Book: Братья Берджесс



Братья Берджесс

Элизабет Страут

Братья Берджесс

Купить книгу "Братья Берджесс" Страут Элизабет

Elizabeth Strout

THE BURGESS BOYS

© 2013 by Elizabeth Strout

This translation is published by arrangement with Random House, an imprint of the Random House Publishing Group, a division of Random House, Inc.

© Алексеева Е., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Мы с мамой часто говорили о Берджессах. В основном по телефону: я жила в Нью-Йорке, она – в штате Мэн. Иногда мы вспоминали их и при встрече, когда я приезжала в Мэн и останавливалась в гостинице. Мама редко бывала в гостиницах, и для нас с ней стало любимой традицией болтать, сидя в номере, где по зеленым обоям тянулся бордюр из розовых цветочков. Мы говорили о прошлом, о тех, кто уехал из Ширли-Фоллс, и тех, кто остался.

– Я тут думала про Берджессов… – начинала обычно мама, отодвигая занавеску и глядя на березы за окном.

О несчастьях Берджессов знал весь город, к тому же все трое когда-то учились у мамы в четвертом классе воскресной школы. Братья были ее любимчиками. Джим уже тогда отличался тяжелым нравом, но мама видела, что он пытается держать себя в руках. Боба она любила за доброту, а вот Сьюзан ей не нравилась.

– Насколько я знаю, Сьюзан вообще никому не нравилась, – говорила мама.

– Она была такая хорошенькая в детстве, – вспоминала я. – Кудряшки, глаза огромные…

– А потом родила чокнутого мальчика.

– Грустная история.

– В жизни полно грустных историй, – отвечала мама.

К тому времени мы обе уже овдовели, и после этих слов всегда воцарялось молчание. Потом я или мама замечала, как здорово, что Боб наконец встретил хорошую женщину. Вторая – и мы надеялись, что последняя – жена Боба была священницей унитарианской церкви. Мама не любила унитариев, называла их атеистами, которые не хотят остаться без Рождества, но Маргарет Эставер была родом из Мэна и потому казалась вполне достойным выбором.

– Боб ведь мог найти себе жену в Нью-Йорке, – говорила мама, – он прожил там столько лет. Вот Джим женился на задаваке из Коннектикута, и посмотри, чем все закончилось.

Конечно, мы много говорили о Джиме, о том, как он покинул Мэн, поработав в отделе убийств прокуратуры штата, как мы надеялись, что он будет баллотироваться в губернаторы, и как неожиданно для всех он передумал. И конечно, мы часто вспоминали его в тот год, когда шел процесс над Уолли Пэкером, и Джим что ни день появлялся в новостях. Тогда еще только-только разрешили показывать судебные процессы по телевизору, и через несколько лет О Джей Симпсон[1] в глазах многих затмит собой Уолли Пэкера. Но в тот год поклонники Джима Берджесса во всех уголках страны с восторгом следили за тем, как он добивается оправдания Уолли, певца в жанре «соул» – человека с добрым лицом, под чей хриплый голос («Сними с меня этот груз, груз моей любви») взрослело наше поколение. Пэкера обвиняли в том, что он заказал убийство своей белой подружки. Джим добился того, чтобы суд проходил в Хартфорде, где расовые вопросы стоят остро, и мастерски подобрал состав присяжных. Он спокойно и безжалостно разнес все аргументы обвинения, продемонстрировав, насколько сложная это материя – неравнозначность мысли и действия. В федеральной прессе даже печатали карикатуры на эту тему. В частности, на одной из них изображалась женщина, которая смотрит на беспорядок в гостиной, с подписью: «Я думаю, что в комнате чисто. Когда же станет чисто?!». Судя по опросам общественного мнения, большинство людей – и мы с мамой в их числе – считали, что Уолли Пэкер виновен. Но Джим прекрасно выполнил свою работу и прославился. (Несколько журналов упомянули его в числе секс-символов тысяча девятьсот девяносто третьего года, и даже моя мама, которую вообще коробило от слова «секс», не стала выражать досады по этому поводу.) На ведущих телеканалах обсуждали, что О.Джей Симпсон хочет видеть Джима в своей «команде мечты», и когда лагерь Берджесса воздержался от комментариев, все решили, что Джим почивает на лаврах. Процесс над Пэкером стал для нас с мамой основной темой для разговоров в тот период, когда отношения наши были напряженными. Но это уже в прошлом. Теперь, уезжая из Мэна, я целовала маму и говорила, что люблю ее, и она отвечала мне тем же.

Однажды я звонила ей из Нью-Йорка, стоя у окна своей квартиры на двадцать шестом этаже и любуясь, как спускаются сумерки и на раскинувшемся вокруг меня поле высотных зданий светлячками вспыхивают вечерние огни.

– Помнишь, мать водила Боба Берджесса к психотерапевту? – спросила я. – Дети шушукались на площадке, что, мол, Бобби ходит к доктору для психов.

– Дети – это кошмар, – сказала мама. – Вот ей-богу.

– Ну, в то время не было принято ходить по психотерапевтам, – заметила я.

– Да, сейчас все иначе. Я общалась с людьми на танцах – многие таскают детей к мозгоправу и держат их на таблетках. И никто не пытается сохранить это в секрете.

– А ты помнишь отца Берджессов?

Я не раз ее об этом спрашивала. Мы с мамой любили говорить об одном и том же.

– Помню. Высокий. Работал на фабрике. Вроде начальником цеха. А потом она осталась совсем одна.

– И больше никогда не вышла замуж.

– Никогда… – повторила мама. – Не знаю, велики ли у нее были шансы. Все-таки трое маленьких детей. Джим, Боб и Сью.


Дом Берджессов стоял примерно в миле от центра города. Довольно маленький – впрочем, почти все дома в той части Ширли-Фоллс были небольшими. Желтый домик на краю поля, весной становившегося таким ярко-зеленым, что девочкой я мечтала превратиться в корову и отведать влажной сочной травы, до того она казалась вкусной. Правда, на этом поле не было ни коров, ни даже огородов. Просто кусочек деревенского простора рядом с городом. Летом я порой видела, как миссис Берджесс тянет поливочный шланг вокруг куста, но дом стоял на холме, и ее фигурка всегда была маленькой и далекой. Папа махал ей, когда мы проезжали мимо, а она никогда не отвечала на приветствие – скорее всего, потому что его не видела.

Принято считать, что маленькие города так и бурлят сплетнями, но ребенком я нечасто слышала, чтобы взрослые о ком-то судачили. Случившееся у Берджессов было воспринято так же, как и другие трагедии. Вот, например, бедняжка Банни Фогг свалилась с лестницы в подвал, и нашли ее только через три дня; у миссис Хэммонд обнаружили рак мозга, не успела она проводить детей в колледж; дурочка Энни Дэй до сих пор может задрать юбку на глазах у мальчишек, а ведь ей почти двадцать. Сплетничали не взрослые, а дети, особенно мы, совсем маленькие, и языки у нас были очень злые. Взрослые жестко ставили нас на место: если кого-то ловили на перешептываниях о Бобби Берджессе, «который убил своего отца и теперь ходит к доктору для психов», нарушителей отправляли к директору, оставляли без обеда и вызывали в школу родителей.

Джим Берджесс был старше меня на десять лет и потому казался мне кем-то очень далеким, почти знаменитостью. Да он и в самом деле уже тогда был знаменитостью – футболист, президент класса, темноволосый красавец, такой серьезный. Помню, что глаза его никогда не улыбались. Бобби и Сьюзан были младше, они иногда сидели со мной и моими сестрами, когда нашим родителям требовалось куда-то уйти. Сьюзан не обращала на нас особенного внимания, хотя один раз она решила, что мы над ней смеемся, и отобрала печенья-зверушки, которые мама, уходя, всегда нам оставляла. Одна из моих сестер заперлась тогда в ванной в знак протеста, а Сьюзан орала на нее и грозилась вызвать полицию. Не помню уж, что произошло дальше, но никакая полиция не приехала, а мама очень удивилась, увидев печенья-зверушки, которые так никто и не съел. Несколько раз с нами сидел Бобби, и он возил нас на спине по очереди. Мы чувствовали, что он добрый и хороший – он все время поворачивал голову к седоку и спрашивал: «Ты как там? Ничего?» Один раз сестра носилась по дорожке возле дома и ободрала колено, и Бобби очень за нее переживал. Обмывая рану большой рукой, он говорил: «Ничего, ничего. Ты храбрая девочка».

Мои сестры выросли и переехали в Массачусетс, а я отправилась в Нью-Йорк, к неудовольствию родителей. Они сочли это предательством: в нашем роду с семнадцатого века никто не покидал Новой Англии. По словам отца, среди наших предков были разные люди, они переживали нужду и лишения, но ни один из них не ступил в клоаку Нью-Йорка. Я же вышла замуж за ньюйоркца, богатого еврея из большой шумной семьи, и это еще больше обострило отношения с родителями. Они редко приезжали в гости. Думаю, город пугал их, как пугал мой муж, казавшийся им иностранцем, и мои дети, казавшиеся им дерзкими и избалованными – все эти пластмассовые игрушки, бардак в комнатах, а затем пирсинг в носу, голубые и фиолетовые волосы… В общем, много лет мы копили взаимные обиды.

А потом мой муж умер, в тот самый год, когда наш младший отправился в колледж, и мама, овдовевшая годом ранее, приехала ко мне в Нью-Йорк и гладила мне лоб, как в детстве, когда я лежала больная, и жалела меня, потерявшую отца и мужа в такой короткий срок.

– Чем мне тебя порадовать? – спросила она.

– Расскажи что-нибудь, – попросила я, не поднимая головы от дивана.

Она подвинула стул к окну.

– Что бы тебе рассказать… От Сьюзан Берджесс ушел муж. Уехал в Швецию – зов предков, не иначе. Он ведь с севера, помнишь, из маленького городка, Новой Швеции. Жил там до университета. А Сьюзан с этим своим сыном так и живет в Ширли-Фоллс.

– Она все такая же красивая?

– Да ты что!..

Вот так это и началось. Слухи, новости и воспоминания о Берджессах, как ниточки «кошачьей колыбели», связывали меня с мамой и с Ширли-Фоллс. Мы повторяли их снова и снова. Я еще раз пересказала, как однажды встретила жену Джима, Хелен, когда они, как и я, жили в районе Парк-Слоуп в Бруклине. Они переехали туда из Хартфорда после суда над Пэкером, Джим устроился на работу в большую компанию в Манхэттене.

Мы с мужем ужинали в ресторане, заметили Хелен с подругой и, уже направляясь к выходу, подошли к их столику. В тот вечер я выпила вина, наверное, именно поэтому мне захотелось пообщаться: мол, мы с Джимом выросли в одном городе. На лице у Хелен отразилось нечто, запомнившееся мне надолго. Нечто вроде испуга. Она спросила, как меня зовут, и, получив ответ, сказала, что Джим никогда обо мне не упоминал. Я объяснила, что я гораздо младше его. Тогда она нервным движением поправила салфетку и произнесла: «Я уже много лет там не бывала. Приятно познакомиться. Всего хорошего».

Мама заявила, что Хелен стоило вести себя поприветливей.

– Ну так, богачка! Считает себя выше тех, кто из Мэна.

Я уже научилась пропускать подобные замечания мимо ушей и не тратить нервы на мамин обожаемый Мэн.

Но после выходки, которую устроил сын Сьюзан – когда эту историю муссировали во всех газетах, включая «Нью-Йорк таймс», и по телевидению, – я позвонила маме и сказала:

– Пожалуй, я напишу книгу о Берджессах.

– Напиши, поучительная история.

– Только люди будут говорить, что нехорошо писать о тех, кого знаешь.

Голос у мамы был очень усталый.

– А ты их и не знаешь. – Она зевнула. – В нашей жизни никто никого не знает.

Книга первая

1

Ветреным октябрьским днем в бруклинском районе Парк-Слоуп Хелен Фарбер Берджесс паковала вещи, собираясь в отпуск. Большой синий чемодан лежал раскрытый на кровати, а рядом высилась аккуратная стопка одежды, которую муж Хелен выбрал накануне. Солнечные лучи, то и дело пробивая бегущие по небу облака, врывались в окна, и тогда медные дверные ручки ярко вспыхивали, а синева чемодана становилась еще насыщенней. Хелен шагала туда-сюда между гардеробной – роскошной комнатой с огромными зеркалами, белыми обоями из конского волоса и широким окном в темной деревянной раме – и спальней с французскими окнами. В более теплую погоду можно было распахнуть стеклянную дверь и выйти на просторную террасу над садом. Хелен пребывала в чем-то вроде ступора, всегда нападавшего на нее, когда приходилось собираться в поездку, поэтому внезапный телефонный звонок был воспринят ею с облегчением. На экране горела надпись «Номер скрыт». Значит, звонит либо жена одного из партнеров ее мужа, работавшего в престижной компании знаменитых юристов, либо брат мужа Боб, много лет пользовавшийся скрытым номером, хотя знаменитостью не был.

– Как я рада, что это ты, – сказала Хелен в трубку, вытащила из ящика комода разноцветный платок, повертела в руках и бросила на кровать.

– Правда? – удивился Боб.

– Боялась, что это Дороти.

Остановившись у окна, Хелен посмотрела в сад. Сливовое дерево клонилось на ветру, по земле кружились желтые листья, облетевшие с декоративных лиан.

– Почему боялась?

– Устала я от нее.

– Вы же едете вместе на целую неделю.

– На десять дней. Ну да.

– Ясно, – произнес Боб после короткой паузы.

Он сказал это с полным и безоговорочным пониманием, и Хелен подумала, что все-таки у него дар – уметь за какие-то несколько секунд с головой погрузиться в маленький мирок другого человека. Хорошая черта для мужа, но, видимо, одной ее недостаточно: жена ушла от Боба много лет назад.

– Мы не в первый раз отдыхаем вместе, – напомнила Хелен. – Все будет хорошо. Алан ужасно милый. Скучный только.

– Милый и скучный управляющий партнер, – отметил Боб.

– Ну да, – игриво пропела Хелен. – Не так просто заявить ему: «Извини, мы хотим разок отдохнуть без вас». Джим говорит, их старшая дочь совсем отбилась от рук. Она сейчас в выпускном классе. Семейный психотерапевт посоветовал Дороти с Аланом поехать развеяться. Не понимаю, как можно уезжать, когда ребенок от рук отбился…

– Я тоже не понимаю, – честно сказал Боб. – Знаешь, Хелен, тут такая штука случилась…

Хелен прижимала к уху телефон, складывая пару льняных брюк.

– Давай-ка к нам, – перебила она. – Вернется Джим, пойдем вместе ужинать в ресторан через дорогу.

Положив трубку, она смогла закончить сборы со спокойной уверенностью. Разноцветный платок отправился в чемодан с тремя белыми льняными блузками, черными туфельками без каблука и коралловым ожерельем, которое Джим подарил ей в прошлом году. Хелен представила, как они с Дороти будут сидеть на террасе, пить виски с лимонным соком и ждать, пока мужья примут душ после игры в гольф. «Интересный человек этот Боб», – скажет она. Может быть, даже упомянет трагический случай, когда четырехлетний Боб играл в стоящей во дворе родительской машине, машина покатилась с горки и насмерть переехала отца – бедняга имел неосторожность оставить троих маленьких детей в салоне, решив пройти вниз по склону к почтовому ящику. Чудовищное происшествие, о котором в семье было принято молчать. Джим вспоминал о нем вслух один-единственный раз за тридцать лет. «Боб такой нервный. Я стараюсь за ним присматривать». «Ты просто святая!» – воскликнет Дороти, откинувшись в кресле и глядя на нее сквозь огромные темные очки, из-за которых не видно глаз. А Хелен покачает головой: «Вовсе нет. Просто мне необходимо быть нужной. А теперь, когда дети выросли…»

Впрочем, нет. О детях она говорить не будет. Дочка Энглинов прогуливает уроки и где-то шляется ночи напролет. Но как же все десять дней избегать разговоров о детях? Надо спросить Джима.

Хелен спустилась в кухню. Домработница скребла овощечисткой сладкий картофель.

– Эна, мы сегодня ужинаем не дома. Вы можете быть свободны.


Ветер разметал осенние облака, играющие множеством оттенков серого, и солнце широкими лучами заливало Седьмую авеню. Боб Берджесс шагал к дому своего брата мимо китайских ресторанов, ювелирных магазинов, лавок с открытками, лотков с овощами, фруктами и срезанными цветами.

Боб был высок, ему шел пятьдесят второй год, и самая главная черта его заключалась в умении вызывать у людей симпатию. В его обществе любой чувствовал себя среди своих. Знал бы об этом сам Боб, может, его жизнь сложилась бы по-другому. Но, увы, он не знал, и сердце его часто сжималось от неясной тревоги. К тому же Боб не отличался последовательностью. Друзья замечали, что сегодня он душа компании, а завтра где-то витает и не расположен общаться. Вот об этом своем качестве Бобу было известно – со слов бывшей жены. Пэм говорила, что он имеет привычку уходить в себя. «Джим тоже так делает», – оправдывался Боб, на что жена отвечала: «Мы сейчас не о Джиме».

Ожидая на светофоре, Боб с благодарностью думал о невестке, сказавшей ему: «Вернется Джим, пойдем вместе ужинать». Именно с Джимом он хотел поделиться тем, что увидел, сидя у своего окна на четвертом этаже, что донеслось до его ушей из квартиры внизу – и что потрясло его до глубины души. Боб перешел улицу, миновал кофейню, в полумраке которой сидели в креслах молодые люди, уставившись в ноутбуки загипнотизированным взглядом. Боб чувствовал свою отстраненность от происходящего вокруг. Как будто не он прожил полжизни в Нью-Йорке и любил этот город как человека, как будто он, Боб, никогда не уезжал с заросших полей Новой Англии и никогда не видел и не желал ничего иного, кроме ее выцветшего неба.



– Звонила ваша сестра, – с порога сообщила Хелен, впуская его через решетчатую калитку перед ступенями особняка. – Хотела говорить с Джимом. Голос очень мрачный. – Она повесила куртку Боба в шкаф и добавила: – Знаю, Сьюзан всегда мрачная. Но один раз она мне даже улыбнулась. Когда я попробовала изобразить, с каким акцентом говорят в Мэне.

Хелен устроилась на диване, подогнув под себя ноги в черных колготках. Боб сел в кресло-качалку и стал раскачиваться.

– Не стоит изображать акцент Мэна в присутствии уроженцев Мэна, – продолжала Хелен. – Вот южане почему-то относятся к таким вещам куда более снисходительно. Попробуй, как они, протянуть «Приве-е-ет», и никто не усмехнется… Бобби, ты какой-то нервный. Нет-нет, не страшно, иногда можно и понервничать, лишь бы не случилось ничего серьезного. Ничего ведь не случилось?

Доброта Боба за годы жизни сделала его слабым. Теперь он прямо физически чувствовал это, какую– то текучесть в груди.

– Случилось. Насчет акцентов ты права. Жители Мэна принимают шутки над выговором близко к сердцу.

– Знаю, знаю. Ну, рассказывай, что произошло.

– Эсмеральда опять поругалась со Снобом.

– Погоди-ка… А, твои соседи снизу. У которых еще дурацкая собачонка, которая тявкает без умолку.

– Да-да, они.

– Ясно, ну, рассказывай. – Хелен была очень довольна, что не забыла эту деталь из жизни Боба. – Нет, подожди, как раз вспомнила. Представляешь, вчера в вечерних новостях был сюжет под названием: «Настоящие мужчины любят маленьких собачек». И там беседовали с разными, пардон, голубоватого вида мужиками, которые держали на руках разодетых мелких шавок. Подумать только! Мы третий год воюем в Ираке, а в новостях показывают такую чушь. А все потому, что детей у них нет. В смысле, у тех, кто покупает наряды собачкам. Извини, Боб, пожалуйста, я тебя перебила.

Хелен взяла в руки подушку, провела по ней пальцем и залилась краской. Боб решил, что у нее прилив, и опустил глаза, чтобы не смущать. Но климакс был ни при чем – Хелен покраснела, сообразив, что дурно отозвалась о бездетных людях, и Боб мог воспринять это на свой счет.

– В общем, они опять поругались, – продолжил Боб. – Сноб всегда в таких случаях кричит на жену… ну да, они женаты… так вот, он всегда кричит одно и то же. «Эсмеральда, ты мне на фиг мозг выносишь!» И повторяет снова и снова.

Хелен покачала головой.

– Ужас, вот жизнь у людей… Выпьешь что-нибудь?

Она встала с дивана – невысокая, со все еще хорошей фигурой, подчеркнутой бежевым пуловером и черной юбкой, – прошла к шкафчику из красного дерева и налила виски в хрустальный бокал. Боб ополовинил его одним глотком.

– Короче… – начал было он и осекся, увидев, как Хелен едва заметно поджала губы.

Она терпеть не могла словечко «короче», а он вечно об этом забывал, как забыл и сейчас. Боб уже чувствовал надвигающуюся неудачу. Не сможет он передать всю трагичность того, что случилось.

– Эсмеральда пришла домой. Разгорелась ссора. Он покричал свое обычное и пошел выгуливать собаку. А она в это время вызвала полицию. В первый раз за все время. Он вернулся с улицы, и его повязали. Я слышал, как копы говорили между собой, что жена заявила, мол, он ее ударил. И вышвырнул ее одежду из окна. В общем, его арестовали – и он был так поражен!

Хелен смотрела на Боба, явно не зная, что сказать, а тот продолжал:

– Стоял в этом своем аккуратненьком свитере на молнии и плакал: «Милая, я же за семь лет ни разу руку на тебя не поднял! Что ты делаешь? Милая, не надо!» Но на него надели наручники, посадили в полицейскую машину у всех на глазах и увезли. Ночует сегодня в каталажке.

Боб поднялся с кресла-качалки, достал из шкафчика бутылку виски и налил себе еще.

– Очень грустная история, – сказала Хелен, разочарованная, – она ожидала большей драмы. – Только он сам виноват. Думать надо, прежде чем бить жену.

– Сомневаюсь, что он на самом деле ее ударил. – Боб снова опустился в кресло.

– Интересно, они теперь разведутся? – задумчиво проговорила Хелен.

– Наверняка, – ответил Боб; на него вдруг навалилась усталость.

– А что тебя так расстроило? Арест или то, что их брак распался?

Хелен заметила, что разговор не принес Бобу никакого облегчения, и почувствовала себя уязвленной. Боб поразмыслил над ответом, качаясь в кресле.

– Да все! Обыкновенный день, и вдруг бац! – Он щелкнул пальцами. – Как гром среди ясного неба.

Хелен поправила подушку на диване.

– Какой же это обыкновенный день, если заявляешь на мужа в полицию.

Боб посмотрел в забранное решеткой окно и увидел шагающего по тротуару Джима. Его охватило легкое волнение при виде старшего брата – быстрая походка, длинное пальто, кожаный портфель. В двери повернулся ключ.

– Привет, милый! – крикнула Хелен. – У нас Боб.

– Вижу.

Джим снял пальто и повесил в шкаф в прихожей. Боб так и не научился, приходя домой, убирать верхнюю одежду в шкаф. «Да что с тобой такое?» – восклицала по этому поводу его жена, Пэм. «Что с тобой, ну вот что с тобой, ну что с тобой такое?!» А собственно, что с ним было такое? Он и сам не знал. Просто когда он входил в дом, убирать верхнюю одежду казалось ему совершенно бесполезным и, пожалуй, слишком тяжелым действием – если, конечно, никто не делал этого за него.

– Пойду я… Мне еще записку по делу составлять.

Боб работал в апелляционном отделе службы бесплатной юридической помощи, читал протоколы рассмотрения дел в суде. У него всегда на носу была очередная апелляция, для которой требовалось предоставить записку с аргументами об отмене или поддержке судебного решения.

– Ерунда! – запротестовала Хелен. – Мы сейчас вместе пойдем ужинать.

– Вылезай из моего кресла, тупица. – Джим помахал рукой, будто прогоняя кошку. – Давненько ты не заглядывал. Уж дня четыре, не меньше.

– Джим, прекрати. У Боба соседа арестовали. Увели из дома в наручниках.

– Надо же, проблемы в общаге?

– Джим, хватит!

– Мой брат всегда такой, не обращай внимания. – Боб пересел на диван, а Джим устроился в своей качалке.

– Ну, выкладывай, – велел он, скрестив руки на груди.

Джим был рослый и мускулистый; излюбленная поза делала его фигуру квадратной и грозной. Он выслушал Боба, не пошевелившись, а потом наклонился, чтобы расшнуровать ботинки.

– И что, он правда выбросил ее одежду из окна?

– Я ничего такого не видел.

– Ох уж эти семейные узы, – произнес Джим. – Не будь их, у юристов уголовного права стало бы вполовину меньше работы. Вообрази-ка, Хелен, ты прямо сейчас можешь позвонить в полицию, заявить, что я тебя избиваю, и все, ночевать я буду в участке.

– Я не стану заявлять на тебя в полицию, – заверила его Хелен как ни в чем не бывало. Она встала с дивана и поправила юбку на талии. – Если будешь переодеваться к ужину, давай скорее, я есть хочу.

– Джимми, меня просто всего перетряхнуло, когда его увозили. – Боб подался вперед. – Не знаю даже почему.

– Ну ты прямо как ребенок! – возмутился Джим. – Чего тебе от меня-то надо? – Он стащил с ноги ботинок и почесал ступню. – Хочешь, позвоню в участок, попрошу, чтобы за ним присмотрели. А то мало ли, как с твоим смазливым белым Снобом обойдутся в каталажке.

Боб воскликнул: «Если тебе не сложно, Джим!» – и тут в соседней комнате зазвенел телефон.

– Наверняка ваша сестра, – предположила Хелен. – Второй раз за сегодня.

– Скажи, что меня нет дома, Хелли. – Джим снял носок и запустил в угол. – Боб, а ты давно общался со Сьюзан?

– Несколько месяцев назад. Я тебе говорил, мы поругались из-за сомалийцев.

– Откуда в Мэне люди с Сомали? – через плечо спросила Хелен уже в дверях. – Кто вообще согласится приехать в Ширли-Фоллс не в кандалах под конвоем?

Боб всегда удивлялся, откуда в Хелен столько неприязни по отношению к их малой родине и почему она даже не пытается этого скрывать. Но Джим просто ответил:

– Они в кандалах. В кандалах бедности.

– Сьюзан жаловалась, что они наводнили город, – продолжал Боб. – Мол, табунами приезжают. Три года назад их было всего несколько семей, а теперь две тысячи человек, и все едут и едут. Оглянуться не успеешь, как вот он, еще один автобус, а в нем еще сорок душ на борту. Я ей сказал, что она разводит истерику на пустом месте, а она заявила, что женщин вечно обвиняют в истериках на пустом месте, а что касается сомалийцев, то я просто ничего не знаю.

Хелен вернулась в комнату.

– Джим, ей на самом деле очень надо с тобой поговорить. Она так расстроена, я не смогла соврать. Сказала, что ты пришел. Извини, милый.

– Ничего. – Джим погладил ее по плечу, направляясь к телефону.

Хелен спокойно подобрала его носки с паркета, и Боб задумался – может, если бы он сам убирал верхнюю одежду, как Джим, его жена меньше бесилась бы из-за разбросанных носков.

В соседней комнате повисло долгое молчание, потом Джим начал задавать вопросы, так тихо, что Боб и Хелен не разобрали ни слова. Снова долгая пауза и негромкий голос. Хелен рассеянно играла с маленькой сережкой.

– Хочешь еще выпить? – Она вздохнула. – Похоже, это надолго.

Однако им обоим было не до виски. Откинувшись на спинку дивана, Боб смотрел в окно на идущих с работы людей. Он жил в каких-то шести кварталах, на другой стороне Седьмой авеню, но там никто не отпускал шуточек про общагу. Здесь все были очень серьезные – банкиры, врачи, журналисты с кожаными портфелями. Боб подивился разнообразию проплывающих мимо него сумок черного цвета – даже в руках у женщин. Здесь на тротуаре не валялся мусор, а в маленьких садиках перед домами росли подстриженные кусты.

Джим повесил трубку, и Боб с Хелен обернулись на звук. Джим с наполовину развязанным галстуком остановился в дверях.

– Отпуск отменяется, – произнес он, заставив Хелен подскочить, и яростным жестом содрал галстук. – Нашего племянника вот-вот арестуют. – Лицо его побледнело, глаза сделались маленькими. Он опустился на диван и сжал голову руками. – Господи, это же будет во всех газетах. «Племяннику Джима Берджесса предъявлено обвинение».

– Он кого-то убил? – спросил Боб.

Джим поднял голову.

– Ты в своем уме?

Как раз, когда он раскрыл рот, чтобы это сказать, Хелен осторожно предположила:

– Проститутку?

Джим затряс головой, как будто ему вода попала в ухо. Глядя на Боба, он произнес:

– Нет, он никого не убил. – Потом перевел взгляд на Хелен. – И тот, кого он не убил, не был проституткой. – Джим поднял глаза к потолку, прикрыл их и сказал: – Наш племянник Зак Олсон швырнул мороженую свиную голову в раскрытую дверь мечети. Во время молитвы. В священный месяц Рамадан. Сьюзан говорит, что Зак не знал, что такое Рамадан, и я ей охотно верю, потому что она сама узнала о нем из газет. Свиная голова была уже подтаявшая и запачкала кровью ковер, а на покупку нового у мечети нет денег. По мусульманским законам ковер теперь положено очистить семь раз. Вот что устроил наш племянник.

Хелен посмотрела на Боба. На ее лице отразилась растерянность.

– А почему это должно попасть в газеты, Джим? – наконец спросила она тихо.

– Ты что, не понимаешь? – так же тихо отвечал Джим, повернувшись к ней. – Преступление на почве ненависти. Представь, что ты захватила синагогу на Брайтон-Бич и заставила там всех есть бекон с мороженым.

– Ясно. Я не знала. Не знала этого про мусульман.

– Его обвиняют в преступлении на почве ненависти? – спросил Боб.

– На парня хотят повесить все что можно. Уже ФБР привлекли. В генеральной прокуратуре штата собираются обвинить его в нарушении гражданских прав. Сьюзан говорит, это уже в новостях по государственным каналам, но она сейчас невменяемая, не знаю, так ли это на самом деле. Якобы какой-то репортер Си-эн-эн оказался в городе, услышал эту историю и решил пустить в новости по всей стране. Господи, как можно случайно оказаться в Ширли-Фоллс?!

Джим взял пульт, навел его на телевизор и бросил рядом с собой на диван, так и не нажав кнопку.

– Нет, только не сейчас. Как же я этого не хочу!

Он потер ладонями лицо, запустил пальцы в волосы.

– Его задержали? – спросил Боб.

– Нет. Полиция ищет какого-то панка, а нужен им не панк, а наш девятнадцатилетний идиот-племянник. Зак, сын Сьюзан.

– Когда это случилось?

– Два дня назад. По словам Зака, то есть, по словам Сьюзан, он был один и «просто пошутил».

– Пошутил?!

– Ну да, пошутил. То есть «глупо пошутил». Так Сьюзан выразилась. Он швырнул голову и удрал, никто его не видел. Якобы. Потом он услышал о своей выходке в новостях, испугался и рассказал матери. Она, конечно, в панике. Я велел немедленно идти с ним в полицию, ему не придется сразу давать показания, но Сьюзан слишком напугана. Боится, что его оставят на ночь в участке. Не хочет ничего делать, пока я не приеду. – Джим обмяк на диване и тут же выпрямился. – Вот черт! – Он вскочил и стал ходить туда-сюда перед окнами. – Глава полиции сейчас некий Джерри О’Хар. Впервые о нем слышу. Сьюзан говорит, что встречалась с ним в старших классах.

– Два свидания, – сказал Боб. – Потом он ее бросил.

– Это хорошо. Может, чувство вины заставит его обойтись с ней получше. Она намерена позвонить ему утром и пообещать привести Зака, как только я приеду.

Проходя мимо, Боб ударил кулаком по дивану. Наконец он устал шагать и опустился в качалку.

– Адвоката она наняла? – спросил Боб.

– Сперва я должен его найти.

– А ты никого не знаешь в генеральной прокуратуре? – спросила Хелен, снимая пушинку с колготок. – Там наверняка много лет одни и те же лица.

– Я знаю самого прокурора, – громко сказал Джим, крепко сжав подлокотники и раскачиваясь взад-вперед. – Мы оба когда-то работали обвинителями. Дик Хартли. Ты его видела один раз на рождественской вечеринке и сочла придурком. Не ошиблась. И я не могу к нему обратиться. Он непременно сунет в это дело нос. Конфликт интересов. И с точки зрения стратегии – самоубийство. Нет уж, Джим Берджесс не может действовать нахрапом.

Хелен с Бобом переглянулись. Джим вдруг перестал качаться и уставился на брата.

– Убил проститутку? Откуда такие мысли?

Боб вскинул перед собой руки.

– Ниоткуда. Просто Зак для меня загадка, вот и все. Молчун.

– Не молчун он, а кретин. Милая, прости, что так вышло.

– Проститутку предположила я, – напомнила ему Хелен. – Не злись на Боба, он совершенно прав. Зак всегда был какой-то не такой, и честно говоря, вполне можно ожидать подобного развития событий в этой глухомани. Тихий парень живет с матерью, убивает проституток и закапывает на картофельном поле. А раз он никого не убил, не вижу смысла отменять поездку. Вот не вижу! – Хелен заложила ногу на ногу и сплела пальцы на колене. – Я даже не вижу смысла идти сдаваться. Найдите парню адвоката в Мэне, пусть он голову ломает.

– Хелли, ты расстроена, я понимаю, – терпеливо сказал Джим. – Но Сьюзан просто не в себе. И я найду ему местного адвоката. Однако сдаться Зак обязан, потому что… – Джим помолчал, обводя взглядом комнату. – Потому что он это сделал. Есть и другая причина, не менее важная. Если он сразу сдастся и выразит раскаяние, приговор может быть более мягким. Берджессы не бегают от властей. Мы не такие. Мы отвечаем за свои поступки.

– Ладно. Я поняла.

– Я пытался объяснить Сьюзан. Ему предъявят обвинение, определят сумму залога и отпустят домой. Это мелкое хулиганство. Но нужно явиться в полицию. Поднялась шумиха, они обязаны принять меры. – Джим вытянул руки перед собой, как будто держал баскетбольный мяч. – Сейчас самое главное – не дать ситуации выйти из-под контроля.

– Не отменяйте отпуск, – сказал Боб. – Сьюзан помогу я.

– Ты? – удивился Джим. – Ты же летать боишься!

– Поеду на вашей машине. Завтра прямо с утра. А вы отдыхайте. Куда, кстати, собираетесь?

– На Сент-Китс, – ответила Хелен. – В самом деле, Джим, почему бы не поехать Бобу?

– Потому что… – начал Джим и замолчал, прикрыв глаза и опустив голову.

– Потому что я не справлюсь? Брось, Джимми. Сьюзан, конечно, любит тебя больше, но я могу поехать. Я хочу поехать.

Боб внезапно почувствовал опьянение, как будто выпитый виски только теперь ударил в голову.

Джим так и сидел с закрытыми глазами.

– Тебе нужен отпуск, – сказала ему Хелен. – Ты переутомлен.

Слыша настойчивую заботу в ее голосе, Боб еще острее ощутил собственное одиночество. Хелен волновал в первую очередь Джим, и она не собиралась жертвовать его интересами ради нужд золовки, которая после стольких лет по-прежнему была ей чужим человеком.

– Ладно, – решился Джим и повернул голову к Бобу. – Договорились. Езжай.

Боб обнял его за плечи.

– Веселенькая мы семейка, а, Джим?

– Хватит! – воскликнул Джим. – Господи ты боже мой…

Назад Боб шел, когда уже стемнело. Подходя к дому, он взглянул на окна соседей снизу. Там работал телевизор. Эсмеральда, едва видимая с улицы, сидела перед экраном. Неужели она не могла никого позвать, чтобы не ночевать одной? Боб подумал: не стоит ли постучать к ней, спросить, все ли в порядке?.. Потом представил, как появляется у нее на пороге, здоровенный седой мужик из квартиры этажом выше… Только этого ей не хватало.



Он поднялся по лестнице, бросил куртку на пол и взял телефон.

– Привет, Сьюзи, – сказал он в трубку. – Это я.


Они были близнецами.

Джим с самого детства имел собственное имя, но Сьюзан и Боба звали не иначе как «близнецы». Куда делись близнецы? Передайте близнецам, что обед на столе. У близнецов ветрянка, они не могут уснуть.

Только обычно между близнецами существует особая связь. Они должны быть неразлейвода.

– Я его убить готова! – говорила Сьюзан на том конце провода. – Вниз головой подвесить!

– Полегче, это же твой ребенок.

Боб включил настольную лампу и сидел у окна, глядя на улицу.

– Я не про Зака. Я готова убить раввина. И лесбиянку эту, священницу унитарианской церкви. Они уже выступили с заявлением. Вообрази, пострадал не только наш маленький город, но весь штат. Да что там, вся страна!

Боб потер загривок.

– Слушай, почему Зак это сделал?

– Спрашиваешь, почему? А ты давно своих растил, Боб? Ах, ну да, конечно, я должна соблюдать приличия и никогда не вспоминать, что у тебя нет сперматозоидов, или они дохлые, или что там у тебя! И я никогда и не вспоминала! И помалкивала о том, что Пэм наверняка бросила тебя ради возможности завести детей с кем-то другим!

Боб отвернулся от окна.

– Сьюзан, тебе надо принять таблетку.

– Какую? Цианид?

– Нет. Успокоительное.

Боба охватила невыразимая грусть. Прижимая трубку к уху, он поплелся в спальню.

– Я никогда не принимала их.

– Самое время начать. Позвони врачу, попроси дать рецепт по телефону. Хоть поспать сможешь.

Сьюзан не ответила. Боб понимал, что его грусть – это на самом деле несбыточное желание, чтобы рядом был Джим. Ведь, по правде говоря (и Джиму это было известно), Боб понятия не имел, что делать.

– Ничего с парнем не случится. Никто его не тронет. Ни его, ни тебя.

Боб сел на кровать, снова встал. Впереди бессонная ночь, в таком состоянии не уснешь ни под какими таблетками – которых, кстати, в доме с избытком. Кругом беда – племянник вляпался в историю, несчастная женщина этажом ниже сидит одна, уставясь в телевизор, бедняга Сноб ночует за решеткой. А Джимми собирается упорхнуть на какой-то остров. Боб прошел в гостиную, выключил настольную лампу. На улице остановился автобус: черная старуха ненавидящим взглядом смотрела в окно, в самом хвосте мужчина покачивал головой, видимо, в такт музыке из плеера. Такие невинные, такие далекие…

– Ответь мне на один вопрос, – донеслось из трубки. – Тебе не кажется, что это похоже на кино? Захолустный городишко, крестьяне толпой идут к судье и требуют насадить голову виновного на шест.

– Что ты несешь?

– Слава Богу, мамы нет в живых. – Сьюзан лепетала сквозь слезы. – Она бы умерла во второй раз. Вот просто умерла бы.

– Ничего, скоро все уляжется.

– Господи, ну о чем ты говоришь! Это в новостях по всем каналам!

– А ты не смотри.

– Полагаешь, я не в себе? – спросила Сьюзан.

– Сейчас да. Самую малость.

– Вот спасибо, Боб, ты мне очень помог. Кстати, Джимми говорил: один мальчик в мечети так испугался отрубленной свиной головы, что потерял сознание? Она была уже подтаявшая и оставляла кровавые следы. Я знаю, знаю, что ты думаешь. Где это видано, чтобы парень хранил свиную голову дома в холодильнике, а его мать даже не заметила. А потом он пошел и выкинул такую вот штуку. Думаешь-думаешь, не отпирайся. И я от этого с ума схожу. Так что ты прав, я не в себе.

– Брось, Сьюзан…

– Сам знаешь, когда у тебя дети, спокойной жизни не будет. В смысле, ты, конечно, не знаешь. В общем, дети на всякое способны. Только ждешь, что это будут разбитые машины, плохие оценки, прогулянные уроки… а не вандализм в мечети, господи ты боже мой!

– Я к вам завтра приеду. – Боб уже говорил это, но решил повторить еще раз. – Вместе пойдем в участок. Я помогу все уладить. Не волнуйся.

– О, я совсем не волнуюсь. Спокойной ночи.

Как же они все-таки друг друга ненавидели!

Боб приоткрыл окно, достал сигарету, налил вина в стакан для сока и уселся на раскладной металлический стул у окна. В доме напротив светились окна. Там всегда было на что посмотреть. К примеру, на девушку, имеющую обыкновение ходить по дому в одних трусиках. Боб ни разу не видел ее грудь, только голую спину, но ему все равно очень нравилось смотреть на эту девчонку, такую свободную и ничем не стесненную. Как василек в поле.

Еще через два окна жила пара, много времени проводившая на своей чистенькой белой кухне. Вот и сейчас муж был там, доставал что-то из шкафа. Похоже, в этой семье готовил именно он. Боб готовить не любил. Он любил поесть, но Пэм замечала, что ему, как ребенку, нравится простая бесцветная еда. Вроде картофельного пюре или запеканки из макарон с сыром. Ньюйоркцы относились к еде с пиететом. Еда была для них искусством. Шеф-повар в Нью-Йорке приравнивался к рок-звезде.

Боб налил еще вина, снова устроился перед окном. А, все по фиг, как теперь принято говорить.

В этом городе всем по фиг, будь ты шеф-повар или уличный попрошайка, будь у тебя миллиард разводов за спиной. Хочешь, гробь свое здоровье с сигареткой у раскрытого окна, хочешь – напугай жену и отправляйся в кутузку. Просто рай, а не город. Сьюзи никогда этого не понимала. Бедная Сьюзи.

Боб потихоньку напивался.

В квартире под ним щелкнула дверь, с лестницы донеслись шаги. Боб выглянул из окна. Эсмеральда, съежившись и дрожа, стояла под фонарем с поводком в руке, и собачонка ее тоже дрожала. «Ах вы, бедняжки», – сказал Боб себе под нос. «Никто, – думал он в пьяном дурмане, – никто в этом мире не знает, что делать».


В шести кварталах от Боба Хелен лежала рядом с мужем и слушала его храп. Глядя в темное ночное небо, она видела самолеты, держащие курс на аэропорт. Если посчитать – как делали ее дети, когда были маленькие – получалось, что самолеты пролетают каждые три секунды. Будто маленькие звездочки, которые все падают, падают, падают… Дом сегодня казался ей пустым. Она вспоминала время, когда дети спали в своих комнатах, и как спокойно было в доме, плывущем по мягким волнам ночи. Зак, которого она давно не видела, представлялся ей бледным тощим мальчиком, похожим на сироту. Хелен не хотела думать о нем, о мороженой свиной голове, о вечно недовольной золовке, чувствовать грубые прикосновения всего этого к тонкой ткани, из которой была соткана ее собственная семья. Она уже ощущала уколы беспокойства, обычно предшествующие бессоннице.

– Ты храпишь, – сказала она, подергав Джима за плечо.

– Извини, – ответил Джим сквозь сон и повернулся на бок.

Хелен лежала и думала о том, как бы ее цветы не погибли во время отпуска. Эна не умеет за ними ухаживать. Тут нужно чутье, и оно либо есть, либо нет. Однажды, когда Эна у них еще не работала, Берджессы уехали в отпуск, и их соседки, две лесбиянки, которым доверили заботу о цветах, уморили нежно-лиловые петунии, пышно росшие в висячих горшках за окнами. А Хелен так их берегла, вовремя обрывала липнущие к пальцам увядшие головки, поливала, удобряла, и они ниспадали цветным водопадом. Она объяснила соседкам, как важно правильно поливать растения в летнее время, и те заверили ее, что все поняли. Но когда Хелен вернулась, ее петунии пожухли. Она тогда плакала. Хорошо, что соседки вскоре съехали – ей было тяжело с ними вежливо общаться после того, как они убили ее петунии. Девушек звали Линда и Лора. В семействе Берджессов их окрестили Толстой Линдой и Линдиной Лорой.

В ряду особняков Берджессам принадлежал крайний. Слева к нему примыкала единственная многоэтажка в квартале. Линда с Лорой жили на первом этаже и потом продали свою квартиру банкирше, которую звали Дебора-Которая-Все – сокращенной версией клички «Дебора-Которая-Все-Знает», поскольку в доме жила еще одна Дебора, которая не все знает. Муж Деборы-Которая-Все, Уильям, был такой нервный, что при знакомстве представлялся Бильямом. Дети иногда так его и называли, но Хелен велела им быть добрее, потому что Бильям много лет назад воевал во Вьетнаме, а жена ему досталась такая, что врагу не пожелаешь. Невозможно было выйти на задний двор, чтобы Дебора-Которая– Все не высунула нос и не начала учить жизни – и фиалки-то в этом углу погибнут, и лилиям-то нужно больше света, и сирень-то тут загнется, потому что в почве слишком мало извести. Сирень, кстати, и правда загнулась.

Дебора-Которая-Не-Все, напротив, была милейшая женщина. Высокая, нервная, она работала психиатром и сама казалась немного с приветом. Увы, муж ей изменял, и обнаружила это Хелен. Один раз она была дома днем и услышала за стеной просто омерзительные ахи-вздохи. А потом выглянула из окна и увидела, что муж Деборы выходит на улицу с какой-то кудрявой девицей. Еще она как-то видела их вместе в баре. И слышала, как Дебора говорила мужу: «Ну что ты весь вечер ко мне придираешься?» Словом, Дебора-Которая-Не-Все и правда не все знала.

Именно поэтому Хелен не нравилось жить в городе. Когда шел баскетбольный сезон, Джим мог заорать, как бешеный: «Ах ты, бестолочь тупорылая!» Орал-то он на телевизор, но соседи могли подумать, что на жену. Она даже думала как-нибудь в шутку упомянуть об этом в разговоре с ними, но потом решила, что это прозвучит неправдоподобно, и лучше просто молчать. Хотя она сказала бы правду.

И все-таки.

Хелен лежала без сна и думала, думала о разных разностях. Что она забыла положить в чемодан? Не хотелось бы взять наряд для ужина с Энглинами и оставить дома подходящие к нему туфли. Плотнее закутываясь в одеяло, она почувствовала, что телефонный разговор со Сьюзан так и остался в ее доме чем-то незримым, гнетущим и мрачным.

В конце концов Хелен села на кровати. Вот что бывает, если на ночь глядя думать об отрубленных свиных головах. Она пошла в ванную, такую чистую и знакомую, и нашла в шкафчике снотворное. Устроившись под боком у мужа, она почти сразу ощутила нежное прикосновение сна и порадовалась тому, что она не Дебора – ни та, ни другая, – что она Хелен Фарбер Берджесс, что у нее есть дети, и тому, что жизнь ее радует.


Но каким же суматошным вышло утро!

По субботам Парк-Слоуп богат на картинки. Вот дети идут в парк с футбольными мячами в сетках, а отцы торопят их, поглядывая на светофор. Вот устраиваются за столиками кофеен молодые пары с мокрыми волосами, они только что выбежали из душа после утренней любви. Вот хозяева, позвавшие на вечер гостей, бродят по фермерскому рынку у Великой армейской площади на входе в парк и выбирают лучшие яблоки, домашний хлеб и свежесрезанные цветы, а в руках у них тяжелые корзины и букеты подсолнухов, обернутые в бумагу. И конечно, неприятные мелочи, куда ж без них, даже в этом районе города, где люди в большинстве своем излучают довольство жизнью. Вот дочь выпрашивает куклу Барби на день рождения, а мать наотрез отказывается купить ее – ведь именно из-за кукол Барби девочки начинают мучить себя диетами до полного истощения. На Восьмой улице непреклонный отчим безуспешно пытается научить пасынка ездить на велосипеде. Он придерживает велосипед за багажник, а мальчик, бледный от страха, вихляется во все стороны и заглядывает отчиму в глаза в поисках одобрения. Жена этого человека лежит в больнице с опухолью груди, заканчивает курс химиотерапии, так что отчим и пасынок обречены на общество друг друга. На Третьей улице спорят родители подростка: стоит ли позволять сыну сидеть дома в такую чудную погоду. У четы Берджессов тоже были причины для раздражения.

Машина, заказанная в аэропорт, к назначенному времени не появилась. Джим поставил Хелен сторожить чемоданы на тротуаре, а сам носился туда-сюда, то в дом, то из дома, названивая в службу такси. Дебора-Которая-Все вышла на улицу, спросила, куда они направляются в такой чудный день, ах, в отпуск, как это, наверное, замечательно, так часто ездить в отпуск. Хелен пришлось достать телефон и, извинившись, сделать вид, будто она разговаривает с сыном – который на самом деле был в Аризоне и еще наслаждался предрассветным сном. Изображать оживленную беседу пришлось долго, Дебора-Которая-Все ожидала Биллиама и никуда не уходила, продолжая улыбаться Хелен. Наконец Биллиам явился, и супружеская чета удалилась под ручку, что Хелен сочла позерством.

Тем временем Джим, в очередной раз забежав в прихожую, обнаружил, что оба брелока с ключами висят возле двери. Боб накануне забыл взять ключи от машины! Как он собирается ехать в Мэн без гребаных ключей?! Джим проорал это Хелен, выскочив на улицу, и Хелен негромко ответила, что, если он будет так орать, она переедет на Манхэттен.

– Как, по-твоему, Боб туда доедет?! – яростным шепотом вопросил Джим, потрясая ключами у нее перед носом.

– Если бы ты дал своему брату ключи от квартиры, этой проблемы вообще бы не возникло.

Из-за угла неспешно показался черный автомобиль. Джим замахал рукой, как будто плыл на спине, впихнул Хелен на заднее сиденье, где она наконец-то поправила прическу, и стал звонить Бобу, злобно бурча:

– Возьми трубку… Да возьми ж ты трубку… Боб! Что с тобой случилось?! Я тебя разбудил?! Ты уже должен быть на полдороге к Мэну! Что значит всю ночь не спал?! – Он наклонился вперед к водителю и велел сделать остановку на углу Шестой и Девятой. – Угадай-ка, что у меня в руке, тупица! Да-да, ключи от машины. Слушай меня… ты слушаешь? Чарли Тиббетс. Это адвокат для Зака. Он встретится с тобой в понедельник утром. Останешься до понедельника, нет у тебя никаких дел, не выдумывай. У вас там в бесплатной юридической помощи особо не напрягаются. Чарли уехал на выходные, но я с ним договорился. Хороший человек. Твоя задача в ближайшие два дня удержать ситуацию под контролем, понял? Выходи из дома, мы едем мимо тебя в аэропорт.

Хелен нажала на кнопку, опускающую стекло, и подставила лицо свежему ветру. Джим откинулся на сиденье и взял ее за руку.

– Мы прекрасно отдохнем, милая. Не хуже старых пердунов в рекламном буклете.

Боб уже стоял на тротуаре в футболке, трениках и застиранных носках.

– Лови, неряха!

Джим бросил ключи из открытого окна, и Боб поймал их одной рукой. Хелен поразилась тому, как ловко у него это получилось.

– Хорошо вам съездить! – крикнул он, помахав вслед.

– Удачи тебе! – крикнула в ответ Хелен.

Такси скрылось за углом, и Боб повернулся к дому. В детстве он убегал в лес, лишь бы не смотреть, как машина увозит Джима в колледж. Он и теперь хотел бы убежать в лес, но вместо этого стоял на растрескавшемся цементном тротуаре возле мусорных баков и пытался нашарить в кармане ключи от двери, щурясь от режущего глаза солнца.

Когда Боб только начинал жить в Нью-Йорке, он ходил к психотерапевту – большой грациозной женщине по имени Элейн. Лет ей тогда было примерно столько же, сколько ему сейчас, и она казалась ему очень старой. Он сидел под ее ласковым взглядом, ковырял пальцем дырку в кожаной обивке кресла и нервно поглядывал на фиговое деревце в углу, которое можно было бы принять за искусственное, если бы оно не тянулось тоскливо к скудному пятну света, проникающего в комнату из окна, и не демонстрировало способность отращивать один новый лист в шесть лет. Если бы Элейн стояла сейчас рядом с Бобом на тротуаре, она одернула бы его: «Живи в настоящем!» Ведь в глубине души Боб знал, что происходит с ним при виде такси, в котором уезжает брат – бросая его, Боба. Бедная Элейн умерла от какой-то ужасной болезни. Такая добрая, она так старалась помочь ему… Боб понимал, что творится сейчас в его сердце, но от этого знания ему не было никакого толку. Солнце нещадно било в глаза. Когда погиб отец, Бобу было всего четыре, и он запомнил лишь солнечный свет на капоте машины, как папу накрывали одеялом и – ярче всего – злобный шепот Сьюзан: «Это все ты виноват, дурак!»

Теперь он стоял на бруклинском тротуаре, перед глазами у него был брат, швыряющий ему ключи и исчезающий за углом, а внутри у Боба маленький мальчик плакал: «Джимми, не уезжай!»

На улицу вышла Эсмеральда.

2

Сьюзан Олсон жила в узком трехэтажном доме недалеко от города. Семь лет после развода она сдавала комнаты на верхнем этаже старушке по имени миссис Дринкуотер, которая в последнее время редко куда выходила, никогда не жаловалась, что Зак слишком громко включает музыку, и вовремя вносила оплату. Вечером накануне того дня, когда Зак должен был идти сдаваться в полицию, Сьюзан пришлось постучаться к ней и рассказать, что произошло.

Миссис Дринкуотер восприняла услышанное на удивление спокойно.

– Ах, ну надо же… – только и сказала она.

Старушка сидела за маленьким письменным столом – тощая, как тростинка, в розовом халате из искусственного шелка и в чулках, натянутых до колен, с наполовину прибранными седыми волосами. В таком виде она обычно ходила по дому, когда никуда не собиралась – а собиралась куда-либо она теперь очень редко.

– Я просто хотела, чтобы вы узнали об этом от меня, – пояснила Сьюзан, опустившись на кровать. – Потому что со дня на день к вам могут прийти журналисты и начать спрашивать, что вы думаете о Заке.

Миссис Дринкуотер медленно покачала головой. Из-за трифокальных очков ее взгляд было трудно поймать, глаза за толстенными стеклами будто колыхались.

– Ну, он тихий мальчик. – Подумав, она добавила: – Никогда не грубит.

– Не мне решать, что вы им скажете.

– Хорошо, что ваш брат приезжает. Это тот, знаменитый?

– Нет. Знаменитый укатил с женой в отпуск.

Повисла долгая пауза.

– А отец Зака в курсе? – спросила мисс Дринкуотер.

– Я написала ему по электронной почте.

– Он все так же живет в Швеции?

Сьюзан кивнула.

Миссис Дринкуотер посмотрела на свой маленький стол, потом на стену.

– Интересно, каково это – жить в Швеции.

– Надеюсь, вы сможете уснуть.

– Вам самой бы уснуть, милочка. У вас снотворное есть?

– Я не пью таблетки.

– Ясно…

Сьюзан встала, пригладила короткие волосы, и вид у нее был такой, будто она собиралась что-то сделать, но совершенно забыла, что именно.

– Спокойной вам ночи, милочка, – пожелала ей миссис Дринкуотер.

Сьюзан спустилась на один пролет и заглянула к сыну. Зак лежал на кровати с ноутбуком, водрузив на голову огромные наушники. Сьюзан постучала пальцем по своему уху, прося их снять.

– Боишься? – спросила она.

Зак кивнул.

В комнате царил полумрак. Единственная маленькая лампочка горела над книжной полкой, заваленной стопками журналов. Под ней на полу валялось несколько книг. Шторы были задернуты, на черных стенах – однажды Зак взял и покрасил их, пока Сьюзан была на работе, – ни плакатов, ни фотографий.

– Отец с тобой связывался?

– Нет. – Голос у Зака был низкий и хриплый.

– Я просила его написать тебе.

– Больше не проси.

– Он же твой отец.

– Я не хочу, чтобы он писал мне, потому что ты попросила.

Воцарилось долгое молчание.

– Постарайся уснуть, – сказала Сьюзан.


Назавтра в полдень она разогрела Заку томатный суп из банки и сделала сэндвич с жареным сыром. Низко склонившись над столом, Зак похлебал суп, съел половину сэндвича, держа его тонкими пальцами, и отодвинул тарелку. Затем поднял темные глаза, и на секунду Сьюзан вновь увидела в нем маленького ребенка, каким Зак был, прежде чем стала явной его неспособность нормально общаться со сверстниками, прежде чем неумение играть в спортивные игры сделало из него изгоя, прежде чем нос у него утратил детскую округлость и стал угловатым, как у взрослого. Застенчивый и очень послушный маленький мальчик – который всегда привередничал в еде.

– Ступай в душ, – распорядилась Сьюзан. – И оденься прилично.

– Прилично – это как?

– Рубашку надень. И брюки, не джинсы.

– Не джинсы?.. – Он не протестовал, но был очень встревожен.

– Ладно, надевай джинсы. Только без дырок.

Сьюзан взяла телефон и позвонила в участок. Начальник О’Хар был на месте. Сьюзан пришлось трижды назвать свое имя, прежде чем ее соединили. Она заранее написала на бумажке, что будет говорить. Во рту пересохло, губы слиплись.

– В общем, мы скоро придем, – закончила она, не отрывая глаз от бумажки. – Только дождемся Боба.

Она прямо видела, как Джерри держит трубку большой рукой, и лицо у него лишено всякого выражения. За последние годы Джерри сильно растолстел. Изредка он заходил в салон оптики в торговом центре за рекой, где работала Сьюзан, и ждал, пока будут готовы очки для жены. Обычно приветствовал Сьюзан кивком и вел себя с ней совершенно индифферентно. Именно этого она от него и ожидала.

– Значит, вот как я это вижу, Сьюзан, – усталым, деловым тоном ответил Джерри. – Имело место серьезное правонарушение. Когда мы узнаем, кто виновен, я буду обязан прислать людей и произвести арест. Сама понимаешь, дело громкое.

– Джерри… Господи боже мой, только не отправляй за ним полицейскую машину. Я тебя очень прошу.

– Я думаю вот что. Этого разговора сейчас не было. Мы с тобой старые друзья. Я уверен, что скоро увижу вас с Заком. Вы зайдете ко мне сегодня же. Вот так.

– Спасибо! – прошептала Сьюзан.


Боб удобно сидел за рулем машины брата, чувствуя под собой ее ровное движение. За окном мелькали указатели поворотов, озера и деревья – появляющиеся на горизонте, проносящиеся мимо и исчезающие за спиной. Пробок не было, и между водителями чувствовалась какая-то общность, словно все они – соседи в летящем вперед строю. Боб думал об Эсмеральде. «Я боюсь», – сказала она ему, стоя у дверей в темно-бордовом спортивном костюме, и ветерок шевелил ее мелированные светлые волосы. Так Боб узнал, что у нее низкий грудной голос – прежде она никогда с ним не заговаривала. Без макияжа она выглядела сильно моложе. На щеках у нее не осталось румянца, зеленые глаза, покрасневшие и расширенные, смотрели с вопросом. Боб заметил, что она обкусала все ногти, и сердце его сжалось. Он подумал, что эта девушка практически годится ему в дочери. Четыре года он жил, то и дело видя рядом с собой тени своих неродившихся детей. То какой-нибудь малыш с соломенными волосами (как у Боба в детстве), неловко играющий на площадке в классики; то какой-нибудь подросток, неважно, мальчик или девочка, в кругу хохочущих друзей; то студент-стажер в его конторе каким-то выражением лица или поворотом головы заставлял Боба подумать: «А ведь это мог быть мой ребенок».

Он спросил Эсмеральду, есть ли у нее кто из родных поблизости. Она ответила: родители в Бенсонхерсте, но у них не очень хорошие отношения. Зато у нее есть работа, она ассистент юриста на Манхэттене. Только как теперь работать, если она чувствует себя совсем… Она повертела пальцем у виска. Боб заверил ее, что работа в таких случаях очень помогает. Как ни удивительно.

«Значит, это у меня не навсегда?» – спросила она.

О, нет. Конечно, нет. Хотя Боб знал, гибель брака – кошмарное время. Он сказал ей, что все будет хорошо, и повторял много раз, а ее дрожащая собачонка обнюхивала землю под ногами. Эсмеральда боялась потерять работу. На эту позицию возвращалась женщина из отпуска по уходу за ребенком, а компания небольшая, кто знает, нужен ли им будет еще один ассистент юриста. Боб дал ей контакты фирмы Джима; это большая контора, там часто бывают вакансии, так что все устроится. В жизни всегда все устраивается. «Вы правда так думаете?» – спросила она, и Боб ответил, что да.

Теперь он ехал мимо розоватых домов Хартфорда. Пришлось сбросить скорость и сосредоточиться. Поток машин стал плотнее. Боб обогнал грузовик, потом грузовик обогнал его. На границе с Массачусетсом в голове, как по команде, всплыли мысли о Пэм. О Пэм, его горячо любимой бывшей жене, чей острый ум и любознательность могли соперничать лишь с силой уверенности, что нет у нее ни того, ни другого. О Пэм, которую он встретил больше тридцати лет назад, гуляя по кампусу университета штата Мэн. Она приехала из Массачусетса, единственное дитя пожилых родителей, изрядно подуставших от своей взбалмошной дочери. Мать была по сию пору жива, лежала прикованная к постели в доме престарелых недалеко от поворота на следующую автостраду. Она уже не помнила, кто такая Пэм, и не узнала бы Боба, если бы он сейчас заехал ее повидать – а он, кстати, раньше иногда заезжал. Пэм, такая пухленькая в юности, впечатлительная, растерянная, смешливая, всегда готовая загореться какой-нибудь идеей и так же легко переключиться на другую. Откуда такая беспокойность натуры? Когда они переехали в Нью-Йорк, она как-то вечером присела помочиться между двух припаркованных автомобилей. Пьяная, хохочущая. Ура феминизму, кулак в воздух. За равное право писать где придется. Материлась она как сапожник. Его любимая Пэм.

Миновав указатель поворота на Стербридж, Боб стал думать о бабушке, которая рассказывала ему о британских предках, приехавших в эти края шесть поколений назад. «Про индейцев!» – требовал Боб, сидя в детском стульчике. Вот это были истории – снятые скальпы; маленькая девочка, похищенная и увезенная в Канаду; и брат, который несколько лет добирался туда в лохмотьях, нашел ее, спас и привел назад в родной городок на побережье. Женщины тогда делали мыло из пепла и лечили боль в ухе корнем маргаритки. Однажды бабушка упомянула, что воров заставляли с позором пройти через город. Если кого-то ловили, к примеру, на краже рыбы, этот человек с рыбой в руках должен был пройти по всем улицам, крича: «Я украл эту рыбу, и мне стыдно!». А за ним шел городской глашатай и бил в барабан.

После этого интерес к предкам у Боба пропал. Заставлять человека идти через весь город и кричать: «Я украл и мне стыдно»…

Нет уж. Ну их.


И вот он на границе Нью-Гэмпшира, где у въезда на автостраду стоит магазин со спиртным, и небо затянули осенние тучи. Нью-Гэмпшир, где в законодательных органах по старинке работают сотни людей, а на номерах автомобилей значится девиз штата: «Свобода или смерть». На дороге была пробка; машины съезжали с круговой развязки и ползли к лесу в Белых горах. Боб остановился взять кофе и позвонить сестре.

– Ты где?! – прокричала она. – Я тут с ума схожу! Как ты мог опоздать на полдня?! Впрочем, уж ты-то можешь!

– Ой-вэй, Сьюзан, я скоро буду.

Солнце уже клонилось к закату. Боб снова сел за руль и поехал, минуя Портсмут, который уже не первый год старались привести в порядок – как и многие маленькие города на побережье. Когда в семидесятых началась программа восстановления городов, тут вновь сделали булыжные мостовые, починили старые дома, по всему городу появились доисторические фонарные столбы и свечные лавки. Но Боб помнил Портсмут усталым портовым городком, и ностальгия пробирала его до дрожи. Эти улицы когда-то были такими простыми и незамысловатыми, с разбитым тут и там асфальтом. А в универмаге с большими витринами, экспозиция в которых менялась два раза в год, зимой и летом, красовались вечно улыбающиеся манекены: безглазая женщина с сумочкой на сломанном запястье и счастливый безглазый мужчина с садовым шлангом под ногами. Все это отложилось у Боба в памяти, потому что однажды здесь останавливался междугородний автобус, на котором они с Пэм ехали в Бостон. На Пэм тогда была юбка, запахивающаяся на талии, она очень красиво подчеркивала фигуру.

Как будто миллион лет прошло.

«Живи в настоящем», – сказала бы ему сейчас Элейн. А в настоящем он ехал к своей неприятной сестре. Семья есть семья, и он скучал по Джиму, чувствуя, как внутри просыпается прежний маленький Боб.


Они сидели на скамье в приемной полицейского участка. Джерри О’Хар кивнул Бобу, как будто они виделись не далее как вчера – хотя на самом деле прошли годы, – и увел Зака в комнату для допросов. Полицейский принес кофе, Боб и Сьюзан поблагодарили и осторожно взяли картонные стаканчики.

– У Зака друзья есть? – тихо спросил Боб, когда они остались одни.

Он не был в Ширли-Фоллс больше пяти лет, и теперь вид племянника – тощего, долговязого, совсем потерянного от страха – его напугал. Напугал и вид сестры. Худая, поседевшая, удивительно неженственная, простоватое лицо так постарело, что лет ей можно дать больше, чем Бобу, – а ведь они близнецы!

– Не знаю я. Он работает в «Уолмарте», раскладывает товар на полках. Иногда, совсем редко, ездит в Уэст-Аннет к какому-то своему коллеге. Но к нам в гости никто не приходит. – Сьюзан помолчала и добавила: – Я-то надеялась, тебе разрешат пойти туда с ним.

– У меня нет местной лицензии на адвокатскую практику, я ведь объяснял. – Боб огляделся. – А когда построили это здание?

Раньше участок был в муниципалитете, большом широком здании, за которым начинался парк. Вот там все было как на ладони; заходишь, и вот они, полицейские, сидят за столом. Здесь все не так. Маленькая приемная, два затемненных окошка, а чтобы к тебе вообще кто-то вышел, надо позвонить в штуковину вроде дверного звонка. Боб немного посидел здесь и уже чувствовал себя виноватым.

– Лет пять назад. Не помню.

– Зачем вообще строить новый участок? Народ разъезжается из штата, те, кто остался, беднеют с каждым днем, а правительство знай строит новые школы и муниципальные здания.

– Боб! Ну плевать мне. Вот честно. Плевать мне на твои рассуждение о Мэне. К тому же, народу, наоборот, прибывает. – Она понизила голос. – Эти вот едут и едут.

Боб отпил из стаканчика. Кофе был дрянной, но Боб, как и многие в наши дни, не особенно привередничал по части кофе и вина. Он напутствовал Зака: «Скажи, что глупо пошутил, и что адвокат у тебя будет в понедельник. Из тебя попробуют вытянуть что-нибудь еще, но ты ничего не говори». Зак молча смотрел на него. Такой тощий, так сильно выросший с их прошлой встречи. Такой перепуганный.

– Как думаешь, почему он это сделал? – спросил Боб как можно осторожней.

– Понятия не имею. Я надеялась, ты у него выяснишь.

Боб занервничал. Он не знал, как вести себя с детьми. У его друзей были дети, которых он любил, детей Джима он просто обожал, но своими не обзавелся, вот и результат.

– А с отцом Зак общается?

– Да, по электронной почте. Иногда получает от Стива письмо и после этого выглядит… ну, не то чтобы счастливым, но менее несчастным. Только мне он ничего не рассказывает, а со Стивом у нас никаких контактов. – Сьюзан порозовела. – А иногда Зак вдруг совсем падает духом, и я каждый раз подозреваю, что это тоже из-за письма от Стива. Хотя точно не знаю, это все мои домыслы, ясно, Боб?

Она сжала пальцами ноздри и громко шмыгнула носом.

– Эй, только без паники. – Боб огляделся в поисках салфетки или бумажного платочка, но в приемной ничего такого не нашлось. – Помнишь, что говорит в таких случаях Джимми? Бейсбол не терпит слез.

– Что ты несешь? – прошептала Сьюзан.

– Ну, кино такое было, про женский бейсбол. Фраза оттуда. Отличный девиз.

Сьюзан поставила стаканчик с кофе под скамью.

– Для бейсбола, может, и отличный. А у меня сын на допросе в полиции!

Из-за железной двери, громко хлопнув ею, вышел полицейский, молодой, невысокий, с россыпью темных родинок на лице.

– Порядок, ребята. Его сейчас переведут в тюрьму. Можете ехать прямо туда. Его оформят, вызовут человека, принимающего судебное поручительство, он определит условия освобождения, внесете залог и заберете парня домой.

– Спасибо! – ответили близнецы хором.

Вечерело, и город казался сумрачно-серым и мрачным. Боб со Сьюзан ехали за полицейской машиной и едва различали голову Зака в заднем окне.

– А где вообще все? – удивился Боб. – Сегодня вечер субботы, а город как будто вымер.

– Он уже много лет как вымер, – ответила Сьюзан, нависая над рулем.

В переулке Боб заметил темнокожего мужчину, что неспешно шагал, засунув руки в карманы расстегнутой куртки, которая была ему явно велика. Из-под куртки выглядывало длинное белое одеяние, доходившее мужчине до самых щиколоток, а на голове у него было что-то вроде тюрбана.

– Эй, Сьюзан!

– Чего?

– Это один из них?

– Ты прямо как умственно отсталый, Боб. Столько лет живешь в Нью-Йорке и ни разу не видел негра?

– Да расслабься ты, Сьюзан.

– Расслабиться? Точно, спасибо. Как мне самой не пришло это в голову.

Полицейская машина въехала на большую парковку у тюрьмы, и Сьюзан остановилась рядом. Они с Бобом мельком увидели Зака в наручниках. Выходя из машины, парень чуть пошатнулся. Его повели внутрь, Боб приоткрыл дверь и крикнул вслед:

– Мы ждем тебя! Мы с тобой!

– Прекрати! – одернула Сьюзан.

Но Боб все равно еще раз крикнул:

– Мы с тобой!

И снова они сели в маленькой приемной. К ним вышел человек в темно-синей униформе и объяснил, что сейчас Зака оформляют и снимают отпечатки пальцев, что человека, который должен принять судебное поручительство, уже вызвали, но, вероятно, придется подождать. Сколько? А кто его знает. И брат с сестрой сидели и ждали. В приемной был банкомат, торговый автомат и все те же затемненные окна.

– За нами следят? – прошептала Сьюзан.

– Наверное.

Они сидели не раздеваясь, глядя прямо перед собой. Наконец Боб спросил негромко:

– А что Зак делает помимо работы в магазине?

– Ты хочешь знать, есть ли у него обыкновение грабить прохожих? Смотреть детское порно? Нет. Он просто… просто Зак.

Боб поерзал в куртке.

– Может, он имеет отношение к скинхедам? Или там к приверженцам идеи «превосходства белых»?

Сьюзан изумленно посмотрела на него, сощурилась и отрезала:

– Нет! – И добавила чуть тише: – Едва ли он вообще с кем-то имеет отношения.

– Я просто спросил. Все будет хорошо. Его могут отправить на общественные работы. Обязать прослушать лекции о культурных различиях.

– Как думаешь, его так и держат в наручниках? У меня сердце кровью обливается.

– Понимаю…

Боб вспомнил, как Сноба вели через улицу в наручниках. Теперь ему казалось, что это произошло много лет назад. Даже разговор с Эсмеральдой был теперь страшно далеким, как будто случился очень давно, а не этим утром.

– Зак уже не в наручниках, – успокоил он Сьюзан. – Их надели, только чтобы отвезти его в тюрьму. Таковы правила.

– Тут местное духовенство собирается устроить митинг, – прошептала Сьюзан.

– Митинг? Из-за этого? – Боб потер руки о бедра и вздохнул: – Ой-вэй.

– Хватит уже! – оборвала его Сьюзан злобным шепотом. – Почему ты так все время говоришь?

– Потому что я двадцать лет в службе бесплатной юридической помощи, со мной работает много евреев, они говорят «ой-вэй», вот теперь и я говорю «ой-вэй».

– И звучит это очень наигранно. Ты-то не еврей. Ты-то самый что ни на есть насквозь белый.

– Знаю.

Воцарилось молчание.

– И когда этот митинг? – спросил наконец Боб.

– Понятия не имею.

Боб опустил голову, смежил веки. Через несколько минут Сьюзан спросила:

– Ты там молишься? Или помер уже?

Боб открыл глаза.

– Помнишь, как мы ездили с Заком и ребятишками Джима в Стербридж-Виллидж[2], когда они были маленькие? Нас там еще водили чопорные тетки-гиды, похожие на жаб. В дурацких широкополых шляпах. Я хоть и пуританин, но терпеть не могу пуритан.

– Ты не пуританин, ты дурак, – ответила Сьюзан.

Ей не сиделось на месте, она то и дело вытягивала шею, пытаясь увидеть хоть что-нибудь сквозь затемненное окошко.

– Почему так долго?

Прошло и правда много времени, почти три часа. Боб вышел на улицу покурить. Уже совсем стемнело. Когда человек, который должен был принять судебное поручительство, наконец явился, усталость давила Бобу на плечи, как огромное промокшее пальто. Сьюзан отдала двести долларов двадцатками, и к ней выпустили белого как мел Зака.

Когда они собирались выходить, служащий предупредил:

– Там репортер с фотоаппаратом.

– Откуда? – встревожилась Сьюзан.

– Спокойно. Идем, парень. – Боб повел Зака к двери. – Твой дядюшка Джим любит репортеров с фотоаппаратами. Его очень заденет, если ты оттянешь все внимание прессы на себя.

Возможно, Зака это рассмешило, а может, просто нервное напряжение стало его отпускать – словом, он улыбнулся, выходя из тюрьмы. Холодный вечерний сумрак внезапно прорезала яркая вспышка.

3

На выходе из самолета Хелен ощутила жаркое касание тропического ветерка. Ожидая, пока багаж загрузят в машину, она купалась в горячем воздухе. Дома, которые они проезжали, были увиты цветами, растущими на всех подоконниках, поля для гольфа радовали глаз ухоженной зеленью, а перед отелем бил фонтан, вздымая к небу прохладные струи. В номере на столе стояла ваза с лимонами.

– Джимми, мы прямо как новобрачные.

– Да, очень мило, – рассеянно ответил Джим.

Хелен скрестила руки на груди, касаясь ладонями противоположных плеч. Это был знак из их собственного языка жестов, сложившегося за многие годы, и Джим шагнул к ней.

Ночью ей снились кошмары – яркие, жуткие, реалистичные, и она с трудом вынырнула из них, когда солнце заглянуло в щель между портьерами. Джим уходил играть в гольф.

– Поспи еще, – сказал он, целуя ее.

Во второй раз она проснулась снова счастливой. Яркие лучи пробивались из-за тяжелых темных портьер. Хелен лежала на кровати под сладким грузом своего счастья, скользя ногой по прохладной простыне и думая о детях. Все трое теперь в колледже. Она напишет им письмо. «Милые мои ангелочки! Папа играет в гольф, а ваша старушка-мать сейчас подставит солнцу свои варикозные ножки. Дороти мрачнее тучи, как я и боялась. Папа говорит, у нее проблемы со старшей дочерью, Джесси. Эмили, ты помнишь, тебе она никогда не нравилась. Но вчера за ужином об этом все молчали, так что я из вежливости не стала хвастаться вашими успехами. Зато мы говорили о вашем двоюродном брате Заке, но это долгая история, я вам потом расскажу. Скучаю, мои дорогие…»

Дороти лежала в шезлонге у бассейна, вытянув длинные ноги, и читала.

– Доброе утро, – сказала она, не поднимая глаз от страницы.

Хелен подвинула свой шезлонг на солнце.

– Как тебе спалось, Дороти? – Она достала из соломенной сумочки крем для загара и книгу. – Мне всю ночь кошмары снились.

Прошло несколько секунд, прежде чем Дороти оторвалась от газеты.

– Сочувствую.

Хелен натерла кремом ноги и раскрыла книгу.

– Кстати, можешь не жалеть о том, что забросила книжный клуб.

– Я и не жалею. – Дороти опустила газету, посмотрела на искрящуюся голубизну воды и произнесла задумчиво: – Многие женщины в Нью-Йорке не такие уж глупые до тех пор, пока не соберутся вместе. Вместе они превращаются в идиоток. Меня это бесит. – Она перевела взгляд на Хелен. – Извини.

– Не за что извиняться. Можешь говорить все начистоту.

Дороти прикусила губу и снова стала любоваться водой в бассейне.

– Это очень мило с твоей стороны, Хелен, – сказала она, помолчав. – Только, по моему опыту, люди редко и в самом деле хотят, чтобы им говорили все начистоту.

Хелен ждала, не перебивая.

– Даже семейный психотерапевт, – продолжила Дороти. – Я тут сказала на приеме, что мне жаль парня Джесси. Мне его правда жаль, она из него веревки вьет. И эта женщина посмотрела на меня так, будто я худшая мать на свете. Господи, если нельзя говорить правду собственному психотерапевту, кому вообще можно?! В Нью-Йорке воспитание детей превратилось в соревновательный спорт. Кровавый и беспощадный. – Дороти взяла пластиковый стаканчик с водой и сделала несколько больших глотков. – И что тебе в этом месяце назначили читать?

Хелен погладила ладонью обложку.

– Одна женщина работала уборщицей в разных домах и написала книгу о том, что нашла, заглядывая в укромные уголки.

От жары Хелен раскраснелась. Она раньше даже не подозревала о существовании многих описанных у автора предметов – там были и наручники, и хлысты, и зажимы для сосков и еще куча подобных приспособлений.

– Не читай ты эту чушь. Вот об этом я и говорю: одни женщины заставляют других читать глупые книги, когда вокруг них целый огромный мир. Вот, прочти, эта статья имеет непосредственное отношение к проблеме твоей золовки, о которой Джим вчера рассказывал. – Протянув длинную руку, она сунула Хелен газету. – Хотя Джим, как обычно, считает, что это полностью его проблема.

Хелен порылась в плетеной сумочке.

– Просто дело обстоит так. – Она вытянула вверх один палец. – Джим покинул Мэн. – Она вытянула второй палец. – Боб покинул Мэн. – Третий палец. – Муж Сьюзан покинул и ее, и Мэн. – Она снова сунула руку в недра сумочки и достала бальзам для губ. – Джим чувствует за них ответственность. Он вообще очень ответственный.

Она намазала губы.

– Может, он такой ответственный. А может, у него совесть нечиста, – заметила Дороти.

– Нет, – подумав, возразила Хелен. – Это не так.

Дороти молча раскрыла журнал, и Хелен – которой очень хотелось поболтать, это желание просто бурлило в ней, как пузырьки в шампанском, – была вынуждена взяться за статью. Солнце начинало припекать сильнее, и пот мелкими капельками выступал у нее над верхней губой, сколько бы она ни утирала его пальцами.

– Ужас какой! – воскликнула она через некоторое время, потому что в статье писали о жутких вещах.

Но газету не отложила, боясь, что Дороти сочтет ее глупой недалекой женщиной, которой плевать на то, что творится за пределами ее раковины.

В статье говорилось о лагерях беженцев в Кении. Кто жил в этих лагерях? Сомалийцы. А кто об этом знал? Кто угодно, только не Хелен. То есть теперь-то знала. Теперь она также знала, что сомалийцы, приехавшие в Ширли-Фоллс, раньше жили в нечеловеческих условиях. Щурясь от солнца, Хелен читала о женщинах, ходивших из лагеря за хворостом туда, где их могли изнасиловать бандиты, и с некоторыми это случалось не один раз. Их дети умирали от голода у них на руках, а выжившие не ходили в школу. Потому что школ не было. Мужчины сидели и жевали листья, в которых содержится наркотик, а их жены, которых у одного мужчины могло быть вплоть до четырех, пытались прокормить семью горсткой риса и несколькими каплями растительного масла. И конечно, в статье были фотографии. Высокие тощие африканки, несущие на голове дрова и большие пластиковые канистры с водой, обшарпанные глиняные хижины, больной ребенок, вокруг которого вьются мухи.

– Чудовищно, – сказала Хелен, и Дороти кивнула, продолжая читать журнал.

Это и правда было чудовищно, и Хелен понимала, что должна жалеть этих бедных людей. Она не понимала другого: почему они живут в таких кошмарных условиях, ведь они приложили столько усилий, много дней шли пешком, чтобы покинуть свою жестокую страну. И вот они добрались до Кении, почему же о них никто не заботится? Конечно, Хелен об этом думала. Но больше всего, к своему стыду, она жалела о том, что прочитала сейчас эту статью. Сейчас, на таком прекрасном – и таком дорогостоящем – отдыхе, когда ей меньше всего хочется испытывать стыд.

«Фатума по три часа собирает хворост. Она ходит за ним с другими женщинами, но даже так они не могут быть спокойны за свою жизнь. Здесь вообще нет понятия «спокойствие».

Под гнетом жары, под кричащими солнечными лучами у ярко-голубого бассейна Хелен охватило внезапное чувство всепоглощающего безразличия. От этой потери – а это в самом деле была потеря, потеря радости от теплого ветра, от цветов, от прекрасного утра, превратившегося в унылое ожидание, пока Джим наиграется в гольф – от этой потери на какое-то мгновение Хелен даже ощутила тоску, впрочем, быстро растворившуюся в том же безразличии. Однако даже мимолетная тоска сделала свое дело. Хелен поерзала в шезлонге, скрестила лодыжки. Ей вдруг подумалось, что своих детей она уже потеряла; представилось, что она живет в доме престарелых, и совсем повзрослевшие дети навещают ее, потому что так положено. Она говорит им: «Все пролетает так быстро», – имея в виду, конечно, саму жизнь, а дети смотрят на нее с сочувствием, ожидая, когда прилично будет раскланяться и уйти к множеству дел, наполняющих их молодые годы. «Я буду им в тягость», – думала Хелен, и эта картина, такая реальная, стояла у нее перед глазами. Прежде ей даже не приходило это в голову.

Ветерок нежно перебирал листья пальмы.

«Ну что за глупости!» – сказали ей женщины из книжного клуба, когда она проводила младшего сына в колледж в Аризоне и очень переживала. Пустое гнездо – это свобода. Пустое гнездо придает женщине сил. Это мужчины сдают. Мужчинам вообще тяжело после пятидесяти.

Хелен закрыла глаза от солнца и увидела детей – как они весело плещутся в бассейне возле дома в Западном Хартфорде, вылезают из воды и снова запрыгивают, сверкая мокрыми гладкими коленками; как подростками они выходят гулять из дома в Парк-Слоуп в компании друзей; как они уютно устроились на диване у нее под боком и все вместе смотрят телевизор.

Она открыла глаза.

– Дороти.

Дороти повернула к ней лицо в темных очках.

– Я скучаю по детям.

Дороти снова опустила взгляд в журнал.

– Боюсь, что в этом ты одинока.

4

Собака, немецкая овчарка с белым пятном на морде, ждала под дверью, беспокойно виляя хвостом.

– Привет, красотка. – Боб погладил ее по голове и вошел.

В доме было очень холодно. Зак, всю дорогу не проронивший ни слова, сразу пошел к себе наверх.

– Зак, – позвал Боб. – Иди поговори с дядей.

– Отстань от него, – сказала Сьюзан, поднимаясь вслед за сыном.

Вскоре она вернулась в свитере с оленем на груди.

– Есть отказался. Его держали в камере, и он от страха полумертвый.

– Дай я с ним поговорю, – предложил Боб и добавил тише: – Ты ведь этого хотела.

– Потом. Сейчас не трогай его. Он не любит говорить. Ему и так пришлось несладко.

Сьюзан открыла дверь кухни, и собака зашла с виноватым видом. Сьюзан насыпала ей в миску сухого корма, вернулась в гостиную и села на диван. Боб устроился рядом. Сьюзан достала вязание.

Вот и встретились…

Боб понятия не имел, что делать дальше. У Джима были дети, у Боба нет. Джим умел руководить, Боб нет. Он сидел на диване, не снимая куртки, и его взгляд блуждал по комнате. На полу валялась собачья шерсть.

– Есть чего выпить? – спросил он у Сьюзан.

– «Мокси»[3].

– И все?

– И все.

Значит, ничего не изменилось, перемирия не будет. Ежась в куртке и мечтая промочить горло, Боб чувствовал себя военнопленным. Сьюзан это устраивало. Она, как и мать, вообще не пила спиртного и, вероятно, считала Боба алкоголиком. Боб считал, что он почти, но не совсем алкоголик, а это большая разница.

Сьюзан спросила, хочет ли он есть. Вроде бы у нее оставалась замороженная пицца. Или банка консервированной фасоли. Или сосиски.

Боб не собирался есть ни мороженую пиццу, ни баночную фасоль. Он хотел сказать сестре, что нормальные люди так не живут, что именно поэтому он не приезжал сюда пять лет – потому что ему это все поперек горла. Он хотел сказать, что нормальные люди приходят домой после напряженного дня, наливают бокал вина и готовят ужин. Они включают отопление, говорят друг с другом, зовут друзей в гости. Ребятишки Джима вечно носились вверх-вниз по лестнице. «Мам, где мой зеленый свитер? Скажи Эмили, чтобы дала мне фен! Папа, ну ты же разрешил мне вернуться к одиннадцати!» Даже Ларри, самый тихоня, хохотал: «Дядя Боб, а помнишь тот анекдот про вигвам? Ты мне в детстве рассказывал». В Стербридж-Виллидж они влезали в кандалы и деревянные колодки для преступников и кричали: «Фотографируй! Фотографируй!» Зак тогда был такой тощий, что в железный браслет кандалов помещались обе его ноги. Он все время молчал, как мышка.

– Бобби, его посадят? – Сьюзан перестала вязать, и лицо у нее вдруг стало как у девчонки.

– Да брось, Сьюзи, вряд ли. – Боб вынул руки из карманов и оперся локтями на колени. – Это мелкое хулиганство.

– Он ужасно перепугался. В жизни его таким не видела. Если его посадят, он просто умрет.

– Джим уверяет, что Чарли Тиббетс отличный адвокат. Все будет хорошо.

Вошла собака – снова с таким виноватым видом, будто ее должны были побить за съеденный корм. Она улеглась возле Сьюзан, положив голову ей на ногу. Боб еще никогда не видел такой грустной псины. Вспомнилась мелкая тявкающая собачонка, которую держали соседи снизу. Но сколько он ни старался думать о своей нью-йоркской квартире, друзьях, работе, все это казалось ему нереальным.

– Как дела на работе? – спросил он Сьюзан.

Она много лет проверяла людям зрение в салоне оптики; Боб даже не представлял, что это за работа и нравится ли она сестре.

Сьюзан не спеша тянула нитку из клубка.

– Мы, дети беби-бума, стареем, так что клиенты у оптики есть. Иногда сомалийцы заходят. Нечасто, но бывает.

Помолчав, Боб спросил:

– И какие они?

Сьюзан покосилась на него, будто ожидая подвоха.

– Немного себе на уме. Никогда не записываются заранее. Боязливые. Не знают, что такое кератометр. Одна вела себя так, будто я пытаюсь ее заколдовать.

– Я тоже не знаю, что такое кератометр.

– Да никто не знает, Боб! Но обычно люди не считают его ведьминской штуковиной. – Сьюзан яростно щелкала спицами. – А еще они торгуются. В первый раз меня это просто шокировало. Потом я узнала, что для них в порядке вещей бартер. Никаких кредиток. В кредиты они не верят. То есть, пардон, не верят они в проценты. Платят только наличными, и где только их берут… – Сьюзан покачала головой. – Вот они все ехали и ехали к нам, а денег в городе и так не было, и властям пришлось обращаться в федеральный бюджет. И вообще, если учесть, насколько наш город был не подготовлен к такому нашествию, их приняли очень и очень хорошо. У каждого либерала в Ширли-Фоллс появилась благородная цель. Сам знаешь, как вам, либералам, это необходимо. – Сьюзан опустила спицы, и на ее лице появилась тень такого детского изумления, что она снова сделалась похожей на девчонку. – Можно я скажу одну вещь?

Боб поднял брови.

– Меня просто поражают люди, которые напоказ так и стараются помочь этим сомалийцам. Например, Прескотты. У них раньше был обувной магазин на Южном рынке, может, он уже и закрылся, не знаю… В общем, Каролина Прескотт с дочерью водят сомалийских женщин по магазинам, покупают им холодильники и посудомоечные машины, и кучу всяких кастрюль-сковородок. И я вот думаю, это что, так ужасно, что я не хочу покупать никакой сомалийке холодильник? Не то чтобы у меня есть на это деньги, но если бы даже были. – Сьюзан посмотрела перед собой остановившимся взглядом, потом снова защелкала спицами. – Я вот не хочу таскать этих женщин за собой, покупать им всякие вещи и хвастаться этим на весь город. Такая вот я циничная. – Она закинула ногу на ногу, подергивая ступней. – У меня есть подруга, Шарлин Берджерон. Когда у нее нашли рак груди, люди предлагали помочь ей с детьми, возили ее на процедуры. А потом через несколько лет ее бросил муж. И ничего! Тишина! Всем плевать! Никто не предложил ей помощь. И это очень обидно, Боб. Со мной было так же, когда ушел Стив. Я была перепугана насмерть. Не знала, смогу ли содержать дом. Никто не предложил купить мне холодильник. Да что там, никто не предложил купить еды. А я тут просто умирала, честное слово. И мне было куда более одиноко, чем этим сомалийкам. У них-то вечно полон дом народу.

– Мне очень жаль, Сьюзи.

– Люди такие странные… – Сьюзан утерла нос тыльной стороной ладони. – Некоторые считают, что сомалийцы ничем не отличаются от канадских французов, которые толпами приезжали работать на фабрике. Но они отличаются, потому что, хоть никто об этом и не говорит, они сами не хотят здесь жить. Не хотят быть частью страны. Они только ждут, когда можно будет уехать домой. Сидят тут и осуждают то, как мы живем. Честно говоря, мне это очень обидно. И держатся они особняком.

– Канадские французы тоже много лет держались особняком.

– Это другое дело, Боб. – Она дернула нитку. – Между прочим, их уже не называют канадскими французами. Франкоамериканцы, будьте любезны. И сомалийцам, кстати, не нравится, когда их сравнивают. Мол, они совершенно другие. Такие все несравненные.

– Они мусульмане.

– А я и не заметила.

Боб вышел покурить. Когда он вернулся, Сьюзан доставала из морозилки сосиски.

– Они там на Сомали отрезают девочкам клитор, – сообщила она, наливая воды в кастрюлю.

– Ой-вэй, Сьюзан.

– Сам ты ой-вэй, прости господи. Сосиску будешь?

Боб сел за стол прямо в куртке.

– Здесь такие операции давно запрещены. И принято говорить «в Сомали», а не «на Сомали».

Сьюзан повернулась к нему, прижимая к груди вилку.

– Вот почему вы, либералы, такие кретины? Ты уж извини, но так оно и есть. Они делают это дома, и маленькие девочки истекают кровью. Их привозят в больницу из школы, потому что кровь не останавливается. Или семья копит деньги и отправляет девочку в Африку, чтобы с ней это проделали там.

– Может, стоит и Заку предложить поесть? – Боб потер ладонью загривок.

– Я отнесу ему в комнату.

– Знаешь, Сьюзан, теперь также не принято говорить «негр». И называть людей умственно отсталыми. Тебе правда стоит это запомнить.

– Да ради всего святого, Боб! Я просто издевалась над тобой. Ты так смешно вытягивал шею. – Сьюзан посмотрела в кипящую воду и добавила: – Вот был бы здесь Джим… Ты уж не обижайся.

– Я и сам бы этого хотел.

Сьюзан повернула к нему раскрасневшееся лицо.

– Однажды, сразу после процесса над Пэкером, я слышала, как одна пара обсуждает его в торговом центре. Они говорили, что Джим решил выступить не обвинителем, а адвокатом, просто чтобы получить громкое дело и большие деньги. Меня это буквально убило.

Боб отмахнулся.

– Дураки. Это в порядке вещей: в течение карьеры выступать то обвинителем, то адвокатом. И в той хартфордской конторе он уже работал защитником. Юрист всегда защитник, просто он может защищать обвиняемого, а может защищать народ. Джим блестяще справился с делом. И неважно, что люди думают – виновен был Уолли или нет.

– И все-таки большинство тех, кто помнит Джима, его любят. Людям нравится видеть его по телевизору. Они говорят, Джим никогда не строит из себя всезнайку.

– Да, правда. Он, кстати, терпеть не может выступать по телевизору. Просто в конторе настаивают. Думаю, во время процесса над Пэкером ему нравилось быть у всех на слуху, но теперь уже вряд ли. Вот Хелен это нравится. Она всегда всех оповещает, когда он в очередной раз будет выступать.

– Ну, Хелен-то конечно…

Любовь к Джиму объединяла близнецов. Боб воспользовался моментом и объявил, что ужинать будет не дома.

– То итальянское кафе еще открыто? – спросил он.

– Ну да.

На улице было темно. Боб всегда поражался, насколько темно по вечерам за пределами большого города. Он доехал до небольшого магазина и купил две бутылки вина, выбрав то, у которого пробка откручивалась без штопора. Ширли-Фоллс изменился гораздо сильнее, чем Боб ожидал, но все равно он постарался объехать дом своего детства стороной. После смерти матери (а она умерла очень давно, Боб уже потерял счет годам) он не приближался к этому дому. Он остановился перед знаком «стоп», свернул направо и увидел старое кладбище, а слева деревянные многоквартирные четырехэтажки. Это уже был почти центр города. Боб миновал здание, где прежде располагался главный универмаг «Пекс» – когда еще не построили большой торговый центр за рекой. В этом универмаге Бобу в детстве покупали одежду в школу. Он хорошо помнил чувство мучительной неловкости, когда продавец подворачивал ему брючины и мерил длину в шагу – от щиколотки до промежности. Мама кивала и спрашивала еще красный и темно-синий свитер под горло. Теперь универмаг стоял пустой, с заколоченными витринами. Боб ехал мимо мест, где раньше была автобусная остановка, кофейни, журнальные киоски, пекарни. И вдруг под фонарем увидел чернокожего человека – высокого, грациозного, в широкой рубахе. Вокруг шеи у человека был повязан шарф в черно-белую «гусиную лапку». «Вот, пожалуйста, – пробормотал Боб себе под нос, – еще один». И, несмотря на то, что он прожил много лет в Нью-Йорке и какое-то время даже защищал обвиняемых самых разных цветов кожи и вероисповеданий (пока не решил, что работа в суде для него слишком большой стресс, и не переключился на апелляции); несмотря на то, что свято верил в конституцию и права человека – любого человека – на жизнь, свободу и стремление к счастью, несмотря на все это Боб Берджесс поглядел вслед скрывшемуся за поворотом мужчине в черно-белом шарфе и подумал – пусть на какую-то секунду, но подумал: «Лишь бы их не развелось тут слишком много…»

На стеклянной двери итальянского кафе «Антонио», угнездившегося позади заправки, висел знак с большими оранжевыми буквами. Боб посмотрел на часы на приборной панели. Девять часов. Суббота, девять часов вечера, и кафе «Антонио» закрыто. Боб свинтил крышку с бутылки вина. На него накатило чувство, с трудом поддающееся описанию, – острая смесь тоски и боли, беззвучный вскрик при виде чего-то невыразимо прекрасного, желание прижаться лбом к большим коленям родного города.

Боб доехал до маленького продуктового магазина, купил пачку замороженных моллюсков и повез их к Сьюзан.


Абдикарим Ахмед шагал не по тротуару, а прямо по проезжей части улицы, чтобы держаться подальше от подворотен, где кто-нибудь мог притаиться в темноте. Лампочка над дверью квартиры в доме племянницы опять перегорела. Под детские возгласы «Дядя!» Абдикарим направился по коридору к своей комнате, где на стенах висели персидские ковры. Хавейя повесила их, когда он только вселился сюда, много месяцев назад. Тканые узоры поплыли перед глазами, – Абдикарим сжал пальцами виски. Мало того, что человек, которого сегодня арестовали, был в их поселении никому не известен. (Вообще-то все предполагали, что это сделал один из местных. Из тех молодчиков с мощными руками в наколках, что пьют пиво с утра на крыльце и ездят в ревущих фургонах с наклейками на бампере: «Белые – сила! Остальные – проваливайте!») Мало того, что этот Зак Олсон жил в приличном доме с матерью и работал, и мать его тоже работала. Больше всего Абдикарима пугало другое. То, от чего у него сосало под ложечкой, и голова сжималась от боли. То, что произошло тогда вечером. Двое полицейских приехали вскоре после звонка имама и стояли в мечети – в темных униформах, с пистолетами в портупеях – стояли, глядели на свиную голову и усмехались. Потом сказали: «Ну ладно, ребята». Заполнили бумаги, расспросили свидетелей. Приняли серьезный вид. Сфотографировали место преступления. Не все заметили их усмешки. Но Абдикарим стоял совсем близко, в холодном поту под молитвенными одеждами. Сегодня старейшины попросили его описать увиденное раввину Голдману, и он изобразил все в лицах – улыбочки этих людей, то, как они, переглядываясь, говорили по рации, их негромкие смешки. Раввин Голдман скорбно качал головой.

В дверях появилась Хавейя, утирая нос.

– Ты голоден? – спросила она.

Абдикарим ответил, что поел в доме Ифо Нура.

– Что-то еще случилось? – тихо спросила Хавейя.

К ней подбежали дети, и она длинными пальцами погладила сына по голове.

– Нет. Ничего нового.

Хавейя кивнула, качнув серьгами, и увела детей назад в гостиную. Она почти целыми днями не выпускала их из дома, заставляла сидеть и снова повторять, кем были их предки – прадед, прапрадед и так далее, в глубину веков. Американцы мало интересовались собственными прародителями, но в Сомали любой мог перечислить своих предков. И все же держать детей взаперти было очень трудно. Кому понравится так много дней не видеть неба. Но когда пришел домой Омад – он работал переводчиком в больнице, – то сказал, что пойдет с ними в парк. Омад и Хавейя приехали в эту страну раньше остальных и стали уже не так пугливы. Им пришлось пожить в очень нехороших районах Атланты, где наркоманы грабили людей в собственных домах. По сравнению с теми местами Ширли-Фоллс – прекрасный и спокойный город. Так что сегодня ее дети носились за опавшими листьями под почти голубым небом, а Хавейя любовалась на них, утомленная постом и прозрачным осенним воздухом, от которого – она сама не понимала почему – у нее вдруг потек нос и зачесались глаза.

Прибравшись на кухне и вымыв пол, Хавейя снова зашла к Абдикариму. Она относилась к нему с большим теплом и сочувствием. Бедняга приехал в Ширли-Фоллс год назад и обнаружил, что его жена Аша, которую он отправил сюда ранее вместе с детьми, жить с ним больше не желает. Она забрала детей и отправилась в Миннеаполис. Стыд какой! Абдикарим считал, что всему виной Америка. Это здесь Аша научилась такой упрямой независимости. Но Хавейя думала иначе: Аша, на много лет младше Абдикарима, всегда отличалась своеволием, некоторые люди такими рождаются. В довершение всех бед, Аша была матерью единственного выжившего сына Абдикарима. От других жен остались только дочери. Абдикарим, как и многие, пережил много потерь.

Теперь он сидел на кровати, вдавливая кулаки в матрас. Хавейя прислонилась к дверному косяку.

– Сегодня вечером звонила Маргарет Эставер. Говорит, волноваться не о чем.

– Знаю, знаю… – Абдикарим отмахнулся. – Она считает, что он виил ваал, дурачок.

– Аянна не хочет пускать детей в школу в понедельник, – шепотом сообщила Хавейя и чихнула. – Омад сказал ей, что им там ничего не угрожает, а она говорит, их там бьют и пинают, стоит учителю отвернуться.

Абдикарим кивнул. В доме Ифо Нура сегодня обсуждали происходящее в школе. Учителя обещали строже следить за детьми после инцидента со свиной головой.

– Все обещают быть внимательней, – произнес он, вставая. – Спите спокойно. И сделай что-нибудь с лампочкой над дверью.

– Завтра куплю новую в «Уолмарте». – Хавейя лукаво улыбнулась. – Будем надеяться, виил ваал там больше не работает.

И она ушла, покачивая серьгами.

Абдикарим потер лоб. В доме Ифо Нура раввин Голдман сидел со старейшинами и просил их проявить истинное миролюбие ислама. Это было оскорбительно. Разумеется, они проявят миролюбие! Раввин Голдман заверил, что многие горожане поддерживают право сомалийцев жить здесь и, чтобы показать это, готовы устроить демонстрацию после окончания Рамадана. Старейшины не хотели никаких демонстраций. Ни к чему собирать людей в толпу. Но добродушный раввин Голдман сказал, что это будет полезно городу. Полезно городу! Каждое слово как удар палкой: это не ваше поселение, не ваш город, не ваша страна.

Абдикарим стоял у кровати и в гневе тер глаза. Где были американские раввины Голдманы, когда его старшая дочь и четверо внуков вышли из самолета в аэропорту Нэшвила? Никто не встречал ее, а бегущая лестница под названием «эскалатор» так напугала детей, что они могли лишь стоять и смотреть, а люди толкали их, смеялись и показывали пальцами. Где были американские раввины Голдманы, когда сосед принес Аамууну пылесос, но Аамуун не понял, что это, и никогда им не пользовался, а сосед стал говорить всем в городе, что сомалийцы неблагодарные? Где были раввины Голдманы и унитарианские священницы, когда маленькая Калила в закусочной «Бургер Кинг» приняла кран, разливающий кетчуп, за рукомойник? Увидев, что Калила перепачкала все вокруг, мать отвесила ей оплеуху, и к ним подошла женщина и заявила, что в Америке не принято бить детей. Где тогда был раввин? Где ему понять, каково это?

Абдикарим тяжело осел на матрас. Где уж понять это раввину, который вернулся в свой безопасный дом к волнующейся жене? Абдикарима снова накрыл стыд при мысли о том, как он положил в рот кусок хлеба и втайне ощутил животный восторг от его вкуса. В лагерях он постоянно жил с чувством голода. Голод был ему как жена, он сопровождал его повсюду – непрекращающееся, изматывающее желание. И теперь, в Америке, для Абдикарима было изощренной пыткой ловить себя на том, что он по-прежнему испытывает звериную тягу к еде. Так унизительно… Потребность есть, испражняться, спать – все эти естественные потребности для Абдикарима давно утратили роскошь естественности.

Водя пальцем по узорному покрывалу, он бормотал «истахфур-алла» — «Я ищу прощения». Наверняка причиной кровопролитий на родине стало то, что его народ не следовал истинному пути ислама. Закрыв глаза, он произнес последнее на сегодня «аль хамду лилля», благодарность Аллаху. Все добро исходило от Аллаха, зло же – от людей, позволивших семенам порока прорасти в своих сердцах. Но почему зло разрасталось беспрепятственно, как злокачественная опухоль? Этот вопрос то и дело вставал перед Абдикаримом. И ответа на этот вопрос он не знал.


Первую ночь Боб провел на диване не раздеваясь. Даже куртки снимать не стал, так было холодно. Задремать удалось лишь под утро, когда сквозь жалюзи начал проникать свет. Его разбудил крик Сьюзан.

– Пойдешь на работу как миленький! Никто не заставлял тебя делать эту кошмарную глупость! Теперь изволь принести в дом двести долларов, которые я потратила на твое освобождение. А ну марш!

Зак что-то буркнул в ответ, входная дверь хлопнула, машина завелась и уехала.

На пороге возникла Сьюзан и через всю комнату швырнула Бобу газету.

– Молодец, – сказала она.

Боб посмотрел на газету, приземлившуюся на пол у дивана. На передовице была большая фотография Зака, выходящего из тюрьмы с улыбкой до ушей. И заголовок: «Шутки в сторону».

– Ой-вэй, – вздохнул Боб, с трудом приподнимаясь.

– Я на работу, – крикнула Сьюзан из кухни.

Хлопнула дверца кухонного шкафа, потом входная дверь, загудел мотор.

Боб сидел неподвижно, лишь глаза его блуждали по комнате. Опущенные жалюзи на окнах были цвета крутого яйца, на обоях похожего оттенка парили изящные синие птицы с длинными клювами. На верхней полке деревянного комода стояли сокращенные версии бестселлеров, выпускаемые журналом «Ридерз дайджест». Обивка кресла в углу до дыр вытерлась на подлокотниках. Ничего в этой комнате не было предназначено для комфорта, и Боб чувствовал себя неуютно.

Заметив какое-то движение на лестнице, он инстинктивно вздрогнул от испуга. Сначала появились розовые махровые тапки, затем их тощая престарелая хозяйка.

– Почему вы сидите в куртке? – спросила она, глядя на Боба сквозь огромные очки.

– Я замерз.

Миссис Дринкуотер сошла с лестницы и оперлась на перила.

– В этом доме всегда холодно, – заметила она, обводя глазами комнату, и добавила, поколебавшись: – Если совсем уж мерзнете, скажите Сьюзан.

Она присела в кресло и поправила на носу очки костлявым пальцем.

– Я не жалуюсь. У Сьюзан не так много денег. Ей уже много лет не поднимали зарплату. А какие сейчас цены на бензин! – Она взмахнула рукой выше головы. – Боже милосердный!

Боб поднял с пола газету и положил на диван рядом с собой. Зак улыбался ему с передовицы, и Боб перевернул газету фотографией вниз.

– В новостях про это говорили, – сказала миссис Дринкуотер.

Боб кивнул.

– Они оба на работу поехали.

– О, я знаю, дорогуша. Я спустилась за газетой. Сьюзан оставляет мне ее по воскресеньям.

Боб протянул газету, старушка положила ее к себе на колени и осталась сидеть.

– Слушайте, а часто Сьюзан на него кричит? – спросил Боб.

Миссис Дринкуотер посмотрела по сторонам, и Боб подумал, что она не ответит.

– Раньше бывало. Когда я только въехала. – Она заложила ногу на ногу и стала подергивать ступней в слишком большом тапке. – Конечно, это было сразу после того, как от нее ушел муж. Если спросите меня, мальчик за всю жизнь мухи не обидел. Он очень одинокий, вы не находите?

– Да, он всегда был одиноким. Хрупким – ну, в эмоциональном плане. А может, просто недостаточно взрослым. Что-то вроде того.

– Мы все ждем, что наши дети будут как с картинки в глянцевом каталоге. – Миссис Дринкуотер задергала ступней еще сильнее. – А они не такие. Хотя, должна признать, Зак куда более одинокий, чем большинство его сверстников. И вообще, он плачет.

– Плачет?

– Да, у себя в комнате. Я иногда слышу. Уж извините, что ябедничаю, но вы все-таки его дядя. Вообще-то я стараюсь не совать нос не в свое дело.

– А Сьюзан слышит?

– Не знаю, дорогуша.

Пришла собака, ткнулась длинным носом в колени. Боб погладил жесткую шерсть на ее голове, похлопал по полу, чтобы она легла.

– А друзья у него вообще какие-нибудь есть?

– Домой к нему никто не приходил ни разу.

– Сьюзан говорит, он сам додумался бросить эту свиную голову.

– Может, и так. – Миссис Дринкуотер поправила очки. – Однако тут многие не прочь сделать то же самое. Сомалийцам не все рады. Я-то сама против них ничего не имею. Только они носят все это тряпье. – Она помахала перед лицом костлявой ладонью. – Одни глаза видны. Уж не знаю, правда или нет, но говорят, что они держат в шкафах кур. Вот уж странные люди, боже милосердный…

Боб встал, нащупал в кармане куртки телефон.

– Прошу прощения, я выйду покурить.

– Конечно, дорогуша.

Встав под кленом в сени пожелтевших листьев, Боб зажег сигарету и, прищурясь, посмотрел на экран телефона.

5

Джим, обгоревший на солнце и блестящий от пота, демонстрировал Хелен, каким образом он обыграл всех в гольф.

– Все дело в грамотном движении запястьем. – Он чуть присел, согнул руки в локтях и взмахнул воображаемой клюшкой. – Видишь, Хелли? Видишь, как я работаю запястьем?

Хелен сказала, что видит.

– Я был на высоте. Даже этот хрен, доктор, был вынужден согласиться. Он из Техаса. Омерзительный коротышка. Причем не знал, что такое «техасский коктейль». Ну ничего, я просветил. – Джим с победным видом расправил плечи. – Это, говорю, то самое, чем вы там у себя убиваете людей – теперь, после того, как перестали поджаривать их на шкварки. Тиопентал натрия, бромид панкурония и хлорид калия. Он мне ничего не ответил, плюгавый хрен. Только улыбнулся мерзенько.

Джим утер лоб и снова встал на позицию для очередного удара несуществующей клюшкой. Дверь на террасу была приоткрыта, и Хелен прошла закрыть ее мимо него и мимо миски с лимонами.

– Видела? Вот как надо! – Джим вытер лицо рубашкой, в которой ходил играть. – Так вот, говорю этому хрену, раз уж вы так держитесь за смертную казнь, первый признак осквернения цивилизованного общества бесчеловечным варварством, почему бы вам не научить своих неандертальцев-палачей хотя бы в вену попадать?! А не колоть свою адскую смесь в мышцу, как тому несчастному ублюдку, который лежал и мучился полчаса?![4] Кстати, знаешь, на чем этот тип специализируется? Он дерматолог. Делает подтяжки лица и зада. Я пошел в душ.

– Джим, звонил Боб.

Джим остановился на полпути в ванную.

– Зак вышел на работу. За него внесли двести долларов залога. Сьюзан тоже на работе. Очередь Зака на предъявление обвинения подойдет не раньше чем через несколько недель. Вроде бы так он сказал. Извини, эту часть я не поняла.

Хелен раскрыла ящик комода, чтобы показать Джиму сувениры, которые пошлет детям.

– Тамошние порядки. Обвинения предъявляются по расписанию. Зак должен присутствовать?

– Не знаю. Вроде нет.

– Какой у Боба был голос?

– Да как обычно.

– Что значит «как обычно»?

Джим спросил это таким тоном, что Хелен закрыла ящик и обернулась.

– Я не понимаю вопроса. Ты хотел знать, какой у Боба был голос, я ответила. Какой обычно. Такой, какой обычно голос у Боба.

– Милая, ты меня сейчас с ума сведешь. Я пытаюсь понять, что у них там происходит в этой чертовой дыре, и твое «как обычно» мне ничуть не помогает. Какой, по твоему мнению, обычно голос у Боба? Радостный? Серьезный?

– Не надо устраивать мне перекрестный допрос. Ты там играл в гольф в свое удовольствие, а меня бросил в компании старой брюзги Дороти, которая заставила меня читать про лагеря беженцев в Кении, а это совсем не веселое занятие, не в пример гольфу. А потом зазвонил мой – мой! – телефон, пятая симфония Бетховена, дети поставили мне ее на звонки от Боба, так что я сразу поняла, что это он. Он знал, что тебя лучше не трогать, и позвонил мне, как будто я твоя секретарша!

Джим сел на кровать и стал смотреть на ковер. Он редко сердился на жену, и она это очень ценила, но такой взгляд означал, что Джим пытается сохранить самообладание, столкнувшись с ее глупостью.

Хелен попыталась перевести все в шутку, хотя по голосу чувствовалось, что ей не смешно.

– Ладно, прошу вычеркнуть вышесказаное из протокола. Показания свидетеля к делу не относятся.

Джим продолжал смотреть на ковер.

– Он просил меня перезвонить ему? Да или нет?

– Нет, не просил.

Джим поднял глаза.

– Это все, что мне требовалось узнать. – Он встал и пошел в ванную. – Я в душ. Мне очень жаль, что тебе пришлось остаться с брюзгой Дороти.

– Ты издеваешься? Почему мы вообще с ними поехали?

– Дороти – жена управляющего партнера, Хелен.

Джим закрыл дверь в ванную и включил воду.


Ужинали на открытой веранде, любуясь морским закатом. Хелен надела белую льняную блузу, черные капри и туфельки без каблука.

– Девочки, вы сегодня прелестны, – с улыбкой сказал Алан. – Что собираетесь делать завтра?

Он сидел рядом с Дороти и то и дело поглаживал ее по руке выше локтя. На тыльной стороне ладони у него были веснушки. И на плешивой голове тоже.

– Завтра, пока вы будете играть в гольф, мы с Дороти пойдем завтракать в «Лимонную дольку».

– Хорошая идея. – Алан кивнул.

«Как все-таки паршиво быть женщиной, – думала Хелен, теребя сережку. – А впрочем… пожалуй, нет». Она пригубила виски с лимонным соком.

– Хочешь попробовать? – спросила она Джима.

Джим с отсутствующим видом покачал головой.

– Неужто завязал? – ехидно поинтересовалась Дороти.

– Джим почти не пьет, – сказала Хелен. – Я думала, ты знаешь.

– Боишься потерять контроль? – не унималась Дороти.

Хелен ощутила укол гнева, но тут Дороти указала на что-то пальцем и воскликнула:

– Глядите! Какая красота!

Рядом с ними над цветком зависла крохотная колибри. Дороти наклонилась к ней, стиснув подлокотники стула. Джим под столом положил руку на колено Хелен и легонько сжал, а Хелен одними губами послала ему воздушный поцелуй. Потом все четверо неторопливо ужинали, тихо позвякивая столовыми приборами, и после второго бокала виски с соком Хелен даже рассказала историю, как вскоре после процесса над Уолли Пэкером она танцевала на столе в боулинг-клубе. Она в тот раз выбивала один страйк за другим, а потом перебрала пива и полезла плясать на стол.

– Жаль, что я этого не видела, – проговорила Дороти.

Алан посмотрел на Хелен с отсутствующей улыбкой – чуточку дольше приличного. Он потянулся через стол и слегка тронул Хелен за руку.

– Джим, ты везунчик.

– Это уж точно, – отозвался Джим.

6

Долгий и пустой день в ожидании звонка от Джима тянулся для Боба бесконечно. Другой на его месте нашел бы себе занятие. Пошел бы в магазин, купил бы продуктов, встретил бы Зака и Сьюзан горячим ужином. Или поехал бы на побережье и любовался прибоем. Или погулял бы в горах. А Боб весь день, если не считать коротких вылазок с сигаретой на заднее крыльцо, просидел в гостиной, по диагонали читая романы в кратком пересказе «Ридерз дайджест». Он даже пролистал дамский журнал – с грустью. Там были советы, как оживить сексуальную жизнь после многих лет в браке (удивите его игривым нижним бельем), как худеть, не вставая с рабочего места, и как подкачать бедра.

Вернулась Сьюзан.

– Не ожидала тебя здесь увидеть. После того, какую кашу ты заварил с утренней газетой.

– Ну, я же хочу помочь… – Боб отложил журнал.

– Вот я и говорю, не ожидала тебя здесь увидеть.

Сьюзан выпустила собаку во двор, сняла пальто.

– Завтра утром я встречаюсь с Чарли Тиббетсом. Сама знаешь.

– Он мне звонил. Говорит, что задерживается. Будет в городе только во второй половине дня.

– Ладно. Значит, встречусь с ним во второй половине дня.

Когда в дверь вошел Зак, Боб встал ему навстречу.

– Иди-ка сюда. Поговори со своим стариком-дядей. Начнем с того, как прошел сегодня твой день.

Зак стоял перед ним бледный и напуганный. Подстриженные бобриком волосы не закрывали беззащитно торчащие уши, однако черты лица уже были по-взрослому угловатыми.

– Э-э… давайте попозже.

Парень вновь скрылся в комнате, и, как и накануне, Сьюзан отнесла ему туда еду. На этот раз Боб никуда не поехал, остался на кухне пить вино из кофейной чашки и есть разогретую в микроволновке мороженую пиццу. Весь вечер они в молчании смотрели телевизор. Пульт был у Сьюзан, и она переключала канал всякий раз, когда начинались новости. Телефон по-прежнему молчал. В восемь Сьюзан пошла спать. Боб вышел на заднее крыльцо покурить, вернулся, прикончил вторую бутылку вина. Спать не хотелось. Он принял таблетку снотворного, потом еще одну. Вторую ночь подряд он провел ужасно.

Разбудили громыхающие дверцы кухонных шкафов. Сквозь жалюзи уже настойчиво пробивался утренний свет. Боба мутило, как бывает, когда заснешь на снотворном, и тебя поднимут слишком рано. Вместе с дурнотой пришла мысль о том, что сестра в ярости поразительно похожа на мать, на которую в их детстве порой накатывали приступы буйного гнева. Объектом их никогда не бывал Боб, скорее, собака или укатившаяся со стола и разлетевшаяся вдребезги банка арахисового масла, или – чаще всего, почти всегда – Сьюзан, которая вечно горбится, не может как следует погладить рубашку и убрать свою комнату.

– Сьюзан… – Язык не слушался.

Сестра остановилась в дверях.

– Зак уехал на работу, – сообщила она. – И я тоже уеду, как только приму душ.

Боб прижал ладонь ко лбу в пародии на воинское приветствие, встал, нашел ключи от своей машины.

Вел он очень аккуратно, как будто сел за руль после долгой болезни. Сквозь лобовое стекло мир казался очень далеким. На заправке Боб зашел в магазинчик и был ошеломлен и даже почти напуган окружившим его со всех сторон разношерстным ассортиментом – пыльными солнечными очками, батарейками, дверными замками, сладостями. За прилавком стояла молодая темнокожая женщина с большими карими глазами. Одурманенное сознание Боба восприняло ее как нечто чужеродное. Женщина немного напоминала индианку, а сознание говорило Бобу, что продавец в Ширли-Фоллс должен быть белым и почти обязательно толстым. Вместо этого сюда пересадили лоскуток Нью-Йорка, где продавец мог выглядеть как угодно. Только вот смотрела эта темноглазая женщина совсем не любезно, и Боб почувствовал себя незваным гостем. Он тупо побродил между полок, кожей ощущая настороженность продавщицы и чувствуя себя так, будто что-то украл, хотя в жизни не крал ничего в магазинах.

– Кофе? – спросил он.

Продавщица указала ему на автомат. Боб наполнил стаканчик из вспененного пластика, взял упаковку пончиков в сахарной пудре. Заметил на полу вчерашние газеты с фотографией улыбающегося Зака и тихо застонал. Проходя мимо холодильника, увидел бутылки вина, вытащил одну, звякнув ею о соседние, и сунул под мышку. Он надеялся уехать сегодня же после встречи с Чарли Тиббетсом, но если придется опять ночевать у Сьюзан, следовало запастись вином. Боб поставил на прилавок бутылку и кофе, выложил пончики, попросил сигареты. Продавщица не смотрела ему в глаза – ни когда клала перед ним пачку сигарет, ни когда называла сумму. Она молча подтолкнула к нему сложенный бумажный пакет, из чего следовало, что складывать покупки надо самостоятельно.

Боб сел за руль. Во рту было тепло от кофе. Сахарная пудра осыпалась с пончиков на куртку и размазалась белыми полосами, когда он попытался стряхнуть ее. Боб поставил стаканчик в подстаканник рядом с рычагом переключения передач, начал сдавать назад, и вдруг до него дошло, что он слышит какой-то резкий звук. Минуло несколько долгих, медленных секунд, прежде чем он осознал, что это крик человека. Боб заглушил мотор, машина дернулась.

Он бесконечно долго пытался открыть дверь негнущимися пальцами и наконец смог вылезти наружу.

Позади машины стояла женщина в длинном красном балахоне и тонком платке, повязанном вокруг головы и большей части лица. Она кричала Бобу что-то на непонятном языке и размахивала руками, потом начала колотить по багажнику. Боб шагнул к ней, но она замахала руками еще яростней. За спиной у женщины стояла еще одна, одетая в такой же балахон и платок, только более темных цветов. Она тоже кричала – рот ее двигался, и в нем были видны длинные желтые зубы.

– Вы целы? – Боб обнаружил, что тоже кричит.

Он вдруг почувствовал, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, и попытался сообщить об этом, стуча себя по груди. Из магазина выскочила продавщица, взяла женщину в красном балахоне за руку и заговорила на непонятном языке. Только тогда Боб сообразил, что продавщица, по-видимому, сомалийка. Она повернулась к Бобу и воскликнула:

– Вы пытались сбить ее своей машиной! Уходите от нас, безумный человек!

– Я не хотел! – оправдывался Боб, хватая ртом воздух. – Я ее сбил? Больница вон там, я…

Женщины обменялись очередью чужих, непонятных слов.

– Не надо больницы. Уходите.

– Я не могу уйти, – беспомощно ответил Боб. – Я должен сообщить в полицию.

– Зачем в полицию?! – Продавщица повысила голос. – У вас там друзья?!

– Если я сбил эту женщину…

– Вы ее не сбили. Вы пытались сбить. Уходите.

– Это ведь дорожно-транспортное происшествие!.. Как ее зовут?

Боб отошел к машине, чтобы найти какую-нибудь бумажку, на чем записать, а когда обернулся, обе женщины в балахонах со всех ног убегали прочь. Продавщица скрылась в магазине.

– Уходите! – крикнула она через стеклянную дверь.

– Я ее не видел! – Боб поднял руки с раскрытыми ладонями.

Донесся лязг закрывающейся задвижки.

– Уходите!

Очень медленно Боб поехал к Сьюзан. В ванной шумела вода. Сестра вышла в банном халате, вытирая волосы полотенцем.

– Слушай, тут такое дело… – Бобу все еще было трудно дышать. – Придется звонить Джиму.

7

Хелен сидела на террасе номера с чашкой кофе. Снизу слышался плеск воды в фонтане. Террасу увивала жимолость – в жимолости утопал весь отель. Хелен протянула босые ноги к пятну солнца и пошевелила пальцами. Завтрак в «Лимонной дольке» не состоялся. С утра позвонил Алан, сказал, что Дороти решила отдохнуть у себя, и попросил не обижаться. Хелен обижаться не стала. Ее переполняла радость. Она позавтракала фруктами, йогуртом и булочками, заказав их в номер. Джим собирался сыграть в девять лунок, а значит, вернется скоро, и они будут вместе. Хелен ощущала, как сладко сжимается притаившееся внутри желание.

«Большое спасибо!» – сказала она вежливому служащему, которому звонила попросить, чтобы забрали поднос. Взяв соломенную сумочку, она спустилась в фойе, заглянула в сувенирный киоск и купила журнал со светскими сплетнями. Какое удовольствие читать такие вместе со своими девочками – устроиться на диване в обнимку и рассматривать вечерние туалеты кинозвезд. «О, мне вот это платье нравится!» – восклицала Эмили, тыкая пальцем в страницу, а Марго вздыхала: «Ты вот на это посмотри! О-бал-денное!» Хелен также купила дамский журнал, потому что на обложке увидела заголовок «Радости пустого гнезда». «Большое спасибо!» – сказала она продавщице и направилась по дорожке, петляющей меж цветущих деревьев и альпийских горок, к пляжу, подставить солнцу лодыжки.

В статье говорилось, что в зрелых отношениях особенно важно смотреть друг другу в глаза. Писать игривые письма по электронной почте. Делать комплименты. Помнить, что ворчливость заразна. Хелен прикрыла глаза под солнечными очками и мысленно скользнула в прошлое, в то время, когда шел процесс над Уолли Пэкером. Она никому об этом не рассказывала, но в те месяцы она поняла, каково это, наверное, быть первой леди. Всегда быть готовой к щелчку фотоаппарата. Всегда думать об имидже. У нее получалось блестяще. Да, кое-кто из их круга в Западном Хартфорде стал относиться к ней с прохладцей, но Хелен это ничуть не смущало. Она всей душой верила в мужа, защищающего Уолли, и в право Уолли на защиту. Она чувствовала, что каждая ее фотография – рядом с Джимом в ресторане, в аэропорту, на выходе из такси, в идеально сидящих костюмах, коктейльных платьях, широких брюках – попадала в нужную ноту. Достоинство, с которым держались Джим и Хелен Берджесс, придало серьезность и вес тому цирку, который творился вокруг Уолли Пэкера.

И до чего же было интересно!.. Хелен вытянула ступни. Они с Джимом засиживались допоздна, когда дети уже ложились спать, и говорили, говорили. Обсуждали, что происходило в тот день в суде. Он интересовался ее мнением, она отвечала. Они были партнерами, они были в сговоре. Слыша предположения, что этот суд может стать испытанием для их брака, Джим и Хелен еле сдерживали смех. Им хотелось сохранить в секрете, что на самом деле все ровно наоборот. Она – его единственная. Сколько раз за тридцать лет он шептал ей об этом?

Хелен собрала вещи и пошла обратно в номер. Возле крокетной лужайки она увидела маленький водопад – струи воды, журча, сбегали с каменной горки. На лужайке играла пара. Женщина в длинной белой юбке и голубой блузе с негромким «тук» била молоточком, и мяч катился по зеленой траве. Хелен казалось, что тропические цветы и голубое небо шепчут всем, кто приехал сюда: «Будьте счастливы, счастливы, счастливы». И мысленно она отвечала им: «Спасибо, непременно».

Она услышала его еще прежде, чем вошла в номер.

– Ты чертов идиот, Боб! – Муж повторял это снова и снова. – Ты чертов идиот! Ни на что не годный чертов идиот!

Хелен вставила ключ в замок.

– Джим, прекрати.

Услышав Хелен, он обернулся с багровым лицом и резко махнул рукой сверху вниз – как будто был готов ударить ее, если бы она подошла ближе.

– Ты чертов идиот, Боб! Ни на что не годный гребаный идиот!

На голубой рубашке для гольфа темнели мокрые пятна, по лицу катился пот. Джим все орал и орал в телефон.

Хелен села по ту сторону стола с вазой лимонов. Во рту у нее пересохло. Она смотрела, как муж швыряет телефон на кровать и продолжает сыпать бранью. «Идиот! Вот ведь чертов идиот!» В памяти промелькнуло, как Боб рассказывал про своего соседа, всегда кричавшего жене одно и то же. «Ты мне на хер мозг выносишь», вроде бы так он кричал. Прежде чем его увели в наручниках. И вот она, Хелен, замужем за таким же человеком.

На нее снизошло странное спокойствие. Она думала: прямо передо мной стоит ваза с лимонами, и все же разум мой отказывается объять идею, что это ваза с лимонами. А разум отозвался на это: чего ты хочешь от меня, Хелен? Спокойствия. Я хочу сохранять спокойствие.

Джим колотил себя кулаком по ладони, нарезая круги по комнате. Хелен сидела без движения. Наконец он спросил:

– Желаешь знать, что случилось?

– Я желаю, чтобы ты больше никогда так не кричал, – ответила Хелен. – Вот что я желаю. Потому что в противном случае я выйду отсюда и улечу назад в Нью-Йорк.

Он сел на кровать и утер лицо рубашкой. Сухим тоном доложил, что Боб чуть не переехал сомалийку. Что из-за Боба на газетной передовице оказалась фотография улыбающегося Зака. Что Боб до сих пор даже не поговорил с Заком. Что Боб отказывается садиться за руль, что он намерен лететь в Нью-Йорк, а их машину оставить в Мэне, и что на вопрос Джима о том, как он собирается ее возвращать, Боб ответил: «Не знаю, я ее не поведу, я вообще больше никогда не сяду за руль, я лечу домой сегодня вечером, а твоему Чарли Тиббетсу придется делать свою работу без меня».

– Так что, – ровным голосом закончил Джим, – он просто чертов идиот.

– Он человек, получивший сильную психологическую травму в четырехлетнем возрасте. Я очень удивлена и очень неприятно поражена тем, что ты не понимаешь его нежелания садиться сейчас за руль. Хотя с его стороны и правда большая глупость ухитриться сбить женщину с Сомали.

– Из Сомали.

– Что?

– Из Сомали. Не «с Сомали».

Хелен вскинулась.

– Ты считаешь уместным сейчас меня поправлять?

– Милая… – Боб на секунду прикрыл глаза, и выглядело это очень снисходительно. – Боб испортил все что мог, и раз уж нам придется поехать туда, чтобы навести порядок, тебе стоит знать, как говорить правильно.

– Я туда не поеду.

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Хелен вдруг испытала сильнейшую зависть к паре, играющей в крокет, к женщине в длинной белой юбке, развевающейся на ветру. А ведь совсем недавно в этой комнате она ждала Джима, ждала его взгляда…

Джим на нее не смотрел. Он смотрел в окно, солнечные лучи падали на его профиль и выхватывали голубизну глаз. И вдруг его жесткое лицо обмякло.

– Ты знаешь, что он сказал мне, когда я добился оправдания Уолли? – Джим на секунду повернулся к Хелен и снова стал смотреть в окно. – Он сказал: «Джим, это было блестяще. Блестящая защита. Но ты забрал у этого человека его судьбу».

Солнце беззастенчиво жарило в окна. Хелен посмотрела на вазу с лимонами, на журналы, которые горничная веером разложила на столе. Посмотрела на мужа, который сидел на краю кровати, опираясь локтями на колени, на его мокрую от пота мятую рубашку. Она протянула к нему руку, собираясь сказать: «Ах, милый, давай попробуем ни о чем не думать, попробуем отдохнуть, пока мы здесь». Но тут он обернулся к ней, и все в нем было так сильно искажено, что Хелен подумала: встреть она этого человека на улице, она не узнала бы в нем своего Джима.

– Вот что он сказал мне, Хелен.

Джим встал и посмотрел на нее умоляюще. Он скрестил руки на груди, касаясь ладонями противоположных плеч. Их старинный тайный знак. Но Хелен то ли не смогла, то ли не захотела – она и сама не знала ответа на этот вопрос, – словом, она проигнорировала просьбу подойти и обнять его.

8

Это была истинная правда. Он бестолочь. Боб сидел без движения на диване у Сьюзан. «Ты всегда был бестолочью!» – проорала ему Сьюзан, прежде чем уехать. Пришла несчастная собака, ткнулась длинной мордой под колено.

– Ничего, ничего, – тихо сказал ей Боб, и собака улеглась у его ног.

Боб посмотрел на часы. Не было и полудня. Он осторожно вышел на заднее крыльцо, сел на ступеньку и закурил. Ноги все еще дрожали. Порыв ветра сорвал с клена желтые листья, принес под крыльцо. Боб затушил об них сигарету, зажег другую, трясущейся ногой сгреб листья в кучку. Перед домом притормозила машина и свернула на подъездную дорожку.

Машина была маленькая, потертая, с низкой посадкой. За рулем сидела женщина, явно высокая. Когда она вылезала, ей пришлось как следует пригнуться. На вид ровесница Боба. Очки у нее висели на кончике носа, мелированные русые волосы, кое-как собранные на затылке, скреплял зажим. Она была одета в очень большое пальто из чего-то вроде черно-белого твида, и в ней чувствовалось что-то знакомое – что-то такое, что Боб иногда чувствовал в людях из Мэна.

– Здрасте! – сказала женщина и пошла к Бобу, поправляя на носу очки. – Я Маргарет Эставер. Вы дядя Зака? Нет-нет, не вставайте. – И, к удивлению Боба, она села рядом с ним на ступеньку.

Он затушил сигарету, протянул руку, и женщина пожала ее, хотя обмениваться рукопожатием, сидя рядышком на крыльце, было довольно неудобно.

– Вы подруга Сьюзан?

– Хотелось бы… Я священница унитарианской церкви. – Она добавила еще раз: – Маргарет Эставер.

– А Сьюзан на работе.

Маргарет Эставер кивнула.

– Полагаю, она вряд ли мне бы обрадовалась, но все-таки… все-таки решила заглянуть. Она, наверное, очень расстроена.

– Да, очень. – Боб полез за очередной сигаретой. – Я прошу прощения, вы не возражаете?

Она махнула рукой.

– Я сама раньше курила.

Он зажег сигарету, расставил колени и оперся на них локтями, чтобы скрыть то, что ноги у него дрожат. Дым он старался выдыхать в сторону.

– Я вдруг очень ясно поняла сегодня утром, – говорила Маргарет Эставер, – что должна протянуть руку помощи Заку и его матери.

Боб покосился на ее живое лицо.

– Знаете, я еще больше напортачил, – признался он. – Одна сомалийка думает, что я хотел ее переехать.

– Я слышала.

– Уже?! – Боба вновь охватил страх. – Я нечаянно. Честное слово.

– Конечно, я понимаю.

– Я звонил в полицию. Говорил с копом, с которым вместе учился в старших классах. Не с Джери О’Хэром, с ним я тоже учился. С другим, с Томом Левеском. Он дежурил в участке. Он посоветовал не беспокоиться.

На самом деле Том Левеск сказал, что все эти сомалийцы долбанутые. «Забудь. Они просто нервные как не знаю кто. Забудь, короче».

Маргарет Эставер вытянула ноги, скрестила лодыжки. Боб рассматривал ее ступни в темно-синих сабо. Носки у нее были темно-зеленые. Эта картинка запечатлелась в сознании Боба, а Маргарет меж тем поясняла:

– Сомалийка не утверждает, что вы ее сбили. Только что якобы пытались сбить. Она не станет заявлять на вас, никаких последствий не будет. Многие сомалийцы не доверяют властям, сами понимаете. А сейчас они особенно болезненно на все реагируют.

Ноги у Боба по-прежнему дрожали. Даже пальцы у него тряслись, когда он подносил сигарету ко рту. А Маргарет продолжала:

– Я слышала, Сьюзан уже несколько лет воспитывает Зака одна. Я сама из неполной семьи и знаю, что это несладко. Многие сомалийки тоже растят детей без отцов, но у них, как правило, есть сестры, тетки, старшие дети. А Сьюзан, видимо, очень одинока.

– Так и есть.

Маргарет кивнула.

– Говорят, у вас тут намечается демонстрация, – сказал Боб.

Маргарет снова кивнула.

– Да. Через несколько недель, как Рамадан закончится. Это будет демонстрация в поддержку толерантности. В парке. Мы ведь самый «белый» штат в стране, вы, наверное, знаете.

С легким вздохом она подтянула колени к груди и обхватила их руками. В этой позе было нечто такое юношеское, непосредственное, и Боб почему-то удивился. Она повернула голову и посмотрела на него.

– Сами понимаете, мы несколько отстаем по части культурного разнообразия.

У нее был легкий акцент, свойственный уроженцам Мэна; этакая знакомая его уху сухая неправильность.

– Зак не чудовище, просто в жизни парню не повезло… У вас есть дети?

– Нет.

«Она лесбиянка, – произнес голос Джима у Боба в голове. – Женщина-священник».

– У меня тоже. – Боб потушил сигарету. – Хотя мне хотелось.

– Мне тоже. Всегда. Я верила, что однажды они у меня будут.

«Ах, как неловко!» – саркастично заметил голос Джима.

А Маргарет продолжила более энергичным голосом:

– Сьюзан не надо думать, будто эта демонстрация направлена против нее и Зака. Меня немного беспокоит, что кое-кто из местного духовенства пытается привнести этот вот настрой «против». Против насилия, против нетерпимости к религиозным различиям. В целом они правы. Однако пусть осуждением и вынесением приговора занимается закон. Духовенство должно воодушевлять. Разумеется, высказывать свою позицию, но в первую очередь воодушевлять. Вы, наверное, считаете, что это очень плоско…

«Плоско… Слова-то какие…»

– Я не считаю, что это плоско, – заверил ее Боб.

Маргарет Эставер встала. Боб смотрел на ее встрепанную шевелюру и большое пальто, и на ум ему пришло словосочетание «через край». Он тоже встал. Он был выше, несмотря на ее высокий рост. Когда она опустила голову, что-то ища в кармане, Боб заметил седые корни ее волос. Она протянула ему визитку.

– Можете звонить в любое время. Я серьезно.

Боб еще долго стоял на заднем крыльце. Потом вошел в дом и сел в холодной гостиной. Он думал о том, как Зак плачет у себя в комнате. О том, как Сьюзан кричит. О том, что ему лучше остаться. Но внутри у него бурлила тьма. «Ты ни на что не годный чертов идиот».

Когда оператор назвал ему сумму, в которую обойдется такси из Ширли-Фоллс в аэропорт Портленда, Боб сказал, что ему плевать.

– Подайте машину как можно скорее, пожалуйста. К заднему крыльцу. Я буду ждать там.

Книга вторая

1

Центральный парк утопал в спокойных осенних красках: приглушенная зелень травы, бронзовые дубы, нежно-желтые кроны лип, рыжие листья кленов – вот один плывет по воде, другой кружится в воздухе. Но небо было ярко-голубым, а воздух теплым, и окна ресторана «Лодочный домик» у озера в этот вечерний час оставались открытыми; над водой простирались полосатые навесы. Пэм Карлсон сидела у барной стойки и наблюдала за тем, как взмахивают веслами люди в немногочисленных лодках. Все вокруг напоминало ей замедленную съемку, даже бармены, которые работали с неспешной уверенностью – мыли бокалы, смешивали мартини, вытирали руки о черные фартуки.

А потом вдруг раз – и в баре стало многолюдно. В двери хлынула целая толпа: бизнесмены, на ходу снимающие пиджаки, женщины, встряхивающие волосами, слегка ошарашенные туристы – мужчины несли рюкзаки с бутылками воды в сетчатых боковых кармашках, как будто весь день лазали по горам, а за ними шли жены с картами, фотокамерами и растерянным видом.

– Нет, тут сидит мой муж, – сказала Пэм, когда немецкая пара попыталась забрать высокий стул, стоящий рядом с ней. Положив на стул сумочку, она добавила: – Извините.

Годы жизни в Нью-Йорке многому ее научили. Например, искусству параллельной парковки или тому, как заставить таксиста, у которого закончилась смена, отвезти тебя куда надо, или тому, как вернуть в магазин товар, который возврату не подлежит, или тому, как твердо и решительно произнести: «Тут очередь!», когда кто-то пытается бесцеремонно прорваться к окошку на почте. На самом деле, жизнь в Нью-Йорке – думала Пэм, копаясь в сумочке в поисках телефона, чтобы узнать, который час, – это блестящая иллюстрация древней мудрости, известной величайшим генералам в истории: побеждает тот, кому больше всех надо.

– «Джек Дэниэлс» со льдом и лимоном, – сказала она бармену, постучав по стойке рядом со своим бокалом вина, к которому не успела притронуться. – Для моего мужа. Спасибо.

Боб, как всегда, опаздывал.

Ее настоящий муж должен был вернуться домой лишь через несколько часов, сыновья ушли на футбольную тренировку, и никого из них не волновало, что она встречается с Бобом. Дети называли его «дядя Боб».

Пэм пришла в бар сразу из больницы, где по две смены в неделю работала администратором в приемном покое. Ей бы хотелось пойти вымыть руки, но она понимала: если встанет, место тут же займут немцы. Ее подруга Дженис Голдберг – которая когда-то училась в медицинском институте, но бросила – говорила Пэм, что после работы нужно первым делом мыть руки, ведь больницы – это буквально чашки Петри для всяких бактерий, и Пэм была с ней полностью согласна. Несмотря на частое использование обеззараживающего лосьона (от которого сохли руки), мысль о притаившихся микробах заставляла Пэм нервничать. Дженис говорила, что Пэм вообще слишком много нервничает, надо как-то себя контролировать – не только ради собственного комфорта, но и чтобы не выглядеть социально зависимой, это не круто. Пэм отмахивалась – мол, в ее возрасте уже не принято волноваться о том, что круто, а что нет; впрочем, положа руку на сердце, это ее волновало. В том числе и поэтому она всегда с удовольствием общалась с Бобби, уж он-то был настолько некрутым, что на существующей в сознании Пэм шкале крутизны занимал свою собственную отдельную категорию.

Свиная голова. Господи боже…

Пэм поерзала на стуле, пригубила вино.

– Давайте лучше двойной, – попросила она бармена, взглянув на бокал виски, который тот поставил на стойку.

Когда они говорили по телефону, Боб был сам не свой. Бармен забрал виски и заменил его двойной порцией.

– Да, и открывайте счет, – сказала ему Пэм.

Много лет назад, когда они с Бобом еще не развелись, она работала ассистентом паразитолога, который специализировался на тропических болезнях. Пэм целыми днями сидела в лаборатории, рассматривая клетки шистосомы в электронный микроскоп, – и оттого, что она любила факты, как художник любит цвет, оттого, что испытывала тихий трепет перед точностью, к которой стремилась наука, временем, проведенным в лаборатории, она наслаждалась. Когда Пэм услышала в теленовостях про события в Ширли-Фоллс, увидела имама, идущего от устроенной в обыкновенном доме мечети по жутко пустой центральной улице, ее захлестнула целая волна чувств, и не в последнюю очередь ностальгия по когда-то знакомому ей городу, а потом – почти сразу – беспокойство за сомалийцев. Она поспешила удостовериться, и ее подозрения подтвердились: в моче беженцев из южных районов Сомали находили яйца кровяных шистосом, хотя куда более серьезной проблемой – что ничуть не удивило Пэм – была малярия. Перед тем, как гражданам Сомали разрешали въехать в США, им давали однократную дозу сульфадоксина-пириметамина от возбудителей малярии, а также альбендазол от кишечных паразитов. Но еще больше Пэм обеспокоил другой факт: среди сомалийских банту – людей с более темной кожей, которые являлись потомками рабов, привезенных в Сомали из Танзании и Мозамбика несколько веков назад, и потому подвергались остракизму – уровень заболеваемости шистосомозом был гораздо выше, и, согласно данным Международной организации по миграции, наблюдались серьезные проблемы психического характера, связанные с пережитой травмой и депрессией. В бюллетене организации также говорилось, что среди банту распространены некоторые суеверия: они прижигают огнем кожу, пораженную болезнью, и вырывают молочные зубы детям, у которых случился понос.

Когда Пэм читала об этом, да и сейчас, когда она это вспоминала, ей в голову закралась мысль: «Я живу не своей жизнью». Эта мысль взялась ниоткуда. Да, Пэм и правда скучала по атмосфере лаборатории: запахам ацетона, парафина, спирта, формальдегида. Скучала по свисту горелки Бунзена, предметным стеклам и пипеткам, по состоянию особой, глубокой сосредоточенности, в котором пребывали все вокруг. Но теперь Пэм растила мальчиков-близнецов – с белой кожей, прекрасными зубами, безо всяких ожогов на коже, – и лаборатория осталась в прошлой жизни. И все же, читая о паразитологических и психологических проблемах беженцев из Сомали, Пэм ощутила тоску по другой жизни – жизни, не столь чужой.

Теперь дни ее вращались вокруг дома, сыновей, частной школы, мужа по имени Тед – он возглавлял отделение большой фармацевтической компании в Нью-Джерси и каждый день ездил туда из Нью-Йорка, – вокруг работы два дня в неделю и светских мероприятий, ради которых приходилось то и дело отправлять одежду в химчистку. И на Пэм частенько нападала тоска. Почему? Она сама не знала, и ей было от этого стыдно.

Она выпила еще вина, оглянулась – и вот он, ее милый Боб, шагает к ней, похожий на большого сенбернара. Не хватало лишь ошейника с деревянной флягой виски, и можно было бы отправлять его выкапывать заблудившихся путников из осенних листьев. О, Бобби!

– Казалось бы, – доверительно прошептала Пэм, кивая в сторону немцев, которые лишь теперь перестали маячить у нее над душой, – развязав две мировые войны, они могли бы стать менее настырными.

– Чушь собачья, – любезно ответил Боб, медленно крутя виски в бокале. – Мы начали много войн, но настырными так и остались.

– Это уж точно. Ты вчера вернулся? Выкладывай.

Склонив к нему голову, Пэм внимательно слушала, перенесясь назад в городок Ширли-Фоллс, где не была много лет. «Ох, Бобби», – то и дело повторяла она. Наконец она выпрямилась.

– Боже мой… – Пэм жестом попросила бармена повторить. – Так, ладно. Во-первых, позволь задать глупый вопрос. Зачем он это сделал?

– Вопрос хороший. – Боб кивнул. – Парень так удивлен последовавшей реакцией… В общем, понятия не имею.

Пэм заправила локон за ухо.

– Ясно. Во-вторых, ему необходимо лечение. Говоришь, он плачет один в комнате? Это клинический симптом, надо что-то делать. И в-третьих: к черту Джима. – Тед не любил, чтобы Пэм при нем выражалась, и теперь она с удовольствием выпалила грубое слово, как уверенно поданный теннисный мяч. – Просто. Пошли. Его. К черту. Я бы сказала, что процесс над Уолли Пэкером его испортил, но он и раньше был недоумком.

– Ты права.

Никому другому Боб не позволил бы так отзываться о Джиме, но Пэм имела на это право. Пэм была ему родным человеком, самым старым другом.

– Ты что, в самом деле щелкаешь пальцами, чтобы подозвать бармена?

– Расслабься, я ему просто помахала. Ты пойдешь на эту демонстрацию?

– Пока не знаю. Я волнуюсь за Зака. Сьюзан говорит, он насмерть перепугался в камере, а ведь она даже не знает, как выглядит камера. Думаю, я бы сам помер со страху, а если ты посмотришь на Зака, то сразу поймешь, что он к тюремной жизни еще менее приспособлен.

Боб выпил виски, запрокинув голову. Пэм постучала по барной стойке.

– Стоп, так его что, посадить могут?

Боб вскинул ладонь.

– Непонятно, чего ждать от помощницы генерального прокурора по защите гражданских прав. Я сегодня немного почитал про нее. Зовут Диана Додж. Пришла работать в генеральную прокуратуру штата пару лет назад, послужной список у нее весьма приличный, и, похоже, рьяная она не в меру. Если она решит представить это дело как нарушение гражданских прав, если Зака признают виновным, и если он нарушит любое из поставленнных условий – в этом случае его могут посадить на срок до года. То есть теоретически такое возможно. Идиотизм какой-то…

– А Джим разве не знает эту женщину из генеральной прокуратуры? Он же наверняка там кого-то знает.

– Ну, он знает самого генерального прокурора штата, Дика Хартли. А Диана Додж вроде молодая, они не успели вместе поработать. Я выясню точно, когда Джим вернется.

– Слушай, у Джима ведь неплохо складывалась карьера в прокуратуре…

– Да, все шло к тому, что он ее возглавит. – Боб встряхнул бокал, и кубики льда звякнули. – Но после смерти мамы он рванул из штата без оглядки.

– Помню. Это было очень странно. – Пэм отодвинула свой опустевший бокал, и бармен налил ей еще вина.

– Кроме того, нельзя же так запросто явиться туда и начать манипулировать старыми связями. Это не вариант.

– Ну да. И все-таки… – Пэм принялась копаться в сумочке. – Если кто и может манипулировать, так это Джим. Причем никто этого даже не заметит.

Боб допил виски, подвинул бокал к бармену, который тут же поставил на стойку полный.

– Как дети?

Пэм подняла глаза от сумочки, ее взгляд смягчился.

– Прекрасно. Еще год-другой, и они пойдут прыщами и начнут меня ненавидеть. Но сейчас они чудеснейшие, милейшие мальчики.

Боб знал, что Пэм так и тянет рассказать о детях, но она сдерживается. Они много лет безуспешно пытались завести ребенка, откладывая поход к врачу (как будто знали, что это будет концом их брака), соглашались между собой, что беременность должна наступить естественным путем, и она непременно наступит – пока наконец Пэм, которая с каждым месяцем нервничала все больше, вдруг не заявила, что это все провинциальные предрассудки. «Если у нас ничего не получается, должна быть причина! – говорила она, плача. – И, наверное, дело во мне». В отличие от жены, Боб был далек от науки, и он молча согласился с этим предположением лишь потому, что женская роль в зачатии представлялась ему гораздо сложнее мужской. Воображение рисовало ему расплывчатые картины того, как Пэм отправляется на техосмотр, прочистку труб и полировку яичников.

Однако бесплодным оказался Боб.

Тогда он увидел, да и сейчас продолжал видеть в этом ужасающий смысл. Еще из детства он помнил, как мать говаривала: «Если Бог не дает кому-то детей, Он знает, что делает. Вот поглядите на чокнутую Энни Дэй. Ее удочерили добрые люди, – тут она вскидывала брови, – добрые, но не созданные быть родителями». «Это же просто смехотворно! – кричала Пэм много раз за месяцы, пока они пытались свыкнуться с ужасной мыслью: у Боба никогда не будет детей. «Твоя мать – женщина умная, но необразованная, у нее примитивное мышление, ну смешно же, чокнутая Энни Дэй с самого начала была чокнутой!»

И все это не прошло даром.

Боб занервничал, когда Пэм отказалась от идеи усыновления: «Мы тоже нарвемся на чокнутую Энни». Он занервничал еще больше, когда она отказалась от искусственного оплодотворения донорской спермой. Под гнетом этой ситуации ткань их брака в конце концов расползлась. И когда Боб познакомился с Тедом через два года после расставания с Пэм (все два года она то и дело звонила ему в слезах и жаловалась на «дурацкие» свидания с «дурацкими» мужчинами), он понял, что его умная жена, вечно раздираемая мучительной тревогой, не шутила, говоря: «Я хочу начать все сначала».

Пэм накручивала прядь волос на палец.

– Ну, как там Сара? Вы с ней видитесь? Вы решили совсем расстаться или просто сделать передышку?

– Мы расстались. – Боб допил виски, посмотрел по сторонам. – Думаю, у нее все хорошо. Мы не общаемся.

– Я ей никогда не нравилась.

Боб слегка пожал плечами, давая понять, что это ерунда. На самом деле сначала Сара одобрительно относилась к тому, что Боб поддерживает дружеские и цивилизованные отношения с бывшей женой (а также ее новым мужем и детьми), потому что ее собственный бывший супруг не захотел разойтись по-хорошему. Но затем она начала испытывать к Пэм сильную неприязнь. Даже если Боб не говорил с Пэм неделями, Сара пеняла ему: «Она бросается звонить тебе всякий раз, когда хочет, чтобы ее по-настоящему поняли. Она бросила тебя, чтобы начать новую жизнь, но все равно зависит от тебя, потому что ты ее знаешь как облупленную». «Я и правда знаю ее как облупленную, – отвечал Боб. – А она меня».

Наконец Сара поставила перед ним ультиматум. Никакого брака до тех пор, пока Боб не оборвет связи с Пэм раз и навсегда. Дальше были споры, разговоры, бесконечные страдания – но Боб так и не смог на это пойти.

Хелен тогда восклицала: «Боб, ты с ума сошел? Если любишь Сару, перестань разговаривать с Пэм! Джим, ну объясни ты ему, что это глупо!»

Как ни странно, Джим принял сторону Боба. «Пэм ему родной человек, Хелен».

Пэм ткнула Боба локтем.

– Так что у вас случилось-то?

– Она стала меня пилить. – Боб разглядывал людей, толпящихся у барной стойки. – Сара начала меня пилить, и все закончилось.

– Моя подруга Тони очень хочет с тобой поужинать. – Пэм выложила перед ним визитную карточку, которую откопала в сумке.

Боб прищурился, достал очки.

– Она что, в самом деле поставила «смайлик» вместо точки над i? Нет, спасибо. – Он подвинул карточку обратно к Пэм.

– Как знаешь, – ответила Пэм, убирая визитку.

– Не беспокойся, друзья то и дело пытаются с кем-нибудь меня свести.

– Все эти свидания – просто кошмар, – сказала Пэм, и Боб, пожав плечами, с ней согласился.

Когда они вышли из бара, было уже по-зимнему темно. Пэм пару раз споткнулась, пока они шли через парк к Пятой авеню; она выпила три бокала вина. Боб заметил, что туфли у нее на невысоком каблуке и с острыми носами. Она похудела с последнего раза, когда они виделись.

– Я тут один раз явилась на званый ужин раньше положенного, – говорила она, опираясь на его руку и вытряхивая камешек из туфли. – Люди там перемывали кости одной паре, которая еще не пришла. Мол, у них нет вкуса. В плане живописи вроде бы, я точно не поняла. И знаешь, Бобби, мне стало не по себе. А вдруг они у меня за спиной говорят, что я социально зависимая и что у меня нет вкуса?

Боб не выдержал и расхохотался.

– Пэм! Да кого это волнует?

Она посмотрела на него и внезапно тоже засмеялась от всего сердца, и смех у нее был удивительно знакомый.

– И правда! Меня это ни хрена не волнует!

– Может, они у тебя за спиной говорят, что Пэм Карлсон – умнейшая женщина, она раньше работала с выдающимся паразитологом.

– Бобби, если бы они знали, кто такие паразитологи… Ты бы послушал этих людей! «Кто-кто? А-а, вот оно как… Моя мать раз поехала в Индию, подхватила там паразита и болела два года». Все, больше им сказать нечего. Ну их на фиг. – Пэм остановилась и посмотрела на Боба. – А ты замечал, что азиаты всегда подходят прямо вплотную? У них вообще нет понятия о личном пространстве. Я дико злюсь.

Боб легонько взял ее за локоть.

– А ты скажи об этом на очередном званом ужине. Давай-ка я поймаю тебе такси.

– Нет, я провожу тебя до метро. – Но такси уже подъехало, и Боб открывал дверь. – А, ну ладно… Пока. Хорошо посидели.

– Передавай привет всем своим ребятам.

Боб помахал вслед такси, влившемуся в плотный поток машин под неоновыми огнями. Пэм обернулась и помахала через заднее стекло, и Боб махал ей, пока такси не скрылось из виду.


Вернувшись в Нью-Йорк, Боб обнаружил, что дверь квартиры снизу открыта. Он заглянул посмотреть на место, где Эсмеральда и Сноб пережили гибель своего брака. Владелец дома чинил кран, он кивком поприветствовал Боба. Увиденное мельком – окна без штор, пустая комната без диванов, ковров, всего, что сопровождает человеческое жилище, – поразило его ощущением покинутости. Темнеющее небо за окнами казалось суровым и безразличным. Голые стены как будто говорили Бобу: «Извини. Ты думал, что здесь дом. Но с самого начала это была лишь пустая комната».

Сегодня, когда Боб поднимался по лестнице, дверь снова была приоткрыта, словно лежащую за ней пустоту не имело смысла ни прятать, ни защищать. Хозяина не было, и Боб тихо прикрыл дверь и пошел к себе наверх. На автоответчике мигала лампочка. По нажатию кнопки голос Сьюзан произнес: «Перезвони мне. Пожалуйста!»

Боб налил вина в стакан для сока и устроился на диване.

Утром Джерри О’Хар устроил пресс-конференцию в муниципалитете Ширли-Фоллс. Рядом с ним перед журналистами стоял агент ФБР.

– Предатель! Старый тупой жирдяй! – ругалась Сьюзан по телефону. – Такой напыщенный, такой важный! Начальник полиции, куда там!

Вообще-то Сьюзан намеревалась больше никогда с Бобом не разговаривать, о чем сочла нужным сообщить, как только сняла трубку. Но у нее не получилось дозвониться Джиму на мобильный, она не знала, где он остановился, и…

Боб объяснил ей, как звонить за рубеж, и продиктовал название отеля.

– Я хотела выключить телевизор, – продолжала Сьюзан без паузы, – но не смогла, смотрела как приклеенная. А завтра все это будет в газетах. Сам знаешь, что класть ему на этих, с Сомали, но слышал бы ты, как он там разорялся! «Это очень серьезно!» «Мы такого не потерпим!» Не смешите меня! А потом один журналист говорит, мол, сомалийцам прокалывают шины и царапают стекла, что вы можете сказать по этому поводу, а Джерри напускает на себя такой важный вид и заявляет, что полиция принимает меры, когда пострадавшие обращаются с жалобой. То есть совершенно понятно, что он сам их терпеть не может, но говорит все эти пафосные слова, потому что надо же делать хоть что-то!

Боб представил, как сестра сидит сейчас, расстроенная, в холодном доме. Картина вышла грустная, но пока очень далекая. И все же Боб знал, что скоро мрачность Сьюзан, Зака и Ширли-Фоллс далекой быть перестанет, она просочится к нему точно так же, как пустота из квартиры снизу, напоминающая, что семьи соседей больше нет, ничто не длится вечно, и ни на что нельзя рассчитывать.

– Все будет хорошо, – сказал он Сьюзан, прежде чем положить трубку.

Потом, сидя у окна, Боб смотрел, как девушка в доме через дорогу ходит по своей уютной квартирке в нижнем белье, а муж и жена по соседству вместе моют посуду на белой кухне. Он думал обо всех людях в мире, которые считали, что их спас большой город. Какая бы тьма ни просачивалась в твою жизнь, с тобой всегда будет свет чужих окон, как мягкое прикосновение к плечу. Что бы ни случилось, Боб Берджесс, ты не один.

2

Все из-за того смешка. Небрежного смешка полицейских при виде свиной головы на ковре мечети. Абдикарим постоянно слышал их усмешки, видел их ухмылки. Иногда он просыпался среди ночи, и перед глазами у него стояли два человека в униформе, в первую очередь тот, невысокий, с туповатым лицом – тот, что весело хохотнул, прежде чем выпрямиться и, обводя взглядом людей, сурово произнести: «Кто знает английский? Я очень надеюсь, что тут хоть кто-нибудь знает английский!» Как будто они были в чем-то виноваты. Фраза бесконечно вертелась у Абдикарима в голове: «Мы же ни в чем не виноваты!» Эту фразу он бормотал, сидя за столиком своего кафе на углу Грэтем-стрит. Проходящие женщины беззастенчиво пялились ему прямо в лицо; дети дергали родителей за руку и оборачивались, чтобы на него поглазеть, отойдя на безопасное расстояние; молодчики с татуированными руками проезжали мимо его кафе, демонстративно визжа шинами; старшеклассницы хихикали, перешептывались и выкрикивали оскорбления, перейдя на другую сторону улицы – но все это волновало Абдикарима гораздо меньше, чем не идущий из головы смех полицейских. Тогда в мечети – которая представляла собой всего лишь комнату в соседнем квартале, темную, отсыревшую, некрасивую, зато их собственную и святую – в мечети с ними повели себя как со школьниками, которые ябедничают на хулигана.

Сегодня в серых предрассветных сумерках Абдикарим шел в свое кафе после утренней молитвы. В мечети чувствовался страх. Даже запах чистящего средства, которым все вымыли много раз, казался запахом страха. Молиться там было нелегко, и некоторые мужчины, наспех произнеся молитвы, спешили к дверям, чтобы встать на страже. Осквернитель как ни в чем не бывало вышел на работу в «Уолмарт». Весть об этом разнеслась по всему поселению, и мало кто мог теперь спать спокойно. Пресс-конференция начальника полиции не вызвала ничего, кроме недоумения. Вчера к Абдикариму в кафе заглянул репортер и поинтересовался, почему никто из сомалийцев на нее не пришел.

Да потому что никто не сообщил им, когда она будет!

Абдикарим вытер прилавок, подмел пол. Желтое солнце всходило между домами напротив. Пока длится пост, один лишь Ахмед Хуссейн зайдет сюда обедать. Ахмед работает неподалеку на фабрике по производству бумаги, и ему разрешено пить чай и есть тушеную козлятину, потому что у него диабет. В глубине кафе за занавесью из длинных бус находился закуток, где Абдикарим продавал всякую всячину – платки, серьги, специи, чай, орехи, сушеный инжир и финики. Днем женщины соберутся толпой и придут сюда купить то, что понадобится им после закатной молитвы. Абдикарим смахнул пыль с упаковок риса басмати и разложил их так, чтобы прилавок не смотрелся слишком пустым. Потом сел на стул у окна.

В кармане завибрировал телефон. Звонила сестра из Сомали.

– Опять? – сказал Абдикарим в трубку.

– Да, опять! Почему ты не хочешь уехать, Абди? Там у вас опасней, чем здесь! Тут никто не швыряется свиными головами!

– Я не могу закинуть лавку на плечи и унести! – с жаром воскликнул Абдикарим.

– Его выпустили из тюрьмы! Этого Зака Олсона выпустили! А вдруг он прямо сейчас идет к твоей лавке, откуда тебе знать?!

Это предположение заставило Абдикарима занервничать, но он лишь ответил мягко:

– Быстро же до вас доходят вести… Я подумаю.

Около часа он сидел, глядя на Грэтем-стрит. Мимо, не заглядывая, прошли двое банту, с кожей черной, как небо зимней ночью. Абдикарим встал и пошел рассеянно рассматривать свой товар, пробегая пальцами по тканям, упакованным в пластик простыням и полотенцам. Накануне было еще одно собрание старейшин. «Он уже не в тюрьме. А где он? Вернулся на работу. Домой к матери». «А как же отец?» «У него нет отца». «А тот мужчина, с которым он выходил из тюрьмы? Большой мужчина. Тот, который хотел задавить Аянну после того, как с утра купил себе бутылку вина на завтрак». «А я слышал, как женщины говорили в библиотеке. Что, мол, много шума из ничего. Мол, нехорошо, конечно, швыряться свиными головами, но зачем делать из этого трагедию?» «Да что их слушать, им не приходилось бежать через Могадишо под пулеметным огнем!» «Могадишо! А чем лучше Атланта? Там люди были готовы убить нас за доллар!» «Священница Эставер говорит, Зак Олсон не такой. Говорит, он одинокий парень…» «Да слышали мы, что она говорит».

Абдикарима накрыло головной болью. Он прошел к дверям и постоял в проходе, глядя на улицу и дома напротив. Сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к этому городу? Так мало цвета вокруг, разве что яркая листва деревьев осенью в парке. Улицы серые и неприглядные, многие витрины пустуют. То ли дело многоцветье рынка «Аль-Баракят», яркие шелка и праздничные одежды, ароматы имбиря, чеснока и кумина.

Мысль о возвращении в Могадишо не давала ему покоя, она была как тычок палкой с каждым ударом сердца. Возможно, там уже настал мир, в нынешнем году на это возлагали большие надежды. Действовало Переходное правительство – пусть оно еще держалось неуверенно, но оно было. Могадишо теперь под контролем Союза исламских судов, может, они сумеют править без насилия… Однако слухи ходили разные. Якобы Америка подстрекает Эфиопию к вторжению в Сомали и расправе над Союзом. Звучало неправдоподобно, но вполне могло быть правдой. Всего две недели назад сообщали о захвате города Бурхакаба эфиопскими войсками. А потом сразу опровержение – нет, в город пришли войска правительства. Эти вести и те, что приходили ранее, тяжким грузом лежали на сердце Абдикарима. И тяжесть эта нарастала по мере того, как месяц шел за месяцем, а он все не мог решить, уехать ему или остаться. Он видел, что молодежь тут устроилась. Они смеялись, готовили еду, о чем-то говорили с радостным волнением. Его старшая дочь приехала сюда полумертвой от голода и не понимая ни слова по-английски. Теперь она звонила Абдикариму из Нэшвилла, и в ее голосе слышался восторг. Абдикарим был уже слишком стар, чтобы в душе его мог вновь зародиться восторг.

И слишком стар, чтобы выучить английский. А без знания языка приходилось жить в постоянном непонимании. В прошлом месяце Абдикарим заходил на почту и пытался купить квадратную белую коробку. Он показывал на нее пальцем, но женщина в синей форменной рубашке все повторяла и повторяла ему что-то, чего он не понимал, зато понимали все остальные, и наконец к нему подошел мужчина, резким жестом скрестил руки и воскликнул «Fini!» Абдикарим сделал из этого вывод, что на почте больше не хотят иметь с ним дела, и он должен уйти. Потом выяснилось, что эти коробки просто кончились, хотя и непонятно, зачем держать на полке товар с ценником, если не можешь его продать. Непонимание. Абдикарим стал расценивать его как опасность, хотя и иного рода, чем те, что подстерегали в лагерях беженцев. Жизнь в мире, где то и дело сталкиваешься с непониманием – ты не понимаешь, тебя не понимают, – заставляла существовать в подвешенном состоянии, и эта вечная неопределенность понемногу истирала что-то внутри.

Абдикарим вздрогнул, когда телефон снова зажужжал. Звонил Нахадин Ахмед, брат Аянны.

– Ты слышал? Про демонстрацию узнали активисты «превосходства белых» в Монтане. Пишут про это у себя на сайте.

– А что имам?

– Пошел к полицейским просить, чтобы демонстрацию не проводили. Но его не послушали. Полицейским интересно, что будет.

Абдикарим выключил обогреватель, закрыл кафе, запер дверь и поспешил домой. Там никого не было. Дети ушли в школу, Хавейя – в добровольческую социальную службу, Омад – в больницу, где работал переводчиком. Абдикарим все утро не выходил из комнаты. Шторы на окнах он, как всегда, оставил задернутыми. Не пошел молиться в мечеть. Лежал на кровати, и в душе было темно, как в комнате.


Сьюзан теперь ездила на работу в солнечных очках, даже если с утра было пасмурно. Однажды, вскоре после того, как фотография Зака попала в газету, она встала на светофоре, а ее давнишняя знакомая остановилась на соседней полосе и сделала вид – Сьюзан в этом ничуть не сомневалась! – сделала вид, будто ее не замечает. Тыкала по кнопкам радио, пока не загорелся зеленый свет. Похожее чувство она испытала, когда Стив пришел домой и заявил, что бросает ее.

Теперь, остановившись на перекрестке, глядя прямо перед собой сквозь темные очки и вспоминая приснившийся под утро сон, будто бы она спит на заднем дворе у Чарли Тиббетса, Сьюзан вдруг вспомнила еще кое-что: как после рождения Зака она была тайно и недолго влюблена в своего гинеколога. Он жил в районе Ойстер-Поинт в большом доме с четырьмя детьми и женой-домохозяйкой. В Мэне они были приезжими, и когда всей семьей приходили в церковь на рождественскую службу, то напоминали стайку диковинных птиц. Усадив Зака в автокресло, Сьюзан медленно проезжала мимо их дома, так сильно влекло ее к человеку, принявшему у нее роды.

Вспоминая об этом, она не испытывала стыда. Прошло много лет, тот врач уже состарился, и все это словно происходило не с ней, а с кем-то другим. Возможно, будь она помоложе, сейчас она так же каталась бы мимо дома Чарли Тиббетса, но теперь в ней не осталось жизненных сил. Тягучее, сладкое притяжение жизни исчезло. И все же ей приснилось, как она ночует на заднем дворе Чарли Тиббетса, и это желание быть с ним рядом ее не удивило. Он боролся за ее сына, а значит, и за нее. Сьюзан не привыкла, чтобы за нее кто-то боролся, и от этого стала уважать Джима еще сильнее. Уолли Пэкер наверняка в него был просто влюблен. Она не знала, продолжают ли они общаться после того, как процесс завершился.

– Нет, – ответил ей Боб, когда Сьюзан позвонила ему с работы. В салоне оптики не было клиентов.

– Разве Джим по нему не скучает?

– Вряд ли.

Волны унижения разошлись внутри нее, будто круги по воде. Ей не хотелось думать, что для Чарли Тиббетса они с Заком просто работа.

– Джим мне так и не позвонил.

– Ах, Сьюзи, у него же дел по горло. Он играет в гольф. Ты бы видела его на этих курортах! Мы с Пэм однажды ездили с ними на Арубу. Жуть! Бедняга Хелен сидит и зарабатывает себе меланому, а Джим рассекает в зеркальных очках, весь такой крутой… Короче, занят он. Не волнуйся, Чарли Тиббетс – отличный адвокат. Я с ним вчера говорил. Он подал ходатайство о запрете передачи информации и об изменении условий освобождения под залог.

– Я знаю. Он мне объяснил. – Сьюзан ощутила укол глупой ревности. – Скажи, до смены работы, когда ты еще выступал в суде, тебе нравились твои клиенты?

– Ну, некоторые нравились. Хотя в большинстве своем это было отребье. И, конечно же, почти все виновны, но…

– В каком смысле, все виновны?

– Ну, совесть нечиста, Сьюзи. Это не всегда первое обвинение на их счету, так что задача адвоката – скостить срок приговора по максимуму. Сама понимаешь.

– А насильника тебе защищать приходилось?

Боб не ответил сразу, и Сьюзан поняла, что его спрашивали об этом уже не раз. Она представила, как на коктейльной вечеринке (Сьюзан не знала, как выглядят коктейльные вечеринки в Нью-Йорке, и потому картинка выходила туманной и похожей на кино) красивая стройная женщина обвиняющим тоном задает Бобу этот вопрос.

– Приходилось.

– А он был виновен?

– Я не спрашивал. Но его посадили, и мне было ничуть не жаль.

– Да?

Сьюзан сама не понимала, отчего у нее навернулись слезы. Она чувствовала себя так, будто у нее предменструальный синдром. Будто она психованная.

– Его осудили справедливо.

Голос у Боба был усталый и терпеливый. Именно таким тоном с ней разговаривал Стив.

Сьюзан впала в какую-то эмоциональную неуравновешенность, почти в панику. Зак виновен. После справедливого суда его могут посадить на год. И суд потребует от нее очень больших расходов. Причем всем – кроме разве что Бобби – будет наплевать.

– Чтобы работать адвокатом в суде, нужны железные нервы, – говорил тем временем Боб. – Тут, в отделе апелляций, мы… Короче, вот у Джима нервы стальные.

– Бобби, я кладу трубку.

В салон вошла группа сомалиек – в длинных просторных одеждах, с замотанными головами, так что непокрытыми оставались только лица. В глазах Сьюзан они тут же представились единым целым, наступающим на нее большим чуждым существом с пятнами темно-красных, синих, зеленых платков и единственным вкраплением веселенького оранжевого. Не было видно даже рук. Зато слышалось негромкое шушуканье нескольких голосов. Потом от общей массы отделилась одна женщина, старая, низенькая и хромая, и присела на стул в углу. Сьюзан начала понимать, зачем они явились. К ней подошла самая младшая из сомалиек – высокая девушка с живым и (удивительно для Сьюзан) красивым лицом. Такое лицо могло быть у американки – высокие скулы, темные глаза. Она протягивала очки с отломанной дужкой и на ломаном английском просила их починить.

Рядом с девушкой стояла женщина с более темной кожей. В балахоне ее фигура смотрелась большой и квадратной, а лицо ее было неподвижное, внимательное, непроницаемое. В руках она держала пластиковые пакеты, в которых угадывались чистящие средства.

Сьюзан взяла очки.

– Вы их у нас купили? – спросила она у девушки, красота которой казалась ей агрессивной.

Девушка повернулась к квадратной женщине, и они обменялись несколькими быстрыми фразами.

– А? – переспросила девушка.

Яркий персиковый платок на ее голове так и бросался в глаза.

– Вы их у нас купили? – повторила Сьюзан.

Она знала, что нет. На ее ладони лежали простейшие очки из аптеки.

– Да, да! – заверила девушка и снова попросила починить оправу.

– Ладно. – Сьюзан взялась за маленькую отвертку; руки дрожали. – Подождите минутку.

Она унесла очки в подсобку, хотя правила запрещали оставлять салон без присмотра. Вернувшись, она обнаружила всех женщин на прежних местах, только девушка в ярком платке с юношеской непоседливостью трогала пальцем оправы на стойке возле кассы. Сьюзан положила очки на прилавок и пододвинула вперед. Краем глаза она заметила, что балахон квадратной женщины зашевелился. Сьюзан с изумлением увидела, как из-под его края вылезла детская нога, когда женщина сунула под него руку, чтобы что-то поправить. Женщина наклонилась, поставила на пол пакеты с чистящими средствами, потом снова подобрала их, и в этот момент стал виден бугор с другого бока. То есть все это время она стояла перед Сьюзан с двумя привязанными к себе детьми. Очень тихими детьми. Такими же тихими, как их мать.

– Желаете что-нибудь примерить?

Девушка в ярком платке продолжала трогать оправы, не снимая их со стойки. Никто из женщин не смотрел Сьюзан в глаза. Они стояли у нее в салоне, но были при этом очень далеко.

– Очки я починила. – Сьюзан показалось, что она говорит слишком громко. – Денег не надо.

Девушка сунула руку под балахон, и Сьюзан подумала – словно весь копившийся в ней страх только и ждал этого момента, – что сейчас сомалийка наставит на нее пистолет. Но девушка достала маленькую сумочку.

– Нет. – Сьюзан помотала головой. – Бесплатно.

– Не надо?

Вопросительный взгляд больших глаз на секунду скользнул по лицу Сьюзан.

– Не надо. – Сьюзан выставила перед собой ладони.

Девушка убрала очки в сумочку.

– Хорошо. Хорошо. Спасибо.

Сомалийки быстро перебросились несколькими фразами на своем языке, звучавшем для уха Сьюзан резко и грубо. Дети вертелись у матери под балахоном. Хромая старуха медленно поднялась со стула. Когда они стали уходить, Сьюзан вдруг сообразила, что эта женщина вовсе не стара. Сьюзан не смогла бы объяснить, как именно она это поняла, просто на лице у хромой сомалийки была глубочайшая усталость, которая стерла с него все признаки жизни. Женщина плелась к выходу, ни разу не подняв глаза, и на лице ее не было ничего, кроме глубокой, жуткой апатии.

Сьюзан высунулась из дверей салона и смотрела, как женщины бредут по торговому центру. «Только не вздумайте над ними смеяться!» – встревоженно подумала она, заметив двух девчонок, глядящих на них во все глаза. В то же время чуждость этих закутанных с ног до головы женщин заставила Сьюзан подавить прерывистый вздох. Лучше бы они ничего не знали о Ширли-Фоллс. Сьюзан с ужасом думала о том, что они могут остаться в ее городе навсегда.

3

Жизнь в Нью-Йорке прекрасна тем, что – при наличии средств – если вам не хочется готовить еду, искать вилку и мыть посуду, то можно этого и не делать. Если вы живете один, но не хотите оставаться наедине с собой – никаких проблем. Боб часто приходил в «Гриль-бар на Девятой улице», садился на табурет, пил пиво, ел чизбургер и болтал с барменом или рыжим человеком, у которого в прошлом году жена насмерть разбилась на велосипеде. Иногда у рыжего глаза были на мокром месте, иногда он чему-нибудь смеялся вместе с Бобом, а иногда просто махал рукой вместо приветствия, и Боб понимал, что этим вечером лучше оставить его в покое. Среди завсегдатаев сложилось взаимное понимание; люди рассказывали о себе лишь то, что хотели, весьма немногое. Говорили о политических скандалах, о спорте и лишь иногда – очень редко – о чем-то глубоко личном. Боб в подробностях знал, как именно женщина погибла на велосипедной прогулке, но не знал, как зовут рыжего вдовца. Никто не выразил удивления, когда Боб начал приходить в бар один, без Сары. Здесь люди находили именно то, в чем нуждались: тихую гавань.

Этим вечером бар был набит почти под завязку. Бармен указал на свободный табурет, и Боб втиснулся между двумя посетителями. Рыжий сидел чуть подальше, он кивнул Бобу в большое зеркало за барной стойкой. По телевизору с выключенным звуком шли новости. Ожидая, пока бармен нальет пиво, Боб поднял глаза на экран и почти вздрогнул, увидев широкое непроницаемое лицо Джерри О’Хара рядом с фотографией улыбающегося Зака. Субтитры бежали слишком быстро, Боб успел прочесть лишь «выразил надежду… не повторится» и потом «привлекло внимание… превосходства белых».

– Безумный мир, – глядя на телевизор, произнес пожилой сосед Боба, – все сошли с ума.

– Эй, тупица! – услышал Боб за спиной и обернулся.

Вошли Джим с Хелен; Хелен усаживалась за столик у окна. Даже в полумраке бара было заметно, как они загорели. Боб слез с табурета и поспешил к ним.

– Видели, что по телевизору? Как дела? Когда вернулись? Хорошо отдохнули?

– Прекрасно отдохнули, Бобби. – Хелен открыла меню. – Что здесь вкусного?

– Тут все вкусное.

– А рыба как, внушает доверие?

– Ну да, вполне.

– Я буду гамбургер. – Хелен захлопнула меню, поежилась и потерла ладони друг о друга. – С тех пор, как мы вернулись, все время мерзну.

Боб подвинул стул и сел.

– Не волнуйтесь, я ненадолго.

– Уж надеюсь, – ответил Джим. – Я бы хотел поужинать с женой.

Боб подумал, что такой загар посреди зимы выглядит странно.

– Про Зака только что в новостях говорили.

– Плохо. – Джим пожал плечами. – Но Чарли Тиббетс превосходный адвокат! Знаешь, что он сделал? – Джим раскрыл меню, поглядел в него несколько секунд и отложил. – Чарли взялся за дело сразу после идиотской пресс-конференции, которую устроил О’Хар, подал ходатайство о запрете передачи информации и об изменении условий освобождения под залог. Сказал, что, во-первых, с его клиентом обращаются несправедливо и предвзято, ни одно мелкое преступление в городе не удостоилось целой пресс-конференции, а во-вторых… Это была просто коронная фраза, как он сказал, Хелен? А во-вторых, говорит он судье, при определении условий освобождения под залог было сделано прискорбное в своей наивности допущение, что все сомалийцы одеваются, выглядят и действуют одинаково. Блестяще. Как ты вернешь нашу машину?

– Джим, позволь брату спокойно провести вечер, а мы с тобой спокойно поужинаем. Вопрос с машиной вы обсудите как-нибудь потом. – Хелен повернулась к официанту. – Пино нуар, пожалуйста.

– Как дела у Зака? – спросил Боб. – Я пытался узнать у Сьюзан, но она уходит от ответа.

– Ему не нужно будет присутствовать на предъявлении обвинения, которое отложили аж до третьего ноября. Чарли заявил, что его клиент не признает себя виновным, и попросил присяжных. Чарли не промах.

– Ну да. Я с ним говорил. – Боб помолчал. – Зак плачет один у себя в комнате.

– Господи… – вздохнула Хелен.

Джим посмотрел на брата.

– А ты откуда знаешь?

– Мне сказала старушка, которая снимает у Сьюзан комнату наверху. Говорит, слышала, как он плачет.

Джим изменился в лице, его глаза будто стали меньше.

– Она могла ошибиться, – добавил Боб. – Она вообще немного странная.

– Конечно, могла, – согласилась Хелен. – Джим, что ты будешь есть?

– Я верну машину, – пообещал Боб. – Полечу туда самолетом и пригоню ее. Когда она вам понадобится?

– Как только у тебя появится свободное время – а этого у тебя с избытком. Хорошо, что у бесплатной юридической помощи такой влиятельный профсоюз. Пять недель отпуска, да и не сказать, чтобы на работе вы особо напрягались.

– Неправда, Джим, – тихо возразил Боб. – У нас работают очень хорошие люди.

– Тебе машет бармен. Иди уже пей свое пиво. – Голос Джима звучал снисходительно.

Боб вернулся к барной стойке. Вечер был испорчен. Он тупица, и даже Хелен на него сердита. Он поехал в Мэн и не сделал ничего полезного – выставил себя полным идиотом, поддался панике и бросил там машину. Он представил себе мощную и грациозную фигуру Элейн, то, как она сидит в своем кабинете с фиговым деревцем и терпеливо объясняет про самовоспроизведение реакции на травму, про то, что он проявляет склонность к мазохизму, подсознательно ожидая наказания за содеянное будучи ни в чем не повинным ребенком. Посмотрев в зеркало, он встретился взглядом с рыжим вдовцом, и тот кивнул ему. Боб увидел в его глазах безмолвное узнавание одного виноватого человека другим. Рыжий сам купил жене велосипед и сам предложил покататься тем утром. Боб ответил ему кивком и отхлебнул пива.


Пэм сидела в своем любимом салоне красоты в Верхнем Ист-Сайде и, глядя на голову кореянки, склонившейся над ее ступнями, как всегда беспокоилась, хорошо ли простерилизованы инструменты. Один раз подцепишь грибок, потом сто лет не выведешь. Ее привычный мастер Мия сегодня не работала, а кореянка, которая сейчас аккуратно скребла пятки Пэм, совсем не говорила по-английски. Пэм пробовала объясняться жестами, указывала на металлический ящик с пилками и ножницами и спрашивала чересчур громко: «Чистые? Да?» Потом наконец выдохнула и погрузилась в мысли. В последнее время она много думала о своей жизни в семье Берджессов.

Ей сначала не понравилась Сьюзан. Но только потому, что они тогда еще были так юны, – совсем дети, не старше поступивших в колледж сыновей ее нынешних подруг – и Пэм слишком болезненно реагировала на вечную неприязнь Сьюзан по отношению к Бобу. В том возрасте Пэм хотела, чтобы все друг другу нравились (и особенно чтобы она всем нравилась). Тогда в кампусе Ороно университета Мэна было принято здороваться со всеми, кого встречаешь на дорожках между корпусами, даже с незнакомыми. Хотя Боба как раз многие знали – потому что он был душой компании и потому, что почти все слышали о его брате Джиме, который к тому времени уже закончил учебу, но когда-то возглавлял студенческое самоуправление и являлся одним из немногих выпускников, зачисленных на юридический факультет Гарварда, да еще с полной стипендией. В общем, братья Берджессы были всем известны и привычны, как дубы и клены, под которыми студенты каждый день проходили с книгами в руках. (Там уцелело и несколько ясеней, правда, больных, с пожухшей кроной.) То время, когда рядом с Пэм был Боб и его размашистая непринужденность, навсегда осталось для нее самым спокойным, и в душе у нее тогда раскрывался восторг перед жизнью в колледже – да и вообще просто жизнью. А Сьюзан этот восторг отравляла всякий раз, когда делала вид, что их с Бобом не замечает, когда старалась пройти через другую дверь, если одновременно с ними направлялась в студсоюз. Она тогда была стройная, хорошенькая и все время воротила от них нос. В библиотеке Фоглера она могла пройти прямо мимо Боба и даже не взглянуть на него. «Привет, Сьюз», – говорил ей Боб, а она в ответ ни слова. Ни слова! Пэм это просто шокировало. А Боб ничуть не смущался. «Она всегда такая», – пояснял он.

Но вскоре Пэм стала ездить к Берджессам в Ширли-Фоллс на выходные и праздники, и будущая свекровь приняла ее со своеобразной благосклонностью (выражавшейся в том, что Барбара Берджесс поглядывала на Пэм как на свою, с непроницаемым лицом отпуская едкие шуточки в адрес окружающих). Тогда-то Пэм и начала жалеть Сьюзан. Она с удивлением поняла, что человека надо рассматривать как призму. Раньше она видела лишь внешнюю грань Сьюзан, совершенно не замечая того, как ее насквозь пронизывают яркие лучи материнского неодобрения. Именно Сьюзан чаще всего оказывалась объектом злых шуточек. Сьюзан молча накрывала на стол, а Барбара расхваливала Боба, попавшего в список лучших студентов: «Да я в тебе и не сомневалась, Бобби! Всегда знала, ты-то у меня умный!» Сьюзан расчесывала длинные волосы на прямой пробор, «как глупая хиппушка». Сьюзан не следовало особо радоваться своей тонкой талии и узким бедрам, потому что «рано или поздно она, как все женщины, превратится в «Криско»[5] – консервную банку с жиром».

От своей матери Пэм ругани никогда не слышала. Но ее мать вообще держалась довольно отстраненно и без особой охоты относилась к своим родительским обязанностям. Как будто Пэм – девчонка, часами просиживавшая в местной библиотеке, читая книги и рассматривая рекламные картинки в журналах, в которых была другая жизнь, – как будто Пэм, даже когда выросла, требовала от нее слишком много. Отец же, тихий и бесхребетный, еще меньше годился на роль проводника, который способен помочь дочери преодолеть обычные препятствия на пути взросления. Именно желание вырваться из унылой атмосферы родной семьи заставляло Пэм проводить большую часть каникул у Берджессов, в их маленьком доме на холме недалеко от центра городка. Этот дом был меньше, чем тот, в котором Пэм выросла, хотя и не намного. Но ковры в нем стерлись, многие тарелки треснули, а в ванной облупилась плитка, и это действовало на нервы. Очередное открытие: ее парень из бедной семьи. У отца Пэм был маленький бизнес по торговле канцелярскими товарами, мать давала уроки игры на фортепьяно. Однако дом их в западном Массачусетсе, стоявший на краю фермерских полей, всегда содержался в порядке. Для Пэм это было чем-то самим собой разумеющимся. В доме Берджессов на полу лежал облезлый линолеум, задирающийся по краям, оконные рамы так перекосило от времени, что щели в них приходилось на зиму затыкать газетами, а в единственной ванной стоял унитаз с ржавым налетом по краю и висела выцветшая пластиковая шторка, бывшая когда-то не то красной, не то розовой. Увидев все это, Пэм подумала об одной семье в своем городе – единственной известной ей семье бедняков; на лужайке перед домом у них громоздились ржавые автомобили, дети ходили в школу чумазыми. Пэм в ужасе подумала: неужели парень, в которого она влюблена, тоже из таких? В кампусе он не выделялся среди прочих студентов. Ну да, носил каждый день одни и те же джинсы, но не он один. Комната в общежитии у него была неприбрана и аскетична – как и у многих других парней. Чем он действительно выделялся, так это открытостью, добродушием, легким характером; Пэм и в голову не могло прийти, что он и его противная сестра – из такой семьи.

Впрочем, первоначальный шок быстро прошел. В каждую комнату Боб приносил с собой то, что делало его Бобом. И очень скоро Пэм стало хорошо и уютно в доме Берджессов. По ночам она слышала, как Боб негромко разговаривает с Барбарой – мать и сын часто засиживались допоздна. Они много раз повторяли имя «Джим», как будто старший брат Боба и Сьюзан постоянно незримо присутствовал в доме – так же, как в кампусе Ороно.

Воочию Пэм наконец его увидела в пятницу, ноябрьским вечером, на улице уже стемнело. Джим сидел за столом на кухне, небрежно развалившись и скрестив руки на груди. Он выглядел слишком большим для этого дома. «Привет», – только и вымолвила Пэм. Джим встал, пожал ей руку, а левой рукой пихнул брата в грудь: «Здорово, неряха!»

В первую очередь Пэм испытала облегчение: она не сочла старшего брата своего парня привлекательным, хотя многие девушки не разделяли ее мнения. На ее вкус Джим был слишком шаблонно красив – темные волосы, точеный подбородок; а еще в нем чувствовалась жесткость. Видимо, никто, кроме нее, этого не замечал. Когда Джим подтрунивал над Бобом (так же едко, как Барбара подтрунивала над Сьюзан), Боб только добродушно смеялся. В тот вечер Джим доверительно сообщил ей, кивая на Боба: «В детстве этот тип у меня в печенках сидел. В печенках. Да ты и сейчас у меня вот где сидишь». Боб лишь пожал плечами, безмятежно улыбаясь. «И чем же он так тебя доставал?» «Хотел все как у меня! Хотел есть ту же еду. Мама спросит его, что он будет на обед. Он говорит, томатный суп. А потом видит, что я ем овощной, и требует подать и ему овощной. Хотел носить ту же одежду. И везде ходил за мной хвостом». «Подумать только, какой ужас!» – заметила Пэм, но ее сарказм остался незамеченным – как камешек, отскочивший от ветрового стекла. Джим был совершенно непрошибаем.

В те годы, пока Джим учился на юридическом факультете, он часто приезжал к матери. Пэм видела, что все трое детей Барбары очень привязаны к ней. Боб и Сьюзан подрабатывали в столовой, но оба с готовностью менялись сменами с напарниками и ехали в Ширли-Фоллс, если вдруг кто-то из знакомых собирался в том направлении и мог их подбросить. Пэм умилялась, чувствовала угрызения совести за то, что сама редко навещает родителей, но продолжала всякий раз ездить в Ширли-Фоллс вместе с Бобом и Сьюзан. Сьюзан тогда еще не встретила Стива, а Джим – Хелен, и Пэм теперь понимала, что была не просто влюблена в Боба – он стал ей почти братом, ведь именно в те годы Берджессы сделались ее семьей. Сьюзан понемногу спрятала свои колючки. Часто они все вместе играли в «скрэббл» за кухонным столом или просто болтали, устроившись в гостиной. Иногда они вчетвером ходили в боулинг и потом рассказывали Барбаре: «Боб почти обыграл Джима!» «Он не обыграл меня и никогда не обыграет». Однажды в жутко холодный субботний день Пэм со Сьюзан на маленькой застекленной веранде разглаживали себе волосы – укладывали их на гладильную доску и осторожно водили по ним утюгом, а Барбара ругалась, что они спалят весь дом. Берджессы не разбирались в еде и не проявляли к ней особого интереса. На обед у них мог быть жареный фарш, покрытый не расплавившимся оранжевым сыром, или запеканка из консервированного супа с тунцом, или цыпленок, которого сунули в духовку просто так, без всяких специй и даже соли. Но Пэм обнаружила, что они любят выпечку, и пекла им банановые кексы и сахарное печенье. Иногда Сьюзан помогала ей на маленькой кухне. Все, что они пекли, моментально съедалось с аппетитом, который трогал сердце Пэм. Как будто эти ребята истосковались по сладкому. Барбара не была мягкой со своими детьми, зато привила им глубокую порядочность, свойственную ей самой, и Пэм уважала ее за это.

Джим рассказывал об учебе на юридическом факультете, и Бобби внимал ему, задавая вопросы. Джима с самого начала влекло уголовное право, и они с Бобом обсуждали правила о доказательствах, случаи, когда допустимы показания с чужих слов, как ведется процесс по уголовному делу, какова роль наказания в обществе… Пэм к тому моменту уже осознала свой интерес к науке и представляла общество большим организмом, состоящим из миллионов, миллиардов клеток, поддерживающих в нем жизнь. Преступность она рассматривала как любопытную мутацию. Иногда Пэм робко принимала участие в дискуссиях братьев. Джим никогда не говорил с ней снисходительным тоном, который нередко допускал в адрес Боба и Сьюзан, и это особое к ней отношение всегда удивляло Пэм. Она также удивлялась тому, как странно в Джиме уживаются искренность и высокомерие. Годы спустя, во время процесса над Уолли Пэкером, Пэм прочитала в одной статье о Джиме слова его гарвардского сокурсника: «Джим Берджесс вел себя отстраненно, был непостижимым». Тогда Пэм вдруг поняла то, чего прежде долгие годы не понимала: Джим в Гарварде ощущал себя чужим, и в Ширли-Фоллс его тянуло не только из-за матери – к которой он всегда был внимателен и добр, – но и потому, что там осталось все свое, родное. Родной говор, родные треснутые тарелки, двери, которые так перекосило от времени, что они перестали закрываться. Если в Гарварде у него и были какие-то девушки, он о них помалкивал. Зато в один прекрасный день сообщил, что за отличную успеваемость и уже тогда высокую квалификацию ему предложили работу в окружной прокуратуре Манхэттена. Он собирался накопить опыт судебной практики и вернуться делать карьеру в Мэне.

– Ай! – вскрикнула Пэм.

Кореянка, массирующая ей икру, с виноватым видом произнесла что-то непонятное.

– Извините. – Пэм махнула рукой. – Просто больно.

Она ощущала дрожь ностальгии. Неужели городок Ширли-Фоллс представлялся ей таким чудесным местом лишь потому, что она была молода и влюблена? Неужели ей больше не суждено испытать такое же томление, такой же пронзительный восторг? Неужели опыт и прожитые годы глушат человека навсегда?

Именно в Ширли-Фоллс она ощутила первый трепет взросления. Если колледж открыл перед ней мир многих людей, мыслей и знаний (а знания Пэм очень любила), то Ширли-Фоллс нес в себе магию чужого города. Всякий раз, приезжая туда, Пэм с головокружением, в эйфории чувствовала, будто катапультировалась в место, где она взрослая. Неожиданная взрослость проявляла себя в самых обыденных вещах. Например, когда Пэм (пока Боб чистил в доме сточные желоба) сама по себе шла в семейную пекарню на Аннетт-авеню и устраивалась за столиком. Тамошние пухленькие официантки приносили ей кофе с чудной небрежностью, на окнах висели занавески, подхваченные ленточками, в воздухе разливался сладкий аромат корицы. Мимо шли мужчины в костюмах, направляющиеся, видимо, в суд или в офис, и женщины в платьях – неизвестно куда, но с видом весьма серьезным. И Пэм прямо видела себя на рекламной картинке в журнале, которые ребенком так любила рассматривать в библиотеке: счастливая молодая женщина пьет кофе, а вокруг нее кипит жизнь.

Временами, когда Боб занимался или играл с Джимом в баскетбол на парковке у старой школы, Пэм залезала на вершину холма, который возвышался на краю городка, и оттуда смотрела на шпили собора, на кирпичные заводы, тянущиеся вдоль реки, на мост, а по пути назад заглядывала в магазины на Грэтэм-стрит. «Пекс» уже закрылся, но было еще два универмага, и Пэм, скрывая волнение, бродила по ним, перебирая платья, раздвигая вешалки на металлических стойках. В парфюмерном отделе она брызгалась духами, и Барбара потом говорила: «Пахнешь как француженка», а Пэм отвечала: «Ах, Барбара, я просто решила прогуляться по универмагу». И Барбара замечала: «Оно и видно».

Союз с Барбарой дался ей легко. Пэм понимала свое главное преимущество перед Сьюзан – она не приходилась этой женщине дочерью и потому могла ходить туда, куда Сьюзан не дозволялось. Например, в бар «Синий гусь», где бокал пива стоил тридцать центов, а музыкальный автомат гремел так, что столы подпрыгивали от пения Уолли Пэкера: «Сними с меня этот груз, груз моей любви…». Пэм покачивалась в такт рядом с Бобом, положив руку ему на колено.

Когда праздновали окончание экзаменов, чей-нибудь день рождения или то, что Пэм с Бобом попали в список лучших студентов, то все вместе шли в кафе «Антонио» на Аннетт-авеню, где подавали огромные порции спагетти, а заказы принимал сам хозяин, страдавший ожирением и отзывавшийся на прозвище Крошка. Потом он умер после неудачной операции – обходного желудочного анастомоза. Пэм и Берджессов это известие просто убило.

Барбара разрешала Пэм жить в ее доме все лето. Пэм работала официанткой, Боб – на фабрике по производству бумаги, а Сьюзан – в больнице, помощницей в администрации. Пэм и Сьюзан занимали бывшую комнату Джима и Боба, Боб переехал в комнату Сьюзан, а Джим, когда приезжал, спал на диване в гостиной. «Хорошо, когда дома много народу», – говорила Барбара. У Пэм не было ни братьев, ни сестер, и через много лет она поняла, что эти праздники и выходные, и летние каникулы, проведенные у Берджессов, стали для нее чем-то невыразимо важным – и, вероятно, они же впоследствии сыграли свою роль в гибели ее брака. Она никогда не могла отделаться от ощущения, что Боб – ее брат. Она приняла его прошлое, жуткий секрет, о котором в семье никогда не говорили. Она пользовалась тем, что Боб у матери любимчик – Барбара тепло приняла девушку, которую выбрал ее обожаемый сын. Вероятно, оставшись вдовой и стараясь не поддаться гневу, Барбара решила, что Боба, по вине которого произошел тот трагический случай, она будет любить больше всех. Так или иначе, прошлое и настоящее Боба стали ее прошлым и настоящим, и она любила все, что его окружало, – даже Сьюзан, которая, как и прежде, терпеть не могла Боба, но неплохо ладила с Пэм.

У Берджессов – и особенно у братьев – было принято каждый год посещать ряд городских праздников. Вместе с ними Пэм ходила на парады по случаю «Дня «Мокси», когда по улицам шествовала пестрая толпа. Люди обязательно надевали что-нибудь ярко-оранжевое в честь напитка, ставшего символом штата Мэн, а на церкви Святого Иосифа красовался плакат «Иисус – наш спаситель, «Мокси» – наш любимый вкус». При этом «Мокси» был такой горький, что Пэм его в рот взять не могла, а из Берджессов его соглашалась пить только Барбара. По улицам катились разукрашенные платформы, и гордо ехала красотка «Мисс Мокси». Чаще всего о девушках, удостоившихся этого титула, через несколько лет писали на страницах криминальной хроники – кого-то избивал муж, кого-то грабили наркоманы, кто-то попадался на мелком преступлении. Но когда наступал «День Мокси», местная королева красоты триумфально ехала по Ширли-Фоллс, и братья Берджессы провожали ее аплодисментами – даже Джим хлопал в ладоши со всей серьезностью, а Сьюзан лишь поводила плечом, потому что мать запрещала ей участвовать в таких конкурсах.

В июле проходил франко-американский фестиваль. Боб его обожал, Пэм тоже. Четыре вечера подряд в парке шли концерты, и канадские старушки вместе со своими работягами-мужьями приплясывали под громкую музыку ансамбля «C’est si Bon». Барбара туда никогда не ходила, она не общалась с канадскими французами, работавшими на одной фабрике с ее покойным мужем, и ее не влекли ни танцы, ни музыка, ни шумное веселье. Зато остальные Берджессы этот фестиваль не пропускали. С Джимом рабочие всегда хотели обсудить забастовки и вопросы профсоюзов, так что за вечер он успевал поговорить со многими. Пэм и сейчас помнила, как он, склонив голову, слушал людей и похлопывал их по плечу. Уже тогда он вел себя как политик, которым собирался стать.

С выбором лака Пэм ошиблась. На ногтях он смотрелся не так, как в баночке. Да и разве уместен осенью цвет спелой дыни? Кореянка подняла на нее глаза, застыв с маленькой кисточкой над пальцем ноги.

– Все хорошо, – сказала Пэм. – Спасибо.

Она глядела, как ее ногти приобретают жуткий («французский») цвет, и думала о том, что уже пятнадцать лет, как Барбары Берджесс не стало. Она не увидела, что Джим ее теперь знаменит, Боб разведен и бездетен, у Сьюзан родился придурковатый ребенок и ушел муж. А Пэм вот сидит с оранжевыми ногтями в городе, в котором Барбара была лишь однажды, когда Джим работал в окружной прокуратуре Манхэттена. И как же этот город ей тогда не понравился!.. Пэм шевелила губами, вспоминая. Они с Бобби уже переехали сюда, и Барбара боялась нос высунуть из их квартиры. Пэм развлекала ее, потешаясь над Хелен, которая недавно вышла за Джима и лезла из кожи вон, чтобы понравиться свекрови – предлагала сводить ее в музей искусств Метрополитен, на дневной спектакль на Бродвее, в чудесное кафе в Гринвич-Виллидж.

– Не понимаю, чем она его взяла! – шепотом говорила Барбара, лежа на кровати и рассматривая висящий над ней вентилятор.

– Тем, что она нормальная. – Пэм лежала рядом с ней, тоже уставившись в потолок.

– Это она-то нормальная?

– Ну, нормальная для Коннектикута.

– То есть в Коннектикуте это нормально – ходить в белых мокасинах?

– Они бежевые.

В следующем году Джим с Хелен переехали в Мэн, и Барбара к ней привыкла. Они поселились в часе езды от Портленда, так что все было не так уж плохо. Джим работал помощником генерального прокурора штата по уголовным делам. Он быстро приобрел репутацию человека жесткого и порядочного и прекрасно умел общаться с журналистами. В семье он прямо заявлял, что намерен податься в политику. Баллотироваться в законодательное собрание штата, занять пост генерального прокурора, потом стать губернатором. Все считали, что ему это по силам.

Прошло три года, и Барбара захворала. Болезнь сделала ее сентиментальной. Она говорила Сьюзан: «Ты всегда была мне хорошей дочерью. Вы все у меня хорошие дети». Сьюзан тихо плакала неделями напролет. Джим заходил в палату и выходил, не поднимая глаз. Боб был совершенно ошарашен, и лицо у него часто делалось как у маленького ребенка. От этих воспоминаний Пэм пришлось достать платок. И самое поразительное: через месяц после смерти Барбары Джим с Хелен и новорожденным ребенком переехали в роскошный дом в Западном Хартфорде. Джим заявил Бобу, что ноги его больше не будет в Мэне.

– Спасибо. – Пэм заметила, что кореянка выжидающе смотрит на нее, протягивая полоску ткани. – Большое спасибо.

Быстро кивнув, кореянка проложила полоску между пальцами Пэм, чтобы не смазался лак.


В Парк-Слоуп с деревьев нападало так много листьев, что дети играли в шуршащих кучах, хватали целые охапки и подбрасывали в воздух. Матери наблюдали за ними с бесконечным терпением. А вот Хелен Берджесс все раздражало. Она нервничала, когда люди на улице вдруг останавливались или шли не пойми как, и ей из-за них приходилось нарушать ритм собственного шага. Сама от себя не ожидая, она сердито вздыхала, если очередь в банке была слишком длинной, и говорила соседям: «Ну почему у них работает так мало операционистов?» В супермаркете она стояла в очереди в экспресс-кассу, считала покупки в тележке впереди стоявшего человека и еле удерживалась, чтобы не сказать: «У вас четырнадцать товаров, а тут написано до десяти!» Ей самой не нравилось быть такой нервной, Хелен всегда думала, что она выше подобных мелочей. Стараясь понять, откуда корни раздражительности, Хелен вспомнила: в день, когда они вернулись с Сент-Киттса, она разбирала вещи в одиночестве и вдруг схватила черную туфельку без каблука и швырнула ее через всю комнату. «Чтоб вас!» – воскликнула она. Потянуло взять белую льняную блузу и разорвать ее пополам. Она села на кровать и заплакала, потому что совсем не хотела быть человеком, который швыряется туфлями и кого-то за глаза ругает. Хелен считала, что злиться вообще недостойно, и учила детей не держать ни на кого зла и не ложиться спать не помирившись. Она почти не замечала, что Джим то и дело бывает зол, отчасти потому, что его гнев редко направлялся на нее, отчасти потому, что это была ее задача – успокоить мужа, и она справлялась весьма успешно. Но приступ гнева тогда, в отеле, вывел ее из равновесия. Хелен вдруг осознала, на кого именно ругалась, разбирая чемодан, – на Сьюзан и на ее чокнутого сына. И еще на Бобби. Они украли у нее отпуск. Они украли у нее время близости с мужем. Момент, когда Джим показался ей таким отталкивающим, никак не хотел стираться из памяти. И в то же время Хелен боялась, что и она в его глазах выглядит непривлекательно. Эти мысли ее удручали. Она чувствовала себя старой. И сварливой. И это было несправедливо, потому что на самом деле она не такая! В глубине души Хелен понимала, что счастливый брак возможен только тогда, когда пара счастлива в постели. Это как будто маленький секрет, который знают лишь двое. И хотя она никогда бы в этом не призналась, прочитанное в той книге – про домработницу, которая находила всякие зажимы для сосков и прочие подобные вещи – не давало ей покоя. Им с Джимом всегда хватало друг друга, они не нуждались ни в каких приспособлениях. По крайней мере, Хелен раньше так думала. Но кто знает, как принято у других людей? Много лет назад, еще в Западном Хартфорде она водила своих девочек в детский сад, и туда же приводил дочек один мужчина. Иногда он поглядывал на Хелен, и взгляд у него был такой мрачный, жесткий… Они не перемолвились ни единым словом, но Хелен чувствовала: он видит в ней трясину животной сексуальности. Хелен подозревала, что эта трясина есть где-то у нее внутри, и никогда к ней не приближалась – иначе она не была бы Хелен. Теперь же у нее порой закрадывались мысли, что уже слишком поздно, и эту свою сторону она никогда не узнает. Мысли, конечно, очень глупые, потому что она никогда бы не променяла свою жизнь ни на какую другую. Но ее всерьез беспокоило то, как на острове Джим отдалился от нее и часами играл в гольф или пропадал в спортзале. А теперь она дома, сидит на краю пустого гнезда, и никого, кроме нее, это не волнует.

Самое удивительное, ее обида на Берджессов никак не проходила. Шли дни, Хелен отправила детям подарки, купленные в отпуске – футболку и кепку сыну в Аризону с наказанием кепку обязательно носить, он ведь не привык к такому солнцу; свитер дочери в Чикаго, пару серег Эмили в Висконсин. Она оплатила накопившиеся счета, разобрала зимние вещи, убранные на лето. И пока она занималась всеми этими делами, ее злость на Берджессов то и дело вспыхивала с новой силой. «Вы меня обокрали, – думала она. – Обокрали!»

Однажды вечером Джим сообщил ей, что его могут попросить выступить на демонстрации в Ширли-Фоллс.

– Господи! – воскликнула Хелен. – Ну и какая будет польза от твоего выступления?

– Что значит, какая польза? Вопрос в том, захочу ли я выступать. Вполне очевидно, что если я все-таки решу выступить, от этого будет польза.

Джим ел грейпфрут, не положив на колени салфетку, и Хелен видела, что ее слова его задели.

– Спасибо, Эна, – сказала Хелен, когда домработница поставила на стол бараньи отбивные. – На сегодня вы можете быть свободны. Вас не затруднит убавить свет, когда будете выходить?

Невысокая симпатичная Эна кивнула, провела пальцем по панели управления, приглушая свет, и вышла из комнаты.

– Я впервые слышу об этой безумной идее, – произнесла Хелен. – Мне интересно, кто ее породил и почему ты не счел нужным поставить меня в известность.

– Я сам только сегодня узнал. Не знаю я, кто породил эту идею. Она просто возникла.

– Идеи просто так не возникают.

– Возникают. Чарли говорит, мое имя в Ширли-Фоллс на слуху. В хорошем смысле. И люди, которые устраивают эту демонстрацию, решили, что мне неплохо бы появиться. Что всем будет приятно, если я выступлю. Разумеется, не упоминая о Заке. Скажу, как горжусь Ширли-Фоллс.

– Ты терпеть не можешь Ширли-Фоллс.

– Нет, милая, это ты терпеть не можешь Ширли-Фоллс, – нежным тоном заметил Джим и, не дождавшись ответа, добавил: – У моего племянника неприятности.

– Он сам их себе нашел.

Джим взял баранью отбивную обеими руками, как початок кукурузы, и принялся есть, не сводя глаз с Хелен. Хелен отвернулась, однако уже стемнело, и она увидела отражение жующего мужа в оконном стекле.

– Уж извини, но он сам виноват, – продолжила она. – Вы с Бобом ведете себя так, будто против Зака готовится целый правительственный заговор. А я не понимаю, почему он не должен отвечать за свой поступок.

Джим положил отбивную.

– Он мой племянник.

– То есть ты поедешь?

– Давай потом об этом поговорим.

– Нет, давай поговорим сейчас.

– Хелен… – Джим вытер рот салфеткой. – В генеральной прокуратуре штата намерены обвинить Зака в нарушении гражданских прав.

– Я в курсе. Или ты меня глухой считаешь? Ты думаешь, я тебя не слушаю? И Боба тоже? Вы только об этом и говорите. Каждый вечер звонит телефон – и начинается! Спасите-помогите! В изменении условий освобождения под залог отказано! Караул! Ходатайство о запрете передачи информации отклонено! Спокойствие, это все процедурные моменты, да, Заку нужно будет присутствовать, купи ему приличную куртку, и так далее, и так далее.

– Хелли. – Джим накрыл ладонью ее руку. – Я согласен с тобой, милая, Зак должен отвечать за свои действия. Но парню девятнадцать лет, у него, похоже, совсем нет друзей, и по ночам он плачет. И у него не в меру строгая мать. Так что если я могу как-то помочь минимизировать последствия его выходки…

– Дороти говорит, у тебя нечистая совесть.

– Ах, Дороти…

Джим взял вторую отбивную и шумно запустил в нее зубы. Хелен всегда считала неумение жевать тихо признаком дурного воспитания и не переносила этого. Но за годы брака она успела понять, что ее муж начинает чавкать, когда пребывает в нервном напряжении.

– Дороти – очень тощая, очень богатая и очень несчастная женщина.

– Так и есть, – согласилась Хелен. – Правда же, существует большая разница между ответственностью и нечистой совестью?

– Конечно.

– Ты так говоришь, чтобы отвязаться. На самом деле тебя это совсем не волнует.

– Меня волнует то, чтобы ты была довольна. Мои дура-сестра и растяпа-брат ухитрились испортить нам отпуск. Мне очень жаль, что так вышло. Но если я и поеду в Ширли-Фоллс – если меня вообще об этом попросят, – то я сделаю это вот по какой причине. Чарли говорит, что иск против Зака хочет подать некая Диана Как-бишь-ее-там, помощница генерального прокурора по защите гражданских прав. Но она может сделать это лишь с одобрения начальника, болвана Дика Хартли. И он, конечно, тоже будет толкать речь на демонстрации. Если я поеду, то смогу пообщаться с ним в кулуарах, вспомнить прошлые деньки… Кто знает? Если все пройдет гладко, может, наутро он вызовет эту принцессу Диану к себе в кабинет и скажет: «Оставь-ка парня в покое». И тогда велик шанс, что и федеральный прокурор решит это дело похерить. Мелкое хулиганство, всем спасибо, все свободны.

– Может, пойдем в выходные в кино? – предложила Хелен.

– Хорошая мысль.

Тогда-то оно и началось – время, когда Хелен ненавидела свой голос, в котором постоянно звучало скрытое недовольство, и старалась изо всех сил вернуть себе прежнюю себя. И в тот вечер она холила надежду, что это мелочь, единичный случай, ничего серьезного.

4

Накануне дня, когда Зак должен был явиться в суд – где Чарли собирался подавать новое ходатайство о запрете передачи информации и снова просить об изменении условий освобождения под залог, – Сьюзан сидела в машине на самом краю огромной парковки у торгового центра. Был обеденный перерыв, и на коленях у нее лежал в пакетике сэндвич с тунцом, который она приготовила себе утром. После некоторого сомнения Сьюзан взяла телефон и набрала номер.

– По какому вы вопросу? – спросил незнакомый женский голос.

Сьюзан чуть-чуть приоткрыла окно.

– Можно с ним просто поговорить? Я его давняя пациентка.

– Я должна открыть вашу карту, миссис Олсон. Когда вы в последний раз у него были?

– Господи боже мой, я не собираюсь к нему записываться!

– То есть у вас что-то экстренное?

– Мне нужно снотворное, – выпалила Сьюзан, зажмурившись, и прижала кулак ко лбу.

С тем же успехом она могла бы объявить всему городу, что мать Зака Олсона сидит на снотворном. Люди будут гадать, сколько лет она уже на таблетках. Скажут, мол, ничего удивительного, что она не знала, чем занимается ее сын.

– Это вы обсудите с врачом на приеме. Вам удобно подойти в следующий четверг в первой половине дня?

Сьюзан позвонила Бобу в офис, и Боб понимающе вздохнул.

– Эх, Сьюзи, правда ведь бесит? Звони другому врачу, говори, что болит горло, температура, помираешь вообще. Тебя сразу примут. Говори, что температура высокая. У взрослых такого не должно быть. А потом уже у врача объяснишь, в чем дело.

– То есть ты предлагаешь мне соврать?

– Я предлагаю тебе действовать прагматично.

К концу дня в распоряжении Сьюзан были две банки таблеток – успокоительное и снотворное. Чтобы купить их, она проехала через два соседних города, лишь бы в аптеке Ширли-Фоллс не узнали, что она принимает что-то подобное. Но когда пришло время проглотить пилюлю, Сьюзан вдруг представила, как погружается в черноту сна, будто в смерть, и снова набрала номер Бобби. Он выслушал ее страхи и предложил:

– Прими таблетку прямо сейчас. Поболтаем, пока тебе не захочется спать. Где Зак?

– У себя. Мы уже пожелали друг другу спокойной ночи.

– Ясно. Все будет хорошо. Парень завтра скажет то, что ему велит Чарли, пять минут, и вы оттуда уйдете. Так что успокойся, а я с тобой поговорю, пока не заснешь. Знаешь, что мы тут с Джимом решили? Мы вместе приедем на эту демонстрацию толерантности, и он выступит. Толкнет речь, как водится у политиков, мол, Иисус любит вас, все дела… Да шучу я, не станет он говорить про Иисуса! Ты себе это можешь вообразить? Перед ним будет вещать Дик Хартли, и все уснут со скуки – вот, Сьюзан, это лучше всякого снотворного, – а потом выйдет Джим и скажет: «Дики, ты молодчина!». В общем, потешит его самолюбие и постарается не сильно его затмевать, но все равно затмит, потому что не может иначе. Речь Джима будет лучше, чем у губернатора. Ты, кстати, знала, что губернатор туда собирается? Речь Джима будет вообще самой лучшей. Мы с ним убедимся, что с Заком все в порядке, и на машине уедем в Нью-Йорк. Ты приняла таблетку? Ее надо запить половиной стакана воды, чтоб она точно проскочила. Да, полстакана, не меньше. Так вот, тут выяснилось, что администрация города недовольна шумихой, которую подняли вокруг этого дела. Чарли сказал Джиму, что там уже начались внутренние распри – между полицией, муниципалитетом и духовенством. Звучит как песня – в му-ни-ци-па-литете совсем согласья нету… Короче, я это к чему, ты не волнуйся, Сьюз. Ты права, у либералов появилась благородная цель. И это для них полезно, особенно там у вас, в Мэне. Все равно что гимнастика. Вдох-выдох, три-четыре, мы благородны, очень благородны. Ну как ты, спать хочешь?

– Нет.

– Ничего. Не волнуйся. Хочешь, я тебе спою?

– Нет. Ты что, пьяный?

– Да вроде не похоже. Ладно, продолжаю травить байки?

И Сьюзан уснула под историю о том, как Джим в четвертом классе дежурил у школы регулировщиком, бросил в кого-то снежок и за это был лишен своего поста, а остальные регулировщики устроили забастовку, и директору пришлось восстановить Джима в правах, тогда-то он и понял всю силу профсоюзов…

5

Неколько дней спустя, сгребая опавшую листву на заднем дворе, Хелен ворчала:

– Столько шуму, как будто она приняла не снотворное, а наркотики! Это идиотизм какой-то!

– Это пуританское воспитание. – Боб поерзал на железной скамейке.

– Идиотизм! – Хелен швырнула грабли на кучу листьев.

Боб покосился на Джима, который стоял, скрестив руки, на заднем крыльце рядом с большим грилем для барбекю. Гриль размером с маленькую лодку купили этим летом, а на зиму убрали под черный брезент. Над ним нависала деревянная терраса второго этажа. Лестница, ведущая с нее в сад, была засыпана листвой. На нижней ступеньке лежали садовые ножницы. С места, где сидел Боб, выложенная кирпичом дорожка и круглая площадка с фонтанчиком смотрелись аккуратно, как человек, который только что подстригся. Но по всему остальному саду были разбросаны листья, облетевшие со сливового дерева, и на их куче теперь кверху зубьями валялись грабли. Из соседнего сада звучали детские голоса, слышался стук мяча.

– Согласен, – произнес наконец Боб, – нормальному человеку это может показаться идиотизмом. Но все дело в наших предках-пуританах. Если подумать, они и правда были не слишком нормальными. Слишком ненормальными, чтобы жить в Англии. Пойми, пуритане многого стыдятся.

– У меня другие предки, – заметила Хелен, разглядывая кучу листьев. – Во мне четверть немецкой крови, две четверти английской – не пуританской! – и четверть австрийской.

Боб кивнул.

– Моцарт, Бетховен… Это все хорошо, только у нас, пуритан, музыка и театр не в чести, потому что приводят к «волнению чувств». Помнишь, Джимми? Тетя Альма нам про это говорила. И бабуля тоже. Они любили нашу историю. Я вот не люблю нашу историю. Скажем так, наша история мне глубоко безынтересна.

– Когда ты уже пойдешь в свою общагу? – Джим взялся за ручку двери.

– Джим, хватит! – одернула его Хелен.

– Как только допью виски, которым меня любезно угостила твоя жена. – Боб осушил бокал одним глотком. – Мы ведь празднуем то, что Зак явился перед судьей и остался жив, а Чарли добился для него лучших условий освобождения под залог и постановления о запрете передачи информации.

– А ты, значит, пел Сьюзан колыбельные? – Джим опять скрестил руки на груди. – Вы же друг друга терпеть не можете.

– Я не пел колыбельных, я поболтал с ней, пока она не заснула. И ты прав, мы друг друга терпеть не можем, так что это было особенно мило с моей стороны. Здорово, когда в жизни плохих людей случается что-то хорошее. И в жизни хороших людей тоже. Всех людей.

Боб встал, накинул куртку на плечи.

– Спасибо, что навестил, – спокойно произнес Джим. – Загляни ко мне в офис на следующей неделе, решим, что делать с демонстрацией. Ее все откладывают, но я думаю, скоро все-таки устроят. Кроме того, болван, мне нужна моя машина.

– Я уже тысячу раз извинился. И собрал некоторые факты для твоей прекрасной речи.

– Я не еду, – сообщила Хелен. – Джим хочет, чтобы я поехала, но я не еду.

Боб оглянулся на нее. Хелен сняла рабочие перчатки, швырнула их на кучу листвы и отбросила с лица волосы, в которых запутался бурый листок. Ее стеганая куртка распахнулась, когда Хелен уперла руки в бока.

– Она считает, что ситуация не требует ее присутствия, – сказал Джим.

– Совершенно верно, – подтвердила Хелен, проходя мимо него в дом. – Думаю, братья Берджессы на этот раз справятся без меня.

6

Начальник полиции Джерри О’Хар тоже не засыпал без снотворного. Он открыл банку, стоявшую у кровати, закинул в рот таблетку и проглотил. Причиной его бессонницы была не тревожность, а эмоциональный подъем. В этот день состоялась встреча в муниципалитете с мэром, девицей из прокуратуры, членами городского совета, представителями духовенства – и имамом. Джерри озаботился тем, чтобы имам получил приглашение на эту встречу, ведь сомалийцы разозлились, когда их не позвали на пресс-конференцию. Теперь Джерри докладывал обо всем этом жене, которая уже легла в постель. Он заявил собравшимся, что знает свою работу, и работа эта заключается в охране безопасности жителей города. Упомянул исследования, согласно которым межрасовые конфликты угасают там, где происходит вмешательство со стороны общественности. Кстати, он явно опередил в этом некоторых рьяных либералов типа Рика Хаддлстона и Дианы Додж (о чем Джерри сообщил жене, многозначительно кивая). Если же общественность игнорирует подобные инциденты, это воспринимается агрессивно настроенными гражданами как попустительство и поощряет их к совершению преступлений. Всем патрульным раздали фотографии Зака Олсона, так что если он подойдет к мечети на Грэтем-стрит ближе чем на две мили, его задержат.

Встреча длилась почти три часа, и атмосфера была очень напряженной. Рик Хаддлстон (болван возглавляет Комитет по борьбе с расовой диффамацией только потому, что у него нашлись деньги на учреждение этого самого комитета), разумеется, начал разглагольствовать об инцидентах, о которых не сообщали в полицию. Джерри не стал его слушать. «Это меня не интересует, – заявил он. – Я сейчас говорю об инцидентах, которые проигнорировала общественность». Однако поток красноречия Рика так просто не остановишь, он продолжал вещать про разбитые витрины сомалийских лавок, порезанные шины автомобилей, расовые оскорбления, травлю и драки в школах… «Вот только давайте не будем притворяться, что нам ничего не известно о внутренних распрях самих сомалийцев, – ответил Джерри. – Такие оскорбления вполне могли кричать коренные сомалийцы в адрес банту. Или в адрес представителей враждебного клана». Тут Рик Хаддлстон взорвался. У аккуратненького Рика Хаддлстона, выпускника Йельского университета, были причины так ревностно относиться к борьбе с преступлениями на почве ненависти. Несмотря на существование хорошенькой миссис Хаддлстон и трех очень хорошеньких аккуратненьких дочек, Рик наверняка скрытый гей. В общем, Рик взорвался и обвинил полицию в халатном отношении к защите сомалийского сообщества, вот почему – тут Джерри, порозовев лицом, так резко поставил стакан на стол, что вода выплеснулась через край, – вот почему это происшествие привлекло внимание прессы на местном, государственном и даже (как будто Джерри болван, который не читает газет и не смотрит новости) на международном уровне.

Представитель городского совета закатил глаза. Диана Додж, простая, как табуретка, слушала Рика, кивая. А потом Рик не удержался, вытащил носовой платочек и аккуратненько вытер со стола пролитую воду, чтобы не испортилась полировка – при том, что (тут Джерри подмигнул жене) стол этот старше прадедушкиного гроба и сделан из прессованной фанеры. Дэн Берджерон ляпнул, что всю шумиху вокруг этого дела спровоцировал вашингтонский Совет по исламским делам, который старается выжать свои пятнадцать минут славы из любого чиха.

Имам просто сидел, не вмешиваясь в дискуссию.

– А вы не боитесь, что демонстрация закончится массовой дракой? – спросила жена, втирая пахучий крем в мозоли на ноге. – Что там с этими активистами «превосходства белых»?

– Просто слухи, – отмахнулся Джерри, расстегивая пропахшую потом рубашку. – Ну кому охота переться в наш городишко из Монтаны? Если бы тем молодцам и правда хотелось драки, они бы скорее поехали в Миннеаполис, там этой братии сорок тысяч.

Он прошел в ванную и затолкал рубашку в корзину с грязным бельем.

– А правда, что приезжают братья Берджессы? – спросила жена из спальни.

Джерри вернулся из ванной и стал натягивать пижаму.

– Ага. Джимми будет выступать. Дело хорошее, лишь бы он не сильно чванился.

– Что ж, любопытно было бы послушать… – Жена вздохнула, взяла книгу и откинулась на подушки.

7

Контора Джима располагалась в деловом районе Манхэттена. На входе у Боба попросили водительские права, затем он терпеливо ждал в фойе у поста охраны, пока ему сделают временный пропуск. Получив карточку, Боб отдал ее дежурному в униформе, тот поднес ее к турникету, и вместо мигающего красного индикатора загорелся зеленый. На четырнадцатом этаже очень серьезный молодой человек нажал на кнопку, и большие стеклянные двери раскрылись. К Бобу вышла девушка и препроводила его к Джиму.

– К тебе непросто заглянуть мимоходом, – заметил Боб, когда девушка вышла, оставив его стоять перед двумя фотографиями Хелен и детей.

– Так и задумано, тупица. – Джим закрыл газету, снял очки. – Как прошел визит к зубному? Видок у тебя слюнявый.

– Я попросил добавить обезболивающее. Наверное, потому, что в детстве нам этого не позволяли. – Боб присел на край стула, не снимая с плеч рюкзака. – От вида оборудования меня пробрали мурашки, и тут я подумал: я ведь уже взрослый! И попросил добавить.

– Поразительно… – Джим поправил галстук, размял шею.

– Ну да, поразительно. Если посмотреть на это моими глазами.

– Слава Богу, я смотрю на жизнь своими глазами. Ладно, осталось две недели, пора решить, как поступим. А то у меня дел много.

– Сьюзан спрашивает, будем ли мы жить у нее.

Джим открыл ящик стола.

– Я не готов спать на диване. Особенно на покрытом собачьей шерстью диване в доме, где вечно пять градусов тепла и на верхнем этаже обитает чокнутая старуха, которая весь день расхаживает в ночной сорочке. Но ты, если хочешь, пожалуйста. Вы ведь со Сьюзан теперь неразлейвода. Наверняка у нее найдется что выпить, так что тебе будет комфортно.

Джим захлопнул ящик, взял газету и надел очки.

– Сам знаешь, что сарказм – оружие слабых, – заметил Боб, разглядывая кабинет.

Джим некоторое время смотрел в газету, потом поднял глаза на брата и произнес с расстановкой, еле заметно улыбаясь одними губами:

– Бобби Берджесс. Король глубоких изречений.

Боб снял рюкзак.

– Ты сегодня хуже обычного или всегда был такой скотиной? Я всерьез спрашиваю. – Он встал и пересел на низкий диван у стены. – Да, определенно хуже. Хелен уже заметила? Наверняка заметила.

Джим положил руки на подлокотники кресла, откинулся на спинку и стал смотреть в окно. Лицо его смягчилось.

– Хелен… – Он вздохнул, выпрямился, положил локти на стол. – Хелен считает, что с моей стороны глупо туда ехать. Глупо влезать в конфликт. Но я все хорошо обдумал и полагаю, что мне имеет смысл вмешаться. – Он посмотрел на Боба и заговорил с внезапной искренностью: – Понимаешь, меня ведь там по-прежнему знают. И вроде как любят. Я давно уехал и не имел с этим городом никакого дела. Самое время вернуться. Я вернусь и скажу: «Слушайте, народ, вы живете в штате, население которого стареет и беднеет, заводы и фабрики закрываются, от промышленности почти ничего не осталось». Скажу, что жизненные силы обществу придает новизна, и Ширли-Фоллс блестяще продемонстрировал свою открытость новизне, так держать. На самом-то деле, Боб, иммигранты им нужны. Молодежь уезжает из Мэна. Мы с тобой – прекрасный тому пример. На самом-то деле там все очень грустно. Я каждый день читаю в Интернете тамошнюю газету. Читал еще до того, как Зак вляпался в эту историю. И я могу сказать, что Мэн умирает. Он уже в коме. Молодежь уезжает в колледж и больше не возвращается. Неудивительно, там для них нет перспектив. А кто будет заботиться о белых стариках? Кто будет двигать экономику?

Боб откинулся на спинку дивана. С улицы далеко внизу слышалось завывание пожарной сирены и едва различимые гудки автомобилей.

– Я и не подозревал, что Мэн тебе по-прежнему дорог.

– Я его ненавижу.

Рев сирены стал громче и начал потихоньку удаляться. Боб рассматривал обстановку кабинета: комнатное растение с узкими листьями, рассыпающимися в разные стороны, как струи маленького фонтана, картину с крупными мазками синей и зеленой масляной краски. Он перевел взгляд на Джима.

– Ты каждый день читаешь тамошнюю газету. И давно?

– Давно. Особенно некрологи, они трогают мое сердце.

– Бог мой… Похоже, ты серьезно.

– Абсолютно серьезно. Что касается твоего вопроса, жить я буду в новой гостинице у реки. Если решишь не оставаться у Сьюзан, номер себе бронируй отдельно. Я не намерен делить комнату с полуночником.

Боб посмотрел на соседнее здание, где на террасе росли деревья. В их золотых кронах уже виднелись голые ветви.

– Надо будет привезти сюда Зака. Наверняка он никогда не видел, чтобы деревья росли на крышах.

– Можешь делать с Заком все, что тебе заблагорассудится. Для меня новость, что ты вообще с ним словом перекинулся.

– Погоди, вот увидишь его. Он такой… не знаю… Как без вести пропавший.

– Жду не дождусь, – сказал Джим. – И да, это сарказм.

Боб кивнул и сложил руки на коленях, терпеливо ожидая. Джим откинулся в кресле и сообщил:

– Больше всего сомалийцев в нашей стране живет в Миннеаполисе. В уборных тамошнего муниципального колледжа вечно грязища из-за того, что мусульмане моют ноги перед молитвой. Так вот, администрация приняла решение установить специальные раковины. Конечно, некоторые белые не в восторге, но в целом народ в Миннесоте вполне дружелюбный. Видимо, именно поэтому сомалийцев там так много. Я считаю, что это очень любопытно.

– Любопытно, – согласился Боб. – Я несколько раз созванивался с Маргарет Эставер, она этим тоже интересуется.

– Ты с ней говорил? – удивился Джим.

– Она мне нравится. С ней как-то очень спокойно. Короче говоря, похоже…

– Ты можешь без «короче»? – Джим выпрямился и замахал рукой. – Это дурацкое словечко тебя попросту унижает! Ты сразу как будто деревенщина!

Боб почувствовал, как у него загораются щеки. Он долго молчал, прежде чем продолжить.

– Похоже, – сказал он тихо, глядя на свои руки, – самая большая проблема заключается в том, что большинство сомалийцев в городе совсем не говорят по-английски. Те же немногие, кто знает язык, вынуждены работать посредниками между городом и своими соотечественниками. И эти немногие не обязательно являются старейшинами, а именно старейшины у них принимают все решения. К тому же существует большая разница между этническими сомалийцами, для которых большое значение имеет принадлежность к тому или иному клану, и банту, которые начали появляться в Ширли-Фоллс совсем недавно. В Сомали их считают людьми второго сорта. Так что не думай, что они там все друзья неразлейвода.

– Ты бы себя слышал, – перебил Джим.

– И я согласен с тем, что Мэну они нужны. Но эти иммигранты – кстати, они вторичные мигранты, изначально они прибыли в другое место и потом переехали, утратив право на государственную поддержку, – так вот, эти мигранты не хотят устраиваться на работу, связанную с продуктами питания. Им нельзя прикасаться к алкоголю, свинине и всему, в чем есть желатин. Возможно, еще и к табаку. Продавщица в магазине, у которой я купил сигареты и бутылку вина, наверняка сомалийка. Я не сразу догадался, она была с непокрытой головой. Она не стала класть мои покупки в пакет, а сунула его мне с таким видом, будто ей предложили до говна дотронуться. Сомалийцам довольно сложно найти работу, пока они хоть немного не подучат английский. Многие неграмотны. Представь, письменность у них появилась в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Уму непостижимо.

– Может, хватит? У меня уши вянут. Ну что ты сыплешь мне этими разрозненными фактами? Как будто в Ширли-Фоллс вообще есть работа. Обычно мигранты едут туда, где работа есть.

– Я думаю, сомалийцы едут туда, где безопасно. А факты я сообщаю для твоей речи. Эти люди многое пережили, о чем тебе неплохо бы знать, даже если завянут уши. Они пережили много горя в Сомали, а потом ждали своей участи в лагерях беженцев. Просто имей это в виду.

– Что еще?

– Ты сам сказал, что хватит.

– А теперь говорю, что не хватит. – Джим поднял глаза к потолку, как будто изо всех сил старался побороть раздражение. – Надеюсь, сведения из достоверных источников. Я давно не выступал и не хочу ударить в грязь лицом. Может, ты и не в курсе, но я не из тех, кто может себе это позволить.

– В таком случае тебе стоит знать: многие горожане уверены, что государство бесплатно выдает сомалийцам машины. Это неправда. У сомалийцев считается невежливым смотреть людям прямо в глаза. Поэтому горожане – и наша сестра яркий тому пример – считают их высокомерными и скрытными. У сомалийцев распространен бартер, местным людям это не нравится. Местные хотят, чтобы сомалийцы были им благодарны, а сомалийцы не особо спешат благодарность демонстрировать. Конечно же, случались конфликты в школах. Проблемы с уроками физкультуры. Девочки отказываются переодеваться, им нельзя появляться на людях в шортах. Но со всем этим как-то справляются. Комитеты всякие создают.

Джим вскинул руки.

– Сделай милость, пришли мне информацию в письменной форме. Выдержки в сжатом виде. Я придумаю, что бы такого примирительного сказать. А теперь уходи. Мне работать надо.

– И что же за срочные дела? – Боб еще раз обвел глазами кабинет и наконец встал. – Ты вроде говорил, что тебя эта работа достала. Когда же?.. Год назад? Запамятовал. – Он надел лямку рюкзака на плечо. – А еще ты говорил, что не был в суде четыре года. Все твои крупные дела решаются мировым соглашением сторон. Вряд ли это идет тебе на пользу, Джимми.

Джим оторвался от газеты и внимательно посмотрел на него.

– А с чего ты взял, что ты вообще хоть что-то о жизни знаешь? – спросил он.

Боб обернулся в дверях.

– Я лишь повторяю твои слова. И я думаю, что у тебя талант к судебной работе, и тебе следует его использовать. Хотя что я о жизни знаю…

– Ничего. – Джим бросил ручку на стол. – Ты ничего не знаешь о том, как жить среди нормальных взрослых людей, а не в студенческой общаге. Ты не знаешь, сколько стоит учить детей в частных школах с самых младших классов и по меньшей мере до колледжа. Не знаешь, сколько нужно, чтобы платить садовнику и домработнице, сколько нужно, чтобы содержать жену… Да ничего ты не знаешь, кретин. Все, я работаю. Иди отсюда.

Боб помедлил и поднял руку.

– Иду-иду. Гляди, уже ушел.

8

Дни в Ширли-Фоллс стали короткими. Когда выглядывало солнце, оно не поднималось высоко над горизонтом, а когда городок одеялом накрывали тучи, то к обеду уже наступали сумерки, а к вечеру – непроглядная тьма. Большинство горожан жили в Ширли-Фоллс с самого рождения, они привыкли к темноте в холодное время года. Но это не значит, что она им нравилась. На нее привычно сетовали, встречая соседей в супермаркете или на почте, а затем, как правило, упоминали о приближающейся череде праздников. Кто-то им радовался, кто-то нет. Цены на топливо росли, а праздники требовали расходов.

Что же до сомалийцев, некоторые горожане предпочитали вообще о них не говорить, считая, что с приезжими надо смириться, как смиряешься с зимней непогодой, высокими ценами на бензин и с ребенком, который не оправдал ожиданий. Другие молчать не желали. В местной газете опубликовали письмо одной женщины: «Я наконец поняла, чем мне не нравится их появление в городе. У них другой язык, и он моему уху неприятен. Я люблю наш родной говор, акцент уроженцев Мэна. Теперь он исчезнет. Мне страшно думать о том, как все изменится». (Джим переслал это письмо Бобу по электронной почте с комментарием: «Белая расистка оплакивает родной язык».) А кое-кто радовался тому, как приятно видеть разноцветные одежды сомалийских женщин на унылых серых улицах Ширли-Фоллс: «На днях в библиотеку заходила маленькая девчушка в парандже, ей-богу, хорошенькая, как бесенок…»

Но у городских властей приезжие вызывали гораздо более серьезное чувство, и чувством этим была паника. Последние несколько лет прошли в непрерывных попытках справиться с массой новых проблем. Почти каждый день в муниципалитет приходили сомалийцы, не понимающие английского, неспособные самостоятельно написать заявку на обеспечение жильем и материальную помощь – или хотя бы назвать даты рождения своих детей. «Родился в сезон солнца» – вот и все, чего удавалось добиться с помощью переводчика, которого не так просто было найти. Так этих детей и регистрировали, одного за другим, – вписывали в документы дату «первое января», а год ставили наугад. Были организованы курсы английского языка для взрослых, но поначалу их посещали без особого энтузиазма. Женщины сидели в аудитории с равнодушным видом, а их дети играли в соседней комнате. Социальные работники учили некоторые фразы на сомалийском («суба ванаагсан» – «доброе утро» или «иска варен» – «Как вы?»). Соцработники пытались узнать побольше об этих людях и об их нуждах, они приложили столько усилий – и вдруг это происшествие со свиной головой! Вести о нем прокатились по всему штату, по всей стране и за ее пределы, как будто река вышла из берегов. Ширли-Фоллс выставили оплотом нетерпимости, страха и злобы. Но ведь это неправда!

Местное духовенство – а именно Маргарет Эставер, раввин Голдман, три католических священника и один от конгрегационалистской церкви – поначалу не особенно способствовало разрешению конфликта. Когда стало очевидно, что положение сделалось кризисным, они начали активные действия. Все очень старались. Члены городского совета, мэр и, конечно, начальник полиции Джерри О’Хар – каждый работал в своей сфере, и каждый понимал, что ситуация сложилась очень серьезная. Планировался митинг «Вместе за толерантность», и совещания по связанным с ним вопросам устраивали в любое время дня и ночи. Время было очень напряженным. Мэр пообещал, что через две недели, в первую субботу ноября в Рузвельт-парке будет проведена мирная демонстрация.

А потом произошло то, чего все боялись. Некая группа под названием «Мировая церковь народов», пропагандирующая идею превосходства белой расы, запросила разрешение устроить демонстрацию в тот же день. Сьюзан услышала об этом от Чарли Тиббетса и прошептала в телефонную трубку: «Господи боже мой! Они его убьют!» «Зака никто не собирается убивать, – устало ответил Чарли. – И уж точно не деятели из «Мировой церкви народов», они вообще считают его героем». «Это еще хуже! – заплакала Сьюзан. – Почему власти им разрешают? Почему нельзя просто запретить?»

Потому что это Америка, здесь свобода собраний. Городу разумнее дать разрешение на второй митинг – так его, по крайней мере, можно будет контролировать. Местом проведения назначили площадь перед зданием муниципалитета, расположенную далеко от центра города, а главное – от парка. Чарли заверил Сьюзан, что происходящее уже не имеет никакого отношения к Заку. Ему предъявлено обвинение в мелком хулиганстве, точка. А шумиха скоро уляжется.

Однако шумиха только разгоралась. Что ни день газеты печатали гневные излияния местных либералов или сдержанные рассуждения консерваторов о том, что сомалийцы, как и все прочие люди, которым посчастливилось жить здесь, должны работать, учиться и платить налоги. А потом кто-нибудь писал в ответ, что сомалийцы работают и платят налоги, а наше общество зиждется на свободе исповедовать любую религию, и так далее и тому подобное. Альтернативный митинг, объявленный сторонниками «превосходства белых», еще больше укрепил выступающих за толерантность в том, что они выступают за благое дело; рвение удвоили.

В школы отправились группы активистов, которые объясняли ученикам идею предстоящей демонстрации, рассказывали про Конституцию Соединенных Штатов Америки, пытались изложить историю гражданской войны в Сомали. Прихожан всех местных церквей попросили принять участие. Не ответили только две фундаменталистские церкви, остальные согласились. У людей нарастало чувство обиды: уроженцы штата Мэн не терпели, чтобы кто-то учил их жить. Им претила сама мысль, что Ширли-Фоллс может быть местом, где становятся расистами. К движению в защиту сомалийцев подключились университеты и колледжи, гражданские организации, клубы пенсионеров. Все больше и больше разных людей заявляли, что новые соседи могут жить в городе сколько им заблагорассудится, как до них жили ирландцы и канадские французы.

Отдельный разговор – что писали по этому поводу в Интернете. Глядя в монитор, Джерри О’Хар покрывался холодным потом. Никогда в жизни он не сталкивался с кем-то, кто утверждал, что холокост – прекрасная страница истории человечества, что в Ширли-Фоллс следует поставить печи и сжечь в них сомалийцев. Читая это, Джерри О’Хар думал, что все-таки ничего не понимает в жизни. Он не воевал во Вьетнаме, поскольку в то время был еще ребенком, хотя, конечно же, знал людей, которые там служили, и видел, чем это для них закончилось. Из-за расшатанной психики они не справлялись ни с какой работой. Некоторые теперь жили у реки бок о бок с сомалийцами. Но и сам Джерри О’Хар повидал всякого. Например, детей, которых на всю ночь запирали в собачьей конуре или у которых были шрамы от ожогов – родители намеренно прижимали их маленькие ручки к раскаленной плите. Он видел женщин, которым разъяренные мужья выдирали волосы, пару лет назад видел бомжа-гея, которого облили бензином, подожгли и сбросили в реку. Он видел страшные вещи. Но такого ему еще видеть не приходилось – в Интернете люди спокойно и с полной уверенностью в своей правоте заявляли, что только белая раса имеет право на существование, а всех остальных следует «без колебаний уничтожить как крыс». Джерри не стал делиться прочитанным с женой. Сказал только: «Трусы. Проблема Интернета в том, что там возможна анонимность». Теперь он каждый вечер принимал снотворное. Его обязанность – защищать граждан, а значит, нужно предвидеть непредвиденное. Поэтому Джерри О’Хар подключил к делу полицию штата и полицейские отделения соседних городов. Из хранилища достали пластиковые щиты и дубинки, и начались учения по противодействию массовым беспорядкам.

А Зак Олсон в одно утро вошел в дом через заднюю дверь и начал плакать. «Мама! – сказал он Сьюзан. – Меня уволили! Я пришел, а мне заявили, что я уволен. Я остался без работы». И он наклонился и обнял мать так, будто получил смертный приговор.

«Нет, причину сообщать не обязаны, – объяснил Джим, когда Сьюзан позвонила ему. – Ни один работодатель в здравом уме не сообщит увольняемому причину. Мы с Бобом скоро приедем».

9

Ноябрь принес с собой ветер, задувающий яростными порывами, и в Нью-Йорке стало зябко, но еще не холодно. Хелен работала в саду, сажала луковицы тюльпанов и крокусов. Легкая меланхолия, следовавшая за ней повсюду, несколько заглушила раздражительность. Ближе к вечеру Хелен сметала с крыльца листья, беседовала с проходящими мимо соседями. Среди них были: любезный и педантичный гей, высокий и статный врач с восточным разрезом глаз, чудовищная дама из городского управления с пергидрольными волосами, молодая пара, ожидающая первенца, и, конечно же, Дебора-Которая-Все и Дебора-Которая-Не-Все. Хелен с каждым успевала переброситься словечком. Это ее успокаивало и помогало пережить то самое время дня, когда дети обычно возвращались из школы, и Ларри звякал ключом в решетчатой калитке.

Не пройдет и года, как статный врач скончается от сердечного приступа, педантичный гей потеряет одного из родителей, молодая пара родит ребенка и переедет в менее дорогой район. Ничего этого еще не случилось, как не случились еще перемены, грядущие в жизни Хелен. (Хотя тогда она думала, что самые большие перемены уже произошли. Ларри уехал в колледж, и это изменило ее жизнь сильнее, чем что бы то ни было с тех пор, как появились дети.) Она подметала крыльцо, болтала с соседями, заходила внутрь, отпускала Эну пораньше, и далее весь дом был в ее распоряжении до того момента, как возвращался Джим. Потом эти одинокие часы в ожидании его прихода останутся в ее памяти так же, как предпраздничные вечера, когда дети были еще маленькими. В канун Рождества она любила ненадолго задержаться одна в гостиной, любуясь наряженной елкой с гирляндами и подарками. В эти минуты она чувствовала такой восторг и умиротворение, что на глаза наворачивались слезы. Теперь дети выросли, не будет больше Рождества в кругу семьи. Эмили, вероятно, в этом году даже не приедет домой, а отправится на Рождество к своему бойфренду. Поразительно, как быстро все закончилось…

Но здесь, рядом с Джимом, был ее дом. Отпустив Эну, она обходила свои владения – гостиную с антикварными светильниками, кабинет на втором этаже, где лучи заходящего солнца выразительно подцвечивают красное дерево, спальню со стеклянными дверьми, ведущими на террасу. Древогубец, увивавший перила, был усыпан похожими на орехи оранжевыми ягодами, выглядывающими из лопнувших коробочек. Листья опали, и обнажились побеги, коричневые и очень красивые. Потом она вспомнит, что той осенью Джим иногда приходил домой и встречал ее с особенным теплом. Иногда ни с того ни с сего мог обнять со словами: «Хелли, какая ты хорошая. Я так люблю тебя». И тогда боль от наступившей в доме тишины немного отпускала. Она вновь чувствовала себя прекрасной. И все же порой она видела в глазах Джима неуверенность, которой прежде не замечала. Он мог вдруг сказать: «Хелли, ты ведь никогда не бросишь меня?» Или: «Ты ведь будешь любить меня несмотря ни на что?»

«Ты мой глупенький», – отвечала она в таких случаях, но всякий раз при этом испытывала к нему физическое отвращение и сама ненавидела себя за это. Любящая жена должна любить мужа всегда, Хелен была именно такой. Джим часто говорил о процессе над Уолли Пэкером, пересказывал ей лучшие моменты – как будто она сама при этом не присутствовала. «Я единолично сокрушил окружного прокурора. Размазал его по стенке. Такого он не ожидал». Вообще-то Хелен любила вместе с Джимом предаваться воспоминаниям, однако теперь здесь было что-то другое. Что-то неприятное. Впрочем, это могло ей просто казаться. Дни становились короче, в ее большом доме царила пустота, и все это сбивало Хелен с толку.

– Я подумываю устроиться на работу, – сообщила она как-то за завтраком.

– Хорошая мысль.

Джим не был ошарашен таким предположением, и Хелен это слегка задело.

– Конечно, это будет непросто.

– Почему же?

– Потому что сто лет тому назад, когда я пусть и недолго, но успешно работала бухгалтером, компьютеров у нас еще не было. А теперь получается, что я ничего не умею.

– Ты можешь пойти учиться, – предположил Джим.

Хелен допила кофе, поставила чашку, обвела глазами кухню.

– Может, прогуляемся по парку перед тем, как ты уедешь на работу? Мы никогда не гуляем вместе.

В парке у Хелен полегчало на душе. Она взяла Джима за руку, а другой рукой махала знакомым из окрестных домов, спозаранку выгуливающим собак. Ей тоже махали, а некоторые здоровались. «Ты умеешь к себе расположить, – всегда говорил ей Джим. – Тебе всегда рады». Хелен вспомнила о подругах, которые раньше собирались по средам на кухне у Виктории Каммингс за бокалом вина. Стоило ей войти, как ее встречали хлопаньем в ладоши и радостными возгласами: «О, Хелен, ты пришла!», «Девочки, Хелен сегодня с нами!» Они называли эти встречи заседаниями «Кухонного кабинета». Два часа сплетен и хохота до упаду… А сейчас у бедняжки Виктории такие проблемы с мужем, что она ни разу за всю осень не позвала к себе подруг. Хелен подумала, что вернется с прогулки, немедленно обзвонит всех участниц «Кухонного кабинета» и назначит следующее заседание у себя. Удивительно, как это не пришло ей в голову раньше. Мир пошел на поправку, и подруги озаряли его собственным светом. Надо будет позвать и смешную старушку из спортклуба. Когда она впервые заговорила с Хелен, то призналась, что в ее возрасте занятия происходят так: ложишься на коврик и молишься Богу, чтобы послал силы встать.

За холмом была широкая полоса жухлой травы, росли деревья с темно-коричневыми стволами, блестела стеклянная гладь пруда. Крыши домов вокруг парка отсюда выглядели иначе – старыми и величественными.

– Знаешь, это так похоже на Европу, – сказала Хелен. – Давай поедем весной в Европу. Одни.

Джим кивнул с отсутствующим видом.

– Волнуешься по поводу выходных? – спросила Хелен, вновь превратившись в любящую жену.

– Нет. Все будет хорошо.

Когда они перешагнули порог дома (Хелен только что поздоровалась с пергидрольной дамой из городского управления, спешившей на работу с кейсом наперевес), телефон в спальне разрывался. Ответил Джим. Он поговорил о чем-то спокойным голосом, положил трубку и заорал:

– Черт, черт, черт!

Хелен стояла в гостиной и ждала.

– Придурка выперли с работы, а Сьюзан еще и удивлена! Удивительно, почему сразу его не уволили! Наверняка какой-нибудь журналюга начал шнырять вокруг «Уолмарта», и терпение у руководства лопнуло. Господи, как я не хочу туда ехать!

– Ты еще можешь отказаться.

– Не могу. Все будут говорить, что я бросил сестру в беде.

– Ну и пусть, Джимми. Ты там больше не живешь.

Он не ответил.

Хелен прошла мимо него и стала подниматься по лестнице.

– Делай как знаешь.

Вновь накатило тревожное чувство – как будто у нее что-то отбирают. Тогда она крикнула Джиму сверху:

– Только скажи, что меня любишь.

– Я тебя люблю.

– А теперь еще раз, от чистого сердца.

Она наклонилась через перила. Джим сидел на нижней ступеньке, уронив голову на руки.

– Я тебя люблю, – сказал он.

10

Братья Берджессы ехали по магистрали, когда мягко и неспешно спустились сумерки. Сначала небо еще оставалось голубым, лишь потемнели деревья по обе стороны дороги. Потом заходящее солнце окрасило его в лавандовый и желтый, и горизонт будто раскрылся, позволяя одним глазком заглянуть в райские сады за его гранью. Полупрозрачные облачка порозовели и оставались розовыми до тех пор, пока не наступила почти полная темнота. Братья ехали на арендованной машине, которую вел Джим. Всю дорогу они практически молчали, а те долгие минуты, пока садилось солнце, и вовсе не проронили ни слова.

Боба охватило неописуемое счастье. Чувство было неожиданным, а потому еще более сильным. Мимо скользили темные посадки елей и сосен, тут и там попадались гранитные глыбы. Эти пейзажи он давно позабыл, а теперь вспомнил. Мир был ему старым другом, темнота раскрывала перед ним нежные объятия. Когда Джим заговорил, Боб его слышал, но все равно счел нужным переспросить спокойным тоном:

– Что ты сказал?

– Я сказал, что все это наводит на меня смертную тоску.

Боб подождал немного и уточнил:

– Ты про историю с Заком?

– Про нее тоже. – В голосе Джима звучало отвращение. – Но в первую очередь про эти места. Как же тут уныло.

Некоторое время Боб молча смотрел в окно и наконец проговорил:

– Ничего, ты приободришься, когда приедем к Сьюзан. У нее очень уютно.

Джим бросил на него взгляд.

– Шутишь, что ли?

– Ах да, все время забываю! – спохватился Боб. – Сарказм в нашей семье вправе позволить себе только ты. Смею думать, дом Сьюзан ты найдешь еще более унылым и захочешь повеситься еще до окончания ужина.

Падение с высот счастья было таким внезапным, что у Боба почти закружилась голова. Ему сделалось физически нехорошо. Он закрыл глаза в темноте, а когда открыл их, Джим сидел, положив на руль одну руку, и молча глядел на черную полосу дороги.

Встретил их Зак.

– Дядя Боб, вы вернулись! – пробасил он и хотел было раскрыть навстречу Бобу руки, но тут же уронил их.

Тогда Боб сам сгреб племянника в охапку, чувствуя, какой он тощий и неожиданно теплый.

– Рад видеть тебя, Зак Олсон. Разреши представить тебе почтенного дядюшку Джима.

Зак не сделал к Джиму ни шага, лишь посмотрел на него темными глазами и прошептал:

– Значит, я серьезно вляпался…

– С кем не бывает, – ободрил его Джим. – Ты знаешь человека, кому не случалось бы вляпаться в неприятности? Рад тебя видеть. – Он похлопал Зака по спине.

– Знаю, – промолвил Зак совершенно искренне. – Вам вот не случалось.

– Ну да, – согласился Джим. – Истинная правда. Сьюзан, может, включишь отопление посильнее? Хоть на часок?

– И это первое, что ты хочешь мне сказать? – спросила Сьюзан.

Однако голос ее звучал почти шутливо, и они с Джимом слегка обнялись, прикоснувшись друг к другу плечами. Боба она поприветствовала кивком, и он ответил ей тем же.

Потом они сидели вчетвером на кухне и ели запеченные макароны с сыром. Боб нахваливал еду, подкладывал себе добавки и страстно мечтал выпить. Он так и представлял себе бутылку вина, которую упаковал в дорожную сумку и оставил в машине.

– В общем, Зак, ты сегодня будешь ночевать с нами в гостинице, – сказал он. – И подождешь там завтра, пока мы с Джимом будем на демонстрации.

Зак покосился на мать, та кивнула.

– Я ни разу не ночевал в гостинице.

– Неправда, – возразила Сьюзан. – Ночевал, просто не помнишь.

– У нас смежные комнаты, – продолжил Боб. – Поселишься со мной. Будем смотреть телик хоть до утра, если захочешь. А дядя Джим ляжет пораньше, чтобы не испортить цвет лица.

– Спасибо, Сьюзан, – произнес Джим, отодвигая тарелку. – Очень вкусно.

Они старались вести себя очень вежливо – два брата и сестра, ни разу не севшие вместе за стол с тех пор, как не стало их матери. Но все невысказанное висело в воздухе, и атмосфера была напряженной.

– Завтра обещают хорошую погоду, – вздохнула Сьюзан. – Я-то надеялась на дождь.

– Я тоже, – признался Джим.

– А когда я ночевал в гостинице? – спросил Зак.

– Когда мы ездили в Стербридж-Виллидж с твоими двоюродными сестрами и братом. Ты был еще маленький. – Сьюзан отпила воды из стакана. – Тебе понравилось.

– Ну, нам пора. – Боб хотел добраться до гостиницы прежде, чем закроется бар. Он чувствовал, что ему нужно уже не вино, а виски. – Одевайся, парень. И зубную щетку прихвати.

На лице у Зака отразился испуг, когда в дверях мать вдруг встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Мы о нем позаботимся, Сьюз, – заверил ее Джим. – Все будет хорошо. Как только войдем в номер, позвоним тебе.


Они остановились в гостинице у реки. Администратор за стойкой либо не знал, кто они такие, либо ему было все равно. В обеих комнатах стояли две полуторные кровати, стены украшали фотографии старых кирпичных фабрик у реки. Джим, одной рукой стягивая с плеча сумку с вещами, другой взялся за пульт и включил телевизор.

– Ну, Зак, посмотрим, что за дерьмо там показывают.

Он повесил пальто в шкаф и улегся. Зак сел на краешек другой кровати, не вынимая рук из карманов куртки.

– Мой папа встречается с одной женщиной, – сообщил он, помолчав. – Она шведка.

Боб посмотрел на Джима.

– Неужели? – Джим лежал, подложив под голову локоть, и переключал каналы.

Над кроватью висела фотография фабрики, на которой его отец служил начальником цеха.

– Ты с ней знаком? – спросил Боб, оседая в кресло у телефона.

Он намеревался позвонить в лобби и поинтересоваться, не могут ли принести виски в номер. Отсутствие виски в мини-баре привело его в замешательство.

– Как бы я с ней познакомился? – ответил Зак своим честным басом. – Она же в Швеции.

– А, ну да. – Боб снял трубку.

– Не стоит, – сказал Джим, не отрывая глаз от телевизора.

– Что не стоит?

– Звонить вниз и требовать выпивку в номер. Ты ведь именно это задумал? Не надо зря привлекать внимание.

Боб потер ладонью лицо.

– А мама в курсе, что он встречается с этой шведкой? – спросил он.

– Не знаю. – Зак пожал плечами. – Я ей говорить не собираюсь.

– Правильно, – одобрил Боб. – Незачем.

– А кем эта женщина работает? – Джим держал пульт как рычаг переключения передач, поставив его рядом с собой на пол.

– Она медсестра.

Джим переключил канал.

– Хорошая работа. Ты бы снял куртку, дружище. До утра мы никуда не пойдем.

Зак стянул с себя куртку и бросил ее на пол между стеной и кроватью.

– Она там была, – сообщил он.

– Повесь нормально, – велел Джим, указывая пультом на шкаф. – Где «там»?

– В Сомали.

– Да ладно! – удивился Боб. – Правда?

– Я не вру. – Зак повесил куртку, снова уселся на кровать и стал рассматривать свои руки.

– И когда же она была в Сомали? – Джим приподнялся на локте и поглядел на Зака.

– Давно. Когда там был голод.

– Там и сейчас голод. Что она там делала?

Зак пожал плечами.

– Не знаю. Она работала в больнице, когда пакистанцы… или португальцы? Кто там был из страны на букву «П»?

– Пакистанцы.

– Ну вот. Она там работала, когда пакистанцы прибыли охранять еду и всякие вещи, а салями убили нескольких человек.

Джим сел.

– Ради всего святого, Зак, уж тебе-то определенно не стоит называть сомалийцев «салями»! Неужели не ясно?! Ты можешь хотя бы не усложнять нам задачу?!

– Джим, перестань, – одернул его Боб.

Зак покраснел. Он сидел, опустив глаза, и сплетал и расплетал пальцы рук, лежащих на коленях.

– Послушай, Зак. С твоим дядюшкой Джимом есть такая штука: никто по правде не знает, на самом ли деле он такая скотина. Но ведет себя по-скотски он довольно часто. Со всеми, не только с тобой. Я собираюсь пойти вниз промочить горло, не хочешь прогуляться вместе со мной?

– Ты в своем уме?! – вмешался Джим. – Мы ведь говорили. Зак не выходит из комнаты. А у тебя наверняка припасена какая-нибудь выпивка. Доставай и пей.

– Наверное, эта шведка, с которой встречается твой папа, поехала в Сомали с гуманитарной миссией? – Боб сел рядом с Заком и обнял его за плечи. – Думаю, она хорошая женщина. Твоя мама тоже хорошая.

Зак чуть привалился к Бобу, и тот не стал сразу убирать руку с его плеча.

– Ей пришлось вернуться в Швецию. И всем медсестрам, которые там работали, тоже. Потому что к ним в больницу приносили солдат с отрезанными яйцами и выколотыми глазами. И еще какие-то салям… сомалийки порезали одного парня на куски большим ножом. В общем, она испугалась. Они все там перепугались и вернулись домой.

– Это тебе отец сказал? – Джим посмотрел на Боба.

Зак кивнул.

– Значит, вы с ним разговариваете?

– Переписываемся по Интернету. Почти все равно что разговариваем.

Боб встал и звякнул мелочью в карманах.

– И когда же он тебе это рассказал?

– Давно. Когда эти начали переезжать в наш город. Он мне написал, что они с головой не дружат.

– Погоди-ка. – Джим выключил телевизор, поднялся с кровати и встал перед Заком. – Отец написал тебе, что надо бояться сомалийцев? И что они с головой не дружат?

– Не то чтобы надо бояться… – Зак не поднимал глаз.

– Громче!

Зак кинул быстрый взгляд на Джима. Боб заметил, что щеки у бедняги так и пылали.

– Он не сказал, что надо бояться. – Зак пожал плечами, снова глядя в пол. – Только, ну типа, что они могут быть чокнутые.

– Как часто ты связываешься с отцом?

– Не знаю…

– Отвечай на вопрос. Как часто ты связываешься с отцом?

– Прекрати, Джим, – тихо произнес Боб. – Мы не в суде, в конце-то концов.

– Иногда он мне часто пишет, а иногда как будто вообще про меня забывает.

Джим отвернулся и стал расхаживать по комнате.

– Полагаю, швырнув свиную голову в сомалийскую мечеть, ты думал произвести хорошее впечатление на отца.

– Не знаю я, что я думал. – Зак потер глаза. – И это не произвело на него хорошего впечатления.

– Что ж, рад слышать. Я ведь уже хотел сообщить тебе, что твой отец сволочь.

– Он не сволочь, он парню отец! – возмутился Боб. – Хватит, Джим!

– Слушай меня, Зак. Никто тут не собирается отрезать тебе яйца. Сомалийцы, которые поселились у вас, сами сбежали от тамошних зверств. Они мирные. – Джим снова опустился на кровать и включил телевизор. – Здесь тебе ничто не угрожает. Ясно?

Боб порылся в сумке, извлек бутылку вина.

– Это правда, Зак, – подтвердил он.

– Вы теперь расскажете маме? О том, что папа мне написал?

– Ты хочешь знать, объясним ли мы ей причину твоей выходки? – устало спросил Джим. – И что она сделает, если узнает?

– Наорет на меня.

– Сложный вопрос, – промолвил Джим, поразмыслив. – Все-таки она твоя мать. Ее стоило бы поставить в известность.

– Хотя бы не сообщайте ей про папину подружку. Не будете? Ладно?

– Договорились, – заверил его Боб. – Это ей знать совсем не обязательно.

– Давайте пока забудем об этом. Завтра у нас непростой день. – Джим посмотрел на Боба, откупоривающего вино, и спросил Зака: – Твой отец пьет?

– Не знаю. Раньше не пил.

– Ну, будем надеяться, ты не унаследовал генов Неряхи-Боба. – Джим принялся щелкать по каналам.

– Видишь, Зак? Что я тебе говорил? Твой знаменитый дядя. Скотина он или нет, знает только его парикмахер. – Боб нашел на столе бокал, налил себе вина и подмигнул племяннику.

– Стойте-ка. – Зак быстро переводил взгляд с Боба на Джима и обратно. – Вы что, волосы красите? – спросил он Джима.

– Нет. Это фраза из рекламы, которая старше тебя.

– Фух!.. Хорошо. А то это реально тупо, когда мужик красит волосы. – Зак улегся на кровать и положил локоть под голову, так же как Джим.

Утром Боб спустился в ресторан и принес хлопья и кофе. Джим листал газеты, которые Маргарет Эставер прислала Бобу из альянса «Вместе за толерантность».

– Вы только послушайте. Всего двадцать девять процентов американцев считают, что государство должно поддерживать бедных.

– Да, я читал, – ответил Боб. – Поразительно, а?

– И всего тридцать два процента уверены, что успех в жизни определяется силами, неподвластными человеку. В Германии так считают шестьдесят два процента опрошенных.

Джим отложил газету. Зак помолчал и спросил тихим голосом:

– Я не понимаю, это хорошо или плохо?

– Это по-американски, – сказал Джим. – Ешь свои хлопья.

– Значит, хорошо, – сделал вывод Зак.

– Помни, отвечать можно только на звонки со знакомых номеров. – Джим встал. – Одевайся, Неряха.


Ноябрьское солнце сияло невысоко в небе, его косые лучи падали на улицы, еще зеленые лужайки, наполовину просевшие тыквы, тут и там оставшиеся у домов после Хэллоуина, на деревья с голыми ветвями, на старый асфальт, на котором посверкивали мелкие вкрапления слюды. Братья оставили машину в нескольких кварталах от парка и пошли пешком. Свернув за угол, Боб с изумлением обнаружил, что в том же направлении идет целая толпа.

– Откуда столько народу? – спросил он Джима.

Джим не ответил, он молча шел с напряженным лицом. Но на лицах окружающих напряжения не было, а была добродушная серьезность. Некоторые люди несли транспаранты с символом демонстрации – человечками, держащимися за руки. Кто-то предупредил: «В парк с этим не пустят», в ответ прозвучало жизнерадостное: «Мы знаем». Еще один поворот – и впереди раскинулся парк. Не сказать чтобы он был набит битком, однако народу собралось немало. Большая часть столпилась возле эстрады. На прилегающих улицах виднелись фургоны телевидения и толпы с транспарантами. Парк огородили оранжевой лентой, растянутой на передвижных стойках, и вдоль нее через каждые несколько метров дежурили полицейские в синей форме. Они цепким взглядом смотрели по сторонам – следили за порядком, – но при этом видно было, что они спокойны. Вход устроили на Пайн-стрит – организовали там что-то вроде контрольно-пропускного пункта с металлоискателями и столами для досмотра сумок. Братья Берджессы подняли руки, их проверили и впустили.

Внутри ограждения стояли люди в жилетах-пуховиках и джинсах, медленно прохаживались седовласые старики с обширными задами. Сомалийцы кучковались преимущественно возле детской площадки. Мужчины, как заметил Боб, носили западную одежду, у некоторых из-под курток виднелась рабочая спецовка. Зато женщины – в большинстве своем круглолицые, хотя встречались и с тонкими чертами – все как одна были одеты в длинные балахоны до пят, а платки, покрывающие их волосы, напомнили Бобу о монахинях, которых он в детстве встречал в этом самом парке. Хотя на самом деле сомалийки мало походили на монахинь, потому что платки они носили кокетливые и яркие, как будто ветер принес в парк листву с диковинных деревьев – оранжевую, желтую, лиловую.

– Ты не находишь, что человеческий разум всегда ищет аналогии? – спросил Боб Джима. – Что-нибудь знакомое. За что можно зацепиться и сказать: это похоже на то-то. Но тут я не нахожу ничего знакомого. Это не имеет ничего общего ни с французским фестивалем, ни с «Днем Мокси»…

– Заткнись, – тихим голосом перебил его Джим.

На эстраде стояла женщина и что-то говорила в микрофон. Она как раз закончила свою речь, и ей вежливо зааплодировали. Атмосфера была праздничная и в то же время напряженная. Боб отошел в сторону, а Джим направился к эстраде. Как всегда, говорить он планировал без шпаргалки. Маргарет Эставер – это она только что выступала – спустилась с эстрады и затерялась в толпе, и Боб стал искать ее глазами. Раньше ему и в голову не приходило, насколько люди белой расы похожи между собой. Бледная кожа, открытые и удивительно некрасивые лица по сравнению с сомалийцами, которые перестали жаться к детской площадке и понемногу смешались с остальным народом. Тут и там в толпе виднелся балахон. Некоторые привели детей. Мальчики были одеты по-американски: в джинсы, футболки и куртки, которые смотрелись великоватыми. Боб снова подумал о том, как это непривычно: в парке полно людей, но нет ни музыки, ни танцев, ни лотков со сластями, как на фестивалях времен его юности. И как непривычно находиться тут без Пэм. Крепкотелой, пышущей молодостью Пэм, хохочущей во все горло. Теперь Пэм стала тощей, живет в Нью-Йорке и растит двух маленьких ньюйоркцев. (Пэм!)

– Боб Берджесс, – произнес голос Маргарет Эставер у него за спиной.

Боб извинился за то, что пропустил ее выступление.

– О, ничего страшного. Все идет просто чудесно. Лучше, чем мы смели надеяться.

Она будто светилась изнутри. Боб не заметил этого в прошлый раз, когда они сидели рядышком на заднем крыльце у Сьюзан.

– На альтернативный митинг перед зданием муниципалитета пришло всего тринадцать человек, – продолжала Маргарет. – Тринадцать! – Ее глаза под стеклами очков были серо-голубыми. – А у нас здесь, по самым скромным подсчетам, четыре тысячи! Правда же, замечательно?

Боб ответил, что правда.

К ней то и дело подходили люди, она со всеми здоровалась, всем пожимала руки. Боб подумал, что она как Джим, только добрая, – как Джим, когда он собирался делать в Мэне политическую карьеру. Кто-то позвал Маргарет, она крикнула: «Иду!», помахала Бобу и прижала к щеке кулак, давая понять, что ждет звонка. Боб повернулся к эстраде.

Джим еще не поднялся по ступенькам. Он беседовал с крупным всклокоченным мужчиной, в котором Боб узнал генерального прокурора штата Дика Хартли. Джим стоял, скрестив руки на груди, и кивал, склонив голову к Дику, который ему что-то рассказывал. (Боб вспомнил слова Джима: «Позволяй людям говорить. Большинство из них, если им не мешать, способны сами наговорить себе петлю вокруг шеи».) Джим поднял глаза, улыбнулся Дику, похлопал его по плечу и снова опустил взгляд, приготовившись внимать. Несколько раз оба даже посмеялись. Снова похлопывания по плечу, и вот уже Дика Хартли объявляют, и он неуклюже взбирается на эстраду – как человек, который всегда был худым, а разменяв шестой десяток, вдруг обнаружил, что сильно потолстел, и теперь не знает, как обращаться с лишними килограммами. Свою речь он прочел по бумажке, то и дело откидывая со лба волосы, лезущие в глаза. От этого создавалось впечатление – пускай и ошибочное, – что он в себе не уверен.

Боб собирался внимательно слушать, но помимо своей воли начал думать об отвлеченных вещах. Ему вновь представилось лицо Маргарет Эставер, а потом почему-то Эсмеральда, уставшая и ошеломленная, какой она была утром после того, как заявила на мужа в полицию. Но если честно – сейчас невозможно было поверить в реальность его жизни в Нью-Йорке, в существование супружеской пары и белой кухни в доме через дорогу, в существование девушки, свободно разгуливающей по дому голышом, в то, что он сам провел так много вечеров у окна. Он представил, как сидит в одиночестве и глазеет в окно. Картина получилась очень грустная. Но Боб знал, что там, в Бруклине, ему совсем не было грустно, он жил своей жизнью. А теперь реальным воспринималось другое – этот парк, эти знакомые бледные люди, такие скромные и медлительные, а еще Маргарет Эставер и ее манера держаться… У него промелькнула мимолетная мысль, каково сомалийцам существовать в постоянной растерянности, не зная, что в их жизни реально, а что нет.

– Джимми Берджесс, – тихо произнесла женщина во флисовом жилете, невысокая и седая.

Рядом с ней стоял, видимо, муж, тоже невысокий, пузатый и тоже во флисовом жилете.

– Хорошо, что он приехал. – Женщина наклонила голову к голове мужа, не отрывая глаз от эстрады. – Наверно, почувствовал, что обязан, – добавила она так, будто это только что пришло ей в голову.

Джим поднялся на эстраду, и Дик Хартли его представил. Даже издалека брат смотрелся на удивление непринужденно. Как Джиму это удается? В чем секрет его неуловимого обаяния?

Боб задумался об этом и понял: Джим никогда не проявляет страха. Люди ненавидят страх. Страх противен им более всего на свете. Вот о чем размышлял Боб, когда его брат начал свою речь. («Доброе утро». Пауза. «Я пришел сюда как бывший житель этого города. Как человек, которому небезразлична семья и родина». Пауза, а затем тише: «Как человек, которому небезразличны окружающие его люди».) Боб думал о том, что этот парк назван в честь президента Рузвельта. Человека, убедившего всю страну, что бояться надо только страха. Джим создает впечатление, будто страх никогда не трогал его за плечо и никогда не тронет, на этом и держится его харизма. («В детстве, когда я играл в этом парке – как играют сейчас другие дети, – я иногда забирался вон на тот холм и смотрел с него на железную дорогу и станцию. Прошел уже век с тех пор, как сотни людей приехали сюда, чтобы спокойно жить, работать и молиться. Город рос и процветал благодаря тем, кто приезжал в него, благодаря всем, кто в нем жил».)

Отсутствие страха нельзя подделать. Оно проявляется во взгляде, в том, как человек входит в комнату, в том, как подходит к микрофону. («Безучастно глядя на боль и унижение человека, мы тем самым еще больше раним и унижаем его. А те, кто живет в нашем городе недавно, особенно уязвимы. И мы не будем равнодушно наблюдать за их страданиями».) Боб смотрел на брата и осознавал, что все в этом парке – который теперь и в самом деле был набит битком – внимают Джиму не шевелясь. Никто не бродил и не перешептывался, все замерли на месте, будто скованные пеленой, которую набросил на них Джим. И Боб в эту минуту испытывал зависть, хотя сам и не подозревал об этом. Он знал лишь, что ему почему-то очень плохо, а ведь только что он разделял восторг Маргарет Эставер, радовался тому, что она делает, и что радуется этому сама. Теперь же с ним случился рецидив привычного уныния и ненависти к себе, толстому неряхе и тупице, полной противоположности Джиму.

И все равно, его сердце распирало от любви. Старший брат!.. Наблюдать за ним было все равно что наблюдать за прекрасным атлетом – тем, кто грациозен от рождения, тем, кто парит над землей. («Сегодня мы выйдем в парк, и нас будут тысячи. Мы выйдем в парк и дадим понять, что мы верим: Соединенные Штаты – страна законов, и всякий, кто ищет здесь безопасность, будет в безопасности».)

Боб скучал по матери. По ее любимому толстому красному свитеру. Он представлял, как она сидит рядом с ним на кровати и рассказывает ему сказку перед сном. Она купила ему ночник, что в те времена считалось пустым излишеством. Провод от круглой лампы втыкался в розетку над плинтусом. Увидев ночник, Джим презрительно бросил: «Нюня». И Боб вскоре сказал матери, что ночник ему не нужен. «Тогда я буду оставлять дверь открытой, – ответила мать. – Вдруг кто-нибудь из вас упадет с кровати или захочет позвать меня». Нюня… Это Боб мог упасть с кровати или с воплем проснуться от кошмара. Джимми дразнил его, когда мать не слышала, и хотя Боб отбивался, в глубине души он был согласен, что эти нападки справедливы. Он и теперь был с этим согласен, стоя в Рузвельт-парке и слушая красноречивое выступление Джима. Добросердечная Элейн, сидя в кабинете с несгибаемым фиговым деревцем, как-то раз осторожно заметила, что не очень разумно оставлять без присмотра трех маленьких детей в машине, стоящей на вершине холма. И Боб тогда затряс головой – нет, нет, нет! Еще ужасней, чем случившаяся трагедия, казалась ему мысль о том, что отец сам навлек на себя беду. Боб понимал, что в его действиях отсутствовал злой умысел или преступная халатность. С точки зрения закона он невиновен.

Но при этом он всему виной.

«Прости меня», – говорил он матери, лежащей на больничной койке. Он повторял это снова и снова. Она лишь качала головой. «Вы все у меня такие хорошие дети».

Боб обвел глазами толпу. По периметру парка дежурили полицейские. Слушая Джима, они внимательно следили за происходящим вокруг. На детской площадке танцевали, вскинув руки вверх, сомалийские дети. Все заливало солнце; за границей парка возвышался собор с четырьмя шпилями, а за ним виднелась река – узкая сверкающая лента, вьющаяся меж берегов.

Аплодисменты за речью Джима последовали дружные и продолжительные; их негромкий ровный звук разнесся над парком, чуть стих и прокатился второй волной. Боб наблюдал, как Джим спускается с эстрады, здоровается с людьми, кивает, снова жмет руку Дику Хартли, потом губернатору, который должен выступать следующим – и все это под несмолкающие аплодисменты. Но Джим торопился уйти. Бобу это было заметно издалека. Обращающимся к нему людям он вежливо отвечал на ходу. Всегда готов откланяться – так говорила о нем Сьюзан.

Боб догнал его, пробравшись сквозь толпу.

Когда они быстро шли от парка по улице, к ним подрулил молодой человек в бейсболке. Он улыбался.

– День добрый. – Джим кивнул на ходу.

Молодой человек зашагал рядом.

– Они паразиты. Они явились, чтобы нас выжить. Может быть, вы этого еще не поняли, но мы им не позволим.

Джим продолжал идти. Молодой человек гнул свое:

– Мы разберемся и с евреями, и с ниггерами. Они паразиты, которые тянут соки из нашей планеты.

– Отвали, ушлепок, – ответил Джим, не сбавляя шага.

Боб подумал, что парень еще совсем юный, ему, наверное, двадцать два, не больше. Он смотрел на братьев выжидающе, как будто сказал нечто очень умное, что должно было им понравиться. Словно не слышал, что его назвали ушлепком.

– Паразиты, значит? – Боб остановился, в груди у него внезапно забилась ярость. – Ты даже не представляешь, кто такие паразиты. Моя жена изучала паразитов – то есть тебе подобных. Ты хоть до девятого класса доучился?

– Остынь, – бросил ему Джим на ходу. – Пошли.

– Мы – истинные Божьи люди. Мы не остановимся. Вы, может, и не верите, но мы не остановимся.

– Вы – мелкие возбудители кокцидиоза в Божьих кишках, вот вы кто! – взорвался Боб. – И место ваше у козла в брюхе.

– Ты в своем уме? – рявкнул Джим. – Заткнись.

Молодой человек припустил бегом, чтобы не отставать.

– Ты – просто жирный идиот, но вот этот, – тут он кивнул на Джима, – этот опасен. Он слуга дьявола.

Джим вдруг встал как вкопанный. От неожиданности парень врезался в него, и Джим схватил его за руку.

– Я не ошибся? Ты сейчас назвал моего брата жирным, сопляк вонючий?

Лицо у парня застыло от испуга. Он попытался высвободить руку, но Джим стиснул ее крепче. Губы у него побелели, глаза сузились. Даже Боб, хорошо знавший брата, поразился силе его гнева. Наклонившись к самому носу парня, Джим тихо проговорил:

– Ты назвал моего брата жирным? – Парень оглянулся, и Джим еще сильнее сжал руку. – Твоих никчемных дружков здесь нет, никто не защитит тебя. В последний раз спрашиваю, ты назвал моего брата жирным?

– Да.

– Извинись.

У парня в глазах дрожали слезы.

– Вы мне руку сломаете! Правда!

– Джимми… – пробормотал Боб.

– Извинись! Не то я тебе шею сверну. Быстро и безболезненно. Везучий ты мелкий засранец. Сдохнешь без мучений.

– Извините!

Джим тут же отпустил его. Братья Берджессы дошли до машины, сели и уехали. Боб смотрел в окно, как парень потирает руку, направляясь обратно к парку.

– Не волнуйся, их тут немного, – сказал Джим. – Все нормально. Только прекрати называть людей паразитами, это ж надо!

Со стороны парка донеслись овации. Что бы там ни сказал губернатор, люди это одобрили. День почти закончился. Джим свое дело сделал.

– Хорошо выступил, – произнес Боб, когда они переезжали реку.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Джим залез в карман, раскрыл мобильник.

– Хелли? В общем, все. Да, нормально. Потом расскажу, когда доберемся до гостиницы. И я тебя, милая. – Он захлопнул телефон, убрал его и спросил Боба: – Видел, на бейсболке у этой гниды были две восьмерки? Это значит «Хайль Гитлер». Восьмая буква алфавита[6].

– Откуда ты знаешь? – удивился Боб.

– Как ты можешь этого не знать? – был ответ.


Вечер принес ощущение, что минувший день войдет в историю Ширли-Фоллс как день, когда четыре тысячи человек мирно вышли в парк, чтобы поддержать право чернокожих людей жить в городе. Дубинки и пластиковые щиты не понадобились. Участники чувствовали единение солидарности, но никакого самодовольства, поскольку самодовольство на севере Новой Англии не в обычае.

Абдикарим вышел в парк лишь по настойчивой просьбе Омада и Хавейи, приславших за ним своего сына, и увиденное его озадачило. Так много людей улыбались – смотрели ему прямо в лицо и улыбались. Абдикарим считал такие вещи уместными лишь между близкими людьми, и оттого ему было неуютно. Но он уже достаточно прожил в этой стране и понял, что американцы – как большие дети, и большие дети в этом парке были очень милыми. Еще долго после ухода из парка он видел перед собой их улыбки.

Вечером мужчины собрались у него в кафе. Мало кто понимал, что значит эта демонстрация. Произошло нечто важное и удивительное. Кто бы мог подумать, что так много простых людей готовы ради них подвергнуть себя опасности? А что это значит – время покажет. «И все-таки поразительно!» – не удержался Абдикарим. Ифо Нур пожал плечами и повторил свои слова про время. Потом они говорили о родине (о ней им всегда хотелось поговорить) и о слухах, что Америка поддерживает главарей банд, которые пытаются свергнуть Союз исламских судов. О том, как бандиты перекрывают дороги, как уличные беспорядки начинаются с поджигания шин. Абдикарим слушал, и сердце его обрывалось. Добрые лица людей в парке были отдельным явлением, никак не отменяющим скорби, с которой он жил изо дня в день: Абдикариму хотелось домой. Но дома люди лишились рассудка, и возвращаться туда было нельзя. Один конгрессмен в Вашингтоне открыто назвал Сомали «несостоятельным государством». Мужчины в кафе у Абдикарима говорили об этом с обидой. Абдикарим испытывал больше чувств, чем могло поместиться в его сердце. Унижение от слов конгрессмена, гнев на соотечественников, которые грабят, стреляют и не дают навести на родине порядок. Несмотря на улыбки людей в парке, Америка оставалась лживой страной. Ее лидеры лгали. Альянс за восстановление мира – просто фарс, так сказали мужчины.

Потом все разошлись, и Абдикарим стал подметать пол. Зажужжал телефон, и Абдикарим просветлел, услышав радостный голос дочери, звонившей из Нэшвилла. Она видела демонстрацию в Рузвельт-парке по телевизору и говорила, что это хорошо, так хорошо! Она рассказала, что ее сыновья играют в футбол, что английский у них теперь почти безупречный. Абдикарим слушал, и сердце его было как мотор, который набирает обороты и глохнет. Раз они безупречно говорят по-английски, они теперь совсем американцы…

– Они не шалят? – спросил он, и дочь ответила, что нет.

Старший мальчик уже заканчивал школу, и оценки у него были прекрасные, учителям на удивленье.

– Я тебе пришлю его табель, – пообещала дочь. – А завтра скину фотографии на телефон. У меня такие красивые сыновья, ты будешь гордиться.

После этого разговора Абдикарим долго сидел. Наконец он встал и по темным улицам пошел домой. Когда он лег и закрыл глаза, то увидел перед собой людей в парке – в зимних куртках и флисовых жилетах, с открытыми добрыми лицами. Среди ночи он проснулся в замешательстве. Что-то в душе не давало ему покоя. Что-то очень знакомое из далекого прошлого. Когда он проснулся еще раз, то сообразил, что видел во сне старшего сына, Бааши. Он был серьезным мальчиком, и лишь несколько раз за недолгую жизнь сына Абдикариму пришлось ударить его, чтобы научить уважению. Во сне Бааши смотрел на отца, и в глазах его застыла растерянность.


Боб с Джимом выдержали еще один вечер в доме Сьюзан. Ужинали замороженной лазаньей, разогретой в микроволновке. Зак трескал сосиски для хот-догов прямо с вилки, как эскимо на палочке. Собака спала на устланной шерстью лежанке. Джим покачал головой, давая Бобу понять, что не стоит сразу выкладывать Сьюзан про переписку Зака с отцом. Потом Джим вышел в другую комнату, чтобы ответить на звонок Чарли Тиббетса, а когда вернулся и снова сел, начал докладывать:

– В общем, так. Говорят, народу понравилась моя речь. Меня рады видеть в родном городе и все такое. – Он взял вилку, поковырял лазанью. – Все счастливы. Люди всегда счастливы, сбросив с себя груз вины белого человека. – Кивнув Заку, Джим продолжил: – Твою глупую выходку скоро станут расценивать как мелкое хулиганство, каковым она и являлась. К тому моменту, как Чарли доведет дело до суда, пройдут месяцы. Он знает, как грамотно тянуть время. Никто не захочет ворошить прошлое.

Сьюзан шумно выдохнула.

– Будем надеяться.

– Полагаю, эта балда, Диана Додж из прокуратуры штата, бросит попытки представить дело как нарушение гражданских прав. А даже если не бросит, ей все равно понадобится одобрение Дика Хартли, которого старый болван ей не даст. Это я сегодня ясно понял. Люди были рады меня видеть, и он не станет раскачивать лодку. Звучит напыщенно, сам знаю.

– Самую малость, – кивнул Боб, наливая вино в кофейную чашку.

– Я не хочу сесть в тюрьму, – промолвил Зак почти шепотом.

– Не сядешь. – Джим отодвинул от себя тарелку. – Если собираешься ночевать с нами, одевайся. Нам с Бобом завтра далеко ехать.

Уже в номере Джим спросил Зака:

– Что такое произошло с тобой в камере, пока ты ждал освобождения под залог?

Зак, который за эти выходные стал казаться Бобу все более и более нормальным, посмотрел на Джима со слегка ошарашенным видом.

– Ну, что… Я там сидел.

– Выкладывай.

– Камера была маленькая, не больше шкафа. Вся белая и железная. Даже сидел я на железе. А снаружи стояли охранники и все время на меня смотрели. Я у них спросил, где мама. А они ответили, что ждет снаружи. И больше со мной не разговаривали. Хотя я и не пытался.

– Тебя что-то напугало?

Зак кивнул. Вид у него и сейчас был напуганный.

– С тобой плохо обращались? Угрожали?

– Я просто боялся, – ответил Зак, пожимая плечами. – Очень, очень боялся. Я даже не знал, что у нас в городе есть такое место.

– Тюрьмы есть везде. С тобой там еще кто-то сидел?

– Там только какой-то мужик матерился во все горло. Орал как псих. Но я его не видел. Охранники кричали ему: «Заткни хайло!»

– Его били?

– Не знаю. Я не видел.

– А тебя?

– Нет.

– Точно?

В голосе Джима вдруг зазвучала ярость защитника. Именно таким голосом он одернул парня, который обозвал Боба жирным идиотом. На лице Зака отразилось изумление и мимолетное выражение тоски, когда он понял: этот человек готов за него убить. Тот самый отец, о котором мечтает любой ребенок.

Боб встал и прошелся по комнате. Обуревавшие его чувства были невыносимы, и он сам не мог дать им определения.

– Дядя Джим о тебе позаботится. Он всегда обо всех заботится.

Зак посмотрел на одного своего дядю, на другого…

– Вы тоже обо мне заботитесь, дядя Боб, – произнес он наконец.

– Хороший ты человек. Честное слово. – Боб погладил племянника по голове. – Я ничего не сделал. Только приехал и разозлил твою маму.

– Мама часто злится, не берите в голову. Когда меня выпустили из камеры и я увидел вас с мамой, я тут же стал самым счастливым на свете.

– Боб тебя так осчастливил, что на другой день твоя улыбка до ушей попала во все газеты.

– Господи, Джим, да хватит уже!

– Может, телик посмотрим? – спросил Зак.

Джим бросил ему пульт.

– Ты, друг мой, должен устроиться на работу. Так что начинай думать, куда пойдешь. Кроме того, ты выберешь себе курсы, будешь учиться как следует, закончишь хорошо и поступишь в Центральный муниципальный колледж штата Мэн. Ты должен поставить перед собой цель. Так положено. Раз живешь в обществе, приноси обществу пользу.

Зак потупился, а Боб сказал:

– У тебя будет время, чтобы найти работу и встать на ноги. А пока отдохни. Мы в гостинице, представь, что это путешествие. Что за окнами у нас пляж, а не местная речка-вонючка.

– Река уже не воняет. Ее очистили, неужто не заметил? Ты правда отсталый, застрял в своих семидесятых.

– Ты у нас зато такой современный, а не в курсе, что называть людей отсталыми уже не принято. И Сьюзан туда же. Кошмар… Такое ощущение, что из нас всех я один живу в двадцать первом веке.

– А ты подай на меня жалобу, – буркнул Джим.

Зак уснул за телевизором. Негромкий храп доносился через открытую дверь в соседнюю комнату, где Джим с Бобом сидели друг напротив друга на кроватях.

– Пусть Сьюзан порадуется тому, что опасность миновала. О том, кто надоумил Зака на эту глупость, расскажем ей как-нибудь потом. Чарли Тиббетса я поставил в известность, но он все равно строит защиту на отсутствии состава преступления. Зак не знал, что в том помещении мечеть и что для мусульман свинья – нечистое животное.

– Поверит ли суд? Если Зак не знал про свиней, почему же он кинул именно свиную голову, а не куриную, например?

– Именно поэтому ты не его защитник. И вообще ничей защитник. – Джим встал, выложил ключи и телефон на комод. – Он кинул свиную голову, потому что она у него была. Зашел к другу на скотобойню, а там были только свиные головы и никаких других. Может, все-таки предоставишь это Чарли? Господи, Боб, ты меня утомил. Ничего удивительного, что ты в штаны кладешь всякий раз, как оказываешься в суде. Потому и сбежал в бесплатную юридическую помощь, кушать протертую кашку.

Боб прислонился к стене, нашарил бутылку.

– В чем проблема? – тихо спросил он. – У тебя ведь сегодня так хорошо получилось.

В бутылке оставалось вино на донышке, и Боб вылил его в бокал.

– Проблема в тебе. Ты моя проблема. Почему ты не можешь доверить это дело Чарли? Между прочим, его нашел я, а не ты. Так что оставь его в покое.

– Да никто не трогает твоего Чарли. Я всего лишь пытаюсь понять его стратегию.

В комнате повисла тишина настолько осязаемая и пульсирующая, что Боб не осмелился нарушить ее, даже звякнув бокалом.

– Я больше не хочу сюда возвращаться, – заявил наконец Джим, опускаясь на кровать и рассматривая ковер.

– Ну и не возвращайся. – Теперь Боб поднял бокал, отпил и добавил после паузы: – Знаешь, час назад я думал, что ты самый замечательный человек на свете. Но как же с тобой сложно. Я на днях виделся с Пэм, и она не знает, то ли это процесс над Пэкером тебя испортил, то ли ты всегда был таким придурком.

Джим поднял глаза.

– Пэм так сказала? – Его губы растянулись в слабой улыбке. – Памела. Богатая и беспокойная. – Он вдруг широко улыбнулся Бобу, опершись локтями на колени и уронив руки. – Забавно, как жизнь меняет людей. Я и заподозрить не мог, что Пэм будет всю жизнь гоняться за тем, чего у нее нет. Впрочем, если подумать, это в ней сидело всегда. Говорят, люди рано или поздно проявляют, кто они на самом деле. Вот и Пэм тоже. Ей не нравилось собственное детство, и она взяла себе твое. Потом она попала в Нью-Йорк, поглядела по сторонам, увидела родителей с детьми и решила, что и ей надо таких же, а заодно и денег. В Нью-Йорке ведь много денег.

Боб медленно покачал головой.

– Не понимаю, о чем ты. Пэм всегда хотела детей. Мы с ней всегда хотели детей. Я думал, она тебе нравится.

– Мне нравится Пэм. Я раньше удивлялся тому, как она любит рассматривать всяких паразитов под микроскопом, а потом в один прекрасный день понял, что она сама своего рода паразит. В хорошем смысле.

– В хорошем смысле?

Джим небрежно отмахнулся.

– Сам посуди. Она практически поселилась у нас, когда вы оба были еще совсем детьми. Ей требовался дом, и она присосалась к нашему. Ей требовался хороший муж, и она присосалась к тебе. Потом ей потребовался папаша ее будущих детей, она его нашла, присосалась и живет себе на Парк-Авеню припеваючи. Я хочу сказать, что она умеет добиться своего. Не всем это дано.

– Джим! Господи, что ты несешь? Ты сам женился на богатой.

Это замечание Джим проигнорировал.

– А она случайно не рассказывала тебе о нашей с ней маленькой встрече? Уже после того, как вы разбежались?

– Хватит!

Джим пожал плечами.

– Подозреваю, ты многого не знаешь о своей Пэм.

– Хватит, говорю!

– Она напилась. Она вообще слишком много пьет. Как и ты. Но не волнуйся, ничего не было. Я столкнулся с ней в центре после работы. О, как много лет прошло… Мы пошли выпить в Гарвардский клуб. Я подумал, она много лет была членом нашей семьи, раз уж встретились, надо пообщаться. А потом Пэм приняла на грудь, язык у нее развязался, и она начала откровенничать о таких вещах, о каких ей распространяться не стоило. В частности, призналась, что всегда находила меня очень привлекательным. Фактически вешалась на меня, что чести ей совсем не делало.

– Да заткнись ты наконец!

Боб хотел встать, но стул под ним вдруг качнулся назад, увлекая на пол грузное тело. Грохот оглушил его, вино выплеснулось из бокала на шею. Это ощущение текущей по шее жидкости было необыкновенно четким. Боб пошевелил ногой в воздухе. Вспыхнул свет, и послышался голос Зака:

– Эй, что у вас там случилось?

– Ничего, парень. – Сердце Боба колотилось.

– Мы тут немного побуянили, как в детстве. – Джим протянул руку, помогая Бобу встать. – Чуточку подурачились. Хорошо иногда подурачиться с братом.

– А кто кричал?

– Тебе приснилось. – Джим приобнял Зака за плечи и подтолкнул к дверям. – Когда спишь в незнакомом месте, часто снятся плохие сны.


Утром на пути из Ширли-Фоллс Джим сделался очень разговорчивым.

– Гляди-ка! – воскликнул он, когда они поворачивали на трассу.

Боб посмотрел, куда он показывает, и увидел собранное из готовых модулей здание и большую парковку, на которой стояли желтые автобусы.

– Католические церкви давно опустели, зато у фундаменталистов аншлаг. Они разъезжают на автобусах и подбирают всех стариков, не способных самостоятельно дойти до церкви. Любят Иисуса, что ни говори.

Боб не ответил. Он прикидывал, насколько сильно был пьян накануне. Опьянения он не чувствовал, но это еще ничего не значит. Возможно, ему просто послышалось, или он не так понял. К тому же перед глазами стояла картина: Сьюзан машет им вслед с крыльца. А Зак махать не стал, он опустил глаза и понуро ушел в дом.

– Тебе наверняка интересно, откуда я это знаю, – продолжал Джим, встраиваясь в поток машин, несущихся по трассе. – Можно узнать самые разные вещи, читая электронную версию городской газеты Ширли-Фоллс. В общем, когда Сьюзан выходила сегодня утром с собакой, я ее просветил, что Зак своей выходкой надеялся произвести впечатление на отца. Подробности про его пассию, конечно, опустил, сказал только, что Стив в письмах нелестно отзывался о сомалийцах. И знаешь, что она ответила на это? Она ответила: «Хм».

– И все?

Боб смотрел в окно. Через некоторое время он признался:

– Меня беспокоит Зак. Сьюзан говорит, в камере он обделался. Возможно, именно поэтому он не стал тогда ужинать с нами вместе. Ему было невыносимо стыдно. Он ни словом не обмолвился об этом вчера, когда ты спросил его, что там случилось.

– А когда ты узнал? Мне Сьюзан ничего не сказала.

– Сегодня утром на кухне, пока ты разговаривал по телефону, а Зак относил вещи к себе наверх.

Джим подумал и произнес решительно:

– Я сделал что мог. Все, что связано с этой семейкой, наводит на меня глубочайшую тоску. Я хочу назад в Нью-Йорк и больше ничего.

– Скоро ты будешь в Нью-Йорке. Некоторые люди всегда добиваются того, что хотят. Так ведь ты охарактеризовал Пэм?

– Я вел себя как ублюдок. Забудь.

– Я не могу просто взять и забыть. Джимми, она правда на тебя вешалась?

Джим шумно выдохнул сквозь зубы.

– Господи, да кто знает? Она ведь ненормальная!

– Кто знает? Ты знаешь. Это твои слова.

– Повторяю, я вел себя как ублюдок. – Джим помолчал. – В общем, я преувеличил.

Дальше они ехали в молчании. Ехали под серым ноябрьским небом мимо облетевших деревьев, голых и тощих, и таких же тощих сосен, усталых и виноватых. Ехали мимо грузовиков, мимо видавших виды машин, водители которых посасывали сигареты. Ехали мимо серо-бурых полей. Ехали под путепроводами, на которых значились названия дорог: Энглвуд-роуд, Три-Род-роуд, Сако-Пасс. Ехали через мост в Нью-Гэмпшир, а потом в Массачусетс. И лишь когда они встали в пробке под Вустером, Джим воскликнул:

– Да что ж такое! В чем проблема-то?

– Вот в чем. – Боб кивнул на машину «Скорой помощи».

Потом они увидели еще одну «Скорую» и две полицейские машины. Джим молчал. Когда они наконец поравнялись с местом аварии, ни один из братьев не повернул головы. Они никогда не смотрели на такие вещи, так было всегда, и это их объединяло. Жены относились к этому с молчаливым пониманием, дети Джима тоже. В свое время Боб объяснял Элейн, сидя у нее в кабинете, что такова их дань уважения, и Элейн кивала.

Когда они почти миновали Вустер, Джим признался:

– Вчера я вел себя как скот.

– Было дело, – подтвердил Боб, глядя в зеркало на остающиеся позади кирпичные фабрики.

– Я в этом городе с катушек съезжаю. Тебе проще, ты был у мамы любимчиком. Я не жалуюсь, просто объясняю.

– Нельзя сказать, что ты ей не нравился, – ответил Боб, поразмыслив.

– Я ей нравился.

– Она тебя любила.

– Да, любила.

– Джимми, ты у нас был героем. Тебе все удавалось. Ты никогда ничем ее не огорчал. Конечно, она тебя любила. А вот Сьюзи ей не нравилась. Хоть мама ее и любила.

– Знаю. – Джим тяжело вздохнул. – Бедная Сьюзи. Мне она тоже не нравилась. – Он посмотрел в зеркало, начиная обгон. – Она мне и сейчас не нравится.

Боб представил холодный дом, нервную собаку, простое лицо сестры и тоже вздохнул:

– Ой-вэй…

– Мечтаешь о сигарете? Подожди, пока остановимся перекусить. А то Хелен будет чувствовать запах дыма месяцами. Но если ждать не можешь, кури в окно.

– Потерплю. – От внезапного приступа доброты, случившегося с Джимом, у Боба развязался язык. – Когда я приехал в прошлый раз, Сьюзан взбесило выражение «ой-вэй». Мол, так говорят только евреи. Я не стал объяснять ей, что евреи много знают о горе. Они знают обо всем, и для всего у них есть правильные слова. Вот цурисы[7], например. У нас с тобой цурисы, Джимми. У меня так точно.

– А помнишь, Сьюзи ведь была красивая. Да, жизнь в штате Мэн дурно влияет на женщин. Хелен утверждает, что все дело в косметике. В кремах всяких. В Мэне не принято увлекаться косметикой, это считается пустой прихотью, так что к сорока женщины выглядят как мужчины. На мой взгляд, правдоподобная теория.

– Мама никогда не позволяла Сьюзан чувствовать себя красивой. Слушай, вот у меня детей нет, у тебя есть. Объясни мне, как матери может не нравиться собственный ребенок. Почему нельзя хоть изредка говорить: «Какая ты у меня хорошенькая»?

Джим отмахнулся.

– Сьюзан девочка. Потому ей и доставалось.

– Хелен обожает дочек.

– Конечно, обожает. Она же Хелен! К тому же мы из другого поколения, не заметил? Хотя как ты мог заметить… В общем, у нашего поколения принято дружить со своими детьми. Уж не знаю, правильно это или нет. Но мы как будто решили: так обращаться с детьми мы не станем, мы будем с ними дружить. Хелен прекрасная мать. А то, что происходило между мамой и Сьюзан, было в то время в порядке вещей. На следующем съезде остановимся поесть.

В Коннектикуте они уже почувствовали себя в пригороде Нью-Йорка, а Ширли-Фоллс остался далеко позади.

– Позвоним Заку? – спросил Боб, доставая телефон.

Джим пожал плечами.

– Давай.

Боб убрал телефон обратно в карман. Он почувствовал, что для звонка требуются силы, которых у него нет. Он спросил Джима, не сменить ли его за рулем, но Джим покачал головой. Боб знал, что он откажется. Джим никогда не позволял ему сесть за руль. Когда они были подростками и Джим получил права, он всегда заставлял Боба ехать на заднем сиденье. Сейчас Боб об этом вспомнил, но поднимать тему не стал. Все, что происходило в Ширли-Фоллс, представлялось теперь далеким и недостижимым, ни к чему ворошить прошлое.

Было уже темно, когда перед их глазами раскинулись огни города: мерцали великолепные мосты над Ист-Ривер, горел огромный красно-синий логотип «Пепси-колы» над Лонг-Айленд-Сити. На подъезде к Бруклинскому мосту стали хорошо видны золотой купол здания федерального суда, высокие арки Муниципального здания Манхэттена, громадные многоквартирные дома, в которых светились почти все окна… Они пересекли мост, поехали по Атлантик-авеню, и Боба вдруг накрыла ностальгия. Он смотрел по сторонам с таким чувством, словно углубляется в страну, знакомую и чужую одновременно, и от этих противоречивых эмоций ему было неуютно.

– Ну все, тупица. – Джим остановился перед домом Боба и махнул рукой, не отнимая ее от руля.

Боб подхватил сумку с заднего сиденья и вылез. К мусорному баку были приставлены разрезанные картонные коробки, в которые обычно пакуют вещи при переезде. Поднимаясь по лестнице, Боб увидел свет, льющийся из-под двери квартиры этажом ниже, которая всего несколько дней назад стояла пустой. Вечером он слышал сюсюкающие голоса молодой пары и плач младенца.

Книга третья

1

На протяжении большей части прожитых Заком девятнадцати лет Сьюзан занималась тем, чем занимаются все родители, когда их ребенок вдруг оказывается совсем не таким, каким они его себе представляли. Она старательно, с отчаянной надеждой притворялась, что все нормально. Что Зак перерастет. Заведет друзей, будет жить нормальной жизнью. Дорастет, перерастет, вырастет… Разные варианты прокручивались в голове у Сьюзан бессонными ночами. А в глубине души неустанно билось мрачное сомнение. Зак ни с кем не дружит, все время помалкивает, боится принимать любые решения, едва справляется со школьной программой. Если верить тестам, коэффициент интеллекта у него выше среднего, нет никаких заметных нарушений способностей к обучению. И все же что-то с ним не так. И временами в мелодии неудач, звучавшей в мыслях Сьюзан, нарастало крещендо невыносимого знания: это она виновата.

Конечно, она, кто же еще?

В университете Сьюзан привлекали курсы по детской психологии. Особенно теория привязанности. Судя по всему, привязанность к матери в жизни ребенка имела большее значение, чем привязанность к отцу, хотя, конечно, важно и то и другое. И все же именно мать являлась зеркалом, в котором отражался ребенок, и Сьюзан хотела родить дочку. (На самом деле она мечтала о трех девочках и одном мальчике, который будет похож на Джима.) Ее собственная мать больше любила сыновей, это для Сьюзан было ясно как белый день. И своих дочерей она собиралась любить безгранично. В ее доме всегда будут звучать смех и щебет. Ее девочкам будет разрешено краситься – что мать всегда запрещала Сьюзан. Им будет разрешено болтать по телефону с мальчиками. У них будут пижамные вечеринки и одежда, купленная в магазине.

Беременность закончилась выкидышем. «Потому что ты всем разболтала», – проворчала мать. Но во втором триместре живот уже виден, как его скроешь! «Девочка», – ответил врач на вопрос Сьюзан. Первую ночь она проплакала на груди у Стива. «Надеюсь, в следующий раз будет мальчик», – сказал он.

Как будто дети – это игрушки на полке в магазине. Одна упала и разбилась, но ничего, другую получим в целости и сохранности. Сьюзан потеряла дочь! Тогда она узнала, что в горе человек одинок. Ее как будто впустили в большой закрытый клуб, о существовании которого она даже не подозревала. Клуб женщин, у которых случился выкидыш. Окружающим людям они были безразличны. Друг с другом они почти не разговаривали, молча проходили мимо. А те, кто не из клуба, говорили: «Ничего, еще родишь».

Медсестра, вручившая ей Зака, наверняка подумала, что Сьюзан плачет от радости. Но Сьюзан плакала от того, как жалко он выглядел – тощий, мокрый, весь в пятнах, глаза закрыты. Он не был ее маленькой девочкой, и Сьюзан с ужасом подумала: вдруг она никогда его за это не простит? Он лежал на ее груди и даже не собирался сосать молоко. На третий день медсестра приложила к щеке малыша холодное полотенце, пытаясь разбудить его. Он открыл глаза, и на маленьком личике отразился испуг, а потом оно жалобно сморщилось. «Пожалуйста, больше так не надо!» – взмолилась Сьюзан. Грудь у нее сделалась каменной от застоявшегося молока, начался мастит. Приходилось сцеживаться под обжигающе горячим душем. А тощий сморщенный мальчик безразлично лежал и терял вес. «Почему он не ест?» – плакала Сьюзан, и никто не мог ей ответить. Принесли бутылку со смесью; из нее сосать Зак согласился.

Стив посмотрел на сына и сказал, что тот странно выглядит.

Зак редко плакал. По ночам, когда Сьюзан заглядывала в кроватку, она часто с удивлением обнаруживала, что он лежит с открытыми глазами. «О чем ты думаешь?» – шептала она, гладя его по голове. В полтора месяца малыш посмотрел на нее и улыбнулся терпеливой, доброй и скучающей улыбкой.

«Как думаешь, он нормальный?» – как-то раз ляпнула Сьюзан матери. «Нет», – ответила Барбара. Она держала Зака за маленькую ручку. В год и месяц он только научился ходить и перемещался между диваном и журнальным столиком. «Уж не знаю, какой он, – проговорила Барбара, внимательно глядя на него, – но очень милый».

Зак и правда был очень милый: некапризный, спокойный, всегда послушный. Не то чтобы Сьюзан позабыла о своей маленькой девочке – о ней Сьюзан помнила всегда, – но любовь к нерожденной дочери как будто слилась в ее сердце с любовью к сыну. Попав в детский сад, Зак вдруг начал плакать целыми днями. «Я не могу его там оставлять, – говорила Сьюзан. – Он же никогда не плачет. Там что-то не так». «Нечего превращать его в тряпку, – отвечал Стив. – Пусть привыкает».

Через месяц в детском саду попросили больше Зака не приводить. Его плач действовал всем на нервы. Сьюзан устроила сына в другой садик за рекой, и там Зак уже не плакал. Однако ни с кем и не играл. Стоя в дверях, Сьюзан видела, как воспитатель подводит его за руку к другому мальчику, этот мальчик изо всех сил толкает Зака, и ее сын, такой худой и щуплый, падает навзничь.

В младших классах его безжалостно дразнили. В средних уже поколачивали. В старших классах ушел его отец.

Перед тем как бросить их, он не раз кричал на Сьюзан, и Зак наверняка это слышал. «Он не умеет кататься на велосипеде! Он даже плавать не умеет! Он просто размазня, и это ты его таким воспитала!» Стив кричал, красный от злости, уверенный в своей правоте. Сьюзан тоже поверила, что будь Зак обычным ребенком, Стив не ушел бы из семьи. Так что в его уходе опять же виновата она. Чувство вины изолировало ее от окружающих. В этом карантине рядом с ней был только Зак. Случившееся крепко связало мать и сына: оба пребывали в замешательстве, оба ощущали себя виноватыми друг перед другом. Временами Сьюзан повышала на Зака голос (и случалось это чаще, чем она отдавала себе отчет), и каждый раз у нее потом все внутри переворачивалось от стыда.


«Хорошо», – ответил он, когда она спросила, как он провел время с Бобом и Джимом. «Ну да», – когда спросила, хорошо ли с ним обращались. «Телик смотрели и болтали», – когда спросила, что они делали. «О фигне всякой», – когда спросила, о чем. Но стоило Бобу с Джимом уехать, и Зак скис.

– Давай позвоним им, узнаем, как доехали? – предложила Сьюзан.

Зак промолчал.

Она позвонила Джиму. Тот ответил усталым голосом и не изъявил желания поговорить с Заком.

Потом она позвонила Бобу. Боб тоже ответил усталым голосом и попросил дать трубку Заку. Сьюзан вышла в гостиную, – пусть спокойно пообщаются. Из-за двери она услышала, как Зак отвечает:

– Хорошо. Да, и мне. – Долгая пауза. – Не знаю. Ладно. Вы тоже.

Сьюзан не могла сдержать любопытства.

– Что он тебе сказал?

– Чтоб я нашел себе занятие.

– Хорошая мысль.

Она уже знала от Джима, что на выходку со свиной головой Зака могло толкнуть желание понравиться отцу, но говорить об этом ей не хотелось. Она не могла злиться на него сейчас, когда он так несчастен и перепуган. Она злилась на Стива (как, впрочем, и всегда), однако обсуждать это с Заком тоже не планировала. Боб прав, парню надо чем-то заняться, и Сьюзан пообещала сыну выяснить, где он мог бы поработать на общественных началах.

Она обзвонила много мест. Сначала библиотеку (Чарли Тиббетс отмел этот вариант, в библиотеке бывает слишком много сомалийцев). Потом службу доставки продуктов одиноким старикам (там уже хватало добровольцев). Потом благотворительную столовую (нет, туда тоже заходят сомалийцы). Каждый вечер, придя домой, она спрашивала сына, что он делал, и ответ был один – ничего. Она предложила ему пойти на курсы поваров и каждый день готовить ужин к ее возвращению.

– Ты серьезно? – спросил Зак.

На его лице отразился такой ужас, что Сьюзан сразу пошла на попятную.

– Конечно, нет, шучу.

– Дядя Джим предлагал мне пойти учиться. Но он не готовку имел в виду.

– Он говорил про учебу? – Сьюзан взяла брошюру муниципального колледжа. – Смотри, тебе же нравятся компьютеры, может, вот сюда?

Однако Чарли Тиббетс считал, что в колледже тоже могут быть сомалийцы; следует подождать хотя бы семестр, пока дело не закроют, а потом Зак сможет продолжать нормальную жизнь. И жизнь превратилась в ожидание.

На День благодарения Сьюзан запекла индейку и пригласила миссис Дринкуотер. Обе дочери миссис Дринкуотер жили в Калифорнии, Сьюзан их ни разу не видела. За неделю до Рождества Сьюзан купила на заправке елочку. Зак помог поставить ее в гостиной, и миссис Дринкуотер принесла ангела. Каждый год Сьюзан позволяла ей водрузить его на верхушку елки, хотя, честно говоря, он ей совсем не нравился. По словам миссис Дринкуотер, ангел принадлежал еще ее матери. На набитом ватой лице, одутловатом и потрепанном, синими нитками были вышиты слезы.

– Как мило, что вы разрешаете украсить им елку, дорогуша. Он так долго лежал без дела, муж считал его некрасивым.

Миссис Дринкуотер сидела в кресле в своем обычном розовом халате из искусственного шелка, поверх которого надела мужскую кофту на пуговицах. На ногах у нее были махровые шлепанцы и чулки, натянутые до колен.

– В канун Рождества мне бы хотелось пойти на мессу в собор Святого Павла, – добавила она. – Но я боюсь. Старушкам вроде меня лучше не бродить в той части города так поздно.

Сьюзан, которая все пропустила мимо ушей, спохватилась и стала припоминать отдельные слова.

– Вы хотите на мессу? В собор?

– Да, милочка.

– Я там никогда не была, – сообщила Сьюзан, не зная, что еще сказать.

– Никогда? Ну надо же…

– Я не католичка. Раньше я ходила в конгрегационалистскую церковь за рекой. Я там венчалась. Только давно уже не хожу.

С тех пор, как ушел муж, вот что она имела в виду.

Миссис Дринкуотер кивнула.

– Да, мы тоже венчались там. Хорошая такая маленькая церковь.

– Тогда почему же вы хотите на мессу в собор Святого Павла? – спросила Сьюзан после секундного замешательства. – Извините за нескромный вопрос.

Миссис Дринкуотер посмотрела на елку, узловатыми пальцами поправила на носу очки.

– Это церковь моего детства, милочка. Я бывала там каждое воскресенье с братьями и сестрами. Там прошла конфирмацию. – Она повернулась к Сьюзан, и та безуспешно попыталась разглядеть глаза старушки за толстыми стеклами очков. – Я ведь урожденная Жанетта Паради. А Джин Дринкуотер стала, потому что влюбилась в Карла. Его мать дала согласие на брак лишь при условии, что я раз и навсегда покину лоно католической церкви. Я так и сделала. Без сожалений. Я любила Карла. Мои родители отказались явиться на свадьбу. Некому было подвести меня к алтарю, так что я шла одна. Тогда это было не принято. А вас кто вел к алтарю, милочка?

– Брат. Джим.

Миссис Дринкуотер кивнула.

– Все эти годы я ничуть не скучала по собору Святого Павла. А теперь вдруг стала вспоминать о нем. Говорят, в старости так бывает. Тяга к тому, что связано с юностью.

Сьюзан сняла с нижней ветки красное украшение и перевесила повыше.

– Если хотите, я могу отвезти вас на мессу.

Но в канун Рождества миссис Дринкуотер крепко спала уже в десять вечера. Рождество прошло неспешно, время до Нового года тянулось бесконечно. А потом раз – и все. Короткие и холодные дни отступили перед январской оттепелью. Тающий снег искрился на солнце, капли воды сияли на стволах деревьев. И даже когда мир вновь съеживался от холода, было заметно, что дни становятся длиннее. Звонил Чарли Тиббетс, докладывал, что все идет хорошо, проволочки в окружной прокуратуре им только на руку, к тому времени, когда дойдет до суда, все это уже никого не будет интересовать. Он даже не удивится, если дело решат мировым соглашением сторон под обещание Зака больше так не делать. Генеральная прокуратура штата молчит не первую неделю, федеральная прокуратура тоже не предпринимает никаких действий. Так что полный порядок, осталось только подождать.

– Волнуешься? – спросила Сьюзан Зака вечером, когда они вместе смотрели телевизор.

Зак кивнул.

– Не бойся.

А через две недели генеральная прокуратура штата Мэн возбудила дело о нарушении Заком Олсоном гражданских прав.

2

В доме Джима и Хелен раньше всего темнело в гостиной – она была на нижнем этаже, и подоконники в ней располагались на уровне земли. От тротуара окна отделял маленький садик с подстриженными кустами самшита и изящным японским кленом, тонкие ветви которого шуршали по стеклам. Зимой Хелен рано опускала в этой комнате жалюзи – старинные, из красного дерева, они убирались в специальные углубления, скрытые в стене. Хелен нравилось опускать их. Как будто она укрывает дом на ночь и заботливо подтыкает одеяло. Но в этот вечер привычный ритуал не принес ей никакого удовольствия. Из головы не шла пустяковая тревожная мысль: они с Джимом собирались в оперу с Аланом и Дороти, которых не видели все праздники. Прежде Хелен об этом не задумывалась; на День благодарения и Рождество дома были дети (Эмили все-таки не поехала к своему бойфренду), и Хелен провела эти недели в приятных хлопотах. Сначала приготовления, потом гости, разбросанная обувь и шарфы, хлебные крошки, школьные друзья, надо сложить белье после стирки, потом вместе с девочками пойти на маникюр, всей семьей посмотреть кино, уютно устроившись рядышком на диване вот в этой самой гостиной. Блаженство… Но под блаженством тихо звучала паническая мысль: они больше никогда не будут жить вместе. А потом дети уехали, и в доме воцарилась пугающая тишина. Комнаты наполнил холод перемен.

Опустив жалюзи на последнем окне, Хелен заметила, что из кольца, подаренного Джимом на помолвку, пропал большой бриллиант. Сначала она не поверила глазам, глядя на торчащие платиновые зубцы, между которыми зияла пустота. Затем жар прилил к лицу, и Хелен стала искать. Она осмотрела подоконники, подняла и снова опустила жалюзи, поискала на полу, проверила карманы всего, что надевала. Позвонила Джиму, он был на совещании. Позвонила Бобу. Тот оказался дома, работал над запиской по сложному делу, которую требовалось предоставить на следующий день. Тем не менее он согласился немедленно прийти.

– Ого… – Он поднес руку Хелен к глазам. – Выглядит жутковато. Как будто смотришь в зеркало и видишь, что у тебя выпал передний зуб.

– Ах, Бобби, какой ты милый, вот ты меня понимаешь!

Боб перетряхивал диванные подушки, когда домой вернулся Джим – в такой ярости, что и Боб, и Хелен прекратили поиски.

– Гребаный Дик Хартли! Идиотка Диана Додж! Тупорылые негодяи! Как я ненавижу этот тупой штат!

Так Боб и Хелен узнали, что против Зака возбуждено дело о нарушении гражданских прав.

Телефон в кабинете Джима, смежного со спальней, перевели на громкую связь, и из него звучал насмерть перепуганный голос Сьюзан:

– Даже Чарли был в шоке! Я не понимаю, почему они это сделали! Прошло три месяца! Зачем они столько ждали?!

– Потому что они безграмотные кретины!

Джим почти кричал, вцепившись обеими руками в подлокотники своего откидывающегося кресла. Боб и Хелен сидели рядом.

– Потому что Дик Хартли – тормозной остолоп, и он только сейчас собрал мозги в кучу и дал своей леди Диане отмашку!

– Но я не понимаю, зачем вообще так поступать? – Голос Сьюзан дрогнул.

– Затем, чтобы самим хорошо выглядеть, вот зачем! – Джим так резко подался вперед, что кресло жалобно хрустнуло. – Затем, что Диана Додж наверняка метит в прокуроры, а то и в губернаторы или вообще в Конгресс, так что ее либеральному резюме пригодится лишняя строчка: «боролась за правое дело»! – Джим прикрыл глаза и добавил: – Мерзавка…

– Джим, перестань! – одернула его Хелен. – Это отвратительно! – Она наклонилась к телефону, бережно прикрывая ладонью кольцо. – Сьюзан? Сьюзан? Чарли Тиббетс вам обязательно поможет. – Она выпрямилась, но тут же снова приблизила лицо к телефону. – Это я, Хелен.

Ее раскрасневшееся лицо покрывала испарина. Боб никогда ее такой не видел. Даже волосы у Хелен повисли усталыми прядями и лезли в глаза. Боб попытался ее подбодрить:

– Не бойся, вы не опоздаете. Еще куча времени.

Он знал, что она волнуется по поводу совместного похода в оперу с Энглинами, она упоминала об этом, когда они вместе искали потерянный бриллиант среди диванных подушек.

– После таких новостей Джим весь вечер будет злиться, – тихонько ответила Хелен. – И… Я не могу на это смотреть, мне дурно делается!

Она повернула кольцо на пальце.

– Потише там! – Джим махнул на них рукой. – Сьюзан, а что слышно из федеральной прокуратуры?

Нетвердым голосом Сьюзан рассказала, как Чарли обращался в федеральную прокуратуру, и там ему заявили, что их собственное расследование пока открыто, а еще, по слухам, на них давят сомалийцы, которых еще больше подстегнуло вмешательство государства. Вроде бы как-то так, честно говоря, она сама запуталась. Надо явиться в суд в следующий четверг, Чарли велел Заку приходить в костюме, а костюма нет, и она не знает, что делать…

– Слушай меня внимательно, – с расстановкой проговорил Джим. – Вот что тебе надо делать. Ты сейчас возьмешь Зака, пойдешь с ним в «Сирз» и купишь ему костюм. Потом ты утрешь сопли и разгребешь это дерьмо как большая девочка. – Он отключил громкую связь и приложил трубку к уху. – Ладно, ладно, прости. Все, давай. Мне надо кое-кому позвонить. – Он задрал рукав, посмотрел на часы. – Может, они еще на месте…

– Кому это ты? – Хелен встала.

– Милая, не переживай из-за кольца, отнесем в мастерскую, будет как новое. И в оперу успеем, времени полно.

– Но это был настоящий бриллиант… – У Хелен навернулись слезы.

Джим тыкал пальцем по кнопкам телефона на столе.

– Джим Берджесс. Я буду весьма признателен, если она ответит. – Пауза. – Добрый вечер, Диана. Это Джим Берджесс. Мы с вами не знакомы лично. Как дела в Мэне? Слышал, вас там снегом завалило. Да, вы правы, я не по поводу снега. Да. Вы угадали, именно об этом я и хочу поговорить.

– Я не вынесу, – пробормотала Хелен. – Пойду в душ.

– Понимаю, – говорил Джим в трубку. – Прекрасно понимаю. Но я также понимаю, что это дурацкая шутка, устроенная ребенком. И реакция на эту шутку представляется мне чрезмерной… – Он показал телефону средний палец. – Нет, вы не ослышались, я действительно сказал «чрезмерной». Да, я в курсе, что мальчик в мечети потерял сознание. И Зак тоже в курсе. Да, это ужасно. Я знаю, что его адвокат – мистер Тиббетс, потому что самолично нанял мистера Тиббетса. Я к вам обращаюсь не как адвокат Зака, а как его дядя. Послушайте меня, Диана. Это мелкое хулиганство. Насколько мне известно, оно попадает в сферу действия уголовного права, и приговор должен вынести суд по уголовным делам. А билль о гражданских правах тут совершенно ни при чем и… – Джим посмотрел на Боба и одними губами произнес: «Мерзавка». – А вы не планируете начать политическую карьеру, мисс Додж? Все это попахивает политикой. Ну что вы, я не пытаюсь вас запугать, и в мыслях нет. Сомневаюсь в ваших мотивах? Отнюдь, я просто с вами беседую. А если бы свиную голову бросил сомалийский пацан, вы развили бы такую же бурную деятельность?.. О чем и речь. Будь Зак бисексуалом, перенесшим операцию по смене пола, вы бы тоже не стали его трогать. Его подвергают таким рьяным нападкам лишь потому, что он белый недотепа, и вы сами это знаете. А зачем вы ждали три месяца? Помучить его решили? Ну да, ну да.

Джим повесил трубку, яростно постучал карандашом по столу, а потом схватил карандаш обеими руками и сломал пополам.

– Кому-то придется туда поехать, – проговорил он и развернул кресло, чтобы оказаться лицом к Бобу. – И этим кем-то буду не я. – В ванной шумела вода. – Напомни, что ты у нас опять забыл?

– Хелен попросила помочь ей искать бриллиант.

Джим обвел глазами кабинет – книги на полках, фотографии детей разных лет, медленно покачал головой и взглянул на Боба.

– Это же просто кольцо! – недоуменно прошептал он.

– Ну, ее кольцо, и она расстроилась.

Джим встал.

– Я целовал задницу Дику Хартли. И вот как он поступает. Они намерены посадить моего племянника, а ведь я специально ездил туда, чтобы не допустить вот этого вот идиотского либерального фашизма!

– Ты ездил туда, чтобы поддержать Зака и сделать все возможное, чтобы защитить его. Попытка не удалась.

Джим снова осел в кресло, оперся локтями на колени.

– Если бы только я мог выразить словами, – тихо проговорил он, – если бы я мог донести до тебя, как сильно я ненавижу этот штат…

– Ты до меня донес. Успокойся. На суд поеду я. У меня полно неиспользованных дней отпуска. Веди жену в оперу и купи ей новое кольцо.

Боб потер загривок. Он думал о том, что две трети членов семьи не смогли убежать. Он и Сьюзан (и Зак как ее неотъемлемая часть) были обречены с того самого дня, как погиб отец. Они старались, и мать старалась вместе с ними. Убежать смог только Джим.

Он шагнул к выходу, но брат вдруг поймал его за руку. Боб остановился.

– Что такое?

Джим смотрел в окно.

– Ничего, – ответил он и медленно убрал руку.

Шум воды стих. Открылась дверь ванной, и Боб услышал голос Хелен:

– Джимми? Ты же не будешь теперь злиться весь вечер? Сегодня «Ромео и Джульетта»! Мне бы не хотелось слушать эту прекрасную оперу, сидя между ворчливым мужем и ворчливой Дороти.

Она явно очень старалась, чтобы это прозвучало как шутка.

– Обещаю, милая, буду вести себя хорошо! – крикнул ей Джим, а Бобу сказал тихо: – «Ромео и Джульетта», господи боже мой! Вот это будет пытка!

Боб пожал плечами.

– По сравнению с тем, что творит наш президент в офшорных тюрьмах, поход в оперу с женой едва ли можно назвать пыткой. Но все относительно, я понимаю.

Он тут же пожалел о своих словах и приготовился услышать едкий ответ.

Однако Джим произнес, вставая:

– Ты прав. Я серьезно, ты прав. Дурацкая страна. Дурацкий штат. Увидимся. Спасибо, что помог ей искать бриллиант.


Боб шел домой. По пути то и дело попадались собачники, которые лениво тянули за поводки псов, обнюхивающих тротуар. Боб обходил собак, все глубже и глубже погружаясь в свои мысли. Он вспоминал время, когда еще работал адвокатом по уголовным делам. Он тогда любил представлять, как от его слов у присяжных зарождается пузырек сомнения, и этот пузырек закупоривает артерию, по которой шел стройный поток логических аргументов обвинения. А сейчас такой пузырек сомнения пульсировал внутри у него самого, зародившись после разговора с Джимом в Ширли-Фоллс. И хотя Боб только что узнал о новой опасности, грозящей Заку, он шел по улице и думал о своей бывшей жене. Джим отмахнулся от своих слов, когда они ехали назад в Нью-Йорк, но Боба это не успокоило, он просто не стал больше добиваться объяснений. Джим сравнил Пэм с паразитом. Сказал, что она много хочет и умеет добиться своего. Но если она действительно вешалась на Джима, если «начала откровенничать о таких вещах, о каких распространяться не стоило», то как прикажете это понимать?

Развод оставил Боба пугающе беззащитным. Там, где столько лет звучал голос Пэм, ее болтовня, смех, ее резкие высказывания, ее внезапные слезы, теперь воцарилась тишина. Не шумела вода в ванной, не хлопали ящики шкафов, да и сам Боб замолчал, ведь теперь не с кем было поговорить вечерами, некому было рассказать, как прошел день. Тишина почти убивала его. Однако сам развод Боб помнил смутно. Даже если в память просачивались какие-то детали тех событий, сознание быстро переключалось на что-нибудь другое. Развод – это всегда плохо. Неважно, при каких обстоятельствах он происходит. (Бедная Эсмеральда из квартиры этажом ниже, где она сейчас?..)

Совсем недавно, в прошлом году, Сара сказала ему: «Никто не уходит после стольких лет в браке просто так, в этом всегда замешан кто-то третий. Она тебе изменяла!» Боб тихо ответил, что это не так. (А даже если изменяла, теперь-то какая разница?) Но намеки Джима вывели Боба из равновесия. Он не пошел к ней праздновать Рождество, сослался на дела, и вместо этого сидел в «Гриль-баре на Девятой улице». Обычно он приносил сыновьям Пэм подарки и думал, что надо что-то купить им и в этом году, но не стал. Он также думал, что ведет себя глупо, и представлял своего психотерапевта, милую Элейн, как она спрашивает: «И что же раздражает тебя в этом больше всего?» То, что Пэм на самом деле не такая, как я о ней думал. «И какая же она?»

Боб не знал.

Он вошел в «Гриль-бар на Девятой улице», где завсегдатаи уже расселись на своих местах за барной стойкой. Рыжий вдовец поприветствовал его кивком. В кармане зазвонил телефон.

– Сьюзи. Погоди минутку. – Боб заказал виски и продолжил говорить в трубку: – Я знаю, тяжело. Я приеду на суд. Да, пусть Чарли с ним отрепетирует. Так всегда делается. Нет, это не обман. Все будет хорошо. – Он некоторое время слушал, потом закрыл глаза и повторил: – Я понимаю, Сьюзи. Все будет хорошо.


Хелен считала Дороти скучной ханжой и все равно почувствовала себя неуютно, осознав по дороге в Линкольн-центр, что Дороти ни разу не звонила ей после путешествия на Сент-Киттс, а это могло означать только одно: Энглины от них устали. Джим сказал, что дело в другом – у Энглинов большие проблемы с дочерью, вся семья ходит на психотерапию, которую Алан считает пустой тратой немалых денег, а Дороти на каждом сеансе плачет.

Хелен постаралась держать это в уме, когда здоровалась с Дороти и устраивалась в ложе, которая не первый год была зарезервирована за ними с Джимом по абонементу. Снизу доносилась приятная дисгармония настраивающегося оркестра, зрители рассаживались по местам. Все вокруг излучало ощущение спокойной роскоши: огромная люстра, которую скоро поднимут, тяжелый занавес, величественными складками ниспадающий на сцену, уходящие высоко под самый потолок акустические панели, призванные вбирать и отдавать звук – все было для Хелен знакомым и любимым. Но на этот раз у нее промелькнула мысль, что она заперта в бархатном гробу, опера будет идти бесконечно, а встать и уйти нельзя, – только дилетанты уходят посреди спектакля.

Хелен повернулась к Дороти. Никак не скажешь, что она каждую неделю плачет у психотерапевта. Спокойный взгляд, безупречный макияж, темные волосы, как всегда, стянуты в узел у основания шеи. Она чуть склонила голову в ответ на слова Хелен: «У меня сегодня где-то выпал бриллиант из помолвочного кольца, мне буквально плохо сделалось». В антракте Дороти спросила, нравится ли Ларри в Аризонском университете, и Хелен ответила, что очень, у него там девушка по имени Ариэль, и похоже, она хорошая, но Хелен пока не уверена, что она подходит ее сыну – поскольку еще не знакома с Ариэль лично.

Хелен говорила, а Дороти просто смотрела на нее – ни кивка, ни улыбки – и это явно следовало понимать как: «Да пусть он женится хоть на кенгуру! Кого это волнует? Уж точно не меня». Хелен думала об этом с обидой, слушая второй акт. В приятельских отношениях следует изображать интерес к жизни друг друга, на этом держится общество. Дороти сидела неподвижно, глядя на сцену. Хелен скрестила ноги и почувствовала, что колготки перекрутились на бедрах – наверняка из-за того, что пришлось спешно натягивать их в кабинке, когда прозвенел звонок. И чего добились феминистки, если очередь в женский туалет всегда в два раза длиннее, чем в мужской?

А Ромео и Джульетта никак не собирались умирать. Совершенно непостижимо, чем Ромео, низенький и пухлый человечек в небесно-голубом трико, мог привлечь внимание Джульетты, грудастой дивы лет по меньшей мере тридцати пяти, самозабвенно поющей о своих страданиях. «Да ради всего святого, – думала Хелен, ерзая в кресле, – возьми ты уже бутафорский кинжал, ударь себя в грудь и сдохни!»

В следующем антракте Джим сказал Алану:

– У нее получается очень хорошо. Просто блестяще.

– Вы про Джульетту? – спросила Хелен. – А мне она не нравится.

– Нет, мы про новую ассистентку в конторе.

– А… Про нее я уже слышала.

Алан наклонился вперед, чтобы видеть Хелен из-за Джима.

– Хелен, ты сегодня прекрасна, как всегда. Жаль, что мы так долго не виделись. Мы переживаем тяжелый период, возможно, Джим говорил.

– Я вам так сочувствую. Мне тоже вас не хватало.

Алан пожал ей руку, и Хелен изумленно почувствовала, как от этого прикосновения у нее сладко екнуло под ложечкой.

3

Слушание проходило в новой пристройке к зданию Высшего суда. Боб привык к старым судебным залам, к их усталому величию, а это помещение с новенькими деревянными панелями на стенах напоминало безликие дома, которые штампуют из готовых блоков. Как будто суд решили провести в чьем-то подремонтированном гараже.

Люди рассаживались по местам, невзрачная молодая женщина в продолговатых очках положила бумаги на стол обвинителя и подошла к окну. На ней было бежевое платье и зеленый жакет, на ногах лакированные бежевые туфли на низком каблуке, и Боб – который по газетным фотографиям узнал в женщине помощницу генерального прокурора Диану Додж – умилился ее неприкрытому и робкому желанию выглядеть стильно. В Нью-Йорке так не одевались, только не зимой, а может, и вовсе никогда – но она и не жила в Нью-Йорке. Диана Додж отвернулась от окна и с поджатыми губами вернулась к своему столу.

Сьюзан надела темно-синее платье, но в зале суда не стала снимать пальто. На первом ряду сидели два фотографа в объемистых куртках. Кроме них присутствовали еще два журналиста. Зак был в костюме, купленном в «Сирз», коротко подстриженный и бледный как мел. Вместе со всеми он встал, когда появился круглоплечий судья. Судья занял свое место над скамьей и важным и повелительным голосом прочел, что Зак Олсон обвиняется в нарушении права на свободу вероисповедания, гарантированного Первой поправкой к Конституции…

И началось.

Встала Диана Додж, сплела пальцы рук за спиной. На удивление юным голосом она вызвала на свидетельскую кафедру полицейских, которые в тот вечер прибыли по вызову в мечеть. Задавая вопросы, Диана Додж расхаживала туда-сюда. Она была похожа на школьницу, получившую главную роль в пьесе; отличницу, которую так часто хвалили, что вся ее хрупкая фигурка излучала непрошибаемую уверенность. Полицейские отвечали без особого энтузиазма; они находили ее апломб неубедительным.

Следующим вызвали человека по имени Абдикарим Ахмед. На нем была синяя рубашка, брюки-карго и кроссовки, однако сразу чувствовалось, что он иностранец. Свидетель изъяснялся по-английски с сильным незнакомым акцентом и до того плохо, что потребовался переводчик. Абдикарим Ахмед рассказал, как свиная голова влетела в мечеть во время молитвы, как маленький мальчик потерял сознание, о том, что ковер по закону ислама необходимо очистить семь раз, потому что на новый у мечети нет денег. Он говорил без эмоций, устало и осторожно, глядя при этом на Зака, Боба и Чарли. У него были большие темные глаза и кривые желтые зубы.

Те же показания дал Мохаммед Хуссейн. Зная английский получше, он говорил с большим жаром и сообщил, что выглянул из дверей мечети, но никого не увидел.

– Вы были напуганы, мистер Хуссейн?

– Очень напуган.

– Вы предполагали, что вам угрожают?

– Да. Мы и сейчас не можем жить спокойно.

Отклонив протест Чарли, судья позволил мистеру Хуссейну рассказать о лагерях в Дадаабе, о «шифта» – бандитах, которые нападали по ночам, грабя, насилуя и убивая. Свиная голова в мечети вызвала у них страх не меньший, чем они испытывали в Сомали и Кении, где в любой момент, за любыми ежедневными хлопотами на человека могли напасть и убить.

Бобу хотелось закрыть лицо руками. Хотелось сказать – послушайте, все это ужасно, но вы только взгляните на этого парня. Он ничего не знает о лагерях беженцев. Его с самого детства шпыняли и били другие дети, здесь, в Ширли-Фоллс, где нет никаких бандитов. Те, кто его обижал, были для него все равно что бандиты. Разве вы не видите, он просто несчастный забитый недотепа!

Но сомалийцы были тоже несчастны. Особенно тот, который выступал первым. Сойдя с кафедры, он сел на свое место в зале и сидел, не поднимая головы. Боб смотрел на его профиль и видел, что этот человек смертельно устал. Маргарет Эставер говорила, что многие сомалийцы хотели бы работать, но не могут – пережитое слишком сильно ударило по их психике. Говорила, что они живут в той части города, где собрались торговцы наркотиками и торчки, и прямо тут, в Ширли-Фоллс, им угрожали, их грабили, на женщин для смеха натравливали питбулей. Маргарет все это ему рассказала, а потом спросила, чем она может помочь Сьюзан и Заку. Вытянув шею, Боб огляделся – и конечно же, вот она, здесь, стоит в дальнем конце зала. Они едва заметно кивнули друг другу, как принято у людей, знакомых очень давно.

Вызвали Зака.

Диана Додж без остановки строчила в блокноте, пока Зак, отвечая на наводящие вопросы Чарли, излагал свою историю. Он поехал на бойню в Уэст-Аннетт, надеясь подружиться с сыном ее владельца, они вместе работали в «Уолмарте»; нет, они еще не были друзьями, просто этот парень пригласил Зака как-нибудь к нему заглянуть. Нет, он ничего не слышал о новых правилах забоя скота, введенных для борьбы с коровьим бешенством. Он не знал, что животных с позвоночником забивают особым образом, а их головы отделяют и используют как приманку для койотов и медведей; он не знал, каких именно животных отправляют на эту бойню. Он взял голову свиньи, потому что она там была; нет, он ее не покупал, сын владельца отдал ее просто так; он привез голову домой и положил в холодильник; он собирался найти ей применение на Хэллоуин, затем передумал и отнес к мечети; это была просто глупая шутка; он не знал, что это мечеть, просто видел, что в этот дом часто ходят сомалийцы; он выронил свиную голову, и она укатилась; ему очень стыдно, что так вышло, и он больше не будет.

Вид у Зака был виноватый. Давая заранее подготовленные ответы, он выглядел очень юным и жалким. Чарли сказал, что у него больше нет вопросов, и сел.

Встала Диана Додж. Лоб у нее блестел от пота. Поправив на носу очки, она заговорила высоким голосом. Правильно ли я понимаю вас, мистер Олсон? Однажды вы просто решили, что вам может пригодиться свиная голова. Вы поехали на бойню, нашли там голову, привезли домой, и вот теперь сидите перед нами и под присягой утверждаете, что сделали это просто так, без всякой цели.

Перепуганный Зак облизывал губы.

– Она там просто валялась…

Судья спросил его, не нужно ли ему воды.

– О… Э-э… Нет, сэр.

– Вы уверены?

– Э-э… Можно, наверно… сэр… В смысле, ваша честь.

Принесли стакан воды, Зак попил и опустил стакан, явно не зная, куда его теперь поставить, хотя на кафедре было полно места. Боб покосился на Сьюзан. Она сидела, не сводя глаз с сына.

– Значит, вы специально поехали за свиной головой на бойню, принадлежащую отцу вашего друга, который вам не то чтобы друг?

– Нет, сэр. То есть мэм. Нет, мэм, я просто так туда поехал.

Руки у Зака дрожали так сильно, что он пролил воду и тут же посмотрел на свои штаны. Тогда Чарли Тиббетс встал, забрал у него стакан, поставил справа от него на кафедру и сел на место. Судья еле заметно кивнул, давая знак продолжать.

– Но вы не взяли там баранью голову или коровью, или козью. Вы взяли голову свиньи, правильно?

– Там не было других голов. Из-за коровьего бешенства положено отдельно забивать…

– Отвечайте на вопрос. Да или нет? Вы взяли именно голову свиньи?

– Да.

– И сами не знаете почему… Видимо, ждете, что мы в это поверим?

– Да, мэм.

– Серьезно? Вы считаете, что это похоже на правду?

Встал Чарли. Протестую.

Диана Додж медленно повернулась вокруг себя и продолжила:

– Вы положили свиную голову в холодильник в доме своей матери?

– Да. В тот, который в подвале.

– А ваша мать была в курсе, что вы храните там свиную голову?

Встал Чарли. – Протестую, мистер Олсон не может знать этого наверняка.

И Зак не ответил, что холодильник много лет стоял без дела, мать не использовала его с тех самых пор, как отец бросил семью и уехал искать свои корни в Швецию, и ей стало некому готовить, кроме тощего сына, так что не нужен стал большой холодильник, купленный после свадьбы с тогда еще молодым мужем из Новой Швеции – не настоящей, а той, которая в Мэне, а теперь этот муж не находит времени даже позвонить сыну, разве что иногда черкнет пару строк по электронной почте…

Боб сидел весь на взводе, сжимая кулаки на коленях. Холодная Сьюзан вышла замуж за холодного человека родом из земель таких же холодных, как и ее собственные. И вот их сын сидит с мытыми ушами и оправдывается:

– Голова начала таять в руках и выскользнула. Я не хотел никого обидеть.

– И вы хотите, чтобы я поверила – чтобы суд поверил, будто вы и понятия не имели, что ваша свиная голова закатится в мечеть? Вы, значит, просто решили прогуляться вечерком по Грэтем-стрит и подумали, а отчего бы не прихватить с собой мороженую свиную голову?

Встал Чарли. – Ваша честь, она…

Судья кивнул, поднял руку.

Диана Додж продолжала гнуть свою линию.

– То есть вы это мне хотите сказать?

– Извините, – проговорил Зак в замешательстве. – Вы не могли бы повторить вопрос?

– Вы знали, что в том доме часто собираются сомалийцы, но не знали, что это мечеть, место, где они молятся? Вы думали, что бросив туда свиную голову, вы никого не обидите?

– Я очень жалею, что подошел к дверям. Я правда не хотел ничего плохого.

– И вы считаете, что я в это поверю? Что судья в это поверит? Что поверят Абдикарим Ахмед и Мохаммед Хуссейн?

Она взмахнула рукой, указывая на сидящих в зале сомалийцев. Зеленый жакет на секунду распахнулся, приоткрыв бежевое платье на маленькой груди.

Встал Чарли. – Ваша честь…

– Обвинитель, пожалуйста, перефразируйте вопрос.

– Вы считаете, что мы в это поверим?

Зак растерянно посмотрел на Чарли, тот практически незаметно кивнул.

– Отвечайте на вопрос, мистер Олсон.

– Я не хотел никого обидеть.

– А знали ли вы – ну конечно, вы знали, что все это произошло в период Рамадана, самого священного времени для мусульман?

Встал Чарли. – Протестую, это травля.

– Переформулируйте вопрос.

– Вы знали, что свиная голова выскользнула из ваших рук и укатилась в мечеть в священный месяц Рамадан?

Диана Додж поправила на носу очки и опять сплела пальцы за спиной.

– Нет, мэм. Я даже не знал, что такое Рамадан.

– Распространялось ли ваше невежество на тот факт, что мусульмане считают свинью нечистым животным?

– Извините. Я не понял вопроса.

И так продолжалось долго, очень долго, пока Диана с Заком не покончила, и не пришла очередь Чарли снова задавать вопросы. Как и прежде, он обращался к подзащитному тихим и спокойным голосом.

– Зак, до инцидента вы что-нибудь слышали о Рамадане?

– Нет, сэр, не слышал.

– А когда вы о нем узнали?

– Уже потом, в газете прочитал.

– Что вы почувствовали, когда узнали?

– Протестую! Вопрос не имеет отношения к делу.

– Ответ имеет прямое отношение к делу. Если моего клиента обвиняют в…

– Я разрешаю вам ответить, мистер Олсон.

Чарли повторил вопрос:

– Что вы почувствовали, узнав, что это происшествие случилось во время Рамадана?

– Мне стало очень стыдно. Я никого не хотел обидеть.

Судья обратился к Чарли:

– Это мы уже выяснили, переходим дальше.

– Вы не знали, что в целях борьбы с коровьим бешенством позвоночных животных забивают особым образом?

– Не знал. Я не знал, что у свиньи позвоночник не доходит до головы.

Протестую!!! Диана Додж чуть ли не провизжала это.

– А что вы планировали сделать со свиной головой, когда она оказалась в вашем распоряжении?

– Хотел прикольнуться на Хэллоуин. Думал, может, на крыльцо посадить.

– Ваша честь! Эти показания мы уже слышали! Как будто их правдоподобность с повторением может увеличиться!

Диана Додж скорчила такую глумливую мину, что на месте судьи Боб оштрафовал бы ее за оскорбительное поведение.

Но судья с ней согласился, и Заку наконец позволили сойти с кафедры. Красный, как рак, он сел рядом с Чарли.

Объявили перерыв, судья удалился принимать решение. Боб снова отыскал глазами Маргарет Эставер. Потом вместе с Заком, Сьюзан и Чарли Тиббетсом вышел в маленькую комнатку, где подсудимому полагалось ждать вынесения вердикта. Они сидели там в полном молчании, только Сьюзан один раз спросила Зака, не нужно ли ему чего. Зак, не поднимая глаз, помотал головой. Потом в дверь постучали, и они вернулись в зал суда.

Судья попросил Зака встать. Зак поднялся, щеки у него стали пунцовые, как помидоры, по лицу каплями катился пот. Судья объявил его виновным в нарушении гражданских прав: его действия содержали в себе угрозу насилия и нарушали право на свободу вероисповедания, гарантированное Пятой поправкой к Конституции. Ему запрещено подходить к мечети ближе чем на две мили, кроме как для встречи со своим адвокатом. Ему запрещено вступать в любые контакты с сомалийским сообществом. В случае нарушения этих запретов ему грозит штраф в размере пяти тысяч долларов и тюремное заключение на срок до одного года. Тут судья снял очки, посмотрел на Зака мягко (и от этого почти издевательски) и произнес:

– Мистер Олсон, в настоящий момент в нашем штате подобные запреты действуют в отношении двухсот человек. Шестеро их нарушили. И все эти шестеро сейчас в тюрьме. – Он подался вперед, тыча в сторону Зака пальцем. – Так что если вы предстанете перед судом повторно, молодой человек, извольте прихватить зубную щетку. Больше вам ничего не понадобится. Объявляю заседание закрытым.

Зак обернулся к матери. У Боба дрогнуло сердце. Он никогда не забудет испуг в глазах этого мальчишки.

Как не забудет и Абдикарим.


Маргарет Эставер ждала в коридоре, стоя в сторонке. Боб похлопал Зака по плечу.

– Я скоро буду.

Некоторое время они с Маргарет молча ехали по улицам Ширли-Фоллс, пока Боб наконец не заговорил:

– Решение было принято еще до того, как заслушали показания. Диана Додж просто хотела его помучить.

– Вы правы.

Они ехали вдоль реки, по правую руку тянулись заброшенные здания старых фабрик. Над пустующими парковками раскинулось светло-серое небо.

– И она делала это с удовольствием. Прямо наслаждалась процессом.

Маргарет не ответила. Боб встретил ее обеспокоенный взгляд.

– Вы сами видели, Зак несчастный парень.

Под ногами валялись две пустые банки из-под газированой воды и скомканный бумажный пакет. Маргарет извинилась за беспорядок, когда Боб садился в ее машину.

– Он умеет задеть за живое. – Маргарет свернула к муниципальному колледжу. – Не знаю, говорил ли вам Чарли… Я про Джима.

– Про Джима? А при чем тут Джим?

– Он тут многих обидел. Я знаю, он хотел помочь. Но он выступил так хорошо, что Дик Хартли на его фоне выглядел дураком. А хуже всего то, что Джим сразу ушел.

– Джим всегда сразу уходит.

– Ну… – Маргарет чуть пожала плечами. – В Мэне так не принято. – Ее волосы были собраны в свободный узел, и выпавшие из него пряди частично скрывали лицо. – Если вы помните, следом за ним выступал губернатор, он уже начинал говорить, когда Джим ушел, и это восприняли как знак неуважения. Я просто передаю вам, что слышала. – Маргарет притормозила перед знаком «стоп». – Ну и конечно, – добавила она тихо, – губернатор выступил не так красноречиво.

– Никто не может тягаться с Джимом в красноречии. Это его конек.

– Да я уж поняла. В общем, его выступление вызвало недовольство в Огасте[8]. У меня есть знакомые в прокуратуре штата. Говорят, Дик Хартли много недель себя накручивал, а потом дал Диане отмашку заявить о нарушении гражданских прав, как только будет возможно доказать, что в своих действиях Зак руководствовался ненавистью к сомалийцам. Джим ведь лично позвонил Диане? И она, конечно, еще больше разозлилась. Думаю, это частично объясняет ее действия.


Боб смотрел в окно на проплывающие мимо домики. Тут и там на дверях еще висели рождественские венки.

– А в местной газете об этом что-нибудь писали? Джим ее в Интернете читает.

– Нет. Думаю, это обсуждалось только в кулуарах. И вот какая штука… Вы слышали показания Мохаммеда и Абдикарима. Для них случившееся на самом деле было ужасно. Но дело в том, что сегодняшнее решение суда может побудить и федеральную прокуратуру принять меры. Некоторые сомалийцы до сих пор от них этого требуют.

– Господи… – простонал Боб и тихо добавил: – Прошу прощения.

– За что?

– Что поминаю Господа всуе.

– Вы серьезно?! – Маргарет посмотрела на него и закатила глаза. – Джерри О’Хар не хотел, чтобы генеральная прокуратура штата предъявила Заку такое обвинение, – сообщила она, снова разворачивая машину, чтобы вернуться в город. – Он не хотел того, что произошло сегодня. Он вроде бы давно знает Сьюзан. И считает, что Зак уже наказан достаточно. Но… – Она чуть пожала плечами. – Люди вроде Рика Хаддлстона из Комитета по борьбе с расовой диффамацией не хотят ничего спускать с рук. И, положа руку на сердце, я бы тоже считала, что это нельзя спускать с рук, если бы речь шла не о Заке.

– Но речь-то именно о Заке…

Боб не мог отделаться от ощущения, что знает эту женщину очень давно.

– Да… – грустно произнесла Маргарет и вздохнула: – Ой-вэй…

– Что вы сказали? Ой-вэй?

– Да. Один из моих мужей был евреем, вот нахваталась у него словечек. Он вообще изъяснялся очень выразительно.

Они проехали мимо школы. Спортивные площадки вокруг нее были завалены снегом. На фасаде красовался транспарант: «ШЕРШНИ, ВПЕРЕД! ОБЫГРАЙТЕ ДРАКОНОВ!»

– А что, у вас было много мужей?

– Двое. С первым, евреем, мы познакомились в колледже, в Бостоне. До сих пор дружим. Он очень хороший человек. Потом я вернулась в Мэн и снова вышла замуж, но брак скоро распался. И вот к пятидесяти годам у меня за плечами два развода. Полагаю, моя репутация теперь подмочена.

– Ну что вы! Для кинозвезд два развода – это только начало.

Маргарет остановила машину у дома Сьюзан.

– Но я не кинозвезда. – Улыбка у нее была искренняя, лукавая и немного грустная. – Что ж, рада вас встретить, Боб Берджесс. Если чем-то могу помочь, звоните.


Зак и Сьюзан сидели за столом на кухне, как будто дожидались его.

– Мы надеялись, у тебя есть что выпить, – сказала Сьюзан.

В темно-синем платье она смотрелась взрослой. Будто она здесь за главную.

– Да, в сумке. Вы не искали? Я купил вина и виски по дороге из аэропорта.

– Я так и думала. Но в сумку не лазила. В нашем доме не принято шарить по чужим вещам. Я бы выпила немного вина. И Зак тоже.

Боб разлил вино в стаканы для воды.

– Может, тебе лучше виски, Зак? У тебя был тяжелый день.

– Я боюсь, что от виски мне будет плохо. Один раз уже было.

– Когда это? – встрепенулась Сьюзан. – А ну выкладывай!

– В восьмом классе. Вы с папой отпустили меня на вечеринку к Тафтам. Все пошли в лес и пили там, как ненормальные. Я думал, что виски это вроде пива, ну и выпил залпом. А потом меня стошнило.

– Бедный мой… – Сьюзан потянулась через стол и погладила сына по руке.

– Каждая вспышка фотоаппаратов для меня была как выстрел. – Зак смотрел в стакан. – Как будто в меня стреляют настоящими пулями. Щелк-щелк. Просто ужас. Я из-за этого воду пролил. – Он поднял глаза на Боба. – Я все испортил, да?

– Ничего ты не испортил, – ответил Боб. – У этой женщины куриные мозги. Все уже кончилось. Забудь.

Солнце клонилось к закату. Бледный луч падал через окно на стол, на пол. И было довольно приятно сидеть на кухне с сестрой и племянником и пить вино.

– Дядя Боб, а вы, типа, втюрились в эту священницу?

– Втюрился?

– Ну да. На вид так и есть. – Зак пожал плечами. – Уж не знаю, могут ли старые люди влюбляться…

– Могут. Хотя я не влюбился.

– А вот и врете. – Зак вдруг улыбнулся во весь рот. – Проехали. – Он хлебнул вина. – Я так хотел домой. Сидел там и все время думал, как же я хочу домой.

– Ну, вот ты и дома, – сказала Сьюзан.

4

В жизни Пэм и ее все понимающего мужа бывали субботние вечера, когда лифт доставлял их прямо в переднюю большой квартиры, где сияли круглые желтые светильники, а в комнатах играли фантастические тени. Пэм целовала в щеку едва знакомых людей, брала бокал шампанского с подноса, услужливо протянутого официантом, и шла дальше – туда, где на стенах темно-оливкового или насыщенно-красного цвета висели подсвеченые картины, длинный стол был сервирован хрусталем, а за окнами гордо раскинулась до самого горизонта широкая улица, и по ней праздничной иллюминацией плыли красные габаритные огни автомобилей, постепенно сливаясь в одну линию. Пэм смотрела на женщин в черных вечерних платьях, в золотых и серебряных ожерельях, в превосходных дорогих туфлях, и всегда думала: «Вот чего мне хотелось».

Что она подразумевала, она и сама не смогла бы объяснить. Простая истина окутывала ее мягким уютом, и пропадали, пропадали без следа назойливые мысли о том, что она живет чужой жизнью. На Пэм снисходило глубокое, почти трансцендентное спокойствие, она растворялась в этом моменте. Решительно ничто в ее прошлом – ни пыльные деревенские дороги, по которым она в детстве часами гоняла на велосипеде, ни долгие часы, проведенные в крошечной местной библиотеке, ни скрипучие полы общаги в кампусе Ороно, ни маленький домик семейства Берджессов, ни даже восторг от начала взрослой жизни в Ширли-Фоллс, ни квартира, которую они с Бобом сняли в Гринвич-Виллидж, хотя Пэм там очень нравилось, нравились круглосуточно шумные улицы, клубы, куда они ходили слушать джаз и выступления стендап-комиков, – ничто из этого не указывало, что когда-нибудь Пэм захочет такой жизни и ее получит, окунется в эту особую прелесть, которую окружающие ее сейчас люди так изящно и удивительно принимают как должное. Хозяин рассказывал гостям, что вот эту вазу они с женой купили во Вьетнаме восемь лет назад.

– О, вам понравилось? – спросила Пэм. – Понравилось во Вьетнаме?

– Очень! – воскликнула жена. Она шагнула к Пэм и обвела взглядом гостей, приглашая их к разговору. – Просто до смерти понравилось. А ведь я еще не хотела ехать.

– А страшно не было? Сами понимаете…

Женщину, которая это спросила, Пэм встречала несколько раз. Она была замужем за известным журналистом и говорила с южным акцентом, усиливавшимся под воздействием алкоголя. Подбирая одежду, она руководствовалась явно не чувством стиля, а стремлением выглядеть как положено южной леди с хорошими манерами, привитыми еще в детстве. Вот и сейчас на ней была белая рубашка с воротником-стойкой. Пэм умиляло ее упорное нежелание расставаться с чопорным прошлым, застегнутым на все пуговицы.

– О, нет, нет, там было чудесно, – заверила хозяйка. – Чудесная страна. Никогда не подумаешь… ну, знаете, о чем я. Невозможно представить, что все эти ужасы творились именно там.

Гости перешли в столовую, Пэм проводили к определенному ей месту – вдалеке от мужа, в этом доме принято было разделять пары. Она отыскала глазами мужа за другим концом длинного стола и помахала ему. И вдруг вспомнила, что Джим Берджесс сказал ей: «Нью-Йорк тебя погубит», когда они с Бобом заговорили о переезде сюда. Этих слов она ему до сих пор не простила. Джим не разглядел ее аппетита, ее способности приспосабливаться, ее вечную жажду перемен. Конечно, тогда Нью-Йорк был другим, и, конечно, тогда они с Бобом не располагали большими средствами. Но целеустремленность Пэм всегда помогала ей справляться с любыми разочарованиями. Пускай их первая квартирка, такая крохотная, что посуду приходилось мыть в ванне, со временем утратила первоначальное очарование; пускай метро было очень страшным, особенно лязг вагонов, въезжающих на станцию – Пэм все равно ездила на нем и стоически переносила все трудности.

Сидевший рядом с ней мужчина сказал, что его зовут Дик.

– Дик, – зачем-то повторила Пэм и тут же подумала, что вышло двусмысленно[9]. – Очень приятно с вами познакомиться.

Он склонил голову и с подчеркнутой любезностью спросил, как у Пэм дела. Признаться честно, дела у Пэм были не фонтан – ее уже слегка развезло. Ела она теперь меньше, чем прежде, годы – а значит, и метаболизм – были уже не те, и она больше не могла пить столько, сколько раньше. Поймав себя на желании выложить все это Дику, она сообразила, что пьянеет, а может, уже пьяна, и потому лишь молча улыбнулась. Дик спросил ее, вежливо и уже без камуфляжа церемоний, работает ли она, и Пэм начала объяснять про свою нынешнюю неполную занятость в больнице, про то, как работала в лаборатории – может, она и непохожа на ученого, ей об этом говорили, хотя и непонятно, что эти люди имели в виду, но дело в том, что она никогда и не была ученым, она ассистировала ученому, одному паразитологу, который…

Дик оказался психиатром. Он приподнял брови, сделав любезное выражение лица, и положил на колени салфетку.

– Валяйте, не стесняйтесь, анализируйте меня сколько хотите, – разрешила Пэм. – Мне это ничуть не мешает.

Она снова помахала мужу, сидевшему за другим концом длинного стола рядом с южанкой в наглухо застегнутой рубашке, Пэм так и не запомнила ее имени. Дик тем временем говорил, что анализирует не самих людей, а их желания. Он работал консультантом маркетинговых компаний.

– Неужели? – отозвалась Пэм.

В другой вечер подобное заявление могло разбудить в ней страшную мысль: я живу не своей жизнью! В другой вечер она могла спросить Дика, давал ли он клятву Гиппократа. Могла язвительно поинтересоваться, использует ли он свои врачебные знания для того, чтобы заставить людей больше потреблять. Но в этот раз у нее было хорошее настроение, и Пэм решила, что иногда на некоторые вещи следует просто закрыть глаза – как будто ее клетки могли испытать возмущение лишь ограниченное число раз, и сейчас повод для этого неподходящий. Она вдруг поняла, что ей безразлично, кем работает Дик, и когда он повернулся к соседке с другой стороны, Пэм стала разглядывать собравшихся и воображать, какова их интимная жизнь, и есть ли она у них вообще. Она заметила, как толстощекий мужчина тайком поглядывает на женщину без талии, которая отвечает ему долгим многообещающим взглядом. До чего удивительно: неважно, как люди выглядят, они все равно желают сорвать друг с друга одежду и слиться в экстазе. Зов природы, давно потерявший смысл: ведь собравшиеся здесь женщины вышли из детородного возраста… Да, Пэм еще не успела доесть салат, а уже выпила слишком много.

– Погодите, что вы сказали? – Пэм опустила вилку, услышав что-то про свиную голову, брошенную в мечеть в захолустье штата Мэн.

Незнакомый ей мужчина повторил для нее всю историю.

– Да, я что-то такое слышала.

Пэм снова взялась за вилку; у нее не возникало желания упомянуть о своем родстве с Заком. Но она почувствовала жар затылком, как будто ей самой угрожала опасность.

– Весьма агрессивный поступок, – продолжал мужчина. – Парня судили за нарушение гражданских прав, в газете писали.

– Я как-то бывал в Мэне, – произнес голос Дика у Пэм над самым ухом. – Мы ходили в поход с палатками.

– Его судили? – спросила Пэм. – И что, признали виновным?

– Да.

– И что теперь? Его посадят?

Боб говорил, что Зак плачет один у себя в комнате. Пэм вдруг охватила тревога: Боб не приехал на Рождество.

– А какой сейчас месяц? – спросила она.

Хозяйка, ездившая во Вьетнам, засмеялась:

– Ах, Памела, со мной такое бывает. Иногда вообще сижу и вспоминаю, который нынче год. Сейчас февраль.

– Тюрьма ему грозит, только если он нарушит судебные предписания. Парню просто запретили приближаться к мечети и беспокоить сомалийцев. Я думаю, судили его так, для острастки.

– Штат Мэн – странное место, – заметил кто-то. – Никогда не знаешь, что у них там на уме.

– Слушайте, – сказала женщина без талии, пожиравшая глазами толстощекого мужчину.

Она аккуратно вытерла рот большой полотняной салфеткой, а гости вежливо ожидали, о чем же она будет говорить.

– Я согласна, поступок этого юноши очень агрессивен. Но надо иметь в виду, что страна напугана. – Она оперлась кулаками на стол и посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую. – Буквально сегодня утром я гуляла вдоль реки у особняка Грейси и видела полицейские вертолеты и патрульные катера. И я подумала: «Господи боже мой, в любую минуту по нам опять жахнут».

– Да, это вопрос времени, – поддакнул кто-то.

– Ну конечно! – раздраженно бросил мужчина, сидевший рядом с южанкой, застегнутой на все пуговицы. – Поэтому самое правильное – не думать об этом и жить своей жизнью.

– Меня всегда занимало то, как разные люди реагируют на кризис, – сказал Дик.

Но Пэм увлекло прочь от мишурной роскоши званого ужина; в комнате появился мрачный призрак Зака, не замеченный никем, кроме нее – ах, Зак, худой и темноглазый, каким же милым и несчастным ребенком он был! И она, его тетя, отказывается признать с ним родство. Муж, конечно, ничего не скажет, вот он, сидит и болтает с соседкой. Пэм была одна среди всех этих людей, и перед ней возникло все семейство Берджессов. Она подавила вздох, вспомнив, как ездила навещать Сьюзан с новорожденным Заком и увидела поразительно странного ребенка и бедняжку Сьюзан в тихой истерике – младенец не брал грудь. Они с Бобби вскоре перестали к ним ездить. Пэм сказала, что ей слишком тяжело на это смотреть, и даже Боб с ней согласился. А уж Хелен была согласна всей душой.

У Пэм забрали салатную тарелку и поставили перед ней грибное ризотто.

– Спасибо, – сказала она, потому что всегда благодарила официантов.

Много лет назад, делая первые шаги в новой жизни после замужества, Пэм как-то пришла на званый ужин вроде этого и пожала руку мужчине, открывшему ей дверь. «Здравствуйте, я Пэм Карлсон», – представилась она, а он с несколько шокированным видом спросил, может ли забрать у нее пальто. Дженис потом объяснила, что это был дворецкий. Пэм рассказала об этом Бобби, и он так мило пожал плечами с невозмутимым видом.

– Я сейчас читаю удивительную книгу, ее написала сомалийка, – сказал кто-то из соседей за столом.

– Ой, какую? – спросила Пэм. – Я бы тоже прочла.

Звук собственного голоса помогал отогнать от себя призрак Зака. Но слишком поздно, ее уже охватила грусть. Пэм накрыла рукой бокал, чтобы официант не подливал больше вина. Ее прежняя жизнь, двадцать лет с Берджессами, разве можно ожидать, что эти годы просто исчезнут? (А она-то надеялась…) Пэм грустила не о Заке – о Бобе, о его добром, открытом лице, голубых глазах с расходящимися от них глубокими морщинками от улыбки. Ее дом вечно будет там, где Боб, и как же ужасно, что она этого не знала! Пэм не повернула головы к своему нынешнему мужу; не имело значения, посмотрит она на него или нет, в такие моменты он был для нее таким же чужим, как и прочие люди в комнате, – ненастоящие, они почти ничего не значили, а Пэм как магнитом влекло к возникшим перед ней фигурам Зака и Боба, и Джима, и Хелен, и всех остальных. Братья Берджессы, их семья! Она вспомнила маленького Зака в Стербридж-Виллидж: двоюродные сестры и брат звали его и туда, и сюда, а у бедного темноволосого малыша на лице было написано, что он просто не знает, как нужно играть и веселиться. Пэм тогда подумала, может, у него аутизм? Хотя родители явно успели проверить его на все что можно. В тот день в Стербридже она уже знала, что уйдет от Боба, а он еще ничего не подозревал и держал ее за руку, когда вел детей в кафе, и от воспоминаний об этом у Пэм разрывалось сердце…

Она повернула голову. За дальним концом стола мужчина, который пренебрежительно отзывался об угрозе терроризма, говорил:

– Я не буду голосовать за женщину, баллотирующуюся на пост президента. Страна к этому не готова, и я к этому не готов.

Южанка в наглухо застегнутой рубашке, вдруг побагровев, выпалила со своим тягучим акцентом:

– В таком случае, не пойти ли вам на фиг?! Не пойти ли вам на фиг?!

Она с грохотом бросила вилку на тарелку, и в комнате воцарилась невероятная тишина.

В такси Пэм хохотала:

– Ну правда, весело? – Она собиралась прямо с утра позвонить Дженис и поделиться с ней этой историей. – Ее муж, наверное, чуть сквозь землю не провалился. Хотя какая разница? Она молодец! – Пэм захлопала в ладоши и добавила: – Слушай, а ведь Боб в этот раз не приезжал к нам на Рождество. Интересно, почему?

Впрочем, грусти она больше не чувствовала. Груз печали, навалившийся на нее за столом, тоска по Берджессам, воспоминания о прошлой жизни как о чем-то навсегда утраченном – все это отпустило, как спазм в животе, и прекращение боли было восхитительно. Пэм смотрела в окно, держа супруга за руку.


В обеденное время в деловом центре Нью-Йорка многолюдно. Толпы идут по тротуарам, переходят дороги на запруженных перекрестках. Многие спешат в ресторан, возможно, на деловую встречу. В этот день суеты было еще больше обычного – утром крупнейший банк мира объявил о первых потерях по ипотечным кредитам, превышающих десять миллиардов долларов, и никто не знал, что за этим последует. Конечно, блогеры уже писали о том, что к концу года некоторым придется ночевать в машинах.

Дороти Энглин не волновалась о крыше над головой. Денег у нее было столько, что даже потеряй она две трети, ее жизнь ничуть не изменилась бы. Она сидела в модном кафе на Пятьдесят седьмой улице недалеко от Шестой авеню с приятельницей, с которой познакомилась на благотворительном мероприятии в поддержку детского творчества, и думала, как обычно, о дочери, а вовсе не о программе и не о финансовой ситуации в стране. Приятельница говорила, а Дороти рассеянно кивала, делая вид, что слушает, и тут вдруг заметила за одним из столиков Джима Берджесса с новой ассистенткой. Дороти не подала виду, но стала внимательно наблюдать за ними. Девушку она узнала – как-то перекинулась с ней парой слов, заглянув к мужу в офис. У нее были длинные волосы, узкая талия, и Дороти она в тот раз показалась застенчивой. Они с Джимом сидели в самом дальнем углу и, видимо, не замечали, что Дороти на них смотрит. Девушка закрылась большой полотняной салфеткой, как будто пряча улыбку. Рядом со столиком в ведре со льдом стояла бутылка вина.

Джим подался вперед, снова откинулся на спинку стула, скрестив руки и склонив голову, будто ожидая ответа. Снова салфетка у лица. Ну прямо павлины, распускающие перья. Или собаки, обнюхивающие друг друга под хвостом. (Хелен, Хелен, Хелен, думала Дороти. Бедная дура Хелен. Впрочем, это были лишь слова, пронесшиеся в сознании, на самом деле никакой жалости она не испытывала.) Они встали, собираясь уходить. Джим слегка прикоснулся к спине девушки, уводя к выходу. Дороти поспешила раскрыть меню у себя перед носом, а когда выглянула из-за него, Джим с ассистенткой уже шли по улице за окном, смеясь как ни в чем не бывало. Они явно ее не заметили.

Классика. Он ей в отцы годится.

Вот что занимало мысли Дороти, пока приятельница разглагольствовала. Мол, дочь у нее тоже в старших классах отбилась от рук, но потом взялась за ум и теперь хорошо учится в Амхерсте. Можно подумать, что Дороти от этого сообщения полегчает.

Увиденное не давало ей покоя. Может, позвонить Хелен и ввернуть между прочим: «Кстати, я тут видела Джима с ассистенткой, как мило, что они такие друзья». Хотя, конечно, она ничего подобного не сделает.

– Да все нормально, – отмахнулся Алан, когда Дороти рассказала ему об этом перед сном. – Они вместе работают над одним делом, и получается у них прекрасно. Эсмеральда явно не из богатых. Чаще всего она обедает на рабочем месте, приносит еду из дома в пластиковом лоточке. Наверное, Джим решил угостить ее в знак благодарности за отличную работу.

– Они взяли бутылку вина в самом дорогом заведении на Пятьдесят седьмой улице. А ведь Джим не пьет даже в отпуске. Надеюсь, это все не за счет компании.

Алан подобрал с пола грязные носки и заметил, отправляя их в корзину для белья:

– Джиму сейчас тяжело, у него племянник влип в неприятности. Он очень волнуется. Я это точно знаю.

– И откуда же ты знаешь?

– Милая, мы работаем вместе много лет. Когда он спокоен или в боевом расположении духа, он говорит. Открывает рот и произносит слова. Когда же его что-то беспокоит, он помалкивает. И сейчас он держится молчуном уже не первый месяц.

– Ну, – ответила Дороти, – сегодня он не помалкивал.

5

Абдикарим не хотел засыпать. Ночь приносила сны, которые придавливали его к кровати, как груда камней. Теперь каждую ночь ему снился один и тот же сон: его сын Бааши смотрит на него в растерянности, а к их лавке в Могадишо приближается грузовик. Он едет сначала медленно, потом быстрее, потом с визгом шин останавливается у дверей. В грузовике мальчишки, некоторые даже младше его сына. Они с юношеской ловкостью выпрыгивают из кузова, у них тяжелые автоматы, у кого за плечами, у кого в руках. Беззвучно (во сне) разбивается прилавок, рушатся полки, внезапный чудовищный хаос, нависшая над ними адская волна. Зло пришло и в их дом, как он мог надеяться, что их обойдет стороной?

Абдикарим думал каждую ночь пятнадцать лет подряд и всегда приходил к одному и тому же выводу. Следовало покинуть Могадишо раньше. Следовало объединить два мира, уживающиеся в его сознании, в один. Когда свергнутый президент Барре покинул Могадишо и сопротивление раскололось надвое, в сознании Абдикарима тоже случился раскол. Если разум живет в двух мирах, он делается слеп. Один мир подсказывал: Абдикарим, в городе льется кровь, отправь жену и дочерей подальше отсюда. Абдикарим внял его совету. Другой мир говорил: останься с сыном и присматривай за лавкой.

Его сын, высокий, темноглазый, в ужасе смотрел на отца, и позади него улица, стены, все переворачивалось вверх дном, тонуло в дыму и пыли, а потом сын упал, как будто его руки дернули в одну сторону, а ноги в другую… Кошмар длился вечность, две вечности, но пристрелить человека было недостаточно для жестоких, рано повзрослевших мальчишек, которые ворвались в лавку и разнесли все в щепки, размахивая большими американскими ружьями. Один из них зачем-то – просто так – стал колотить Бааши прикладом, пока Абдикарим полз к сыну. Во сне он никогда не успевал доползти.

На крик прибежала Хавейя, зашептала ласково, сделала ему чаю. «Ничего-ничего», – говорила она, потому что Абдикарим каждый раз извинялся, разбудив ее своими воплями.

– Тот мальчик, Зак Олсон, режет мне сердце, – признался он ей однажды ночью.

Хавейя кивнула.

– Понимаю. Он непременно свое получит. Федеральный прокурор готовится его наказать. Священница Эставер точно знает.

Абдикарим покачал головой в темноте. С его лица по шее стекал пот.

– Нет, не понимаешь. Он режет мне сердце. Ты не видела, он не такой, как описывали газеты. Он перепуганный… – Абдикарим закончил еле слышно: – ребенок.

– Мы в стране, где живут по закону, – ответила Хавейя успокаивающе. – Он напуган, потому что нарушил закон.

Абдикарим все качал головой.

– Неправильно это. Закон или нет, неправильно продолжать сеять страх.

– Именно поэтому его накажут, – терпеливо повторила Хавейя.

Абдикарим взял у нее чашку, отпил немного и отправил Хавейю спать. Но сам не уснул, просто лежал в поту, и в его сердце горело одно вечное желание – вернуться туда, где погиб его сын. Это был самый кошмарный момент в жизни Абдикарима, и все равно он хотел вернуться туда, тронуть пальцами мокрые волосы, взять его руки в свои… Никого на свете он не любил так сильно, и, несмотря на страх, а может, именно из-за страха желание прижать к себе изломанное тело сына было чистым, как голубое небо. Лечь на то место, зарыться лицом в землю или щебень, которые за прошедшие годы успели сто раз смениться, – и все, больше он ничего не хотел. Бааши, сын мой…

Абдикарим лежал в темноте и вспоминал диск, который взял в библиотеке вскоре после переезда в Ширли-Фоллс. Диск назывался «Мгновения американской истории», но из всех мгновений Абдикарим много недель пересматривал лишь одно – убийство американского президента. Он смотрел, как первая леди в розовом костюме перелезает через сиденье автомобиля, пытаясь дотронуться до куска того, что было ее мужем. Говорили, что ее интересуют лишь деньги и наряды. Абдикарим знал, что это не так. Он своими глазами видел все на пленке. Эта женщина пережила то же, что и он. И хотя она уже умерла (дожив до таких же преклонных лет, как Абдикарим), он считал ее своим тайным другом.

Утром после молитвы вместо того, чтобы пойти в свою лавку, Абдикарим направился в унитарианскую церковь на Пайн-стрит, надеясь встретить там Маргарет Эставер.


Прошел месяц. Подходил к концу февраль, и хотя землю в Ширли-Фоллс еще покрывал снег, солнце уже поднималось выше на небосводе, и бывали дни, когда оно припекало по несколько часов; тогда снег таял и блестел под желтым светом, согревающим бока домов, а по краям парковки у торгового центра бежали ручейки талой воды. В воздухе еще разливался весенний свет, когда Сьюзан заканчивала работу и шла к машине через большое асфальтированное пространство. В один из таких дней у нее зазвонил телефон, едва она села за руль. В отличие от большинства людей, Сьюзан никак не могла привыкнуть к сотовому телефону и каждый раз вздрагивала от звонка. Голос Чарли Тиббетса сообщил ей, что в конце недели федеральная прокуратура обвинит Зака в преступлении на почве ненависти. Раньше они не могли доказать, что в его действиях был умысел, но теперь у них все готово. Информация получена от собственного источника в прокуратуре. Чарли говорил устало.

– Мы будем бороться. Однако дело плохо.

Сьюзан выезжала с парковки так медленно, что ей нетерпеливо сигналили. Она проехала мимо полосы сосен, миновала перекресток, не снимая темных очков, оставила позади больницу, церковь, старые деревянные постройки и остановилась у дома.

Зака она нашла на кухне.

– Готовить я не умею, зато умею включать микроволновку. Вот, купил тебе замороженную лазанью, а себе макароны с сыром. А еще есть яблочное пюре. Чем не ужин!

Он накрыл на стол и был очень собой доволен.

Сьюзан вышла в прихожую повесить пальто. Стоя у дверцы шкафа, она плакала и утирала слезы перчаткой. Она не хотела ошарашивать Зака новостью. Подождала, пока он поест, и только потом рассказала. И встретила его взгляд. Зак посмотрел на стены, на раковину, потом опять на нее. Заскулила собака.

– Мамочка… – наконец выговорил Зак почти шепотом.

– Спокойно, все будет хорошо.

Он смотрел на нее, приоткрыв рот, и медленно качал головой.

– Милый, дядя Джим и дядя Боб наверняка снова приедут. Мы все тебе поможем. Ты же справился в прошлый раз.

Зак качал головой.

– Мам, я читал в Интернете. Ты не представляешь. – Сьюзан по голосу чувствовала, что во рту у него пересохло. – Теперь все гораздо, гораздо хуже.

Он встал.

– Почему, милый? – Она постаралась спросить это очень спокойно. – Чего я не представляю?

– Как судят за преступления на почве ненависти.

– Как? – Сьюзан со всей силы пихнула под столом несчастную собаку; ей хотелось заорать на скулящую псину, тычущуюся ей в колени. – Сядь, милый, и расскажи мне.

Зак остался стоять.

– Лет десять назад или типа того один парень, не помню где, сжег крест перед домом каких-то чернокожих, и его посадили на восемь лет.

Он чуть не плакал, белки глаз покраснели от проступивших сосудов.

– Зак. Ты не жег никаких крестов ни перед чьими домами, – произнесла Сьюзан тихо и твердо.

– А другой прокричал какие-то угрозы чернокожей женщине и сел на полгода. Мам, я… Я не могу.

Он медленно опустился на стул.

– С тобой ничего такого не случится.

– Почему ты уверена?

– Потому что ты ничего такого не сделал.

– Мама, ты видела судью. Он велел в следующий раз приходить с зубной щеткой.

– Они всегда так говорят. Всем, в том числе подросткам, которых арестовали за превышение скорости. Они так говорят, чтобы запугать молодежь. Это глупость. Глупость, глупость!

Зак скрестил на столе длинные руки и опустил на них голову.

– Джим поможет Чарли все уладить, – пообещала Сьюзан, и в ответ на это Зак пробормотал в столешницу что-то нечленораздельное. – Что, милый?

Зак поднял голову и печально посмотрел на мать.

– Мам, ты разве еще не поняла? Джим ничего не может сделать. И он, похоже, толкнул дядю Боба в последнюю ночь в гостинице.

– В каком смысле толкнул?

– Неважно. – Зак выпрямился. – Все неважно. Ты, мам, за меня не волнуйся.

– Милый…

– Правда. – Он чуть пожал плечами, как будто его страх попросту растворился. – Это все неважно. Честное слово.

Сьюзан пошла выпустить собаку. Стоя перед распахнутой дверью и держась за ручку, она чуяла в воздухе едва различимую влажность, предвестницу далекой, но уже приближающейся весны, и на секунду ее захватила абсурдная мысль: пока дверь открыта, они с Заком свободны, но если закрыть ее, они окажутся в вечном заточении. Стряхнув с себя этот морок, Сьюзан твердой рукой захлопнула дверь и вернулась на кухню.

– Я помою посуду. Найди что посмотреть по телевизору.

– А?

Сьюзан повторила просьбу. Зак кивнул и тихо ответил:

– Ладно.

Прошло несколько часов, прежде чем до Сьюзан дошло, что она забыла впустить собаку. Но собака никуда не делась, она так и сидела на заднем крыльце, а потом легла у ног Сьюзан, и шерсть у нее была ледяная.

6

– Хелен, ты у меня такая хорошая, – сказал Джим как-то утром, сидя на краю кровати.

Он надел носки и, проходя в гардеробную, погладил Хелен по голове.

– Такая добрая. Я тебя люблю.

Глядя ему вслед, Хелен чуть не выпалила: «Ах, Джимми, не ходи сегодня на работу!», но прикусила язык. Она проснулась, чувствуя беспричинный детский страх; еще не хватало начать вести себя, как маленький ребенок. Так что она вылезла из постели, накинула халат и предложила:

– Может, сходим в театр в выходные? На какую– нибудь камерную постановку.

– Конечно, Хелли, – отозвался Джим из гардеробной, звякая вешалками на перекладине. – Выбирай, и пойдем.

Все еще в халате она села за компьютер в комнате, смежной с кухней, и просмотрела весь репертуар камерных залов. Но идея уже перестала вызывать в ней прежний энтузиазм, и Хелен выбрала бродвейскую комедию про семейку придурковатых южан. Одевшись, она подумала о своей престарелой тетушке, которая однажды сказала: «У меня совсем нет аппетита». Через три месяца бедняжки не стало. От мысли о ней у Хелен навернулись слезы. Она позвонила своему врачу и записалась на осмотр. Не то чтобы она ела совсем без удовольствия, но аппетит к жизни у нее определенно пропал. Повезло – кто-то отменил визит, и удалось записаться прямо на понедельник. Хелен обрадовалась, что так хорошо все устроила. Затем подумала о том, как Джим был с ней нежен, и на сердце стало тепло – как будто получила чудесный подарок. Она решила провести день на Манхэттене и позвонила двум подругам из «Кухонного кабинета». Обе не смогли составить ей компанию – одна собиралась к стоматологу устанавливать протез, другая обещала пообедать с престарелой свекровью. Однако то, как они ответили – «Ах, как жаль, что я сегодня занята!», – привело Хелен в приподнятое расположение духа.

Проходя мимо универмага «Блумингсдейл», она услышала, как пухлая дама говорит кому-то по телефону: «Представляешь, купила подушки в гостиную, точь-в-точь нужного оттенка!», и ощутила внезапное тепло ностальгической радости – как будто увидела первый распустившийся крокус. Пухлая дама несла большие пакеты, похлопывающие ее по пухлым бедрам, такая счастливая внутри своей жизни. В этом была роскошь обыденности, и Хелен внезапно поняла: все по-прежнему с ней и никуда не делось – подруги, которые хотели ее видеть, любящий муж, здоровые дети…

Когда она сидела в кафе на седьмом этаже универмага и ела йогуртовое мороженое с фруктовым соусом, зазвонил телефон.

– Ты не поверишь! – воскликнул Джим. – Зак пропал! Исчез!

– Милый, ну не мог же он взять и пропасть.

Хелен пыталась одновременно удержать телефон и промокнуть рот салфеткой. Она чувствовала, что на губах остался фруктовый соус.

– Еще как мог.

Джим не был зол. Он был этим известием просто раздавлен. Хелен еще не слышала, чтобы муж говорил таким убитым голосом.

– Я лечу туда сегодня вечером.

– Можно мне с тобой? – Хелен уже давала знак официантке, чтобы та принесла чек.

– Если хочешь. Но там все очень плохо. Он оставил Сьюзан записку. «Прости меня, мама».

– Записку?!

Хелен поймала такси и всю дорогу представляла, как Зак уходит из дома, написав матери пару слов. Что теперь делает Сьюзан? Мечется по дому, звонит в полицию? Что вообще делают в подобных обстоятельствах? Известно что, звонят Джиму. (Если честно, сидя в такси, летящем по Атлантик-авеню, Хелен испытывала толику острого, будоражащего волнения. Она уже видела, как будет рассказывать детям: о, это было ужасно, папа чуть с ума не сошел, я тотчас примчалась домой, и мы поехали в аэропорт.)

7

Чарли запретил ей звонить, и Джим тоже, но Сьюзан, не дожидаясь приезда братьев, все-таки позвонила Джерри О’Хару. Было уже довольно поздно, и она готовилась положить трубку, если ответит его жена, но к телефону подошел сам Джерри. И Сьюзан тут же выдала ему, что Зак пропал.

– Джерри, что мне делать?

– Как давно его нет?

Она не знала. Зак был дома в восемь утра, когда она уезжала на работу. По крайней мере его машина стояла на месте. А когда Сьюзан приехала домой в час дня – клиентов в тот день было мало, и начальник разрешил попозже вернуться с обеда, – на кухне лежала записка. «Прости меня, мама». И его машины не было.

– Что еще пропало? Он взял какие-то вещи, одежду?

– Кое-что из одежды, спортивную сумку и мобильный. Еще свой кошелек и компьютер. В смысле, ноутбук. Если бы он собирался покончить с собой, он не стал бы брать ноутбук, правда? Так ведь не бывает?

Джерри спросил, не заметила ли она следов взлома. Сьюзан ответила, что нет. Джин Дринкуотер была у себя наверху и ничего не слышала.

– А входные двери вы днем запираете?

– Да.

– Я могу прислать кого-нибудь, чтоб посмотрели, но…

– Ой, не надо! Я просто спросить хотела… Я вообще жду братьев, они уже едут. Я спросить хотела, правда ведь Зак ничего с собой не сделает, раз взял с собой компьютер?

– На этот вопрос тебе никто не ответит. Он был подавлен?

– Напуган.

– Пока ситуация выглядит так, – произнес Джерри. – Взрослый мужчина уехал из дома на своей машине, прихватив кое-что из вещей. У нас нет оснований полагать, что с ним что-то случилось. Мы даже не можем принять заявление о том, что человек пропал без вести, пока не пройдет двадцать четыре часа с момента исчезновения.

Это Сьюзан уже знала со слов Чарли и Джима.

– Извини, пожалуйста, что я тебя побеспокоила.

– Да ничего, Сьюзан. Я понимаю, ты же мать. Братья скоро приедут? Ночевать одной не придется?

– Вот только что подъехали. Спасибо тебе, Джерри.

Джерри долго стоял в гостиной – до тех пор, пока жена не позвала его ужинать. За годы работы в полиции он так и не понял (хотя кто бы мог понять?), почему беды валятся на одних людей, а не на других. Самому Джерри повезло с сыновьями. Один служил в полиции патрульным, другой стал школьным учителем, и кто знает, почему им с женой так посчастливилось? Удача могла отвернуться от них в любой момент. На глазах у Джерри счастье людей прерывал один телефонный звонок, один стук в дверь. Начальник полиции знает, как изменчива удача.

Джерри пришел в столовую и галантно отодвинул для жены стул.

– Что это ты делаешь? – игриво спросила она и вдруг обняла его за шею.

И некоторое время они вместе мурлыкали любимый мотив тех времен, когда их роман только начинался. Это была песня Уолли Пэкера: «Я сердцем чую, ты будешь моей…»


Берджессы сидели за столом на кухне и говорили о случившемся. Хелен чувствовала себя лишней. Собака все время тыкалась длинным носом ей в колени, и когда Хелен решила, что никто не видит, она с силой отпихнула от себя настырную псину. Собака заскулила, Сьюзан щелкнула пальцами и прикрикнула на нее:

– Лежать!

Руки у Сьюзан дрожали. Боб предложил ей выпить успокоительное, но она сказала, что уже приняла одну таблетку.

– Мне бы только знать, что он жив!

Джим встал.

– Идем-ка, посмотрим как следует.

Братья и Сьюзан поднялись наверх в комнату Зака. Хелен осталась на кухне. Она сидела в пальто, в доме было очень холодно. Наверху слышались шаги, приглушенные голоса. Хлопали дверцами шкафов, выдвигали и снова закрывали ящики. Шло время. На разделочном столе лежал журнал под названием «Простые блюда для простых людей», и Хелен принялась его листать. Рецепты были изложены бодро и жизнерадостно. Сливочное масло, чуточку коричневого сахара – и ваши дети ни за что не догадаются, что едят полезную морковку. Хелен вздохнула и отложила журнал. На окне над раковиной висели выгоревшие рыжие занавески с мелкими рюшечками по нижнему и верхнему краю. Хелен не видела таких уже очень давно. Она сложила руки на коленях, физически ощущая отсутствие кольца, которое отдали в ювелирную мастерскую. Было очень непривычно чувствовать на пальце лишь скромное обручальное колечко. Она вспомнила, что не отменила запись к врачу на понедельник. Стоило бы надеть часы на другую руку, чтобы с утра не забыть позвонить… Хелен сидела без движения, пока не вернулись братья и Сьюзан.

– Судя по всему, он просто убежал из дома, – сказал Джим.

Хелен промолчала, не зная, что тут ответить. Посовещавшись, решили, что Боб переночует в доме, а Джим с Хелен поедут в гостиницу.

– Стиву ты сообщила? – спросила Хелен, вставая.

Сьюзан посмотрела на нее так, будто только теперь заметила ее присутствие.

– Конечно.

– И что он?

– Очень волнуется, – сказал Джим.

– Хорошо, а какие у него идеи по этому поводу?

Вместо Сьюзан снова ответил Джим:

– Он далеко, чем он поможет? В комнате у Зака лежат распечатки его писем, где Стив советует пойти учиться, найти себе какое-нибудь хобби и все такое прочее. Ну, ты готова?

– Сьюзи, раз я остаюсь, не прибавишь немножко отопление? – попросил Боб.

Сьюзан обещала, что прибавит.

Когда они с Джимом вдвоем ехали в гостиницу, Хелен спросила:

– Как ты думаешь, куда он мог направиться?

– Откуда нам знать?

– Но что делать-то будем, Джимми?

– Ждать.

Хелен думала о том, как зловеще выглядит чернильная река под мостом, о том, как темно в этом городе по ночам.

– Бедная Сьюзан.

Она сказала это от чистого сердца, но вышло фальшиво, и Джим промолчал.


На другой день в гостинице устраивали свадьбу. Светило солнце, искрился снег, сверкала вода – как будто кто-то горстями бросал в воздух бриллианты. На большой террасе с видом на реку жених с невестой и гости позировали для фотографа, смеясь так, будто совсем не замерзли.

Хелен наблюдала за происходящим с балкона, ничего не слыша за шумом реки. Невеста красовалась в белом платье и белой шубке. Немолодая. Наверняка второй брак. Если так, то глупо надевать белое, впрочем, теперь все делают, что хотят. Коренастый жених счастливо улыбался. Хелен испытала еле ощутимый укол зависти и ушла с балкона.

– Я сейчас к Сьюзан. Ты поедешь? – Джим сидел на кровати и чесал ноги.

Он только что вышел из душа после занятий в тренажерном зале и теперь с остервенением скреб пятки. Он все время чесал ноги, с самого приезда.

– Если бы я была там нужна, то непременно поехала бы. – Хелен уже вынесла целое утро в доме золовки. – Но от моего присутствия все равно никакого толку.

– Как хочешь.

Ковер был усыпан белыми ошметками содранной кожи.

– Джимми, прекрати! Гляди, что ты наделал! Пожалей свои ноги!

– Чешутся…

Хелен села на стул у письменного стола.

– Надолго мы здесь?

Джим перестал скрести пятки и поднял на нее глаза.

– Не знаю. Пока там не разберусь. Где мои носки?

– С другой стороны кровати, – ответила Хелен, ей совсем не хотелось к ним прикасаться.

Джим перегнулся через кровать, достал носки и принялся методично натягивать их на ноги.

– Сьюзан сейчас нельзя оставлять одну. Надо помочь ей пережить то, что произошло. И что еще может произойти.

– Ей стоило вызвать сюда Стива. Он сам должен был приехать. – Хелен встала и пошла к балкону. – Представляешь, там свадьба. Зимой, под открытым небом.

– Зачем Сьюзан вызывать Стива? Она его семь лет не видела. Он семь лет не видел сына. Не хватало Сьюзан еще и его терпеть.

Хелен повернулась к мужу.

– У них общий ребенок!

– Хелли, ты меня с ума сведешь. Я не хочу с тобой ссориться. Зачем ты заставляешь меня с тобой ссориться? Моя сестра сейчас переживает, считай, наихудший кошмар любого родителя, у нее пропал сын! И она не знает, жив ли он вообще!

– Ты в этом не виноват. И я тоже.

Джим встал, сунул ноги в ботинки, нащупал в кармане ключи от машины.

– Если не хочешь здесь оставаться, возвращайся домой. Можешь улететь сегодня вечером. Сьюзан не обидится. Она даже вряд ли заметит. – Он застегнул пальто. – Я серьезно. Лети домой, ничего страшного.

– Не могу же я тебя здесь бросить.

Гуляя вдоль реки – снег и вода по-прежнему сияли на солнце, – Хелен заметила нечто похожее на военный мемориал. Раньше его тут вроде не было… впрочем, она много лет не приезжала в Ширли-Фоллс. Большие гранитные глыбы как надгробия стояли по кругу, и присмотревшись, Хелен в смятении прочла на одном из них имя молодой женщины, недавно погибшей в Ираке. Элис Риу. Двадцать четыре года. Ровесница Эмили.

– Ах ты, бедняжка, – прошептала Хелен.

В солнечном свете разлилась печаль. Хелен постояла и пошла назад в гостиницу.

Подходя к номеру, она увидела под дверью горничную с тележкой и вздрогнула: девушка была с головы до пят закутана в балахон, открытым оставалось только лицо с круглыми коричневыми щеками и блестящими темными глазами. Наверняка сомалийка – едва ли в захолустье штата Мэн могли найтись другие темнокожие мусульмане.

– Добрый день, – жизнерадостно произнесла Хелен.

– Добрый день.

Девушка – а может, и женщина в летах, по лицу возраст было не определить – робко отступила в сторону. Войдя в комнату, Хелен обнаружила, что там уже прибрано, и решила оставить хорошие чаевые.

Около пяти заехал Боб – видимо, чтобы выпить и отдохнуть от отчаяния сестры.

– Проходи, проходи, – сказала Хелен, впуская его. – Как Сьюзан?

– Так же. – Боб достал из мини-бара маленькую бутылочку виски.

– Пожалуй, я с тобой выпью. Сьюзан в гостиницу не привозите, тут горничная с Сомали. То есть из Сомали.

Хелен жестом изобразила балахон, скрывавший женщину с ног до головы. Боб посмотрел на нее с недоумением.

– Сьюзан на них не злится.

– Правда?

– Она злится на окружного прокурора, на помощника федерального прокурора, на генеральную прокуратуру штата, на прессу – короче, на всю эту братию. Ты не против, если я включу новости?

– Конечно, включай.

Но ей совсем не хотелось новостей. Сидеть с гостиничным бокалом виски, с ужасом слушать, что фондовый рынок упал на четыреста шестнадцать пунктов, и даже не иметь возможности ничего сказать – это было бы неуважительно, Берджессам сейчас не до того. В результате взрыва в Ираке погибло восемь американских солдат и девять мирных жителей. Хелен с щемящим сердцем вспомнила про мемориал у реки. Так много людей гибнет каждый день, и ничего с этим нельзя поделать! Как же она скучала по детям (ах, если бы они оставались маленькими, если бы она могла обнять их, мокрых после купания…)

– Наверное, я завтра вернусь домой, – сказала она.

Боб кивнул, не отрываясь от телевизора.


Во второй половине дня небо затянули облака, и оно стало чуть светлее, чем серый ковер гостиничного номера. На его фоне перила балкона виднелись через окно тонкой серой линией. Вид у Джима был изможденный. С утра он отвез Хелен в Портлендский аэропорт, а вернувшись, узнал, что Сьюзан приняла решение заявить об исчезновении Зака в полицию.

– Федеральная прокуратура пока не выдала ордер на его арест, – вполне резонно говорила она. – Условия, которые поставил перед ним суд, требуют лишь, чтобы он держался подальше от сомалийцев.

– Все равно, – терпеливо объяснял ей Боб, – не стоит сейчас заносить его в списки пропавших.

– Но он же пропал! – со слезами воскликнула Сьюзан, и они втроем поехали в участок и подали заявление.

Конечно, пришлось дать описание машины Зака. Боб понимал, что теперь ее будут искать, и это вселяло в него еще больший страх, однако в то же время и надежду. Он представил Зака в тесной комнатушке какого-нибудь мотеля. На полу валяется сумка с одеждой, Зак лежит на кровати, рядом с ним ноутбук, в ушах наушники. Он ждет.

Джим с Бобом отвезли сестру домой.

– Сьюз, побудь тут без нас немножко, – сказал Джим, не вылезая из-за руля. – Мы с Бобом вернемся ненадолго в гостиницу, надо сделать несколько звонков по работе. Скоро вернемся, как раз к ужину.

– Миссис Дринкуотер что-то готовит. Но я не могу есть.

– Не можешь – не ешь. Мы туда и обратно.

– Сьюзи, он взял одежду, – сказал Боб. – Все будет хорошо.

Сьюзан кивнула и поднялась по ступенькам. Братья смотрели ей вслед.

В гостинице Боб скинул куртку на пол у кровати. Джим раздеваться не стал. Он достал из кармана мобильник, бросил на кровать и многозначительно посмотрел на Боба.

– Что такое? – не понял Боб.

– Это телефон Зака.

Боб подобрал мобильник, повертел в руках.

– Сьюзан же говорила, что он взял ноутбук и телефон.

– Ноутбука и правда нет, а телефон я нашел в ящике у кровати. Под носками. Сьюзан я говорить не стал.

Боб медленно осел на вторую кровать.

– Может, это старый телефон?

– Нет. Он звонил по нему на прошлой неделе. В основном матери на работу. Последний звонок – ко мне в офис, в то утро, когда он исчез.

– Он звонил тебе в офис?!

– Да. А перед этим в справочную службу. Видимо, узнавал номер. Хотя мог бы в Интернете найти, не знаю, почему он так не сделал. В общем, его не соединили, и он не оставил секретарше сообщения. Я говорил с ней сегодня на обратном пути из аэропорта, она вспомнила, что действительно звонил какой-то парень, отказался представиться и повесил трубку, когда она попыталась узнать, по какому вопросу. – Джим потер лицо обеими ладонями. – Я на нее наорал. Глупо.

Сунув руки в карманы, он подошел к окну и тихо выругался.

– Ноутбук-то он все-таки взял, как думаешь?

– Вроде да. И сумку с одеждой тоже. Сьюзан видней. Найдется что выпить, неряха? Мне сейчас очень нужно выпить.

– Все у Сьюзан осталось. Хотя тут есть мини-бар.

Джим открыл обшитую деревом дверцу мини-бара, свернул крышки двум бутылочкам водки, опрокинул их в стакан и влил в себя несколькими глотками, как воду.

– Господи… – только и сказал Боб.

Джим скривился, шумно выдохнул.

– О да.

Он снова полез в мини-бар, достал банку пива и открыл. Над отверстием в жестяной крышке поднялась шапка пены.

– Джимми, не торопись. Сначала тебе неплохо бы съесть чего-нибудь.

– Ладно, – великодушно согласился Джим.

Так и не сняв пальто, он опустился на стул, запрокинул голову, делая большой глоток из банки, затем протянул банку брату.

Боб покачал головой.

– Да ладно! – Джим устало улыбнулся. – Когда это ты отказывался от выпивки?

– Когда все плохо всерьез. Не брал в рот ни капли год после расставания с Пэм. – Не дождавшись ответа, Боб смотрел, как Джим пьет. – Только не уходи никуда. Я сбегаю вниз, принесу тебе еды.

– Не уйду. – Джим снова улыбнулся и допил, что оставалось в банке.


Сьюзан на диване смотрела телевизор. Работал канал «Нэйчер», и десятки пингвинов ковыляли вразвалку по длинной льдине. В кресле сидела миссис Дринкуотер.

– А ведь хороши, чертенята! – умилилась она, рассеянно теребя карман фартука.

Сьюзан долго молчала, а затем произнесла:

– Спасибо вам.

– Я ничего не сделала, милочка.

– Вы тут со мной сидите. И готовите.

Пингвины один за другим соскальзывали со льда в воду. С кухни доносился аромат цыпленка, которого миссис Дринкуотер поставила запекаться в духовку.

– Я не могу поверить, что это происходит на самом деле. Все как во сне.

– Понимаю, милочка. Хорошо, что братья вас поддерживают. А невестка ваша уехала?

Сьюзан кивнула. Воцарилось долгое молчание.

– Мне она не нравится, – призналась Сьюзан.

Снова долгое молчание.

– Вы общаетесь с дочерьми? – спросила Сьюзан, глядя в телевизор.

Ответа не последовало. Тогда она посмотрела на миссис Дринкуотер.

– Простите. Я лезу не в свое дело.

– О, ничего страшного. – Миссис Дринкуотер достала скомканный бумажный платочек и промокнула глаза под огромными очками. – Честно говоря, у нас с ними были некоторые сложности. Особенно со старшей.

Сьюзан перевела взгляд на экран. Пингвины теперь плескались в море, их головы то уходили под воду, то снова выныривали на поверхность.

– Может, расскажете? Я бы послушала.

– Конечно, милочка. Энни покуривала. Когда это выяснилось, в доме был жуткий скандал, я приняла сторону Карла. Потом молодого человека, с которым она встречалась, призвали в армию. Тогда, как вы помните, как раз начинался Вьетнам. Мальчик сбежал от призыва в Канаду, Энни поехала вместе с ним, а когда они расстались, она решила не возвращаться домой. Заявила, что не желает жить в такой бесчестной стране, как наша.

Миссис Дринкуотер умолкла, посмотрела на смятый платочек, зачем-то расправила его на коленях и опять скомкала.

– Он взял с собой одежду, – сказала Сьюзан, обращаясь к телевизору. – Раз взял одежду, значит, собирался ее носить. – Она подумала и добавила без всякого выражения: – А в гости вы туда ездили?

Миссис Дринкуотер покачала головой.

– Энни нас не приглашала.

Пингвины снова карабкались на лед, упираясь плоскими лапами. Глазки у них поблескивали, маленькие тельца лоснились от воды.

– Энни лелеяла романтические представления о Канаде. Все жалела о том, что ее прапрадед уехал оттуда, обанкротившись и бросив ферму. Кредиторы были просто чудовищами, сами понимаете. Она считала, что знает все о подлости и бесчестье. А я ей сказала: «Ха!»

Нога миссис Дринкуотер в махровом тапке подергивалась вверх-вниз.

– А я думала, ваша дочь живет в Калифорнии. Вроде бы вы мне когда-то говорили.

– Да. Теперь она живет там.

Сьюзан встала.

– Пойду наверх, прилягу, пока братьев нет. Спасибо вам. Вы очень добры ко мне.

– Да бросьте! – смущенно отмахнулась миссис Дринкуотер. – Позову вас, когда они приедут.

Она осталась сидеть в кресле, теребя фартук и в клочки разрывая бумажный платок. Вместо пингвинов теперь показывали влажные тропические леса. Миссис Дринкуотер смотрела на экран, а в голове у нее вертелись мысли совсем о другом. Она вспоминала дом своего детства, как много в нем было народу, братья, сестры… Все твердили, что надо вернуться в Квебек, и никто никуда не ехал. Она вспоминала Карла и жизнь, которую они прожили вместе. О дочерях она вспоминать не любила. Она предвидеть не могла – впрочем, никому не дано ничего предвидеть, – что взросление ее девочек придется на время протестов, наркотиков и войны, которую они не будут считать своей. Вот одуванчик – белые невесомые пушинки разлетаются на ветру; так и ее семью разметало по свету. Никогда не задаваться вопросом «почему» – главный секрет душевного спокойствия. Ей это было давно известно.

Тропический лес бушевал сочной зеленью. Миссис Дринкуотер смотрела, подергивая ногой.


Боб вернулся в номер с двумя сэндвичами.

– Джимми? – позвал он.

В комнате никого не было. В ванной горел светильник над раковиной.

– Джимми?

Он бросил пакет с сэндвичами на кровать рядом с телефоном Зака.

Джим нашелся на балконе – стоял, прислонившись к стене, как будто боялся упасть.

– Ой-вэй, – вздохнул Боб. – Ты пьян.

– Вообще-то нет, – тихо ответил Джим. Его голос едва слышался за шумом воды.

– Пойдем-ка в комнату.

Налетел внезапный порыв ветра. Джим поднял руку, обвел распростертый перед ними пейзаж – реку, город на другом берегу, шпили церквей, деревья и крыши.

– Все должно было быть совсем не так. Я ведь хотел защищать людей этого штата.

– Ах ты, господи! Нашел время раскисать.

Джим повернулся к брату. Выражение лица у него сделалось очень детское, усталое и растерянное.

– Слушай, Бобби. В любую минуту нам позвонят патрульные и сообщат, что какой-нибудь фермер нашел Зака висящим на балке в сарае или на дереве. Я понятия не имею, взял ли он ноутбук. Сумка с одеждой? Ерунда. – Джим постучал себя в грудь большим пальцем. – И знаешь? Получается, это я убил его. – Он вытер лицо рукавом. – Я затмил Дика Хартли на демонстрации, наорал на Диану Додж. Слишком много выделывался и все испортил.

– Джим, ты бредишь. Никто не находил Зака мертвым, а в том, что произошло, нет твоей вины.

– Он звонил мне в мою большую никчемную фирму, и его со мной даже не соединили, такие важные люди там собрались. – Джим отвернулся к реке, медленно качая головой. – А ведь когда-то я считался лучшим адвокатом по уголовному праву в стране. Ты представляешь?

– Джим, прекрати.

На лице у Джима застыла растерянность.

– Я должен был остаться здесь и обо всех позаботиться.

– Да? Кому должен? Все, пошли в комнату, тебе надо поесть.

Джим отмахнулся, продолжая глядеть на реку, положил руку на перила.

– Я должен был остаться, а вместо этого погнался за славой. Всем было интересно мое мнение, меня всюду звали – выступление тут, ток-шоу там. Мне много платили, и я был рад, потому что мог не зависеть от денег Хелен. Но, положа руку на сердце, мне просто хотелось защищать людей, которых никто не брался защищать. И все это обратилось в дерьмо. – Он обернулся к Бобу, и тот с изумлением увидел слезы в глазах брата. – Беловоротничковая преступность? Защита людей, сколотивших миллионы на хедж-фондах? Какое дерьмо, Боб! И вот теперь я возвращаюсь с работы, а дом стоит пустой. Дети, господи, дети были всем! К ним вечно приходили друзья, а теперь в доме так тихо, и мне страшно! Я часто думаю о смерти. Думал даже до этой нашей поездки. Я думаю о смерти и как будто оплакиваю себя самого. Эх, Бобби, дружище, что-то я совсем потерялся.

Боб обнял брата за плечи.

– Джимми. Ты меня пугаешь. И ты пьян. Сейчас нам надо разобраться с Заком и Сьюзан. Все у тебя будет хорошо.

Джим снял с плеча его руку, снова привалился к стене, закрыл глаза.

– Ты это вечно всем говоришь. Хорошо не будет. – Он посмотрел на Боба и опять смежил веки. – Бедный ты тупой ушлепок.

– Хватит! – Боб ощутил вспышку гнева.

Глаза Джима сейчас выглядели бесцветными, едва поблескивали бледно-голубым сквозь щелочки век.

– Бобби… – проговорил он почти шепотом, и по его лицу покатились слезы. – Я обманщик.

Он утирал щеки голыми руками под ледяными порывами ветра. Кусты внизу шелестели, сгибаясь к земле.

– Пошли внутрь, – мягко сказал Боб.

Он взял брата за локоть, но Джим вырвал руку. Боб отступил.

– Слушай, ну откуда ты мог знать, что он тебе звонил!

– Боб, он погиб от моих рук.

Под порывами ветра рукава куртки Боба надувались и трепетали, как паруса. Боб скрестил руки на груди, уперся носком ботинка в балконное ограждение.

– Да? И почему же? Потому что ты толкнул речь на демонстрации? Или потому что ты изо всех сил его защищал?

– Да не Зак…

Боб изучал свою ногу, сверху она смотрелась очень широкой.

– А кто?

– Отец наш.

Слова прозвучали обыденно. Как будто Джим предлагал ему вместе помолиться вслух. Отец наш, сущий на небесах. Дошло до Боба не сразу. Он повернулся к брату.

– Неправда. За рулем сидел я, мы все это знаем.

– Не сидел ты за рулем. – Мокрое лицо Джима в одночасье сделалось старым и сморщенным. – Ты сидел на заднем сиденье вместе со Сьюзи. Вам было четыре года, вы ничего не помните. А мне было восемь. Почти девять. В этом возрасте уже многое запоминается. – Джим стоял, привалившись к стене, и смотрел вдаль. – Обивка у сидений была синяя. Мы с тобой ссорились, кто поедет спереди. Он сказал: «Ладно, Джимми, сегодня ты рядом со мной, а близнецы позади», и пошел к калитке. Я тут же сел на место водителя, хотя мне миллион раз это строго-настрого запрещали. Я делал вид, что рулю по дороге. Нажал сцепление… – Он еле заметно покачал головой. – И машина покатилась вниз по склону.

– Ты пьян.

– Я сразу запихнул тебя на переднее сиденье, мама еще из дома не успела выбежать. А сам перелез назад – задолго до приезда полиции. Мне было восемь, неполных девять, и вот какая хитрость. Разве не удивительно? Прямо как девочка из фильма «Дурное семя».

– Джим, ты это сейчас выдумал?

– Ничего я не выдумал. И я не пьян. Сам удивляюсь, я ведь столько выпил…

– Я тебе не верю.

Усталые глаза Джима глядели на Боба с жалостью.

– Конечно, не веришь. Но ты ни в чем не виноват, Бобби Берджесс.

Боб посмотрел на бурлящую реку, на каменные глыбы, застывшие на берегу. Все было ненастоящим, искаженным, безмолвным. Даже шум реки пропал, словно Боб с головой ушел под воду, и все звуки стали глухими.

– Почему ты говоришь это сейчас? – спросил он, по-прежнему глядя вниз, на реку и пустой двор.

– Потому что больше не могу молчать.

– Прошло пятьдесят лет, и ты вдруг больше не можешь молчать? Чушь какая-то. Я тебе не верю. Уж извини, нашел время распускать сопли! Мы здесь, чтобы помочь Сьюзан. У нас и без твоих истерик забот хватает. Господи, Джимми, приди в себя!

Братья теперь стояли лицом к лицу под буйным ледяным ветром. Джим больше не плакал. Он выглядел бледным, больным и старым.

– Ты ведь шутишь? – спросил Боб. – Это ведь у тебя такие шутки охренительно смешные? Ты меня правда напугал.

– Я не шучу.

Джим осел на цементный пол, прислонившись спиной к стене. Локти у него лежали на согнутых коленях, руки безвольно повисли.

– Знаешь, каково это? – Он взглянул на Боба снизу вверх. – Каково смотреть, как идут годы, а ты все не можешь заставить себя признаться. В детстве я все думал, скажу сегодня же. Вот приду домой из школы и прямо так и скажу все маме. Подростком думал, что напишу письмо и подброшу маме перед тем, как уйти в школу – чтобы дать ей время переварить новость. И в Гарварде я все еще собирался отправить ей письмо. Но бывали дни, много дней, когда я думал, нет, это сделал не я. – Джим пожал плечами, вытянул ноги. – Вот просто не я, и все.

– Это сделал не ты.

– Господи, ты уймешься? – Джим подтянул колени к груди, поднял глаза на брата. – Я тебя умоляю. Помнишь, что я сказал в тот день, когда мы узнали про выходку Зака? Я сказал, что он должен прийти с повинной. Берджессы не бегают от властей. Мы отвечаем за свои поступки. Вот что я сказал. Ты представляешь?

Боб молчал. Он снова слышал окружающие звуки, шум водопадов, с которых обрушивался речной поток. А потом в комнате зазвонил телефон, и Боб поспешил туда, зацепившись ногой за порог.

Сьюзан рыдала в трубку.

– Погоди, Сьюзи, я ничего не разберу.

Джим отобрал у Боба телефон, приложил к уху, – вновь прежний, привыкший руководить.

– Сьюзан, помедленней.

Он закивал, посмотрел на Боба, поднял вверх большой палец.

Зак был в Швеции у отца. Он только что позвонил оттуда Сьюзан. Отец разрешил оставаться у него сколько угодно. Сьюзан не могла сдержать рыданий, она-то уже считала сына погибшим.

Даже у миссис Дринкуотер щеки блестели от слез. В фартуке поверх халата старушка хлопотала на кухне.

– Теперь бедняжка сможет поесть, – сообщила она Бобу доверительно, кивая так, будто это был их общий секрет.

Глаза у Сьюзан опухли и превратились в щелочки, лицо блестело. Не помня себя от радости, она обнимала братьев, миссис Дринкуотер и собаку, неистово колотившую по полу хвостом.

– Он живой, живой, живой! Мой сын Зак живой!

Боб и сам не мог перестать улыбаться.

– Ой, нет, есть я не могу! – Сьюзан порхала вокруг стола, похлопывая стулья по спинкам. – Я чересчур счастлива, чтобы думать о еде! Он все извинялся, что напугал меня, а я ему говорю: «Милый, главное, ты жив-здоров, а остальное не важно!»

– Скоро она рухнет с небес на землю, – сказал Джим Бобу на обратной дороге в гостиницу. – Она сейчас парит в облаках, потому что Зак жив. Но вскоре до нее дойдет, что он от нее уехал.

– Он вернется.

– Спорим, что нет? – Джим глядел прямо перед собой на дорогу.

– Об этом будем думать потом. Пусть немного порадуется. Лично я просто счастлив!

В машине Боба не покидала память об ужасном разговоре, произошедшем на балконе. Как будто жуткий ребенок дергал его за рукав в темноте, повторяя: «Не забудь про меня. Я здесь». Но сейчас у Боба возникало ощущение, что этого разговора на самом деле не было. На фоне радости, что с Заком все в порядке, этот эпизод казался незначительным, ненастоящим.

– Прости меня, Боб.

– Да ладно тебе. Ты расстроился, наговорил ерунды. Я понимаю.

– Нет. Прости меня за то, что я…

– Джим, хватит. Это неправда. Иначе мама догадалась бы. А даже если это и правда, хотя на самом деле, конечно же, нет, – какая разница? Перестань себя казнить. Ты меня напугал.

Джим не ответил. Они ехали по мосту над черной, как ночь, рекой.

– Не могу перестать улыбаться, – признался Боб. – Зак жив, он у отца… И Сьюзан такая счастливая… Просто невозможно сдержать улыбку.

– Ты тоже скоро рухнешь, – тихо пообещал Джим.

Книга четвертая

1

Бруклинский район Парк-Слоуп расползался во всех направлениях. Седьмая авеню еще оставалась его главной улицей, но в паре кварталов от нее, на Пятой авеню, уже один за другим открывались фешенебельные рестораны и бутики, где продавали модные блузки, спортивные штаны, ювелирные украшения и туфли по ценам, которые ожидаешь увидеть на Манхэттене. На Четвертой авеню, в царстве автомобильных пробок и гравия, среди старых кирпичных зданий неожиданно выросли многоквартирные дома с большими окнами, на каждом углу пооткрывались закусочные, и толпы людей по субботам шли гулять в парк. Младенцев везли в колясках-трансформерах, скоростных и навороченных, как спортивные автомобили. И если в душе у родителей и скрывались какие-то тревоги или разочарования, этого никак нельзя было заподозрить, глядя на их белозубые улыбки и загорелые ноги. Самые энергичные прогуливались пешком через весь Бруклинский мост или вообще катались по нему на роликах – вот она, река Ист-Ривер, статуя Свободы, буксиры, огромные баржи, и жизнь бьет ключом, чудесная, восхитительная…

Шел апрель, и хотя еще нередко было холодно, в садах уже пышным цветом распустилась форзиция, небо иногда оставалось ясным с утра до вечера, – а ведь в марте случались и морозы, и дожди, побившие многолетние рекорды, а под конец и вовсе самый худший снегопад за всю зиму. Но вот наконец настал апрель, и несмотря на заявления аналитиков, что финансовый пузырь на рынке жилья вот-вот лопнет, в районе Парк-Слоуп ничего лопаться не собиралось. Люди прогуливались по Бруклинскому ботаническому саду, любовались цветущими нарциссами, звали скачущих вокруг детей и вид имели счастливый и безмятежный. Промышленный индекс Доу-Джонса немного пометался туда-сюда и снова рванул ввысь.

Боб Берджесс всего этого практически не замечал – ни происходящего на финансовых рынках, ни мрачных прогнозов, ни желтых кустов форзиции у стен библиотеки, ни молодежи, проносящейся мимо на роликах. Он бродил с оглушенным видом, потому что в самом деле был оглушен. Говорят, страдающий амнезией утрачивает не только память о прошлом, но и способность вообразить себе будущее. Нечто похожее произошло и с Бобом. Его прошлое внезапно оказалось не таким, каким он представлял, и это шокирующее открытие мешало ему думать о будущем. Много времени он проводил, бесцельно шатаясь по улицам Нью-Йорка. Движение помогало. (Именно поэтому он перестал сидеть в «Гриль-баре на Девятой улице» и вообще бросил пить.) По выходным он специально ехал в манхэттенский Центральный парк, притягивавший своей новизной по сравнению с Проспект-парком в Бруклине, который Боб уже знал как свои пять пальцев. В Центральном парке толпами слонялись туристы – в удобной обуви, с фотоаппаратами и картами наперевес, они тащили за собой усталых детей, щебетали на разных языках и не давали Бобу опять уйти в собственные мысли.

«E bellisimo!» – воскликнула женщина на входе в парк, и на мгновение Боб другими глазами посмотрел на аллею старых деревьев с толстыми стволами, велосипедистов, бегунов, лотки с мороженым. Все это не имело ничего общего с тем Центральным парком, каким Боб увидел его много лет назад, переехав в Нью-Йорк с Пэм. Сейчас, дрожа на холодном ветру, тут фотографировались невесты-кореянки в платьях с открытыми плечами. У ступеней, ведущих к озеру, каждые выходные работала девушка в балетном трико и пуантах, вся облитая золотой краской. Стоя на квадратном помосте, она замирала в изящных позах. Туристы фотографировались рядом с ней, дети глазели и дергали родителей за руку. Боб не мог даже предположить, сколько она таким образом зарабатывает. Перед ней стояло белое ведро, куда зрители бросали купюры – кто по доллару, кто по пять, а кто-то мог и двадцатку кинуть. Но девушке приходилось долгими часами молчать, и это было сопоставимо с молчанием, завладевшим сейчас Бобом.

Помимо молчания в душе поселилась тревожная мысль: он вдруг стал ощущать себя чужим в городе, который так долго считал своим домом. Он не был здесь гостем, но и ньюйоркцем себя не чувствовал. Пожалуй, этот город напоминал ему большой гостеприимный отель, принимавший его с доброжелательным безразличием, и благодарность Боба не знала границ. Нью-Йорк показал ему много нового. К примеру, что люди разговаривают, разговаривают много и обо всем. У Берджессов это было не принято. Прожив тут полжизни, Боб научился говорить побольше, чем раньше. Но только не о том происшествии. О том, которому даже в собственных мыслях не мог дать названия. О том, что всегда подспудно присутствовало в семействе Берджессов, Боб осмелился пробормотать лишь однажды, давным-давно, в кабинете у добросердечной Элейн. И вдруг после стольких лет Джим поднял запретную тему, заговорил о ней так прямо – и вообще заявил, что сам во всем виноват! Как гром среди ясного неба. Слоняясь по парку, Боб чувствовал, будто проспал много лет и проснулся совсем в другом времени и месте. В городе богатом, чистом, полном молодых людей, что носились вокруг пруда, сверкая ногами в беговых трико.

Возникла проблема: Боб не знал, что ему теперь делать.

Возвращаясь из Ширли-Фоллс два месяца назад, в самолете они с Джимом говорили о Заке и его отце, о том, что произойдет, если Зак не вернется к тому времени, как федеральная прокуратура предъявит ему обвинение. Говорили о суде по обвинению в мелком хулиганстве, назначенном на июнь, о том, что все будет зависеть от состава присяжных. И только когда уже в Нью-Йорке они сели в такси, Боб задал вопрос: «Джимми, ты ведь тогда это все не серьезно, правда? Ты ведь просто был расстроен? Как в тот раз, когда наговорил гадостей про Пэм? Ты ведь просто дурачился?»

Машина неслась по скоростному шоссе. Джим отвернулся к окну, легонько тронул брата за предплечье, убрал руку. «Бобби, это сделал не ты», – тихо сказал он.

Дальше ехали в молчании. Вылезая из такси у своего дома, Боб попытался ободрить Джима: «Ты не волнуйся. Какая уже разница».

А сам пошел, будто в трансе, по уплывающей из-под ног узкой лестнице, мимо двери, за которой когда-то ругались соседи. Собственное жилище показалось ему ненастоящим. И все же вот его книги, его рубашки в шкафу, смятое полотенце лежит возле раковины. Конечно же, именно здесь живет Боб Берджесс. И все равно его не отпускало пугающее ощущение нереальности происходящего.

А потом, через несколько дней, накатила душевная боль. Беспокойный, сбитый с толку разум твердил ему: это неправда, а даже если правда, это ничего не меняет. Но мысль не приносила облегчения – она повторялась так часто, что Боб уже не мог ей верить. Однажды вечером, сидя у окна с сигаретой, он выпил слишком много и слишком быстро. Залпом опрокинув несколько стаканов вина, он вдруг понял со всей ясностью: это правда, и это меняет все! Джим заведомо и умышленно заключил Боба в тюрьму чужой жизни. На него нахлынули воспоминания из детства. Вот он бежит к Джиму, а тот бросает ему: «Уйди. Меня от тебя тошнит». А мать тихо говорит ему с укором: «Джимми, нельзя так вести себя с братом». Мать, которая и без того едва сводила концы с концами, водила Боба к психиатру, который угощал его конфетами из вазочки на столе. А дома Джим шепотом говорил ему гадости: «Бобби-малявка, нюня, скотина, неряха, рыгун, свинья».

Во власти пьяного озарения Боб увидел брата в новом свете – человеком, бессердечие которого граничило с жестокостью. Он решил немедленно пойти к Джиму и проорать все, что о нем думает, – если придется, то прямо на глазах у Хелен. На нижней ступеньке узкой лестницы Боб упал и некоторое время лежал посреди подъезда, вдруг утратив понимание происходящего. Он шептал себе: «Ну-ка, давай, поднимайся!» И никак не мог встать. Он боялся, что кто-нибудь из жильцов – а ведь в доме жила одна молодежь! – сейчас выйдет и обнаружит его в таком состоянии. Боб долго елозил плечами по грязному ковру, изо всех сил пытаясь оттолкнуться от пола, пока наконец не смог принять вертикальное положение. Цепляясь за перила, он поднялся к себе.

После этого он перестал пить.

Много дней спустя у него зазвонил телефон. На экране высветилось имя Джима – и мир в одночасье стал прежним. Ему звонит Джим, что может быть естественней?

– Слушай… Послушай, Джим… – начал было Боб.

Но Джим перебил его:

– Ты не поверишь! Лучше сядь! В федеральной прокуратуре только что сказали Чарли, что расследование по делу его клиента прекращено! Невероятно! Видимо, из-за всей этой чуши с коровьим бешенством они так и не смогли доказать наличие в его действиях злого умысла. Или просто устали. Разве не замечательно?

От радости он говорил очень громко.

– Да, да, конечно. Замечательно.

– Сьюзан надеется, что Зак теперь сразу вернется, хотя, думаю, он спешить не будет. Ему нравится у отца. Лишь бы приехал к суду по обвинению в мелком хулиганстве. Чарли пока умудряется переносить дату все дальше и дальше. Чарли вообще молодец. Такой молодец!.. Эй, тупица, ты меня слышишь?

– Слышу.

– А что молчишь?

Боб обвел глазами квартиру. Диван показался ему маленьким. Коврик у дивана – тоже. Джим говорил совершенно непринужденно, словно ничего не случилось, и Боб не знал, как на это реагировать.

– Джим, знаешь… Ты меня в некотором роде поставил в тупик. Там, в Ширли-Фоллс. Я до сих пор так и не понял, это шутка или нет.

– Ну, Боб! – Это прозвучало так, будто Джим говорит с маленьким ребенком. – Я тебе звоню с хорошими новостями. Давай не будем портить всем этим такой момент.

– Всем этим? Это моя жизнь!

– Да ладно, Бобби.

– Слушай, Джим. Я просто хочу сказать, что если это неправда, зачем ты на меня ее вывалил? Ну зачем?

– Боб! Господи ты боже мой!

Боб захлопнул телефон. Джим перезванивать не стал.

Месяц братья не разговаривали. А потом, в один солнечный день, когда порывы ветра мели по тротуару мусор, а прохожие цеплялись за развевающиеся полы одежды, Боб возвращался в офис с обеда, и вдруг его осенила спасительная мысль, которая приходила ему в голову и раньше, однако лишь сейчас сформировалась четко и ясно. Он позвонил Джиму на работу.

– Ты меня, конечно, старше, но это не значит, что ты все помнишь! Ты мог ошибиться! Уж кто-кто, а адвокаты по уголовному праву знают, какая ненадежная штука человеческая память.

Джим тяжело вздохнул.

– Я очень жалею, что рассказал тебе.

– Но ведь рассказал же!

– Да… Рассказал.

– Ты мог ошибиться! Наверняка ошибся! И мама знала, что это сделал я.

Повисла пауза. Затем тихий голос Джима произнес:

– Я все помню, Боб. И мама решила, что это сделал ты, потому что я свалил вину на тебя. Я ведь объяснил.

Боб похолодел, у него засосало под ложечкой.

– Я тут подумал, – продолжил Джим. – Может, тебе обратиться к специалисту? Помнишь, ты раньше ходил к психотерапевту. К Элейн. Она тебе помогла.

– Она помогла мне разобраться с прошлым.

– Ну вот, найди другого психотерапевта. Кого-то, кто снова тебе поможет.

– А ты? Ты сам-то обратился к специалисту? В гостинице у тебя была форменная истерика. Тебе самому не надо разобраться с прошлым?

– Да нет. Прошлое – это прошлое. Его не изменишь. Каждый из нас прожил свою жизнь. И если честно, Бобби… Не хочу показаться черствым, но какая разница, кто тогда был виноват? Ты сам говоришь, это не имеет значения. Все в прошлом, надо просто двигаться дальше.

Боб молчал.

– Хелен по тебе скучает, – произнес Джим, не дождавшись ответа. – Так что заходи к нам как-нибудь.

Боб не зашел. Не сообщив ничего Джиму, он собрал свои немногочисленные пожитки и переехал на Манхэттен, в Верхний Вест-Сайд.


Хелен преследовало беспокойство. Оно шло за ней по пятам, как тень, и стоило Хелен остановиться, как тень тоже замирала в ожидании. Хелен много думала, вспоминая, с чего началось это состояние, и в голову приходил лишь один ответ. Источником ее тревоги было то, что Зак бросил мать. Хелен не понимала, почему это так ее волнует, а точнее, почему это так волнует Джима.

– Разве не хорошо, что он у отца?

– Хорошо, конечно. У всех должен быть отец, – каким-то неприятным тоном произнес Джим.

– И в федеральной прокуратуре не стали предъявлять обвинение. Почему ты не рад?

– С чего ты взяла, что я не рад?

– А куда пропал Бобби? Я звонила ему на работу, он отвечал расплывчато… Якобы очень занят.

– Страдает из-за какой-то глупой девицы.

– Раньше ничто не мешало ему заходить к нам. Зря ты сказал, что он не должен рвать отношения с Пэм. Сара имела все основания от него этого требовать. Я сама не стала бы выходить замуж за человека, который постоянно общается с бывшей женой.

– Ну, тебе ведь и не пришлось, правда?

– Джимми, почему ты постоянно не в духе? – Хелен поправила подушку на кровати. – Что-то Эна сегодня невнимательна…

Джим прошел мимо нее в кабинет.

– Работа достала.

– Так в чем же дело? Почему ты не уходишь из компании? Денег у нас достаточно. Правда, в новостях пророчат грядущие экономические проблемы…

– Хелен, двое наших детей еще не закончили колледж. А потом может быть магистратура.

– У нас достаточно денег.

– Это у тебя достаточно денег. Ты с самого начала держала их отдельно, и я ничуть тебя не виню. Только не надо говорить, что у нас есть деньги. Хотя у нас они действительно есть, потому что я их зарабатываю.

– Да перестань! Это не шутки. Если тебе в самом деле не нравится твоя работа…

Джим обернулся.

– Ну что ж, она в самом деле мне не нравится. И не надо удивляться, Хелен, потому что я тебе об этом уже говорил. Я надеваю солидный костюм и еду на встречу с солидным клиентом. С фармацевтической компанией, которая мешала в свои таблетки какое-то ядовитое дерьмо, ее на этом поймали, и теперь она желает нанять великого Джима Берджесса. Который уже давно не велик. Впрочем, это не важно, до суда все равно не дойдет, вопрос решат полюбовно. Однако как ни крути, выходит, что я на стороне компании, которая продает людям таблетки с дерьмом – и людям в Ширли-Фоллс тоже! Пожалуйста, не делай вид, что для тебя это новость! Ты меня вообще слушаешь?

Хелен вспыхнула.

– Я поняла. Хорошо. Только зачем ты мне грубишь?

Джим покачал головой.

– Я не хотел. Господи, Хелен… Прости.

Он коснулся ее плеча, мягко притянул к себе. Хелен почувствовала биение его сердца. Через застекленную балконную дверь она увидела, как по перилам террасы с знакомым топотом быстрых лапок пробежала белка. Зачем ты мне грубишь? Эти слова показались ей смутно знакомыми. (Несколько месяцев спустя она поняла почему. Дебора-Которая– Не-Все говорила своему мужу: «Ну что ты весь вечер ко мне придираешься?»)

2

В Ширли-Фоллс весна не торопилась. Ночи были холодные, зато рассвет взрывал лучами небо на горизонте, приносил с собой легкую влажность, нежно прикасающуюся к коже, предвещал скорый приход громогласного лета, и от разлитого в воздухе обещания ныло в груди. Абдикарим возносил первую молитву еще в темноте, а потом шел в свое кафе по улицам города, чувствуя щемящую сладость весны. В нескольких кварталах от него просыпалась Сьюзан и каждый раз заново осознавала тот факт, что сына больше нет с ней рядом. По утрам она старалась побороть волны страха, иногда накатывающие на нее ночью. Она не помнила своих снов, но ее сорочка нередко бывала влажной от пота. В такие дни Сьюзан выезжала из дома раньше обычного и направлялась к озеру Саббанок, где могла пройти пешком две мили, не встретив ни одной живой души, кроме разве что какого-нибудь любителя подледной рыбалки, приехавшего забрать с еще скованного льдом берега свой домик-прицеп, простоявший здесь всю зиму. Сьюзан кивала рыбаку и шла мимо, не снимая темных очков. Ей было необходимо идти, чтобы справиться со страхом, а еще с чувством, что она совершила нечто настолько ужасное, что лишь на этой слякотной тропинке могла скрыть от чужих глаз свой стыд – такой глубокий, что ей казалось, будь она сейчас среди людей, в нее тыкали бы пальцами. Конечно, на самом деле она не сделала ничего дурного. Любитель подледной рыбалки не побежит сообщать о ней в полицию, никто не будет поджидать ее на работе со словами: «Пройдемте, миссис Олсон». Однако сны утверждали обратное: она вступила (и, видимо, уже давно) на некую опасную территорию, где жизнь начала катиться под откос; ее покинул муж, покинул сын, ее покинула сама надежда, и вот она выброшена так далеко на задворки обыденной жизни, что бродит теперь по земле невыразимо одиноких, тех, чье присутствие обществу невыносимо. Два факта – что ее сын жив и что федеральная прокуратура отчего-то не стала его преследовать – не спасали Сьюзан от печали, которую приносили ночью сны и которая оставалась с ней утром. Печаль не умаляла этих фактов; скорее, заслоняла их. Какая-то часть ее сознания замечала окружающую красоту: солнечные блики на безмятежной глади озера, голые ветви деревьев… Да, все это прекрасно, и в то же время далеко и бессмысленно. В основном Сьюзан смотрела под ноги, на торчащие из земли корни, на ухабистую тропинку, по которой мало кто ходил. Требовалось как следует сосредоточить внимание, чтобы не оступиться. Возможно, именно сосредоточенность давала ей силы прожить день.

Много лет назад, когда Сьюзан познакомилась в университете со своим мужем – она училась на последнем курсе, а он только поступил, приехав из Новой Швеции, маленького рабочего городка в нескольких часах езды к северу, – она с удивлением узнала, что он практикует трансцендентальную медитацию. В то время мода на такие вещи только набирала обороты. В течение получаса утром и вечером ей запрещалось его беспокоить, и Сьюзан неукоснительно соблюдала запрет, пока одним поздним субботним утром не забежала к нему в комнату невовремя. Он сидел на кровати, скрестив ноги и глядя перед собой отсутствующим взглядом. «Ой, прости!» – ахнула она и выскочила прочь. Увиденное глубоко смутило ее, как будто она застукала его во время мастурбации – впрочем, годы спустя это ей тоже предстояло. Но тогда, на заре отношений он даже поделился с ней словом, которое повторял во время медитации. Это был знак величайшего доверия, слово предполагалось хранить в строгой тайне. За это слово были отданы деньги, гуру сказал, что именно оно соответствует «энергиям» Стива. Этим словом было «ом».

– Ом? – переспросила Сьюзан. Стив кивнул. – Это и есть твое тайное слово?!

Устраиваясь на прогретом солнцем сиденье машины, она думала о том, что, пожалуй, ее прогулки тоже сродни медитации – просто она не сидит, уставясь в пустоту и повторяя слово «ом», а идет и думает лишь о следующем шаге. Интересно, продолжает ли Стив свои практики. Возможно, Зак теперь медитирует вместе с ним. Можно написать ему и спросить. Но она не спросит. Мать и сын никогда прежде не писали друг другу и теперь учились этому новому языку, остро чувствуя взаимное стеснение.


Из-за того, что Зака объявили пропавшим без вести, в местной газете о нем появилась маленькая заметка. Вскоре после этого сообщили, что Зак уехал жить за границу. Некоторые горожане подумали, что ему удалось сбежать от правосудия. Чарли Тиббетс нарушил установленный по его же инициативе запрет на передачу информации и выпустил пресс-релиз с объяснением, что отъезд Зака не является уходом от исполнения условий освобождения под залог. Он обвиняется в мелком хулиганстве класса Е и не лишен права выезжать за рубеж. Чарли также сообщил, что федеральная прокуратура прекратила расследование по делу его клиента и следует уважать это решение.

Начальник полиции Джерри О’Хар заявил журналистам, что его главная забота – безопасность жителей города. Он подчеркнул, что ждет обращений от граждан, которые опасаются, что им что-то угрожает. (А жене честно признался, что рад. «Лишь бы парень вернулся к суду по мелкому хулиганству. Или уж пусть остается там навсегда. Он чудом ушел от беды, и меньше всего нам нужен еще один скандал». Жена ответила, что если мальчик не вернется, Сьюзан будет просто убита. И все-таки тебе не кажется, что в их отношениях всегда было что-то нездоровое? Вечно они всюду вместе.)

Заметки вышли в феврале, а к апрелю имя Зака Олсона уже почти нигде не упоминалось. Да, кое-кто из сомалийских старейшин еще возмущался; некоторое время назад они даже ходили к Рику Хаддлстону в Комитет по борьбе с расовой диффамацией. Рик Хаддлстон рвал и метал, но ничего не мог сделать. Абдикарим не возмущался. Для него высокий, тощий, темноглазый юноша, которого он увидел в суде, перестал быть источником тревоги. Теперь Абдикарим знал, что Зак Олсон не «виил ваал», «дурачок», а просто «виил» – мальчик. Мальчик, к которому Абдикарим проникся сочувствием еще тогда, в суде. Да, Абдикарим видел его раньше на газетных фотографиях. Однако в жизни он предстал совсем другим – когда стоял рядом с адвокатом, когда давал показания, когда с перепугу пролил на себя воду. Абдикарим смотрел на него и тихо изумлялся, вспоминая, как он впервые увидел снег. Он-то думал, что снег – это что-то белое, холодное, лежащее на земле. А снег беззвучно падал с небес, таинственный, удивительный. Так же и этот мальчик, он был живой, он дышал, его темные глаза смотрели так беззащитно. Он оказался совсем не таким, каким представлял его Абдикарим. Что его надоумило бросить свиную голову в дверь мечети, Абдикарим так и не понял, но теперь он знал, что мальчик сделал это не со зла. Абдикарим знал и то, что других – в частности, его племянницу Хавейю – испуг этого мальчика ничуть не разжалобил. (Впрочем, Хавейя его и не видела.) Поэтому Абдикарим молчал, хотя чувствовал, что страх пробирает мальчика до самых печенок, и сострадал ему всем своим ноющим, усталым сердцем.

О том, что мальчик теперь живет в Швеции у отца, Абдикарим узнал от Маргарет Эставер, и от радости у него потеплело в груди.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал он священнице.

Потом он по несколько раз на дню вспоминал об этом, и радостное тепло каждый раз возвращалось.

– Да, хорошо. Все хорошо сложилось. Фийкан ксаалад, – с улыбкой произнесла Маргарет Эставер.

Они стояли на тротуаре возле ее церкви. В цокольном этаже был устроен пункт раздачи благотворительной помощи. Два раза в неделю сюда приходили малоимущие, в основном сомалийки-банту, и выстраивались в очередь за крупой, печеньем, картошкой, кочанами салата и детскими подгузниками. С ними Абдикарим не общался, но если видел Маргарет Эставер, то подходил к ней поговорить. Она понемногу учила отдельные сомалийские фразы, и Абдикарима умиляла и трогала ее готовность произносить их, не боясь ошибиться. Глядя на нее, он решил продолжать осваивать английский.

– А вернуться мальчик может? – спросил он священницу.

– Да, конечно. Более того, ему необходимо вернуться к суду за мелкое хулиганство. Иначе у него будут проблемы. – На лице Абдикарима отразилось замешательство, и Маргарет перефразировала: – Он должен быть здесь в назначенный день суда.

– Объясните, пожалуйста, – попросил Абдикарим и, выслушав, поинтересовался: – А что нужно сделать, чтобы и это обвинение с него сняли?

– Обвинения со стороны федеральной прокуратуры не были предъявлены, поэтому их не потребовалось снимать. Но те обвинения, которые ему уже предъявили, должен снять окружной прокурор. Не знаю, возможно ли это.

– А выяснить можете?

– Я попробую.

Дни Абдикарима проходили в его кафе или на улице перед входом за разговорами с приходящими туда мужчинами. Уже заметно потеплело, и можно было дольше оставаться под открытым небом, так что они предпочитали собираться на улице. Одна семья, два года прожившая в Ширли-Фоллс и измученная тоской по родине, в феврале собрала вещи и вернулась в Могадишо, где продолжались бои. От них долго не было вестей, и вот то, чего все боялись, подтвердилось: вся семья погибла. На прошлой неделе повстанцы обстреляли здание правительства, президентский дворец и министерство обороны, где базировались эфиопские войска. Эфиопцы начали стрелять в ответ – яростно, варварски, без разбору. Убили больше тысячи людей, перебили даже домашний скот.

Вести с родины доходили по мобильной связи, через Интернет, доступ к которому можно было получить в библиотеке Ширли-Фоллс, а еще из ежедневных радиопередач из Гарроуэ, столицы Пунтленда, на коротковолновой радиостанции 89,8 FM. Мужчин волновало и то, что Соединенные Штаты поддерживают Эфиопию. Неужели все это случилось без ведома президента и ЦРУ? Неправда, что Сомали укрывает террористов. Ислам – мирная религия, и мужчины, собравшиеся у кафе «Могадишо», обсуждали произошедшее со стыдом и обидой.

Абдикарим слушал мужчин и разделял их чувства. Но, вероятно, оттого, что он постарел, в сердце его, кроме тревоги и обиды, поселилось еще одно, очень личное чувство – если не надежда, то ее родная сестра. Их родина страдает от болезни, бьется в судорогах. Те, от кого они ждали помощи, проявили себя коварными предателями. Но в будущем – хотя Абдикарим и понимал, что сам он до этого дня не доживет – Сомали вновь станет сильным и справедливым государством.

– Поймите! – сказал он мужчинам. – Из всех африканских стран в Сомали позже прочих появился Интернет, но уже семь лет у нас самый высокий прирост количества пользователей. У нас самые низкие тарифы на сотовую связь. Нужны доказательства того, что самолийцы – умный народ? Да вы посмотрите на улицу!

Сомалийский малый бизнес в Ширли-Фоллс действительно рос и развивался. Только за зиму по соседству с Абдикаримом открылось бюро переводов, еще два кафе, салон связи и курсы английского языка.

Но мужчины не стали слушать. Они хотели домой. Абдикарим хорошо понимал их. Однако как с приближением весны каждый день становился длиннее, так и в душе Абдикарима возник и расширялся просвет, и он уже ничего не мог с этим поделать.

3

Жизнь Пэм была расписана по минутам – встречи, дела, вечеринки, гости у детей; в общем, как она говорила своей подруге Дженис, на размышления времени не было. Но когда у нее началась бессонница, времени на размышления стало предостаточно, и она буквально сходила с ума. Дженис сказала, что это все гормоны. Сдай анализы и начни принимать таблетки. Но Пэм и так успела напичкать себя пугающим количеством гормонов, чтобы забеременеть. Зачем усугублять риск? Так она и лежала ночами без сна, временами даже находя в этом странное умиротворение. В теплой темноте под лиловым одеялом, цвет которого был неразличим, Пэм чувствовала, как ее окутывает нечто успокаивающее, пришедшее из времен ее юности. В памяти всплывали разные эпизоды жизни, казавшейся поразительно длинной, и Пэм тихо удивлялась тому, как много жизней может уместиться в одну. Она не могла бы назвать их, они сохранились в памяти скорее в форме картинок и ощущений – школьное футбольное поле осенью, щуплый торс первого бойфренда, невероятная теперь невинность – и сексуальная невинность как самая малая ее часть. Разве можно дать определение робким, искренним, пронзительным надеждам юной девушки в маленьком провинциальном городке в штате Массачусетс много лет назад?.. А потом был кампус Ороно и Ширли-Фоллс, и Боб, и Боб, и Боб, и первая измена (вот тогда-то от невинности ничего не осталось, и пришла жуткая свобода взрослости и все ее последствия), а потом новый брак и сыновья. Ее мальчики. Простая и пугающая мысль: ничего не складывается так, как ты ожидаешь. Переменные слишком значительны, детали слишком различны, и жизнь представляет собой поток трансляций тайных желаний сердца в незыблемый физический мир – где находится лиловое одеяло и тихо похрапывающий муж. Иногда в попытках разобраться во всем этом Пэм представляла, что встречает своего школьного бойфренда – сейчас, в кафе недалеко от дома престарелых, где живет ее мать. Он сидит, к примеру, опираясь на стойку, и молча смотрит на нее внимательными глазами, а она ему объясняет. Вот, случилось так, так и так. Конечно, она не сумела бы рассказать все как было. Невыразительные слова падали и падали и как попало рассыпались по бескрайнему полотну жизни, со всеми его узелками и складками. Какими словами раскрыть перед ним то, что было ею пережито? То, что пережил он, ее совсем не интересовало. Как ни ужасно, Пэм могла легко себе признаться, одна в лиловой темноте: ее не интересовало ничье прошлое, кроме своего; лишь свои воспоминания хотела она трогать, перебирать, ворошить и поглощать.

Разум ее уставал и истощался.

Она гнала от себя мысли о матери в доме престарелых – похожей на скелет с затуманенным взглядом. Пэм шептала ей: «Мама, мама…», но мать не узнавала ее. Пэм поворачивалась на другой бок, прижимая к себе одеяло, и старалась не думать о двух (юных) мамашах в школе, которые вечно задирали нос, когда она пыталась завести с ними разговор, ожидая, когда у детей закончится последний урок. Почему они ее невзлюбили?

И так далее, и так далее…

В таком состоянии лучше всего было читать. Пэм включила маленький ночник и взялась за книгу о Сомали, про которую услышала на том великолепном званом ужине, где южанка устроила сцену. В начале книга была скучной, но вскоре повествование раскрутилось, и Пэм листала страницы в ужасе. Поразительно, сколь многого она не знала об этом народе, живущем совершенно другой жизнью. Надо позвонить с утра Бобу и поделиться с ним этим открытием. Но утром выяснилось, что в больнице она попала под сокращение, и в панике Пэм забыла о своем намерении.

Как-то так вышло – возможно, все дело было в мечтах ее юности – словом, Пэм загорелась идеей стать медсестрой. Неделями напролет она подбирала себе курсы, представляла, как будет набирать лекарства в шприц, брать кровь, держать ушибленную руку какой-нибудь старушки в отделении неотложной помощи. Под уважительными взглядами врачей она будет успокаивать насмерть перепуганных молодых родителей – вроде тех двух надменных мамаш из школы. Она представляла, как твердым шагом заходит в двери операционной, излучая авторитет каждым жестом. Жаль, что медсестры больше не носят белые халаты и шапочки. Теперь у них кошмарная униформа, вечно дурацкие кроссовки на ногах, и штаны висят мешком. Пэм представляла, как делает переливания крови, держит в руках планшет с назначениями, расставляет по порядку лекарства…

Хуже работы не придумаешь, сказала ей Дженис. Медсестры впахивают как проклятые, по двенадцать часов на ногах. А если ошибешься?

Как глупо, это совсем не приходило ей в голову. Конечно, она ошибется. Хотя медсестрами работают люди и поглупее ее, в больнице таких полно. Ходят, жуют жвачку, считают ворон, зато молодые и самоуверенные. Юношескую самоуверенность не купишь ни за какие деньги.

Однако главная проблема, которая встала перед ней после недель сомнений и тревог – и эту проблему никак нельзя было обойти, даже если выбрать не ежедневные курсы, – главная проблема заключалась в разлуке с детьми. Ей делалось грустно от мысли, что она не сможет делать с ними уроки (хотя эта обязанность всегда наводила на нее смертельную скуку), не сможет сидеть с ними, когда они болеют или когда занятия отменены из-за снегопада. К тому же, в отличие от Хелен, Пэм не умела грамотно выстроить отношения с прислугой, а если идти учиться, то без прислуги не обойтись. Няни и домработницы менялись с убийственной скоростью. Пэм имела обыкновение вести себя с ними чересчур по-дружески и очень расстраивалась, когда они начинали злоупотреблять ее добротой. Очередную провинившуюся Пэм увольняла, совала деньги и качала головой, слыша жалобы, что предупреждать надо заранее. Нет, ничего из этой затеи не выйдет. Чтобы как-то себя утешить, Пэм сделала новую стрижку и осталась недовольна тем, как получилась челка.

Она позвонила Бобу на работу и изложила свои сомнения.

– Сама не знаю, может, я никогда и не хотела быть медсестрой. Может, мне просто интересна анатомия.

На том конце провода повисло долгое молчание, а потом Боб произнес:

– Пэм, ну что я могу тебе сказать. Иди изучать анатомию, если тебе так хочется.

– Стой-стой, Бобби. Ты что, на меня злишься?

Такая возможность на самом деле не приходила Пэм в голову. Много лет подряд она звонила Бобу, когда заблагорассудится, и он всегда вежливо и терпеливо слушал; ничего другого она просто не ожидала.

– Ты, кстати, не заехал к нам на Рождество, мальчики обиделись. Я сто лет тебя не видела. И теперь вспоминаю, что ты говорил со мной довольно сухо, когда я тебе звонила. Ты помирился с Сарой? Знаю, она меня терпеть не может.

– Нет, я не помирился с Сарой.

– Тогда в чем проблема? Как я тебя обидела?

– Я просто занят. Дел много.

– Ладно, тогда расскажи хотя бы, как дела у Зака. Он еще у отца? Что там с обвинениями?

– В федеральной прокуратуре решили не продолжать это дело.

– Ух ты. Выходит, он зря сбежал?

– Зак сейчас с родным отцом. Я бы не говорил, что это зря.

– Да, ты прав. А как Сьюзан?

– Как Сьюзан.

– Боб, я тут еще читала одну книгу, которую написала сомалийка. Прочитала почти до конца, и она меня очень взволновала.

– Пэм, давай ты быстренько расскажешь мне про книгу, и я пойду на встречу. У нас молодой сотрудник, которому нужно помочь.

– Ладно, ладно. Я и сама спешу. Книга про то, как ужасно быть женщиной в Сомали. Если родишь ребенка вне брака, то твоя жизнь кончена. Кроме шуток. Можешь сдохнуть на улице, всем будет наплевать… Господи, они берут пятилетних девочек, отрезают им все, а потом зашивают. И девочки потом едва пописать могут. Вообрази, у них принято смеяться над девочками, которые слишком шумно пытаются пописать.

– Пэм, меня от этого тошнит.

– Меня тоже! Вроде положено уважать чужой жизненный уклад, но как можно уважать такое?! Существуют этические разногласия среди медиков – некоторые сомалийки требуют, чтобы после рождения ребенка их снова зашили, а западные врачи не соглашаются. Ну честно, Боб, они сумасшедшие! Женщине, которая написала эту книгу, не могу выговорить ее имя, в общем, ей на родине подписан смертный приговор. Неудивительно, она рассказала всему миру правду. Ну, что ты молчишь?

– Во-первых, когда ты стала такой? Я думал, ты им сочувствуешь. Паразиты, война…

– Я сочувствую!

– Нет. Эта книга – мечта ультраправых. Ты разве не понимаешь? Ты что, вообще не читаешь газет? А во-вторых, я видел в суде тех, кого ты называешь сумасшедшими. И знаешь… они не сумасшедшие. Они очень усталые люди. А устали они в том числе от того, что обыватели вроде тебя читают о самых противоречивых аспектах их культуры в каком-нибудь книжном клубе и чувствуют себя вправе их ненавидеть, потому что в глубине души мы, невежественые и хилые американцы, с самого одиннадцатого сентября хотим именно этого. Получить разрешение их ненавидеть.

– Да что ж ты будешь делать!.. – рявкнула Пэм. – Братья Берджессы! Адвокаты всего поганого мира!


Новая квартира располагалась в высоком здании. Огромный дом, швейцар… Боб сразу понял, что переезд сюда был верным решением. В лифтах ему встречались толпы народу – дети, младенцы в колясках, собачники со своими питомцами, мужчины в деловых костюмах, бизнес-леди с портфелями… Боб словно попал в другой, незнакомый город. Он поселился на восемнадцатом этаже. Напротив жила престарелая супружеская чета, Рода и Мюррей. В первую же неделю они пригласили его к себе выпить за знакомство.

– Наш этаж – самый лучший, – изрек Мюррей, старичок в толстенных очках и с тростью, которой он размахивал во все стороны. – Я сплю до полудня, а Рода встает в шесть часов и включает кофемолку. Эта адская машина мертвого разбудит. Дети у вас есть? Вы разведены? Эка невидаль, Рода тоже. Я ее охомутал тридцать лет назад. Сейчас куда ни плюнь, все в разводе.

– Не берите в голову! – отмахнулась Рода, услышав, что детей у него нет. – Мне от моих одна морока. Я их люблю, но с ними свихнуться можно. У нас тут осталось только чуть-чуть кешью, даже не знаю, как давно они тут валяются…

– Да сядь ты уже, Рода. Съест он твои кешью и спасибо скажет.

Мюррей устроился в большом кресле, аккуратно прислонив к нему трость, и протянул руку с бокалом вина в сторону Боба. Рода рухнула на диван.

– Вы уже знакомы с парой в конце коридора? У одного из их сыновей этот… как его… – Она щелкнула пальцами. – В общем, какая-то болезнь, которая мешает позвоночнику расти. Мамочка просто святая, и муж у нее чудесный. Как говорите, Берджесс? А вы часом не родственник Джиму Берджессу? Да неужели?! Боже мой, какой был процесс! Конечно, этот мерзавец был виновен, но с каким же удовольствием мы наблюдали за судом!

Вернувшись к себе, Боб позвонил Джиму.

– Я знаю, что ты переехал, – заметил Джим.

– Знаешь?!

– Ну конечно. Шел как-то мимо твоего дома, смотрю – занавески на окнах, да и вообще вид такой, будто там люди живут. Я сразу понял, что ты оттуда свалил, и поручил одному сыщику из нашей конторы узнать, куда ты делся. И почему у тебя до сих пор засекреченный номер? Всякий раз, когда ты звонил мне в офис по городскому телефону, на определителе высвечивалось «Номер скрыт», и всем сразу становилось понятно, что это ты. Зачем ты вообще его завел?

Затем, чтобы не быть Берджессом. Когда шел процесс над Уолли Пэкером, Пэм доводили до белого каления люди, звонившие им домой с вопросом, а не родня ли они Джиму Берджессу.

– Мне так удобно, – ответил Боб.

– Хелен на тебя обижается. Ты не звонишь. Переехал и даже не сообщил. Придется тебе изобразить, что у тебя любовная драма, я выдал ей эту версию.

– Почему ты не сказал ей правду?

Пауза.

– Какую правду? Я не знаю, из-за чего ты по правде переехал, тупица.

– Потому что ты меня расстроил. Этого ты ей не сказал?

– Пока нет. – Джим шумно вздохнул в трубку. – Господи… А со Сьюзан ты не говорил? Похоже, ей сейчас очень одиноко.

– Конечно, ей одиноко. Я собираюсь позвать ее сюда.

– Да? Сьюзан в жизни не была в Нью-Йорке. Ну что ж, надеюсь, вам будет весело. Мы едем в Аризону к Ларри.

– В таком случае я подожду, пока вы вернетесь, – отрезал Боб и нажал на отбой.

Внезапную щемящую радость от того, что брат разыскал его, погасил пренебрежительный тон Джима. Боб опустился на диван и стал смотреть в окно на реку. По ней скользили маленькие парусные лодочки, а за ними шел большой корабль. Боб не смог бы вспомнить ни одного момента в своей жизни без сиятельного присутствия Джима в самом ее центре.

4

Проходя мимо комнаты Сьюзан, миссис Дринкуотер задержалась в дверях. Сьюзан стояла, подперев руками бока.

– Заходите, – сказала она. – Я что-то ничего не соображаю…

Миссис Дринкуотер присела на кровать.

– Раньше в Нью-Йорке все одевались в черное. Уж не знаю, как сейчас.

– В черное?

– Ну да, раньше. Я уж сто лет не работаю в «Пексе». А в те дни бывало, что какая-нибудь женщина спросит черное платье, и, конечно, я тут же предполагаю, что у нее похороны, и стараюсь обходиться с ней со всем возможным тактом, но потом выясняется, что она просто собралась в Нью-Йорк.

Сьюзан взяла с тумбочки фотографию без рамки и протянула ее старушке.

– Вы поглядите. Он поправился. За какие-то два месяца.

– Надо же… – проговорила миссис Дринкуотер.

Она не сразу поняла, что перед ней Зак. Парень стоял на кухне и чуть ли не улыбался в камеру. Волосы у него обросли и падали на лоб.

– Он выглядит… – Миссис Дринкуотер осеклась.

– Нормальным? – Сьюзан уселась с другой стороны кровати, забрала фотографию и стала рассматривать. – Вот-вот, мне пришла в голову та же мысль, – продолжала она. – Я подумала, обалдеть, мой сын выглядит нормальным. Сегодня вот по почте пришло.

– Он выглядит очень хорошо, – признала миссис Дринкуотер. – Так значит, он доволен?

Сьюзан положила фотографию на тумбочку.

– Похоже на то. С ними там живет новая женщина его отца. Она медсестра и, вероятно, хорошо готовит, не знаю… Заку она нравится. У нее есть дети, примерно ему ровесники. Видимо, живут по соседству, Зак с ними много общается. – Сьюзан посмотрела в потолок. – Это хорошо. – Она сжала пальцами нос, моргнула, оглядела комнату, сложив руки на коленях. – А я и не знала, что вы работали в «Пекс».

– Двадцать лет. Мне там очень нравилось.

– Надо бы мне пойти накормить собаку, – сказала Сьюзан, продолжая сидеть на кровати.

Миссис Дринкуотер встала.

– Я покормлю. А нам с вами сделаю омлет на ужин, что вы об этом думаете?

– Я думаю, это будет очень хорошо. – Сьюзан поежилась и вздохнула.

– Вот и славно, милочка. Найдите черный свитерок под горло, черные брюки и не ломайте голову.

Сьюзан еще раз посмотрела на снимок. Кухня, в которой стоял Зак, напоминала операционную – безукоризненно чистая, кругом нержавеющая сталь. Ее сын (ее сын!) смотрел прямо в камеру, прямо в глаза Сьюзан, и взгляд у него был открытый и, пожалуй, не робкий, но извиняющийся. На его лице, прежде таком угловатом, появились щеки, и оно стало красивым – большие темные глаза, четкая линия подбородка. Странным образом Зак теперь почти напоминал молодого Джима, и Сьюзан все смотрела и смотрела. Прилив радости, который она ощутила, увидев эту фотографию, прошел и уступил место невыносимому чувству потери. На Сьюзан нахлынули воспоминания о том, какой она была матерью и женой.

Память щедро раскрывала перед ней сцены из прошлого – и вдруг отворачивалась, отбирая у этих сцен начало и конец, весь контекст, в котором они происходили. Но в обрывочных воспоминаниях о том, как она кричала на Стива и Зака, Сьюзан со жгучим стыдом узнавала в себе собственную мать. Теперь она понимала то, чего не понимала раньше: мать позволяла себе приступы ярости и тем самым внушила Сьюзан, что они допустимы; Сьюзан обращалась с членами своей семьи так же, как обращалась с ней мать. До самой своей смерти мать не попросила у нее прощения, и Сьюзан, нагрубив Заку, никогда не извинялась.

Теперь слишком поздно. Никто не хочет думать о том, что может стать слишком поздно, а ведь этот момент настает, всегда.

5

В Аризоне Хелен с Джимом остановились в отеле у подножия гор Санта-Каталина. Из окон номера открывался вид на бассейн и высоченный кактус сагуаро, у которого один отросток торчал вверх, а другой вниз. На второй день пребывания там Хелен сказала Джиму:

– Знаю, ты не хотел, чтобы Ларри ехал сюда учиться, зато теперь у нас есть возможность погостить в таком красивом месте.

– Это ты не хотела, не я, – ответил Джим, глядя на экран телефона.

– Просто это так далеко.

– А еще это не Амхерст и не Йель. – Он начал что-то быстро печатать, пальцы так и летали по кнопкам.

– Ну, это как раз тебе не понравилось.

– Вовсе нет. – Джим поднял глаза. – Я учился в бесплатной средней школе, Хелен. Я без снобизма отношусь к государственному образованию.

– Ты учился в Гарварде. А меня сейчас печалит лишь то, что мы идем гулять по горам без Ларри.

– Он же сказал, ему надо заниматься. Вечером мы его снова увидим. – Джим захлопнул телефон, тут же раскрыл и опять посмотрел на экран.

– Джимми, чем ты там занимаешься? Нельзя отложить?

– Сейчас. Рабочие вопросы.

– Солнце жарит сильнее с каждой минутой. И я сегодня плохо спала. Я же тебе говорила.

– Хелен. Пожалуйста.

– Этот маршрут занимает четыре часа. Давай выберем какой-нибудь покороче?

– Да, четыре часа, я знаю. Мне нравится этот маршрут, там красиво. Тебе в прошлый раз тоже понравилось. Дай мне еще секундочку, и мы пойдем любоваться природой.

Они выехали из отеля в одиннадцать часов, когда было уже тридцать градусов жары. Оставив машину у туристического центра, долго шли по асфальтированной дороге, пока не пришлось свернуть на пыльную тропинку, ведущую между кактусами и мескитовыми деревьями. Они дошли до реки и переправились через нее, ступая по гладким широким камням. Хелен проснулась в четыре часа утра и с тех пор не спала. Накануне за ужином, пока Ариэль, девушка Ларри, без конца жаловалась на своего жуткого отчима, Хелен подливала себе темно-красного вина и, очевидно, выпила лишнего. Ариэль теребила прядь длинных волос и трещала без умолку, а Ларри не сводил с нее глаз, в которых светилось детское благоговение. Хелен прекрасно понимала, что они уже спят вместе, иначе он бы так на нее не смотрел. И как ее сын мог выбрать себе в подруги такую глупую девицу? Хелен немного расстроилась. «Девчонка как девчонка», – только и сказал Джим, и она расстроилась еще сильнее.

Теперь Хелен смотрела на трекинговые ботинки Джима и шла за ними. Стало очень жарко, тропинка была узкой. Впереди пробежала маленькая ящерка.

– Джимми, сколько времени прошло? – не выдержала Хелен.

Джим взглянул на запястье.

– Час.

Он отпил из бутылки с водой, Хелен отпила из своей.

– По-моему, я не дойду до озер, – сообщила она.

Зеркальные очки Джима повернулись к ней.

– Серьезно?

– Мне как-то нехорошо.

– Ну, посмотрим.

Солнце жарило нещадно. Хелен пошла быстрее – по камням, мимо деревьев с тонкими ветвями и сухих растений. Она не жаловалась, но посмотрела на часы Джима, когда он наклонился почесать ногу. Прошло еще полчаса. А потом они вышли на маленький гребень, и жара вдруг превратилась во что-то живое и свирепое и после долгой погони настигла Хелен. Перед глазами заплясали большие черные мушки. Хелен осела на землю, прислонившись спиной к какому-то пню.

– Джимми, я сейчас потеряю сознание. Помоги мне.

Джим велел ей зажать голову между коленей, дал ей воды.

– Все будет хорошо, – успокаивал он.

Однако Хелен было плохо. Она чувствовала, что ее вот-вот стошнит. И они были в двух часах ходу от парковки, от туристического центра, от безопасности.

– Пожалуйста, вызови кого-нибудь на помощь, позвони, – умоляла она. – Они ведь долго будут сюда добираться.

Но Джим не взял с собой мобильный. Он дал ей еще воды, велел пить мелкими глотками, а потом повел ее назад той же дорогой. Ноги у Хелен так дрожали, что она то и дело падала.

– Джимми, – шептала она, протягивая руки, – ах, Джимми, я не хочу здесь умирать!

Она не хотела умирать в аризонской пустыне в нескольких милях от Ларри. Она представила, как ему сообщают о ее кончине. Ее замутило от мысли об этом практическом аспекте смерти: вот один из них умирает, и надо сообщать детям. Ларри это известие просто убьет, но горе сына уже казалось Хелен чем-то далеким.

– Ты совсем недавно проходила медосмотр, – говорил ей Джим. – С тобой все в порядке, ты не умрешь.

Потом она задумалась, а Джим ли произнес эти слова или она сама их про себя подумала. Медосмотр, глупость какая… Сгорбившись и опираясь на Джима, Хелен ковыляла вниз по склону. Узкий ручеек бежал по речному руслу. Джим снял завязанную на поясе футболку, намочил ее и повязал Хелен на голову. Так они и шли назад через каньон.

При виде асфальта она обрадовалась, как ребенок, который потерялся, а потом нашел дорогу домой. Они сели на скамейку, Хелен держала Джима за руку.

– Как думаешь, у Ларри все в порядке? – спросила она, допив почти всю воду.

– Он влюблен. В смысле, он ее хочет. Называть можно как угодно.

– Джимми, какой ты бестактный. – Почувствовав себя в безопасности, Хелен даже повеселела.

Джим высвободил руку и утер лоб.

– Ну да.

– Пойдем. – Хелен встала. – О, я так счастлива, что не умерла там.

– Да не умерла б ты, – отмахнулся Джим и закинул рюкзак за плечи.

Они пропустили нужный поворот. Им надо было свернуть на боковую тропинку, ведущую к другой дороге. Хелен заметила ее слишком поздно, когда они уже поднимались по склону, делая большой крюк. Впрочем, все равно было непонятно, нужная ли это тропинка. Джим успокаивал ее, говоря, что эта дорога рано или поздно приведет к туристическому центру. Но солнце палило, они шли уже полтора часа, а дорога все не кончалась. Футболка на голове у Хелен высохла, и намочить ее было уже нечем.

– Джимми… – плакала Хелен.

Он вылил остатки воды из бутылки ей на голову. Ноги у Хелен стали чужими и подкосились. Упав на колени у дороги, она почувствовала, что сейчас потеряет сознание и не придет в себя никогда. Она израсходовала все силы на то, чтобы выбраться из пустыни. Джим быстро зашагал вперед, посмотреть, что за поворотом. Его размытая фигура пропала из виду, и Хелен закричала:

– Джим, не оставляй меня!

Он тут же вернулся.

– Там еще далеко, – сообщил он, и в голосе его слышалась тревога.

Хелен не понимала, как он не додумался взять с собой мобильник.

Руки дрожали, перед глазами плыли большие черные пятна. Безжалостная жара ликовала; там, на скамейке она обвела Хелен вокруг пальца – она и не думала отступать, просто ждала своего часа, когда можно будет наброситься на двух людей, привыкших думать, что у них есть все.

На дороге показался фургон с открытым кузовом, и Джим неистово замахал руками. К этому времени Хелен уже один раз вырвало. Пассажиров в фургоне не было, и Джим с водителем перенесли Хелен в кузов под навес. Водителю такие происшествия были не в новинку. Он достал из-под сиденья припасенный специально для этих случаев «Гэторейд»[10], велел Хелен выпить его мелкими глотками.

– Теперь вы понимаете, почему нелегалы гибнут, пешком пересекая границу, – заметил он.

– Умница, вот так, Хелли, ты моя девочка, – бормотал Джим, бережно прикладывая к ее губам бутылку, совсем как она когда-то учила своих малышей пить из чашки.

Но Джим и вообще все сейчас казалось Хелен очень далеким. Впрочем, одна деталь привлекла ее внимание. Ее муж испугался. Это наблюдение было незначительным, всего лишь пылинкой, зависшей в воздухе, оно непременно забудется, уже забывается…

В номере они задернули шторы и легли в постель. Хелен стало очень холодно, и она с удовольствием закуталась в мягкое одеяло. Они с Джимом лежали рядом и держались за руки. Хелен подумала: «Люди, которым чуть не пришлось погибнуть вместе, остаются вместе навсегда» – и сама удивилась, откуда эта странная мысль пришла ей в голову.

– Где вы были? – спросила у нее Ариэль в последний вечер.

Ариэль.

Хелен, когда-то воскликнувшую: «Какое чудесное имя!», теперь это имя просто бесило. В сумерках она вгляделась в лицо Ариэль, пытаясь понять, что та имеет в виду. Они вчетвером были на парковке, Хелен с Джимом собирались уезжать. Джим и Ларри говорили между собой, стоя с другой стороны машины.

– Когда именно? – спросила Хелен девицу, которая спала с ее сыном.

Воздух был холодным и сухим.

– Когда Ларри ездил в летний лагерь.

Хелен много лет прожила с адвокатом и чувствовала, когда ей расставляют ловушки.

– Будь добра, поясни, – ровным голосом произнесла она и, не дождавшись ответа, добавила: – Я не понимаю вопроса.

– Вопрос простой: где вы были? Ларри не хотел туда ездить, и вы знали об этом. По крайней мере, он считает, что вы знали. Вы год за годом отправляли его в лагерь, и ему там было плохо. Он считает, что во всем виноват отец, это он настаивал. Но я хочу поинтересоваться, а вы-то где были?

Ах, молодежь! Все-то она знает!

Хелен молчала долго – достаточно долго, чтобы Ариэль опустила глаза и принялась ковырять гравий носком сандалии.

– Где я была? – невозмутимо переспросила Хелен. – В Нью-Йорке. Скорее всего ходила по магазинам.

Ариэль посмотрела на нее, хихикнула.

– Я серьезно, – продолжала Хелен. – Скорее всего так и было. Ходила по магазинам и скупала то, что буду отправлять детям в посылках каждую неделю – конфеты, шоколадное печенье и прочую всячину, которую администрация лагеря запрещает присылать.

– Разве вы не знали, что Ларри там плохо?

Хелен знала, и сейчас Ариэль будто вогнала ей в грудь тонкий нож. Какое бессердечие…

– Ариэль, когда у вас будут свои дети, вам придется принимать решения, руководствуясь тем, что лучше для них. И мы с Джимом считали, что для Ларри будет лучше не раскисать и научиться жить вдали от дома. А теперь расскажите мне, как ваша учеба.

Ариэль начала рассказывать, но Хелен ее не слушала. Она думала о том, как плохо ей было на туристической тропе несколько дней назад. О том, как она долгие годы старалась делать так, как хочет Джим. Она вспоминала, как они приезжали навещать Ларри, и всякий раз мальчик готовил речь, почему его нужно забрать домой, и всякий раз смотрел на них с такой надеждой, что у Хелен сердце кровью обливалось. И как же он падал духом, когда понимал, что его не заберут и придется остаться в лагере еще на четыре недели. Почему она не настаивала на том, чтобы увезти Ларри домой? Потому что Джим считал, что лагерь мальчику полезен. Потому что когда у двух людей противоположные мнения по какому-то вопросу, решающим будет только одно.

Хелен захотелось сделать Ариэль что-нибудь неприятное, и, когда девушка протянула ей коробку печенья, которое испекла специально для них, Хелен заметила:

– Я-то уже давно не ем шоколада. Но Джиму, наверное, понравится.

6

Боб искал Сьюзан на выдаче багажа и никак не мог найти. Его окружала разношерстная толпа: люди в сандалиях и соломенных шляпах, люди с куртками и маленькими детьми, подростки с наушниками небрежно прислонялись к тележкам для багажа, а их родители – люди моложе Боба – с тревогой вглядывались в ползущую по ленте вереницу чемоданов. Прямо рядом с ним стояла сухопарая седая женщина и щелкала по кнопкам мобильного телефона. Сумку она крепко стиснула под мышкой, а маленький чемодан придерживала ногой, будто опасаясь, что на него кто-то покусится.

– Сьюзан?

Она была на себя не похожа.

– Ты на себя не похож, – сообщила она и убрала телефон в сумку.

Боб взял у нее чемодан и покатил к выходу, где уже выстроились в ожидании такси.

– Тут всегда так много народу? – спросила Сьюзан. – Господи… Ну прямо Бангладеш.

– И давно ты была в Бангладеше?.. – Боб почувствовал, что ведет себя как Джим, и добавил: – Не волнуйся. Поедем к Джиму в Бруклин, я его сто лет не видел.

Сьюзан внимательно следила за тем, как работает диспетчер такси, даже вертела головой в такт его действиям. Диспетчер свистел в свисток, кричал, открывал двери машин, и такси отъезжали одно за другим.

– Что слышно от Зака? – спросил Боб.

Сьюзан полезла в сумку и надела солнечные очки, хотя было пасмурно.

– У него все нормально.

– И больше ничего?

Сьюзан посмотрела на небо.

– Он мне давно не звонит, не пишет, – заметил Боб.

– Он на тебя злится.

– Злится?! На меня?!

– Он посмотрел, что такое нормальная семья, и задумался, а где вы с Джимом были все эти годы.

– А он не задумывался, где был его отец все эти годы?

Сьюзан не ответила. Они сели в такси, и Боб громко хлопнул дверью.

Он показал сестре Рокфеллеровский центр. Сводил в Центральный парк, где стояла балерина в золотой краске. Сводил на бродвейский мюзикл. Сьюзан смотрела на все и кивала, как застенчивый ребенок. Он поселил ее в спальне, а сам переехал на диван. Утром второго дня, сидя за столом и сжимая обеими руками кружку с кофе, она спросила:

– Тебе не страшно жить так высоко? Вдруг пожар?

– Я об этом не задумывался. – Боб пододвинул свой стул поближе к столу. – А ты помнишь что-нибудь о том несчастном случае?

Сьюзан помотрела на него в изумлении. Помолчав, она ответила слабым голосом:

– Нет.

– Вообще ничего?

Сьюзан задумалась, блуждая взглядом. Выражение лица у нее было открытое и невинное. Она произнесла несмело, как будто боялась дать неправильный ответ:

– Вроде был ясный день. Вроде я помню, как ослепительно сияло солнце… Хотя вполне мог идти дождь.

– Дождя не было. Я тоже помню солнце.

Они еще ни разу не обсуждали это между собой. Боб ощутил необходимость отвести взгляд от Сьюзан и тоже стал смотреть по сторонам. Он не успел привыкнуть к новой квартире, та по-прежнему казалась ему незнакомой. Кухня сияла чистотой. Джим больше не назовет его жилище общагой, зато и курить в окно здесь нельзя. Боб уже пожалел, что поднял эту тему; с таким же успехом он мог поинтересоваться подробностями интимной жизни Сьюзан со Стивом. Его до костей пробрал стыд.

– Всегда думала, что это сделала я, – вдруг призналась Сьюзан.

– Что? – переспросил Боб, повернувшись к ней.

– Да. – Она бросила на него быстрый взгляд и принялась рассматривать сложенные на коленях руки. – Я думала, потому мама на меня и орет все время. На вас двоих она никогда не орала. Потому что я виновата. Я так часто думала. А когда уехал Зак, мне начали сниться жуткие кошмары. Я не помню их, когда просыпаюсь, но они жуткие. Чудовищные. В общем, если судить по ним, так и было.

– Сьюзи, господи! Сколько раз ты повторяла мне в детстве: «Это ты во всем виноват, тупица!»

Глаза Сьюзан наполнились нежностью.

– О, Бобби, ну конечно, чего ты хочешь от маленькой перепуганной девочки!

– То есть ты это не всерьез? Зачем?

– Я сама не знаю зачем.

– Тут недавно Джим захотел со мной об этом поговорить… Он все помнит. Ну, думает, что все помнит.

– И что же он помнит?

У Боба язык не повернулся. Он развел руки, пожал плечами.

– Как приехала «Скорая», полиция. Он помнит, что это сделала не ты. Не переживай, пожалуйста.

Долгое время близнецы сидели в молчании. За окном искрилась солнечными бликами река.

– Тут все так дорого, – посетовала Сьюзан. – Дома у нас сэндвич стоит столько же, сколько тут чашка кофе.

Боб встал.

– Ну, поехали.

В коридоре они столкнулись с Родой и Мюрреем.

– Привет! – воскликнул Мюррей и пожал Бобу руку.

Рода взяла Сьюзан за плечо.

– Где вы уже побывали? Только не позволяйте ему вас утомлять. А то какой это отдых, когда переутомишься. Вы сейчас в Бруклин? К знаменитому брату? Ну, приятно познакомиться, хорошего вам дня!

Уже на улице Сьюзан сказала:

– С такими людьми я всегда теряюсь.

– С какими? С милыми и приветливыми? Ну да, таким никогда не знаешь, что и ответить.

Боб снова поймал себя на том, что ведет себя как Джим. Но как же он успел от нее устать!

В вагоне метро Сьюзан сидела, как истукан, обеими руками вцепившись в сумку, а Боб качался на ремне, свисающем с поручня.

– Я так раньше каждый день на работу ездил, – сообщил он. – Слушай. По поводу того, о чем мы говорили… Это была не ты. Не волнуйся.

Она не сделала ни единого жеста в знак того, что услышала, лишь быстро взглянула ему в глаза. Поезд выехал на поверхность, и Сьюзан повернула голову к окну. Боб попытался показать ей статую Свободы, но пока Сьюзан соображала, куда смотреть, статуя пропала из виду.


– Как дела? – спросила Хелен, пропуская их в дом.

Она как-то изменилась. Будто бы постарела, стала ниже ростом и не такой красивой.

– Извини, что давно не заглядывал.

– Я все понимаю. У тебя своя жизнь.

Вошел Джим, высокий, подтянутый.

– Неряха! Да ты привел нашу давно потерянную сестру!.. Как жизнь, Сьюзан? – Он похлопал Боба по плечу, коротко обнял Сьюзан. – Как тебе город?

– Сьюзан, у тебя испуганный вид, – сказала Хелен.

Сьюзан спросила, где туалет, скрылась за дверью, села на край ванны и заплакала. Они ничего не понимали. Проблема была даже не в городе, который Сьюзан ужасно не понравился. Он выглядел нелепо, как переполненная народом ярмарка, растянувшаяся на многие километры – залитое бетоном поле, дороги, идущие не по земле, а под ней. Все в нем имело налет безвкусицы – воняющие мочой лестницы в подземку, покрытые мусором тротуары, кляксы голубиного помета на статуях, облитая золотой краской девушка в парке… Нет, Сьюзан пугал не город. Ее пугали собственные братья.

Она их не узнавала. Это не Боб и Джим из ее детства. Боб жил фактически в гостинице, входная дверь его дома была не чем иным, как выходом в коридор с ковровой дорожкой, вдоль которого выстроились двери в другие такие же номера. А внизу стоял швейцар в униформе, задача которого состояла в том, чтобы не пускать в дом бродяг. Это ужасно, человек не должен так жить. Боб недоумевал: разве ей не нравится вид на реку? А ей неинтересно любоваться рекой где-то там внизу, как из окна самолета. Однако потом случилось самое неожиданное: Боб вдруг заговорил о запретном, о гибели отца!.. Сьюзан не знала, что думать, ей от всего этого было физически плохо.

Даже после того, как братья уехали из Ширли-Фоллс, они оставались ее братьями. Но не теперь. Сморкаясь в туалетную бумагу, Сьюзан чувствовала, что ее вселенную перекосило. Она осталась совершенно одна, у нее был лишь сын, которому она уже не нужна. А дом, в который ее привели сейчас!.. Сьюзан умылась, открыла дверь и вышла. Джим вырастил здесь троих детей, устраивал званые ужины. Сьюзан представляла все это, идя в гостиную. Здесь они семьей праздновали Рождество, здесь он с утра по выходным слонялся в пижаме, бросал газеты на журнальный столик, по вечерам с женой и детьми смотрел телевизор – все здесь, в этом месте, ничуть не похожем на дом! Это не дом, а мебель. Музей с высокими потолками. И тут темно! Кто станет жить в таком темном месте, среди резного дерева и антикварных люстр? Кто согласится так жить?

А они ей что-то говорили, Хелен звала наверх, на экскурсию – мол, так интересно посмотреть, как живут другие, вот тут у нас гардеробная; она, Хелен, единственная женщина во всем городе, муж которой имеет больше одежды, чем она сама. И ряды костюмов, как в магазине, и зачем-то окно, как будто одежда будет любоваться видом, и огромное, высоченное зеркало во всю стену. Сьюзан пришлось увидеть себя – бледную седую женщину в мешковатых черных брюках. Хелен же в зеркале смотрелась маленькой, аккуратной и безупречной, трикотажное платье сидело на ней идеально, и где она научилась так одеваться?

Да, вселенную перекосило. Очень страшно, когда уходит то, что считаешь частью себя. Страшно, когда нет ни отца, ни матери, ни мужа, ни братьев, а сын…

– Сьюзан! – Голос Хелен прозвучал резко. – Может, что-нибудь выпьешь?


В саду Боб со Сьюзан сидели рядом на кованой железной скамейке со стаканами газировки. Хелен устроилась на краешке садового стула, заложив ногу за ногу и держа большой бокал вина, налитый почти до краев.

– Джим, сядь, – велела она.

Муж ее бродил кругами: то рассматривал зеленые розетки хосты или побеги лилий (хотя его никогда не волновало, что растет в саду), то прислонялся к колонне под нависающей террасой, а один раз даже зачем-то ушел в дом и вернулся с пустыми руками.

Хелен казалось, что она никогда в жизни не была так зла. Здесь и сейчас происходило что-то очень, очень неправильное, она не знала, что именно, но могла сказать одно – никто и не пытается как-то помочь делу, и почему-то из четверых взрослых людей она одна должна стараться поддержать разговор. Легче всего было обвинять во всем Сьюзан, и Хелен так и делала. Сутулость золовки, ее бесформенная дешевая водолазка в катышках по низу – они наводили на Хелен тоску и вызывали у нее приливы жалости, и все это бурлило у нее внутри, и голова шла кругом от такого многослойного гнева.

– Джим, ты сядешь? – повторила она.

Джим бросил на нее озадаченный взгляд, как будто его удивила резкость ее тона.

– Сейчас, за пивом схожу. – И снова скрылся в доме.

Ветви деревца над головой Хелен были усыпаны мелкими зелеными сливами.

– Вы только посмотрите, сколько в этом году слив. А прошлым летом почти не было. С фруктовыми деревьями всегда так, год на год не приходится. Вот радость местным белкам, будут животы набивать.

Близнецы со скамьи глядели на нее без всякого выражения. Боб из вежливости отхлебнул газировки; брови у него были приподняты, на лице застыла покорность судьбе. Сьюзан тоже поднесла к губам стакан и отвела взгляд от Хелен, словно говоря: я не слушаю тебя, Хелен, меня бесят твой огромный дом и дурацкий клочок земли, который ты называешь садом, твоя здоровенная гардеробная, твой большой гриль, ты просто богатая потребительница из Коннектикута, материалистка современного мира.

Хелен читала все это на лице у Сьюзан, и на ум ей пришло слово «деревенщина». Она вдруг ощутила сильнейшую усталость. Хелен не хотела называть Сьюзан деревенщиной, не хотела быть такой злобной, не хотела, чтобы в голове у нее вертелись такие оскорбительные слова, – и как только она об этом подумала, в мыслях у нее возникло слово «ниггер». Такое уже случалось раньше. Ниггер, ниггер, ниггер, как будто ее разум страдает синдромом Туретта[11] и повторяет ужасные слова, не в силах остановиться.

– Вы их едите? – спросил Боб.

За спиной у Хелен открылась дверь, и вышел Джим с бутылкой пива.

– Кого, белок? – переспросил он, подтянув к себе садовый стул. – На гриле жарим.

– Сливы. Вы эти сливы едите?

– Нет, они слишком горькие, – ответила Хелен.

Она думала: я не обязана их развлекать. Хотя, конечно, на самом деле именно обязана.

– Ты похудел, – сказала она Бобу.

Тот кивнул.

– Я перестал пить. Помногу.

– Почему ты перестал пить? – Хелен услышала обвинительные нотки в своем голосе и заметила, как Боб покосился на Джима.

– Вы такие загорелые, – проговорила Сьюзан.

– Они всегда загорелые, – заметил Боб.

Хелен подумала, что ненавидит их обоих.

– Мы ездили к Ларри в Аризону, вы разве не знали?

Сьюзан опять отвернулась, и Хелен подумала, что это уже переходит все границы – не поинтересоваться делами племянника только потому, что родной сын сбежал из дома.

– Как Ларри? – спросил Боб.

– Прекрасно.

Хелен сделала большой глоток из бокала и сразу почувствовала, как вино ударяет в голову. А потом одновременно раздались металлическое треньканье телефонного сигнала, звон бьющегося стекла и причитание вскочившей на ноги Сьюзан: ой-ой-ой, простите, пожалуйста.

Звонок телефона, по-видимому, так испугал ее, что она уронила стакан. Нашарив мобильник в сумке, Сьюзан почему-то сразу протянула его подошедшему Джиму.

– Ничего-ничего, я все уберу, – сказала Хелен, думая о том, что теперь мелкие осколки забьются в щели между кирпичами, которыми вымощена дорожка, вот разозлится садовник, в это время года приходящий к ним раз в неделю.

– Чарли Тиббетс, – произнес Джим в трубку. – Сьюзан здесь, рядом. Она просит, чтобы вы поговорили со мной. – Он стал мерить шагами сад, прижимая к уху телефон и кивая. – Да-да, внимательно…

Он резко взмахнул рукой, как дирижер, управляющий оркестром. Дослушав Чарли, он закрыл мобильник, вернул его Сьюзан и сообщил:

– Ну все, ребята. Зак свободен. Дело сдано в архив.

Наступило молчание. Джим опустился на стул и отпил пива из бутылки, сильно запрокинув голову.

Первой не выдержала Хелен.

– Что значит сдано в архив?

– Приостановлено. Если Зак будет хорошо себя вести, его и вовсе закроют. Вопрос утратил злободневность. Такое часто происходит; на это Чарли и надеялся. Конечно, в нашем случае были политические последствия. Однако сомалийское сообщество, их старейшины, или кто там у них решает, изъявили согласие с тем, чтобы дело ушло в архив. – Джим пожал плечами. – Поди разберись…

– Теперь он никогда не вернется домой… – произнесла Сьюзан.

Хелен ожидала от нее радостных восклицаний, но вместо них услышала в ее голосе тоску и тут же поняла, что такое вполне вероятно, мальчик теперь может не вернуться.

– Ох, Сьюзан… – прошептала Хелен, подошла к золовке и мягко погладила ее по спине.

Братья остались сидеть. Боб все поглядывал на Джима, но Джим на него не смотрел.


Теплым июльским днем Эсмеральда Мартич зашла в кабинет к Алану Энглину и молча вручила ему бумаги, в которых он немедленно – по размеру и шрифту – распознал жалобу.

– Что тут у нас? – спросил он доброжелательно и кивнул в сторону стула напротив себя. – Присаживайтесь, Эсси.

Эсмеральда села. Пробежав первый абзац, Алан поднял на нее глаза. Бледное лицо, длинные мелированные волосы стянуты в конский хвост на затылке. Она всегда была тихоней и теперь тоже помалкивала.

Жалоба излагалась на четырех страницах, и, опустив их наконец на стол, Алан почувствовал на лице испарину, несмотря на поток прохладного воздуха из кондиционера. Его первым побуждением было встать и закрыть дверь, но сама суть жалобы делала эту женщину опасной. С ним в кабинете сидела тихоня с автоматом, закрыть сейчас дверь было бы все равно что вручить ей еще одну обойму. Поэтому Алан не сдвинулся с места. Он знал, что в подобных случаях быстрая и адекватная реакция работодателя может снизить негативные последствия для компании, и понимал, что Эсмеральда это тоже знает. Жалобу следует немедленно направить в отдел персонала для выяснения обстоятельств. Эсмеральда оценила нанесенный ей моральный ущерб в миллион долларов.

– Давайте пройдемся, – предложил Алан, вставая.

Она тоже поднялась. У двери Алан сделал жест рукой, галантно пропуская даму вперед.

Снаружи пекло. По тротуару шагали люди с портфелями и в солнечных очках. У киоска на углу улицы рылся в помойке бездомный, одетый в зимнюю куртку, разорванную по швам у карманов.

– Зачем он нацепил на себя куртку в такую жару? – тихо проговорила Эсмеральда.

– Он болен. Скорее всего, шизофрения, расстройство психики. Таким людям нередко кажется, что им очень холодно. Это один из симптомов.

– Я знаю, что такое шизофрения, – ответила Эсмеральда слегка раздраженно. – Но про холод не знала.

Алан купил в киоске две бутылки воды. Протянув одну Эсмеральде, он заметил, что ногти у девушки обгрызены до мяса, и еще острее почувствовал грозящую опасность. Они сели на скамейку в тени. Мимо шагали мужчины и женщины. Неспешно проковыляла старушка, сжимающая в руке пластиковый пакет.

– Может, расскажете мне по порядку? – доброжелательно попросил Алан.

И она рассказала. Он видел, что Эсмеральда готовилась к этому разговору и что она боялась, хотя не был уверен, боялась ли она его лично или того, что он ей не поверит. У нее были эсэмэски и сообщения на голосовой почте, счета из ресторанов и гостиниц, электронные письма на личный адрес. Она достала из большой сумки папку, пробежала глазами лежащие в ней бумаги и протянула Алану несколько листов.

Было очень неловко читать испуганные слова человека, которого он знал много лет и которого любил как брата. Человека, совершившего ошибку, типичную для многих мужчин, хотя от Джима он подобного не ожидал… впрочем, так всегда бывает. Эсмеральда загнала его в угол обещаниями поставить в известность жену. Алан прикрыл глаза и увидел перед собой имя. Хелен.

– Конечно, я немедленно передам вашу жалобу в отдел персонала. Мы проведем расследование.

– И все это попадет в газеты, – добавила Эсмеральда.

– Мы можем попытаться без этого обойтись.

– Такое вполне вероятно. Ваша фирма очень большая и известная.

– В газеты попадет ваша частная жизнь. Вы к этому готовы?

Она опустила глаза и стала смотреть на свои вытянутые ноги. Алан заметил, что она без колготок. Ну да, день очень жаркий. Ноги у нее были прекрасные – ни проступающих сосудов, ни пятнышек, гладкая кожа, не слишком загорелая и не слишком бледная. Босоножки у нее были коричневые, на высоких каблуках. Алан почувствовал дурноту.

– Вы кому-нибудь говорили? К адвокату обращались? – Алан приложил к губам салфетку, которую ему дали вместе с водой.

– Пока нет. Жалобу я писала сама.

Алан кивнул.

– Я попрошу вас не сообщать об этом никому еще один день, хорошо? А завтра мы все обсудим.

Эсмеральда отпила воды.

– Хорошо, – сказала она.


Джим с Хелен остановились в арендованной квартире в Монтоке. Алан позвонил Дороти, потом Джиму, затем поехал на Пенсильванский вокзал и сел в поезд до Монтока. Джим встретил его на платформе, и воздух был солон, и они поехали на пляж, где волны лениво и неустанно накатывали на берег.


– Езжайте к нему. – Сидя на диване, Рода взмахнула рукой. – Ваш знаменитый брат не утруждает себя тем, чтобы взять трубку? Поезжайте к нему и звоните в дверь.

Много лет подряд Боб каждое лето на неделю приезжал к Джиму и Хелен в Монток. Пэм каталась по волнам на доске, визжа и хохоча, Хелен мазала детей лосьоном от солнца, Джим пробегал три мили по пляжу, возвращался, ожидая похвалы, и получал ее, а потом прыгал в воду… После развода Боб продолжал туда ездить. Они с Джимом брали Ларри на рыбалку (беднягу укачивало, и он сидел в лодке весь белый), а вечером усаживались с бокалом на балконе. Эти летние деньки были чем-то неизменным в вечно меняющемся мире. Бескрайний океан и песок разительно отличались от каменистого и покрытого водорослями побережья в Мэне, куда возила их бабушка, беря с собой картофельные чипсы, которые после дня в машине делались теплыми, термос воды со льдом, сухие бутерброды с арахисовым маслом… Нет, в Монтоке все было пронизано удовольствием. «И вот братья Берджессы наконец-то свободны, свободны как птицы», – говорила Хелен, вынося на подносе сыр, крекеры и холодных креветок.

В этом году ни Джим, ни Хелен не позвонили ему для того, чтобы обговорить даты.

– Езжайте, – сказала Рода. – И познакомьтесь там с хорошей девушкой.

– Она права, – подтвердил Мюррей из своего кресла. – Летом в Нью-Йорке просто ужасно. Старики сидят на скамейках в парке, как оплывающие свечи. На улицах воняет мусором.

– Мне здесь нравится, – сказал Боб.

– Ну конечно! – Мюррей закивал. – Вы живете на самом лучшем этаже во всем Нью-Йорке.

– Езжайте, – повторила Рода. – Он же ваш брат. Привезите мне ракушку.


Боб оставлял сообщения Джиму и Хелен. Никто ему не перезвонил. В последний раз Боб даже сказал: «Эй, наберите мне! Вы живы там? Я начинаю волноваться». Конечно, они были живы, иначе с ним давно бы уже кто-нибудь связался. Так он понял, что в доме, где его принимали много лет, больше ему не рады.

Несколько раз он ездил с друзьями в Беркширы, один раз на Кейп-Код. Но сердце Боба сжималось от грусти, и скрыть это было трудно. В последний день на Кейп-Коде он увидел Джима, и от внезапного счастья у него закололо иголочками все тело. Точеные черты лица, зеркальные солнечные очки… Вот он стоит напротив почты, скрестив руки на груди, и рассматривает вывеску ресторана. Боб чуть не заорал ему «Эй!», до того его распирало от счастья, и тут человек утер пот с лица. Оказалось, что это вовсе не Джим, а какой-то незнакомый накачанный мужик с татуировкой в виде змеи, ползущей по голени.

Когда же он на самом деле встретил брата, то сначала прошел мимо, не узнав. Это произошло у Публичной библиотеки на Сорок второй улице. Боб договорился пообедать с женщиной, работавшей в библиотеке – общий знакомый устроил им свидание вслепую. День выдался жаркий, и Боб щурил глаза под солнечными очками. Он бы не заметил Джима, если бы образ человека, который только что прошел мимо, отчего-то не задержался у него перед глазами. На человеке была бейсболка и зеркальные очки, и он старательно отворачивал лицо в сторону. Боб обернулся и позвал:

– Джим!

Человек ускорил шаг. Боб побежал за ним, заставляя прохожих расступаться. Джим остановился. Плечи у него как-то сгорбились, он стоял и молчал, и лицо под бейсболкой было неподвижным, только желваки играли.

– Джимми… – Боб осекся. – Джимми, ты здоров?

Он снял очки, Джим нет, и Боб не видел глаз брата за зеркальными стеклами. Джим свойственным ему дерзким движением вскинул подбородок, отчего стало еще заметней, до чего скульптурные у него черты лица.

– Да. Я здоров.

– Что случилось? Я тебе звонил, почему ты не ответил?

Джим посмотрел на небо, потом себе за плечо, потом снова на Боба.

– Я пытался хорошо отдохнуть в Монтоке. С женой.

В последующие месяцы, снова и снова прокручивая в уме этот разговор, Боб вспомнил, что Джим ни разу на него не взглянул. Разговор получился коротким и полностью выпал у Боба из памяти – осталась лишь мольба в собственном голосе и последние слова, которые Джим произнес тонкими, почти синими губами медленно, спокойно и тихо:

– Боб, я буду говорить с тобой прямо. Ты всегда меня бесил. Я устал от тебя. Я от тебя охренел просто. От того, какой ты все-таки Боб, Боб. Я так… Короче, умоляю, отвяжись.

Бобу удивительным образом хватило самообладания скрыться от уличного шума в кофейне и позвонить женщине, с которой он должен был встретиться. Спокойно и вежливо он сообщил, что у него неотложное дело на работе, извинился и пообещал перезвонить, чтобы назначить новую встречу.

И лишь затем он пошел слепо бродить по жарким улицам в насквозь пропотевшей рубашке, иногда останавливаясь, чтобы присесть на ступеньку и курить, курить, курить.

7

Листва на верхушках кленов начала краснеть уже в середине августа. Один такой клен рос через дорогу и был виден с крыльца, на котором Сьюзан и миссис Дринкуотер устроились на раскладных стульях. В неподвижном влажном воздухе чувствовался слабый запах почвы. Миссис Дринкуотер спустила чулки до самых лодыжек и сидела, чуть разведя тощие бледные ноги. Платье у нее задралось выше колен.

– Странно, что в детстве жару совсем не замечаешь, – проговорила она, обмахиваясь журналом.

Сьюзан согласилась и отхлебнула чаю со льдом. Вернувшись из Нью-Йорка – после того, как узнала о передаче дела в архив, – она раз в неделю созванивалась с сыном. И после каждого разговора в ней еще некоторое время тлело счастье от звука его низкого, густого голоса, а потом ею овладевала печаль. Все было позади – лихорадочная тревога после ареста, всеобщая бурная деятельность перед демонстрацией (все-таки как это было давно!), чудовищное предположение, что Зака могут посадить. Все закончилось. Даже не верилось.

– Зак пошел работать в больницу. – Она потянулась к запотевшему стакану, стоящему у ног. – Добровольцем.

– Надо же! – Миссис Дринкуотер поправила сползшие с переносицы очки узловатым кулаком.

– Ну, он не судна выносит. Вроде следит, чтобы в шкафах всегда были бинты и все такое прочее.

– Тем не менее работает он с людьми.

– Да.

Где-то в окрестных дворах завели газонокосилку. Когда ее тарахтение чуть притихло, Сьюзан добавила:

– Сегодня я впервые за много лет общалась со Стивом. Попросила у него прощения за то, что была ему плохой женой. Мы хорошо поговорили.

Как она и боялась, на глазах выступили слезы, соленая капля покатилась по щеке. Сьюзан утерла ее запястьем.

– Это чудесно, милочка. Что вы хорошо поговорили. – Миссис Дринкуотер сняла очки и протерла их платком. – Нехорошая штука сожаления. Совсем нехорошая.

Не удержавшись от слез, Сьюзан дала волю и засевшей в ней печали.

– Но уж вы-то не можете сожалеть о том, что были плохой женой. По-моему, вы были идеальной женой. Вы отказались от своей семьи ради него.

Миссис Дринкуотер чуть заметно кивнула.

– Я сожалею о том, как вышло с моими девочками. Женой я была хорошей. Думаю, я любила Карла больше, чем дочерей, а это неправильно. Думаю, им не хватало тепла. И они злились. – Старушка нацепила очки обратно на нос и некоторое время молча глядела на лужайку. – Знаете, милочка, бывает, когда не складываются отношения с одним ребенком в семье. Но сразу с двумя…

Собака в тени под кленом заскулила во сне, ударила хвостом и опять засопела безмятежно. Сьюзан приложила к шее холодный стакан.

– У сомалийцев в обычае иметь по десятку детей. Ну, я так слышала. И они жалеют тех, у кого всего двое. А уж если ребенок всего один, это для них наверняка вообще дико. Все равно что козла родить.

– Я всегда считала, что главная цель католической церкви – преумножать число маленьких католиков. Может, сомалийцы хотят преумножать число себе подобных. – Миссис Дринкуотер повернула к Сьюзан свои громадные очки. – Ни одна из моих дочерей не завела ребенка, и мне очень стыдно. – Она медленно покачала головой. – Подумать только. Ни одна не пожелала стать матерью.

Сьзан опустила глаза на свои кеды. Она до сих пор продолжала носить простые кеды, как в юности.

– Знаете, наверное, не бывает единственно верного способа прожить жизнь, – произнесла она мягко. – Если у них нет детей – ну, значит, просто нет детей.

– Вы правы. Не бывает такого способа.

– Когда я была в Нью-Йорке, – проговорила Сьюзан задумчиво, – я будто поняла, каково приходится сомалийцам. Конечно, наверняка все не так или не совсем так… Но вот я приехала в город, в котором мне все непонятно. Не знала, как пользоваться метро, стояла растерянная, а все меня обходили и мчались вперед – потому что они-то знали! Люди многое воспринимают как само собой разумеющееся – привыкли. А я каждую минуту не знала, что делать. Очень неприятно, доложу я вам.

Миссис Дринкуотер по-птичьи наклонила голову.

– Но самыми странными были мои собственные братья, – продолжила Сьюзан. – Возможно, и у сомалийцев так. Те, кто переехал и какое-то время пожил здесь, сделались непонятными для тех, кто остался на родине. – Сьюзан почесала лодыжку. – В общем, так мне подумалось.

Стив сказал ей, что он больше виноват, чем она. Ты хорошая работящая женщина, так он сказал, и Зак тебя обожает.

– Хотела бы я, чтобы все оставалось как в старые времена, – вздохнула миссис Дринкуотер. – Мне тут вспомнился «Пекс»…

– О, я бы послушала про «Пекс».

Сьюзан отпила из стакана, не вникая в то, что говорит миссис Дринкуотер. Она редко ходила в «Пекс». Это братьев одевали там, а ей мать шила одежду сама. Приходилось стоять на стуле посреди кухни, пока мать возилась с подолом. «Да стой ты спокойно! – вечно прикрикивала она. – Вся извертелась!»

Мы сделали все что могли. Так сказал ей Стив сегодня утром. У нас обоих было непростое детство, Сьюзан. Мы оба не знали, что делаем. Я не хочу, чтобы ты себя винила. Так он сказал.

– …и они всегда были хорошо одеты, – вещала тем временем миссис Дринкуотер. – В те времена никто не ходил за покупками в затрапезном виде.

Мать Стива ребенком подобрали босой и чумазой в том маленьком городке на севере. Ее взяли в семью, что стало причиной войны между родственниками, многие годы поливавшими друг друга грязью. Когда Сьюзан представили будущей свекрови, та уже была разведена и страдала ожирением.

– Хотите историю?

Миссис Дринкуотер слегка развернула свой стул к Сьюзан и воскликнула:

– Конечно, обожаю истории!

– Помните, как несколько лет назад священник положил яд в кофе и отравил нескольких человек? Помните? Так вот, это было в Новой Швеции. В родном городе Стива.

Миссис Дринкуотер обратила свои колышущиеся глаза на Сьюзан.

– Ваш муж оттуда?

Сьюзан кивнула.

– Мне там никогда не нравилось. В девятнадцатом веке на тамошние фабрики специально позвали шведов, хотели, чтобы было побольше белых.

– Но при этом не канадосов вроде меня, – добродушно закончила миссис Дринкуотер и покачала головой. – Люди такие странные. А я и забыла. Ну, в смысле, про священника с отравленным кофе. Надо же…

– Теперь этот город, считай, вымер. Фабрики закрылись, люди уезжают. Вот Стив в Швецию уехал.

– Лучше уехать, чем остаться и народ травить, – заметила миссис Дринкуотер. – Не помню, а что стало с тем священником?

– Покончил с собой.

Потом они сидели в умиротворенном молчании. Солнце опустилось за деревья, и стало чуть прохладнее. Собака, не просыпаясь, лениво виляла хвостом.

– Забыла сказать, – спохватилась Сьюзан. – Мне позвонила жена Джерри О’Хара, ну, начальника полиции, с которым я в школе училась. Звала приходить в ее клуб рукоделия.

– Надеюсь, вы пойдете, милочка.

– Собираюсь. Чуточку нервничаю.

– Пфуй! – фыркнула старушка.

8

Наутро после Дня труда Хелен столкнулась с Дороти в зеленной лавке. Продавец заворачивал в бумагу три подсолнуха, Хелен уже открывала кошелек, чтобы за них расплатиться, случайно обернулась и увидела Дороти. И даже обрадовалась, вдруг заскучав по старой дружбе.

– Привет! Ну как вы? В Беркшир ездили? Мы весь август провели в городе, давно так не делали. Но куда деваться, у Джима забот полон рот. – Хелен отдала деньги продавцу и взяла букет. – Конечно, это очень волнительно, все же для нас настал конец целой эпохи…

– Что ты называешь волнительным, Хелен?

Хелен не запомнила, что именно Дороти покупала в этот день; помнила лишь, что Дороти стояла за ней в очереди к кассе.

– Джим решил начать собственное дело! – сообщила тогда Хелен с энтузиазмом.

– Какие милые у тебя подсолнухи, – проговорила Дороти.

Хелен врезалось в память то, какое у нее при этом сделалось выражение лица – смесь подавленного удивления и жалости. Хелен запомнила ее лицо в этот момент на всю оставшуюся жизнь, ведь сразу после она узнала, что Алан попросил Джима покинуть компанию из-за угрозы предъявления ему обвинений в сексуальных домогательствах. Ее муж предположительно вступил в интимную связь с подчиненной, использовав свой статус для давления на нее… Дело быстро замяли, подчиненная согласилась на материальную компенсацию, до газет ничего не дошло. И каждое утро пять недель подряд Джим Берджесс вставал, надевал костюм, брал портфель, целовал Хелен в дверях и шел в манхэттенскую публичную библиотеку. Он сказал Хелен, что в компании новые порядки, все личные звонки – только на мобильный, ни в коем случае не проси секретаря соединить с ним. Конечно же, Хелен послушалась. Джим стал чаще говорить о том, что недоволен работой, и Хелен сама предложила: «Может, пора уже начать собственное дело? С такой репутацией и опытом перед тобой открыты все двери». Джим опасался, что содержание офиса потребует слишком больших расходов. «Но у нас есть деньги! – воскликнула Хелен. – Давай вложим часть моих». И сидела с ним вечерами, подсчитывая, во что обойдется аренда, услуги биллинга, страхование профессиональной ответственности, секретарские услуги. Она позвонила подруге, у которой был знакомый риелтор, работавший с коммерческой недвижимостью в Манхэттене. Риелтор сразу предложил офис на двадцать четвертом этаже в центре, а если их это не устроит, у него были другие варианты. Джим, правда, как-то не сильно радовался свободе, хотя вроде бы только к ней и стремился. И этой весной Хелен действительно нашла на его рубашке длинный светлый волос, когда собиралась нести ее в химчистку – но что могла подумать Хелен Фарбер Берджесс по поводу волоса на рубашке мужа? Разве она криминалист?

Через несколько дней после разговора с Дороти Хелен обыскала карманы Джима – он уехал в Атланту брать показания по очередному делу. В кармане брюк обнаружилась визитка некой дамы, называющей себя «консультантом по стилю жизни». «Ваша жизнь – моя работа» – гласила надпись на визитке. Хелен села на кровать. Ей не понравилась эта надпись. Ей вообще это все не понравилось. Она позвонила мужу на мобильный.

– А, да это никто, – ответил Джим. – Дура одна, хочет снять тот же офис. Всем совала свои визитки, и риелтору вот досталось.

– Консультант по стилю жизни хочет снять тот же офис, что и ты? Это каких же размеров ей нужен офис? Что это за профессия вообще такая, консультант по стилю жизни?

– Хелли, милая, не знаю я. Не бери в голову.

Хелен еще долго сидела на кровати. Она думала о том, что в последнее время Джим похудел, и у него начались проблемы со сном. Она думала, что, вероятно, именно из-за Джима Боб перестал навещать их и вообще отдалился от брата, так же, как Зак наконец отклеился от матери. Она даже хотела позвонить Бобу – но не стала, обиженная его долгим отсутствием. Наконец она потянулась к телефону и позвонила тому самому знакомому риелтору. Изъявила желание посмотреть на офисы, которые смотрел ее муж.

Риелтор удивленно ответил:

– Миссис Берджесс, ваш муж еще не смотрел никаких офисов.

Когда она набирала номер Джима, ее трясло. Джим помолчал и тихо произнес:

– Нам надо поговорить. – А потом еще тише: – Я вернусь завтра, и мы все обсудим.

– Я хочу, чтобы ты прилетел домой немедленно, – потребовала Хелен. – И говорить я хочу немедленно.

– Завтра, Хелли. Я должен закончить работу.

Хелен нажала на отбой. Сердце у нее билось, как пойманная птица, нос и подбородок кололи иголочки. Ее посетило странное чувство, что следует немедленно пойти и закупить воды в бутылках, фонариков, батареек, молока и яиц – как она всегда делала, услышав о надвигающемся урагане. Конечно, она никуда не пошла. Включила телевизор, съела кусок холодной курятины. И ждала, когда в дверь войдет муж.

9

В штате Мэн продолжали багроветь клены, в кронах берез появилась желтизна. Хотя дни стояли теплые, к вечеру уже заметно холодало, темнело все раньше, и люди достали из шкафов шерстяные свитера. Абдикарим в широком стеганом жилете сидел, подавшись вперед, и слушал, что говорят Хавейя с мужем. Их дети уже спали. Старшая дочь теперь училась в средних классах, хорошая девочка, красивая и послушная. Но она уже рассказывала дома о том, что двенадцатилетние одноклассницы носят майки на бретельках, выставляя грудь напоказ, и целуются с мальчиками в коридоре и за школой. Хавейя знала, что этот день рано или поздно настанет, однако не ожидала, что испытает при этом такую сильную тревогу и печаль.

– Брат будет помогать нам, пока мы не обустроимся, – повторяла она.

Ее брат жил в Найроби, где тоже была сомалийская диаспора.

Омад не хотел переезжать в Найроби.

– Нас и там ненавидят, – говорил он.

Хавейя не пыталась спорить.

– Зато ты многих там знаешь – Рашида, Нода Ойю, двоюродных братьев и сестер. И там наши дети останутся сомалийцами. Здесь они могут остаться мусульманами, но не сомалийцами. Они станут сомали-американцами, а я этого не хочу.

Абдикарим понимал, что он с ними не поедет. Слишком много раз ему пришлось сниматься с места и строить жизнь заново, он был не в силах пойти на это еще раз. Здесь у него кафе, дочь в Нэшвиле, внуки, которые могут скоро приехать в гости, а то и вовсе остаться жить с ним. Абдикарим втайне мечтал об этом – как внуки работают в кафе с ним вместе. Что же до его молодой жены Айши, она иногда присылала фотографии сына, но сердце Абдикарима они совсем не трогали. Выражение лица у мальчика всегда было неискренним, а в последний раз он вообще ухмылялся, совсем как мальчишки-адано с Грэтем-стрит – так, будто нет на свете никого, кто бы любил или учил его.

Абдикарим понимал страхи Хавейи. При нем ее дети пытались говорить с родителями по-английски и в болтовне друг с другом бросались американскими словечками. «Это мегакруто!» «Реально бомба!» Конечно, они впитывают в себя все больше американского. Они станут народом, название которого пишется через дефис. Сомали-американцами. Как странно, думал Абдикарим, в этой стране люди тешат себя мыслью, что все сомалийцы – пираты, и с этой самой страной они будут связаны дефисом. Весной сомалийские пираты убили капитана китайского корабля в Аденском заливе. Это событие всколыхнуло диаспору в Ширли-Фоллс, все были возмущены. Но репортеры не хотели, – а может, просто не могли понять, что прибрежные воды Сомали загрязнены ядовитыми отходами, ловить рыбу в них больше нельзя. Американцы в самом деле не понимали, на что может толкнуть людей отчаяние. Гораздо проще и уж точно приятней думать, что в Аденском заливе безраздельно правят сомалийские пираты. Америка поступала с ними как сумасшедший родитель. В чем-то она была открытой и великодушной, а в чем-то – пренебрежительной и жестокой. Абдикарим сжал пальцами лоб. Он сам именно так и относился к своему единственному выжившему сыну, сыну Айши. Осознав это, он с большим снисхождением подумал не о сыне, но об Америке. Жизнь – сложная штука, и решения в ней принимаются…

– Завтра я посоветуюсь с Маргарет Эставер, – сказала Хавейя и посмотрела на Абдикарима.

Он кивнул.


Кабинет Маргарет Эставер был отражением своей хозяйки – неприбранный, домашний и уютный. Хавейя сидела и наблюдала за женщиной, которую успела полюбить. Волосы Маргарет выбивались из-под кое-как удерживающей их заколки. С того самого момента, как Хавейя поделилась с ней своими планами, Маргарет смотрела в окно.

– Я думала, вам нравятся светофоры, – наконец произнесла она.

– Нравятся. Очень нравятся. Люди следуют их указаниям. Мне очень нравится конституция. Но мои дети… – Хавейя развела руками. – Я хочу, чтобы они выросли африканцами. А здесь это невозможно.

Она принялась повторять: у брата свое дело в Кении, муж согласен переехать… Она все повторяла и повторяла.

Маргарет кивнула.

– Мне будет вас не хватать.

Внезапный порыв ветра зашелестел листьями и захлопнул приоткрытое окно. Хавейя резко выпрямилась, подождала, пока успокоится сердцебиение, и призналась:

– Мне тоже. – Она остро чувствовала боль от этого разговора. – Вы делаете очень важную работу.

Маргарет Эставер устало улыбнулась ей, снова открыла окно.

– Извините, вечно хлопает. – Она сунула между рамой и подоконником толстую книгу и повернулась к Хавейе.

Хавейя же пребывала в тихом шоке, заметив, что окно подперто не чем иным, как Библией.

– В Америке все вертится вокруг личности. Самореализации. Куда ни пойдешь – к врачу, в магазин, какой журнал ни откроешь, везде это «я», «я», «я». А в сердце нашей культуры общество и семья.

– Я знаю, Хавейя, – ответила Маргарет. – Вы можете не объяснять.

– Но я хочу объяснить. Я не желаю, чтобы мои дети росли с чувством, что они – как сказать? – имеют право. А здесь принято воспитывать детей именно так. Дети здесь говорят то, что думают, даже если это неуважительно по отношению к старшим. А родители этому радуются – ах, как хорошо, дитя выражает свое мнение. Мол, пусть мой ребенок знает: у него есть право.

– Это не совсем так. – Маргарет сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. – Я общаюсь с многими семьями, и поверьте, немало местных, американских детишек не чувствуют за собой никакого права. Они даже не чувствуют себя любимыми. – Хавейя ничего не ответила, и Маргарет сдалась: – Впрочем, я понимаю, о чем вы.

– Да, я ведь имею право на собственное мнение. – Хавейя попыталась пошутить, но увидела, что Маргарет не до шуток, и добавила серьезно: – Спасибо вам.

Маргарет встала.

– Вы правильно делаете, заботясь о будущем своих детей.

Хавейя тоже поднялась. Она хотела сказать: Маргарет, в Сомали вы не были бы одинокой. У вас были бы братья и сестры, и дядья, и тети, вы всегда находились бы в кругу семьи. Вы не возвращались бы каждый вечер в пустой дом. Но Хавейя промолчала. Возможно, Маргарет совсем не против пустого дома. Кто разберет, чего на самом деле хотят американцы. (Иногда ей думалось, что всего. Они хотят всего и сразу.)

10

О, Хелен, Хелен, Хелен!

– Почему? – шептала она, пока ее муж говорил. – Почему? Почему, Джим?

Он беспомощно пожал плечами. Глаза у него были маленькие и сухие.

– Я не знаю, Хелли. Не знаю.

– Ты любил ее?

– Нет.

День был теплый. Хелен встала и пошла закрывать окна, все до единого. Потом опустила жалюзи.

– И все вокруг знают, – тихо проговорила она в изумлении и села на край кофейного столика.

– Нет, Хелли, это не стали предавать огласке.

– В таких случаях нельзя избежать огласки. Эта кошмарная девица сама всем растреплет.

– Нет, Хелли. Это часть соглашения. Она будет молчать.

– Какой же ты дурак, Джим Берджесс! Вот просто дурак набитый! У нее наверняка есть подружки. Девушки любят болтать с подружками. Перемывать кости глупой жене. Вы обо мне говорили?

– Господи, нет, конечно!

Но они говорили. Наверняка говорили, Хелен не сомневалась.

– А ты не сказал ей, что я чуть не умерла в Аризоне, потому что тебе было на меня плевать? Просила вернуться в отель, пока можем, но ты отказался!

Он не ответил, просто молча стоял, вытянув руки по швам.

– Каждый день ты выходил за порог этого дома и шел в библиотеку? И каждый божий день мне врал?

– Я боялся, Хелли.

– А к ней ходил?

– Нет! Что ты!

– Где ты был вчера?

– В Атланте. Брал показания у свидетелей. Помогал закончить дело.

– Врешь!

– Хелли. Прошу тебя. Я не вру. Честно.

– Где она сейчас?

– Не знаю. Я даже не знаю, продолжает ли она работать в компании. Я не общаюсь оттуда ни с кем, только с Аланом, потому что он занимается моими делами.

– Ты врешь! Если вчера ты был в Атланте по делам фирмы, тебя должен был кто-то сопровождать. Так что либо ты не был в Атланте, либо ты все-таки общаешься с кем-то, кроме Алана. И ты прекрасно знаешь, где она сейчас!

– Я был в Атланте с ассистентом. Про нее он не упоминал, потому что вообще ничего не…

– Меня сейчас стошнит! – воскликнула Хелен и побежала в ванную.

Она едва не позволила ему погладить себя по волосам, но дурнота отступила, и Хелен оттолкнула мужа. В ее жестах было что-то театральное. Нет, она не играла, она говорила и делала все от чистого сердца. Но прежде у нее не возникало необходимости так всплескивать руками, произносить такие слова, и поэтому все это казалось ей чужим. Хелен изо всех сил пыталась сохранять спокойствие, понимая: если он уйдет от нее, чужим станет вообще все, вокруг нее будет истерическая пустота. Не зная, что делать, она тянула время.

– Я не понимаю… – повторяла она.

Джим стоял столбом, и она велела ему сесть.

– Только не рядом со мной. – И громче: – Не приближайся ко мне!

Она забилась в самый угол дивана. Ей хотелось оказаться от него как можно дальше. Она была словно паук, который съеживается при виде опасности.

– Господи… – прошептала она, чувствуя, что пустыня уже совсем близко. – Что я сделала не так?

Джим сидел на краешке кожаной оттоманки.

– Ничего, – проговорил он побелевшими губами.

– Неправда. Я наверняка допустила какую-то ошибку, о которой ты молчишь.

– Нет, нет, Хелли!

– Тогда попробуй объяснить мне, – попросила она спокойным голосом, обманывая и себя, и его.

Он отвел глаза и заговорил медленно, отдельными фразами. Якобы из-за поездки в Мэн, где ни он, ни Боб не смогли помочь Заку, он очень разозлился. Ярость бурлила в нем, как ржавая вода в трубе.

– Я не понимаю, – честно сказала Хелен.

Он признался, что не понимает тоже. Что ему хотелось уйти куда глаза глядят и никогда не возвращаться. Он посмотрел на то, во что превратился Зак, на пустую жизнь Боба…

– На пустую жизнь Боба?! – почти закричала Хелен. – Так это из-за пустой жизни Боба ты завязал пошлую офисную интрижку?! И чем это жизнь Боба пуста, скажи мне на милость?!

Джим смотрел на нее испуганными глазками.

– Не знаю, Хелен. Я должен был о них заботиться. С самого детства. Я за них отвечал. А я уехал после смерти мамы и не помог Сьюзан и Заку, когда их бросил Стив, а Боб…

– Хватит. Хватит! Значит, ты должен был обо всех заботиться? Все та же шарманка! Это что, новость? Можно подумать, ты мне эту песню еще ни разу не пел! Честно, Джим, вот честное слово, у меня в голове не укладывается, что ты этим пытаешься себя оправдать!

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Но ты продолжай, – разрешила Хелен наконец.

Она не знала, что ей еще делать.

Его взгляд блуждал по комнате.

– Дети разъехались. – Он взмахнул рукой, желая показать, что дом стал пустым. – И все было… так ужасно. А с Эсси я чувствовал себя кому-то нужным.

И вот тогда Хелен начала плакать, сотрясаясь от тяжелых всхлипов. Джим подошел и несмело тронул ее за плечо. Хелен рыдала, иногда выкрикивая фразы и отдельные слова – о том, что это у Джима пустая жизнь, а вовсе не у Боба, о том, что она тоже горевала о покинувших дом детях, и Джим ни разу не попытался ее утешить, о том, что ей никогда не пришло бы в голову переспать с кем-то, чтобы почувствовать себя нужной! Он же все испортил, как он этого не понимает?!

Джим гладил ее по плечу и уверял, что понимает.

Она запрещает – запрещает! – ему называть имя этой кошмарной женщины. Как он смеет произносить ее имя в их доме! У нее ведь нет детей, правда? Конечно, нет. Эта девка – просто лужа мочи на полу. И Джим соглашался, клятвенно обещал больше не называть ее имени, он сам больше не хочет ее вспоминать – ни дома, ни где бы то ни было.

Этой ночью они заснули в обнимку. Им было страшно.

Хелен проснулась рано. В окна лился зеленоватый утренний свет. Мужа рядом с собой она не обнаружила.

– Джим?

Он сидел в кресле у окна. Услышав ее, он обернулся, но ничего не сказал.

– Джимми, это все правда случилось? – прошептала она.

Он кивнул. Под глазами у него темнели круги.

Она села и тут же потянулась за одеждой. Зайдя в гардеробную, натянула на себя то, в чем ходила накануне, потом разделась, решив выбросить эту одежду, и надела другую. Выйдя из гардеробной, она произнесла:

– Расскажешь детям.

Джим посмотрел на нее ошарашенно и кивнул.

– Нет, – тут же поправилась Хелен. – Лучше я.

Она не хотела пугать детей, а они ведь жутко испугаются, она сама в жизни не была так напугана.

– Пожалуйста, не уходи от меня, – взмолился он.

– Я от тебя не ухожу. Это ты от меня ушел.

Вообще-то она хотела сказать, что он вылез из постели, ушел, пока она спала. Но вместо этого выпалила:

– Я хочу, чтобы тебя здесь не было.

Она этого не хотела, но что-то заставляло ее повторять и повторять эти слова, даже когда он уже собирал чемодан.

– Я хочу, чтоб тебя здесь не было. Чтоб ты убрался как можно дальше. Больше я ничего не хочу.

Ее поразило то, что он ей поверил. Она хотела, чтобы исчез не он, а этот незнакомый, пугающий, отвратительный человек. Потом Джим остановился и посмотрел на нее, помертвевший от ужаса.

– Иди! Иди! Убирайся! – воскликнула она.

И добавила, что ненавидит его. Что угробила на него всю свою жизнь. Что всегда ему доверяла. Идя за ним к двери, она говорила, что никогда не предавала его. А теперь она хочет, чтоб его тут не было.

Хелен побежала вверх по лестнице, лишь бы не слышать щелчка кованой калитки. А потом заметалась по дому, крича:

– Джим! Джим!

Она не могла поверить, что он это сделал. Просто взял и ушел. Она вообще не могла поверить, что все это происходит на самом деле.

– Джим! – звала она. – Джим!


По реке Гудзон всегда шли баржи, буксиры и парусные кораблики. А еще больше Боб любил наблюдать за тем, как меняется река в зависимости от погоды и времени суток. По утрам вода часто была спокойной и серой, к полудню она уже ярко сияла под солнцем, а по субботам на реке собиралась целая флотилия парусных лодок, с восемнадцатого этажа смотревшихся игрушечными. К вечеру заходящее солнце выбрасывало над горизонтом красные и розовые сполохи, и гладь реки становилась ожившей картиной, на которой переливались крупные мазки, а огни Нью-Джерси казались светом чужестранного берега. Боб много лет прожил в Нью-Йорке, но прежде никогда не интересовался его историей. Живя в штате Мэн, он с детства знал, как индейцы племени абенаки каждую весну шли вниз по реке Андроскоггин, оставляя за собой посевы и собирая урожай по пути назад. Но теперь-то он жил на реке Гудзон, а у нее была своя история, да еще какая! Боб купил одну книгу, потом другую, потом взялся читать про остров Эллис[12], о котором, разумеется, не в первый раз слышал, хотя на самом деле не знал ничего. (В Ширли-Фоллс ни у кого из его знакомых не было в роду людей, прибывших в страну через этот остров.) Приклеившись к экрану, он смотрел документальные фильмы. Иммигранты тесной толпой сходили на берег, преисполненные надеждой и трепетом. Кому-то из них суждено отправиться восвояси – если доктора определят у них слабое зрение, сифилис или душевную болезнь. Когда на подрагивающей черно-белой пленке взмахом руки пропускали очередного иммигранта, Боб каждый раз вздыхал с облегчением.

Он сам теперь начинал жить в мире безграничных возможностей. Это ощущение было неожиданным и нарастало в нем постепенно, хотя довольно быстро. Осень возвращала жизнь города в привычную колею, и Боб вдруг освободился от корки постоянных сомнений, к которой успел так привыкнуть, что не замечал ее, пока она не исчезла. Прошедший август почти не задержался в памяти – лишь пыльный город, жара и ураган в сердце. Произошло невообразимое: в его жизни не стало Джима. Иногда Боб просыпался в холодном поту, думая лишь о брате. Но он был уже не молод и знал, что такое утрата. Ему было знакомо это внезапное спокойствие и ослепляющая паника, он знал, что с каждой потерей приходит странное, едва заметное облегчение. Боб не особенно любил анализировать свои чувства, и к октябрю все чаще случались дни, когда его наполняла уверенность в своей правоте, легкость и уравновешенность. Совсем как в детстве, когда он понял, что наконец-то может раскрашивать картинки, не вылезая за края.

Боб заметил, что на работе коллеги часто приходят к нему за помощью и прислушиваются к его мнению. Возможно, так было всегда. Он привык, что с ним здоровается швейцар – «День добрый, мистер Боб!» – а Рода и Мюррей встречают его радостными возгласами: «Боббала! Ну-ка, заходи на бокал вина!» Порой он сидел с детьми соседей из квартиры в конце коридора, выгуливал чью-то собаку, поливал чьи-то цветы, пока хозяева в отъезде.

В квартире он поддерживал порядок, и в первую очередь это – а даже не тот факт, что он почти не пил и ограничил курение одной сигаретой в день, – стало для него сигналом: он изменился. Боб сам не знал, почему теперь вешает одежду в шкаф, убирает посуду и складывает носки в корзину для белья, но понимал, почему его неспособность на такие простые действия раздражала Пэм. Впрочем, Пэм он из своей жизни вычеркнул. Каким-то образом она ушла вместе с Джимом. Они оба попали в дальний угол сознания, где хранятся мрачные и неприятные вещи, и Боб мог вспомнить о них, лишь перебрав вина и пустив мысли на самотек.

Каждую неделю он звонил Сьюзан. Первым делом сестра рассказывала ему, как дела у Зака – они теперь общались по скайпу, Зак щеголял знанием шведских слов. Сьюзан призналась Бобу в своих страхах: Зак, оказывается, умеет быть счастливым, а значит, она плохая мать, ведь с ней он никогда счастлив не был. Однако самое главное – он теперь здоров. Боб утешал ее, отмечая про себя, что, судя по голосу, она не в депрессии. Сьюзан посещала клуб рукоделия – Бренда О’Хар, жена Джерри, к ней очень-очень хорошо отнеслась. И каждый вечер они ужинают вместе с миссис Дринкуотер; может, следует понизить арендную плату? Боб ответил, что нет, плату она и так много лет не повышала. Однажды Сьюзан наткнулась в супермаркете на Рика Хаддлстона из Комитета по борьбе с расовой диффамацией, и он молча посмотрел на нее как на дерьмо. Боб ответил, ну и черт с ним. Значит, он дурак. Сьюзан сказала, что и сама так подумала. (Они с Бобом общались как брат с сестрой. Как настоящие близнецы.) Лишь однажды Сьюзан поинтересовалась, как дела у Джима. Она звонила ему, но он не взял трубку и не перезвонил. Боб посоветовал не расстраиваться, мол, ему Джим тоже не звонит.

Уолли Пэкера снова арестовали, на этот раз за незаконное владение оружием. Пэкер сопротивлялся аресту и угрожал полицейскому, так что теперь ему светил тюремный срок. Сьюзан устало заметила, что почему-то не удивлена, и Боб с ней согласился. Имя Джима в этой связи они не произносили, и Боб ощутил дыхание свободы, осознав, что ему не нужно говорить с братом об Уолли Пэкере (и вообще о чем бы то ни было), не нужно выслушивать его уничижительные подколки.

По большому счету, он сам не ожидал, что будет воспринимать ситуацию вот так.

В середине октября в Нью-Йорке вдруг сильно потеплело. Солнце припекало совсем как летом, на открытых террасах кафе стало многолюдно. Как-то по дороге на работу Боб шел мимо такого заведения, где посетители читали газеты за утренним кофе, и вдруг его позвали по имени. Ничего не подозревая, Боб обернулся и увидел Пэм. Она сидела за столиком и так резко вскочила, что чуть не опрокинула стул.

– Боб! Стой! А, черт! – Она заметила, что пролила кофе.

Боб остановился.

– Пэм? Ты что тут делаешь?

– Хожу к новому психотерапевту. Только что вот от него. Пожалуйста, можно я тебя провожу? – Она положила на стол деньги, прижала их чашкой и выбежала с террасы на тротуар.

– Я на работу спешу.

– Знаю, Бобби. Просто я как раз о тебе вспоминала. У меня теперь очень хороший психотерапевт. Он говорит, между нами остались нерешенные вопросы.

Боб остановился.

– С каких это пор ты веришь в психотерапию?

Он заметил, что Пэм похудела и выглядит издерганной.

– Не знаю. Просто решила попробовать. Я в последнее время в каком-то подвешенном состоянии. А ты вообще исчез!.. Представляешь? – Она тронула Боба за плечо. – До этого, хорошего терапевта я ходила к одной тетке, которая упорно называла Ширли-Фоллс «Шелли-Фоллс», и я в конце концов не выдержала и возмутилась, ну неужели так сложно запомнить. А она ответила: «Ах, Памела, не сердитесь из-за ерунды». А я ей говорю: «Знаете, жителям Ширли-Фоллс ваша ошибка не показалась бы ерундовой. Вот у вас, например, офис на Флэтбуш-авеню, а я буду говорить, что на Парк-авеню, ах, ошиблась, с кем не бывает?»

Боб изумленно смотрел на нее.

– И эта овца все время называла меня Памелой. Я ее поправила, а она заявила, что Пэм – это детское имя, а я уже взрослая женщина. Ты представляешь? Тупая курица в зеленом пиджаке за огромным столом.

– Пэм, ты платишь психотерапевту, чтобы поговорить о Ширли-Фоллс?

Она растерялась.

– Ну, мы говорим о разном. Просто Ширли-Фоллс иногда всплывает в разговоре, потому что я, наверное, скучаю.

– Ты живешь в огромном доме, ходишь на вечеринки к людям, у которых на стенах висят картины Пикассо, и скучаешь по Ширли-Фоллс?

Пэм отвела взгляд.

– Бывает.

– Пэм, а ну-ка послушай меня.

Боб увидел, как на ее лице отразился испуг. Они стояли посреди тротуара, а мимо них шли на работу люди с портфелями через плечо, каблуки стучали по асфальту.

– Я задам тебе один вопрос. Это правда, что после развода ты подкараулила Джима, напилась в его компании, заявила, что считаешь его привлекательным, и выложила ему все свои тайны времен нашего брака? Отвечай: да или нет?

– Что? – Пэм чуть вытянула шею, будто пытаясь разобрать его выражение лица. – Что-что? – опять переспросила она, и страх в ее глазах сменила растерянность. – Говорила ли я твоему брату, что считаю его привлекательным? Джиму?!

– Да, Джиму. У меня только один брат. Он для многих привлекателен. Его включили в рейтинг секс-символов тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Боб отступил назад, пропуская толпу, спешащую к метро и автобусной остановке. Пэм шагнула за ним, и оба теперь стояли почти на проезжей части. Боб пересказал, что наговорил ему Джим в гостинице, когда они приезжали в Ширли-Фоллс на демонстрацию.

– Мол, ты начала откровенничать о таких вещах, о каких распространяться не стоило.

– Знаешь что? – Пэм запустила пальцы в волосы. – Ну вот что, Боб Берджесс. Твоего брата я терпеть не могу. А знаешь почему? Потому что мы с ним в чем-то похожи. Только, в отличие от меня, он сильный, успешный и всегда умеет найти себе благодарных слушателей. А я нервная, жалкая и слушателей себе найти не могу. Частично поэтому я и хожу к психотерапевту, – чтобы он меня слушал хотя бы за деньги. Нашу похожесть мы с Джимом всегда друг в друге чувствовали, и он всегда старался поставить меня на место в этой своей пассивно-агрессивной манере. Он жить не может без внимания окружающих, его потребность настолько явная, что меня просто тошнит. А бедняжка Хелен этого не видит, слишком глупа. Он требует внимания, получает его и отстраняется, потому что желание быть замеченным не имеет ничего общего с отношениями, а большинство нормальных людей хотят именно отношений. Действительно, я один раз с ним выпила. И он заставил меня что-то ему сказать, потому что он всегда так делает. Это его работа – заставлять людей произнести именно те слова, которые он хочет услышать, будь то правда или ложь. Значит, я считаю его привлекательным? Разве я так формулирую? «Ах, Джим, я всегда считала тебя таким привлекательным!» Смеешься, что ли? Так могла бы сказать Хелен, бедная набитая деньгами диванная подушка из Коннектикута!

– Он назвал тебя паразитом.

– Как мило. Как мило, что ты мне об этом сообщаешь.

– Да кого волнует, как он тебя назвал!

– Тебя волнует! Иначе ты не стал бы на меня нападать!

– Я на тебя не нападаю. Я просто хотел знать.

– Ну, а я просто хочу объяснить тебе, что твой брат не имеет никакого права пудрить тебе мозги! Сам он паразит! Паразит, который присосался сначала к Уолли Пэкеру, а потом ко всяким беловоротничковым преступникам. Благое дело делает, что ни говори!

Пэм не плакала. Даже не собиралась заплакать. В кои-то веки она была похожа на себя, Боб не видел ее такой уже много лет. Он извинился. Предложил поймать ей такси.

– К черту. – Пэм вытащила из сумочки телефон. – Я ему позвоню сию же секунду. Мне есть что ему сказать, а ты послушаешь. – Она ткнула Боба телефоном в грудь. – На самом деле мы с Джимом не паразиты, Боб. Мы статистика. Еще два неудачника из поколения бэби-бума, которые собирались принести великую пользу обществу и не сделали ничего. И теперь ноют по этому поводу. Да, я хожу на вечеринки в дома, где на стенах развешаны полотна Пикассо, и при этом – что уж поделаешь, Бобби, – на меня часто нападает тоска. Я-то думала, что буду паразитологом, буду лазать по всей Африке, и люди будут мне благодарны. Я буду спасать умирающих. Лично спасу Сомали! Это называется мегаломания, Бобби. Есть такая болезнь. Погоди-погоди, сейчас я наберу твоему гребаному брату. Какой у него номер? А, не надо, в справочной узнаю. Да. Манхэттен. Бизнес. Адвокатская контора. «Энглин, Дэвенпорт и Шэт». Спасибо.

– Пэм…

– Что? Мой психотерапевт полчаса назад спросил, а почему вся семья так носится вокруг Джима? И я подумала, правда, почему? Почему все молча позволяют ему так отвратительно с тобой обращаться? В тот день он сказал мне… к черту, неважно, захочет, сам тебе скажет, как ты его задолбал. Да, будьте любезны, соедините меня с Джимом Берджессом. Это Пэм Карлсон.

– Пэм, зачем ты обсуждаешь с психотерапевтом…

Пэм отмахнулась.

– Ах, недоступен? Ну так передайте ему, чтобы он мне обязательно перезвонил, – произнесла она ледяным тоном и назвала номер. – Что-что? – Наклонив голову, она заткнула пальцем другое ухо и посмотрела на Боба в замешательстве. – Мистер Берджесс у вас больше не работает?


Дорога до Парк-Слоуп была ни длинна, ни коротка; в течение обычного промежутка времени Боб стоял, зажатый в толпе, а поезд с грохотом несся сперва под улицами Манхэттена, затем под Ист-Ривер. Соседи по вагону смотрели перед собой отсутствующим взглядом, погруженные в утренние грезы, возможно, вспоминая услышанные от кого-то слова или думая о словах, которые хотели бы кому-то сказать. Одни читали газеты, другие слушали музыку в наушниках – каждый свою, но большинство, как и Боб, рассеянно глазели по сторонам. Если бы кто-нибудь заглянул сейчас в его разум, то обнаружил бы очень странные, удивительные мысли. Люди вокруг рассеянно дергали ремни своих сумок, все вместе покачивались взад-вперед, когда поезд тормозил и разгонялся, извинялись, наступив кому-нибудь на ногу, слегка кивали, мол, извинение принято – и Боб отчего-то предполагал, что у них-то на уме лишь простые обыденные вещи. Хотя откуда ему знать… Поезд тронулся.

Когда Боб наконец отвязался от Пэм и стал безуспешно звонить сначала Джиму, потом Хелен, сперва он решил: случилась какая-то жуть, кошмарное преступление, Джим Берджесс убил кого-то, или его самого намеревались убить, и вся его семья теперь скрывается. В общем, Боб вообразил историю, достойную передовицы бульварной газеты, и хотя сам понимал нелепость этих страхов, все равно боялся – и с умилением и некоторой завистью смотрел на невинных обывателей, которые спокойно или с опаской думали о грядущем рабочем дне, а не об убийстве брата. Боб прекрасно сознавал, что у него с головой не в порядке. У Джима что-то произошло, но вряд ли это кровавая драма, скорее унылая банальность. Боб устало поплелся к их с Хелен дому; даже в фантазии брат был неразделим с мегаломанией, о которой говорила Пэм.

Однако сомнения не утихали, и в четырех кварталах от дома Боб позвонил своему племяннику Ларри, и племянник его удивил. Во-первых, он ответил, а во-вторых, сказал: «Ой, дядя Боб, там все плохо, погодите, я вам перезвоню». А через пару минут: «Слушайте, мама дома, говорит, чтобы вы заходили, но они с папой теперь вместе не живут, папа спал с какой-то теткой со своей работы». И тогда Боб прибавил шагу и, тяжело дыша, свернул на улицу, где жил его брат.


Войдя в дом, Боб сразу ощутил перемены. Дело было не только в атмосфере утраты; не стало многих вещей. Например, в прихожей больше не висели пальто и куртки Джима. Книжные полки в гостиной лишились по меньшей мере половины книг. Большой телевизор с плоским экраном исчез со стены.

– Хелен, он что, все свои вещи забрал?

– Он ушел в той одежде, которая на нем была в тот день, когда он сообщил мне об интрижке с этой мерзкой ассистенткой. Остальное я выбросила.

– Ты выбросила его одежду? Книги?

Боб осторожно посмотрел на невестку. Волосы у Хелен были стянуты в узел, на висках виднелась седина. Лицо выглядело беззащитным, как у человека, только что снявшего очки – хотя Хелен очков не носила, только читала в них, нацепив на кончик носа.

– Да. И большой телевизор, потому что он ему нравился. А себе принесла старый из подвала. Я выбросила все, что о нем напоминает.

– Ничего себе… – прошептал Боб.

– Ничего себе? – Хелен резко повернулась к нему, садясь на диван. – Не вздумай осуждать меня, Боб.

– Я не осуждаю. – Боб выставил перед собой ладони.

Кресла-качалки тоже не стало. Боб сел в кожаное кресло, которого прежде здесь не видел.

Хелен выглядела какой-то маленькой. На ногах у нее были туфельки-балетки с черными бантиками. Боб заметил, что она сняла все украшения, ни одного кольца на руках. Она не предложила ему выпить, а он и не спрашивал.

– Как ты? – осторожно спросил Боб.

– На этот вопрос я даже отвечать не собираюсь.

– Понимаю. Слушай, я могу как-то помочь?

– У тебя за плечами развод, и ты, наверное, думаешь, что способен меня понять. Но ты ошибаешься.

– Нет-нет. Конечно, не могу.

Они посидели молча. Хелен попросила опустить жалюзи. Боб опустил жалюзи, сел на место. Включил настольную лампу рядом с собой.

– И где он?

– Преподает в каком-то пафосном колледже. На севере штата. Не знаю, как называется город, и знать не хочу. Но если он начнет спать со студентками, то потеряет и эту работу.

– Джимми на такое не способен.

– Ты что… – Хелен подалась вперед и проговорила яростным шепотом: – …ни черта не понял?

Боб никогда не слышал от нее таких слов.

– Ты не понял? – …В глазах у Хелен заблестели слезы. – Он не тот. Человек. Каким. Я его. Знала. – Боб раскрыл рот, но Хелен не дала ему себя перебить: – А знаешь, с кем он мне изменил? Знаешь, что это была за мерзавка? Та самая девка, которая жила в твоем доме этажом ниже. Которая выгнала мужа, и ты посоветовал ей пойти работать к Джиму.

– Эсмеральда? Эсмеральда Мартич? Ты шутишь?!

– Шучу? – переспросила Хелен тише и откинулась на спинку дивана. – Мне совсем не до шуток, Боб. Совсем не до шуток. Ответь мне, зачем ты ее к нему послал? Вот зачем?

Она смотрела на Боба с таким искренним непониманием, что он уже хотел было ответить, но Хелен продолжала:

– Ты что, не умеешь распознать шлюху? Нет, ты не умеешь. Я всегда считала, что и Пэм твоя из таких. Ты не умеешь, потому что ты не женщина. А вот представь себе, женщина создает уют в доме, растит детей, поддерживает себя в форме, и все это непросто, Боб. А мужчина идет от нее к какой-то пародии на девицу легкого поведения, которая, видимо, напоминает ему о школьных годах, уж не знаю. И это очень больно, ты себе даже не представляешь. И ведь никогда не думаешь, что такое может случиться с тобой. Поэтому я никуда не выхожу. У меня есть подруги, которые с радостью придут меня утешать. Но я скорее умру, честное слово. В глубине души они счастливы, они думают, с ними не может такого случиться. Может.

– Хелен…

– Он мне сказал, что с ней он чувствовал себя нужным. Давал ей советы по поводу развода. Ей тридцать три года, у него дочь почти ровесница! А она собирала доказательства – и потом заявила на него. Думаешь, он поставил меня в известность? Конечно, нет. Продолжил катиться вниз по сточной трубе, решив направляться в ад. Ах, нет, вообрази, он заявил мне, что уже в аду! И мне, очевидно, следовало пожалеть Джима Берджесса, который загнал себя в ад. Он на самом деле от меня этого ожидал, ты представляешь, Боб? Все на свете всегда, всегда, всегда должно вращаться вокруг него. В общем, он закрутил роман с консультанткой по стилю жизни, как будто одной шлюхи ему было мало, поехал с ней на Файер-Айленд, пока ее муж куда-то отлучился, а мне врал, что у него командировка в Атланту. Я знаю, потому что эта женщина звонила ему домой! Когда он от нее уехал. Ты представляешь? Он так долго лгал мне, еще одна ложь ничего не изменит, правда? – Хелен смотрела перед собой остановившимся взглядом. – Ничто уже ничего не изменит.

Повисла долгая пауза. Затем Боб спросил тихо:

– Неужели Джим все это натворил?

– Да, натворил. Возможно, не только это. Дети в шоке. Они прилетели домой поддержать меня, но я видела, что они сами перепуганы до смерти. Человеку нужны родители, Боб. В любом возрасте. Отец в их глазах упал с пьедестала, им и так страшно, не хватало еще любоваться на раскисшую мать. Я собрала волю в кулак, успокоила их, отправила обратно, и знал бы ты, сколько сил это у меня отняло.

– Хелен, я очень тебе сочувствую.

Боб не кривил душой, он на самом деле ей очень сочувствовал. И ему было невыразимо грустно. Произошло невозможное, вселенная раскололась пополам. Он привык считать Джима и Хелен единым целым и не мог представить их по отдельности. Ему дурно делалось при мысли о детях, он будто переживал утрату вместе с ними. Хотя разве можно сравнивать, это их родители, им гораздо, гораздо хуже…

– Ой-вэй, – бормотал он. – Ой-вэй.

Хелен кивнула и, помолчав, добавила задумчиво:

– А я ведь делала для него все, что могла.

– Да, – согласился Боб со всей искренностью.

Он вспомнил, как Хелен подбирала брошенные Джимом носки в этой самой комнате в тот вечер, когда он, Боб, рассказывал им про Эсмеральду, как она заявила на мужа в полицию. (Эсмеральда! Он ведь еще жалел ее, встретив у дома наутро!)

– Господи, Хелен, прости, что я посоветовал этой женщине пойти работать к Джиму. Само с языка слетело. Мне стоило бы сообразить, что ей нельзя верить. Я же сам сидел у вас и повторял, что полиции про мужа она наврала.

Хелен обратила на него отсутствующий взгляд.

– Что?

– Я про Эсмеральду. Я должен был понять, какой она человек.

Хелен грустно улыбнулась и проговорила негромко:

– Ах, Бобби. Только не надо брать на себя еще и это. Он нашел бы кого-нибудь, не ее, так другую. Вроде консультантки по стилю жизни. Их таких много, только и ждут. Для меня это все как чужой язык. Даже не знаю, какими словами принято начинать интрижки.

– Просто ты хорошая.

– Да, он любил мне это говорить. – Хелен приподняла безвольную руку, снова уронила ее на колени. – И мне так приятно было это слышать. Господи…

Боб медленно обвел глазами комнату. Хелен создала прекрасный дом, была терпеливой и любящей матерью, поддерживала хорошие отношения с соседями – мимо которых Джим мог прошагать, не здороваясь. Дом ее украшали цветы и комнатные растения, она хорошо обращалась с Эной, она собирала чемоданы в дорогие путешествия, ждала, пока он наиграется в гольф и не перебивая слушала (тут Пэм была права) его бесконечные разглагольствования о себе, как он блестяще выступил в суде, какой он непревзойденный адвокат и как все признают это. Она накупила ему полный ящик запонок, чудовищно дорогие часы, потому что он всегда хотел такие…

И все же семью разрушать нельзя. Дом и семья должны всегда оставаться незыблемыми. И Боб сказал:

– Хелен, ты знаешь, почему мы с Джимом много месяцев не общались?

Хелен махнула рукой.

– Ну да, у тебя вроде была какая-то драма на личном фронте.

– Нет. Мы с ним поссорились.

– Какая разница?

– Большая. Он не упоминал о нашей ссоре? О том, что сказал мне?

– Нет.

Боб пересказал ей разговор с Джимом на балконе гостиницы.

– И он всю жизнь держит это в себе, Хелен. Человек убил своего отца – или думает, что убил, – и всю жизнь молчит об этом из страха… Хелен?

– Ты что, пытаешься этим меня утешить? – спросила Хелен, сощурившись.

– Я пытаюсь объяснить тебе, почему его понесло.

– И только делаешь хуже. Я-то пыталась убедить себя, что у него просто кризис среднего возраста, а он, значит, всегда был хладнокровным лжецом.

– Это не ложь, Хелен. Это страх. Это нормально для ребенка – попытаться скрыть свою вину. Ему было всего восемь лет. Даже с точки зрения закона он еще был ребенком. Он это сделал – ну, или думает, что сделал, прошли годы, а он так и молчал, ведь чем больше проходило времени, тем сложнее становилось признаться. Вот так и вышло, что он всю жизнь носит в себе страх: однажды обман раскроется, и его накажут.

Хелен вскочила.

– Боб! Хватит! В моем браке не осталось ни дня, ни единого дня, который был бы моим, который я провела бы с честным, порядочным мужем! Я не знаю, что делать и как мне дальше жить! Я серьезно! Я завидую мертвым, Боб! Я даже не могу плакать, потому что мне отвратительны собственные рыдания, эти убогие, жалкие звуки, которые я издаю одна по ночам. Я поручила развод адвокатам, а что дальше – понятия не имею. Наверное, перееду куда-нибудь. Пожалуйста, уходи.

– Хелен! – Боб встал, протягивая к ней руку. – Хелен, прошу тебя! Пожалей его! Ты не можешь его бросить! Он же совсем один! Он тебя любит! Ты его семья! Господи, Хелен, ты его жена, вы тридцать лет вместе прожили! Нельзя все просто взять и растоптать!

И тут бедную женщину прорвало. Она обезумела от ярости или позволила себе обезуметь. Впоследствии, когда Боб вспоминал этот момент – а вспоминал он его довольно часто, – он так и не смог понять, что Хелен произнесла намеренно, а что у нее просто вырвалось. Потому что наговорила она немало.

Она заявила (и, вспоминая это, Боб всякий раз бормотал: «Господи…»), что в глубине души всегда считала Берджессов семейкой невысокого пошиба. Практически белым отребьем. Деревенщиной. А эта кошмарная развалюха, в которой они росли! И Сьюзан всегда была сукой. Она невзлюбила Хелен с самой первой встречи. Знаешь, что она один раз подарила мне на Рождество? Зонтик!

Хелен потребовала, чтобы Боб немедленно уходил, и он уже вышел за дверь и успел наполовину спуститься с крыльца, когда она проорала ему вслед:

– Она подарила мне черный зонтик! Вот уж спасибо!!!

11

Боб ехал, ехал и ехал. Машина неслась по дороге, взбиралась на пригорки, миновала крошечный городок из нескольких домов и одной заправки. Прошел не один час, прежде чем встретился указатель на колледж. Много километров назад дорога сделалась узкой и петляла меж холмов, золотых под осенним солнцем. Иногда дорога вела по вершине холма, и тогда были видны разноцветные поля – бурые, желтые, зеленые, а над всем этим раскинулось бесконечное голубое небо с белыми облаками. Но Боб не замечал всей этой красоты.

– Господи… – прошептал он, увидев городок под названием Уилсон, в котором располагался колледж.

И произнес вслух, успокаивая самого себя:

– Вот колледж, где преподает Джим. Времена меняются. Это не фильм ужасов.

Но отделаться от ощущения, что попал в фильм ужасов, Боб не мог. Было что-то нехорошее в этом маленьком городе с узкой центральной улицей под названием Мэйн-стрит. Как будто чьи-то глаза потихоньку следят за красной прокатной машиной, одиноко едущей по пустынным улицам Уилсона субботним вечером.

Брата он нашел в квартире неподалеку от кампуса. Здание частично врезалось в холм, и, чтобы добраться до входа в подъезд, нужно было преодолеть высокую деревянную лестницу. Боб позвонил в домофон и ждал, пока в подъезде не раздались шаги.

Джим приоткрыл дверь наполовину и прислонился к косяку. Под глазами у него залегли лиловые круги, на шее проступили жилы, кадык торчал. Свитер он надел прямо на голое тело.

– Привет, – лаконично сказал он, подняв ладонь.

Поднимаясь следом за ним по лестнице, застеленной грязным ковром, Боб обратил внимание, что носки у брата грязные, а джинсы на нем болтаются. Из-за двери на втором этаже доносилась быстрая иностранная речь, шел резкий запах чеснока и специй – вонь была просто чудовищная. Джим оглянулся через плечо и поднял палец вверх – мол, нам выше.

Зайдя в квартиру, Джим опустился на зеленый клетчатый диван, а Бобу кивнул на стул, стоящий в углу. Боб осторожно присел.

– Пива? – предложил Джим.

Боб покачал головой. Несмотря на большое окно, под которым стоял клетчатый диван, в комнате не хватало света. Лицо у Джима было серым.

– Паршиво, да?

Джим открыл стоящую под настольной лампой коробку пластырей, вынул из нее сигарету, лизнул пальцы.

– Джимми…

– Ну как ты, брат мой?

– Джимми, ты…

– Честно скажу, ненавижу эту дыру. Если, конечно, тебе интересно знать.

Джим взял сигарету тонкими губами, нашарил в кармане зажигалку, раскурил и затянулся.

– Ненавижу студентов, – сообщил он, все еще удерживая в легких дым, – ненавижу кампус, ненавижу эту квартиру. – Выдох. – Ненавижу вьетнамцев или кто там подо мной живет. От них с шести утра тянет горящим жиром и чесноком.

– Джимми, ты совсем плохо выглядишь.

Джим пропустил замечание мимо ушей.

– Жуткое местечко этот Уилсон. Вот сегодня, например, намечается игра в футбол, а на улицах, как всегда, никого. Преподаватели живут там, на холмах, студенты – в общежитиях. – Он снова затянулся. – Кошмарное место.

– Запах от соседей снизу тошнотворный.

– Да, точно.

Джим сидел с безучастным видом. Потер плечо и скрестил ноги, откинул голову на спинку дивана, выдохнул дым и некоторое время смотрел в потолок. Затем поднял голову и обратил взгляд на брата.

– Я рад тебя видеть, Бобби.

Боб подался вперед.

– Господи, Джимми, послушай…

– Слушаю.

– Что ты здесь делаешь?

Лицо Джима заросло щетиной и казалось серым.

– Убегаю. Что еще я могу тут делать? Вот подумал – уютный кампус, умные ребята, шанс начать новую жизнь. Хотя, по правде говоря, учить-то я не умею.

– Студенты есть хорошие?

– Нет, говорю же, я их ненавижу. Хочешь посмеяться? Они не знают, кто такой Уолли Пэкер. В смысле, знают только, что он песни поет. Он для них кто-то вроде Синатры, а про суд они и слыхом не слыхивали. Они даже не в курсе, кто такой О.Джей Симпсон, во всяком случае, большинство. Все это происходило в их раннем детстве. Они ничего не знают и не хотят знать. Тут очень, очень непростая молодежь, Боб. Отпрыски разных воротил. Один из коллег сказал мне, что крупные бизнесмены отправляют детей сюда, зная, что домой те вернутся по-прежнему республиканцами.

– Как ты вообще сюда попал?

Джим пожал плечами, затянулся.

– Да тут один преподаватель лег на операцию или что-то вроде. Вот Алан меня и пристроил.

– А этим часто балуешься? – Боб кивнул на сигарету.

Джим снова пожал плечами.

– Так ты не только куришь?! Ты же никогда… Господи, Джим! Вот такая у тебя, значит, новая жизнь?

Джим устало отмахнулся.

– Ты ведь не сел на наркотики или что-то подобное? О сердце бы подумал!

– О сердце. Ну да. О сердце мне стоит подумать.

Боб встал, заглянул в холодильник. Пиво, бутылка молока, банка оливок.

– А им стоит знать, где сейчас О Джей. Он опять в тюрьме. Вместе с твоим другом Уолли.

– Да. Да, так и есть. – Глаза у Джима покраснели. – Но студенты в Уилсоне на это плевать хотели.

– Я думаю, все на это плевать хотели.

– Да, пожалуй, ты прав.

Боб немного помолчал и спросил:

– Уолли с тобой связывался?

Джим кивнул.

– На этот раз пусть разбирается без меня.

– Думаешь, его посадят? Я не особенно следил за новостями.

– Посадят.

В жизни случаются грустные моменты, и это был один из них. Боб подумал о том, как брат в костюме с иголочки, при дорогих запонках каждый день вещает в микрофон на выходе из здания суда. О том, какую радость принесло ему освобождение подзащитного. Прошли годы, и тот, кого он защищал, видимо, сядет в тюрьму за собственную глупость, непокорность, безрассудство. А его защитник, Джим Берджесс, сидит небритый и тощий в крохотной квартирке где-то в глуши и вдыхает чесночную вонь, которая просачивается сквозь стены…

– Джим.

Брат поднял брови и затушил бычок в пепельнице.

– Я хочу, чтобы ты отсюда уехал.

Джим кивнул.

– Скажи им, что не можешь остаться. Я сам им скажу.

– Я тут думал о всяком… – начал Джим.

Боб ждал.

– И вдруг ясно, вот совершенно ясно понял одну вещь. А мне мало что в жизни ясно, уж можешь поверить. Так вот, я понял, что даже представить не в силах, каково быть черным в этой стране.

– Что-что?

– Я серьезно. И ты тоже не в силах это представить.

– Ну конечно, нет. Господи… А я что, заявлял, что могу? Или ты заявлял?

– Нет. Но я не об этом.

– А о чем?

На лице Джима отразилась растерянность.

– Я забыл. – Он вдруг подался вперед к Бобу. – Слушай меня, брат мой из Мэна. Слушай меня. Когда тебя представляют кому-то, кого ты впервые видишь, нельзя говорить: «Приятно познакомиться». Это вульгарно. Панибратство, не комильфо. Следует говорить: «Как ваши дела?» – Он откинулся на спинку дивана и кивнул. – Наверняка ты не знал об этом.

– Не знал.

– А все потому, что мы с тобой вахлаки из Мэна. Те, кто получил действительно хорошее воспитание, говорят «Как ваши дела?» и смеются над теми, кто говорит «Приятно познакомиться». Вот что я узнал в этом заведении.

– Джимми, ты начинаешь меня пугать.

– У тебя есть все основания пугаться.

Боб встал и заглянул в спальню. Одежда валялась как попало, ящики комода были раскрыты, кровать так неприбрана, что виднелся голый матрас.

– Сколько осталось до конца семестра?

Джим посмотрел на него красными глазами.

– Семь недель. – Он выпрямился. – Про сексуальные домогательства все неправда. Секс был, не отрицаю. Но неправда, что она боялась меня, боялась потерять работу. Из нас двоих боялся скорее я.

– Чего?

– Чего?! – переспросил Джим. – Этого! Что потеряю Хелен! Но я не думал, что Эсмеральда захочет получить миллион. Не думал, что потеряю работу.

– Ей дали миллион?

– Пятьсот тысяч. Такие всегда поначалу запрашивают миллион и соглашаются на меньшее. Кстати, деньги из моего кармана. Их вычли из стоимости моей доли в компании.

Джим сидел, опустив руки и чуть покачивая головой.

– Она жила с тобой в одном доме в Бруклине, – сообщил он. – Та самая девушка, которую ты жалел.

– Я знаю. Я ей и предложил обратиться в твою…

Джим махнул рукой.

– Она пришла бы к нам так или иначе. Она хотела денег и отправила резюме во все крупные компании. И она знает, как добиться своего. Получила то, что хотела.

– Ты не боялся потерять работу? Тебе не приходила в голову такая возможность? Как ты об этом не подумал, Джим? Ты же адвокат!

– Бобби, ты очень трогательный. Не злись, я без издевки. Ты мыслишь, как ребенок. Ты уверен, что в жизни все должно быть логично. Такие, как ты, говорят: «Ах, как он мог сделать такую глупость!», когда какой-нибудь конгрессмен пытается закадрить парня в туалете у автобусной остановки. Ну да, конечно, это глупость.

Боб раскрыл шкаф, нашел там чемодан и вытащил наружу. Джим, ничего не замечая, продолжал рассуждать:

– Некоторых людей втайне тянет на разрушительные действия. По-моему. Хочешь честно? С того самого момента, как я узнал про Зака и свиную голову, я думал, что мне кранты. В голове все время крутилась эта песня, «лживое сердце выдаст обман». Да и вообще всю жизнь – и особенно когда Зак влип в историю, мои дети разъехались, дом опустел, а я должен был каждый день ходить на эту гребаную, тупую, бессмысленную работу – в общем, я всегда думал: «Ну вот, теперь покойнику и крышка». Это лишь вопрос времени.

Речь, похоже, утомила Джима. Он закрыл глаза, устало махнул рукой и закончил:

– Так продолжаться больше не могло.

– Надо уезжать отсюда, Джимми.

– Ну что ты заладил? Куда я поеду?

У Боба зазвонил телефон.

– Сьюзан. – Он послушал, что говорит сестра, и воскликнул: – Замечательно! Просто чудесно! Я приеду. Да-да, серьезно. И Джима привезу. Я сейчас с ним в Уилсоне. Он совершенно раскис, выглядит препогано, так что будь готова. – Боб захлопнул телефон и распорядился: – Значит так, мы сейчас едем в Мэн. Наш племянник послезавтра возвращается домой. Мы втроем должны встретить его с автобуса в Портленде. Потому что мы его семья. Понятно?

Джим потер лицо, качая головой.

– Представляешь, Ларри-то меня ненавидел. Я отказывался забирать его из лагеря, когда он просился домой.

– Это было давно, Джим. Не может он тебя ненавидеть.

– Не бывает никакого «давно».

– Как зовут директора твоего колледжа?

– Тут не директор, а директриса. Хотя какая, к черту, разница?

12

И братья Берджессы поехали из северного края штата Нью-Йорк в штат Мэн по дорогам, петляющим мимо запущенных ферм и ферм получше, мимо маленьких и больших домов, у которых стояли то сразу три автомобиля, то снегоход, то лодка под брезентом. Один раз они остановились заправиться и снова поехали. За рулем сидел Боб. Джим сгорбился на пассажирском сиденье и либо спал, либо смотрел в окно.

– О Хелен думаешь? – спросил Боб.

– Я всегда о ней думаю. – Джим немного выпрямился. – И обсуждать это не хочу. – Помолчав, он добавил: – Я еду в Мэн. Уму непостижимо.

– Ты это не в первый раз повторяешь. Там же точно будет лучше, чем в дыре, в которой я тебя нашел. И смена обстановки тебе на пользу.

– Почему?

– Немного всколыхнет околоплодные воды, в которых ты болтаешься. Ну, ты меня понял.

Джим снова отвернулся к окну. Машина катилась мимо полей, заправок, торговых рядов, антикварных магазинов, все дальше и дальше по дороге. Дома, которые они проезжали, казались Бобу одинокими и запустелыми. Джим припомнил, как один коллега с кафедры немецкого языка говорил: «Вам наверняка понравится на севере штата Нью-Йорк, здесь совсем как в Мэне». Боб ответил, что эти места не имеют ничего общего с Мэном, и Джим с ним согласился.

Над Массачусетсом нависли облака, деревья здесь были ниже, на полях росла густая трава, и пейзаж успокаивал сердце.

– Джим… А он тебе вспоминается?

Джим вынырнул из глубин своих мыслей и посмотрел на Боба.

– Кто?

– Отец наш. Сущий на небесах.

Джим поерзал на сиденье и, чуть подумав, заговорил:

– Я помню, как он брал меня с собой на зимнюю рыбалку. Велел следить за маленьким оранжевым шариком, который плавал в маленькой проруби. Если шарик ушел под воду, значит, рыба поймалась. Но мы не поймали ничего. Я не помню его лица, зато помню оранжевый шарик.

– А еще?

– Иногда летом в жару он поливал нас из шланга. Помнишь?

Боб не помнил.

– Иногда он пел.

– Пел? Он напивался, что ли?

– Господи, ну конечно, нет! – Джим закатил глаза и покачал головой. – Только у пуритан из Новой Англии принято считать, что поют одни пьяные. Нет, Боб, ему просто нравилось петь. Например, Синатру.

– А он на нас кричал?

– По-моему, нет.

– А вообще, какой он был?

– Чем-то похожий на тебя. – Джим зажал ладони под коленями и продолжил глубокомысленно: – Конечно, я слишком смутно его помню. Но тебе свойственна какая-то особая простоватость, и я часто думал – может, это у тебя от него.

Потом Джим надолго умолк. Боб ждал.

– А если бы Пэм вернулась, – проговорил наконец Джим, – если бы умоляла взять ее обратно, ты бы взял?

– Да. Только она не вернулась. И я не советую тебе с этим затягивать.

– Хелен очень зла.

– Да, знаю. Очень зла. Неудивительно.

– Возможно, ты не замечал, – тихо произнес Джим, – но люди начинают недолюбливать тех, кому причинили зло. Потому что это невыносимо. В буквальном смысле. Невыносима мысль о том, что ты так поступил. И поэтому начинаешь искать себе оправдание. Сьюзан в курсе?

– Я ей рассказал. Сразу после разговора с Хелен. Она знает, что я поехал за тобой в Уилсон.

– Хелен ей никогда не нравилась.

– Сьюзан не считает, что виновата Хелен. Кому придет в голову ее винить?

– Я попытался. У нее, знаешь ли, куча денег. Наследство от отца. И она всегда приберегала их отдельно, для детей. То есть в случае ее смерти мне ничего не досталось бы, все пошло бы детям. Так хотел ее отец. – Джим вытянул ноги. – На самом деле в богатых семьях это обычная практика.

– Вот именно.

– Собственно, это единственное обвинение в адрес Хелен, которое мне удалось придумать. Да, я ненавидел свою тупую работу, ненавидел защищать беловоротничковых преступников, но она тут ни при чем. Она, наоборот, всегда убеждала меня, что надо уходить из компании, она знала, что это не мое. И больше не надо об этом говорить. Последнее: я думаю, ее добила именно связь с консультанткой по стилю жизни.

– Джим. Если у тебя были еще какие-то связи, не смей в них признаваться.

– Что мне делать, Боб? Я остался без семьи.

– Есть у тебя семья. У тебя есть жена, которая тебя ненавидит. Есть дети, которые на тебя злятся. Есть брат с сестрой, которые тебя бесят. Есть племянник, которого все считали дурачком и который теперь вполне нормальный. Это и есть семья.

Джим заснул, свесив голову на грудь.


Сьюзан вышла их встречать и обняла Джима с нежностью, которой Боб от нее не ожидал.

– Пойдем-ка в дом, – сказала она. – Я сегодня посплю на диване, а тебя положу в своей комнате. Тебе надо побриться и принять душ. Идемте, я ужин приготовила.

Боба изумило то, как она вокруг них хлопочет. Он хотел переглянуться с Джимом, но тот стоял остолбенело, пока Сьюзан доставала ему полотенца и старую бритву Зака. Боба она определила в комнату сына и отправила туда с сумками. Когда зашумела вода в душе, Боб сказал:

– Я пойду проветрюсь. Скоро буду.

Маргарет Эставер он нашел возле церкви, она стояла на тротуаре и беседовала с высоким темнокожим мужчиной. Боб припарковался, вылез из машины, увидел, как Маргарет просветлела, заметив его. Человек, с которым она говорила, кивнул Бобу.

– Абдикарим Ахмед, – представила его Маргарет.

Абдикарим протянул руку.

– Рад познакомиться, рад познакомиться.

У него были умные черные глаза, и он улыбался, обнажив желтые неровные зубы.

– Как дела у Зака? – спросила Маргарет.

Боб глянул на Абдикарима. Вероятно, этот человек выступал свидетелем в суде, но точно Боб не помнил.

– У него все хорошо? – спросил Абдикарим. – Он у отца? А домой вернется? Ему ведь, наверное, уже можно возвращаться домой.

– Он приезжает завтра, – ответил Боб и добавил: – Но вы не волнуйтесь. Зак все понял и исправился.

Последнее он произнес чересчур громко – как люди обычно говорят глухим и иностранцам. Маргарет Эставер закатила глаза.

– Вернется домой!.. – Известие Абдикарима явно обрадовало. – Очень хорошо, очень хорошо. – Он снова пожал Бобу руку. – Рад познакомиться. Всех благ мальчику.

Дождавшись, когда он отойдет подальше, Маргарет сообщила:

– Это Абдикарим убедил своих простить Зака.

Она привела Боба в свой кабинет. Он навсегда запомнил, как она потянулась к лампе, и комнату залил теплый свет, а за окнами сгущались осенние сумерки. Боб не знал, в какой именно момент он понял, что дальнейшую жизнь будет строить с этой женщиной, но это вполне мог быть именно этот момент – яркий свет лампы, вместивший в себя тепло сердца Абдикарима и вообще тепло Ширли-Фоллс. Они говорили недолго и исключительно о других. Она пожелала Бобу удачно решить проблему с Джимом и встретить Зака, он пообещал ей потом обо всем рассказать. Провожать его она не стала.

– Все очень плохо, – шепотом сообщила Сьюзан, кивнув на гостиную. – Он ей уже три раза звонил, она не берет трубку. Зак только что написал, говорит, очень соскучился и ужасно рад, что вы приехали. Хоть что-то хорошо.

Боб прошел в гостиную и сел напротив Джима.

– Значит так, вот что тебе надо делать. Езжай в Парк-Слоуп, садись на крыльцо и сиди там днями и ночами, пока она тебя не впустит.

– Она вызовет полицию. – Джим отсутствующим взглядом смотрел на ковер, опираясь подбородком на кулак.

– Пускай. В конце концов, это твой дом.

– Она получит охранный ордер[13].

– Ты ведь ее не бил. Не бил ведь?

Джим поднял глаза от ковра.

– Да брось ты, Боб. Конечно, нет. И всю одежду из окна не выбрасывал.

– Хорошо, – сказал Боб. – Хорошо.


С утра миссис Дринкуотер подслушивала на лестнице.

– Надо же, – шептала она беззвучно, потому что дети говорили об удивительных вещах.

В ее понимании все трое были детьми, она буквально слышала в их голосах детский лепет, особенно у Сьюзан – как будто, лишившись супруга и потомков, человек возвращается в детство. Они обсуждали будущее Зака (мальчик собирался в колледж), кризис в семье Джима (он все испортил, и теперь только одна дочь вообще соглашается с ним разговаривать) и жизнь Сьюзан (она подумывала записаться на курсы рисования, что особенно поразило миссис Дринкуотер – кто бы мог подумать, что Сьюзан мечтает рисовать!)

Скрипнул по полу отодвигаемый стул, и миссис Дринкуотер уже хотела скрыться у себя, но тут на кухне пустили воду в раковине, потом выключили и снова стали говорить. Боб рассказывал Сьюзан про какую-то знакомую своего коллеги, которая росла в бедной семье, и одежду ей покупали в «Кей-марте»[14], а потом она вышла замуж за очень богатого человека и все равно продолжила одеваться в «Кей-марте».

– Почему? – спросила Сьюзан.

– Потому что она так привыкла.

– Если бы я вышла замуж за богатого, уж я накупила бы себе нарядов, – сказала Сьюзан.

– Это ты сейчас так думаешь, – заметил Боб. – А на самом деле, может, и не стала бы.

Наступило долгое молчание, и миссис Дринкуотер уже подумывала удалиться. Но тут Сьюзан спросила:

– Джимми, а ты хочешь вернуться к Хелен? Просто когда ушел Стив, друзья говорили мне обычные для таких случаев вещи, да туда ему и дорога, без него тебе будет лучше, и все такое. И хотя я старательно перечисляла себе его недостатки, если бы он вернулся, я бы его приняла. Я хотела, чтобы он вернулся. Так что если Хелен тебе нужна, моли о прощении.

– Да, моли о прощении, – подтвердил Боб.

Миссис Дринкуотер так сильно наклонилась через перила, что чуть не упала с лестницы. Она бы крикнула: «Да-да, надо молить о прощении», но ей было неловко вмешиваться в семейные дела.

– Тебе же не нравится Хелен, – сказал Джим.

– Вот давай без этого, – оборвала его Сьюзан. – Нормальная женщина. Нечего на меня вину перекладывать. Может, ты и чувствовал себя не в своей тарелке, когда женился на белой кости с большими деньгами, но Хелен тут не виновата. – И добавила: – Кстати, я очень долго не подозревала, что я сама белая кость. Белая англосаксонская протестантка.

Голос Боба:

– И когда же до тебя это дошло?

– В двадцать лет.

– А что тогда было?

– Я начала встречаться с евреем.

Голос Джима:

– Да ладно!

– Я не знала, что он еврей.

– Ну слава богу.

Джим, конечно, ерничал. Миссис Дринкуотер он нравился. Он ей нравился еще много лет назад, когда его каждый день показывали по телевизору.

– А как ты узнала, что он еврей? – спросил Боб.

– Да как-то само всплыло в разговоре. Он пожаловался, что кто-то считает его «еврейчиком». Мне было все равно. Какая разница? Но потом он начал называть меня «Маффи», я спросила, почему, а он сказал, что именно так и называют белую кость вроде меня. Тогда-то я и сообразила.

– И куда он потом делся?

– Он закончил учебу и уехал домой в Массачусетс. А в следующем году я встретила Стива.

– Кто бы мог подумать, у Сьюзан была бурная молодость, – усмехнулся Джим.

Опять заскрипел стул, звякнули тарелки.

– Знаете, я так нервничаю, что даже тошнит. А если Зак на меня посмотрит, и я ему не понравлюсь?

– Он тебя любит. Он возвращается домой! – произнес голос Боба, и миссис Дринкуотер ушла к себе в комнату.

13

Они сидели в автовокзале – не в старом портлендском автовокзале, который помнили по своей молодости, а в новом, стоящем посреди чего-то вроде колоссальной парковки. Сквозь большие окна виднелись такси, не желтые, ожидающие прихода очередного автобуса.

– Почему Зак не сел на автобус прямо до Ширли-Фоллс? – спросил Джим.

Он сгорбился на пластиковом сиденье и смотрел в одну точку перед собой.

– Потому что ему бы все равно пришлось делать здесь пересадку и ждать не один час. И автобус этот приходит очень поздно. Так что я предложила его встретить.

– Правильно сделала. – Боб думал о Маргарет, о том, как будет ей обо всем рассказывать. – Сьюзи, ты только не психуй, если он постесняется тебя обнять. Он наверняка чувствует себя очень взрослым. Думаю, мне он пожмет руку. В общем, будь готова.

– Я уже сама об этом подумала.

Боб встал.

– Пойду кофе возьму. Вам что-нибудь принести?

– Нет, спасибо, – ответила Сьюзан.

Джим промолчал.

Если они и заметили, что Боб идет к кассам, то не подали виду. В ближайшие часы отправлялись автобусы в Бостон, Нью-Йорк, Вашингтон и Бангор. Боб вернулся со стаканчиком кофе.

– Обратили внимание на таксистов? Среди них несколько сомалийцев. Я слышал, в Миннеаполисе у них были проблемы с устройством, потому что они отказывались возить тех, кто выпил.

– Любопытно, как они узнают, кто что выпил? – вскинулась Сьюзан. – И какое их дело? Если уж они работать хотят…

– Эх, Сьюзи, Сьюзи, держи свое мнение при тебе. Твой сын возвращается домой благодаря человеку по имени Абдикарим. – Боб поднял брови. – Да-да. Тому, который выступал в суде свидетелем. Он уважаемый человек в сомалийской диаспоре. Принял судьбу Зака близко к сердцу и уговорил старейшин его простить. Если бы не он, прокуратура не отправила бы дело в архив, и Зака ждало бы дальнейшее разбирательство. Я вчера с ним говорил.

Сьюзан не могла поверить.

– Сомалиец? – Она смотрела на Боба озадаченно. – Зака защитил сомалиец? С чего вдруг?

– Я тебе объяснил. Парень вызвал у него симпатию. Напомнил ему сына, погибшего много лет назад, еще в Сомали.

– У меня слов нет…

Боб пожал плечами.

– Просто имей это в виду. И нам нужно заняться образованием Зака.

Джим, не принимавший участия в разговоре, встал, и Сьюзан спросила, куда он собрался.

– В туалет сходить, – огрызнулся он. – Если вы не против.

И пошел через вокзал, худой и сгорбленный. Боб и Сьюзан глядели ему вслед.

– Я ужасно волнуюсь, – промолвила Сьюзан, не сводя глаз со спины брата.

– Сьюзи, знаешь… – Боб поставил стакан с кофе под ноги. – Джим мне сказал, что это сделал он. А не я.

Сьюзан уставилась на него.

– Что сделал? В смысле, это?! Серьезно?! Ничего себе! Разумеется, это не он. Ты же не думаешь, что он?

– Я думаю, мы никогда не узнаем.

– Но он думает, что он?

– Похоже на то.

– А когда он тебе сказал?

– Когда пропал Зак.

Они не сводили глаз с Джима, идущего обратно. Он не смотрелся, как обычно, высоким, а выглядел изможденным и старым, длинное пальто висело на костлявых плечах.

– Меня обсуждаете? – спросил он, садясь между братом и сестрой.

– Да, – в унисон отозвались они.

Из репродуктора сообщили, что начинается посадка на автобус до Нью-Йорка. Близнецы переглянулись и посмотрели на Джима. У того на лице играли желваки.

– Садись на автобус, Джим, – мягко сказала Сьюзан.

– У меня нет билета. Нет вещей. И очередь слишком…

– Садись на автобус. – Боб сунул ему билет. – Иди. Я оставлю телефон включенным. Иди.

Джим не сдвинулся с места.

Сьюзан взяла его под локоть, Боб – под другой, и они повели Джима к дверям, как арестанта. И уже глядя ему вслед, Сьюзан вдруг ощутила укол отчаяния – как будто ее снова покидал Зак.

Джим обернулся.

– Племяннику от меня привет. Я очень рад, что он возвращается.

Он поднялся в автобус. Близнецы стояли и ждали, пока автобус не тронулся, а потом вернулись на пластиковые стулья.

– Точно не хочешь кофе? – спросил Боб.

Сьюзан покачала головой.

– Сколько там осталось?

Она ответила, что десять минут. Он положил руку ей на колено.

– За Джимми не волнуйся. В крайнем случае, у него есть мы.

Сьюзан кивнула. Боб подумал о том, что они больше никогда в жизни не будут говорить о смерти отца. Факты значения не имели, имели значение только воспоминания, а воспоминания у всех троих были слишком личными.

– Вот он! – Сьюзан хлопнула Боба по руке.

За окном показался автобус, похожий на большую добрую гусеницу. Бесконечное ожидание у дверей – и вот он, Зак! Высокий, застенчивая улыбка, волосы падают на лоб.

– Привет, мам.

Боб чуть отошел, пока Сьюзан обнимала сына. Они долго стояли в обнимку, чуть покачиваясь туда-сюда. Люди бережно обходили их, некоторые улыбались, глядя на эту картину. Потом Зак обнял Боба, и Боб заметил, что парень окреп. Он отстранился, взял Зака за плечи и воскликнул:

– Отлично выглядишь!

На самом деле, конечно же, перед ними был их прежний Зак. Он то и дело откидывал волосы с лица, и на лбу виднелась россыпь юношеских прыщей. И хотя он набрал вес, все равно смотрелся немного костлявым. Изменилось одно: выражение лица, теперь очень живое.

– Так странно! – повторял Зак по дороге к машине. – Очень странно! Правда, странно?

Боб, да и наверняка Сьюзан, совсем этого не ожидали – парень говорил! И говорил без умолку. Рассказывал про то, что в Швеции огромные налоги, ему отец объяснил, и за эти налоги люди получают все – больницы, врачей, идеальную пожарную охрану, чистые улицы. Про то, что там у людей принято жить рядом и друг о друге заботиться гораздо больше, чем здесь. Про то, какие там красивые девушки – вы не представляете, дядя Боб! Повсюду девушки обалденной красоты, он поначалу робел, но они все очень приветливые. Он их не заболтал еще?.. Зак в самом деле это спросил.

– Нет, конечно! – отвечала Сьюзан.

Однако, войдя в дом, он чуть замялся, Боб это ясно видел. Зак почесал собаку за ушами, огляделся и заключил:

– Все вроде такое же. Но не такое.

– Я понимаю. – Сьюзан оперлась на стул. – Ты не обязан жить со мной, милый. Ты можешь вернуться туда, как только захочешь.

Он запустил пальцы в волосы и улыбнулся своей обычной простоватой улыбкой.

– Да нет, я хочу жить здесь. Просто говорю, что все это очень странно!

– Ну, вечно ты здесь не будешь. Вся молодежь уезжает из Мэна, потому что тут работы нет.

– Сьюзи, – перебил ее Боб. – Что ты несешь? Если Зак решит податься в гериатрию, здесь ему хватит работы на всю жизнь.

– Слушайте, – вмешался Зак, – а дядя Джим-то где?

– Занят, – ответил Боб. – Мы надеемся, что очень.


На восточное побережье опустилась ночь. Раньше всего солнце село в прибрежном городке Любек, затем в Ширли-Фоллс, а потом и дальше – в Массачусетсе, Коннектикуте, Нью-Йорке. Уже давно стемнело, когда автобус подвез Джима Берджесса к похожему на железные соты автобусному терминалу Портового управления Нью-Йорка; было темно, когда он смотрел из окна такси на город с Бруклинского моста. Абдикарим завершил последнюю молитву перед сном и думал о Бобе Берджессе, который, наверное, теперь дома с темноглазым мальчиком – тем мальчиком, который в этот самый момент говорил матери: «Да-а, стены надо бы перекрасить». Боб пошел выпустить собаку и стоял на крыльце, дыша холодным воздухом. На небе не было ни луны, ни звезд. Боб изумлялся тому, до чего же в этом городе темно. Он думал о Маргарет с любопытством, и его сердце уже чуяло свою судьбу. Он никогда – никогда – не предполагал, что вернется в Мэн. На минуту ему даже сделалось жутко: придется день ото дня носить толстые свитера, стряхивать снег с ботинок, входить в холодные комнаты. Он ведь сбежал от этого, и Джим тоже. И все-таки то, что его ожидало, было уже знакомо, и Боб подумал: «Такова жизнь». Мысли же о Джиме не облекались в слова, а представляли собой наплыв чувств, глубоких, как ночное небо. Боб позвал собаку и ушел в дом. Он лег спать на диване у Сьюзан, сжимая переведенный на вибросигнал телефон – не выпускал его из рук всю ночь: вдруг Джиму понадобится помощь. Но телефон молчал, он так и остался темным и неподвижным, когда первые бледные лучи утреннего света бесцеремонно пробились сквозь жалюзи.

Примечания

1

Орентал Джеймс Симпсон – знаменитый игрок в американский футбол, который в 1994 году обвинялся в убийстве жены и ее любовника и был оправдан – согласно распространенному мнению, лишь благодаря мастерству своих адвокатов. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Стербридж-Виллидж – музей под открытым небом, посвященный быту Новой Англии на рубеже XVIII–XIX веков.

3

«Мокси» – безалкогольный газированный напиток, символ штата Мэн.

4

Последнюю смертную казнь в Техасе до введения моратория провели с ошибкой, в результате чего преступник оставался в сознании около двадцати минут вместо обычных трех-пяти, и смертельная инъекция была сделана ему повторно. От первого укола до смерти прошло тридцать четыре минуты.

5

Crisco – торговая марка расфасованного в банки кулинарного жира, выпускаемого компанией «Procter and Gamble».

6

Оба слова нацистского приветствия «Heil Hitler!» начинаются с латинской буквы H.

7

Цурисы (идиш) – неприятности.

8

Огаста – столица штата Мэн.

9

В английском языке слово dick является эвфемизмом полового члена.

10

Gatorade – спортивный напиток для восстановления солевого баланса в организме.

11

Синдром Туретта – неврологическое расстройство, для которого характерны вокальные тики, могущие принимать форму непреодолимого желания повторять бранные слова.

12

Остров Эллис – остров в устье реки Гудзон, на котором в 1852–1924 гг. действовал главный центр приема иммигрантов в США.

13

Охранный ордер – выдаваемое судом официальное запрещение приближаться к человеку на определенное расстояние.

14

«Кей-март» – американская сеть дешевых магазинов с широким ассортиментом товаров.


Купить книгу "Братья Берджесс" Страут Элизабет

home | my bookshelf | | Братья Берджесс |     цвет текста   цвет фона