напоминал о сыворотке из козьего молока – так пахло на занятиях по биологии, когда учителя заставляли препарировать коровий глаз маленькими скальпелями.

Ульрика вывернула голову. Рядом, привалившись к той же стене, сидел, уставившись на нее и широко улыбаясь, какой-то мужчина. Его могучее тело и придавило ее руку. В животе у мужчины была дыра, и запах шел оттуда.

– Это конец, девочка, – по-русски пробормотал он, продолжая улыбаться. Выражение лица больше не было пустым – Ульрике показалось, что он выглядит почти счастливым.

Сама она ощущала покой, какого не переживала еще никогда. Покой столь великий, что не было больше места ни ненависти, ни прощению.

Мужчина закашлялся; теперь его глаза тоже улыбались.

– You are strong, devochka, – прошептал он, и изо рта у него вытекла струйка крови.

Ульрика понятия не имела, о чем он говорит. Попыталась сглотнуть, но стало ужасно больно. Она испугалась, что гортань повреждена.

Услышала, как что-то тикает, поняла, что это тикают наручные часы большого мужчины.

Золотые часы у него на левой руке были все в крови, но это было старое доброе качество, наверное, такие часы никогда не остановятся. Столетия пройдут, оставив после себя мумифицированный труп с настоящими золотыми часами на руке.

Она зачарованно смотрела, как он, изо всех сил напрягшись, роется в кармане перепачканных джинсов. Дыра на животе пульсировала.

Нож, подумала она. Он ищет нож.

Часы мешали, они несколько раз зацепились за ткань штанов. Наконец мужчина с огромным усилием вынул из кармана искомое, но это был не нож.

Это был мобильный телефон. Такой маленький, что почти исчез в огромной руке Роди, пока тот окровавленным большим пальцем нажимал на одну из кнопок.

Пискнуло. Еще пискнуло, и мужчина поднес телефон к уху.

Для Ульрики прошла целая вечность. Наконец она услышала сигналы, и кто-то ответил на том конце. Мужчина счастливым взглядом смотрел на Ульрику.

Пока его глаза наливались кровью, он произнес одно-единственное слово.

– Конец, – громко и отчетливо сказал он по-русски, потом телефон выскользнул из его руки, а глаза погасли.

Ульрика не знала, сколько времени просидела с дрелью в руках, и едва заметила, как отложила ее, сняла скотч и поднялась на ноги.

Надо выбраться отсюда, но сначала надо найти, что надеть. На неверных ногах Ульрика добрела до соседней комнаты, где нашла тонкий белый защитный комбинезон.

Ночью шел снег и было холодно, комбинезон оказался слишком тонким, но у Ульрики не было выбора.

Когда она брела вниз по склону, к опушке, снег доходил ей почти до колен.

Лапландия

Последними из вертолета выбрались Жанетт с Хуртигом. Когда мотор затих, единственным звуком остался шум ветра в тощих елях, покрытых десятисантиметровым слоем свежевыпавшего снега. Было холодно. Под ботинками скрипел снег. Свет исходил только от налобных фонарей полицейских.

– Разделимся на тройки и подойдем к дому с четырех сторон. – Руководитель группы отметил на карте, как надлежит следовать полицейским, а потом указал на Жанетт и Хуртига. – Вы идете со мной. Наш путь – самый короткий, напрямую. Торопиться не будем, чтобы остальные успели незаметно окружить дом. О’кей?

Жанетт кивнула, прочие полицейские в знак согласия оттопырили большой палец.

Лес был жиденький, но время от времени Жанетт все же натыкалась на ветку и снег сыпался за шиворот. От тепла он начинал таять, и Жанетт вздрагивала от холода, когда ручек растаявшего снега стекал по спине. Хуртиг шагал перед ней широким решительным шагом, и Жанетт видела: здесь он у себя дома.

Наверное, все его детство и юность в Квиккйокке прошли в таких вот лесах, среди снегов.

Руководитель замедлил шаг, поднял руку и тихо произнес:

– Подходим.

За стволами деревьев Жанетт увидела деревянный дом и тут же узнала его – дом с той фотографии. Одно окно тускло светилось, Жанетт увидела веранду, с которой Вигго Дюрер улыбался фотографу, однако сейчас дом не подавал признаков жизни.

– Тот самый дом, зуб даю, – констатировал Хуртиг.

В тот же миг в лесу что-то громко треснуло, и спецназовцы бросились вперед с оружием на изготовку.

Приближаясь следом за Хуртигом к дому и глядя в землю, Жанетт увидела уходящие в противоположном направлении шаги.

Из дома в лес тянулись следы босых ног.

Вита Берген

Прихожую заполняли черные мусорные мешки. Виктория проследит, чтобы все они исчезли.

Все должно быть убрано отсюда, все до последнего клочка бумаги.

Ответы на ее вопросы – не здесь, они внутри ее, и процесс выздоровления продвинулся настолько, что она чувствовала: еще немного – и у нее будет доступ ко всем воспоминаниям. Рисунки и вырезки из газет помогли ей сделать первые шаги, но они больше не нужны. Она знает, по какому пути идти.

Комната Гао опустела, велотренажер стоит в гостиной, матрасы она отнесла в кладовку. Осталось только ободрать звукоизоляцию.

Она завязала последний мешок и выставила его в прихожую. От мешков надо было избавляться самостоятельно, но она пока не знала как. Всего в прихожей скопилось двенадцать мешков по сто двадцать пять литров каждый. Чтобы избавиться от них одним разом, придется нанимать прицеп или фургон.

Проще всего, конечно, было бы отправить мешки в центр по переработке мусора, но это решение ощущалось как неправильное. Ей нужно ритуальное прощание, вроде костра из книг.

Она вернулась к стеллажу в гостиной и закрыла вход в комнату Гао.

Поднимая крючок и вдевая его в петлю, она задержалась, снова откинула крючок, повисший вдоль стенки стеллажа, и повторила движение. Еще раз, потом еще и еще.

В этом движении крылось воспоминание.

Стеллаж Вигго Дюрера в подвале усадьбы в Струэре и комната, скрывавшаяся за стеллажом. Она покрылась гусиной кожей. К этому воспоминанию ей не хотелось возвращаться.

Лапландия

Мир был белым и холодным. Она бежала по рыхлому снегу, и ей казалось, что она будет бежать так вечно.

В последние сутки Ульрика почти не спала, но сейчас она была вполне бодра. Тело как будто заставляло себя держаться, хотя внутренних ресурсов уже почти не осталось.

Погода тоже помогала – холод гнал Ульрику вперед. Острые снежинки кололи лицо.

Несколько раз она возвращалась к своим старым следам и понимала, что бегает по кругу. Она почти не чувствовала ног, идти было трудно. Остановившись, чтобы согреться, она прислушалась – не гонятся ли за ней. Но все было тихо.

Мир был таким белым, что даже ночная темнота не могла скрыть ясность, бившую ей в лицо ватным холодом, когда она пробиралась через жидкий лес. Ульрика поняла, что лет ей никогда не станет больше, чем теперь.

Часом больше, часом меньше – зависит от того, за сколько времени она замерзнет насмерть. Она проклинала себя за то, что не поискала в доме одежду потеплее.

При минусовой температуре она, босая, была одета в тонкий защитный комбинезон.

Один час, который в нормальных условиях ощущался как незначительный момент времени, сейчас стал самым драгоценным на свете, поэтому она все бежала с открытым лицом навстречу судьбе. Ледяной воздух разрывал горло; она пробиралась все дальше, словно где-то впереди было спасение; ветки хлестали ее по лицу, и от этого казалось, что она находится на пути куда-то. В некое место, которое далеко выходит за рамки “дальше”, “дольше” и “потом”.

Ульрика Вендин сделала глубокий вдох и побежала так, словно где-то в мире камней, снега и холода таилась надежда.

Она бежала и думала, думала и бежала. Вспоминала обо всем, что было, не сожалея о своем выборе и позволяя себя мечтать о вещах, которые пока не случились. О том, что она сделала, и о том, что сделает.

От безжалостного холода дыхание стало прерывистым.

Только бы попасть в тепло, подумала она – и увидела впереди деревянный домик. Сначала она решила, что домик ей померещился, но при ближайшем рассмотрении это действительно оказался красный летний домик. Белые углы, каменное крыльцо, садовая мебель, прислоненная к стене.

Садовая мебель, чтобы пить кофе под вечерним солнышком, подумала она. Хорошо бывает выйти из дому, когда оводы уже уснули, а комары еще не проснулись. Малиновый сок, черничный пирог и булочки с корицей, их можно макать в сок. Жизнь может выглядеть и так.

Ключ, подумала она, шагнула на крыльцо, и несуществующее тепло холодного камня подарило ей обещание скорого тепла от печи с потрескивающими поленьями.

Должен быть ключ. Всем известно, что хозяева где-то прячут ключи от летних домиков. Ульрика подняла глаза. Над дверью – подкова.

Не на притолоке, это слишком обычно.

Возле крыльца – спиннинг, с таким хорошо ранним утром отправиться за парой окуньков в компании соседского младшего сына, твоего ровесника. Но попадается в основном плотва.

Она обернулась. Типичный северный двор, во дворе натянуты веревки – удобно, если ты выкупался и надо просушить полотенце. И так приятно пахнут свежевыстиранные, сохнущие на солнце простыни.

Оглядевшись, Ульрика заметила у ступенек небольшой цветочный горшок. Здесь он смотрелся посторонним предметом – наверняка у него другое предназначение.

Она подняла горшок. Под ним, что вполне естественно, лежал ржавый ключик. Жизнь, подумала она, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. Схватив ключ, Ульрика отперла дверь и шагнула в кухоньку – там, казалось, было холоднее, чем на улице, на потертом линолеуме нарос тонкий слой инея. Перед железной печью она увидела большую поленницу из отличных сухих березовых дров и поняла, что спасена.

Сначала огонь, потом согреться, потом поискать еду, думала она, шаря в поисках спичек – они должны быть где-то здесь. Как и ключ, спички нашлись под цветочным горшком, стоящим возле печи. Ульрика выдвинула верхний ящик разделочного стола – и обнаружила, что он пуст. Даже оберточной бумаги там не было – только мезонит и крысиные кучки.

Второй ящик тоже оказался пустым. И следующий, и два следующих тоже. Она открыла буфет. Ничего.

Оглядевшись, Ульрика – только теперь – поняла, что дом совершенно, абсолютно пуст. Ни мебели, ни занавесок. Ничего, кроме дров, издевательски сложенных перед печью.

Она безрезультатно искала еще несколько минут, прежде чем ей пришлось понять: этот дом и не думает дать ей убежище. Если она хочет выжить, ей придется снова выйти в снег. И она открыла дверь и вышла.

Прежде чем уйти в лес, Ульрика заперла дверь и сунула ключ под цветочный горшок. Никто не должен заметить, что она была здесь.

Над белыми верхушками елей расплывалась красножелтая полоса. Ульрика поняла, что начинает светать, однако не питала надежды, что восходящее солнце даст ей достаточно тепла. Шведское зимнее солнце – солнце бесполезное, ни на что не годное. И хотя это же солнце дотла сжигает поля африканских крестьян, здесь, на севере, оно ледяное.

Жизнь, снова подумала она, и мысль повторилась в тот момент, как она услышала звук приближающегося вертолета. Ульрика остановилась и прислушалась. Звук становился все ближе, и когда до ее предполагаемого местонахождения оставалось всего несколько километров, вертолет – Ульрика услышала – сел, и звук мотора затих. Они совсем близко, подумала она. Может быть даже, вертолет сел возле того дома, где ее держали. Надо поспешить назад.

Она шла по своим следам, которые уже начинал заносить снег.

Ноги шагали вперед сами, онемевшие ступни словно не чувствовали острых камней и веток. Мне больно – значит, я жива, твердила себе Ульрика. Явление вертолета означает, что кто-то прилетел ей на помощь.

Ее снова наполнила надежда на то, что продолжение будет.

Следы в снегу становились все менее четкими, и наконец ветер опередил Ульрику, заметя их вовсе. Холод сделался таким жестоким, что сработал как анестезия, нервные окончания теперь обманывали Ульрику, как могли. Все ее тело кричало от холода – а мозг заставлял думать, что она вспотела. Она ковыляла вперед, чувствуя, как одежда обжигает кожу.

Ульрика стащила с себя слишком большой для нее комбинезон, и это было последним, что она сделала в жизни. Потом она легла голая в белый холодный снег и поняла: это конец. Жизнь продолжается, подумала она. Что бы ни случилось, жизнь продолжается.

Наконец-то ей стало тепло.

Вита Берген

Виктория Бергман сидела в глубокой нише кухонного окна с чашкой кофе и мобильным телефоном в руках. Внизу, на улице, яркое утреннее солнце рисовало резкие тени.

Игра теней напоминала кубистский паззл, в котором грани элементов остры, как осколки. Она думала о своем собственном внутреннем паззле, который уже готов был сложиться.

Сможет ли она и дальше работать психологом? Этого она не знала, но понимала: придется принять, что в данную минуту она – София Цеттерлунд, психотерапевт с частной практикой, и что она арендует кабинет в Мыльном дворце на площади Мариаторгет.

Виктория Бергман – неофициально, подумала она. И София Цеттерлунд – по документам. Так обстояло долгое время, но теперь Лунатик умер, и отныне только я принимаю решения, чувствую и действую. Огромная разница.

Провалов в памяти больше не будет. Не будет ночных прогулок, не будет баров, не будет бесцельного пьяного блуждания по темным паркам. Ей не надо больше напоминать Софии о своем существовании таким вот образом. Однажды она даже свалилась в воду в Норра-Хаммарбюхамнен. Она вспомнила, как на следующий день София сидела мокрая на кухне, нюхала одежду и пробовала воду на вкус, отчаянно пытаясь понять, что же произошло. Ответ был однозначно простым и неаппетитным: она пошла в “Кларион”, последовала за кем-то в номер, трахалась, испытывая дурноту, а потом спустилась к воде с двумя бутылками вина и пьяная упала в воду.

Виктория спрыгнула с подоконника, поставила чашку в мойку и вышла в прихожую. Надо заняться мешками.

Теперь она знала, что с ними сделает, куда их отвезет. Место подсказала логика.

Виктория позвонила Анн-Бритт и сообщила, что хочет на неопределенное время прекратить прием. Ей нужен отпуск. Она поедет куда глаза глядят и не знает, как надолго. Может, уедет на месяц или два, может, вернется через пару дней. Аренда оплачена за год вперед, так что проблем не возникнет.

Она пообещала позвонить еще попозже и закончила разговор.

Еще один звонок, на этот раз – в автопрокат в Сёдермальме.

Она заказала грузовую машину на двадцать два кубических метра. Ей сказали, что машину можно будет забрать уже через час. Отлично. Дорога займет некоторое время, и к тому же часа два уйдет на перетаскивание мешков в машину.

Положив трубку, она ощутила легкость.

А теперь пора отправиться в место, которое все еще кое-что для нее значит.

Место, где она будет в покое, где дома пустовали все эти годы, а звездное небо высоко и чисто, как тогда, когда она была по-настоящему маленькой.

Киев

Говорят, что два промышленных города Восточной Украины – Донецк и Днепропетровск – единственные в мире города, где снег черный. Теперь она знала, что это неправда. Черный снег падает и в столице. Целый рой хлопьев сажи летел сейчас в окно машины.

Мадлен сидела сзади, и лицо водителя отражалось в ветровом стекле, на темном фоне высоких кранов, труб и фабричных зданий. Бледное, худое, небритое лицо. Волосы черные, а глаза голубые, холодные, настороженные. Водителя звали Коля.

Улицы исчезали позади в ночном тумане. Они ехали по мосту через Днепр. Вода отливала черным, и Мадлен задумалась, как долго она оставалась бы живой, если бы спрыгнула вниз.

На другом берегу потянулись вдоль дороги промышленные строения. На перекрестке Коля сбросил скорость и свернул направо.

– It is here…[47] – сказал он, не глядя на нее.

Он съехал на дорогу поуже. Остановив машину на тротуаре возле высокой стены, он вышел и открыл дверцу Мадлен.

Вечер был искристо-холодным, дул ветер, и она замерзла.

Коля запер машину, и они пошли вдоль стены вниз по улице. Остановились у облезлого шлагбаума с отслоившейся красной и белой краской, возле чего-то похожего на будку вахтера. Коля поднял шлагбаум и жестом предложил Мадлен пройти на территорию. Она послушалась, Коля опустил шлагбаум и последовал за ней. Вскоре он уже отпирал калитку перед главным зданием.

– Fifteen minutes[48], – сказал он и посмотрел на часы. Невысокий худой человек в черном тут же вышел из темноты и сделал им знак следовать за собой.

Вскоре они оказались во внутреннем дворе. Человек в черном отпер дверь. Коля остановился и достал сигареты.

– I wait outside[49].

Мадлен очутилась в коридоре, где единственное окно было забито листом ДСП. Дверь по левую сторону была открыта, и Мадлен мельком заметила большой стол с разложенным на нем огнестрельным оружием. Человек в черном, державший в руках автоматический пистолет, кивнул ей.

Она вошла в комнату и огляделась. Кто-то оборвал обои и зашпаклевал стены, подготовив их к покраске, но не удосужился начать работу. На стене по диагонали свисали электрические провода, словно строители экономили материал и протянули электричество к розетке кратчайшим путем.

Мужчина протянул ей оружие.

– Luger Р-о8, – пояснил он. – From the war[50].

Она приняла оружие, покачала его в руке, удивляясь его тяжести. Потом достала из кармана куртки пачку банкнот и протянула мужчине. Деньги Вигго Дюрера.

Продавец показал, как действует старое оружие. Ручка была тронута ржавчиной. Мадлен понадеялась, что механизм не даст осечки.

– What happened to your finger?[51] – спросил мужчина, но Мадлен не ответила.

Когда Коля вез ее сквозь ночь, Мадлен думала о том, что ее ожидает.

Она была уверена, что Дюрер исполнит свою часть договора. Она знала его достаточно хорошо, чтобы в этом случае не сомневаться в нем.

Ее часть договора означала, что она сможет перечеркнуть все, что было, забыть прошлое и продолжить процесс очищения. Скоро умрет последний из тех, кто задолжал ей.

После Бабьего Яра она вернется во Францию и останется там до конца жизни. Попытки найти свою настоящую мать более не актуальны. Поиски оказались слишком сложными, к тому же, честно говоря, ее настоящая мать для нее никогда не существовала. Она была просто фантазией, и от этой фантазии Мадлен хотела избавиться.

Сейчас ей хотелось одного: вернуться к своим лавандовым полям.

Коля сбросил скорость, остановился на светофоре, и Мадлен поняла, что они скоро приедут. Он повернул,

– Syrets station, – сказал он. – Over there. – Он указал на низкое строение серого бетона, чуть поодаль. – You find the way to the monument? The menorah?[52]

Она кивнула, ощупывая внутренний карман куртки. Старое ржавое оружие холодило руку. Она легонько тронула пупырчатую заднюю часть пистолета.

– Twenty minutes, – сказал он. – Then the area will be safe[53].

Мадлен вышла из машины и захлопнула дверцу. Теперь остались только она и Вигго Дюрер.

Она знала, что, чтобы подойти к памятнику, надо повернуть от остановки направо, но сначала спустилась по лестнице к подземным павильонам. Через пять минут она нашла что искала – маленький ресторан быстрого питания, где попросила стакан льда.

Поднявшись по лестнице, Мадлен повернула к большому парку. Заныли зубы, когда она разгрызла лед; она вспомнила ощущение из детства, когда у нее выпал зуб. Посасывающее холодное воспоминание о дырке в десне. Привкус крови во рту.

Дорожка спускалась к небольшой площадке, после чего уходила дальше в парк. Мощеный камнем круг, посредине – статуя на постаменте. Скульптура выглядела весьма скромно и представляла собой трех детей. Стоящая девочка протягивала руки, у ее ног лежали двое детей поменьше.

Из надписи на постаменте Мадлен поняла, что статуя воздвигнута в память о тысячах детей, убитых здесь во время войны.

Грызя лед, Мадлен оставила площадку позади и углубилась в парк. Ее крик все еще был внутри, но скоро она сможет выпустить его.

Дала-Флуда

В Хедемуре тоже начался снегопад, и она давным-давно перестала надеяться на звездно-ясное небо над озером и хутором в Дала-Флуда.

Да и вообще самое ясное небо – в детских воспоминаниях.

Лес стал гуще, ехать оставалось недолго. Когда она в последний раз была здесь, за рулем сидел отец, и она запомнила дорогу как бесконечную ругань. Пора было продавать хутор, а мать имела неверное представление о цене, которой они могли ожидать.

Она помнила и другие поездки и испытывала благодарность за то, что место, где он останавливался, чтобы она могла удовлетворить его, стало совсем другим. Дорогу расширили, “кармана” больше не существовало.

Она ехала мимо знакомых мест. Гранйерде, Нюхаммар, чуть погодя – Бьёрбу. Все выглядело другим, некрасивым, черным, хотя она понимала, что на самом деле это не так.

Откуда у нее такие светлые воспоминания, ведь ей столько пришлось вынести здесь, на севере?

Наверное, все благодаря тому лету, когда ей было десять и когда в ее жизни случились Мартин и его семья. Несколько недель без отца, только тетя Эльса и соседи, у которых она, Виктория, – няня.

Еще один поворот – и слева появился хутор.

Дом еще стоял. Она остановила грузовик возле живой изгороди и заглушила мотор. Ветер немного улегся, или же лес давал защиту от ветра. Крупные снежинки мягко падали в темноте, когда она подошла к калитке.

Как и прочие здешние дома, их старый хутор все еще служил летним жильем и сейчас стоял покинутый, с темными окнами. Дом изменился до неузнаваемости. Две пристройки и терраса, тянущаяся по всему фасаду и обоим торцам, современные окна и двери, новая крыша.

Смешение старого и нового смотрелось откровенно безвкусно.

Она вернулась к грузовику и забралась на водительское сиденье. Не в силах повернуть ключ в зажигании, она какое-то время сидела просто так. Снег ложился на лобовое стекло, и мысли унеслись в прошлое. По этой дороге она много раз бегала к дому, который снимали родители Мартина. Отсюда дом не было видно – может быть, поэтому она не заводила машину и не решалась ехать дальше. Она боялась собственных воспоминаний.

Надо спуститься к озеру, подумала она, завела машину и поехала вверх по склону. На повороте она увидела тот дом, но лишь мельком взглянула на него, заметив, однако, что его тоже перестроили и снабдили большой террасой. В этом доме, как и в остальном поселке, было безлюдно. Отсюда дорога пошла под уклон, впереди уже угадывалось озеро. Дорога стала скользкой как каток, вести машину приходилось двумя колесами по сугробам, для лучшего сцепления. Последний поворот – и она проехала два деревянных столба с вывеской, извещавшей, что купаться здесь разрешено.

Она вышла и открыла задние дверцы грузовика.

Двенадцать мешков с частицами ее жизни, миллионы слов и тысячи картин, и все они так или иначе вели назад, к ней самой.

Узнавать себя иногда все равно что расшифровывать тайнопись.

Через двадцать минут она перетаскала все мешки на покрытый снегом пляж.

Озеро еще не затянуто льдом, тут ей повезло. Она присела на корточки у края и опустила пальцы в ледяную воду.

Глаза немного привыкли к темноте, белый снег давал достаточно света, и можно было видеть достаточно далеко. Снег валил в безветрии, и чуть поодаль, за сеткой белых хлопьев, падающих на поверхность озера, она знала, лежал большой камень.

Когда в детстве она плавала здесь, темная вода с плеском скрывала ее от внешнего мира. Под водой было безопасно, и она четырежды проплывала между старыми мостками и ныряльным камнем, четыре раза по пятьдесят метров, а потом ложилась на песок загорать. В одно из таких купаний она и увидела Мартина в первый раз.

Ему тогда было три года, и она стала его Пеппи Длинныйчулок на все это долгое светлое лето. Пеппи Длинныйчулок – ребенок-взрослый, кто-то, кому пришлось не пропасть одной.

С Мартином она научилась заботиться о других, но все рухнуло шесть лет спустя, когда она оставила Мартина одного возле речки Фюрисон в Упсале.

Ее не было с ним десять минут. Этого оказалось достаточно.

Может, произошел несчастный случай, может, нет.

Во всяком случае, именно там, у реки, Девочка-ворона получила свое имя. Она и раньше жила в Виктории, но была просто безымянной тенью.

Теперь она была уверена, что Девочка-ворона – не одна из ее субличностей.

Подрагивание под веками и слепые пятна в поле зрения ясно давали понять: дело здесь в чем-то совсем другом.

Девочка-ворона – немедленная стрессовая реакция на травму. Эпилептическое замыкание в мозгу, которое она по молодости неверно истолковала как чужеродное существо в себе самой.

Она дошла до грузовика, достала из сумки полотенце. Потом вернулась на берег, сняла сапоги и закатала штаны выше колен.

После первых же осторожных шагов в воде она почувствовала онемение, словно само озеро крепко схватило ее за лодыжки.

Она немного постояла на месте. Онемение перешло в жжение, почти похожее на тепло. Когда ей стало приятно, она вернулась на берег за первым мешком.

Проволокла его по снегу, и мешок поплыл по поверхности озера. Она прошла метров десять. Оказавшись в воде по бедра, тщательно вытряхнула мешок в воду.

Слова и картины медленно поплыли по черной воде, словно льдинки. Она побрела к берегу за следующим мешком.

Потом она трудилась не покладая рук, таская мешок за мешком. Через какое-то время она забыла о жгучем холоде и сняла штаны, куртку и свитер. В одной рубашке и трусах она зашла еще дальше. Вскоре вода достигла груди, и она не заметила, как забыла дышать. Холодные объятия озера сдавили тело, она больше не чувствовала дна под ногами. Вокруг нее было бело от бумаг, они липли к рукам и волосам. Чувство, которое она испытывала, не поддавалось описанию. Эйфория и ощущение совершенства. И где-то под этим ликованием – способность контролировать происходящее.

Она не боялась. Если тело сведет судорогой, она пойдет ко дну.

Все побледнеет, думала она. С бумаг сойдут чернила и печатные знаки, слова растворятся в воде и вольются в нее.

Слабый ветерок погнал содержимое мешков к середине озера. Льдинки уходили под воду, таяли, исчезали вдали.

Когда опустел последний мешок, она поплыла назад, к берегу, но прежде чем выйти, на глубине двадцатитридцати сантиметров легла на спину и полежала в воде, глядя на падающий снег. Холод стал теплом. Ощущение свободы было непередаваемо.

Бабий Яр

Бабий Яр. То есть – женский. Раньше здесь пролегала граница города, место это было негостеприимным, и караульные норовили скрасить свое пребывание здесь, приглашая жен и любовниц.

Бабий Яр был символом любви. Но она помнила, каким стало это место в тот осенний день почти семьдесят лет назад, она все еще слышала стоны из-под земли.

Меньше чем за сорок восемь часов нацисты искоренили еврейское население Киева, более тридцати трех тысяч человек. Ров, в который их сбросили, после преступления зарыли, сейчас на его месте прекрасный цветущий парк. Правда, как всегда, дело относительное. Она уходит в землю, под нарядную поверхность, имея облик глубокого зла, равно прихотливого и расчетливого.

Маленькая деревянная струбцина. Дюймовый болт. Еще один оборот. И еще один.

Это надо почувствовать. Боль должна быть физической. Пусть распространится от большого пальца к сердцу, вместе с кровью. Дюймовый болт будет контролировать боль, которая послужит медитацией.

Палец начал синеть. Еще поворот, и еще поворот, а потом еще. Крики мертвецов пульсировали в ее пальце.

Вигго Дюреру, урожденной Гиле Беркович, оставалось жить десять минут. Она упала на колени перед памятником, менорой, семисвечником. Кто-то повесил венок на один из толстых рожков.

Ее тело старо, глубоки мозоли на руках, и лицо бледно и водянисто.

На ней серое пальто с белым крестом на спине.

Крест – знак освобожденного узника концлагеря в Дахау, но пальто не ее. Оно предназначалось молодому датчанину по имени Вигго Дюрер, так что ее свобода была фальшивой. Она никогда не была свободным человеком, ни до, ни после Дахау. Она оказалась закованной в цепи семьдесят лет назад, и поэтому она сейчас здесь.

Она повернула болт еще раз. От боли палец почти онемел, от слез все расплывалось перед глазами. Жить оставалось семь минут.

“Что такое совесть? – думала она. – Сожаление? Можно ли сожалеть обо всей своей жизни?”

Все началось во время оккупации, в день, когда она предала свою семью. Она выдала немцам происхождение отца и братьев, и они отправились к еврейскому кладбищу возле Бабьего Яра, со всем своим скарбом, погруженным на тачку. На написание доноса ее толкнула зависть.

Она была мамзер, незаконная, кому вход в общество заказан.

В тот осенний день она решила остаток жизни прожить кем-нибудь другим.

Но она хотела в последний раз взглянуть на отца и старших братьев и потому пробралась сюда. Недалеко от места, где она сейчас стояла, была тогда рощица, окруженная высокой травой. В траве она и спряталась, лежала в двадцати метрах от края рва и видела все, что произошло. Боль в пальце пульсировала по мере того, как воспоминания возвращались к ней.

Немецкая зондеркоманда вместе с двумя батальонами украинских полицаев обеспечивала логистику. Потому что расстрелы были вопросом систематической, почти промышленной работы.

Она видела, как сотни людей вели ко рву на расстрел.

Большинство были голыми, лишенными всего своего имущества. Мужчины, женщины, дети. Не имело значения. Такова демократия истребления.

Еще поворот болта. В струбцине что-то заскрипело, но боль как будто пропала. Осталось только огромное давление, которое ощущалось как жар. Она выучила, что душевную боль можно вытеснить болью физической. Она закрыла глаза, и в памяти встали картины того осеннего дня.

Украинский полицай прошел с заржавленной тачкой, нагруженной кричащими грудными детьми. К нему присоединились еще двое, и по очереди они принялись швырять крошечные тельца в ров.

Она не видела своего отца, зато хорошо видела братьев.

Немцы связали юношей друг с другом, около двух или трех дюжин были обмотаны колючей проволокой, шипы глубоко вонзались в обнаженные тела, и живые волокли за собой своих мертвых или потерявших сознание товарищей.

Оба ее брата попали в эту группу и были живы, когда упали на колени у края обрыва, чтобы получить пулю в затылок.

Ей оставалось жить пять минут. Она наконец раскрутила струбцину и сунула ее в карман. В пальце стучало, боль возвращалась.

Она стояла на коленях, как ее братья на этом же месте, и была сейчас ими обоими одновременно. Тогда она предала свою семью, с этого все и началось.

Все, что она потом делала в своей жизни, брало начало в событиях тех осенних дней.

Она влилась в ряды доносчиков. Сталинская диктатура превращала друзей во врагов, и даже самые пламенные сталинисты не были в безопасности. При немцах положение дел осталось тем же, только доносили теперь на евреев и коммунистов, а она просто делала так же, как другие. Приспосабливалась, пыталась выжить. Еврейская девочка, мамзер или нет, не имела шансов, зато у молодого сильного мужчины возможность выжить была.

Скрывать от других свой физический пол оказалось нелегко, особенно в Дахау. Вероятно, сохранить тайну не получилось бы, если бы не защита начальника охраны. Для него она была уховерткой, Ohrwurm, мужчиной и женщиной одновременно.

В своем сознании Гила Беркович была и мужчиной, и женщиной или ни тем ни другим, но действовать как мужчина было практичнее – из-за предпочтений общества.

Она даже женилась на одной из молоденьких девочек из сигтунской гимназии, на Генриетте Нордлунд, и брак этот был идеальным. Она содержала Генриетту в обмен на молчание и на то, что Генриетта периодически играла роль жены.

Ей было жаль, когда Генриетта так несчастливо погибла. Лучшей жены она не могла бы желать. Но в последние годы все наладилось.

Ночь была тихой, высокие деревья задерживали городской шум. Жить оставалось три минуты. Она выбрала себе палача десять лет назад, когда Мадлен еще была десятилетней девочкой.

В том же возрасте она предала своих отца и братьев.

Теперь Мадлен взрослая женщина, и на ее совести много жизней.

Гила Беркович прислушалась, ожидая звука шагов, но было еще тихо. Только ветер в деревьях и мертвецы под землей. Еле слышные стенания.

– Голодомор, – пробормотала она, плотнее запахивая на себе пальто с белым крестом.

Перед внутренним взглядом потоком пронеслась вереница образов. Иссохшие тела, лица с ввалившимися щеками. Мухи на останках свиньи, а вот ее отец сидит за обеденным столом с серебряной вилкой в руке, и на белой тарелке лежит голубь. Отец ел голубей, а сама она ела траву.

Голодомор был искусственно устроен Сталиным, это организованное массовое убийство унесло жизнь ее матери. Ее похоронили за пределами города, но могилу разрыли голодные толпы – тех, кто умер недавно, можно было съесть.

Нацисты во время войны шили перчатки из человечьей кожи и варили мыло из целого народа, а сейчас эти вещи выставляют в музеях – можно посмотреть на них, заплатив за вход.

Все больное попадает в музеи.

Если она больна, то больны и другие. Она спрашивала себя, случайно ли приехала в Данию, где чаще, чем в других странах, находят забальзамированные естественным образом трупы. Мертвецу просверливали дыру в черепе, чтобы выпустить злых духов, а потом опускали его в болото.

А недалеко от Бабьего Яра есть пещерный монастырь с мумиями монахов, которые затворились в тесных норах, чтобы быть ближе к Богу, и которые лежат теперь в стеклянных витринах, и тела их – как тела маленьких детей. Они покрыты тканью, но скрюченные руки торчат наружу. Иногда какой-нибудь мухе удается забраться под стекло, и она ползает по пальцам, питаясь тем, что осталось. Трупы в темных пещерах – музейный объект, и цена за то, чтобы поплакать над ними, равна цене восковой свечки.

Послышались шаги – медленный, но решительный стук каблуков по камням. Это означало, что жить ей осталось всего пару минут.

– Конец, – по-русски прошептала она. – Иди ко мне.

Она подумала о своем произведении. У нее не было объяснений ни тому, что она сотворила, ни тому, зачем она сотворила. Искусство само творит себя, необъяснимое, изначальное.

Оно – Творение, детская игра, освобожденная от конкретной цели.

Если бы она не видела смерти братьев во рву Бабьего Яра, если бы ее мать осталась жива и не ушла во время великого голода, она никогда не принудила бы двух братьев-казахов убить друг друга голыми руками и не смотрела бы на их схватку, одетая как ее мать, настоящая еврейка.

Мамзер – это название всего, что она делала. Мамзер – это сожаление, это изгнание, это жизнь и смерть одновременно, застывшие мгновения того, что упущено.

Быть взрослым – это преступление против собственного детства и в то же время отрицание Творения. Дитя не имеет пола, а бесполость ближе к изначальному. Понимать, какого ты пола, есть преступление против Творца всего сущего.

Я насекомое, думала она, слушая шаги у себя за спиной. Шаги замедлились, а потом совсем прекратились. Я многоногое, мириапод, меня нельзя объяснить. Тот, кто поймет меня, должен быть столь же болен, как я. Нет никакого анализа. Предайте меня этой стонущей земле.

Она уже ни о чем не думала, когда пуля пробила ее склоненную голову, но мозг успел зафиксировать шум и хлопанье крыльев, когда птицы взлетели в ночное небо.

Потом – темнота.

Дала-Флуда

Выйдя из воды и вытершись, она еще несколько часов просидела на берегу озера. То, что умещалось в маленьком замкнутом помещении, расплылось теперь по площади в сто квадратных метров, если не больше. Сначала было похоже на кувшинки, теперь же в темноте виднелись только одиночные вкрапления.

Кое-какие бумаги прибило назад, к берегу. Может, непонятные тексты из какой-нибудь книги, может, фотографию из газеты или записи о Гао Ляне или Солес Эм Нат.

Потом будет весна, и эти бумаги тоже растворятся в песке или на дне озера.

Когда она ехала назад через поселок, снег перестал. Не удостаивая дома даже взгляда, она сосредоточилась на дороге, которая вилась через лес, уходя на юг.

Скоро снег исчез с дорожного полотна, хвойный лес сменился смешанным – березы и клены чередовались с соснами и елями. Ландшафт стал более плоским, грузовик летел по асфальту, как перышко.

Она оставила тяжесть позади, и теперь колеса вертелись быстрее. У нее больше не было багажа, который надо тащить с собой, а если подумать, то у фирмы по прокату машин есть филиалы по всей стране, так что при желании можно оставить грузовик в Сконе.

Она чуть превышала допустимую на сельской дороге скорость, но не потому, что куда-то торопилась.

Сто километров в час – хорошая скорость для медитации.

У нее было с собой все необходимое. В сумке – кошелек, водительские права и кредитная карточка, а также смена белья. На пассажирском сиденье с подогревом сохло мокрое полотенце.

О деньгах беспокоиться не надо, она едва тронула родительское наследство, плата в жилищный кооператив перечислялась через платежный сервис автоматически.

Она приближалась к Фагерсте. Если она продолжит ехать по шоссе номер 66, то вернется в Стокгольм в течение пары часов. А шоссе номер 68 вело на юг, к Эребру.

Она остановила машину в “кармане” в нескольких километрах от развилки.

Впереди – дом, позади – то, что было. Если она отклонится от намеченного маршрута, другая дорога приведет ее к чему-нибудь новому.

Путешествие без цели. Она заглушила мотор.

За последние несколько недель она успешно сбросила с себя свою прежнюю жизнь. Уничтожила ее, разобрала на мелкие части и выбросила то, что было не ее. Фальшивые воспоминания оказались сдвинуты, и выкристаллизовались воспоминания скрытые. Она