Book: Убийство в теологическом колледже



Убийство в теологическом колледже

Филлис Дороти Джеймс

Убийство в теологическом колледже

Купить книгу "Убийство в теологическом колледже" Джеймс Филлис

P.D. James

DEATH IN HOLY ORDERS


Печатается с разрешения автора и литературных агентств Greene and Heaton Ltd. и Andrew Nurnberg.


© P.D. James, 2001

© Школа перевода В. Баканова, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Розмари Гоуд, редактору и другу, который со мной уже сорок лет.


Книга первая

Гибельный песок

1

Идея была не моя. Это отец Мартин предложил написать рассказ о том, как я нашла труп.

– Будто я сообщаю об этом в письме другу? – уточнила я.

– Опишите все, – ответил отец Мартин, – как в романе, но словно вы – сторонний наблюдатель. Вспомните, что делали, что почувствовали, но как если бы это случилось с кем-то другим.

Я поняла, что он имел в виду, но не знала, с чего начать.

– Все, что случилось, отец, – спросила я, – или только ту прогулку по пляжу, когда обнаружилось тело Рональда?

– Все, что вы захотите. Напишите про колледж, про вашу жизнь. Это должно помочь.

– А вам помогло?

Не знаю, почему я произнесла эти слова вслух. Они пришли мне в голову, и я не смогла сдержаться. Получилось глупо, к тому же дерзко, но он не обиделся.

Немного помедлив, отец Мартин ответил:

– Нет, не помогло, но это было много лет назад. Думаю, у вас может сложиться иначе.

Он, наверное, вспоминал войну, как попал в плен к японцам, все те ужасы, что творились в лагере. Отец Мартин про это никогда не рассказывает, но и не обязан говорить об этом со мной. Хотя, по-моему, он не обсуждает это ни с кем, даже с другими священниками.

Разговор произошел два дня назад, когда после вечерни мы вдвоем прогуливались по галереям. С тех пор как погиб Чарли, литургии я больше не посещаю, однако на вечерню хожу. Если честно, я делаю это из вежливости. Нельзя работать в колледже, получать от священников деньги, пользоваться их добротой, а службы игнорировать. Возможно, я слишком щепетильна.

Вот мистер Грегори, например, как и я, живет в одном из коттеджей – он преподает греческий на полставки, – но в церковь не ходит, разве только послушать музыку. Никто меня ни к чему не принуждал, даже не спросили, почему я перестала появляться на литургиях. Но, конечно, заметили. Здесь всё замечают.

Уже дома, обдумав слова отца Мартина, я решила, что это неплохая идея. Писать я всегда умела. Еще в школе мне удавались сочинения, и мисс Эллисон, которая преподавала английский, считала, что у меня есть талант писателя. Но я знала: она ошибается. У меня нет воображения, во всяком случае, не то, которое нужно, чтобы сочинять романы. Не получается выдумывать. Я умею писать лишь о том, что вижу, делаю и о чем знаю. Иногда о том, что чувствую, хотя это уже сложнее.

В любом случае я с самого детства хотела стать медсестрой. Сейчас мне шестьдесят четыре, я на пенсии, но пока в строю. Здесь, в колледже Святого Ансельма, я почти сестра-хозяйка – лечу неопасные болезни, а также отвечаю за белье. Работа несложная, но у меня слабое сердце, и мне повезло, что она вообще есть. Руководство колледжа, как может, облегчает мое положение. Даже предоставили тележку, чтобы я не таскала тяжелые тюки с бельем. Мне нужно было рассказать все это в самом начале.

Я не написала свое имя. Меня зовут Манро. Маргарет Манро.

Кажется, я знаю, почему отец Мартин решил, что мне будет полезно опять взяться за перо. Он знает, что каждую неделю я писала Чарли длинные письма. Наверное, он единственный, кроме Руби Пилбим, кто об этом знает. Каждую неделю я садилась и вспоминала все мельчайшие, неинтересные детали, интересные, впрочем, для Чарли: что я ела, какие шутки слышала; истории про студентов, описания погоды. Сложно представить, что в столь уединенном месте, на краю земли происходит хоть что-нибудь – удивительно, как я находила темы для своих посланий. Но Чарли любил мои письма.

– Мам, ты мне пиши, не забывай, – говорил он, когда приезжал домой в отпуск.

И я писала.

Когда Чарли убили, из армии прислали его вещи, среди которых оказалась и связка писем. Конечно, я писала больше, но он не мог хранить их все и оставил самые длинные. Я отнесла их на мыс и сожгла. Было ветрено, что не редкость для восточного побережья; пламя ревело, трещало и металось вместе с ветром. Обуглившиеся кусочки бумаги, поднимаясь, кружились возле меня словно черные мотыльки, а дым забивал нос. Странно, ведь костер получился совсем небольшой.

В общем, я знаю, почему отец Мартин предложил мне написать рассказ. Он решил, что, если я напишу хоть что-то, это вернет меня к жизни. Он хороший человек, возможно, даже святой, но слишком многого не понимает.

Я пишу, не представляя, кто будет читать эти строки и вообще увидит ли их хоть кто-нибудь. Даже не уверена, пишу ли я для себя или для воображаемого читателя, для которого все, связанное со Святым Ансельмом, будет ново и в диковинку. Наверное, надо рассказать что-нибудь про колледж, описать место действия и участников.

Колледж основала в 1861 году одна набожная леди – мисс Агнес Арбетнот. Ей хотелось, чтобы и впредь у нас появлялись «благочестивые молодые люди с хорошим образованием, посвященные в католический духовный сан в лоне англиканской церкви». Я оставила кавычки, потому что это ее слова. В церкви есть про нее брошюра, откуда я все это и узнала. Мисс Арбетнот передала здания, землю, почти всю свою мебель и достаточно денег – как сама считала, – чтобы колледж работал вечно. Но денег всегда не хватает, и теперь колледжу Святого Ансельма приходится полагаться на финансирование от церкви Англии. Отец Себастьян и отец Мартин боятся, что церковь прикроет колледж. Это опасение никогда не обсуждается открыто, и уж, конечно, не с персоналом, хотя все в курсе. В таком небольшом и изолированном мире, как Святой Ансельм, новости и слухи распространяются без слов, по ветру.

Мисс Арбетнот не только отдала колледжу дом, но и соорудила северную и южную галереи, чтобы разместить в них комнаты для студентов, а также ряд гостевых номеров, связывающих южную галерею и церковь. Еще она построила четыре коттеджа для персонала, которые стоят полукругом на мысе примерно в сотне ярдов от главного корпуса. Она назвала их в честь четырех евангелистов. Я живу в самом южном, имени Святого Матфея. В том, который носит имя Святого Марка, живет Руби Пилбим, кухарка и горничная, со своим мужем, разнорабочим. Мистер Грегори обосновался в Святом Луке, а в самом северном, который носит имя Святого Иоанна, живет Эрик Сертис. Он помогает мистеру Пилбиму. Эрик держит свиней, но больше как хобби, а не для того, чтобы поставлять мясо для колледжа. Нас всего четверо, хотя есть еще уборщицы из Рейдона и Лоустофта, которые работают неполный день. Впрочем, в колледже обычно учится не больше двадцати студентов, ожидающих рукоположения, и проживает всего четыре священника, так что мы справляемся.

Найти нам замену непросто. Как правило, люди считают этот открытый ветрам заброшенный мыс, на котором нет ни деревни, ни бара, ни магазина, слишком глухим местом. А мне нравится, хотя, даже на мой взгляд, здесь мрачновато. Год за годом море разрушает песчаные склоны. Иногда я стою на краешке, вглядываясь в море, и будто вижу, как огромная волна, белая и сверкающая, в бешенстве устремляется к берегу, чтобы, обрушившись на башни и пристройки, на церковь и дома, всех нас смыть. Вот деревушка, что стояла на озере Балларда, уже не первый век покоится на дне морском. Рассказывают, что ветреными ночами иногда можно услышать слабый звук церковных колоколов с погребенных под слоем воды башен. А то, что не забрало море, погибло при великом пожаре 1695 года. От старой деревни не осталось почти ничего, только средневековая церковь, которую мисс Арбетнот восстановила и сделала частью колледжа. А еще два полуразрушенных столба из красного кирпича перед главным корпусом – единственное, что уцелело от особняка времен Елизаветы I, который стоял на этом месте. Но лучше я расскажу про Рональда Тривза, погибшего мальчика. В конце концов, именно о его смерти дальше и пойдет речь.

Еще до начала следствия полиция интересовалась, насколько хорошо мы были знакомы. Подозреваю, что я знала его лучше, чем остальной персонал, но распространяться не стала. Да и рассказать могла немногое. Решила, что негоже сплетничать про студентов. Мальчика тут не особо любили, но я предпочла об этом умолчать. Проблема в том, что он здесь не вписался и, по-моему, об этом знал. Его отец – сэр Элред Тривз – руководит крупной компанией, производящей оружие. Рональд кичился, что он сын очень богатого человека. Это подчеркивали и вещи, которыми он владел. Он ездил на «порше», в то время как другие студенты довольствовались машинами подешевле или ходили пешком. Постоянно рассказывал, как отдыхал на дорогих курортах и в дальних краях, куда другие студенты не могли позволить себе съездить, по крайней мере не на каникулы. В некоторых колледжах это обеспечило бы ему популярность, но не здесь. Все мы немного снобы: кто-то в одном, кто-то в другом. Не верьте, если говорят, что это не так. Но у нас деньги не имеют большого значения. Семья тоже не столь важна, хотя все-таки лучше быть сыном викария, нежели отпрыском поп-звезды. Думаю, что священники больше обращают внимание на интеллект. Нужны мозги, привлекательная внешность и остроумие. Здесь нравятся люди, которые могут рассмешить. А Рональд был не так умен, как полагал, и никогда не смешил людей. Его считали занудой, а, осознав это, он, естественно, стал еще более занудным. Полиции я ничего не рассказала. Зачем? Мальчик мертв. К тому же он любил совать нос не в свои дела, всегда хотел знать, что происходит вокруг, все время что-то выспрашивал. Сама я многого не говорила. А Рональд иногда вечерами заглядывал ко мне, сидел и болтал, пока я вязала и слушала.

Студенты обычно заходят в коттеджи персонала только по приглашению. Отец Себастьян считает, что у нас должна быть личная жизнь. Но когда забегал Рональд, я не возражала. Оглядываясь назад, я понимаю, что он был одинок, иначе не тратил бы на меня время. И вспоминала моего Чарли. Тот не был ни занудным, ни скучным, не страдал от недостатка внимания. Но мне хочется верить, что если ему становилось одиноко, рядом появлялся тот, кто готов его выслушать. Как я слушала Рональда. Когда приехала полиция, они спрашивали, почему я пошла искать его на пляж. Но я Рональда не искала. Раза два в неделю я гуляю одна после обеда, и, выходя из дому в тот день, понятия не имела, что Рональд пропал. И на пляже я бы не стала искать. Сложно представить, что может случиться на безлюдном берегу. Там довольно безопасно, если не лазать на волнорезы и не подходить слишком близко к обрыву. Но повсюду висят таблички с предупреждением. А приезжих сразу просят не плавать в одиночку и не приближаться к опасным склонам.

При жизни мисс Арбетнот можно было спуститься на пляж прямо от колледжа, но море – молчаливый захватчик – изменило и это. Теперь приходится идти пешком примерно полмили на юг к единственному месту, где утесы невысоки и достаточно прочны, чтобы выдержать полдюжины шатких деревянных ступенек и перила.

Дальше темнеется окруженное деревьями озеро Балларда, его отделяет от моря лишь полоса гальки. Иногда я просто дохожу до озера, а потом возвращаюсь обратно, но в тот день я спустилась по ступенькам к морю и пошла на север. Ночью шел дождь, и день выдался свежий, радостный, по синему небу неслись облака, был высокий прилив. Я обошла небольшой выступ и увидела простирающийся передо мной пустынный берег с бороздками гальки и темные очертания старых, покрытых водорослями волнорезов, обваливающихся прямо в море. Потом ярдах в тридцати впереди я увидела что-то похожее на черный пакет, который лежал у подножия скалы. Я поспешила к нему и нашла аккуратно свернутую сутану, а рядом, тоже тщательно сложенный, коричневый плащ. Примерно в нескольких футах ополз и обрушился утес, на пляже лежали большие глыбы песчаника, пучки травы и камни. Я сразу поняла, что произошло.

Кажется, я вскрикнула и стала копать, догадываясь, что тело погребено где-то под слоем песка, но не понимая, где именно. Помню, как плотный песок забивался под ногти и как медленно продвигалось дело. Я стала неистово разбрасывать песок, словно в ярости, а он разлетался, больно бил по лицу и засыпал глаза. Ярдах в тридцати к морю я заметила острую деревяшку, сходила за ней и начала тыкать в землю. Через несколько минут она уперлась во что-то мягкое. Я встала на колени, снова начала копать руками, а потом увидела, во что попала палка. В чьи-то ягодицы, все в песке, в вельветовых брюках желтовато-коричневого цвета. После этого я продолжать уже не смогла. Сердце колотилось как бешеное, и сил не осталось. Возникло смутное ощущение, будто я оскорбила того, кто лежал здесь, а в этих откопанных холмиках было нечто нелепое и одновременно неприличное. Я понимала: человек мертв и спешка уже не имеет никакого значения. Я не могла его спасти, не могла раскапывать его одна, дюйм за дюймом, даже если бы хватало сил. Нужно было позвать на помощь, сообщить ужасные новости. Наверное, я уже тогда поняла, чей это труп. А потом вспомнила, что на коричневых плащах студентов есть нашивки, и, отвернув ворот плаща, прочитала имя.

Помню, как шла, спотыкаясь, по пляжу, по утоптанному песку между кучками гальки, каким-то образом втащила себя по ступенькам на вершину утеса и побежала по дороге к колледжу. Казалось, дорога никогда не закончится, хотя до колледжа было только полмили; с каждым мучительным шагом он лишь отдалялся. Сердце вырывалось из груди, а в ногах будто исчезли все кости.

Вскоре я увидела, как автомобиль сворачивает с подъездной дороги и по неровной колее, проходящей по краю утеса, направляется ко мне. Я замахала руками, и машина затормозила. Это был мистер Грегори.

Не знаю, как я ему все сказала. Перед глазами крутится картинка: я стою там, вся в песке, волосы развеваются на ветру, и показываю на море. Он молча открыл дверь, и я села в машину. Разумнее было отправиться к колледжу, но вместо этого мистер Грегори развернул автомобиль, и мы вылезли возле лестницы, ведущей к пляжу. Позже я размышляла, то ли он мне не поверил, то ли хотел увидеть все своими глазами перед тем, как звать на помощь. Не помню, как шли, а последнее, что всплывает в памяти, – мы вдвоем стоим возле тела Рональда.

Все так же без единого слова мистер Грегори опустился на колени и стал рыть песок руками. На нем были кожаные перчатки, что облегчило ему задачу. Мы оба работали молча, лихорадочно разгребая песок, пока не отвоевали верхнюю часть тела. Кроме вельветовых брюк, на Рональде была только серая рубашка. Мы откопали затылок, который был похож на какое-то животное: мертвую собаку или кошку. Влажный на глубине песок забился в соломенные волосы. Я попыталась их отряхнуть и почувствовала, какими холодными и грязными стали ладони.

– Не трогайте его! – резко одернул мистер Грегори.

Я быстро, словно обжегшись, убрала руку, а он очень тихо произнес:

– Лучше оставить все как есть. И так понятно, кто это.

Я понимала, что мальчик мертв, но почему-то подумала, что его нужно перевернуть. В голову пришла нелепая мысль – сделать искусственное дыхание «изо рта в рот». И хотя я осознавала несуразность своего порыва, меня не покидало чувство, что нужно что-то предпринять. Мистер Грегори, сняв левую перчатку, приложил два пальца к шее Рональда.

– Мертв, – констатировал он. – Мы ничего не можем сделать.

Мы молча стояли около него на коленях. Казалось, что мы молимся… и я бы помолилась, только нужные слова все не шли на ум. Вскоре выглянуло солнце, и вся ситуация внезапно стала какой-то нереальной, будто нас двоих фотографируют на цветную пленку. Все вокруг заиграло красками, приобрело четкие контуры. А песчинки в волосах Рональда засверкали тысячей огоньков.

– Нужно позвать на помощь, позвонить в полицию, – сказал мистер Грегори. – Вы подождете здесь? Я ненадолго. Или, если хотите, можете пойти со мной. Хотя мне кажется, лучше кому-то из нас остаться.

– Хорошо, – ответила я. – На машине быстрее. Я подожду.

Он торопливо направился в сторону озера, насколько позволял покрытый галькой берег, потом свернул за уступ и исчез из виду. Минуту спустя до меня донесся звук отъезжающего автомобиля. Мистер Грегори поехал к колледжу.



Я опустилась на песок неподалеку от тела и уселась на камни, поерзав, чтобы устроиться поудобнее. После ночного дождя галька под верхним слоем была влажная, и холодная сырость легко проникла через хлопковую ткань моих широких брюк. Я сидела, обхватив руками колени, разглядывала море. И впервые за многие годы вспомнила про Майка. Он погиб в аварии: мотоцикл занесло, и он съехал с шоссе прямо в дерево. Не прошло и двух недель, как мы вернулись домой после медового месяца. Не прошло и года, как мы познакомились. Его смерть потрясла меня, я не могла в это поверить, но скорби не было. Тогда казалось, что я чувствую скорбь, но сейчас я знаю это чувство лучше. Я была влюблена в Майка, но не любила его. Настоящее чувство приходит, когда живешь вместе, заботишься друг о друге, а у нас на это не хватило времени. После его смерти я знала, что я – Маргарет Манро, вдова. А ощущала себя Маргарет Паркер, незамужней женщиной двадцати одного года, недавно получившей квалификацию медсестры. Моя беременность тоже казалась чем-то нереальным. А родившийся ребенок будто не имел никакого отношения ни к Майку, ни к нашей короткой совместной жизни, ни ко мне. Осознание пришло позже и, возможно, оттого получилось более ясным. Когда умер Чарли, я оплакивала их обоих, но лицо Майка все равно предстает передо мной лишь в неясных очертаниях.

Я отдавала себе отчет, что где-то за мной лежит тело Рональда, но сидеть не совсем рядом с ним было легче. Порой люди, которые присматривают за мертвыми, находят их соседство приятным, но мне так не показалось, во всяком случае, не с Рональдом.

А я грустила. Не об этом бедном мальчике, не о Чарли, не о Майке и даже не о себе самой. Это была какая-то вселенская печаль, пропитавшая все вокруг: свежий ветерок на щеке, небо, по которому, не торопясь кучками двигались облака. Печаль читалась и в синеве, и в самом море. Я размышляла о тех, кто жил и умирал на этом берегу, о костях, что лежат на огромных церковных кладбищах глубоко под водой. Когда-то жизнь этих людей имела смысл для них самих и для тех, кому они были небезразличны, но теперь они мертвы, и создается ощущение, словно они никогда и не жили.

Через сотню лет никто не вспомнит ни Чарли, ни Майка, ни меня. Наша жизнь – пустяк, всего лишь песчинка. Все мысли улетучились, исчезла даже грусть. Я всматривалась в море, понимая, насколько все тленно. Нам дано только настоящее, не важно, испытывает ли оно наше терпение или приносит удовольствие. И я успокоилась.

Послышался громкий хруст гальки, и рядом со мной оказались три фигуры. Видимо, я впала в своего рода транс, потому что не сразу их заметила. Отец Себастьян, плотно укутавшийся от ветра в черный плащ, и мистер Грегори устало шли рядом, понурив головы, но решительно, словно маршировали. Отец Мартин держался немного сзади, он шагал немного неуверенно, так как идти по гальке было трудно. Мне пришла в голову мысль, что правильнее было бы его подождать. Я смутилась от того, что меня обнаружили сидящей, и вскочила.

– С вами все в порядке, Маргарет? – спросил отец Себастьян.

– Да, отец, – ответила я, затем отступила в сторону, и все трое приблизились к телу.

Перекрестившись, отец Себастьян произнес:

– Катастрофа.

Даже тогда мне показалось, что это странное слово, и я поняла: он думал не только о Рональде Тривзе. Он думал о колледже.

Отец Себастьян, наклонившись, положил руку на тыльную сторону шеи Рональда. А отец Грегори довольно резко заметил:

– Понятно, что он мертв. Давайте не будем больше трогать тело.

Отец Мартин стоял немного в сторонке, и я заметила, как шевелятся его губы. Думаю, он молился.

Отец Себастьян сказал:

– Грегори, ты не возражаешь вернуться в колледж и подождать полицию? Мы с отцом Мартином останемся здесь. Маргарет лучше пойти с тобой. Такой удар для нее. Отведи ее к миссис Пилбим, если не сложно, и объясни, что произошло. Миссис Пилбим приготовит чаю и присмотрит за ней. Пока я не сделаю заявление, никто не должен говорить ни слова. Если полиция захочет побеседовать с Маргарет, они могут сделать это немного позже.

Забавно, но я даже слегка обиделась, что он обращался к мистеру Грегори, будто меня нет рядом. И я не горела желанием оказаться в гостях у Руби Пилбим. Мне нравится Руби, ей всегда удается быть исключительно любезной, но при этом без тени назойливости. Просто мне хотелось попасть домой.

Отец Себастьян поднялся на ноги и положил руку мне на плечо со словами:

– Маргарет, вы повели себя чрезвычайно мужественно, спасибо вам. Отправляйтесь с мистером Грегори, а я загляну к вам немного позже. Мы с отцом Мартином останемся с Рональдом.

Он впервые произнес имя мальчика.

Мы с мистером Грегори несколько минут ехали в полном молчании, а потом он сказал:

– Очень необычная смерть. Интересно, что установит коронер, да и полиция, если на то пошло.

– Понятно, что это несчастный случай, – сказала я.

– А вы не считаете, что это необычный несчастный случай? Ведь вы уже видели трупы, – сказал он, не дождавшись от меня ответа. – Вам к смерти не привыкать.

– Я медсестра, мистер Грегори.

Я вспомнила первого мертвого человека в своей жизни. Много лет прошло с тех пор, как я – восемнадцатилетняя практикантка – впервые готовила к погребению мертвеца. В те времена медсестринское дело было несколько иным. Мы сами готовили тела к погребению и делали это с глубоким почтением, молча, не на виду. Моя первая старшая медсестра собирала нас помолиться, перед тем как начать. Она объясняла нам, что это последняя услуга, которую мы можем оказать своим пациентам. Но я не собиралась рассказывать об этом мистеру Грегори.

– Когда смотришь на мертвое тело, кто бы это ни был, еще раз, что отрадно, убеждаешься: может, мы и живем как люди, но умираем как животные. Лично мне от этого легче. Идея загробной жизни вселяет ужас, – произнес он.

Я снова промолчала. Не то чтобы мне не нравился мистер Грегори: мы почти не пересекаемся. Руби Пилбим раз в неделю убирается у него и стирает. Они договорились об этом в частном порядке. Но лично я с ним никогда не болтала и была не в настроении начинать.

Машина повернула на запад между башнями-близнецами и заехала во внутренний двор. Отстегнув ремень безопасности, мистер Грегори помог мне сделать то же самое и сказал:

– Я пройду с вами к миссис Пилбим. Вдруг ее нет. Тогда будет лучше пойти ко мне. Нам обоим не помешает выпить.

Но Руби оказалась дома, и я обрадовалась. Мистер Грегори очень кратко изложил обстоятельства и добавил:

– Отец Себастьян и отец Мартин сейчас находятся около трупа, вскоре прибудет полиция. Пожалуйста, до возвращения отца Себастьяна никому не говорите о случившемся. Он сам обратится ко всему колледжу.

После его ухода Руби приготовила чай, горячий, крепкий и очень бодрящий. Она буквально носилась со мной, но я не могу припомнить ни слов, ни действий. Я почти ничего не объяснила, но она и не ждала этого. Она обращалась со мной как с больной, усадила в мягкое кресло перед камином, включила электрический обогреватель на случай, если меня морозит от шока, и задернула шторы, чтобы я могла, по ее словам, «хорошенечко отдохнуть».

Через час приехала полиция: моложавый сержант с валлийским акцентом. Он был любезен и терпелив, и я ответила на его вопросы довольно спокойно. Да ведь и рассказывать было почти нечего. Он поинтересовался, насколько хорошо я знала Рональда, когда видела его в последний раз и не был ли он в последнее время чем-то подавлен. Я сказала, что видела его накануне вечером, он шел по направлению к коттеджу мистера Грегори, видимо, на урок греческого. Семестр только начался, и это единственный раз, когда я его встретила. У меня создалось впечатление, что сержант полиции – как его там… Джонс или Эванс, имя было какое-то валлийское – сожалел, что пришлось спрашивать, был ли Рональд подавлен. Он сказал, что дело, похоже, довольно ясное, задал Руби те же вопросы и удалился.

Когда все собрались перед пятичасовой вечерней, отец Себастьян сообщил о смерти Рональда. Большая часть студентов к этому времени уже догадалась, что случилось нечто ужасное: полицейские машины и катафалк не утаишь. Я не пошла в библиотеку и поэтому так и не узнала, что сказал отец Себастьян. Мне просто хотелось побыть одной. Позже вечером старший студент, Рафаэль Арбетнот, в знак сочувствия от всех студентов принес горшочек голубых фиалок. Должно быть, кто-то съездил за ними в Пэйкфилд или Лоустофт. Передав горшочек, Рафаэль нагнулся и поцеловал меня в щеку.

– Мне очень жаль, Маргарет, – сказал он.

Обычно люди в таких случаях именно это и говорят, но его слова не прозвучали банально. Они прозвучали как извинение.

Две ночи спустя меня стали мучить кошмары. Раньше я не знала, что это такое, даже когда училась на медсестру и впервые столкнулась со смертью. Эти сны – ужасны, и теперь я каждый вечер сижу перед телевизором допоздна, испытывая страх перед моментом, когда усталость заставит меня лечь в постель. Сон повторяется. Рядом с кроватью стоит обнаженный Рональд Тривз. Все его тело залеплено мокрым песком. Песок повсюду: в волосах, на лице. Только глаза остались чисты. Они смотрят на меня осуждающе, как будто спрашивая, почему я не постаралась спасти его. Я знаю, что ничего уже нельзя было сделать. Он умер задолго до того, как я наткнулась на его тело. Но он все равно появляется. Каждую ночь. Обвиняя и укоряя взглядом. А мокрый песок слипшимися кусками отваливается с его обычного, довольно пухлого лица. Может, теперь, когда я все записала, он оставит меня в покое. Не скажу, что у меня живое воображение, но в его смерти есть нечто странное, нечто, что я должна вспомнить, нечто, скрывающееся в подсознании и изводящее меня. Такое ощущение, будто смерть Рональда Тривза – не конец. А всего лишь начало.

2

Дэлглишу позвонили, как только он вернулся в кабинет со встречи из отдела по связям с общественностью. Было 10.40 утра. Встреча затянулась – что неизбежно с подобными мероприятиями, – и через пятьдесят минут ему уже следовало присоединиться к комиссару полиции в кабинете министра внутренних дел в палате общин. Это время коммандер рассчитывал потратить на кофе и пару телефонных звонков, не терпящих отлагательств. Но только он дошел до стола, как в дверном проеме показалась голова секретаря.

– Мистер Харкнес просил вас заглянуть, пока вы не ушли. У него сэр Элред Тривз.

И что стряслось? Естественно, сэру Элреду что-то надо. К начальству Скотланд-Ярда не заходят просто так, поболтать. А сэр Элред неизменно получал то, что хотел. Нельзя руководить одной из самых успешных мультинациональных корпораций, не чувствуя подсознательно, как манипулировать властью: и в мелочах, и когда играешь по-крупному. Дэлглиш был о нем наслышан. Да любой, кто жил в двадцать первом веке, о нем знал. Порядочный, можно даже сказать, благородный работодатель счастливого штата служащих, щедрый покровитель благотворительных учреждений, финансируемых из его трастовых фондов, глубокоуважаемый коллекционер предметов европейского искусства двадцатого века. Что недоброжелатели с готовностью интерпретировали бы совсем иначе, увидев в нем жестокого дельца, безжалостного к неудачникам, участвующего рекламы ради в модных благих начинаниях и инвестирующего средства в имущество, которое принесет доход в долгосрочной перспективе. Даже его резкость толковали неоднозначно. Так как попадало всем без разбора и сильные страдали наравне со слабыми, то эта черта лишь подарила сэру Элреду превосходную репутацию человека, живущего по законам подлинного эгалитаризма.

Дэлглиш поднялся на лифте на шестой этаж. Особого удовольствия от встречи он получить не ожидал, и все же его разбирало любопытство. По крайней мере встреча продлится относительно недолго. Через пятнадцать минут необходимо откланяться: ведь еще предстоит дойти до министерства внутренних дел, а это хоть и близко, но полмили есть. Когда нужно расставлять приоритеты, министр внутренних дел перевешивает даже сэра Элреда Тривза.

Возле стола стояли заместитель комиссара Харкнес и сэр Элред Тривз, оба повернулись навстречу Дэлглишу. Как часто бывает с людьми, чье имя то и дело мелькает в средствах массовой информации, первое впечатление от Тривза привело Дэлглиша в замешательство. Он оказался коренастее, не настолько привлекателен, как представлялось по телевизионным репортажам, овал лица чуть менее четкий. Но ощущение скрытой силы и сдержанное удовольствие обладания ею прочитывались даже яснее. Была у него такая причуда – одеваться как зажиточный фермер: почти на каждое мероприятие, за исключением самых официальных, он носил хорошо сшитый твидовый костюм. В Тривзе действительно проглядывало что-то от сельского жителя, широкоплечего, с лоснящимися щеками и выдающимся носом. Его непокорную шевелюру – темную, почти черную, с серебристой прядью посредине – не мог до конца приручить ни один парикмахер. И если бы этому человеку было свойственно больше внимания уделять своей внешности, Дэлглиш даже заподозрил бы, что прядь крашеная.

Когда Дэлглиш вошел, Тривз посмотрел на него из-под густых бровей в упор, явно оценивая.

– Думаю, вы знакомы, – предположил Харкнес.

Мужчины обменялись рукопожатием. Рука сэра Элреда оказалась холодной и сильной. Впрочем, он сразу отдернул ее, будто подчеркивая формальность жеста, и сказал:

– Мы знакомы. Виделись на встрече в министерстве внутренних дел в конце восьмидесятых. Я прав? По поводу трущоб. Не знаю, зачем я только в это впутался.

– Ваша корпорация щедро поддержала один из проектов оздоровления неблагоприятных районов. Наверное, вы хотели удостовериться, что деньги были потрачены не зря.

– Пожалуй. Обычно на это сложно рассчитывать. Молодежь хочет получить высокооплачиваемую работу, ради которой стоит вставать утром, а не учиться ради работы, которой в реальности не существует.

Дэлглиш вспомнил ту встречу. Очередное пропагандистское мероприятие, организованное по первому разряду. Почти никто из присутствовавших там старших офицеров или министров не рассчитывал на многое. Немногое и получили. Тривз, припомнил коммандер, задал несколько уместных вопросов, выразил скептицизм по поводу ответов и ушел до того, как министр подвел итог. Почему он вообще решил прийти, действительно хотел посодействовать? Возможно, это тоже был всего-навсего пиар-ход.

Харкнес неопределенно махнул рукой в направлении черных вращающихся стульев, выстроенных в ряд у окна, и пробормотал что-то насчет кофе.

– Нет, спасибо. Я кофе не буду, – ответил Тривз таким тоном, будто ему предложили какой-то невиданный напиток, неуместный в десять сорок пять утра.

Они расселись с настороженным видом, словно три мафиозных босса, которые планируют разобраться со сферами интересов. Тривз бросил взгляд на часы. Вне всякого сомнения, на эту встречу было отведено определенное время. Он пришел, когда ему было удобно, без предупреждения, не сообщив, о чем пойдет речь. Понятно, что это играло ему на руку. Он прибыл в полной уверенности, что любой старший офицер найдет для него время. И оказался прав.

– Мой старший сын, Рональд – к слову, приемный, – погиб десять дней назад в Суффолке, – начал он. – Рухнула скала. Хотя точнее было бы сказать, обвалился песок. Те скалы южнее Лоустофта с семнадцатого века подтачивает море. Он задохнулся. Рональд учился в теологическом колледже Святого Ансельма на озере Балларда. Это учебное заведение Высокой церкви, в котором готовят священников. Все эти ритуалы, благовония…

Он повернулся к Дэлглишу.

– Вам же это знакомо? Ведь ваш отец был приходским священником?

Каким образом, недоумевал Дэлглиш, сэр Элред об этом узнал? Вероятно, ему когда-то об этом рассказали, и, припомнив сей факт, он попросил одного из своих служащих проверить его перед встречей. Этот человек полагал, что необходимо обладать максимумом информации про тех, с кем собирался иметь дело. И если информация носила дискредитирующий характер, тем лучше. Любые, самые незначительные личные данные, о которых не распространялась другая сторона, создавали потенциально полезный для него перевес сил.

– Да, он был приходским священником в Норфолке.



– Ваш сын учился, чтобы принять духовный сан? – поинтересовался Харкнес.

– Если обучение в Святом Ансельме готовило его к чему-то иному, то я об этом не знаю.

– В газетах упоминали о его смерти, но не помню, чтобы читал о расследовании, – сказал Дэлглиш.

– Вы и не читали. Расследование провели довольно тихо. Смерть от несчастного случая. По-хорошему, конечно, они должны были вынести открытый вердикт[1]. Если бы начальство колледжа и большая часть персонала не сидели бы там словно члены комитета бдительности в черном облачении, то коронер, может, и набрался бы смелости вынести истинное решение.

– Сэр Элред, а вы присутствовали?

– Нет. Там были мои представители, а сам я в то время улетел в Китай. Вел в Пекине переговоры по сложному контракту. И вернулся лишь на кремацию. Для этого мы привезли тело в Лондон. В колледже провели что-то вроде панихиды – кажется, ее называют заупокойной службой, – но мы с женой на ней не присутствовали. Я никогда не чувствовал себя там ком-фортно. Сразу после следствия мой шофер вместе еще с одним водителем забрали «порше» Рональда, а колледж передал его вещи, бумажник и часы. Норрис – мой водитель – привез пакет. Вещей было немного. Студенты стараются обходиться минимумом одежды: пиджак, две пары джинсов, обычные рубашки и свитера, ботинки и черная сутана, которую они должны носить. Конечно, у него были и какие-то книги, но я сказал, что их следует передать в библиотеку. Странно, насколько быстро можно стереть чью-то жизнь. А два дня назад я получил вот это.

Он неторопливо достал бумажник, развернул листок и протянул его Дэлглишу. Взглянув на записку, Дэлглиш передал ее заместителю комиссара, а тот прочитал вслух:

– «Почему вы не интересуетесь смертью сына? Никто ведь не верит в несчастный случай. Эти святоши будут скрывать все, что угодно, лишь бы сохранить свое доброе имя. Нужно пролить свет на то, что творится в колледже. Вы позволите, чтобы им все сошло с рук?»

– Я считаю, это почти обвинение в убийстве, – сказал Тривз.

Харкнес передал записку Дэлглишу.

– Однако улик нет, нет предположительного мотива и не назван подозреваемый. Разве не похоже это послание на проделки какого-то шутника? Возможно, кто-то просто хочет доставить неприятности колледжу.

Дэлглиш передал записку обратно Тривзу, но тот лишь нетерпеливо отмахнулся и продолжил:

– Есть и другие варианты. Полагаю, вы не станете их исключать. Лично я к этому отнесся более серьезно. Конечно, письмо напечатано на компьютере, поэтому шансов обнаружить какие-нибудь характерные петли у букв «ж» и «х», на которые всегда обращают внимание в детективах, нет. И не трудитесь снимать отпечатки пальцев. Я это уже сделал. Конфиденциально, естественно. Безрезультатно, как и ожидалось. На мой взгляд, автор явно образован. Он – или она – правильно расставляет знаки препинания. В век безграмотности я бы предположил, что это больше указывает на человека среднего возраста, а не на молодого.

– К тому же вас явно старались подтолкнуть к каким-то действиям, – заметил Дэлглиш.

– Не понимаю.

– Ну, вы же пришли сюда, сэр.

– Вы упомянули, что усыновили мальчика. А что известно о его происхождении? – поинтересовался Харкнес.

– Его как такового и нет. Мать родила в четырнадцать, отец годом старше. Ребенка зачали возле бетонной опоры под развязкой трассы Уэстуэй. Белый и здоровый новорожденный – желанный товар на рынке усыновления. Откровенно говоря, нам вообще с ним повезло. А к чему вопрос?

– Вы сказали, что рассматриваете записку как обвинение в убийстве. Скажите, а кто-нибудь выигрывает от его смерти?

– Из смерти всегда кто-нибудь извлекает выгоду. В данном случае в выигрыше оказывается мой второй сын, Маркус, чей трастовый фонд, когда ему стукнет тридцать лет, увеличится, и окончательная сумма наследства станет больше. Но его можно не принимать в расчет, он находился в школе.

– Может, Рональд писал или говорил, что подавлен, несчастлив?

– Мне – нет. Кроме того я, скорее всего, последний, кому бы он доверился. Но кажется, мы друг друга не понимаем. Я пришел не для того, чтобы меня допрашивали, и не для того, чтобы принимать участие в расследовании. Я рассказал вам то немногое, что мне известно. И теперь хочу, чтобы за дело взялись вы.

– Но это юрисдикция полиции Суффолка, – сказал Харкнес, взглянув на Дэлглиша. – Там работают профессионалы.

– Не сомневаюсь. Вполне вероятно, что проверку осуществлял сам инспектор по делам полиции Ее Величества и даже подтвердил их квалификацию. Однако они проводили первоначальное следствие, а я хочу, чтобы за дело взялись вы. Выражаясь точнее, я хочу, чтобы дело вел коммандер Дэлглиш.

Помощник комиссара посмотрел на Дэлглиша и, видимо, хотел возразить, но потом передумал.

– На следующей неделе мне нужно уехать, – сказал Дэлглиш, – и я планирую провести в Суффолке примерно неделю. Я знаю колледж Святого Ансельма. Могу переброситься словечком-другим с местной полицией, с людьми в колледже, посмотреть, есть ли достаточные основания для возбуждения дела. Учитывая вердикт следствия и то, что тело вашего сына уже кремировано, вряд ли всплывет что-то новое.

– Но так не положено. – Харкнес обрел дар речи.

Тривз встал со стула.

– Может, и не положено. Но, на мой взгляд, чрезвычайно благоразумно. Нужно действовать осмотрительно, поэтому я не намерен наведываться туда сам. И так было достаточно шумихи, когда новость о смерти сына облетела местные газеты. Не хочу, чтобы в заголовках таблоидов мелькали намеки на таинственные обстоятельства смерти Рональда.

– А на ваш взгляд, там есть загадка? – спросил Харкнес.

– Ну конечно! Смерть Рональда – несчастный случай, самоубийство или убийство. Первое неправдоподобно, второе непонятно, остается третье. Свяжитесь со мной, когда придете к какому-то выводу.

Он уже вставал с кресла, когда Харкнес вдруг выпалил:

– Сэр Элред, а вас устраивала карьера, которую выбрал ваш сын? – запнулся, а потом добавил: – Работа, призвание, ну, вы понимаете.

Что-то в тоне Харкнеса выдавало сомнение в том, что вопрос будет хорошо воспринят. Так оно и вышло. Хотя голос сэра Элреда прозвучал тихо, в нем безошибочно слышалось предупреждение.

– Выражайтесь яснее.

Харкнес не дал себя запугать.

– Меня интересует, не было ли у вашего сына в мыслях особой причины для беспокойства.

Сэр Элред нарочито посмотрел на часы и произнес:

– Вы думаете, это самоубийство. А я считал, что ясно выразил свое мнение. Все. Разговор окончен. Да и зачем, спрашивается, ему себя убивать? Он получил что хотел.

– Но хотели ли этого вы? – спокойно произнес Дэлглиш.

– Естественно, я хотел другого. Как можно мечтать о работе, у которой нет будущего? Если нынешний спад продолжится, через двадцать лет англиканская церковь прекратит свое существование. Или превратится в эксцентричную секту, которая будет заботиться лишь о старых суевериях и древних церквушках – и то если государство не приберет их к рукам в качестве национальных памятников. Может, людям и нужна иллюзия духовности. В общем и целом нет сомнений, что они верят в Бога, а мысль о том, что после смерти человек прекращает свое существование, не особо приятна. Но они уже не верят в рай и не боятся ада – и не начнут посещать церковь. У Рональда было образование, способности и перспективы. Не дурак, он мог многого добиться. Он прекрасно знал, что я об этом думаю, и эта тема для нас была закрыта. И уж точно он не стал бы совать голову под глыбу песка, чтобы мне досадить.

Сэр Элред поднялся и сдержанно кивнул. Встреча была окончена. Дэлглиш спустился с ним на лифте, а потом подвел туда, где водитель только что притормозил «мерседес». Расчет времени, как и полагал Дэлглиш, оказался на высоте. Коммандер отвернулся, но тут его позвали властным тоном. Высунув голову из окна, сэр Элред спросил:

– А вы не допускаете, что Рональда могли убить в другом месте, а потом перенести на пляж?

– Думаю, сэр Элред, можно допустить, что полиция Суффолка провела расследование тщательно.

– Не уверен. В любом случае это лишь догадка. Хотя лучше иметь ее в виду.

Он все не отдавал приказа трогаться, и шофер сидел за рулем неподвижно, с каменным лицом, словно статуя.

– Знаете, меня тут кое-что заинтриговало, – произнес сэр Элред, будто повинуясь порыву. – Пришло в голову, когда находился в церкви. Время от времени я появляюсь на публике, на ежегодной городской службе. И решил, когда возникнет свободная минутка, проработать этот вопрос. Я говорю про символ веры.

Дэлглишу не раз приходилось скрывать удивление.

– Какой именно символ, сэр Элред? – спросил он совершенно серьезно.

– А он разве не один?

– Если честно, существуют три символа веры.

– Вот те на! Ну хорошо, возьмите любой. Подозреваю, они не сильно отличаются. Откуда они взялись? В смысле – кто их написал?

Заинтригованного Дэлглиша так и подмывало спросить, не обсуждал ли сэр Элред этот вопрос со своим сыном, но здравый смысл возобладал.

– Полагаю, здесь нужен не я, а теолог, сэр Элред.

– Но вы же сын священника. Я думал, вы знаете. У меня нет времени ходить и у всех выспрашивать.

Дэлглиш мысленно вернулся в кабинет отца, в дом приходского священника в Норфолке. Он вспомнил те факты, которые учил, и те, которые почерпнул, когда копался в отцовской библиотеке. Вспомнил слова, которые сейчас редко произносил вслух, но которые с детства засели у него в голове.

– Никейский символ веры был сформулирован в четвертом веке Первым Никейским Вселенским собором. – Каким-то непостижимым образом он вспомнил даже дату. – Кажется, в 325 году. Император Константин Великий созвал собор, чтобы определить основные доктрины церкви и разобраться с арианской ересью.

– А почему церковь его не обновит? Мы ведь не обращаемся к четвертому веку, когда речь идет о медицине, науке или природе Вселенной. Когда я руковожу компаниями, то не киваю на четвертый век. Так зачем ориентироваться на 325 год, чтобы понять Бога?

– Вам больше пришелся бы по вкусу символ веры двадцать первого века? – спросил Дэлглиш.

Он уже хотел поинтересоваться, не решил ли сэр Элред сам написать новую версию. Однако вместо этого сказал:

– Вряд ли новый собор в столь разобщенном христианском мире смог бы вынести единогласное решение. Церковь придерживается мнения, что епископы в Никее создали символ веры при посредстве божественной силы.

– Но ведь собор состоял из людей. Влиятельных людей. Они внесли в него свои личные тайные планы, свои предрассудки, элемент конкуренции. Весь вопрос, по сути, упирается во власть: кто ею обладает, а кто уступает. Вы достаточно заседали в различных комиссиях и знаете, как там все устроено. Хоть раз встречали того, кого вела рука Божья?

– Надо признать, в рабочих группах министерства внутренних дел таких нет, – заметил Дэлглиш. А потом добавил: – Хотите написать архиепископу? Или, может, сразу папе?

Сэр Элред метнул в него подозрительный взгляд, но, очевидно, решил, что если его подкололи, то следует подыграть.

– Слишком занят, – ответил он. – И это уже не совсем моя епархия. Хотя интересно. Так, по-вашему, полиции пришло бы это в голову? Дайте знать, если обнаружите что-либо в Святом Ансельме. Меня не будет в стране десять дней, но время терпит. Если это убийство, я пойму, что делать дальше. Если это самоубийство…

Он кивнул и неожиданно засунул голову обратно в машину, сказав водителю:

– Норрис, назад в офис.

Машина плавно отъехала, а Дэлглиш еще несколько секунд изумленно смотрел ей вслед.

Казалось, мотивы сэра Элреда лежат на поверхности. На самом деле это слишком самоуверенная, пожалуй, даже дерзкая оценка. Он был отнюдь не так прост: эдакий коктейль наивности и проницательности, заносчивости и неутомимой любознательности, которая, случайно натолкнувшись на предмет, незамедлительно обращала на него личный интерес хозяина. Дэлглиш все еще не мог прийти в себя. Вердикт, который вынесли по делу Рональда Тривза, хотя и удивительный, по крайней мере был милосердным. Что заставляло сэра Элреда настаивать на дальнейшем расследовании: отцовская забота или нечто более интригующее?

Коммандер вернулся на шестой этаж. Харкнес смотрел в окно.

– Незаурядный человек. Еще что-нибудь сказал? – не поворачиваясь, произнес он.

– Да так. Хочет переписать символ веры.

– Бред какой-то.

– Быть может, это менее пагубно для человечества, чем то, чем он обычно занимается.

– Я говорю о предложении привлечь к расследованию старшего офицера и возобновить дело о смерти его сына. Он же не оставит нас в покое. Ну что, начнешь дело в Суффолке, или мне взять это на себя?

– Чем меньше внимания мы привлечем, тем лучше. В прошлом году туда на должность заместителя комиссара перевелся Питер Джексон. Переговорю с ним. И я не чужой в Святом Ансельме: в детстве трижды проводил там лето. Персонал наверняка сменился, но, учитывая обстоятельства, лучше поеду я. Это будет выглядеть более-менее естественно.

– Вы так считаете? Может, они и живут вдалеке от цивилизации, однако вряд ли столь наивны. Начальник из столичной полиции интересуется смертью студента, произошедшей в результате несчастного случая. Хотя… выбора у нас маловато. Послать парочку сержантов, чтобы вынюхивать что-то на чужой территории, – тоже не вариант. Но если окажется не все чисто, Суффолку придется взять следствие на себя, нравится это Тривзу или нет. Пусть даже не мечтает сохранить расследование в тайне. Это убийство, и когда дело становится достоянием общественности, мы все попадаем в равные условия. Даже Тривз не сможет изменить положение вещей ради собственного удобства. Хотя странно, правда? Странно, что он так беспокоится, сам поднял шум. Если хочет, чтобы пресса оставалась в неведении, зачем ворошить прошлое? Зачем так серьезно относиться к анонимке? Ему скорей всего постоянно приходят письма от всяких психов. Логичнее было бы выкинуть его в мусорное ведро.

Дэлглиш хранил молчание. Ему не казалось, что письмо отправил безумец, каким бы ни был мотив. Харкнес подошел еще ближе к окну и, ссутулившись, застыл, глядя на улицу, как будто привычный вид на башни и шпили внезапно стал для него необыкновенно интересным.

– И ведь не выказал ни капли жалости, – не поворачиваясь, сказал он. – А для него это было, скорее всего, непросто… Мальчика усыновили – видимо, Тривз с женой решили, что не могут иметь детей. А потом – раз, и беременность, и рождается собственный сын. Подлинный товар, твоя плоть и кровь, а не ребенок, подобранный управлением соцобеспечения. Я уже с таким сталкивался. Приемный ребенок всегда чувствует, что попал в семью обманным путем.

В словах Харкнеса слышалась еле сдерживаемая горячность. Возникла пауза, а потом Дэлглиш сказал:

– Возможно, причина в этом. Или в этом, или в чувстве вины. Он не смог полюбить мальчика, когда тот был жив, он не находит в себе душевных сил горевать, когда тот умер, но он может позаботиться о том, чтобы свершилось правосудие.

– А зачем мертвецам правосудие? – развернувшись, бросил Харкнес. – Лучше добиваться его для живых. Хотя, возможно, ты и прав. В общем, делай, что в твоих силах, а я доложу обстановку комиссару полиции.

Они с Дэлглишем уже восемь лет были на ты, но он все равно произнес это так, будто пробурчал «можете идти» простому сержанту.

3

Пакет документов для встречи с министром с дополнениями, оформленными в виде таблицы, уже лежал на столе. Личный секретарь, как всегда, оказался на высоте. Дэлглиш сложил бумаги в портфель и стал спускаться на лифте, выкинув из головы текущие проблемы и позволив мыслям свободно улететь на продуваемый ветрами берег озера Балларда.

Наконец-то он возвращается. Когда-то на побережье Восточной Англии жила его тетя – сначала в маленьком домике, а затем на перестроенной мельнице, и, навещая ее, он легко мог заехать в колледж Святого Ансельма. Может, он интуитивно не хотел разочароваться, понимая в душе, что в любимое место всегда возвращаешься отягощенный печальным осознанием прожитых лет? А сейчас он возвратится как посторонний. Когда он приезжал в колледж в последний раз, там служил отец Мартин; впрочем, ему уже лет восемьдесят, наверняка давно на пенсии. Он привезет в Святой Ансельм лишь неразделенные воспоминания. Приедет как незваный гость, как офицер полиции, чтобы вновь открыть дело, имея на то лишь слабое основание, дело, которое, скорее всего, принесет персоналу Святого Ансельма несчастье, поставит их в затруднительное положение, дело, которое служители колледжа надеялись оставить в прошлом. Но он все-таки возвращался и, сам того не ожидая, вдруг обрадовался подобной перспективе.

Он прошел, даже не заметив, эти формальные полмили между Бродвеем и Парламентской площадью, а перед мысленным взором разворачивался иной, куда более мирный пейзаж: рыхлые песчаные утесы, осыпающиеся на изрытый дождем пляж, дубовые волнорезы, наполовину разрушенные многолетними приливами и отливами, но все еще не поддающиеся натиску моря, гравийная дорога, когда-то пробегавшая в миле от берега, а теперь проходящая в опасной близости от края утесов. И, конечно, сам колледж Святого Ансельма, две потрескавшиеся башни эпохи Тюдоров, обрамляющие передний двор, дубовая дверь, обитая железом, и в задней части большого кирпично-каменного особняка в викторианском стиле изящные крытые галереи, окружавшие западный двор: северная вела прямо к средневековой церкви. Для защиты от ветра, который не покидал эти берега, студенты носили сутаны и коричневые шерстяные плащи с капюшонами. Дэлглиш воскресил в памяти, как, облаченные для вечерни в стихари, они сидели в церкви, вдохнул благоухающий ладаном воздух, увидел алтарь, на котором свечей было больше, чем его отец – англиканский священник – посчитал бы пристойным, а над алтарем – картину Рогира ван дер Вейдена, изображавшую Святое семейство. Интересно, она еще там? И осталось ли в колледже более тайное, более загадочное и более ревностно охраняемое имущество – спрятанный древний папирус Ансельма?

Он лишь трижды провел летние каникулы в колледже. Отец как-то поменялся приходами со священником из бедного района, чтобы дать тому возможность сменить обстановку и ритм жизни. Родители Дэлглиша не горели желанием замуровывать ребенка в промышленном городе на большую часть летних каникул и предложили пожить в доме приходского священника вместе с новоселами. Однако новость о том, что у преподобного Кутберта Симпсона и его жены четверо детей в возрасте до восьми лет, в том числе семилетние близнецы, мгновенно отбила у него охоту остаться. Несмотря на юный возраст – а Адаму на тот момент стукнуло четырнадцать, – в дни долгих каникул ему хотелось побыть одному. Поэтому мальчик согласился принять приглашение директора колледжа Святого Ансельма, хотя, по мнению матери (о котором он знал и потому испытывал неловкость), он мог бы проявить бо́льшую щедрость души и помочь с близнецами.

Колледж наполовину пустовал, осталась лишь парочка студентов-иностранцев, которые, стараясь наряду со священниками порадовать мальчика, расставляли воротца для крикета на участке со специально скошенной травой за церковью и не покладая рук подавали ему мяч. Еда, по воспоминаниям, была несоизмеримо лучше, чем в школе, и, более того, лучше, чем дома, а гостевые комнаты, хотя из них не было видно моря, пришлись ему по вкусу. Но больше всего доставляли удовольствие уединенные прогулки на юг к озеру или на север к Лоустофту, возможность в любое время пользоваться библиотекой, царящая, но не довлеющая тишина и уверенность в том, что и завтра его свободу никто не станет оспаривать.

А потом, во время вторых каникул, 3 августа, появилась Сэди.

Как-то раз отец Мартин сказал:

– Адам, к миссис Миллсон приезжает погостить внучка. Примерно твоя ровесница. Может, вы подружитесь.

Миссис Миллсон работала кухаркой, хотя ей было за шестьдесят и она давно вышла на пенсию. С Сэди они и правда подружились. Это была худенькая пятнадцатилетняя девчонка с густыми пшеничными волосами, свисающими по обе стороны узкого лица, и с маленькими глазками поразительного цвета – серого с зеленцой, которые при первой встрече уставились на него с обидной проницательностью. Ей, похоже, нравилось с ним гулять, изредка перебрасываясь словечком, иногда подбирая камушек, чтобы зашвырнуть его в море, или вдруг решительно поддать ходу, а потом развернуться и поджидать его, почти как щенок, играющий с мячиком.

Дэлглиш вспомнил, что как-то раз после шторма, когда небо уже прояснилось, но ветер еще не стих, большие волны обрушивались на берег с такой безудержной силой, как и в темноте накануне ночью. Спрятавшись за волнорезом, они сидели рядышком и пили лимонад, передавая друг другу бутылку. Он написал ей стихотворение, которое, насколько он помнил, вылилось больше в подражание Элиоту, нежели в попытку отдать дань истинному чувству. Она читала, нахмурившись, из-за чего ее и без того маленькие глаза были совсем не видны.

– Это ты написал?

– Да, я. Для тебя. Это стихотворение.

– Не похоже. Оно не в рифму. Один мальчик из нашего класса – Билли Прайс – пишет стихи. Всегда в рифму.

– Стихи бывают разные! – возмутился он.

– И что? Если это стихотворение, то слова в конце строки должны рифмоваться. Так говорит Билли Прайс.

Позже он поверил, что Билли Прайс говорил дело. Но в тот момент он вскочил, порвал листок на мелкие клочки и бросил их на мокрый песок, а потом смотрел, как очередная накатившая волна засасывает их в забвение. Вот тебе и хваленая сила поэзии!.. Однако женская головка Сэди, стремясь достичь поставленной природой цели, задумала менее изысканную, но более атавистическую шалость.

– Спорим, ты не прыгнешь с этого волнореза. Духу не хватит, – стала подначивать она.

Билли Прайс уж точно сиганул бы с волнореза, мало того что писал стихи, в которых концы каждой строки рифмуются… Ни слова не говоря, юный Дэлглиш встал и сорвал с себя рубашку. В одних шортах цвета хаки побалансировал на волнорезе, замер, без труда прошел по скользким водорослям до конца и нырнул вниз головой в бурлящее море. Оказалось мельче, чем он думал, и он ободрал ладони о камни. Даже в августе Северное море было холодным, но шок от переохлаждения длился недолго. Он будто попал во власть некой неудержимой силы, и чьи-то сильные руки держали его за плечи, увлекая все дальше от берега и толкая под воду. Он барахтался, пытаясь двигать руками и ногами, как вдруг перед ним, заслонив берег, выросла стена воды, а затем обрушилась сверху. Его отбросило назад, потом швырнуло вверх, навстречу дневному свету. Он направился к волнорезу, но тот с каждой секундой становился все дальше. Он видел, как Сэди стоит на краю, размахивая руками, а ее волосы развеваются на ветру. Она что-то кричала, только он ничего не слышал, все заглушала барабанная дробь в ушах. Он собрался с силами, подождал, когда волна покатится вперед, немного поддался ей, отчаянно стараясь удержаться на гребне, однако в обратной волне потерял те несколько футов, которые отыграл.

Он уговаривал себя не паниковать, разумно расходовать силы, использовать любое движение воды вперед. Наконец шаг за шагом – каждый рывок давался с огромным трудом – он добрался до цели и, задыхаясь, ухватился за край волнореза. Несколько минут не мог двигаться… Сэди протянула руку и помогла взобраться наверх.

Они сели рядышком на кучу камней, она молча сняла платье и стала вытирать ему спину. Потом, так же без слов, протянула рубашку. Он вспомнил, что тогда вид ее тела – маленькая острая грудь и розовые нежные соски – вызвал не желание, а несколько иную эмоцию: смесь симпатии и жалости.

– Не хочешь пойти к озеру? Я знаю потайное местечко, – сказала Сэди.

Озеро раскинулось там же: отделенная от живого моря галечной насыпью полоса темной стоячей воды, маслянистая поверхность которой намекала на бездонные глубины. Застойное озеро и соленое море почти никогда не пересекали этот зыбкий барьер, разве что во время сильнейших штормов. На краю прилива, словно тотемные столбы давным-давно вымершей цивилизации, чернели стволы окаменелых деревьев. Озеро служило пристанищем для морских птиц, среди деревьев и кустов прятались деревянные укрытия, но лишь самые страстные любители природы пробирались к этим темным и мрачным водам.

Под секретным местечком Сэди имела в виду деревянный остов потерпевшего крушение судна, наполовину торчащий из песка на отмели между морем и озером. Вниз в каюту, где они провели остаток этого дня, равно как и все последующие, вели несколько подгнивших ступенек. Свет проникал внутрь только через щели в досках, и ребята смеялись оттого, что тела были словно разлинованы, и водили по этим полоскам пальцами. Он читал, писал или молча сидел, облокотившись на изогнутую стену каюты, а Сэди навязывала их крошечному мирку свою рациональную, хотя несколько странную, любовь к уюту. Еда, приготовленная для пикника ее бабушкой, тщательно раскладывалась на плоских камнях, потом чинно передавалась ему и съедалась только по ее разрешению. Они наливали в банки из-под варенья озерную воду и ставили туда камышинки, злаковые и еще какие-то растения с листьями словно из резины, которые рвали в расщелинах утесов. Вместе рыскали по пляжу в поисках камушков с дырочками, которые Сэди нанизывала на веревку, создавая ожерелье, украшающее стену каюты.

Даже спустя много лет запах смолы и теплого гниющего дуба, смешанный с ощутимым привкусом моря, приводил его в возбуждение. Ему стало интересно, где она теперь. Наверное, замужем, с кучей золотоволосых деток, если, конечно, в процессе предварительного отбора Сэди не утопила, не убила током или не ликвидировала как-нибудь по-другому их отцов. От корабля вряд ли что-то осталось. Его заливало водой несколько десятков лет, поэтому, скорее всего, море уже заявило права на свою добычу. А задолго до того, как последнюю доску утащил набегающий прилив, истрепалось ожерелье, порвалась веревка и тщательно собранные камушки скользнули кучкой на песок на полу каюты.

4

12 октября Маргарет Манро сделала последнюю запись в дневнике. Это был четверг.


Когда я просматриваю старые записи, бо́льшая часть дневника кажется такой скучной, что возникает вопрос, зачем я упорно продолжаю писать. После смерти Рональда Тривза я лишь отмечала повседневные дела, прерываясь на описание погоды. Когда закончилось следствие и провели заупокойную службу, стало казаться, что произошедшую трагедию официально замяли и мальчика на свете как бы и не было. Студенты о нем не вспоминают, во всяком случае, при мне или при священниках. В колледж тело не привозили, даже на заупокойную службу. Сэр Элред решил, что кремация пройдет в Лондоне, поэтому после следствия тело Рональда забрали сотрудники лондонского похоронного бюро. Отец Джон упаковал одежду, а сэр Элред послал двух мужчин на машине, чтобы ее забрать и отогнать «порше». Страшные сны стали отступать, и я больше не просыпалась в поту, представляя, как ко мне на ощупь пробирается облепленный песком ослепший кошмар.

Отец Мартин оказался прав. Я описала все в деталях, и стало легче, поэтому не буду на этом останавливаться. Так вышло, что я даже жду, когда закончится день, я приберусь после ужина и смогу сесть за стол, достав этот блокнот. Других талантов у меня нет, но вот слова я люблю, люблю вспоминать прошлое, пытаться посмотреть со стороны на то, что со мной произошло, и во всем разобраться.

Сегодня запись будет особенной, интересной. Вчерашний день был не похож на остальные. Случилось кое-что важное, и мне просто необходимо все записать, чтобы завершить свой рассказ. Я не уверена, что правильно облекать это в слова. Ведь это чужой секрет. И хотя никто, кроме меня, не будет читать этот дневник, я не могу отделаться от мысли, что есть вещи, которые нельзя доверять бумаге.

Невысказанные и незафиксированные секреты тихо и мирно хранятся в нашей памяти, но стоит их только записать, как они вырываются на волю и пыльцой распространяются по воздуху, проникая в чужие умы. Звучит надуманно, но в этом есть здравое зерно, иначе почему я так отчетливо понимаю, что должна остановиться? С другой стороны, какой смысл продолжать вести дневник, если опускать самое важное? Ведь на самом деле нет никакого риска, что кто-то прочтет мои записи, даже если я положу дневник в незапертый ящик стола. Ко мне редко заходят, а кто заходит, не станет копаться в моих вещах. Хотя, наверное, следует больше заботиться о личном пространстве. Завтра я об этом подумаю, а сейчас запишу столько, сколько осмелюсь.

Самое странное, что я ничего не вспомнила бы, если бы Эрик Сертис не принес мне лук, который вырастил сам. Целых четыре пучка. Он знает, что я люблю его на ужин с сырным соусом, и часто бесплатно приносит овощи со своего огорода. И не только мне. Он предлагает овощи и другим сотрудникам колледжа.

До его прихода я перечитывала свой рассказ о том, как обнаружила тело Рональда, и когда разворачивала лук, сцена на пляже была еще свежа в памяти. А потом все встало на свои места, и я вдруг вспомнила. В памяти всплыло все настолько ясно, как будто перед глазами была фотография. Я припомнила каждый жест, каждое произнесенное слово, все, за исключением имен – не уверена, что вообще их знала. Это произошло двенадцать лет назад, но с таким же успехом могло случиться вчера.

Я поужинала и решила обдумать все на свежую голову. Утром я поняла, что должна поговорить с человеком, который имеет к этому самое прямое отношение. После этого можно хранить молчание. Но сначала стоило проверить, что мои воспоминания верны, и, отправившись днем в Лоустофт за покупками, я сделала один телефонный звонок. А два часа назад рассказала о том, что знала. По правде говоря, меня это вообще не касается, и от меня едва ли потребуется что-то еще. Как выяснилось в конце концов, все обстоит просто, и не о чем переживать.

Я рада, что обо всем рассказала. Мне было бы некомфортно продолжать здесь жить, зная то, что знаю, и не имея возможности поделиться, при этом каждую секунду сомневаясь, правильный ли сделала выбор. Теперь как камень с души упал. Так странно, ведь если бы Эрик не принес мне этот лук, вещи не встали бы на свои места, и я бы ничего не вспомнила. День выдался утомительный, я очень устала, наверное, даже слишком, и теперь будет трудно заснуть. Думаю, посмотрю начало «Ньюснайт», а потом пойду лягу.


Она взяла со стола записную книжку и положила ее в ящик. Потом сменила очки на более удобные для просмотра телевизора, включила его и устроилась в кресле с высокой спинкой, на подлокотнике которого покоился пульт дистанционного управления. Слышала она уже не так хорошо. Пока женщина не отрегулировала громкость и не закончилась вступительная мелодия, телевизор почти орал. Она бы, наверное, так и заснула в кресле, даже попытка встать и перебраться в кровать казалась выше ее сил.

Она почти клевала носом, как вдруг почувствовала порыв холодного воздуха и скорее интуитивно поняла, чем услышала, что кто-то вошел в комнату. Задвинулся дверной засов. Вытянув голову за боковину кресла, она увидела гостя и произнесла:

– А, это вы. Наверное, удивились, что у меня горит свет. Я как раз подумывала идти спать.

Человек подошел к креслу сзади, и женщина, ожидая ответа, подняла голову и посмотрела вверх. Потом на нее надавили руки, сильные руки в желтых резиновых перчатках. Они зажали ей рот, закрыли нос и силой прижали голову к спинке кресла.

Она поняла, что это конец, но страха не было, лишь безграничное удивление и усталое смирение. Бороться было бесполезно, да и желания такого она не испытывала. Хотелось уйти в мир иной легко, быстро и без боли. Последнее, что она ощутила на земле, – холодная гладкость перчатки на своем лице и бьющий в ноздри запах латекса. А сердце тем временем, стукнув в последний раз, затихло.

5

Во вторник 17 октября ровно без пяти минут десять отец Мартин направился из маленькой комнатки в башне, которую занимал в южной части главного корпуса, вниз по винтовой лестнице и по коридору к кабинету отца Себастьяна. Последние пятнадцать лет каждую неделю по вторникам в 10 утра проходило собрание священников. Отец Себастьян делал доклад, обсуждались возникшие проблемы и затруднения, согласовывались детали воскресной обедни и других служб, проводимых на неделе, думали, кого приглашать следующим читать проповедь, и рассматривали мелкие административно-хозяйственные дела.

Потом на личную встречу с отцом Себастьяном вызывали старшего студента, который сообщал, что хотели обсудить студенты: любые мнения, поводы для недовольства или идеи. А затем он получал инструкции и информацию от педагогического состава, в том числе и подробности служб на следующую неделю. Участие студентов этим и ограничивалось.

В колледже Святого Ансельма придерживались устаревшей трактовки in statu pupillari[2], здесь четко соблюдали границы между учителями и учениками. Несмотря на это, сам режим был, на удивление, легким, особенно в отношении субботнего выходного: студентам следовало покинуть колледж не раньше, чем закончится пятичасовая вечерня в пятницу, и без опозданий вернуться к десятичасовой обедне в воскресенье.

Кабинет отца Себастьяна располагался над крыльцом и выходил окнами на восток; из него, в просвет между двумя позднеготическими башнями, можно было любоваться морскими просторами. Для кабинета он был великоват, но – как ранее поступил и отец Мартин – чтобы не нарушать пропорции помещения, священник отказался ставить перегородки. Соседнюю комнату занимала секретарь, мисс Беатрис Рэмси. Она работала со среды по пятницу, при этом успевая за три дня сделать столько, сколько у большинства секретарей заняло бы пять. Добродетель и набожность этой женщины средних лет достигали устрашающих масштабов, и отец Мартин постоянно переживал, как бы нечаянно не пукнуть в ее присутствии. Она была совершенно предана отцу Себастьяну, но без всяких проявлений сентиментальности и неловкости, которые иногда характеризуют чувства старой девы к священнику. Даже более того, казалось, что мисс Рэмси больше уважает кабинет, а не человека, и считает частью своих обязанностей поддерживать отца Себастьяна в хорошей форме.

Помещение отличалось не только размерами: там хранились самые ценные вещи, завещанные колледжу мисс Арбетнот. Над каменным камином, где были высечены слова credo ut intelligam[3], составляющие основу теологической теории святого Ансельма, висела огромная картина Бёрна-Джонса, на которой невероятной красы кудрявые девушки резвились во фруктовом саду. Когда-то она висела в столовой, но отец Себастьян перенес ее в свой кабинет без объяснений.

Отец Мартин старался не поддаваться собственному подозрению, что директора на такой шаг подтолкнула не столько любовь к искусству или восхищение конкретным художником, сколько желание, чтобы ценности колледжа как можно дольше украшали его кабинет и были под присмотром.

В этот вторник собраться должны были только трое: отец Себастьян, отец Мартин и отец Перегрин Гловер, так как отцу Джону Беттертону пришлось срочно ехать к зубному врачу в Хейлсоурт, и он передавал свои извинения. Отец Перегрин – библиотекарь – присоединился к ним через несколько минут. Сорокадвухлетний священник был самым молодым из них, но отцу Мартину частенько казалось, что он самый старший. Огромные круглые очки в роговой оправе на располневшем лице с нежной кожей придавали ему сходство с совой. Густые темные волосы с короткой челкой создавали образ средневекового странствующего монаха – оставалось только выбрить тонзуру. Черты лица отца Перегрина были такими мягкими, что о его физической силе складывалось неверное представление. Когда они раздевались, чтобы поплавать, отец Мартин не переставал удивляться, насколько крепко сложен был отец Перегрин. Сам он теперь плавал лишь в самые жаркие дни, нерешительно плескаясь на мелководье, стоя на непослушных ногах и изумленно наблюдая, как отец Перегрин, упругий словно дельфин, с силой бросает свое изогнутое тело на буруны. На собраниях отец Перегрин говорил мало, чаще сообщая факты, нежели высказывая мнение, но к нему всегда прислушивались.

Его академические успехи были выше всяких похвал: в Кембридже он получил степень бакалавра естественных наук, а затем и теологии, обе с отличием, и предпочел стать англиканским священником. В колледже Святого Ансельма он преподавал историю церкви, порой неожиданно акцентируя внимание на достижениях научной мысли и научных открытиях. Отец Перегрин ценил уединение и жил на первом этаже в задней части здания рядом с библиотекой. Он решительно отказывался покидать свою маленькую комнатушку, вероятно, из-за того, что ее закрытость и аскетизм напоминали о монашеской келье, тайной мечте священника. Рядом находилось подсобное помещение, и единственное, что беспокоило отца Перегрина, – когда студенты включали шумные и довольно допотопные стиральные машины после десяти вечера.

Отец Мартин расположил три кресла полукругом перед окном, и священники встали, склонив головы, пока отец Себастьян читал обычную молитву:

Даруй нам, Господи, во всех делах наших твое всемилостивейшее благоволение, и не откажи нам в твоей постоянной помощи; чтобы во всех делах наших, начатых, продолженных и завершенных, мы могли прославлять Твое святое имя, и милостью Твоей получить жизнь вечную, через Иисуса Христа, Господа нашего, Аминь.

Они устроились в креслах, сложив руки на коленях, и отец Себастьян открыл собрание.

– Для начала я должен сообщить кое-что неприятное. Мне позвонили из Нового Скотланд-Ярда. Очевидно, сэр Элред Тривз выразил недовольство вердиктом, который вынесли по делу Рональда, и попросил Скотланд-Ярд провести расследование. В пятницу днем после обеда прибудет начальник следственного отдела коммандер Адам Дэлглиш. Естественно, я заверил, что мы предоставим ему любую помощь, которая потребуется.

Новость приняли молча. Отец Мартин почувствовал, как желудок сжала холодная рука, а потом сказал:

– Но ведь тело кремировали. Было следствие, вынесли вердикт. Даже если сэр Элред с ним не согласен, не понимаю, что полиция надеется обнаружить сейчас. Зачем привлекать Скотланд-Ярд? Почему приезжает коммандер? Любопытно там распределяют кадры.

Тонкие губы отца Себастьяна сложились в саркастическую улыбку.

– Думаю, мы понимаем, что сэр Элред дошел до самого верха. Как обычно и поступают люди его положения. Вряд ли он стал бы просить полицию Суффолка снова возбуждать дело, тем более что именно они проводили предварительное расследование. Что касается коммандера Дэлглиша, насколько я понял, он и так собирался в наше графство немного отдохнуть, к тому же он знает колледж Святого Ансельма. Скорее всего, Скотланд-Ярд пытался успокоить сэра Элреда с минимальными неудобствами для нас и неприятностями для них. Кстати, коммандер упомянул вас, отец Мартин.

Отцу Мартину это доставило удовольствие, хотя одновременно он почувствовал и неясное беспокойство.

– Я работал в колледже, когда он проводил здесь летние каникулы три года подряд. Его отец был приходским священником в Норфолке, правда, я забыл, в каком именно приходе. Адам был очаровательным мальчишкой, такой смышленый и чуткий. Конечно, я не знаю, какой он сейчас. Но буду рад с ним встретиться.

Тут вмешался отец Перегрин:

– Очаровательные и чуткие мальчишки имеют дурную привычку вырастать в равнодушных и отвратительных взрослых. Однако так как у нас все равно нет права голоса, я рад, что один из нас предвкушает удовольствие от этого визита. Не понимаю, чего надеется добиться сэр Элред. Если коммандер придет к выводу, что имела место «грязная игра»[4], то есть было совершено убийство, местной полиции придется принять расследование на себя. Странное выражение «грязная игра»: само слово «грязный» существует в языке давно, но к чему тут спортивная метафора? Уместнее бы был «грязный поступок» или «грязное деяние».

Священники настолько привыкли к тому, что отец Перегрин проявлял почти маниакальный интерес к семантике, что даже не подумали комментировать такое предположение. Удивительно, подумал отец Мартин, слышать эти два слова, два слова, которые со времени трагедии никто в Святом Ансельме не позволил себе произнести. Отец Себастьян воспринял это спокойно.

– Конечно, само предположение об убийстве просто смешно. Если бы существовала хоть минимальная вероятность, что смерть произошла не в результате несчастного случая, то в ходе следствия нашли бы какие-то улики.

Была, разумеется, и третья версия, которая пришла в голову всем собравшимся. Когда вынесли вердикт – несчастный случай, – в колледже облегченно вздохнули. Но все равно смерть мальчика посеяла семена катастрофы. И эта смерть была не единственной. Наверное, подумал отец Мартин, возможное самоубийство Рональда спровоцировало сердечный приступ у Маргарет Манро. Впрочем, этого как раз следовало ожидать. Доктор Меткалф предупреждал, что она может скончаться в любой момент.

Когда рано утром ее нашла Руби Пилбим, женщина мирно сидела в своем кресле. А спустя всего пять дней, казалось, ничто уже не напоминало о ее жизни в Святом Ансельме. Ее сестра, о существовании которой никто и не подозревал, пока отец Мартин не просмотрел бумаги Маргарет, организовала похороны: приехала на грузовике за мебелью и вещами, вычеркнув колледж из процесса погребения. Один лишь отец Мартин понимал, как сильно повлияла на Маргарет смерть Рональда. Иногда он думал, что был единственным, кто ее оплакивал.

– На выходных все гостевые комнаты будут заняты, – продолжал отец Себастьян. – Помимо коммандера Дэлглиша, из Кембриджа, как и планировалось, приезжает Эмма Лавенхэм и три дня будет читать лекции по поэтам-метафизикам. Из Лоустофта прибывает инспектор Роджер Джарвуд. Последнее время, после того как его брак распался, он страдает от депрессии, хочет недельку пожить у нас. Конечно, он никак не связан с расследованием. Клив Стэннард снова приезжает на выходные, чтобы продолжить изучать быт и нравы ранних трактарианцев. Так как все гостевые комнаты будут заняты, ему лучше пожить в комнате Питера Бакхерста. Доктор Меткалф хочет, чтобы Питер пока оставался в комнате для больных. Там тепло и намного удобнее.

– Жаль, что возвращается этот Стэннард, – отреагировал отец Перегрин. – Надеялся его больше не увидеть. Очень грубый молодой человек. Сомневаюсь я в его исследованиях… Я тут поинтересовался, как, на его взгляд, спор по делу Горхэма повлиял на трактарианские воззрения Дж. Б. Мозли, и было очевидно, что он понятия не имел, о чем речь. Лично мне он мешает работать в библиотеке, думаю, что студентам тоже.

– Его дедушка был юристом колледжа и нашим покровителем, – вступился отец Себастьян. – Мне не хочется, чтобы члена семьи расценивали как непрошеного гостя. Тем не менее это едва ли дает ему право свободно приезжать на выходные, когда заблагорассудится. Функционирование колледжа должно быть на первом месте. Если он снова обратится с подобной просьбой, мы тактично уладим это дело.

– А кто пятый гость? – поинтересовался отец Мартин.

Голос отца Себастьяна, хотя он и пытался взять себя в руки, слегка выдал истинные эмоции.

– Звонил архидьякон Крэмптон. Он приезжает в субботу, пробудет до воскресенья и уедет после завтрака.

– Но он приезжал всего две недели назад! – не выдержал отец Мартин. – Он же не собирается стать постоянным посетителем?

– Боюсь, такое возможно. Смерть Рональда Тривза вновь обнажила проблему будущего колледжа. Как вам известно, моя стратегия заключается в том, чтобы избежать разногласий, тихо и спокойно продолжать работать. Я использую все свое влияние в церковных кругах, чтобы нас не закрыли.

– Нет никаких оснований нас закрывать, – сказал отец Мартин. – Если, конечно, церковь твердо решит сосредоточить все обучение теологии в трех центрах, то да, колледж Святого Ансельма закроют, но уж никак не из-за качества обучения и не из-за студентов, которых мы выпускаем.

Отец Себастьян не обратил внимания на повторение очевидного и продолжил:

– Ну и, конечно, возникает еще одна проблема. Когда архидьякон приезжал в прошлый раз, отец Джон брал небольшой отпуск. Боюсь, теперь так не получится. Хотя присутствие архидьякона Крэмптона для него болезненно, да и все мы будем чувствовать себя неловко, если отец Джон останется.

Уж это точно, пришло на ум отцу Мартину. Отец Джон Беттертон приехал в колледж после того, как провел несколько лет в тюрьме. Его осудили за преступление на сексуальной почве, совершенное против двух мальчиков, прислужников в церкви, в которой он был священником. Отец Джон признал себя виновным, но все обвинение строилось на неуместных ласках и поглаживаниях, а не на серьезном сексуальном насилии, и если бы архидьякон Крэмптон лично не отыс-кал дополнительные доказательства, вряд ли вынесенный священнику приговор предполагал бы тюремное заключение. Он опросил уже выросших хористов, которые раньше пели в церкви, собрал новые свидетельские показания и уведомил о них полицию. Весь этот инцидент вызвал всплеск негодования и принес много бед, а перспектива поселить архидьякона и отца Джона под одной крышей вселяла в отца Мартина подлинный ужас. Его разрывало от жалости каждый раз, когда он видел, как отец Джон почти крадется на службы, причащается, но сам никогда не отправляет обряд, найдя в Святом Ансельме не столько работу, сколько прибежище. Архидьякон, очевидно, поступал по велению долга, и, наверное, не стоило притворяться, что долг в этом случае был неприятным. Но все-таки сложно объяснить, почему он столь безжалостно преследовал собрата-священника, к которому не испытывал личной неприязни и, более того, вряд ли с ним вообще встречался.

– Вот интересно, а вдруг Крэмптон сам был немного… ну… того, когда преследовал отца Джона? Ведь вся ситуация выглядит несколько абсурдно, – стал вслух размышлять отец Мартин.

– В каком смысле «сам того»? Психически он был здоров. Разве возникали какие-то сомнения?..

– Просто все случилось сразу после самоубийства его жены, – напомнил отец Мартин. – Ему было очень непросто.

– Тяжелая утрата всегда дается непросто. Не понимаю, как личная трагедия могла повлиять на его мнение по поводу дела, в котором оказался замешан отец Джон. Мне тоже было непросто, когда погибла Вероника.

Отец Мартин с трудом сдержал улыбку. Леди Вероника Морелл погибла, в очередной раз навещая семейное гнездо, которое она, по правде сказать, и не покидала. Она упала во время охоты, занимаясь спортом, который так и не смогла, более того, и не собиралась бросать. Если отцу Себастьяну в любом случае предстояло потерять жену, он бы наверняка предпочел, чтобы она ушла именно так. Одно дело, думал отец Мартин, говорить «моя жена сломала шею во время охоты», и совсем иное – «моя жена скончалась от воспаления легких». Отец Себастьян не хотел жениться второй раз. Ведь он состоял в браке с дочерью графа! Пусть та и была на пять лет старше и слегка (если не сказать больше) похожа на обожаемых ею животных… Вероятно, перспектива создать союз с женщиной более низкого положения казалась ему не слишком заманчивой, более того, оскорбительной. Отец Мартин, поймав себя на столь недостойных мыслях, тут же мысленно покаялся. Леди Вероника ему нравилась. Он вспомнил стройную фигурку в галереях колледжа, когда по окончании последней службы, на которой она присутствовала, леди Вероника кричала мужу:

– Себ, твоя проповедь что-то затянулась. Не поняла и половины – кстати, уверена, что парни тоже.

Леди Вероника всегда обращалась к студентам не иначе, как «парни». Муж, по ее мнению, руководил не учебным учреждением, а конюшнями, в которых готовили на скачки лошадей, – во всяком случае, так казалось отцу Мартину.

Все знали: если жена директора в колледже, значит, сам он весел и в благоприятном расположении духа. Отец Мартин упорно отказывался допускать даже мысль об отце Себастьяне и леди Веронике на супружеском ложе, но совершенно не сомневался, когда видел их вместе, что они действительно испытывают друг к другу сильные чувства. Священник посчитал это одной из составляющих семейной жизни, которая так разнообразна и специфична и которую он сам, извечный холостяк, мог лишь восхищенно наблюдать со стороны. Ему пришло на ум, что, наверное, сильное влечение важно не меньше, чем любовь, и более надежно.

– Когда приедет Рафаэль, – сказал отец Себастьян, – я поговорю с ним об архидьяконе. Он переживает из-за отца Джона и порой, боюсь, не может мыслить разумно. Ничего хорошего не выйдет, если он спровоцирует открытый конфликт. Это лишь усугубит наше положение. Рафаэлю придется учесть: помимо того что архидьякон – попечитель колледжа, он еще и гость, и к нему нужно относиться почтительно.

– А не инспектор ли Джарвуд вел дело, когда первая жена архидьякона покончила жизнь самоубийством? – вдруг вставил отец Перегрин.

Все удивленно на него посмотрели. Священник всегда умудрялся добывать такие сведения. Иногда казалось, что в его подсознании хранятся разнообразные факты и обрывки новостей, которые хозяин по желанию мог воскрешать в памяти.

– Вы уверены? – спросил отец Себастьян. – В то время семейство Крэмптонов жило на севере Лондона. Он перебрался в Суффолк лишь после смерти жены. Этим делом должна была заниматься столичная полиция.

– Я что-то читал, – спокойно заметил отец Перегрин. – Помню доклад по этому расследованию. Думаю, несложно выяснить, что человека, который давал показания в суде, звали Роджер Джарвуд. И в то время он был сержантом столичной полиции.

Отец Себастьян наморщил лоб.

– Неудобно получается. Их встреча – а рано или поздно она произойдет – вызовет у архидьякона болезненные воспоминания. Но тут уж ничем нельзя помочь. Джарвуду необходимо отдохнуть и набраться сил, комнату я уже обещал. Три года назад, еще до повышения, когда он регулировал дорожное движение, а отец Перегрин врезался задним ходом в стоящий грузовик, инспектор оказал колледжу неоценимую помощь. Как известно, он довольно регулярно посещает воскресную службу, и по-моему, это ему на пользу. Если его присутствие вызовет горестные воспоминания, что же, архидьякону придется с ними справляться, как справляется со своими отец Джон. Я попрошу разместить Эмму в гостевых комнатах «Амвросий» сразу за церковью, а коммандер Дэлглиш будет жить в номере «Иероним». Тогда «Августин» достанется архидьякону, а «Григорий» – Роджеру Джарвуду.

Намечаются тяжелые выходные, пришло в голову отцу Мартину. Отцу Джону придется видеться с архидьяконом, что сильно его огорчит. Да и сам Крэмптон едва ли обрадуется такой встрече, хотя вряд ли она будет для него неожиданной: он ведь должен знать, что отец Джон здесь, в Святом Ансельме. И если отец Перегрин прав – а он всегда прав, – то встреча архидьякона и инспектора Джарвуда, скорее всего, поставит в неловкое положение их обоих. Рафаэля трудно будет проконтролировать и непросто удержать подальше от архидьякона, в конце концов, он старший студент. И еще Стэннард. Его и так нельзя назвать приятным гостем, а тут всплывают какие-то сомнительные причины для визита. Но больше всего проблем возникнет из-за присутствия Адама Дэлглиша: он будет безжалостно напоминать о том несчастье, которое, как они считали, осталось в прошлом.

Голос отца Себастьяна вывел его из задумчивости:

– А теперь пора выпить кофе.

6

Вошедший в кабинет Рафаэль Арбетнот замер в ожидании со свойственной ему грациозной уверенностью. Казалось, что его элегантную и сшитую по фигуре черную сутану с рядом пуговиц, не похожую на стандартные сутаны других студентов, только что сняли с вешалки портного. Темное аскетичное одеяние резко контрастировало с бледным лицом и сияющими волосами Рафаэля. Молодой человек, как ни парадоксально, одновременно был похож и на священника, и на актера. Отец Себастьян постоянно чувствовал некоторую неловкость в его присутствии. Он сам отличался внешней привлекательностью и всегда ценил – быть может, иногда и переоценивал – привлекательность в мужчинах и красоту в женщинах. Видимо, только в случае с женой это качество оказалось несущественно. Но мужская красота приводила его в замешательство и слегка возмущала. Молодому человеку, особенно молодому англичанину, не подобает выглядеть как слегка распутный греческий бог. Нельзя сказать, что Рафаэль был женоподобен, однако отец Себастьян знал, что подобная красота больше притягивает мужчин, чем женщин, даже если расшевелить его собственное сердце она была не властна.

Каждая встреча с Рафаэлем возрождала старые опасения. Сейчас отцу Себастьяну вновь пришла на ум самая насущная из многих проблем. Таким ли в действительности было призвание этого юноши? И следовало ли принимать его в колледж, когда он уже был, так сказать, частью семьи? Двадцать пять лет назад его мать – последняя из Арбетнотов – оставила двухнедельного ребенка на попечение колледжа. Незаконнорожденного и нежеланного. С тех пор он не знал другого дома. Возможно, лучше, да и разумнее было бы подтолкнуть его к рассмотрению других вариантов, порекомендовать поступить в Каддесдон или в Оксфордский теологический колледж Святого Стефана. Но Рафаэль сам хотел учиться в Святом Ансельме. Или, может, он немного опасался, что реального выбора нет: или здесь, или нигде? Наверное, и колледж оказался слишком сговорчив, переживая, как бы не уступить церкви последнего из Арбетнотов. В любом случае сейчас уже было слишком поздно, хотя отца Себастьяна раздражало, что бесполезные переживания о Рафаэле постоянно мешали сосредоточиться на более неотложных, хотя и мирских делах. Поэтому священник решительно выкинул их из головы и обратился к вопросам колледжа.

– Для начала пара мелких деталей, Рафаэль. Студенты, которые упорно продолжают парковаться перед колледжем, должны быть поаккуратнее. Ты знаешь, я предпочитаю, чтобы автомобили и мотоциклы оставляли за колледжем, позади зданий. Если так уж необходимо парковаться во внутреннем дворике, то по крайней мере следует делать это аккуратнее. И напомните студентам, что после повечерия нельзя пользоваться стиральными машинами. Их шум отвлекает отца Перегрина. Так как миссис Манро с нами больше нет, я решил, что постельное белье временно будут менять раз в две недели. Студенты должны сами брать что нужно в бельевой и перестилать постель. Мы дали объявление о вакансии, но потребуется время.

– Хорошо, отец. Я обговорю с ними эти вопросы.

– Есть кое-что поважнее. В пятницу нас навестит коммандер Дэлглиш из Нового Скотланд-Ярда. Очевидно, сэр Элред Тривз не удовлетворен вердиктом, который вынесло следствие по делу Рональда, и попросил столичную полицию навести справки. Не знаю, сколько он с нами пробудет, вероятно, только выходные. Естественно, мы все должны идти ему навстречу: отвечать на вопросы честно, ничего не утаивая, но не замахиваться на выводы.

– Отец, тело Рональда кремировали. Что надеется доказать коммандер Дэлглиш? Он ведь не сможет опровергнуть заключение следствия?

– Нет, конечно. Полагаю, здесь несколько иная подоплека: убедить сэра Элреда, что смерть его сына была расследована самым тщательным образом.

– Но это же просто смешно, отец. Полиция Суффолка провела всестороннее расследование. Что еще хочет обнаружить Скотланд-Ярд?

– Немногое, полагаю. Так или иначе, коммандер Дэлглиш уже едет и остановится в гостевом номере «Иероним». Помимо Эммы Лавенхэм, будут еще трое. Инспектор Джарвуд прибывает, чтобы восстановить силы. Ему нужны тишина и покой, и, наверное, он будет иногда есть в своей комнате. Мистер Стэннард продолжит работу в библиотеке. А еще мы ждем архидьякона Крэмптона. Он приедет в субботу и планирует уехать сразу после завтрака в воскресенье. Я пригласил его прочитать проповедь в субботу во время повечерия.

– Если бы я об этом знал, отец, то приложил бы все усилия, чтобы уехать, – сказал Рафаэль.

– Понимаю и надеюсь, что ты, как старший студент, останешься в колледже, по крайней мере до окончания повечерия, и будешь вести себя с ним учтиво, поскольку он гость, старше тебя по возрасту и к тому же священник.

– Первые два пункта проблем не вызывают, а вот о третьем даже слышать не могу. Как он может смотреть нам в лицо, смотреть в лицо отцу Джону после того, что сделал?

– Я думаю, и это не только мое мнение, он искренне верит: на тот момент он сделал то, что считал правильным.

– Да как он может считать, что был прав? – раскрасневшись, воскликнул Рафаэль. – Как может один священник загонять в тюрьму другого? Если бы так поступил кто-то другой, все равно это было бы позорно. А уж в его случае и вовсе омерзительно. Отец Джон – благороднейший, добрейший из людей.

– Ты забываешь, Рафаэль, что отец Джон признал свою вину.

– Он признал, что вел себя ненадлежащим образом. Этих двух мальчиков он не насиловал и не совращал, не наносил им физические травмы. Да, конечно, он признал свою вину, но его бы не посадили, если бы Крэмптон самолично не стал рыться в прошлом, не откопал этих трех юнцов и не уговорил их дать свидетельские показания. Да какого черта он вообще сунул туда свой нос?

– Он посчитал, что должен с этим разобраться. Не стоит забывать, что отец Джон признал свою вину и по другим обвинениям, гораздо более серьезным.

– Естественно. Он признал вину, потому что чувствовал себя виноватым. Он чувствует вину уже за то, что живет. По большому счету он так поступил, чтобы помешать юношам дать ложные показания со свидетельской трибуны. Он не мог этого допустить, допустить тот вред, который был бы им причинен, который они сами бы себе причинили тем, что наврали в суде. Он хотел их от этого избавить, даже ценой собственного тюремного заключения.

– Он тебе это сам рассказал? – резко спросил отец Себастьян.

– Не совсем так, не напрямую. Но это правда, я знаю.

Отец Себастьян почувствовал себя неуютно. Такой сценарий казался возможным. Ему самому приходили подобные мысли. Но если священник имел право на столь тонкую психологическую проницательность, то услышать такое из уст студента… Он пришел в замешательство.

– Рафаэль, у тебя не было никакого права обсуждать эти вещи с отцом Джоном. Он отбыл срок наказания и приехал к нам, чтобы жить и работать. Прошлое есть прошлое. Жаль, конечно, что ему придется встретиться с архидьяконом, но ни ему, ни всем остальным не станет лучше, если ты попробуешь вмешаться. У каждого из нас есть своя тайна. И в этом случае она касается лишь отца Джона и Господа или духовника. А твое вмешательство демонстрирует самонадеянность в вопросах духа.

Казалось, Рафаэль пропустил все мимо ушей.

– Мы же знаем, зачем приезжает Крэмптон. Вынюхивать, добывать новые доказательства против колледжа. Он спит и видит, чтобы нас прикрыли. И даже не скрывает этого с тех пор, как епископ назначил его одним из наших попечителей.

– А если с ним будут обращаться неподобающим образом, то он получит дополнительные доказательства. Колледж Святого Ансельма пока не закрыли благодаря моему влиянию и благодаря тому, что мы не враждуем с могущественными противниками. Мы и так переживаем непростое время, смерть Рональда Тривза только добавила проблем.

Отец Себастьян замолчал, а потом задал вопрос, который до этого момента оставался незатронутым.

– Должно быть, вы обсуждали эту смерть в своем кругу. Что по этому поводу думают студенты?

Вопрос Рафаэлю не понравился, и ответил он не сразу.

– По-моему, большинство считает, что Рональд покончил жизнь самоубийством.

– Почему? У вас были на то основания?

– Нет, отец, не думаю, – ответил Рафаэль после еще более продолжительной паузы.

Отец Себастьян подошел к рабочему столу и стал просматривать какой-то листок.

– Как я вижу, в выходные в колледже будет довольно пусто. Остаются только четверо. Объясни, пожалуйста, почему так много студентов уезжает, учитывая, что семестр едва начался?

– Трое студентов разъехались по приходам, отец. Руперта попросили прочитать проповедь в церкви Святой Маргариты, и, по-моему, два человека едут, чтобы его послушать. У матери Ричарда пятидесятилетие совпало с двадцать пятой годовщиной свадьбы, и он специально отпросился. Потом, как вы помните, Тоби Уильямс официально вступает в должность в своем первом приходе, и многие отправились его поддержать. В результате остаются Генри, Стивен, Питер и я. Я надеялся уехать сразу после повечерия. На формальную часть уже не успею, но хочется поприсутствовать на первой приходской литургии Тоби.

– Да, все сходится, – сказал отец Себастьян, все еще изучая документ. – Можешь уехать сразу после проповеди архидьякона. А разве у тебя нет урока греческого с мистером Грегори после воскресной службы?

– Мы уже договорились, отец. Он найдет для меня время в понедельник.

– Отлично, Рафаэль, тогда, думаю, на эту неделю все. Ты можешь забрать свое эссе. Там, на столе. Ивлин Во писал в одной из книг о путешествиях, что считает теологию некоей упрощающей наукой, в соответствии с которой туманные и неуловимые идеи делаются ясными и точными. Чего нельзя сказать про твое эссе. И ты неверно применил слово «копировать». Это не синоним слова «подражать».

– Конечно, нет. Простите, отец. Я могу вам подражать, но вряд ли получится вас скопировать.

Чтобы скрыть улыбку, отцу Себастьяну пришлось отвернуться.

– Настоятельно рекомендую не пытаться проделать ни то ни другое.

Улыбка не исчезла, и когда за Рафаэлем закрывалась дверь. Только потом директор понял, что так и не получил от молодого человека обещания хорошо себя вести.

Слово Рафаэль сдержал бы, вот только он его не дал. Выходные обещали быть сложными.

7

Дэлглиш вышел из квартиры, окна которой смотрели на Темзу в районе причала Куиншит, еще затемно. Само здание, переоборудованное под современные офисы для финансовой корпорации, прежде служило складом, и запах специй, мимолетный, словно воспоминание, все еще витал в просторных, обшитых деревом комнатах на верхнем этаже с небольшим количеством мебели, которые он занимал. Когда дом продали для реконструкции, он оказал решительное сопротивление попыткам будущего владельца выкупить его долгосрочную аренду. В конце концов, когда Дэлглиш отклонил и последнее предложение – а цена была непомерно высока, – застройщики признали поражение, и верхний этаж остался нетронутым. Теперь у Дэлглиша в распоряжении имелся, за счет компании, свой собственный скромный вход сбоку здания и личный надежный лифт прямо до квартиры. Квартплату за это повысили, но и аренду продлили. Коммандер подозревал, что в результате здание стало еще больше соответствовать требованиям владельца, а наличие на верхнем этаже старшего офицера полиции давало ночному сторожу убаюкивающее, хотя и иллюзорное чувство безопасности. Дэлглиш же сохранил то, чем дорожил: уединенность, пустые нижние этажи по ночам, почти полное отсутствие шума днем и прекрасный вид на изменчивую жизнь Темзы внизу под окнами.

Он поехал на восток через Сити к Уайтчепел-роуд, направляясь к шоссе A12. Даже в такую рань – было только семь утра – на улицах уже появились машины, а офисные работники небольшими группками выходили со станций метро. Лондон никогда не засыпает полностью, и коммандеру нравилось это утреннее затишье, первые признаки жизни, которая через пару часов забурлит, легкость, с которой можно было ехать вдоль свободных улиц. К тому времени как он добрался до шоссе A12 и вырвался из щупалец Истерн-авеню, первые розовые проблески на ночном небе переросли в ясную белизну, а поля и изгороди озарились светящимся серым, в котором деревья и кусты казались выписанными с полупрозрачной нежностью японской акварели, понемногу достигая отчетливости и приобретая первые богатые краски осени. Ему пришло в голову, что именно в это время года надо любоваться деревьями. Лишь весной они несут большее очарование. Листья еще не опали, и сквозь дымку увядающего зеленого, желтого и красного проглядывали темные части сучьев и веток.

По пути он размышлял о цели этого путешествия и анализировал причины своего участия – безусловно, нетривиальные – в расследовании смерти неизвестного молодого человека, расследовании, которое уже проведено, подкреплено вердиктом коронеров и считается завершенным, расследовании настолько же окончательно закрытого дела, насколько окончательна была кремация, превратившая тело убитого в прах. Нельзя сказать, что он предложил провести расследование, просто поддавшись порыву. Коммандер обычно руководствовался в работе иными мотивами. Не повлияло в этом случае и желание выдворить из кабинета сэра Элреда – хотя он относился к тому типу людей, чье отсутствие обычно предпочтительнее присутствия. Дэлглиш снова задумался, зачем этот человек интересовался расследованием смерти приемного сына, к которому не был привязан.

Но, возможно, он, Дэлглиш, слишком многое пытался на себя взять. Ведь сэр Элред не из тех, кто выдает свои чувства. Возможно, он испытывал к сыну намного больше, чем позволял себе демонстрировать? Или его преследовало желание узнать правду, какой бы неудобной или неприятной она ни оказалась, как бы трудно ни было ее выяснить? Такие мотивы Дэлглиш мог понять.

За короткое время он преодолел огромное расстояние и меньше чем через три часа доехал до Лоустофта. Много лет он не бывал в этом городе, и в прошлый раз его поразила гнетущая атмосфера упадка и нищеты. Тогда прибрежные отели, в которых летом в более благополучные времена селился средний класс, пестрели вывесками о сеансах игры бинго. Магазины по большей части были заколочены досками, а по улицам понуро бродили люди с мрачными лицами. Теперь все вокруг возрождалось. Заменили крыши, перекрасили дома. Он понял, что попал в город, который с изрядной долей уверенности смотрит в будущее. Переезжая знакомый мост, ведущий к порту, Дэлглиш почувствовал душевный подъем. По этой дороге он ездил на велосипеде, еще будучи ребенком, чтобы купить на причале свежевыловленную сельдь. Он припомнил запах блестящих рыбин, когда их пересыпали из ведер в его рюкзак, и тяжесть самого рюкзака, бьющего по плечам, пока он возвращался на велосипеде в колледж Святого Ансельма с подарком на ужин или завтрак для священников. С удовольствием, прямо как в детстве, вдохнул знакомый острый запах воды и гудрона и вгляделся в стоящие в порту лодки, размышляя, можно ли все так же купить на причале рыбу. Впрочем, повторить те детские ощущения уже не получится, и он больше никогда не вернется в колледж с трофеями, чувствуя себя героем.

Дэлглиш ожидал, что полицейский участок будет похож на те, что он помнил с детства: обычный дом, приспособленный для нужд полиции. А все превращение отмечено синим фонарем, установленным снаружи. Вместо этого коммандер увидел невысокое современное здание, фасад которого прерывал ряд темных окон. С крыши, впечатляя размерами, взмывала вверх радиомачта, а у входа на столбе развевался флаг Соединенного королевства.

Его ожидали. У стойки администратора молодая женщина с приятным суффолкским акцентом приветствовала его так, словно в ее жизни для полного счастья недоставало лишь Дэлглиша.

– Сержант Джонс вас ждет, сэр. Я позвоню, и он сейчас спустится.

Сержант Ирфон Джонс оказался темноволосым парнем худощавого телосложения, чья землистая кожа, слегка тронутая ветром и солнцем, контрастировала с волосами почти черного цвета. Уже с первых слов приветствия стало очевидно, что парень не местный – сложно было не заметить валлийский акцент.

– Мистер Дэлглиш? Я ждал вас, сэр. Мистер Уильямс разрешил, если вы заедете, воспользоваться его кабинетом. К сожалению, шеф сейчас в Лондоне на заседании ассоциации руководителей полицейских служб. Сюда, сэр, пожалуйста.

Проследовав за ним через боковую дверь с вставкой из непрозрачного стекла, а потом вдоль по узкому коридору, Дэлглиш заметил:

– Вы далеко забрались от дома, сержант.

– Так и есть, мистер Дэлглиш. Четыре сотни миль, если быть точным. Понимаете, женился на девушке из Лоустофта, а она единственный ребенок. Ее матушка не слишком хорошо себя чувствует, и Дженни лучше быть поближе. Я перевелся из Говера, как только выдался шанс. Мне тут неплохо, во всяком случае, пока я рядом с морем.

– Но море здесь не то.

– По счастью, несчастных случаев мало. Парнишка первый за три с половиной года. Везде стоят предупреждения, а местные и сами в курсе, что на утесах всякое может случиться. Уже выучили. Да и берег довольно уединенный. Семьи с детишками тут не попадаются. Сюда, сэр. Мистер Уильямс убрал все со стола. Не бог весть какие важные документы, но все же… Кофе будете? Только включить осталось.

На подносе с двумя чашками, ручки которых были аккуратно выровнены, стояли кофейник, банка с этикеткой «кофе», кувшинчик с молоком и электрический чайник. Сержант Джонс быстро, хотя несколько суетливо, со всем справился. Мужчины расположились на двух низеньких стандартных стульях перед окном.

– Я так понимаю, вас вызвали на пляж. Так что произошло? – поинтересовался Дэлглиш.

– На место происшествия я приехал не первый. Сначала там побывал молодой Брайан Майлс, местный констебль. Из колледжа позвонил отец Себастьян, и он сразу поехал. Довольно быстро, не больше получаса прошло. Рядом с телом были только двое: отец Себастьян и отец Мартин. Парнишка был мертв, никаких сомнений. Брайан – он хороший парень, и ему все это не понравилось. Не говорю, что он посчитал обстоятельства подозрительными, но ведь странная какая-то смерть, точно. Он мой подчиненный, поэтому решил посоветоваться. Я был здесь, когда он позвонил незадолго до трех, и так как Маллинсон, наш штатный врач, оказался в участке, мы и поехали на место происшествия вместе.

– На «скорой»? – поинтересовался Дэлглиш.

– Нет, не сразу. Наверное, в Лондоне у коронера есть своя машина «скорой помощи», но здесь, когда нужно перевезти тело, приходится довольствоваться городской службой. Машина была на вызове, поэтому мы его перевезли примерно часа через полтора. Когда мальчика доставили в морг, я переговорил с офицером при коронере: тот был уверен, что коронер запросит криминалистическую экспертизу. Мистер Мелиш очень осмотрительный человек. Тогда и решили считать, что это смерть при подозрительных обстоятельствах.

– А что именно вы нашли на месте происшествия?

– Ну, в общем, мальчик был мертв. Доктор Маллинсон сразу констатировал. Часов пять или шесть. Когда мы приехали, он еще был в песке. Мистер Грегори и миссис Манро откопали большую часть тела и макушку. Отец Себастьян и отец Мартин оставались на месте происшествия. Помочь они уже ничем не могли, но отец Себастьян настоял на том, чтобы остаться, пока мы не достанем тело. Наверное, хотел помолиться. Мы выкопали беднягу, перевернули, положили на носилки, и доктор Маллинсон смог его получше рассмотреть. Не то чтобы там было на что смотреть. Вот как-то так.

– Вы заметили какие-нибудь явные повреждения?

– Никаких, мистер Дэлглиш. Понятно, когда такое происшествие, всегда немного сомневаешься. Само собой. Но доктор Маллинсон не обнаружил ни следов насилия, ни следов удара по затылку, вообще ничего. Хотя, конечно, никто не знал, что найдет на вскрытии доктор Скаргилл, наш районный судмедэксперт. Доктор Маллинсон объяснил, что может только определить время смерти и нужно ждать вскрытия. Не сказать, чтобы мы считали, будто здесь что-то не чисто. Вроде все ясно: парень копался на склоне, подошел слишком близко к нависающему выступу, тот на него и свалился. Так и подтвердилось на следствии.

– А ничего не показалось вам странным или подозрительным?

– Скорее странным, чем подозрительным. Странное положение тела – головой вниз, будто нору на склоне копал, словно кролик какой или собака.

– Рядом с телом ничего не обнаружили?

– Там лежали вещи: коричневый плащ и что-то такое длинное, черное, с пуговицами – сутана вроде. Аккуратно так были сложены.

– Ничего, что могло бы оказаться орудием убийства?

– Только какая-то деревяшка. Мы откопали ее, когда доставали тело. Она лежала почти рядом с его правой рукой. Я решил, что лучше взять ее с собой в участок, вдруг это окажется важно, но на нее не обратили особого внимания. Она у меня здесь, сэр, если вы захотите на нее взглянуть. Даже не знаю, почему ее не выкинули сразу, как закончили следствие. Там пусто: ни отпечатков, ни крови.

Он прошел к шкафу в конце комнаты и вытащил из пакета какой-то предмет: кусок светлого дерева примерно два с половиной фута длиной. Присмотревшись, Дэлглиш заметил следы голубой краски.

– Она не была в воде, сэр, во всяком случае, так мне кажется, – продолжил сержант Джонс. – Возможно, парень нашел ее на песке и подобрал, просто так, без задней мысли. Инстинктивно. Все что-то подбирают на пляже. Отец Себастьян предположил, что она от старой кабинки для переодевания, которая была над лестницей к пляжу. Но ее снесли. Видно, директора старая бело-голубая кабинка несколько коробила своим видом, и он хотел построить что-то более скромное, из простого дерева. Так и поступили. Там еще хранят надувную лодку на случай, если кто заплывет далеко или что случится. Старая уже разваливалась.

– А следы на песке?

– Так это ж первое, на что обращаешь внимание. Следы парня засыпало песком, но мы все-таки нашли одну прерывистую линию дальше по пляжу. Точно его, у нас были ботинки. Хотя бо́льшую часть пути он прошел по гальке, и так же мог поступить кто угодно. На месте происшествия песок был весь зашаркан. Наверное, миссис Манро, мистер Грегори, да и священники особо не заботились о том, куда наступать.

– А вас не удивил вердикт?

– Малость удивил, должен признаться. Открытый вердикт, наверное, был бы логичным. Мистер Меллиш присутствовал на обсуждении вместе с присяжными, он любит так делать, если дело не из простых или к нему есть интерес. Так вот, присяжные вынесли вердикт единогласно, все восемь человек. Открытый вердикт редко кому нравится, это правда, а колледж Святого Ансельма очень здесь уважают. Они, конечно, ведут уединенный образ жизни, тут ничего не скажешь, но молодые люди читают проповеди в здешних церквах и приносят местным пользу. Имейте в виду, я не хочу сказать, что присяжные ошиблись. Так или иначе, решение есть.

– Сэр Элред, – сказал Дэлглиш, – вряд ли пожалуется на скрупулезность проведенного расследования. Думаю, вы сделали все, что могли.

– Я тоже так думаю, мистер Дэлглиш, и коронер сказал то же самое.

Решив, что здесь больше искать нечего, Дэлглиш поблагодарил сержанта Джонса за помощь и кофе и покинул здание. Деревяшку с остатками голубой краски, после того как ее завернули и надписали, он забрал с собой. Не потому, что она могла пригодиться, а, скорее, потому, что именно этого от него и ждали.

В дальнем конце автостоянки какой-то мужчина загружал на заднее сиденье «ровера» картонные коробки. Обернувшись, он заметил Дэлглиша – тот садился в свой «ягуар», – на секунду уставился на него в упор, а потом, словно внезапно приняв решение, подошел к коммандеру. Тот взглянул в преждевременно состарившееся лицо, на котором бессонные ночи, а может, перенесенные страдания оставили свой неизгладимый след. Это выражение было трудно не узнать, слишком часто он его видел.

– Вы, наверное, коммандер Адам Дэлглиш. Тед Уильямс говорил, что вы заедете. Инспектор Роджер Джарвуд. Я в отпуске по болезни, забираю тут кое-какие вещи. Подошел сказать, что мы увидимся в Святом Ансельме. Святые отцы время от времени дают мне там приют. Все подешевле, и компания не чета постояльцам местных психушек. Больше тут деваться некуда. Ну и, конечно, кормят лучше.

Фразы лились словно отрепетированные, а в темных глазах читался и вызов, и стыд одновременно. Новость не пришлась Дэлглишу по вкусу. Он почему-то думал, что будет единственным постояльцем.

– Не беспокойтесь, я не стану ломиться к вам в комнату после повечерия, чтобы выпить по кружечке, – сказал Джарвуд, словно почувствовав реакцию. – Не горю желанием общаться на полицейские темы, как, полагаю, и вы.

Он кивнул, развернулся и быстро направился к своей машине. Дэлглиш успел лишь пожать ему руку.

8

Дэлглиш предупреждал, что прибудет в колледж после обеда.

Но для начала, еще в Лоустофте, он нашел гастрономический магазин и купил булочек, масла, зернистый паштет и полбутылки вина. Кружку и кофе в термосе он, уезжая из города, всегда брал с собой.

За городом его путь лежал сначала по второстепенным дорогам, а затем по изрытому колеями проселку, ширины которого едва хватало, чтобы проехал «ягуар». В одном месте, где через какую-то калитку открывался шикарный вид на осенние поля, он припарковался на пикник. Первым делом Дэлглиш отключил мобильный телефон. Потом вышел из машины и, облокотившись на воротный столб, закрыл глаза, чтобы насладиться тишиной.

Именно таких моментов ему не хватало в перенасыщенной заботами жизни: моментов, когда никто в мире понятия не имел, где он, и не мог его достать. Душистый воздух доносил слабые, почти неразличимые звуки деревни, вдалеке пела какая-то птица, в высокой траве шелестел ветерок, а где-то над головой скрипела ветка. Дэлглиш поел и решительно прошел вдоль дорожки с полмили. Затем вернулся к машине и выехал на шоссе A12, направляясь к озеру Балларда.

Поворот оказался несколько раньше, чем он ожидал. Дэлглиш увидел все тот же гигантский ясень, теперь уже увитый плющом и вот-вот готовый рухнуть, а слева два милых сельских домика с опрятными палисадниками. Узенькая дорога слегка просела, и спутанная зимняя изгородь, возвышавшаяся над берегом, загораживала вид на мыс. Лишь вдали, сквозь проплешины в изгороди, время от времени мелькали высокие кирпичные трубы и южный купол – это виднелся колледж Святого Ансельма.

Как только коммандер достиг края утеса и свернул на север, на идущую по берегу песчаную проселочную дорогу, он увидел причудливое строение из кирпича с прослойками из камня, настолько яркое и нереальное, что на фоне голубого неба оно смотрелось вырезанным из картона. Казалось, не Дэлглиш едет к зданию, а здание приближается к нему, неумолимо навевая воспоминания юности, воскрешая полузабытые перепады эмоций: от восторга до страдания, от неуверенности до сияния надежды. Сам главный корпус совсем не изменился. Парные столбы из кирпича эпохи Тюдоров, в трещинах которого пучками торчала трава и сорняки, все еще стояли часовыми на входе в передний внутренний двор, и, проезжая мимо них, он снова увидел колледж во всем его непростом величии.

Когда он был ребенком, считалось модным презирать викторианскую архитектуру, и он тоже смотрел на здание колледжа с должным, хотя несколько виноватым, пренебрежением. Архитектор, на которого, наверное, излишне повлиял первый владелец, запихнул в проект все самое на тот момент современное: высокие дымоходы, эркерные окна, центральный купол, южную башню, зубчатый фасад и каменное крыльцо необъятных размеров. Сейчас Дэлглиш подумал, что вся композиция порождала не настолько чудовищный диссонанс, как казалось в пору юности. По крайней мере архитектор, создав потрясающую смесь средневекового романтизма, неоготического стиля и показного викторианского домашнего уюта, добился баланса пропорций, которые не производили отталкивающего впечатления.

Его ждали. Не успел он захлопнуть дверь автомобиля, как открылась парадная дверь, и по трем каменным ступеням, прихрамывая, аккуратно спустилась хрупкая фигура в черной сутане.

Отца Мартина Петри он узнал с первого взгляда. И тут же поразился, что бывший директор все еще здесь – ему наверняка стукнуло по меньшей мере лет восемьдесят. Но ошибки быть не могло, именно этого человека он в юности почитал и, конечно, любил. Пролетевшие годы не проявили к нему милосердия, но, как ни странно, не затронули главного. Сильно исхудало лицо над тощей, высохшей шеей; длинная прядь тонких, как у ребенка, волос на лбу, когда-то сочно-коричневая, теперь серебрилась белизной; подвижный рот с полной нижней губой уже не выглядел таким твердым. Они пожали друг другу руки, и Дэлглишу показалось, что он пожимает раздробленные кости в перчатке из тончайшей замши. Однако в руках отца Мартина по-прежнему чувствовалась сила, а серые глаза под сморщенными веками все еще светились. Стала более заметна хромота, подарок военной службы, но священник пока обходился без палки. Неизменно добродушное лицо по-прежнему излучало харизму духовного авторитета. По глазам отца Мартина Дэлглиш понял, что его ждали не только как старого друга: в пристальном взгляде святого отца он заметил и опасение, и облегчение. И снова, сам удивляясь тому, что так долго не приезжал, коммандер почувствовал укол вины. Он вернулся случайно, практически поддавшись порыву, и только сейчас впервые задумался, что же ждет его в Святом Ансельме.

По дороге к главному зданию отец Мартин сказал:

– Боюсь, я вынужден попросить тебя переставить машину на лужайку позади. Отец Перегрин не любит, когда машины стоят на переднем дворе. Но это не к спеху. Мы тебя поселили, как и раньше, в «Иерониме».

Из просторного холла, где полы были выложены пестрым мрамором, наверх в комнаты вела широкая дубовая лестница. Вместе с запахом ладана, мебельной политуры, старинных книг и еды на Дэлглиша нахлынули воспоминания. Казалось, все осталось на своих местах, вот только слева у входа появилась маленькая комнатка. Сквозь приоткрытую дверь Дэлглиш смог мельком заметить алтарь. Он решил, что комнатка служит молельней. У подножия лестницы гостей все так же встречала деревянная статуя Девы Марии с младенцем на руках, внизу горела красная лампа, а на постаменте у основания, как и раньше, стояла одна-единственная ваза с цветами. Коммандер остановился посмотреть; отец Мартин терпеливо ждал рядом. Статуя копировала, и весьма искусно, «Мадонну с младенцем» из Музея Виктории и Альберта, вот только Дэлглиш не мог припомнить автора оригинала. В ней не было ни скорбной добродетели, столь характерной для подобных статуй, ни символического изображения грядущих страданий. Мать с ребенком смеялись, ребенок протягивал свои пухлые ручки, а юная Дева Мария радовалась малышу.

Поднимаясь по лестнице, отец Мартин произнес:

– Ты, должно быть, удивился, увидев меня. Официально я, конечно, на пенсии, но остался в колледже преподавать пастырское богословие. Последние пятнадцать лет директором здесь работает отец Себастьян Морелл. Думаю, тебе хочется заглянуть во все знакомые уголки, но отец Себастьян нас ждет. Он наверняка услышал звук подъезжающего автомобиля.

Мужчина, который поднялся из-за стола и, сделав шаг навстречу, поприветствовал вошедших, разительно отличался от добродушного отца Мартина. Он был выше шести футов и моложе, чем ожидал Дэлглиш. Русые волосы, слегка тронутые сединой, были зачесаны назад, открывая красивый высокий лоб. Несговорчивый рот, нос с едва заметной горбинкой и крупный подбородок придавали волевое выражение лицу, которое могло бы считаться привлекательным в традиционном смысле, хотя и отличалось строгостью. Но больше всего поражали глаза ярко-синего цвета. Этот цвет, как подумалось Дэлглишу, однозначно вступал в противоречие с проницательностью взгляда. На коммандера смотрел деятельный человек, скорее солдат, чем преподаватель. Элегантная сутана из черного габардина казалась неуместным одеянием для того, кто излучал такую скрытую силу.

В этой комнате даже предметы обстановки диссонировали между собой. Рабочий стол с компьютером и принтером смотрелся вызывающе современно, зато на стене над ним висело резное деревянное распятие, вероятно, средневековое. На противоположной стене расположилась коллекция карикатур на прелатов викторианской эпохи из журнала «Ярмарка тщеславия»: усатые лица, гладко выбритые лица, тощие, румяные, бледные или благочестивые – все они излучали уверенность, покоясь над наперсными крестами и батистовыми рукавами. С обеих сторон камина, на каменных плитах которого был вырезан девиз, стояли в рамках фотографии людей и пейзажи – видимо, они занимали особое место в памяти владельца. А над камином висела совсем иная картина. Прекрасная романтическая мечта кисти Бёрн-Джонса. Четыре девушки, украшенные венками, одетые в длинные платья из розово-коричневого муслина с цветочным узором, собрались вокруг яблони. Одна из них сидела с открытой книгой, бережно держа котенка в правой руке; другая, отложив лиру, задумчиво смотрела вдаль; две другие стояли: одна, протянув руку, срывала спелое яблоко, а другая изящными длинными пальцами приподняла подол фартука, чтобы положить сорванный фрукт.

Напротив правой стены Дэлглиш заметил еще один шедевр Бёрн-Джонса: сервант с двумя ящиками на высоких прямых ножках с колесиками и двумя цветными панно: на одном женщина кормила птиц, а на другом ребенок играл с ягнятами. Он помнил и картину, и сервант, но в его детстве они стояли в трапезной. Их сияющий романтизм явно диссонировал с церковным аскетизмом оставшейся части комнаты.

Приветственная улыбка промелькнула на лице директора настолько быстро, что могла бы сойти за мускульный спазм.

– Адам Дэлглиш? Добро пожаловать. Отец Мартин рассказал мне, что вы не были у нас очень давно. Жаль, что вашему возвращению не сопутствуют более приятные обстоятельства.

– Мне тоже, отец, – ответил Дэлглиш. – Надеюсь, мне не придется стеснять вас слишком долго.

Отец Себастьян жестом указал на кресла по обе стороны камина, а отец Мартин пододвинул себе один из стульев.

Когда все устроились, отец Себастьян сказал:

– Должен признаться, звонок заместителя комиссара меня порядком удивил. Начальник следственного отдела столичной полиции намерен проверить, как местная полиция справилась с делом, которое, несмотря на всю трагичность, едва ли можно назвать серьезным инцидентом. К тому же расследование официально закрыто. Вам не кажется, что так использовать кадры несколько расточительно? – Он помедлил, а затем добавил: – Или даже незаконно?

– Абсолютно законно, отец. Разве что не совсем в порядке вещей. Я все равно собирался в Суффолк. Было решено, что мой визит позволит сэкономить время и к тому же, возможно, не доставит колледжу неудобств.

– По крайней мере в этом есть какой-то плюс: у вас появился повод нас навестить. Конечно, мы ответим на все ваши вопросы. Сэру Элреду Тривзу не хватило деликатности обратиться к нам напрямую. На следствии он не присутствовал – как мы поняли, был за границей, – но и поверенного, чтобы следить за процессом, тоже не присылал. Если мне не изменяет память, недовольства он не выражал. Общались мы с сэром Элредом нечасто, с ним не так-то легко иметь дело. Он никогда не скрывал, что недоволен тем, какую стезю выбрал его сын, – конечно, сэр Элред не мог считать ее призванием. Хотя непонятно, зачем ему понадобилось заново возбуждать дело. Есть только три варианта. Убийство мы даже не рассматриваем: здесь у Рональда врагов не было, от его смерти никто не выигрывает. Самоубийство? Такая печальная вероятность не исключается, однако ни его поступки в последнее время, ни поведение в целом не говорили о том, что мальчик был настолько подавлен. Остается смерть в результате несчастного случая. Я полагал, сэр Элред примет этот вердикт с некоторым облегчением.

– Все дело в анонимке, – сказал Дэлглиш. – Думаю, заместитель комиссара вам пояснил. Если бы сэр Элред ее не получил, меня бы здесь, скорее всего, не было.

Он вытащил письмо из бумажника. Отец Себастьян мельком взглянул на листок.

– Очевидно, напечатано на компьютере.

– Вы не знаете, кто мог его послать?

Отец Себастьян пренебрежительным жестом вернул письмо, почти на него не взглянув.

– Понятия не имею. У нас тоже есть враги. Хотя это слишком сильное слово. Выражаясь точнее, есть люди, которые предпочли бы, чтобы колледж не существовал. Но мы с ними противники лишь в сферах идеологии, богословия или финансов, когда дело касается средств церкви. Не могу поверить, чтобы кто-нибудь мог опуститься до такой оскорбительной клеветы. Странно, что сэр Элред принял все всерьез. Как человек, наделенный властью, он должен был давно привыкнуть к анонимным сообщениям. Мы поможем, чем сможем, не сомневайтесь. Для начала вы, конечно, захотите побывать там, где умер Рональд. Прошу меня простить, но я вас оставлю на попечении отца Мартина. Сегодня днем у меня посетитель и еще куча неотложных дел, требующих моего внимания. Если захотите присоединиться – вечерня будет в пять часов. А перед ужином жду вас в своем кабинете. По пятницам мы не подаем вино за столом – вы, наверное, помните, – но когда приезжают гости, разумно предложить им перед едой бокал хереса. В эти выходные у нас еще четверо гостей. Архидьякон Крэмптон, попечитель колледжа; доктор Эмма Лавенхэм, она приезжает раз в семестр из Кембриджа и знакомит студентов с литературным наследием англиканства; доктор Клив Стэннард пишет в нашей библиотеке исследование; и еще один полицейский, инспектор Роджер Джарвуд из местного отделения, который в настоящий момент в отпуске по болезни. Когда погиб Рональд, никого из них здесь не было. Если вам интересно узнать, кто в тот момент находился в колледже, отец Мартин предоставит список. Вас ожидать к ужину?

– Не сегодня, отец, с вашего позволения. Я хочу вернуться к повечерию.

– Тогда увидимся в церкви. Надеюсь, вам будет у нас удобно.

Отец Себастьян поднялся – беседа явно была окончена.

9

– Полагаю, ты бы хотел по дороге заглянуть в церковь? – спросил отец Мартин.

Было заметно, что он воспринял согласие, даже энтузиазм Дэлглиша как должное. Коммандер и в самом деле был не прочь зайти в небольшую церковь.

– А «Мадонна» ван дер Вейдена все еще висит над алтарем? – спросил он.

– Да, конечно. Она и «Страшный суд» – две наши главные достопримечательности. Хотя слово «достопримечательность» здесь не совсем уместно. Я не хочу сказать, что мы поощряем гостей. К нам приезжают нечасто, и все по приглашениям. Мы не афишируем свои сокровища.

– Отец, а ван дер Вейден застрахован?

– Нет и никогда не был. Страховые взносы нам не по карману, к тому же, как сказал отец Себастьян, эта картина незаменима. Нельзя купить такую же ни за какие деньги. Но мы держим ухо востро. Конечно, наша уединенность играет нам на руку, и у нас теперь есть современная сигнализация. Пульт управления находится внутри на двери, которая ведет из северной галереи в святилище, южный парадный вход тоже под охраной. Систему установили значительно позже твоего последнего приезда. Епископ настоял, чтобы мы приняли меры безопасности, если картина остается в церкви, и, естественно, он был прав.

– Мне кажется, что раньше церковь была открыта весь день, – заметил Дэлглиш.

– Да, но это было до того, как специалисты решили, что картина – подлинник. Мне самому не по себе. Как можно держать церковь на замке, причем в теологическом колледже! И я, еще будучи директором, устроил небольшую молельню. Ты, наверное, заметил ее слева от двери, когда заходил. Саму молельню освятить нельзя, она относится к другому зданию, а вот алтарь можно, и у студентов хотя бы есть место, чтобы помолиться или поразмышлять, когда после служб закрывается церковь.

Они прошли через гардероб в задней части здания, где располагалась дверь в северную галерею. Комната была разделена рядом вешалок, возвышавшихся над длинной скамьей. Под каждой вешалкой располагалась полка для уличной обуви. В основном крючки пустовали, но примерно полдюжины оказались заняты – там висели коричневые плащи с капюшонами. Носить плащи и черные сутаны в помещении наверняка предписала студентам грозная основательница колледжа Агнесса Арбетнот – не иначе как памятуя о силе и жестокости восточных ветров на этом незащищенном побережье. Справа от гардероба, через полуоткрытую дверь в хозяйственную комнату, можно было заметить четыре огромные стиральные машины и сушилку.

Из тусклого помещения мужчины вышли в галерею; слабый, но пропитавший все запах англиканского учебного заведения уступил место свежему воздуху в залитом солнцем тихом внутреннем дворике. У Дэлглиша возникло ощущение, словно он попал в прошлое: вычурность викторианской архитектуры сменилась каменной простотой.

Мощеный внутренний двор с трех сторон окружали галереи с узкими и стройными колоннами, выложенные плиткой из камня. В двухэтажные жилища студентов вел ряд одинаковых дубовых дверей. Гостевые апартаменты – все четыре – выходили на западную сторону основного здания. От церковной стены их отделяли кованые железные ворота, за которыми протянулось поле с чахлыми кустами, а дальше участки поживее, где росла сахарная свекла. В центре внутреннего двора раскинулся взрослый каштан, уже демонстрирующий признаки осеннего увядания. У подножия искривленного ствола, где струпьями отваливались частички коры, пустили ростки маленькие веточки и появились молодые листики, зеленые и нежные. Сверху на нависших громадных сучьях еще оставались желтые и коричневые листья, а засохшие, свернувшись, падали на булыжники, сухие и хрупкие, словно пальцы мумии, на фоне блестящих орехов коричневато-красного цвета.

Впрочем, кое-какие детали этой давным-давно отпечатавшейся в памяти Дэлглиша картины оказались в новинку, например ряды невзрачных терракотовых горшков у основания колонн. Должно быть, летом они представляли собой нарядное зрелище, но сейчас из этих горшков, которым, однако, нельзя было отказать в изяществе, торчали лишь кривые стебли герани и несколько оставшихся цветков – жалкое напоминание о былом великолепии. Да и фуксию, которая так решительно карабкалась по западной стене дома, посадили уже позже. Она еще буйно цвела, но листья увядали, а опавшие лепестки лежали алыми озерцами, словно пролитая кровь.

– Мы войдем через ризницу, – объяснил отец Мартин.

И вытащил из кармана сутаны огромное кольцо с ключами.

– Боюсь, мне никогда не привыкнуть к сигнализации. У нас будет целая минута, чтобы ввести четыре цифры, но звуковой сигнал настолько тихий, что я его почти не слышу. Отец Себастьян не любит громких звуков, особенно в церкви. Если сигнализация сработает, в основном здании раздастся ужасный звон.

– Вам помочь?

– Спасибо, Адам, не нужно. Я справлюсь. Цифры мне запомнить несложно, ведь это год, когда мисс Арбетнот основала колледж – 1861.

«И именно эти цифры, – подумал Дэлглиш, – легко придут в голову потенциальному злоумышленнику».

Ризница оказалась больше, чем в воспоминаниях Дэлглиша, и, помимо основного назначения, очевидно, служила еще гардеробом и кабинетом. Слева от двери, ведущей в церковь, расположился ряд вешалок. Другую стену занимали встроенные шкафы для одежды, от пола до потолка. Еще были два деревянных стула и маленькая раковина со сливной полкой за шкафом, где на полке с жаростойким покрытием примостился электрический чайник с кофейником, две огромные банки с белой краской, одна маленькая с черной, а рядом кисточки в банке из-под варенья, аккуратно сложенные у стены. Слева от двери под одним из двух окон стоял большой письменный стол с выдвижными ящиками, на нем – серебряный крест, а сверху на стене был сейф.

Заметив, что Дэлглиш обратил на него внимание, отец Мартин объяснил:

– Отец Себастьян установил этот сейф, чтобы хранить наши серебряные потиры[5] и дискосы[6] семнадцатого века. Их завещала колледжу мисс Арбетнот, и они в отличном состоянии. Поскольку они очень дорогие, мы раньше хранили их в банке, но отец Себастьян решил, что утварь нужно использовать, и я с ним полностью согласен.

За столом в ряд висели красновато-коричневые фотографии в рамках, почти все старинные; некоторые, похоже, относились ко времени становления колледжа. Дэлглиш, заинтересовавшись старыми снимками, шагнул ближе, чтобы получше их рассмотреть. Он решил, что на одной из них изображена мисс Арбетнот, а по бокам от нее – два священника в сутанах и биреттах.

Мимолетного взгляда на карточку оказалось достаточно, чтобы Дэлглиш понял, кто занимал главенствующую позицию. Мисс Арбетнот – абсолютная противоположность своим затянутым в черное аскетичным церковным стражам – стояла совершенно свободно, небрежно придерживая пальцами складки юбки. Одежда на ней была скромной, но дорогой: даже на фотографии бросались в глаза блеск застегнутой на все пуговицы шелковой блузы с широкими рукавами, сильно зауженными книзу, и великолепие юбки. Драгоценности она не носила, лишь брошку с камеей на груди и крестик на шее. Под зачесанными наверх и очень светлыми волосами – лицо сердечком; широко посаженные глаза решительно смотрели из-под прямых, более темных бровей. Дэлглиш подумал: как бы выглядела немного пугающая серьезностью мисс Арбетнот, если бы расхохоталась? На его взгляд, это была фотография красивой женщины, которую не радует ее красота и которая ищет иной способ наслаждаться властью.

Они прошли к северному боковому нефу церкви, и отец Мартин сказал:

– Ты, конечно же, хочешь снова полюбоваться на «Страшный суд».

Его полагалось освещать лампой, прикрепленной к ближайшей колонне. Отец Мартин поднял руку, и перед ними возникла мрачная, нечеткая картина: подробное изображение Страшного суда, написанное по дереву и заключенное в полумесяц диаметром примерно двенадцать футов. Сидящий на небесах Христос простирал израненные руки к разворачивающейся внизу драме. Центральной фигурой был святой Михаил. В правой руке он держал тяжелый меч, а в левой – весы, на которых взвешивал души праведников и грешников. Слева, с чешуйчатым хвостом и похотливо ухмыляющейся пастью, стоял Сатана – олицетворение ужаса, – готовый истребовать свою добычу. Добродетельные воздевали бледные руки в молитве, а проклятые представляли собой корчащуюся массу черных пузатых, разинувших рот от удивления гермафродитов. Рядом с ними дьяволята с вилами и цепями усердно пихали своих жертв в пасть огромной рыбины, зубы которой напоминали мечи. Слева был изображен рай, похожий на гостиницу в замковом стиле, и привратник-ангел приветствовал обнаженных людей. Святой Петр в мантии и тройной тиаре принимал наиболее влиятельных из благословенных. Все они были без одежды, но с внешними атрибутами социального положения: кардинал – в своей шапочке, епископ – в митре, король и королева – с коронами на головах. Дэлглиш подумал, что в этом средневековом представлении рая демократией и не пахло. На его взгляд, лица всех благословенных выражали праведную скуку, зато проклятые – те, которых бросали ногами вперед в глотку рыбины, – были на порядок живее, непокорные, а не раскаивающиеся. Один из них сопротивлялся судьбе даже больше, чем остальные, явно демонстрируя в сторону фигуры святого Михаила жест презрения. «Страшный суд», изначально созданный для публичного просмотра, должен был напугать средневековую паству, сделать ее добродетельной и навязать социальный конформизм, буквально внушая страх перед адом. Теперь же ее рассматривали заинтересованные исследователи и современные посетители: эти люди ада не боялись и стремились к раю на земле, а не на небе.

– Вне всякого сомнения, картина выдающаяся, – промолвил отец Мартин. – Возможно, даже лучшее изображение Страшного суда в стране. Но я не могу избавиться от мысли, что надо бы ее поместить в другое место. Она датируется примерно 1480 годом. Не знаю, видел ли ты «Страшный суд» из Венхансона. Они настолько похожи, что, может статься, их рисовал один и тот же монах из Блитбурга. Но их картина какое-то время пробыла вне стен заведения, и ее пришлось реставрировать, а наша сохранилась практически в первозданном виде. Нам повезло. Ее обнаружили в 1930 году в двухэтажном сарае возле Виссета: там ею перегораживали комнату, поэтому где-то с начала девятнадцатого века она находилась в сухом помещении.

Отец Мартин погасил свет, охотно продолжая болтать.

– Здесь представлены вещи не одного столетия. Смотри, до сих пор сохранились интересные архитектурные элементы семнадцатого века – четыре почетных места.

Когда Дэлглиш увидел их, ему вспомнилась именно викторианская эпоха, хотя эти деревянные скамьи на возвышениях явно соорудили в более давние времена. Там, в огороженном деревянными панелями уединении, мог сидеть какой-нибудь сквайр с семьей, скрытый от глаз остальной паствы и вряд ли видимый с кафедры проповедника. Дэлглиш представил, как они сидели там взаперти, и ему стало интересно, брали ли они с собой подушки и пледы, запасались ли бутербродами и напитками. Еще мальчишкой он часто забивал голову мыслями, а что сделал бы этот сквайр, если бы страдал от недержания. Как он мог, да и остальная часть паствы, высидеть две воскресные службы с причастием, выдержать длиннющие проповеди?

Они двинулись к алтарю. Отец Мартин подошел к колонне, стоящей за кафедрой, и поднял руку к выключателю. В ту же секунду сумрак церкви как будто сгустился до полной темноты, а сама картина неожиданно и эффектно наполнилась жизнью и цветом. Фигуры Девы Марии и святого Иосифа, более чем на пять сотен лет застывшие в молчаливом поклонении, на какой-то момент словно сошли с деревянной поверхности, на которой были написаны, чтобы повиснуть в воздухе зыбким видением. Дева Мария была изображена на фоне замысловатой парчи золотого и коричневого цвета. Она сидела на низеньком стульчике и держала на коленях обнаженного младенца, покоившегося на белой ткани. У нее было бледное лицо безупречной овальной формы, мягкий рот, изящный нос и слегка изогнутые брови; в глазах, устремленных на ребенка, читалось покорное изумление. С высокого гладкого лба пряди завитых золотисто-каштановых волос ниспадали на накидку, на изящные руки и на едва соприкасающиеся в молитве пальцы. Ребенок смотрел на мать и протягивал к ней обе ручонки, словно предрекая распятие на кресте. Справа сидел святой Иосиф в красном плаще – состарившийся полусонный страж, с трудом опирающийся на палку.

На секунду Дэлглиш, а с ним и отец Мартин молча замерли.

– Эксперты вроде бы сходятся, что это подлинный Рогир ван дер Вейден, – сказал священник. – Вероятно, картина написана между 1440 и 1445 годами. На других двух створках триптиха, скорее всего, были изображены святые и портреты дарителя и его семьи.

– А откуда она вообще взялась? – поинтересовался Дэлглиш.

– Мисс Арбетнот подарила ее колледжу в год нашего основания. Она планировала сделать ее запрестольным образом, а мы никогда и не думали вешать ее где-нибудь в другом месте. Экспертов пригласил мой предшественник, отец Николас Варбург. Он очень любил живопись, в особенности работы нидерландских художников эпохи Возрождения, и, естественно, хотел узнать, подлинная картина или нет. В бумаге, которая прилагалась к подарку, мисс Арбетнот описала ее просто как часть алтарного триптиха, изображающего святую Марию и святого Иосифа предположительно кисти Рогира ван дер Вейдена. Не могу отделаться от чувства, что лучше бы мы оставили все как было. Наслаждались бы картиной и не зацикливались на ее безопасности.

– А как она попала к мисс Арбетнот?

– Она ее купила у каких-то землевладельцев. Те старались продержаться на плаву и избавлялись от некоторых из своих художественных ценностей. Что-то вроде того. Не думаю, что мисс Арбетнот за нее много отдала. Авторство не было подтверждено, и даже если предполагалось, что картина – подлинник, конкретно этот художник был не настолько известен и не так ценился в шестидесятых годах девятнадцатого века, как сейчас. Хотя, конечно, это серьезная ответственность. Вот архидьякон, например, твердо стоит на том, что картину надо перевезти.

– Куда?

– В кафедральный собор, наверное, туда, где получше обстоят дела с охраной. А может, даже в какую-нибудь галерею или в музей. Не удивлюсь, если он советовал отцу Себастьяну вообще продать ее.

– А деньги отдать бедным? – сыронизировал Дэлглиш.

– Да нет, церкви. Он также считает, что нужно предоставить возможность большему количеству людей наслаждаться этим произведением. Почему скромный и труднодоступный теологический колледж должен иметь подобную привилегию, когда у нас и так их полно?

В голосе отца Мартина засквозила нотка обиды. Дэлглиш предпочел промолчать, и его спутник после небольшой паузы, как будто почувствовав, что зашел слишком далеко, продолжил:

– Согласен, аргументы довольно веские. И возможно, нам следует к ним прислушаться, но очень трудно представить себе церковь без этого запрестольного образа. Мисс Арбетнот передала картину в дар, чтобы она висела в этой церкви над алтарем, и, на мой взгляд, мы должны изо всех сил сопротивляться намерениям ее перевезти. Я мог бы охотно расстаться со «Страшным судом», но не с ней.

Когда они шли обратно, в голове Дэлглиша крутились более мирские соображения. Даже без недавнего напоминания сэра Элреда Дэлглиш знал, насколько неопределенно будущее колледжа Святого Ансельма. Что ждало в долгосрочной перспективе заведение, чей дух вступал в противоречие с принятыми церковью взглядами? В нем обучалось лишь двадцать студентов, а сам он находился в отдаленном и недоступном месте. Если его будущее действительно столь расплывчато, то загадочная смерть Рональда Тривза вполне может стать фактором, который перевесит чашу весов. И если колледж закроют, что станет с ван дер Вейденом, что станет с другими ценностями, завещанными мисс Арбетнот, да и с самим зданием? Припомнив старую фотографию, сложно было поверить, что эта женщина не предвидела такого развития событий и не попыталась – пусть с неохотой – к ним подготовиться. Как обычно, все вращалось вокруг мотива: кому это выгодно? Дэлглиш хотел спросить отца Мартина, но решил, что вопрос прозвучит бестактно, а здесь еще и неуместно. Хотя рано или поздно его придется задать.

10

Мисс Арбетнот дала гостевым апартаментам имена четырех теологов римско-католической церкви: Григорий, Августин, Иероним и Амвросий. После столь теологически изощренной метафоры, а также решения обозвать четыре коттеджа для персонала именами апостолов Матфея, Марка, Луки и Иоанна вдохновение, очевидно, иссякло, и студенческие комнаты в северной и южной галереях просто обзавелись номерами – не столь изобретательно, зато удобно.

– Когда ты к нам приезжал, то обычно останавливался в «Иерониме», – сказал отец Мартин. – Припоминаешь? Теперь это единственные апартаменты на двоих. Вторая по счету дверь от церкви. Только, боюсь, ключа у меня нет. Гостевые апартаменты в принципе не закрываются. У нас безопасно. А если нужно будет запереть документы, то можно воспользоваться сейфом. Надеюсь, Адам, тебе понравится. Как видишь, со времени твоего последнего приезда номера освежили.

Так и было. Там, где перед гостиной когда-то уютно теснились странные предметы мебели, напоминавшие остатки от церковной благотворительной распродажи, теперь все было функционально, словно в кабинете студента. Ничего лишнего; на смену индивидуальности пришла непритязательная современная обстановка. Стол с ящиками, он же рабочий стол, поставили перед окном, из которого открывался вид на заросли кустарника, два больших и удобных кресла примостились с обеих сторон от газового камина, а еще нашлось место для журнального столика и книжного шкафа. Слева от камина стоял буфет с верхом из жаропрочного пластика, где расположился поднос с электрическим чайником, чайником для заварки и двумя чашечками с блюдцами.

– В этом буфете есть маленький холодильник, куда миссис Пилбим каждый день будет ставить пинту молока, – объяснил отец Мартин. – Когда поднимешься наверх, посмотришь, мы разделили спальню и установили душ. Вспоминай: раньше приходилось идти через галереи в основное здание, чтобы воспользоваться ванной.

Дэлглиш вспомнил. Какое было удовольствие выходить по утрам на воздух в домашнем халате с полотенцем на плечах и идти либо в ванную, либо преодолевать полмили до пляжа, чтобы поплавать до завтрака! Скромная современная душевая оказалась явно неравноценной заменой.

– Если позволишь, я подожду здесь, пока ты распакуешь сумки. Хочу показать пару вещей, – сказал отец Мартин.

Обстановка спальни, как и нижней комнаты, отличалась простотой. Двуспальная деревянная кровать с тумбочкой и настольной лампой, встроенный шкаф, еще один книжный шкаф и большое кресло. Дэлглиш повесил единственный привезенный с собой костюм, быстро принял душ и присоединился к отцу Мартину, который стоял у окна и рассматривал мыс. Когда коммандер вошел, священник вытащил из кармана плаща свернутый листок.

– Ты кое-что оставил здесь, когда тебе было четырнадцать, а я сохранил… Может, сейчас ты захочешь получить обратно эти четыре рифмованные строчки. Думаю, ты мог называть их стихотворением.

Этого Дэлглиш совсем не ожидал. Едва сдержав стон, он взял в руки протянутый ему листок. Какая юношеская неосторожность, какой постыдный секрет вернулись из прошлого, чтобы причинить ему неудобство? Знакомые и в то же время странные, тщательно выведенные буквы, слегка неуверенные и бесформенные, перенесли его на много лет назад куда вернее, чем какая-нибудь старая фотография. В конце концов, это было нечто куда более личное. Трудно поверить, что рука, которая давным-давно нацарапала несколько строк на четвертушке листа, и рука, которая сейчас держала этот листок, принадлежали одному и тому же человеку.

Он прочитал четыре строчки:

Одиночество

Да, чудный день, сказала ты, скучая.

Пошла по улице, меня не замечая.

Могла ведь намекнуть, что хочется тепла,

Когда на небе солнце, а в душе тоска.

Стихотворение навеяло еще одно воспоминание, обычное для его детства: отец проводит заупокойную службу, комки жирной земли валяются в куче возле ярко-зеленой искусственной травы, пара венков, ветер, вздымающий стихарь отца, запах цветов. Он вспомнил, что написал эти строки после того, как одна семья похоронила единственного ребенка.

Он также вспомнил, как переживал за неточную рифму в последних строках, хотя не мог найти подходящей замены.

– На мой взгляд, поразительные строки для четырнадцатилетнего, – сказал отец Мартин. – И если тебе они не нужны, то я оставлю их себе.

Дэлглиш кивнул и молча протянул листок. Отец Мартин положил его в карман с радостью ребенка, который получил что хотел.

– Вы намеревались показать что-то еще, – напомнил Дэлглиш.

– Да, конечно. Давай присядем.

Отец Мартин снова запустил руку в глубокий карман плаща и вытащил нечто похожее на школьную тетрадку, свернутую и скрепленную резинкой. Священник разгладил ее на коленях и положил сверху руки, словно пытаясь защитить.

– Перед тем как мы пойдем на пляж, – сказал он, – я хочу, чтобы ты это прочитал. Сам все поймешь. Женщина, которая оставила эти записи, умерла от сердечного приступа в тот вечер, когда делала последнюю из них. Возможно, к смерти Рональда это не имеет совсем никакого отношения. Так, во всяком случае, считает отец Себастьян, которому я все показал. Он думает, что дневник можно не принимать в расчет. Может, там и нет ничего важного, но меня что-то тревожит. Я посчитал, что лучше показать его тебе именно здесь, где нам никто не помешает. Прочитай две записи: первую и последнюю.

Отец Мартин протянул дневник и молча сидел, пока Дэлглиш читал.

– Откуда он у вас? – спросил коммандер.

– А я его искал. Миссис Пилбим обнаружила Маргарет Манро мертвой в ее доме в шесть пятнадцать в пятницу 13 октября. Она как раз возвращалась к себе и удивилась, увидев включенный свет в коттедже Святого Матфея. После того как доктор Меткалф – это врач общей практики, который приезжает к нам в Святой Ансельм, – осмотрел тело, и уже после того, как тело перенесли, я вспомнил, что предложил Маргарет написать рассказ о том, как она нашла погибшего Рональда. Мне стало интересно, последовала ли она моему совету. Я нашел дневник под стопкой почтовой бумаги в ящике деревянного столика. Она не сильно старалась его спрятать.

– И вы считаете, никто больше не знает о его существовании?

– Никто, только отец Себастьян. Уверен, что Маргарет не доверила бы дневник даже миссис Пилбим, хотя та была к ней ближе всего. И не похоже, чтобы в доме что-то искали. Когда меня позвали, тело выглядело совершенно мирно. Она просто сидела в кресле, а на коленях лежало вязанье.

– Нет ли у вас каких-нибудь предположений, на что она намекает?

– Ни единого. Она, должно быть, что-то увидела или услышала в тот день, когда погиб Рональд, – то, что пробудило воспоминание. Да еще этот лук, который принес Эрик Сертис. Он у нас разнорабочий, помогает Реджу Пилбиму. Но ты и сам все поймешь, прочитав дневник. Не могу представить, что это могло быть.

– А ее смерть была неожиданной?

– Не сказал бы. Последние годы у нее появились проблемы с сердцем. И доктор Меткалф, и консультант, к которому она ездила в Ипсвич, оба обсуждали с ней возможность пересадки сердца, но Маргарет категорически не хотела никакой операции. Говорила, что органы нужно пересаживать молодым и родителям с детьми. Мне кажется, после смерти сына ее особо не заботило, будет она жить или умрет. Она не впала в меланхолию, нет, просто ее здесь ничто не держало, чтобы бороться.

– Если позволите, я хотел бы оставить дневник у себя, – сказал Дэлглиш. – Может, отец Себастьян и прав, и это не имеет абсолютно никакого значения, но, учитывая обстоятельства смерти Рональда Тривза, документ становится крайне интересным.

Он убрал тетрадь в портфель и закрыл его на кодовый замок. Еще примерно полминуты мужчины сидели молча. Дэлглишу показалось, что воздух между ними наполнился невысказанными страхами, не вполне сформировавшимися подозрениями и общим чувством тревоги. Сначала загадочно погибает Рональд Тривз, а всего неделю спустя умирает и женщина, которая нашла тело и которая позднее обнаружила какой-то важный, на ее взгляд, секрет. Может, это простое совпадение. Не было никаких доказательств, что это убийство, и коммандер разделял нежелание – во всяком случае, так он это понял – отца Мартина слышать это слово произнесенным вслух.

– Вердикт вас не удивил? – спросил Дэлглиш.

– Слегка. Я предполагал такой исход. Но нам всем становится плохо от одной мысли, что Рональд мог покончить жизнь самоубийством, тем более столь ужасным способом.

– А что он был за человек? Был ли он здесь счастлив?

– Не уверен, что счастлив, хотя не думаю, что в другом теологическом колледже ему было бы лучше. Малый смышленый, усердный, но бедняге не хватало обаяния. Он был необычайно категоричен для своего возраста. Я бы сказал, что некая неуверенность сочеталась в нем с изрядным самодовольством. Друзей Рональд не завел – не то чтобы мы к этому здесь стремились – и, думаю, мог страдать от одиночества. Но мы не видели никаких признаков того, что мальчик настолько отчаялся или что он решил принять на душу столь тяжкий грех. Хотя, конечно, если Рональд покончил жизнь самоубийством, в этом есть и наша вина. Следовало заметить, что он страдал. С другой стороны, ничто на это не указывало.

– А вы одобряли его выбор профессии?

Отец Мартин ответил не сразу.

– Его одобрял отец Себастьян. Но я не уверен, что на него не повлияли академические успехи Рональда. Он был умным мальчиком, хотя с несколько завышенной самооценкой. Я все-таки сомневался. По-моему, Рональд отчаянно хотел произвести впечатление на своего отца. Очевидно, он не мог соответствовать требованиям делового мира, но мог выбрать карьеру, в которой его самого не стали бы ни с кем сравнивать. А в духовенстве, особенно в католическом, всегда есть искушение властью. Став священником, он получил бы возможность отпускать грехи. По крайней мере этого его отец точно не смог бы делать. Я ни с кем не делился этими соображениями, ведь я мог ошибаться. Когда рассматривали прошение Рональда, я оказался в несколько затруднительном положении. Директору и так непросто, когда рядом находится предшественник. И я посчитал, что это не тот случай, когда нужно возражать отцу Себастьяну.

Священник помолчал, а затем предложил:

– Теперь ты, наверное, хочешь посмотреть, где он умер.

И в этих словах Дэлглишу послышалось глубочайшее, хотя и нелогичное волнение.

11

Эрик Сертис вышел из задней двери коттеджа Святого Иоанна и прошел вдоль аккуратных рядов с овощами осеннего урожая, чтобы пообщаться со свиньями.

Навстречу ему визгливой толпой скакали Лили, Роза, Марго и Лаврушечка, задрав розовые пятачки и принюхиваясь к хозяину. Вне зависимости от настроения молодой человек любил приходить в свой самодельный хлев и открытый загон. Но сегодня, когда он наклонился почесать спинку Лаврушечке, это не помогло ему сбросить тяжкий груз тревоги, лежавший на плечах.

К чаю собиралась приехать Карен – его сестра по отцу. Обычно она приезжала из Лондона на выходные раз в три недели, и в любую погоду эти два дня для него всегда были залиты светом, согревая и освещая протянувшееся между ними время. За последние четыре года она изменила его жизнь. И он больше не мог без нее существовать.

По идее, этот ее приезд попадал в категорию приятных бонусов: в прошлый раз она навещала его всего неделю назад. Но Эрик понимал, что она приезжает не просто так, а по делу. Ее первую просьбу он уже отклонил и чувствовал, что должен собраться с силами, чтобы сделать это снова.

Перегнувшись через забор свинарника, он припомнил, что происходило последние четыре года, что происходило с ним и с Карен. Отношения у них сложились не сразу. Когда они встретились, ему уже стукнуло двадцать шесть, она была на три года моложе, и первые десять лет ее жизни о существовании сестры не подозревали ни он, ни его мать. Отец, представитель огромной издательской корпорации, был все время в разъездах и десять лет благополучно жил на два дома. Но потом финансовое и физическое бремя, а также постоянные попытки избежать разоблачения стали для него невыносимыми, и он, решив связать судьбу со своей возлюбленной, отчалил. Эрик не сильно переживал по поводу такого решения. Не особо страдала и мать: больше всего в жизни она любила жаловаться, а тут появился такой замечательный повод. Последние десять лет своей жизни она провела, выражая уместное негодование и находясь в жесткой борьбе. Женщина пыталась отстоять, правда, безуспешно, свое право на дом в Лондоне, стремилась получить опекунство над единственным ребенком (здесь возражений не было) и участвовала в длительном и ожесточенном разбирательстве о распределении дохода. Отца Эрик больше не видел.

Четырехэтажный дом стоял в ряду других викторианских домов рядом со станцией метро «Овал». Мать Эрика умерла после продолжительной болезни Альцгеймера, и он остался в нем один. Адвокат отца сообщил молодому человеку, что, пока жив отец, он может жить в нем бесплатно. Спустя четыре года отец скончался от инфаркта прямо в дороге, и Эрик обнаружил, что у дома осталось два владельца – он и его сводная сестра.

Впервые он увидел ее на похоронах. Это мероприятие – его вряд ли можно было удостоить более солидным названием – состоялось в крематории на севере Лондона. Никакого духовенства и никаких родственников: только они с Карен и двое представителей фирмы. Весь процесс занял несколько минут.

– Папа хотел, чтобы так все и было, – выдала его сводная сестра прямо на выходе из крематория. – Он никогда не был набожным. Никаких цветов, никаких родственников. Нам бы обсудить дом, только не сейчас. Я побежала в офис, у меня встреча. И так еле вырвалась.

Она не предложила подбросить его на машине, и он в одиночестве вернулся в пустой дом. Зато зашла на следующий день. Эрик отчетливо помнил момент, когда открылась дверь и он увидел сестру. На ней были, как и на похоронах, черные кожаные брюки в обтяжку, красный мешковатый свитер и ботинки на высоких каблуках. Волосы уложены острыми прядями, словно набриолиненные, а слева в носу блестел гвоздик. С общепринятой точки зрения такой внешний вид шокировал, но, к своему удивлению, он обнаружил, что ему даже понравилось. Молодые люди молча прошли в гостиную, которая использовалась крайне редко, и Карен оценивающе, а затем снисходительно осмотрела вещи, оставшиеся от матери, громоздкую мебель, которую он никогда и не старался поменять, пыльные шторы, висевшие рисунком на улицу, каминную полку, заставленную безвкусными украшениями, которые мать привезла из отпуска в Испании.

– Мы должны определиться, – начала она. – Можно продать дом сейчас, а деньги поделить поровну, можно его сдать. Или, как вариант, немного потратиться и слегка все переделать, превратив в три квартиры-студии. Удовольствие недешевое, однако у папы была страховка, и я не против ее израсходовать, если получу больший процент от арендной платы. Ты, кстати, чем вообще планируешь заняться? Хотел остаться здесь?

– Я не очень настроен на Лондоне, – ответил Эрик. – Думал, если мы продадим дом, у меня хватит денег на маленький коттедж. Попробую выращивать овощи, ну или цветы на продажу.

– И выставишь себя дураком. Здесь потребуется больше вливаний, чем ты в принципе можешь получить. А получишь немного, во всяком случае, не ту сумму, какая тебе нужна. Но если горишь желанием продавать дом, давай, валяй.

Эрик понял: она точно знает, что хочет сделать, и, что бы он ни сказал, в конце концов своего добьется. Однако ему было почти все равно. Он изумленно ходил за ней из комнаты в комнату.

– Я не против. Давай, если хочешь, оставим дом.

– Речь не о том, чего хочу я, речь о том, что это самое разумное решение для нас обоих. Рынок недвижимости сейчас на взлете и скорее всего дальше будет еще лучше. Если мы все перестраиваем, то ценность дома – как семейного гнезда, – конечно, уменьшится. С другой стороны, будет постоянный доход.

Именно так все и произошло. Он понимал, что изначально Карен его презирала, но пока они трудились вместе, ее отношение ощутимо изменилось. Она удивилась и обрадовалась, когда поняла, насколько у него золотые руки и сколько денег они сэкономили, потому что он умел красить стены и клеить обои, прибивать полки и устанавливать шкафы. Раньше Эрик никогда не стремился привести в порядок здание, которое лишь номинально считалось его домом. Теперь он обнаружил в себе неожиданные и полезные таланты. Они наняли профессионального водопроводчика, электрика и плотника для основной работы, но многое чинил Эрик. Обстоятельства сделали их партнерами. В субботу они ходили по магазинам за подержанной мебелью, искали, где бы подешевле купить постельное белье и столовые приборы, и демонстрировали друг другу добычу, радуясь словно дети. Он научил ее пользоваться паяльником, настоял на тщательной обработке деревянных частей дома перед покраской – хотя она и протестовала, считая это излишним, – и поразил ее тем, насколько увлеченно и тщательно измерял и подгонял кухонные шкафчики. Карен болтала о своей жизни, о работе внештатного журналиста, в которой начинала делать успехи. Она рассказывала, как радовалась, что ее имя теперь указывали в начале статьи, сплетничала о стервозной и скандальной жизни литературного мира, на переднем крае которого трудилась. Этот мир казался Эрику устрашающе чуждым, и он радовался, что ему не нужно туда попадать. В его мечтах был домик, огород и, возможно, даже свиньи – его тайная страсть.

И конечно, Эрик помнил – как же можно было забыть – тот день, когда они стали любовниками. Он как раз прикрепил деревянные жалюзи к одному из окон, выходящему на южную сторону, и они вместе красили стены эмульсионной краской. Карен вся перепачкалась и на полпути заявила, что ей жарко, она вся липкая и в краске и, пожалуй, пойдет примет душ. Так выпал шанс проверить только что смонтированную ванную комнату в действии. Поэтому он тоже прекратил работать и уселся, скрестив ноги и облокотившись на непокрашенную стену. Он смотрел, как свет под углом пробивается сквозь прикрытые жалюзи, создавая на заляпанном краской полу решетку, и в душе у него забил счастливый родник.

А потом вошла Карен. Из одежды на ней было только полотенце, обернутое вокруг талии. В руке она несла большой коврик для ванной. Положив его на пол, девушка присела на корточки и, засмеявшись, протянула к Эрику руки. Словно под гипнозом он опустился рядом с ней на колени, прошептав:

– Нам нельзя, нельзя. Мы же родные.

– Не совсем, только наполовину. Это и к лучшему. Будет такой маленький семейный секрет.

– Закроем жалюзи, а то слишком светло, – пробормотал он.

Карен вскочила и плотно закрыла окна, отчего в комнате стало почти темно. А вернувшись, притянула его голову к себе на грудь.

У Эрика это было впервые и изменило всю его жизнь. Он понимал, что она не любит его, да и он пока ее не любил. Так что на этот раз – да и потом, занимаясь ошеломительным сексом, – он просто закрыл глаза и дал волю всем своим тайным фантазиям: когда романтичным и нежным, когда жестоким, а когда и постыдным. Грезы вертелись в его голове и становились явью. А в один прекрасный день, занимаясь сексом в более удобной обстановке – на кровати, он открыл глаза, заглянул в глаза ей и понял, что это любовь.

Работу в колледже Святого Ансельма нашла ему именно Карен. Как-то раз, съездив на задание в Ипс-вич, она захватила оттуда экземпляр «Ист Энглиан дэйли ньюс». Вернувшись той ночью, она пришла в дом, где он в подвале решил поесть, пока работа еще не закончилась, и принесла с собой газету.

– Возможно, это тебе подойдет. В теологический колледж к югу от Лоустофта требуется разнорабочий. Место, должно быть, достаточно уединенное. Они предлагают коттедж, по всей видимости, с садом. Думаю, при желании ты сможешь их уговорить, и тебе разрешат держать кур.

– Не хочу кур, я бы лучше завел свиней.

– Свиней так свиней, если они не слишком воняют. Платят не много, зато ты будешь получать двести пятьдесят фунтов в неделю за аренду этих квартир. Может, даже получится что-то откладывать. Как тебе идея?

И Эрик подумал, что все чересчур хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Конечно, есть вероятность, что им нужна женатая пара, хотя здесь ничего не сказано, – продолжила Карен. – Лучше это дело не затягивать. Если хочешь, завтра утром я тебя отвезу. А сейчас звони и попроси назначить встречу, вот телефон.

На следующий день она доставила его в Суффолк и высадила у ворот колледжа, сказав, что через час вернется и подождет. Отец Себастьян Морелл и отец Мартин Петри провели с ним собеседование. Эрик беспокоился: вдруг потребуется рекомендация священника, вдруг его спросят, часто ли он ходит в церковь; по счастью, вопросы религии в разговоре даже не поднимали.

– Можно, конечно, взять рекомендации в муниципалитете, – за день до этого объяснила ему Карен. – Но лучше доказать, что ты хороший рабочий, а не какая-то там канцелярская крыса. Я захватила «Полароид». Сфотографирую шкафы, полки, оборудование, которые ты сделал, покажешь им снимки. Помни, ты должен себя подать в выгодном свете.

Рекламировать себя ему не пришлось. Он просто ответил на вопросы и вытащил фотографии с трогательным рвением, которое показало, как сильно он хочет получить работу. Его повели осмотреть коттедж. Домик оказался больше, чем ожидал Эрик, и отстоял от колледжа всего ярдов на восемьдесят. К нему прилагался небольшой заброшенный сад, а из окон открывался вид на кустарники. Разговор о свиньях молодой человек завел лишь чуть больше месяца спустя. Но никто не возражал.

– Эрик, а они точно не вырвутся? – немного нервничая, поинтересовался отец Мартин. Будто ему предложили завести овчарок.

– Нет, отец. Я построю свинарник и огорожу его. А перед тем как покупать материал, покажу вам наброски.

– А запах? – стал выяснять отец Себастьян. – Мне говорят, что свиньи не пахнут, но я обычно все равно его чувствую. Хотя, возможно, у меня более обостренное обоняние, чем у большинства людей.

– Нет, отец, они не будут пахнуть. Свиньи – очень чистоплотные создания.

Итак, у него был домик, сад, свиньи, и раз в три недели у него была Карен. Что еще он мог пожелать? В колледже Святого Ансельма он нашел тот мир и покой, которые искал всю свою жизнь. Он не мог понять, почему для него оказалось важным отсутствие шума, споров и конфликтных людей. Нельзя сказать, что отец был с ним жесток. Бо́льшую часть времени он просто отсутствовал, а когда родители все-таки встречались, негармоничность их брака проявлялась скорее в недовольстве и невнятных обидах, нежели в ссорах или открытом раздражении. То, что Эрик принимал за робость, видимо, оказалось частью его личности, заложенной с детства. Даже работая в муниципалитете – не самое соблазнительное или веселое место, – он держался подальше от случайных перебранок, от мелких склок, которые некоторые сотрудники, похоже, считали необходимостью и, более того, сами их провоцировали. И пока Эрик не узнал и не полюбил Карен, самой желанной для него компанией в мире был он сам.

Он вел жизнь, которая радовала каждую клеточку, каждый уголок души: в покое и защищенности, с собственным садом и свиньями, выполняя работу, которую любил и за которую его ценили… и регулярно встречался с Карен. Все изменилось, когда попечителем назначили Крэмптона. И к бесконечной тревоге, возникшей с появлением архидьякона, примешивалась дополнительная головная боль – страх того, что потребует сделать Карен.

Перед первым приездом архидьякона отец Себастьян сказал:

– Эрик, возможно, к вам заглянет архидьякон Крэмптон. Где-нибудь в воскресенье или в понедельник. Епископ назначил его попечителем, и полагаю, он станет задавать вопросы, которые посчитает нужными.

Когда отец Себастьян произносил последние слова, в его голосе послышались нотки, насторожившие Эрика.

– Он будет расспрашивать меня про работу, отец?

– Об условиях твоей работы, обо всем, что придет в голову. Возможно, даже захочет осмотреть дом.

Архидьякон и вправду захотел осмотреть дом. Он пришел сразу после девяти утра в понедельник. Карен, вопреки заведенному порядку, осталась в воскресенье на ночь и сорвалась от Эрика в семь тридцать. В десять утра у нее была назначена встреча в Лондоне, и она жутко опаздывала: пробки на шоссе А12 по утрам в понедельник были ужасные, особенно на подступах к городу. В спешке – а Карен всегда спешила – она забыла лифчик и трусики на веревке для сушки белья. И это было первое, что увидел архидьякон, когда подошел к дому по дорожке.

– Не думал, что у вас были гости, – сказал он, не представившись.

Эрик сдернул проблемные вещи с веревки и запихнул в карман, уже в процессе понимая, что сама его реакция – смущение и желание сохранить тайну – была ошибочной.

– У меня на выходных гостила сестра, отец, – сказал он.

– Я тебе не отец. Я не использую этот термин. Можешь называть меня архидьякон.

– Да, архидьякон.

Крэмптон был высок, точно выше шести футов, с квадратным бородатым лицом и с яркими пронзительными глазами под густыми, но правильной формы бровями.

Они молча пошли по тропинке к свинарнику. По крайней мере, подумал Эрик, на состояние сада жаловаться не приходилось. Свиньи приветствовали их намного более громкими визгами, чем обычно.

– Не знал, что ты держишь свиней, – сказал архидьякон. – Ты поставляешь в колледж свинину?

– Временами, архидьякон. Но много свинины не нужно. Колледж закупает мясо у мясника из Лоустофта. А я держу свиней просто так. Я попросил у отца Себастьяна разрешения, и мне позволили.

– И сколько времени ты на них тратишь?

– Не много, оте… Не много, архидьякон.

– Визжат ужасно, но хотя бы не воняют.

Что можно было на это ответить? Архидьякон решил вернуться в дом, и Эрик пошел за ним. В гостиной он молча предложил один из четырех стульев с высокой спинкой и сиденьем из плетеного камыша, стоявших вокруг квадратного стола. Архидьякон, казалось, этого даже не заметил. Он встал спиной к камину и обозревал комнату: два кресла – кресло-качалка и виндзорское с подушкой в стиле печворк, невысокий книжный шкаф вдоль одной из стен, постеры, которые Карен привезла и закрепила на стене с помощью офисного пластилина.

– Надеюсь, что эта штука, которой ты прикрепил постеры, не испортит стену?

– Не должна. Она для этого и предназначена. Это как жвачка.

Архидьякон резким движением выдвинул стул и сел, жестом велев Эрику сделать то же самое. Последовали вопросы; пожалуй, тон был не очень агрессивен, но Эрик почувствовал себя подозреваемым, словно его в чем-то обвиняли, просто забыли сообщить, в чем.

– Сколько ты здесь работаешь? Четыре года, если я не ошибаюсь?

– Вы правы, архидьякон.

– И в чем именно заключаются твои обязанности?

Его обязанности никто четко не прописывал.

– Я простой разнорабочий, – стал объяснять Эрик. – Чиню все, что ломается. Только за электричество не берусь. Еще убираю тут вокруг, мою пол в галерее, подметаю внутренний двор, окна тоже за мной. Внутри хозяйничает миссис Пилбим, и еще помогает одна женщина, из Рейдона.

– Да уж, не сильно обременительно. Хотя сад выглядит ухоженным. Тебе нравится садоводство?

– Очень.

– Но ведь земли недостаточно, чтобы снабжать овощами колледж.

– Урожай у меня хороший, мне одному столько не надо, поэтому излишки я отношу на кухню миссис Пилбим, а иногда людям из соседних домов.

– Они за них платят?

– Нет, что вы, архидьякон, конечно, не платят.

– И сколько же ты получаешь за столь необременительную работу?

– Минимальную заработную плату из расчета пятичасового рабочего дня.

Эрик не стал уточнять, что ни он сам, ни колледж не смотрят на время. Иногда он справлялся быстрее, а иногда работа затягивалась.

– И кроме всего прочего, ты не платишь за дом. Остается отопление, свет и, конечно, муниципальный налог.

– Я плачу муниципальный налог, не сомневайтесь.

– А по воскресеньям?

– В воскресенье у меня выходной.

– Я подразумевал иное. Ты ходишь в церковь?

Изредка он ходил в церковь – на вечерню, посидеть сзади на скамеечке и послушать музыку и размеренный голоса отца Себастьяна и отца Мартина, которые произносили слова непонятные, но такие приятные на слух. Однако архидьякон, видимо, имел в виду другое.

– Я не часто хожу в церковь по воскресеньям, – сказал Эрик.

– Разве отец Себастьян, когда нанимал тебя, об этом не расспрашивал?

– Нет, архидьякон. Его интересовало, могу ли я выполнять эту работу.

– Он даже не спросил, христианин ты или нет?

А вот на этот вопрос Эрик знал, что ответить.

– Я христианин: меня крестили еще в детстве. И даже где-то имеется документ.

Он смутно огляделся, будто упомянутая карточка, свидетельство его крещения, это сентиментальное изображение Христа, благословляющего маленьких детей, могло внезапно материализоваться из пустоты.

Повисло молчание. И Эрик понял, что ответ был признан неудовлетворительным. Он задумался, не стоит ли предложить гостю кофе, хотя в девять тридцать утра это определенно было рановато. Пауза затянулась. И вдруг архидьякон встал.

– Похоже, тебе тут неплохо живется, – сказал он, – и отец Себастьян тобой доволен. Но рано или поздно даже самая комфортная жизнь заканчивается. Колледж Святого Ансельма существует сто сорок лет, но церковь – и более того, наш мир – за это время сильно изменились. Если услышишь где-нибудь о подходящей работе, я всерьез советую тебе рассмотреть такой вариант.

– Вы считаете, что колледж могут закрыть? – ужаснулся Эрик.

Он почувствовал, что архидьякон сказал несколько больше, чем хотел.

– Я такого не говорил. Тебя вообще эта тема не касается. Просто тебе же будет лучше, если ты не станешь воображать, что проработаешь здесь всю жизнь.

Потом Крэмптон ушел. Стоя в дверях, Эрик смотрел, как священник зашагал по мысу к колледжу, и его захлестнуло небывалое чувство: оно словно вывернуло его наизнанку, а во рту появился горький привкус желчи. Он всегда старался избегать сильных переживаний и такую всепоглощающую телесную реакцию испытывал всего второй раз в жизни. Первый произошел, когда он понял, что любит Карен. Однако сейчас был не тот случай. Возникшая эмоция оказалась такой же яркой, но более тяжелой. Эрик впервые в жизни почувствовал ненависть.

12

Пока отец Мартин ходил в комнату за черным плащом, Дэлглиш ждал его в коридоре.

– Может, поедем на машине? – спросил Дэлглиш, когда священник вернулся.

Сам он предпочел бы пешую прогулку, но понимал, что для его спутника будет утомительно таскаться по пляжу, и не только физически. Отец Мартин принял это предложение с заметным облегчением. Пока они не добрались до места, где прибрежная проселочная дорога изгибалась к западу, вливаясь в дорогу до Лоустофта, никто не проронил ни слова. Дэлглиш осторожно приткнул «ягуар» к обочине и склонился к отцу Мартину, чтобы отстегнуть ремень. Затем помог ему выйти из машины, и они отправились на пляж.

Когда проселочная дорога закончилась, они пошли по узенькой песчаной тропке с утоптанной травой между доходящими до пояса папоротниками и зарослями кустарника. Кое-где кустарники сплетались над тропинкой в арку, образуя туннель, в полумраке которого лишь мерный приглушенный гул напоминал о том, что вдалеке бушует море. Папоротник уже покрылся первым хрупким золотом, и, казалось, каждый шаг по рыхлому дерну поднимает резкие ароматы осени. Когда они вышли из полутьмы, перед ними раскинулось озеро. Всего каких-то пятьдесят ярдов гальки отделяло его мрачную гладкую поверхность от кувыркающегося яркого моря. Дэлглишу показалось, что черных древесных обрубков, доисторическими памятниками стоящих на страже озера, стало меньше. Он искал следы затонувшего корабля, но смог разглядеть лишь одинокий черный кусок рангоута в форме акульего плавника, который торчал над ровной песчаной полосой.

В этом месте было так легко спуститься на пляж, что шесть деревянных ступенек, наполовину засыпанных песком, и единственные перила оказались не очень нужны. Наверху расположилась встроенная в небольшое углубление кабинка для переодевания из некрашеного дуба, прямоугольной формы и побольше размером, чем стандартная кабинка на пляже. Рядом под брезентом – Дэлглиш приподнял край и заглянул – была аккуратно сложена груда досок и сломанных бревен, наполовину выкрашенных в голубой.

– Все, что осталось от старой, – сказал отец Мартин. – Она была похожа на цветные кабинки, которыми славится Саутволд-Бич, но отец Себастьян решил, что она выглядит здесь неуместно. К тому же стала разваливаться – жалкое зрелище, и, когда выдался удобный случай, мы ее снесли. Отец Себастьян посчитал, что кабинка из некрашеного дерева будет смотреться лучше. Нам она в принципе не сильно нужна, берег здесь пустынный. Но надо же где-то переодеваться. Не хочется совсем уж прослыть людьми со странностями. А еще там лежит небольшой спасательный катер. На этом побережье иногда опасно плавать.

Дэлглиш не взял с собой ту палку, что, впрочем, и не требовалось. Она, без сомнений, была от этой кабинки. Возможно, Рональд Тривз подобрал ее случайно – как поступил бы с палкой любой человек на пляже – без особой цели, просто чтобы зашвырнуть в море. Нашел ли он ее здесь или дальше на берегу? Может, взял, чтобы ткнуть в нависающий над головой песчаный выступ? А вдруг эту сломанную деревяшку нес кто-то другой? Но Рональд Тривз был молод, по-видимому, физически здоров и силен. Могли ли его силой удерживать в песке, при этом не оставив на теле ни одной отметины?

Наступил отлив, и теперь мужчины шли по полосе влажного скользкого песка у самого края бурлящих волн, которые перехлестывали через два, очевидно, новых волнореза. Между ними лежали волнорезы, которые Дэлглиш помнил с детства, вернее, то, что от них осталось: несколько прямоугольных опор, глубоко увязших в песке.

– Новые волнорезы построили за счет Европейского сообщества как часть защитных сооружений береговой линии, – объяснил отец Мартин, подбирая полы плаща, чтобы взобраться на зеленый, покрытый илом конец волнореза. – Кое-где это изменило облик побережья.

Они прошли еще ярдов двести.

– Это здесь, – тихо произнес отец Мартин и направился к утесу.

Дэлглиш заметил воткнутый в песок крест из двух крепко связанных досок, которые прибило к берегу.

– Мы установили крест через день после того, как нашли Рональда, – объяснил отец Мартин. – Пока еще стоит. Наверное, прохожие не хотят его трогать. Впрочем, зимой в шторм море быстро доберется до этого места.

Песчаный утес насыщенного терракотового цвета над крестом выглядел так, словно его резали лопатой. Ветерок трепал бахрому из травы. Слева и справа кое-где породы сдвинулись, оставив под нависающими краями глубокие трещины и расщелины. Дэлглишу пришло на ум, что можно было бы лечь, подставив голову под такой уступ, и ткнуть в него палкой, тем самым обрушив полтонны песка. Но чтобы на это пойти, понадобилась бы экстраординарная сила воли или такое же отчаяние. Коммандер легко мог придумать парочку менее ужасных способов расстаться с жизнью. Если Рональд Тривз хотел покончить с собой, не проще ли было уплыть в море и подождать, пока холод и истощение не возьмут свое?

До сих пор слово «самоубийство» не упоминал ни он, ни отец Мартин; теперь настал момент его произнести.

– Эта смерть, отец, больше похожа на самоубийство, чем на несчастный случай. Но если Рональд Тривз хотел себя убить, не проще ли было уплыть в море?

– Рональд на это никогда бы не пошел: он боялся моря и даже не умел плавать. Он ни разу не купался. По-моему, я даже никогда не видел, чтобы он гулял по пляжу. Я, в частности, поэтому так удивился, что он выбрал Святой Ансельм, а не другой теологический колледж… Я боялся, что ты посчитаешь самоубийство более вероятным, чем несчастный случай. Такая версия принесет нам глубочайшие страдания. Если Рональд убил себя, а мы даже не подозревали, что он настолько несчастен, значит, мы его подвели, и нам нет прощения. Не могу поверить, что он пришел сюда, намереваясь совершить то, что в его случае было бы тяжким грехом.

– Парень снял плащ и сутану, аккуратно их сложил, – начал Дэлглиш. – Стал бы он так поступать, если бы просто хотел взобраться на утес?

– Все может быть. В этой одежде трудно куда-либо взобраться. Что особенно трогательно – он так педантично их уложил, рукавами внутрь. Как будто собирал вещи в поездку. Хотя, с другой стороны, мальчик он был аккуратный.

Дэлглиш призадумался. Зачем Рональд полез на утес? Если он что-то искал, то что это могло быть? Крошащиеся изменчивые склоны из песчаника, покрытого тонким слоем гальки и камней, вряд ли подходили на роль тайника. Время от времени там можно было найти что-то любопытное, кусочки янтаря, например, или человеческие кости, выброшенные на берег с кладбища, над которым давно сомкнулось море. Но даже если Тривз что-то углядел, где эта вещь сейчас? Рядом с телом не обнаружили ничего интересного, разве что ту деревяшку.

Они молча шли по берегу обратно, и Дэлглиш подстраивал свои большие шаги к менее уверенным шагам отца Мартина. Пожилой священник опустил голову навстречу ветру и поплотнее завернулся в черный плащ. У коммандера возникло ощущение, что рядом с ним идет олицетворение смерти.

Когда они сели в машину, Дэлглиш сказал:

– Я хотел бы переговорить с тем, кто нашел тело миссис Манро. Миссис Пилбим? И хорошо бы побеседовать с врачом, но трудно придумать предлог. Не стоит безосновательно возбуждать подозрения. Эта смерть и так принесла немало страданий.

– Доктор Меткалф должен заглянуть в колледж после обеда, – сообщил отец Мартин. – Питер Бакхерст, один из наших студентов, выздоравливает после инфекционного мононуклеоза. Он заболел в конце прошлого семестра. Родители работают за границей, и на каникулы мы оставили его здесь: за ним присматривают, его кормят, нам так спокойнее. Обычно доктор Меткалф, если у него есть хотя бы полчаса лишнего времени между вызовами, не упускает шанса потренировать своих собак. Возможно, мы его застанем.

Им повезло. Проехав мимо башен во двор, они увидели припаркованный перед зданием «рейндж-ровер». Мужчины уже выходили из машины, когда на ступеньках показался доктор Меткалф с чемоданчиком в руке; повернувшись, он помахал на прощание кому-то в доме. Доктор, высокий и загорелый, уже вплотную, как показалось Дэлглишу, подошел к пенсионному возрасту. Он направился к своему автомобилю, а когда открыл дверь, то оттуда с приветственным громким лаем бросились на хозяина два далматина. Шутливо ругаясь, доктор вытащил две огромные миски и пластиковую бутылку, открыл ее и налил собакам воду. Тут же раздалось хлюпанье, и мощные белые хвосты активно завиляли.

– Добрый день, отец! – крикнул Меткалф. – Питер идет на поправку, беспокоиться не о чем. Теперь ему нужно почаще выходить на улицу. Меньше теологии и больше свежего воздуха. Хочу отвести Аякса и Джаспера к озеру. Надеюсь, у вас все в порядке?

– Все хорошо, Джордж, спасибо. Познакомьтесь, это Адам Дэлглиш из Лондона. Он пробудет с нами день или два.

Доктор развернулся, посмотрел на Дэлглиша и, пожимая руку, одобряюще кивнул, как будто тот прошел медосмотр.

– Я надеялся увидеть миссис Манро, – начал Дэлглиш, – но опоздал. Я и не подозревал, что она была настолько больна. Впрочем, по словам отца Мартина, ее смерть не стала неожиданностью?

Доктор снял пиджак, вытащил толстенный свитер из машины и сменил туфли на уличные ботинки.

– Смерть не перестает меня удивлять, – сказал он. – Вот думаешь, что пациент не протянет и недели, а год спустя он полон интереса к жизни и всем надоедает. Считаешь, что по крайней мере еще месяцев шесть все будет хорошо, а утром узнаешь, что за ночь он угас. Поэтому я никогда не оцениваю, сколько у пациента осталось времени. Миссис Манро знала, что у нее плохо с сердцем – ведь она была медсестрой, – и ее смерть меня, естественно, не удивила.

– Выходит, колледж обошелся без второй аутопсии.

– Бог мой, конечно! Да и зачем она была нужна? Я регулярно осматривал бедняжку, более того, заходил за день до ее смерти. Вы были старинными друзьями? Она знала, что вы приедете погостить?

– Нет, – сказал Дэлглиш, – не знала.

– Жаль. Вот если бы она ждала этой встречи, то, глядишь, и продержалась бы. С сердечниками всякое бывает. Хотя всякое бывает с любыми пациентами, если на то пошло.

Он кивнул на прощание и зашагал прочь, а рядом с ним прыгали и резвились собаки.

– Если хочешь, давай посмотрим, у себя ли сейчас миссис Пилбим, – предложил отец Мартин. – Я провожу тебя до двери, познакомлю, а потом оставлю вас вдвоем.

13

Дверь на крыльцо в коттедже Святого Марка была широко открыта, и свет, разливаясь по красному плиточному полу, оживлял листья растений в терракотовых горшках, расставленных на невысоких полочках с обеих сторон. Отец Мартин не успел поднять руку к дверному молотку, как внутренняя дверь распахнулась, и улыбающаяся миссис Пилбим пригласила гостей войти. Священник быстро их познакомил и удалился, немного замешкавшись у двери, словно не был уверен, требуется ли благословение.

Дэлглиш вошел в небольшую, заставленную мебелью гостиную, и его захлестнуло ностальгическое, знакомое по детству ощущение умиротворения. В точно такой же комнате он ждал, будучи мальчиком, пока мать наносила визиты прихожанам: болтал ногами, сидя за столом, поглощая кекс с изюмом или, на Рождество, сладкие пирожки и прислушиваясь к тихому, робкому голосу матери. Все в комнате было привычно: маленький железный камин с декорированной вытяжкой; квадратный стол, покрытый красной синельной скатертью; два больших удобных кресла, одно из которых оказалось креслом-качалкой, по обе стороны от камина; безделушки на каминной полке: два стаффордширских терьера с выпученными глазами, вычурная ваза с надписью «Подарок из Саутенда» и куча фотографий в серебряных рамочках. Стены были увешаны викторианскими гравюрами в оригинальных красновато-коричневых рамках: какие-то неубедительно чистые ребятишки с родителями, идущие по лугу в церковь. Из распахнутого южного окна открывался вид на мыс, а узенький подоконник был заставлен разнообразными горшочками с кактусами и сенполиями. Общую картину нарушали лишь большой телевизор и видеомагнитофон в самом углу.

Миссис Пилбим была невысокой кругленькой женщиной с открытым обветренным лицом и светлыми волосами, аккуратно уложенными волнами. Поверх юбки на ней был передник с цветочным узором, который она сняла и повесила за дверью на крючок. Миссис Пилбим жестом пригласила гостя сесть в кресло-качалку, и они устроились друг напротив друга. Дэлглиш еле удержался, чтобы не откинуться назад и не начать уютно раскачиваться.

– Мне их оставила бабушка, – объяснила женщина, заметив, что коммандер разглядывает гравюры. – Я с ними выросла. Редж считает их немного слащавыми, а по мне, так в самый раз. Сейчас уже так не рисуют.

– Да, – согласился Дэлглиш, – не рисуют.

Ее взгляд был кротким, но в нем читался и здравый смысл. Сэр Элред Тривз ясно дал понять, что о расследовании распространяться не стоит, но не требовал держать его в секрете. Миссис Пилбим, как и отец Себастьян, имела полное право узнать правду, или по крайней мере столько, сколько необходимо.

– Дело касается смерти Рональда Тривза, – начал Дэлглиш. – Его отец, Элред Тривз, не смог присутствовать на следствии и попросил навести кое-какие справки, узнать, что случилось на самом деле. Он хочет удостовериться, что вердикт вынесен верно.

– Отец Себастьян сообщил нам, что вы зайдете, – сказала миссис Пилбим, – вопросы будете разные задавать. Чудна́я идея пришла сэру Элреду. Мне казалось, он оставит все как есть.

– А вы довольны решением присяжных, миссис Пилбим? – посмотрев на нее, спросил Дэлглиш.

– Тело нашла не я, и на дознании я тоже не была. Ко мне это вообще не имело никакого отношения. Хотя да, как-то странно. Все знают, что утесы опасны. И вот на тебе, мальчик-то помер. Не понимаю, чего хорошего хочет добиться его папаша. Ну поворошит старое…

– Я не могу побеседовать с миссис Манро, – сказал Дэлглиш, – но, может, она рассказывала вам, как нашла тело. Отец Мартин говорит, вы дружили.

– Бедняжка. Да, думаю, мы дружили, хотя Маргарет была не из тех, к кому можно зайти так, невзначай. Даже когда убили ее Чарли, я не чувствовала, что мы на самом деле близки. Он служил капитаном в сухопутных войсках, и она очень им гордилась. Говорила, что он всегда хотел стать военным. Его взяли в плен солдаты Ирландской республиканской армии. Думаю, у парня было какое-то секретное задание, и поэтому его пытали. Когда нам сообщили, я переехала к ней всего на неделю. Отец Себастьян попросил, хотя я бы и сама так сделала. А Маргарет никак не отреагировала, наверное, даже не заметила. Но если я ставила перед ней еду, она съедала кусочек-другой. Когда она вдруг попросила меня уйти, я обрадовалась. Она сказала: «Прости, Руби, ты была очень добра, но теперь, прошу тебя, уйди». И я ушла.

Несколько месяцев она была похожа на человека, который мучается в аду и при этом не может произнести ни единого звука. Глаза стали огромными, а сама вся съежилась. Потом мне показалось, что она, ну, понимаете, не то чтобы пришла в себя… Если такое случилось с твоим ребенком, это невозможно. Но хотя бы стала снова проявлять интерес к жизни. Так я думала. Мы все так думали. А после подписания Соглашения Страстной пятницы этих убийц выпустили из тюрьмы, и она не смогла этого вынести. Наверное, она страдала от одиночества. Хотя мальчишек любила: они всегда оставались для нее мальчишками, и, когда болели, она за ними ухаживала. Хотя, по-моему, после смерти Чарли они начали немного ее сторониться. Молодежь не любит смотреть на несчастье, и разве можно их за это винить?

– Когда они станут священниками, им придется этому научиться, – сказал Дэлглиш. – Не только смотреть, но и помогать.

– Научатся, наверное. Они хорошие ребятки.

– Миссис Пилбим, – спросил Дэлглиш, – а вам нравился Рональд Тривз?

Женщина ответила не сразу.

– Не мое это дело размышлять, нравился он мне или нет. Да и другим не пристало. Людей у нас живет мало, незачем заводить себе любимчиков. Отец Себастьян никогда этого не одобрял. Рональд не чувствовал себя здесь своим. Немного самодовольный, к другим относился излишне требовательно. Так обычно бывает, если чувствуешь себя не в своей тарелке. И никогда не упускал случая напомнить нам, что его отец богат.

– А к миссис Манро он, случайно, не был особенно расположен?

– К Маргарет? Наверное, можно сказать и так. Он, бывало, заходил к ней. Студентам положено заходить в коттеджи только по приглашению, но я подозреваю, что он иногда заскакивал к Маргарет просто так. Не представляю, о чем они могли говорить. Может, им просто нравилось общество друг друга.

– А она рассказывала, как нашла тело?

– Не особо, а я и не спрашивала. Конечно, на следствии и так все вылезло наружу, и я читала в газетах, но сама не ходила. Да и у нас это обсуждали, когда поблизости не было отца Себастьяна. Он сплетни терпеть не может.

– Она говорила вам, что записывала, как все произошло?

– Нет, не говорила. Но я не удивлена. Ее медом не корми, дай пописать. Такая она была, наша Маргарет. Пока Чарли не убили, она писала ему каждую неделю. Бывало, я захожу к ней, а она сидит за столом и строчит, страницу за страницей. Но она никогда не говорила, что пишет о молодом Рональде. Да и с чего бы?

– Это же вы нашли ее тело, когда с ней случился сердечный приступ? А что было потом, миссис Пилбим?

– Я возвращалась к себе сразу после шести и заметила, что у нее горит свет. Мы не виделись пару дней, не общались, и мне стало немного стыдно. Я подумала, что не забочусь о ней, а вдруг она хотела зайти, поужинать со мной и Реджем, телевизор вместе посмотреть. Поэтому я к ней и пошла. А там она, бедняжечка, в кресле, мертвая.

– Дверь была не заперта, или у вас был ключ?

– Не заперта. Да мы здесь и не закрываем их. Я постучала, и когда она не ответила, вошла. Мы так всегда делали. Тут я ее и увидела. Она уже окоченела, сидела в своем кресле деревянная как доска, а на коленях лежало вязанье. В правой руке еще была спица, продетая в петлю. Я, конечно, позвала отца Себастьяна, а он позвонил доктору Меткалфу. Доктор приезжал всего за день до этого. С сердцем у Маргарет было очень плохо, и проблем со свидетельством о смерти не возникло. По правде сказать, не самый ужасный конец. Всем нам можно лишь пожелать такой легкой смерти.

– Вы не заметили какого-нибудь листа или письма?

– На видном месте – нет, а я, конечно, копаться не стала. Да и смысл?

– Конечно, миссис Пилбим. Мне просто интересно, вдруг на столе лежала рукопись, письмо или документ?

– Нет, на столе ничего не было… Хотя есть одна странность – вряд ли она на самом деле вязала.

– Почему вы так считаете?

– Понимаете, она вязала зимний пуловер для отца Мартина. Он увидел такой в магазине в Ипсвиче и описал Маргарет. Она и решила связать ему подарок на Рождество. Но узор был очень мудреный: такой витой орнамент, с рисунком внутри, и она жаловалась, что он очень сложный. Я кучу раз видела, как она вяжет: ей всегда приходилось сверяться со схемой. К тому же на ней были очки, которые она надевает, чтобы смотреть телевизор. А для работы вблизи Маргарет всегда носила другие, в позолоченной оправе.

– И рядом не было схемы вязания?

– Нет, только спицы и шерсть. Да и спицу она держала необычно. Она вязала не так, как я: говорила, что так вяжут в Европе. Очень странный способ. Левую спицу держала неподвижно, а работала только правой. Я тогда подумала, как странно: зачем вязание на коленях, если она не вязала.

– Но вы об этом никому не рассказали?

– А зачем? Это ведь не важно, просто нелепица какая-то. Наверное, ей стало дурно и, дотянувшись до спиц с вязаньем, она села в кресло, а про схему забыла. Знаете, мне ее не хватает. Странно видеть пустующий коттедж, будто Маргарет просто внезапно исчезла. Она никогда не упоминала родственников, и вдруг выясняется, что есть какая-то сестра из Сурбитона. Она договорилась, чтобы тело отвезли на кремацию в Лондон, и приехала сюда с мужем убраться в коттедже. Иногда лишь смерть способна напомнить людям, что у них есть семья. Отец Себастьян организовал очень хорошую службу в церкви. Мы все принимали участие. Отец Себастьян предложил мне прочесть отрывок из святого Павла, но я сказала, что лучше просто помолюсь. Не могу понять святого Павла, и все. Он мне кажется каким-то смутьяном. Вот были небольшие группы христиан, занимались своим делом и, в общем и целом, жили нормально. Не без проблем, конечно, у кого их нет. А потом вдруг неожиданно возникает святой Павел, и давай всем указывать, всех критиковать. Или рассылал им эти свои письма. Я, например, не хотела бы получить такое письмо, так и сказала отцу Себастьяну.

– И что он на это ответил?

– Сказал, что святой Павел был одним из великих религиозных гениев, и если бы не он, мы бы сейчас не были христианами. На что я сказала, что уж кем-то мы были бы, и спросила, кем, на его взгляд. Похоже, отец Себастьян не знал ответа. Сказал, что подумает. Даже если подумал, то мне не сообщил. Я, видите ли, поднимаю вопросы, которые не освещаются программой теологического факультета Кембриджа.

И эти вопросы, пришло на ум Дэлглишу после того, как, отказавшись от чая с тортом, он вышел из коттеджа, волновали не только миссис Пилбим.

14

Доктор Эмма Лавенхэм выехала из Кембриджа позже, чем хотела. Джайлз обедал в столовой и, пока она паковала чемоданы, трепался о вещах, которые, по его разумению, нужно было уладить до отъезда. Она нутром чувствовала, как он рад, что ее задерживает. Джайлз никогда не одобрял ее периодических трехдневных поездок с лекциями в колледж Святого Ансельма. В открытую он не возражал, скорее всего, понимая, что Эмма посчитает это непростительным вмешательством в личную жизнь. У Джайлза были более искусные способы проявлять свое отношение к деятельности, которая проходила без его участия и к тому же в заведении, к которому он, как атеист, не испытывал особого уважения. Но пожаловаться на то, что страдает ее работа в Кембридже, он не мог.

Эмма опаздывала, и это значило, что ей не удастся избежать пробок – был вечер пятницы. Она задерживалась из раза в раз, поэтому обижалась на Джайлза за его тактику проволочек и была недовольна собой за то, что не сопротивляется более решительно. В конце прошлого семестра девушка начала понимать, что Джайлз становится собственником, требует больше времени и больше любви. Когда на горизонте замаячила перспектива возглавить кафедру одного университета на севере, он вдруг решил, что надо жениться: наверное, видел в этом подходящий способ увлечь ее за собой. Эмма знала: у него были собственные представления о том, что такое подходящая жена. И, к несчастью, она им, видимо, соответствовала… Ладно, хотя бы на следующие несколько дней надо выбросить это из головы, как и другие проблемы университетской жизни.

Еще три года назад Эмма обговорила условия работы в колледже. Как она поняла, отец Себастьян нанял ее в своей привычной манере: поднял свои кембриджские связи. Колледжу требовался преподаватель университета, по возможности молодой, чтобы в начале каждого семестра проводить три семинара по теме «Поэтическое наследие англиканства». Они хотели человека более или менее с именем, кто смог бы найти общий язык с молодыми студентами и приноровиться к духу колледжа Святого Ансельма. Каким был этот самый дух, отец Себастьян объяснить не потрудился. Ее должность, как позже рассказал директор, возникла непосредственно из пожеланий основательницы колледжа, мисс Арбетнот. В этом вопросе, как и во многих других, на нее оказали сильное влияние оксфордские друзья, принадлежащие высокой церкви, и женщина свято верила, что новопоставленным англиканским священникам просто необходимо быть в курсе своего литературного наследия.

Двадцативосьмилетнюю Эмму, которая недавно получила должность университетского лектора, пригласили, как выразился отец Себастьян, на неофициальную беседу, чтобы обсудить возможность работы в колледже. Позиция была предложена – и принята. Эмма выдвинула лишь одно условие: чтобы поэзия не ограничивалась писателями-англиканами и временны́ми рамками. Она сообщила отцу Себастьяну, что хочет включить в программу стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса и увеличить рассматриваемый период, затронув современных поэтов, например Т.С. Элиота. Отец Себастьян, очевидно, убедившись, что Эмма – кандидатура подходящая, был не против оставить детали на ее усмотрение. Он появился лишь на третьем семинаре, где своим молчаливым присутствием произвел устрашающий эффект, и в дальнейшем не проявлял к курсу никакого интереса.

Эти три дня в Святом Ансельме, как и предшествовавшие им выходные, стали для нее очень важными, Эмма ждала их с нетерпением и никогда не оставалась разочарованной. В Кембридже были свои подводные камни. Она рано заняла пост университетского лектора, по ее мнению, даже слишком рано. Сложно было совмещать преподавание, которое она обожала, с необходимостью проводить исследования, организационными обязанностями и заботой о студентах, которые все чаще со своими проблемами первым делом приходили к ней. Кто-то, прежде успешно справившись с уровнем А, считал рекомендованные списки для чтения чрезмерно длинными, а кто-то страдал от тоски по дому, стыдился этого и чувствовал, что недостаточно подготовлен к новой необычной жизни.

Все было и так непросто, а тут еще Джайлз со своими запросами, да и в собственных чувствах Эмма слегка запуталась.

Размеренная и умиротворенная жизнь в уединенности колледжа Святого Ансельма стала для нее настоящим утешением. Там она могла поговорить о любимой поэзии с умными молодыми людьми, которым не требовалось еженедельно писать сочинения, бессознательно стараясь угодить ей приемлемыми идеями, и над которыми не висела угроза грядущего экзамена. Они нравились ей, а она, хотя и не одобряла их периодических романтических или амурных поползновений, знала, что нравится им. Ребятам было приятно видеть в колледже женщину, ждать ее приезда и считать ее союзником. Но ее с радушием принимали не только студенты. Эмму всегда встречали как друга. Отец Себастьян обычно приветствовал ее спокойно, даже формально, хотя не мог скрыть, что доволен своим выбором. Зато другие священники, когда Эмма приезжала в колледж, демонстрировали свою радость более открыто.

Возвращаясь в Святой Ансельм, она всегда предвкушала удовольствие, а вот регулярные поездки домой – дочерний долг – оставляли на душе лишь тяжесть. Ее отец, уйдя с должности в Оксфорде, перебрался в квартиру в доме возле станции Мэрилебон. Стены из красного кирпича по цвету напоминали сырое мясо, а громоздкая мебель, темные обои и окна с сеткой от мошки создавали неизменную атмосферу душевного уныния, которую отец, похоже, не замечал.

Генри Лавенхэм женился поздно, но вскоре после рождения второй дочери жена скончалась от рака молочной железы. Эмме на тот момент стукнуло всего три. Позже ей стало казаться, что отец перенес на новорожденную девочку всю ту любовь, которую испытывал к своей жене, еще и усиленную состраданием к беспомощности ребенка, лишенного матери. Эмма всегда знала, что ее любят меньше, но не испытывала ни обиды, ни ревности и возмещала недостаток любви, упорно работая и добиваясь поставленных целей. С юных лет она слышала о себе «замечательная» и «красивая». И то и другое налагало бремя: в первом звучало ожидание успеха, который пришел к ней слишком просто и потому не вызывал доверия; во втором – загадка, иногда даже настоящая мука. В красотку она превратилась лишь в подростковом возрасте и часто смотрелась в зеркало, пытаясь определить и оценить это достояние с явно завышенной стоимостью. Девушка уже тогда осознавала, что привлекательная внешность и миловидность – благодать, а красота – опасный и менее послушный дар.

Пока сестре Марианне не исполнилось одиннадцать, за девочками присматривала тетка со стороны отца, благоразумная, сдержанная и добросовестная особа, полностью лишенная материнского инстинкта, зато знающая, что такое долг. Она проявляла постоянство, но не выказывала сентиментальности, а как только решила, что Марианна достаточно взрослая, тут же отчалила в свой собственный мир, полный собак, бриджа и путешествий за границу. Девочки восприняли ее уход без особых переживаний.

Однако вскоре Марианна погибла – в тринадцатый день рождения ее сбил пьяный водитель, – и Эмма с отцом остались одни.

Когда она приезжала в гости, он настолько добросовестно старался быть любезным, что порой становилось невмоготу. Возможно, дефицит общения и попытки избегать демонстрации привязанности – грубо говоря, отчуждение, ведь они явно стали друг другу чужими – возникли потому, что отец понимал: сейчас, когда ему уже за семьдесят и вокруг никого нет, унизительно и нелепо требовать от дочери любви, которая раньше ему была без надобности.

Наконец она подъехала к пункту назначения. Узкой дорогой, ведущей к морю, пользовались редко, только летом по выходным. И в этот вечер Эмма была на ней единственным путешественником. Дорога бежала впереди, блеклая, вся в тени, немного зловещая в слабеющем свете дня. Как обычно, у девушки возникло ощущение, что она едет к растрескавшемуся побережью, дикому, загадочному и изолированному во времени и в пространстве. Поворачивая на проселочную дорогу, ведущую в колледж Святого Ансельма, где на фоне потемневшего неба уже мрачно вырисовывались высокие дымоходы и башня главного здания, она разглядела невысокую фигуру. Примерно в пятидесяти ярдах впереди устало перебирал ногами отец Джон Беттертон.

Притормозив, Эмма опустила окно и спросила:

– Вас подбросить, отец?

Он заморгал, как будто не сразу узнал ее. А потом на лице появилась знакомая приятная и детская улыбка.

– Эмма! Вот спасибо. Решил побродить вокруг озера и зашел немного дальше, чем хотел.

На нем было толстое пальто из твида, а на шее висел бинокль. Он сел в машину, и салон тут же наполнился влажным запахом солоноватой воды, пропитавшим тяжелую ткань.

– Ну как там птицы, отец? Повезло сегодня?

– Как обычно. Только неперелетные.

И они погрузились в дружеское молчание. В прошлом, хотя и очень недолго, Эмме было непросто общаться с отцом Джоном. Три года назад, когда она впервые приехала в колледж, Рафаэль сообщил ей, что священник сидел в тюрьме.

– Все равно тебе обязательно кто-нибудь расскажет, – начал он. – Не здесь, так в Кембридже. Будет лучше, если ты услышишь это от меня. Отец Джон признался, что совращал мальчиков из церковного хора. Обвинение использовало такую формулировку, хотя сомневаюсь, что все было именно так. Его посадили в тюрьму на три года.

– Я, конечно, в законах не очень разбираюсь, – сказала тогда Эмма, – но приговор слишком суров.

– Двумя мальчиками дело не ограничилось. Священник из соседнего прихода, Мэттью Крэмптон, посчитал своим долгом найти дополнительные улики и разыскал трех молодых людей, которые обвинили отца Джона в более чудовищных преступлениях. Судя по их показаниям, именно его жестокое обращение в столь юном возрасте сделало из них несчастных и замкнутых правонарушителей, неспособных найти работу. Они нагло врали, но отец Джон все равно признал свою вину. У него были на то свои причины.

Эмма очень жалела отца Джона, хотя и не полностью разделяла уверенность Рафаэля в его невиновности. Священник производил впечатление человека, немного замкнутого в себе, оберегающего свою ранимую душу так, будто нес внутри нечто хрупкое, способное даже от неловкого движения разбиться вдребезги. Отец Джон был неизменно вежлив и добр, а его собственные страдания девушка замечала лишь в те редкие моменты, когда, заглянув в глаза священнику, вынуждена была отводить взгляд, не в силах вынести скрывавшуюся там боль. Может быть, он тоже нес груз своей вины. Отчасти она жалела, что Рафаэль ей все рассказал.

Эмма не могла себе даже представить, что священник пережил в тюрьме. Разве человек способен добровольно навлечь на себя этот ад? Да и в колледже жизнь отца Джона едва ли была легкой. Он занимал комнату на третьем этаже вместе с незамужней сестрой, которую скрепя сердце можно было назвать женщиной со странностями. Эмма, несколько раз увидев их вместе, сразу поняла, что священник ей очень предан. Даже эта любовь оказалась дополнительным бременем, а не утешением.

Она не знала, нужно ли что-то говорить про смерть Рональда Тривза. Эмма читала краткую сводку в центральных газетах, а Рафаэль, который отчего-то решил, что должен поддерживать ее контакт с колледжем Святого Ансельма, сообщил об этом по телефону. Немного поразмыслив и тщательно выверив каждое слово, она отправила отцу Себастьяну короткое письмо с соболезнованиями и получила написанный изящным почерком ответ, еще более краткий. Наверное, нормально было бы сейчас заговорить с отцом Джоном о Рональде, но что-то удержало ее от этого шага. Девушка чувствовала, что тема будет нежелательна и даже болезненна.

Уже четко просматривался колледж: крыши, высокие дымовые трубы, башенки и начинающий темнеть в угасающем свете купол. Впереди разрушенные колонны у давным-давно снесенной сторожки елизаветинских времен передавали свои тихие, неоднозначные сообщения – грубые фаллические символы, неукротимые часовые на пути неуклонно надвигающегося врага, живучее напоминание о неизбежном финале. Присутствие ли отца Джона или мысли о Рональде Тривзе, который задохнулся под грузом песка, навеяли девушке грусть и смутные опасения? Раньше она приезжала в Святой Ансельм с радостью, а теперь приближалась с чувством, очень похожим на страх.

Когда они остановились перед парадным входом, дверь открылась, и в прямоугольнике света, льющегося из коридора, возникли очертания Рафаэля. Скорее всего, он высматривал Эмму. Одетый в темную сутану молодой человек стоял неподвижно, словно высеченный из камня. И девушка вспомнила свое первое впечатление. Тогда она уставилась на него, сначала не поверив глазам, а потом громко рассмеялась над своей неспособностью скрыть удивление. С ними был еще один студент, Стивен Морби, и он рассмеялся вместе с ней.

– Супер, да? Как-то в рейдонском баре к нам подошла женщина со словами: «Откуда ты такой взялся? С Олимпа?» Хотелось запрыгнуть на стол, обнажить торс и закричать: «Смотрите на меня! Все смотрите!» Размечтался.

В его голосе не звучало даже намека на зависть. Скорее всего, он понимал, что красота для мужчины – не такой уж желанный подарок. А вот Эмма, когда смотрела на Рафаэля, каждый раз не могла отделаться от суеверного воспоминания о злобной фее на крещении. И что интересно: она могла с удовольствием его разглядывать, при этом не испытывая ни малейшего сексуального волнения.

Возможно, он больше нравился мужчинам, нежели женщинам. Но если у него и имелась власть над обоими полами, похоже, он об этом не подозревал. Непринужденная самоуверенность, с которой держался Рафаэль, свидетельствовала о том, что он осознавал свою красоту и исключительность. Он ценил свою неординарную внешность и гордился собственной красотой, но, казалось, почти не беспокоился о том, какой эффект она производит на других.

Сейчас на его лице расцвела улыбка, и он спустился по ступеням, протягивая Эмме руку. В ее теперешнем настроении, когда она была полна почти суеверных опасений, этот жест показался предостережением, а не приветствием. Отец Джон, кивнув и улыбнувшись на прощание, засеменил к себе.

Рафаэль взял у Эммы ноутбук и чемодан.

– С возвращением, – сказал он. – Приятных выходных не обещаю, но может быть интересно. У нас тут двое полицейских, и один – ни больше ни меньше – из Нового Скотланд-Ярда: коммандер Дэлглиш приехал, чтобы задать пару вопросов относительно смерти Рональда Тривза. Есть и еще менее желанный, с моей точки зрения, гость. Я буду держаться от него подальше, чего и тебе советую. Архидьякон Мэттью Крэмптон.

15

Оставалось нанести еще один визит. Дэлглиш на секунду заглянул к себе, потом прошел через железную дверь в воротах между номером «Амвросий» и каменной стеной церкви и направился по тропинке длиной восемьдесят ярдов, ведущей к коттеджу Святого Иоанна. Вечерело, в сочном западном небе с розовыми прожилками угасал день. Рядом с тропинкой на усиливающемся ветерке изящной бахромой трепетала высокая трава, склоняясь под внезапными порывами. Позади западный фасад главного корпуса был украшен фонариками, а три заселенных коттеджа светились словно яркие аванпосты осажденной крепости, подчеркивая темные очертания пустующего коттеджа Святого Матфея.

Свет затухал, а шум моря становился все громче, его ласковый мерный гул возрастал до приглушенного грохота. Дэлглиш с детства помнил, как вместе с последним закатным лучом всегда возникало ощущение, что море набирает силу, словно ночь и темнота были его природными союзниками. Бывало, сидя у окна в «Иерониме», он смотрел на темнеющие кусты и представлял воображаемый берег, где осыпающиеся песчаные замки в конце концов будут разрушены, крики и смех детей затихнут, люди свернут и уберут шезлонги, а море вступит в свои права, гоняя кости утонувших моряков по трюмам давно затопленных кораблей.

Дверь в коттедж Святого Иоанна была открыта, и свет лился на тропинку, ведущую к аккуратной калитке. Коммандер отчетливо видел справа деревянные стены свинарника и слышал приглушенное фырканье и возню. За свинарником он мельком заметил сад, опрятные ряды незнакомых овощей, растущих кучками, высокие палки, поддерживающие последний урожай фасоли, и в конце – слабый свет небольшой теплицы.

На звук его шагов в двери появилась фигура Эрика Сертиса. Тот, не говоря ни слова, отступил в сторону и неуклюжим движением пригласил войти. Дэлглиш знал, что отец Себастьян рассказал персоналу о его грядущем визите, хотя и не представлял, что именно им объяснили. Возникло ощущение, что его ждали, но не особо радовались по этому поводу.

– Мистер Сертис? – уточнил он. – Коммандер Дэлглиш из столичной полиции. Думаю, отец Себастьян объяснил, что я приехал задать пару вопросов о смерти Рональда Тривза. Его отец не был в Англии во время дознания и хочет разузнать все, что только возможно, об обстоятельствах смерти сына. Не возражаете, если я отвлеку вас на пару минут?

– Да, нормально, – кивнул Сертис. – Зайдете?

Дэлглиш прошел за ним в комнату справа по коридору. Обстановка в этом коттедже разительно отличалась от домашнего уюта у миссис Пилбим. И хотя в центре здесь стоял стол из некрашеного дерева и четыре стула со спинками, комната все же выглядела как мастерская. Стена напротив двери была оборудована вешалками, с которых рядами свисал безукоризненно чистый садовый инвентарь: лопаты, грабли, тяпки, большие ножницы и пилы. На деревянных полочках снизу лежали ящики с инструментами и более мелкими принадлежностями. Напротив окна примостился верстак с лампой дневного света. Из открытой двери на кухню шел сильный и неприятный запах: Сертис варил объедки для своего маленького стада.

Он выдвинул из-за стола один стул, который со скрежетом проехал по каменному полу.

– Не подождете здесь немного? Пойду умоюсь. А то ходил свиней смотреть.

Через открытую дверь Дэлглиш видел, как энергично моется у раковины Эрик, плеская водой на голову и в лицо. Казалось, он пытается отмыть не только внешнюю грязь. Молодой человек вернулся с полотенцем на шее и сел напротив посетителя, выпрямив спину, с видом заключенного, который собрался с духом перед допросом.

– Чай будете? – спросил он чрезмерно громко.

– Да, если несложно, – согласился Дэлглиш, решив, что так он наладит контакт.

– Какие сложности. У меня пакетики, я не завариваю. Молоко, сахар?

– С молоком.

Через несколько минут он поставил на стол две тяжелые кружки. Чай оказался крепким и очень горячим. Никто из них не решался первым поднести чашку ко рту.

Дэлглишу нередко попадались на допросе типы, у которых почти на лбу было написано, что они виноваты. Но вот в чем конкретно заключалась вина? Нелепо было подумать, что этот робкий мальчик – положим, слегка постарше, чем мальчик, – способен убить живое существо. Даже его свиньям перерезали горло в продезинфицированном и строго определенном месте – на сертифицированной скотобойне.

Сертису хватило бы физических сил для схватки. Под короткими рукавами клетчатой рубашки мускулы на руках выступали словно веревки, а грубые руки настолько не соответствовали по размеру пропорциям тела, что казалось, будто их пришили. Лицо с тонкими чертами обветрилось и слегка загорело, а под расстегнутыми пуговицами рубашки из грубого хлопка можно было заметить полоску белой и нежной, как у ребенка, кожи.

Подняв кружку, Дэлглиш поинтересовался:

– Вы и раньше держали свиней или только с тех пор, как получили здесь работу? То есть четыре года?

– Как приехал сюда. Мне всегда нравились свиньи. Когда я получил эту работу, отец Себастьян разрешил завести полдюжины, если они не будут слишком шуметь и вонять. Но это очень чистоплотные животные. Люди сильно ошибаются, они не воняют.

– И вы соорудили свинарник самостоятельно? Удивлен, что он из дерева. Я считал, что свиньи могут разрушить почти все.

– Это да, это они могут. Но дерево только снаружи. Отец Себастьян настоял. Он терпеть не может бетон. А внутри я выложил все шлакобетонными блоками.

Сертис подождал, пока Дэлглиш не сделает первый глоток, и лишь потом поднял свою чашку. Коммандер удивился, насколько вкусным оказался чай.

– Я почти ничего не знаю про свиней. Мне говорили, что они очень умные и общительные.

Сертис заметно расслабился.

– Да, есть такое. Одни из самых умных животных. Они мне нравятся.

– Повезло же колледжу Святого Ансельма. Получают бекон, от которого не разит химикатами и из которого не сочится неаппетитная вонючая жидкость. И свежую свинину.

– По правде, я держу их не для колледжа. Скорее, так сказать, для компании. Конечно, в итоге приходится их убивать, и это настоящая проблема. В Евросоюзе так много норм по поводу скотобоен, всегда необходимо присутствие ветеринара, поэтому люди не хотят возиться с несколькими животными. Перевезти их тоже сложно. Тут недалеко от Блитбурга живет фермер, мистер Харрисон, он и помогает. Мы вместе посылаем свиней на скотобойню. И он всегда заготавливает немного свинины для себя лично, поэтому я могу время от времени поставлять отцам приличное мясо. Свинину они почти не едят, зато от бекона не отказываются. Отец Себастьян постоянно норовит заплатить, но я считаю, что это должно быть бесплатно.

Не в первый раз Дэлглиш призадумался над способностью человека искренне любить животных, активно заботиться об их благополучии, преданно служить их нуждам и так просто примиряться с их забоем.

– Вы знали Рональда Тривза? – приступил он к делу, ради которого пришел. – В смысле знали его лично?

– Не особо. Я знал, что он студент, видел в колледже, но, если честно, мы даже не разговаривали. По-моему, он был какой-то нелюдимый. Ну, то есть, когда я его здесь встречал, обычно он был сам по себе.

– Что случилось в тот день, когда он погиб? Вы находились дома?

– Да, мы с сестрой были в колледже. Все случилось на выходных, она как раз ко мне приезжала. В ту субботу мы не видели Рональда. К нам заходил мистер Пилбим, спрашивал, не заглядывал ли Тривз. Мы сказали, что нет. И больше ничего не слышали, пока где-то около пяти я не вышел, чтобы подмести опавшие листья в галереях, во дворе и помыть полы. Днем раньше шел дождь, и в галереях стало грязновато. Обычно я подметаю и поливаю их из шланга после того, как закончатся службы. Но в тот раз отец Себастьян попросил меня помыть полы перед вечерней. Тем и занимался, когда мистер Пилбим сказал, что нашли тело Рональда Тривза. А позже, еще до вечерни, нас собрал в библиотеке отец Себастьян и сообщил, что случилось.

– Должно быть, это известие всех сильно потрясло.

Сертис разглядывал сплетенные пальцы рук, лежавшие на столе. Внезапно он рывком убрал их со стола, словно нашкодивший ребенок, и съежился.

– Да. Потрясло, – приглушенно сказал он. – Так и было.

– Похоже, вы единственный здесь занимаетесь огородом. Выращиваете для себя или для колледжа?

– По большей части для себя, ну и для тех, кому надо. Для колледжа моего урожая недостаточно, особенно когда все студенты в сборе. Наверное, можно было бы разбить огород побольше, но и времени он будет отнимать много. Здесь неплохая почва, учитывая, что море близко. Вот сестра берет с собой в Лондон овощи, когда приезжает, и миссис Беттертон их любит. Она готовит себе и отцу Джону. Еще миссис Пилбим берет для себя и мистера Пилбима.

– Миссис Манро оставила дневник, – начал Дэлглиш. – Она упомянула, что вы любезно принесли ей немного лука. Это было одиннадцатого октября, за день до ее смерти. Верно?

– Да, думаю, да, – после небольшой паузы сказал Сертис. – Наверное, так и было. Не помню.

– Это ведь было не так давно. Прошла всего лишь неделя, – мягко продолжал Дэлглиш. – Вы уверены, что не помните?

– Теперь припоминаю. Тем вечером я сорвал лук. Миссис Манро говорила, что любит есть лук с сырным соусом на ужин. И я понес несколько перьев в коттедж Святого Матфея.

– И что дальше?

– Ничего. – Он поднял голову в искреннем недоумении. – А что дальше? Она просто сказала спасибо и взяла лук.

– Вы не заходили в коттедж?

– Нет. Она не предлагала, а мне и не надо. Понимаете, приехала Карен, и я хотел поскорее вернуться домой. На той неделе она осталась до утра вторника. Я вообще зашел так, на всякий случай. Думал, что миссис Манро у миссис Пилбим. Если бы ее не оказалось дома, я оставил бы лук у двери.

– Но она оказалась дома. Вы уверены, что ничего не говорили, ничего не происходило? Вы просто передали ей лук и все?

– Я просто отдал ей лук и ушел, – кивнул он.

И тут Дэлглиш услышал, что подъезжает автомобиль. Должно быть, этот звук достиг одновременно и ушей Сертиса.

– Карен, моя сестра. Она приезжает на выходные, – сказал он, отодвинув стул с явным облегчением.

Машина остановилась, и Сертис поспешил на улицу. Дэлглиш, почувствовав его страстное желание поговорить с сестрой наедине – наверное, предупредить о присутствии полицейского, – тихо последовал за ним и остановился в дверях. Женщина уже вышла из автомобиля, и они с братом стояли рядом, разглядывая Дэлглиша. Она молча развернулась, вытащила из машины сначала огромный рюкзак, затем кучу полиэтиленовых пакетов и захлопнула дверь. Нагруженные разнообразными тюками, молодые люди пошли по тропинке.

– Карен, это коммандер Дэлглиш из Нового Скотланд-Ярда, – представил Сертис. – Он интересуется смертью Рональда.

Темные волосы, рваная стрижка и никакого головного убора. Тяжелые золотые серьги в форме колец подчеркивали бледность тонкого лица. Узкие темные глаза ярко сияли под тоненькими изогнутыми бровями. Густо накрашенные блестящей красной помадой сжатые губы завершали тщательно продуманный образ, в котором преобладали три цвета: черный, белый и красный. Сначала Карен бросила на Дэлглиша недружелюбный взгляд – нормальная реакция на неожиданного и нежеланного гостя. Затем этот взгляд стал оценивающим и наконец настороженным.

Все вместе прошли в мастерскую. Карен Сертис свалила рюкзак на стол и, кивнув Дэлглишу, обратилась к брату:

– Лучше сунуть еду из «Маркс энд Спенсер» сразу в морозилку. В машине еще ящик вина.

Сертис посмотрел сначала на нее, потом на Дэлглиша и вышел. Девушка, все так же молча, стала вытаскивать из рюкзака одежду и консервы.

– Понятно, вам сейчас не до гостей, – начал Дэлглиш, – но так как я уже здесь, мы сэкономим время, если вы ответите на пару вопросов.

– Валяйте, спрашивайте. Кстати, меня зовут Карен Сертис. Сводная сестра Эрика. Кажется, вы слегка запоздали. Какой смысл сейчас задавать вопросы о смерти Рональда Тривза? Дознание уже прошло. Смерть в результате несчастного случая. Даже тело выкопать не получится – отец забрал его и кремировал в Лондоне. Вам что, не удосужились это рассказать? И при чем тут столичная полиция? Разве делом занималась не полиция Суффолка?

– По сути, вы правы. Но сэр Элред хочет понять, как все-таки умер его сын. Я все равно собирался в ваши края, поэтому меня попросили что-нибудь выяснить.

– Если он правда хотел выяснить, как погиб его сын, приехал бы на дознание. Думаю, его просто совесть замучила, вот и корчит из себя озабоченного папочку. А что он беспокоится, кстати? Уж не думает ли, что Рональда убили?

Было странно слышать, как легко она произнесла вслух это мрачное слово.

– Нет, вряд ли.

– Я-то помочь вам ничем не могу. Встречала его сына раз или два, на улице. Обменивались стандартными банальностями, типа «доброе утро» или «хороший сегодня день».

– Вы не были друзьями?

– Я не дружу ни с кем из студентов. А если под дружбой вы имеете в виду то, что я думаю, то знайте, я тащусь сюда из Лондона, чтобы сменить обстановку и увидеться с братом, а не чтобы потрахаться с мальчишками. Хотя это им не повредило бы. Только взгляните на них!

– Вы были здесь в те выходные, когда умер Рональд Тривз?

– Точно. Я приехала в пятницу вечером, практически в то же время, что и сегодня.

– Вы его видели?

– Нет. Мы его не видели. Ни я, ни Эрик. Мы впервые услышали о том, что он пропал, когда зашел Пилбим и спросил, не был ли у нас Рональд. Мы сказали, что нет. Вот и все. Послушайте, если вы еще хотите что-либо спросить, лучше отложите на завтра. Мне бы устроиться, распаковаться, чаю попить… Понимаете, на что я намекаю? Выбраться из Лондона – большая проблема. Поэтому, если не горит, давайте как-нибудь потом, хотя говорить-то, собственно, больше не о чем.

– Но у вас, должно быть, сложилось свое мнение. Наверняка вы обсуждали эту смерть.

Тут Сертис закончил с едой и вышел из кухни, а Карен, бросив взгляд на брата, признала:

– Конечно, обсуждали. Да черт возьми, весь колледж обсуждал. Если хотите знать, по-моему, он себя прикончил. Понятия не имею зачем, да и не мое это дело. Но несчастный случай этот какой-то очень странный. Рональд наверняка был в курсе, что утесы опасны. Да все в курсе. Везде таблички понатыканы. И что он там на пляже забыл?

– Это, – сказал Дэлглиш, – тоже предстоит понять.

Он поблагодарил их и уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг его осенило.

– Тот лук, который вы дали миссис Манро, как он был завернут? Помните? Может, в пакете, или вы отнесли его незавернутым?

Вопрос поставил Сертиса в тупик.

– Не помню. Вроде в газету завернул. Я обычно заворачиваю овощи, во всяком случае, крупные.

– А не припомните, в какую газету? – Когда Сертис не ответил, он добавил: – Солидное издание или так, бульварная газетенка? Что вы обычно читаете?

– Это был экземпляр «Соул-Бэй уикли гэзет», – ответила Карен. – Я журналист и такие вещи подмечаю.

– Вы были здесь, на кухне?

– Ну да, а что такого? Я точно видела, как Эрик заворачивает лук. Он сказал, что отнесет его миссис Манро.

– Случайно, не запомнили дату?

– Нет, не запомнила. Газету помню, потому что привычка такая – на газеты смотреть. Я уже объяснила. Эрик открыл ее на развороте, а там фотография с похорон местного фермера. Тот хотел, чтобы присутствовала любимая телка. Животному привязали к рогам черные ленточки, такую же привесили на грудь и привели к могиле. Думаю, в церковь ее, конечно, не пустили. Но вот фотки такие редакторы обожают.

– А когда выходит «Соул-Бэй гэзет»? – спросил Дэлглиш, повернувшись к Сертису.

– По четвергам. Хотя я обычно ее читаю в выходные.

– Значит, газета, в которую вы завернули лук, скорее всего, была с предыдущей недели. Вы очень помогли, спасибо, – поблагодарил он, развернувшись к Карен, и снова на долю секунды поймал на себе ее оценивающий взгляд.

Коммандера проводили до двери. Уже у ворот он обернулся и увидел, как они стоят рядом и наблюдают за ним, словно желая убедиться, что он действительно ушел. Потом брат с сестрой одновременно повернулись, и за ними закрылась дверь.

16

После одинокого ужина в «Короне» в Саутволде Дэлглиш планировал вернуться в колледж к повечерию. Но еда оказалась выше всяких похвал, торопиться он не хотел, и все заняло немного больше времени, чем ожидалось. К тому времени как он добрался обратно и припарковал свой «ягуар», служба уже началась. Он сидел у себя в комнатах, пока во двор не упал луч света и из открытой южной двери в церковь не вышли несколько человек – вся небольшая здешняя паства. Дэлглиш направился к двери в ризницу. Оттуда наконец появился отец Себастьян и тут же запер ее за собой.

– С вами можно побеседовать, отец? – спросил Дэлглиш. – Или лучше отложить разговор до завтра?

Он знал, что в колледже придерживались обычая хранить молчание после повечерия, но директор поинтересовался:

– Это надолго, коммандер?

– Надеюсь, что нет, отец.

– Тогда лучше сейчас. Пройдем в мой кабинет?

Директор сел за стол и жестом пригласил Дэлглиша занять стул напротив. Их ожидала не совсем приятная беседа в низких креслах перед камином. Директор не собирался ни начинать разговор, ни расспрашивать Дэлглиша, не добился ли коммандер каких-нибудь результатов. Совсем наоборот, он сидел молча, без намека на неприязнь, словно проявляя терпение.

– Отец Мартин, – начал Дэлглиш, – показал мне дневник миссис Манро. Похоже, что Рональд Тривз проводил с ней больше времени, чем все думали. К тому же именно она нашла тело. Поэтому любое упоминание о мальчике в дневнике очень существенно. В особенности меня интересует последняя запись, которую миссис Манро сделала в день смерти. Явное свидетельство того, что она обнаружила какой-то секрет, и он ее встревожил. Разве вы не посчитали это важным?

– Свидетельство? – удивился отец Себастьян. – Какое судебное слово, коммандер. Я посчитал это важным, поскольку, очевидно, это было важно для нее. У меня были опасения насчет того, стоит ли читать личный дневник, но так как отец Мартин сам посоветовал его вести, то ему стало интересно, что она там написала. Такое любопытство естественно, хотя я не могу отделаться от мысли, что дневник следовало уничтожить, не читая. События, однако, кажутся понятными. Маргарет Манро была умной и здравомыслящей женщиной. Она обнаружила что-то, что ее беспокоило, доверилась тому, кто за этим стоял, и осталась довольна. Какие бы объяснения она ни получила, они ее успокоили. Если бы я стал что-то расследовать, то ничего бы не добился, а вот навредил бы прилично. Уж не думаете ли вы, что мне следовало созвать весь колледж и поинтересоваться, не было ли у кого-то тайны, которой он поделился с миссис Манро? Я предпочел поверить дневнику, где ясно написано, что ей все объяснили и в дальнейших действиях отпала необходимость.

– Рональд Тривз, – сказал Дэлглиш, – по всей видимости, был одиночкой. Вам он нравился, отец?

Задавать такой провокационный вопрос было довольно рискованно, но отец Себастьян воспринял его стойко. Дэлглиш наблюдал за директором и увидел, как его привлекательное лицо еле заметно напряглось. Возможно, впрочем, что ему показалось.

Прозвучавший ответ как будто содержал упрек, но голос не выдавал ни капли возмущения.

– В своих отношениях со студентами я не задаюсь вопросами «нравится – не нравится» и, более того, считаю это неприемлемым. Фаворитизм опасен, особенно для небольших сообществ. Рональд был необычайно непривлекательным молодым человеком, но когда это привлекательность стала христианской добродетелью?

– А задавались ли вы вопросом, был ли он здесь счастлив?

– Личное счастье находится за пределами нашей компетенции. Но я озаботился бы этим вопросом, если бы думал, что он несчастен. Мы очень серьезно относимся к пасторским обязанностям по отношению к студентам. Рональд не обращался за помощью и никоим образом не давал понять, что он в ней нуждался. Что не исключает моей личной вины. Вера имела для Рональда огромное значение, и он был глубоко предан своему призванию. Мальчик точно знал, что суицид – это смертный грех, и не мог совершить такой поступок спонтанно. Нужно было пройти полмили к озеру, долго идти по берегу. Если он покончил жизнь самоубийством, то только потому, что был в отчаянии. Мне следовало бы знать такие вещи о своем студенте… А я не знал.

– Когда на себя накладывают руки молодые и здоровые, – сказал Дэлглиш, – это всегда загадка. Они умирают, и никто не может понять почему. Иногда даже они сами были бы не в состоянии объяснить причину такого поступка.

– Я не просил вас отпускать грехи, коммандер, – отреагировал директор. – Я просто излагал факты.

Повисло молчание. Следующий вопрос Дэлглиша был столь же дерзок, но необходим. Коммандер задумался, не излишне ли он прямолинеен, даже бестактен, но потом рассудил, что отец Себастьян наверняка приветствует прямолинейность и с презрением отнесся бы к такту. Эти двое поняли друг о друге больше, чем сказали вслух.

– Я тут размышлял, кто выигрывает от закрытия колледжа.

– Я, например. Как и многие другие. Но мне кажется, что на подобные вопросы более грамотно ответят наши юристы. Компания «Стэннард, Фокс и Перроне» работает с колледжем со дня основания, а Поль Перроне в настоящий момент еще и попечитель. Офис находится в Норидже. Если интересно, он расскажет вам что-нибудь из нашей истории. Я знаю, иногда он работает в воскресенье по утрам. Хотите, чтобы я договорился о встрече? Посмотрим, может я застану его дома.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, отец.

Директор потянулся к телефону на столе. Номер он помнил наизусть.

– Поль? – после короткой паузы произнес директор. – Это отец Себастьян Морелл. Звоню из кабинета. У меня тут коммандер Дэлглиш. Помнишь, мы говорили о нем вчера вечером? У него есть вопросы по поводу колледжа, и я был бы рад, если бы ты на них ответил… Да… на все. Скрывать ничего не нужно… Очень мило с твоей стороны, Поль. Передаю трубку.

Ни слова не говоря, он протянул трубку Дэлглишу.

– Поль Перроне на проводе, – произнес низкий голос. – Завтра утром я буду у себя в кабинете. В десять у меня назначена встреча, но если вы сможете прийти пораньше, скажем в девять, у нас будет достаточно времени. Я на работе с восьми тридцати. Отец Себастьян даст вам адрес. Это недалеко от кафедрального собора. Увидимся в девять. Совершенно верно.

Когда Дэлглиш вернулся на свое место, директор поинтересовался:

– Еще что-нибудь на сегодня?

– Не разрешите ли, отец, взглянуть на личные данные миссис Манро, если они еще у вас?

– Если бы она была жива, то эта информация, естественно, была бы конфиденциальна. Но так как она мертва, у меня возражений нет. Мисс Рамси держит папку в запертом шкафу в соседней комнате. Я вам принесу.

Он вышел, и Дэлглиш услышал скрежет ящика стального шкафа. Через несколько секунд директор вернулся и передал ему битком набитую папку желто-коричневого цвета. Он не поинтересовался, какое отношение имеет личное дело миссис Манро к смерти Рональда Тривза, и Дэлглиш знал почему. Он распознал в отце Себастьяне опытного тактика, который не станет задавать вопрос, если считает, что получит неоткровенный или нежелательный ответ. Он пообещал сотрудничать и слово сдержит, но станет запоминать все назойливые и нежелательные запросы Дэлглиша, пока не наступит подходящий момент, чтобы ткнуть его носом: как много с них требовали, насколько несерьезны были основания, и сколь неэффективен результат. Отец Себастьян проявил себя выдающимся экспертом: он был готов выманить своего противника туда, где тот не смог бы защититься законными способами.

– Хотите взять папку с собой? – только и поинтересовался он.

– Всего на одну ночь, отец. Я верну ее завтра.

– Тогда, если на сегодня все, спокойной ночи, коммандер.

Отец Себастьян поднялся и распахнул перед Дэлглишем дверь, что можно было расценить как жест вежливости. Но коммандер уловил в этом нечто другое: так директор школы гарантированно избавляется от надоедливого родителя.

Дверь в южную галерею была открыта. Пилбим еще не запер ее на ночь. Внутренний двор освещался лишь тусклыми светильниками, висевшими на стенах галерей. Было очень темно, лишь из двух студенческих комнат в южной галерее пробивались узкие полоски света. Поворачивая к «Иерониму», он заметил напротив двери в «Амвросий» две фигуры. Одного человека ему представили за чаем: сложно было не узнать обладателя этих светлых волос, сияющих в свете фонарей. Второй оказалась женщина. Услышав шаги, она повернулась, а когда коммандер подошел к своей двери, их глаза встретились, на секунду задержавшись в изумлении. Свет упал на лицо поразительной строгой красоты, и Дэлглиш ощутимо вздрогнул. Такой сильной физической реакции он давно не испытывал.

– Полагаю, вы незнакомы, – сказал Рафаэль. – Эмма, это коммандер Дэлглиш. Он приехал из самого Скотланд-Ярда, чтобы поведать нам, как же погиб Рональд. Коммандер, познакомьтесь, это доктор Эмма Лавенхэм. Она приезжает из Кембриджа три раза в год, чтобы нас окультурить. Мы, как добродетельные граждане, поприсутствовали на повечерии, а потом решили, абсолютно не сговариваясь, погулять и полюбоваться на звезды. И встретились на краю утеса. А теперь, будучи вежливым хозяином, я ее провожаю. Доброй ночи, Эмма.

Дэлглиш почувствовал, что сквозящие в голосе молодого Арбетнота собственнические нотки, как и его поза, заставили девушку немного отступить.

– Дорогу я превосходно нашла бы и сама, – отчеканила она. – Но все равно спасибо, Рафаэль.

На долю секунды показалось, будто молодой человек хочет взять ее за руку, но она твердо сказала «доброй ночи», что, видимо, относилось к обоим мужчинам, и быстро вошла в гостиную.

– Звезды сегодня разочаровали, – промолвил Рафаэль. – Доброй ночи, коммандер. Надеюсь, у вас есть все необходимое.

Он развернулся и поспешно зашагал по булыжникам двора к северной галерее в свою комнату.

Внезапно Дэлглиш почувствовал раздражение, причину которого и сам не мог понять. Веселый и молодой Рафаэль Арбетнот – бесспорно, слишком красивый на свою голову, – по всей видимости, был потомком Арбетнотов, которые основали колледж Святого Ансельма. Сколько, интересно, он унаследует, если учебное заведение закроют?

Он решительно устроился за столом и развернул дело миссис Манро, тщательно анализируя каждую страницу. Женщина приехала в колледж первого мая 1994 года из «Эшкомб-хаус», хосписа на окраине Нориджа. В «Черч таймс» и в местной газете было опубликовано объявление, что в Святом Ансельме требуется работница с проживанием, чтобы следить за бельем и помогать по хозяйству. У миссис Манро как раз обнаружили проблемы с сердцем; в ее сопроводительном письме значилось, что уход за больными ей теперь не по плечу и она подыскивает должность с более легкими обязанностями. Рекомендации от сестры-хозяйки из хосписа были хорошие, но без дифирамбов. Миссис Манро, которая работала там с первого июня 1988 года, была добросовестной и старательной медсестрой, но излишне замкнутой в общении. Уход за умирающими стал ее выматывать и физически, и психологически, но в хосписе считали, что она справится с легкими обязанностями медсестры в заведении, где обучаются здоровые молодые люди, и будет счастлива принять такую должность в дополнение к обязанностям кастелянши. Приступив к работе, миссис Манро, казалось, проводила в колледже все свое время. Лишь пару раз она писала отцу Себастьяну заявление с просьбой отлучиться и, видимо, предпочитала проводить отпуск в коттедже, где к ней присоединялся ее единственный сын, армейский офицер. В целом складывалось впечатление, что она была женщиной честной, трудолюбивой, довольно скрытной, и, помимо собственного сына, ее мало что интересовало. В личном деле была запись, что спустя восемнадцать месяцев после ее приезда в Святой Ансельм он погиб.

Коммандер положил папку в ящик стола, принял душ и пошел спать. Выключив свет, он попытался успокоиться и заснуть, но не тут-то было: дневные проблемы отказывались отступать. Дэлглиш снова оказался на пляже вместе с отцом Мартином. Он представил коричневый плащ и сутану, сложенные настолько аккуратно, словно юноша собирался в путешествие. А может, именно так ему и казалось. Снял ли он их действительно, чтобы вскарабкаться по склону, на котором покрытые травой земляные комья едва удерживали сыпучий песок и камни? Если да, то с какой целью? Что он хотел достать? Что найти? На этом отрезке берега, в песке или на склоне утеса, иногда находили человеческие кости. Их давным-давно прибило к берегу с затопленных кладбищ, которые сейчас покоились глубоко под водой. Но люди, которые были на месте происшествия, ничего подобного не увидели. Даже если Тривз что-то заметил – гладкую кривую черепа или торчащую из песка кость, – зачем было снимать сутану и плащ? Дэлглиш понимал, что стопка аккуратно сложенной одежды имела огромное значение. Чувствовалось, что это неспроста, будто юноша провел некий ритуал, отложив в сторону саму жизнь, призвание, а возможно, и веру.

От размышлений об этой ужасной смерти коммандер, разрываясь между жалостью и любопытством и продолжая строить догадки, обратился к дневнику Маргарет Манро. Он столько раз перечитал последние несколько абзацев, что мог изложить их наизусть. Секрет, который она обнаружила, оказался настолько важен, что у нее не поднялась рука его записать, даже упомянуть о нем она смогла лишь косвенно. Она поговорила с человеком, имеющим к нему непосредственное отношение, и уже через несколько часов была мертва. Учитывая состояние ее сердца, смерть могла наступить в любой момент. Возможно, развязку ускорила тревога, необходимость осознать все последствия сделанного открытия. Но для кого-то ее смерть могла оказаться очень удобной. И каким легким было бы это убийство! Пожилая женщина с больным сердцем, одна в своем коттедже, под постоянным наблюдением местного доктора… Со свидетельством о смерти не возникло бы никаких проблем. Но почему, если на ней были очки, в которых она обычно смотрела телевизор, на коленях оказалось вязанье? А если она смотрела какую-то передачу, тогда кто выключил телевизор? Хотя, конечно, все эти странности наверняка можно объяснить. Был конец дня, женщина просто устала. И даже если всплывут еще какие-то факты – хотя какие тут могут всплыть факты? – почти никаких шансов решить эту загадку не осталось. Как и Рональда Тривза, ее кремировали. Дэлглишу пришло в голову, что в Святом Ансельме как-то подозрительно проворно избавляются от мертвецов. Несправедливая мысль. И сэр Элред, и сестра миссис Манро сами не позволили колледжу участвовать в обряде погребения. Коммандер жалел, что ему не удалось увидеть тело Тривза. Плохо получать факты из вторых рук, тем более что на месте происшествия не сделали ни одной фотографии. Только оставили довольно ясные отчеты, и все они, как один, указывали на самоубийство. Но почему? Тривз должен был понимать, что подобный шаг – грех, смертный грех. Какое событие могло привести мальчика к столь ужасному концу?

17

Любой путешественник, попадая в старинный город, особенно в исторический центр графства, мгновенно осознает, что лучшие дома здесь принадлежат владельцам юридических фирм. Господа Стэннард, Фокс и Перроне не были исключением. Их фирма располагалась в пешей доступности от кафедрального собора в шикарном здании георгианской эпохи, которое от проезжей части отделяла лишь узкая полоса, мощеная булыжником. Блестящая парадная дверь с молоточком в виде головы льва, оконные стекла без единого пятнышка, отражающие нежный утренний свет, сверкающая краска, безупречные тюлевые занавески – все это свидетельствовало о процветании фирмы и респектабельности ее клиентов. В приемной, которая когда-то явно была частью большего, более пропорционального помещения, девушка с юным личиком оторвала взгляд от журнала и поприветствовала Дэлглиша с милым норфолкским акцентом.

– Коммандер Дэлглиш? Мистер Перроне вас ожидает. Он попросил вас подняться наверх. Второй этаж, прямо по коридору. Его секретарь по субботам не выходит, и мы здесь вдвоем, но я легко могу сделать вам кофе, если захотите.

Улыбаясь, Дэлглиш поблагодарил ее, отклонил предложение и направился вверх по лестнице, где в рамках висели фотографии предыдущих партнеров фирмы.

Мужчина, ожидавший его у двери в кабинет, сделал шаг навстречу. Он оказался старше, чем можно было судить по голосу в телефонной трубке, – точно ближе к шестидесяти. Выше шести футов, худощавый, с вытянутой челюстью, мягким взглядом серых глаз за роговой оправой очков, с волосами цвета соломы, которые прилизанными прядями лежали на высоком лбу, мистер Перроне скорее был похож на комедийного актера, чем на адвоката. Он был одет официально, в темный костюм в светлую полоску, очевидно, не новый, но чрезвычайно хорошо сшитый. Впрочем, традиционность костюма вступала в противоречие с рубашкой в широкую синюю полоску и розовым галстуком-бабочкой в синий горох. Создавалось впечатление, что, прекрасно отдавая себе отчет в собственной эксцентричности, он изо всех сил старался ее подчеркнуть.

Комната, в которую провели Дэлглиша, практически полностью оправдала его ожидания. Георгианский стол не загромождали ни бумаги, ни держатели для папок. Над элегантным мраморным камином висела написанная маслом картина, явно собственность одного из отцов-основателей, а расположившиеся в ряд акварельные пейзажи были так хороши, что могли бы принадлежать кисти Котмана. Скорее всего, так и было.

– Отказываетесь от кофе? Как мудро. Действительно, для кофе еще рано. Я сам обычно начинаю примерно в одиннадцать. Прогуливаюсь до церкви Святой Марии Мэнкрофт. Хоть какая-то возможность выбраться из офиса. Надеюсь, кресло не слишком низкое? Нет? А хотите, садитесь в другое. Отец Себастьян попросил меня ответить на любые вопросы. Совершенно верно. Конечно, если речь идет об официальном расследовании, я обязан, да и очень хочу, сотрудничать с полицией.

Мягкий взгляд серых глаз создавал обманчивое впечатление – он был весьма проницательным.

– Что вы, это едва ли официальное расследование, – сказал Дэлглиш. – У меня очень неоднозначная роль. Отец Себастьян, вероятно, сообщил вам, что сэру Элреду не понравился вердикт, который вынесли в результате дознания. Он обратился в столичную полицию с просьбой провести дополнительное расследование и посмотреть, есть ли смысл копать дальше. Я как раз собирался приехать сюда, к тому же с колледжем Святого Ансельма меня кое-что связывает, и я посчитал, что со всех сторон разумно будет нанести этот визит. Естественно, если окажется, что у нас на руках уголовное дело, оно сразу же перейдет в разряд официальных и будет передано полиции Суффолка.

– Недоволен вердиктом, правда? – спросил Поль Перроне. – Я почему-то подумал, что такое решение его должно устроить.

– Сэр Элред считает неубедительными доказательства того, что смерть произошла в результате несчастного случая.

– Ну, может, и так, но доказательств чего-то иного вообще нет. Открытый вердикт в подобном случае – наилучший вариант.

– Такая огласка, да и еще в столь непростое для колледжа время, – сказал Дэлглиш, – явно нежелательна.

– Совершенно верно, но в этой тяжелой ситуации они повели себя очень тактично. Отец Себастьян – мастер в делах такого рода. В стенах колледжа Святого Ансельма, безусловно, разгорались скандалы и похуже. Вспомните только шумиху в 1923 году, когда священник, преподаватель истории церкви – был такой отец Катберт, – страстно влюбился в одного из студентов, и директор застукал их прямо in flagrante delicto[7]. Они ездили на парном велосипеде отца Катберта к докам порта Филикстоу в поисках свободы, сменив, как я полагаю, сутаны на старомодные бриджи. Очаровательная картинка, всегда так считал. А в 1932 году разра-зился еще более грандиозный скандал: тогдашний директор переметнулся к католикам, захватив половину преподавательского состава и треть студентов. Да Агнес Арбетнот, должно быть, в гробу перевернулась! Но последние события произошли не вовремя, здесь вы правы. Совершенно верно.

– А вы сами присутствовали на дознании?

– Да, конечно, присутствовал. Я представлял колледж. Наша фирма ведет дела Святого Ансельма со дня основания колледжа. Мисс Арбетнот – и более того, вся семья Арбетнотов – Лондон не особо любила, и когда ее отец позднее перебрался в Суффолк и в 1842 году построил этот дом, он попросил нас принять на себя его юридические дела. Мы, конечно, располагались в другом графстве, но мне кажется, он просто хотел вести дела с фирмой из Восточной Англии, не обязательно из Суффолка. После смерти отца мисс Арбетнот не стала разрывать наш союз. Так, например, попечителем колледжа всегда назначался один из наших старших партнеров. Мисс Арбетнот прописала это условие в своем завещании и отметила, что этот человек должен быть прихожанином англиканской церкви. Сейчас я занимаю это место. Но ума не приложу, что мы станем делать потом, если все партнеры окажутся католиками, нонконформистами или просто неверующими. Наверное, придется уговаривать кого-то сменить веру. Хотя до сих пор всегда находился подходящий партнер.

– Получается, у вас фирма с большой историей? – поинтересовался Дэлглиш.

– Да, основана в 1792 году. Стэннардов уже не осталось. Последний из них сейчас преподает в каком-то новом университете. Но у нас есть молодое пополнение из Фоксов, знатные лисы, хотя здесь, скорее, юная лисичка. Присцилла Фокс, выпускница прошлого года, но уже делает успехи. Мне по нраву преемственность.

– Я понял из беседы с отцом Мартином, – начал Дэлглиш, – что смерть молодого Тривза может ускорить закрытие колледжа Святого Ансельма. Вы, как попечитель, что думаете?

– Боюсь, что это правда. Но заметьте, это катализатор, а не причина. Я подозреваю, вы в курсе, что церковь планирует сосредоточить теологическое обучение в нескольких центрах, но колледж Святого Ансельма всегда стоял особняком. Теперь его могут закрыть быстрее, но закроют, увы, в любом случае. Тут вопрос не только в политике и не только в деньгах. Сам дух этого места принадлежит другой эпохе. Святой Ансельм всегда критиковали: то «элитарный», то «снобистский», то «слишком уединенный» и даже «слишком хорошо кормят студентов». Вино, конечно, выше всяких похвал. Я поэтому стараюсь, чтобы мои ежеквартальные визиты не выпадали на Великий пост или на пятницу. Но большая часть завещана, и колледж не платит за вино ни копейки. Пять лет назад старый каноник Косгроув оставил им свой винный погреб, а у старика был взыскательный вкус. Думаю, его запасов хватит как раз до закрытия.

– А если это произойдет, то есть когда произойдет, что будет со зданиями, с имуществом? – спросил Дэлглиш.

– А отец Себастьян вам не сказал?

– Он сообщил, что ему это тоже было бы выгодно, но за подробностями отправил к вам.

– Совершенно верно. Совершенно верно.

Мистер Перроне встал из-за стола и открыл шкаф слева от камина. Он вытащил, надо сказать, не без труда огромную коробку, на которой белой краской было написано «Арбетнот».

– Если вас интересует история колледжа, а я подозреваю, что это так, то стоит начать сначала. Вот – все здесь. Да, представьте себе, вся история семьи в одной большой черной жестяной коробке. Начну я, пожалуй, с отца мисс Агнес Арбетнот, Клода Арбетнота, который скончался в 1859 году. У него была фабрика на окраине Ипсвича. Он производил пуговицы и пряжки: пуговицы к сапогам, которые любили носить женщины, пуговицы и пряжки для формы и тому подобное. Дела шли отлично, он здорово разбогател. Агнес родилась в 1820 году и была старшим ребенком. После нее шли Эдвин, родившийся в 1823 году, и Клара, появившаяся на свет двумя годами позже. Клара нас интересует постольку-поскольку. Замуж не вышла и умерла в 1849 году в Италии от туберкулеза. Похоронена в Риме на протестантском кладбище – кстати, компания ей попалась хорошая. Бедный Китс! Да, в те времена люди ехали к солнцу, надеялись поправиться. А их убивало уже само путешествие. Надо было ехать в Торки, отдох-нула бы там. В любом случае про Клару забыли.

Дом построил старик Клод. Он заработал денег и хотел вложить их во что-то стоящее. Совершенно верно. Дом он оставил Агнес, а деньги поделили между ней и сыном Эдвином, и подозреваю, что по поводу недвижимости возникли некоторые разногласия.

Но Агнес смотрела за домом, жила там, а Эдвин нет, поэтому выбор был сделан в ее пользу. Хотя, если бы ее отец, протестант до мозга костей, знал, что она с ним сделает, все могло бы сложиться иначе. Однако из загробного мира за собственностью особо не последишь. Итак, он завещал ей дом. Через год после его смерти она поехала в гости к школьному другу в Оксфорд, попала под влияние оксфордского движения и решила основать колледж Святого Ансельма. Дом уже стоял, мисс Арбетнот возвела две галереи, отреставрировала и встроила в единый комплекс церковь и добавила четыре коттеджа для персонала.

– А что случилось с Эдвином? – поинтересовался Дэлглиш.

– Он был исследователем. За исключением Клода, мужчины в этой семье все были повернуты на путешествиях. Надо признать, он принимал участие в некоторых серьезных археологических экспедициях на Ближнем Востоке. В Англии бывал редко и умер в 1890 году в Каире.

– А не он ли привез в колледж папирус святого Ансельма? – спросил Дэлглиш.

Внезапно взгляд под очками в роговой оправе стал настороженным. Повисло молчание.

– То есть вы в курсе, – произнес Перроне. – Отец Себастьян мне не сказал.

– Я знаю очень немногое. Мой отец был посвящен в эту тайну, и хотя он всегда отличался благоразумием, я ловил намеки, когда мы приезжали в колледж Святого Ансельма. Взрослые порой недооценивают острый слух и пытливый ум четырнадцатилетних пацанов. Отец обрисовал ситуацию в целом, взяв слово хранить секрет. Хотя я и так не собирался трезвонить об этом всему миру.

– Понятно. Отец Себастьян попросил отвечать на все ваши вопросы, но вот о папирусе я могу поведать немногое, – сказал Перроне. – Скорее всего, мне известно не больше вашего. Мисс Арбетнот, естественно, его передал брат в 1887 году, и он, естественно, мог его сфальсифицировать, а может, ему самому подсунули подделку. Розыгрыши он обожал, и это было бы как раз в его вкусе. Он был страстным атеистом. Хотя разве может атеист быть страстным? Как бы то ни было, религию он в принципе отрицал.

– А что именно представляет собой папирус?

– Предполагается, что это сообщение Понтия Пилата начальнику караула, который имел отношение к снятию с креста известного нам тела. Мисс Арбетнот придерживалась мнения, что это подделка, и большинство директоров, которые видели это письмо впоследствии, с ней соглашались. Мне самому его не показывали, зато показывали моему отцу, а еще, я полагаю, старику Стэннарду. Отец не сомневался, что папирус не подлинный, но сказал, что мастерство, с которым подделали документ, вызывает уважение.

– Странно, что Агнес Арбетнот его не уничтожила, – высказался Дэлглиш.

– Да нет, как раз в этом ничего странного я не вижу. Среди документов даже имеется запись по этому поводу. С вашего позволения, я перескажу суть. Мисс Арбетнот придерживалась мнения, что если уничтожить папирус, то брат предаст дело огласке, и сам факт уничтожения послужит доказательством подлинности документа. Ведь если его уничтожили, нельзя доказать, что это была фальшивка. Она оставила точные инструкции: директор колледжа должен хранить папирус как свою собственность и передавать своему последователю, только находясь при смерти.

– Но это значит, – сказал Дэлглиш, – что в настоящий момент папирус находится у отца Мартина.

– Так и есть. Сейчас им владеет отец Мартин. И, наверное, даже отец Себастьян не знает, где именно. Если нужна еще какая-то информация об этом письме, лучше обратиться к нему. Но я не понимаю, как это связано со смертью молодого Тривза?

– Да и я тоже, – признался Дэлглиш, – во всяком случае, сейчас. А что произошло с семьей после смерти Эдвина Арбетнота?

– У него был сын Хью, который родился в 1880 году и был убит в бою на реке Сомма в 1916-м. В том сражении погиб и мой дед. Да, убитые в той войне навсегда останутся в наших сердцах… У него остались два сына, старший, Эдвин, родился в 1903 году, так и не женился и умер в Александрии в 1979-м. Еще был Клод, рожденный в 1905 году. Это как раз дедушка нашего Рафаэля Арбетнота, студента колледжа. Но это вы, естественно, знаете. Рафаэль Арбетнот – последний из рода.

– Но он не наследник? – уточнил Дэлглиш.

– Нет. К сожалению, он незаконнорожденный. Завещание мисс Арбетнот составила очень подробное и своеобразное. Не думаю, что наша уважаемая леди когда-либо серьезно верила, что колледж закроют, но мой предшественник, который вел в то время дела семьи, подчеркнул, что нужно предусмотреть такую вероятность. Совершенно верно. В завещании сказано, что недвижимость и вещи в колледже и церкви, которые дарила мисс Арбетнот и которые будут в наличии во время закрытия, следует разделить поровну между всеми прямыми потомками ее отца при условии, что они были рождены в браке между прихожанами англиканской церкви, заключенном в соответствии с английским законодательством.

– Весьма необычная формулировка, – удивился Дэлглиш, – «в браке, заключенном в соответствии с английским законодательством».

– Не совсем. Мисс Арбетнот была обычным представителем своего класса и возраста. Когда дело касалось недвижимости, люди, жившие в викторианскую эпоху, всегда чутко относились к возможному появлению зарубежных истцов, законность притязаний которых была сомнительной, потому что они рождались в иностранных браках, заключенных не по нашим правилам. Есть печально известные случаи. Если не удается установить законного наследника, то имущество, движимое и недвижимое, должно быть поделено, опять же в равных долях, между священниками, постоянно проживающими в колледже на время закрытия.

– Тогда получается, что выгодоприобретателями становятся отец Себастьян Морелл, отец Мартин Петри, отец Перегрин Гловер и отец Джон Беттертон. Как-то жестоко по отношению к Рафаэлю, вы не находите? Предположу, что его незаконнорожденность сомнений не вызывает?

– По первому пункту я бы с вами согласился. Естественно, отец Себастьян не мог не заметить подобную несправедливость. Еще два года назад, когда вопрос о закрытии колледжа впервые встал ребром, он завел со мной этот разговор. Его, как и следовало ожидать, действительно расстраивают условия завещания, и он предложил, чтобы в случае закрытия колледжа между лицами, получающими долю имущества, были достигнуты кое-какие договоренности и Рафаэль тоже получил определенную компенсацию.

В принципе, конечно, наследство можно разделить иначе, если об этом договорятся лица, которые его получают, но здесь все сложнее. Я поставил отца Себастьяна в известность, что не могу дать быстрых и легких ответов на вопросы, касающиеся права распоряжаться этой собственностью. В церкви, например, висит картина, которая стоит баснословных денег. Мисс Арбетнот передала ее церкви именно для того, чтобы она висела над алтарем. И что делать, если церковь останется действующей? Перевозить картину или как-то договариваться с тем, кто будет главным в этой церкви, чтобы она осталась? Вот недавно назначенный попечитель, архидьякон Крэмптон, спит и видит, чтобы картину сняли прямо сейчас: или перевезли ее в более безопасное место, или продали, а деньги передали епархии. Он бы вообще вывез все ценные вещи. Я говорил, что не стоит принимать таких опрометчивых решений, но он может настоять на своем. Влияния у него достаточно. К тому же подобный шаг гарантирует, что, когда колледж закроют, в выигрыше останутся не отдельные личности, а церковь.

Еще одна проблема – что делать со зданиями. Признаюсь, я не вижу для них очевидного применения, а через двадцать лет их может уже и не быть. Море стремительно надвигается на этот берег. И размывание существенно влияет на их стоимость. Скорее всего, большую ценность имеет движимое имущество – даже не принимая во внимание картину, – в особенности серебро, книги и предметы обстановки.

– И еще папирус Святого Ансельма, – сказал Дэлглиш и снова почувствовал, что упоминать его не стоило.

– По-видимому, – сказал Перроне, – он тоже перейдет в руки наследников. Хотя тут могут возникнуть определенные сложности. Но если колледж закроют и следующего директора попросту не будет, тогда папирус станет частью наследуемого имущества.

– Но это, вероятно, большая ценность, не важно, подлинник или нет.

– Папирус представляет существенную ценность для человека, которому нужны деньги или власть, – объяснил Поль Перроне.

«Например, для Элреда Тривза, – подумал Дэлглиш. – Хотя едва ли Тривз мог умышленно внедрить своего приемного сына в колледж с целью завладеть папирусом Святого Ансельма. Даже если предположить, что он знал о его существовании».

– А незаконнорожденность Рафаэля, я так понимаю, сомнений не вызывает? – уточнил он еще раз.

– Конечно, нет, коммандер, конечно, нет. Его мать, пока была беременна, не скрывала того, что она не замужем, да и не стремилась изменить положение вещей. Имени отца она не открыла, хотя презрение и ненависть к нему выражала сполна. Когда родился ребенок, она в прямом смысле слова бросила его у колледжа в корзинке, приложив такую записку: «Вы должны заниматься благотворительностью, так потренируйтесь на этом бастарде. А понадобятся деньги, обращайтесь к моему отцу». Записка сохранилась здесь, среди бумаг Арбетнотов. Необычный поступок для матери.

«Это точно, – подумал Дэлглиш. – Бывает, женщины оставляют своих детей, иногда они их даже убивают. Но здесь чувствовалась сознательная жестокость, к тому же эта женщина не страдала от нехватки денег или друзей».

– Она тут же уехала за границу и, полагаю, лет десять колесила по Дальнему Востоку и Индии. Бо́льшую часть времени она, видимо, провела в компании подруги, женщины-врача, которая покончила жизнь самоубийством незадолго до возвращения Клары Арбетнот в Англию. Сама Клара скончалась 30 апреля 1988 года от рака в хосписе «Эшкомб-хаус» на окраине Нориджа.

– И так и не увидела своего ребенка?

– Не видела и не проявляла никакого интереса. К сожалению, она умерла молодой. Впоследствии-то все могло измениться. Ее отец женился уже за пятьдесят и, когда родился внук, был довольно старым. Он бы с ним не справился, да и не горел желанием. Зато он учредил небольшой трастовый фонд. Директор, возглавлявший в то время колледж, стал после его смерти опекуном по завещанию. Фактически домом для Рафаэля всегда был колледж. Священники хорошо заботились о мальчике. Его отправили в частную начальную школу, чтобы дать возможность пообщаться с другими мальчишками. И я считаю, они поступили мудро. Потом он отучился в частной средней школе. Средств трастового фонда как раз хватило на такие траты. Но бо́льшую часть каникул он проводил в колледже.

Зазвонил телефон на столе.

– Салли говорит, – сказал Поль Перроне, – что прибыл следующий посетитель. Вы хотите еще что-то узнать, коммандер?

– Спасибо, я уже все узнал. Не уверен, насколько важным все это окажется на практике, но я рад, что мне обрисовали полную картину. Спасибо, что посвятили мне так много времени.

– На мой взгляд, мы слишком далеко ушли от смерти бедного мальчика, – сказал Перроне. – Вы же сообщите мне результаты расследования? Я попечитель, поэтому лицо заинтересованное.

– Совершенно верно.

Дэлглиш дал ему обещание и вышел на залитую светом улицу, навстречу взмывающему к небесам величию церкви Святой Мэри Мэнкрофт. В конце концов, предполагалось, что это будет отпуск. И у него есть право потратить хотя бы один час в свое удовольствие.

Он обдумывал то, что узнал. По странному стечению обстоятельств Клара Арбетнот скончалась в том же хосписе, где медсестрой работала Маргарет Манро. Впрочем, может, это не так уж и странно. Мисс Арбетнот вполне могла пожелать умереть в том графстве, где родилась. Объявление о вакансии в колледже Святого Ансельма напечатали в местных газетах, к тому же миссис Манро как раз искала подходящую должность. Но эти женщины никак не могли встретиться. Нужно, конечно, сверить даты, хотя коммандер и так прекрасно все помнил. Мисс Арбетнот умерла за месяц до того, как Маргарет Манро приняла должность в хосписе.

Он узнал и еще кое-что, и это осложняло всю ситуацию. Как бы на самом деле ни умер Рональд Тривз, его смерть приблизила закрытие колледжа Святого Ансельма. И когда это произойдет, четверо членов церкви станут очень богатыми людьми.

Коммандер решил, что в Святом Ансельме не станут возражать, если он будет отсутствовать большую часть дня. Но вернуться к ужину он обещал отцу Мартину. Побродив два часа по городу и удовлетворив свое любопытство, он наткнулся на ресторанчик, где ни еда, ни интерьер не были пафосными, и скромно пообедал. До возвращения в колледж он планировал сделать кое-что еще. Полистав в ресторане телефонный справочник, Дэлглиш нашел адрес издателей «Соул-Бэй уикли гэзет». Офис, где готовили к печати местные газеты и журналы, представлял собой низкое кирпичное здание, больше смахивающее на гараж, расположенное вблизи одного из перекрестков на выезде из города. Достать старые экземпляры газеты получилось без проблем. Карен Сертис не ошиблась: выпуск, появившийся за неделю до смерти миссис Манро, действительно содержал фотографию украшенной лентами телки у могилы своего хозяина.

Дэлглиш вернулся к машине, которую припарковал перед зданием, и стал изучать газету. Оказалось, что это типичная провинциальная газетенка, главным образом отражающая новости местной жизни, интересы деревушек и скромных городков: просто глоток свежего воздуха после предсказуемой проблематики солидных общенациональных газет. Здесь печатали новости о том, когда собираются игроки в вист, писали о благотворительных распродажах, соревнованиях по дартсу, похоронах и собраниях местных групп и ассоциаций. Целая страница фотографий женихов с невестами, которые, склонив друг к другу головы, улыбаются в камеру, и несколько страниц объявлений о продаже домов, коттеджей и бунгало. Четыре страницы были посвящены личным объявлениям и рекламе. И только две заметки наводили на мысль, что где-то в мире существуют более серьезные проблемы. В одном сарае обнаружили семерых нелегальных иммигрантов, и возникли подозрения, что их привез на лодке кто-то из местных. А еще полиция нашла кокаин, пришла к выводу, что работает местный дилер, и произвела два ареста.

Свернув газету, Дэлглиш отметил, что интуиция его обманула. Если что-то в «Гэзет» и вызвало воспоминания у Маргарет Манро, то этот секрет ушел в небытие вместе с ней.

18

Его преподобие Мэттью Крэмптон, архидьякон Рейдона, поехал в колледж Святого Ансельма по кратчайшему пути от своего дома в Крессингфилде, расположенного к югу от Ипсвича. Он направился к шоссе А12 со спокойной уверенностью, что оставил приход, жену и кабинет в полном порядке. С юношеских лет, уезжая из дому, он всегда допускал (хотя и не озвучивал эту идею вслух), что может не вернуться. Не то чтобы его одолевали серьезные опасения, но подспудная мысль существовала всегда, подобно другим непризнанным страхам, которые, словно спящие змеи, свернувшиеся клубочками, покоились в темницах его души. Иногда ему приходило на ум, что каждый день своей жизни он проводит в ожидании конца. Но небольшие ежедневные ритуалы, которые об этом свидетельствовали, не имели ничего общего ни с патологической озабоченностью летальным исходом, ни с верой в Бога. По большей части все шло из детства. Каждое утро мать требовала надевать чистое нижнее белье: вдруг его собьет машина, а после тело выставят на обозрение медсестер, врачей и гробовщика как достойную сожаления жертву материнского равнодушия. Будучи ребенком, он иногда представлял себе такую финальную сцену: он – распластанный на столе в морге, а рядом – мать, которую успокаивает и радует мысль, что хотя бы трусишки чистые.

Свой первый брак он убрал так же методично, как убирал свой стол. Иногда архидьякон мог молчаливо замешкаться у лестницы, бросить беглый взгляд из окна кабинета, неожиданно воскресить в памяти полузабытый смех – но все это было словно во сне, скрывалось за приходскими обязанностями, еженедельной рутиной и его вторым браком.

Он заключил свой первый брак в глубокую темницу души и задвинул на двери засов, но сначала вынес ему почти официальный приговор. Однажды он услышал, как его прихожанка, мать слабослышащего ребенка с дислексией, описывала, как дочь «задокументировали» местные власти, что означало: потребности девочки были оценены и надлежащие меры согласованы. Итак, в абсолютно другой ситуации, но с равноценными полномочиями он «задокументировал» свой брак.

Эти невысказанные слова он никогда не доверял бумаге, но мысленно мог повторять их, словно рассказывал о какой-то случайной встрече и о себе, всегда в третьем лице. Записанное в голове окончательное резюме по его браку всплывало курсивом.


С первой женой архидьякон Крэмптон сочетался браком вскоре после того, как стал священником в бедном городском приходе. Барбара Хэмптон была на десять лет моложе, красива, своенравна и психически больна – этот факт ее семья так и не признала. На первых порах брак был удачным. Он считал себя счастливым человеком, который совершенно не заслуживает такой жены. Ее чувствительность он принимал за доброту, а легкая фамильярность с незнакомцами, красота и щедрость сделали Барбару любимицей всего прихода. Несколько месяцев проблемы или не замечали, или просто не озвучивали. Затем в ее отсутствие к священнику стали приходить церковные старосты и прихожане, рассказывая тревожные новости.

Вспышки сильнейшей раздражительности, крики, оскорбления, все то, что, по мнению священника, происходило только в его присутствии и было направлено на него, распространилось на весь приход. Лечиться она отказывалась, мотивируя это тем, что болен он сам. Зато пить начала постоянно и помногу.

На пятом году брака как-то днем он отлучился навестить больного прихожанина. Незадолго до этого Барбара прилегла, жалуясь на усталость, и он решил перед уходом проверить, как она. Открыв дверь, священник подумал, что она мирно спит, и вышел, не желая ее тревожить. А вернувшись вечером, обнаружил, что жена мертва – приняла слишком большую дозу аспирина. Расследование официально признало самоубийство. А он винил себя в том, что женился на слишком молодой женщине, которая не годилась на роль жены приходского священника.

Свое счастье он нашел во втором, более подходящем браке, но никогда не переставал оплакивать первую супругу.


Так он мысленно излагал свою историю, возвращаясь к ней все реже и реже. Через полтора года он снова женился. Понятно, что приходские сваты не могли обойти стороной холостого священника, особенно столь трагически овдовевшего. И Крэмптону показалось, что вторую жену ему выбрали, а он лишь охотно с этим согласился.

Сегодня у него было дело – дело, которое он предвкушал, хотя и убеждал себя, что движим лишь чувством долга. Он хотел заставить отца Себастьяна Морелла согласиться, что Святой Ансельм нужно закрыть, и найти любые доказательства, которые могли бы приблизить неизбежное. Он говорил себе и сам в это верил, что колледж дорого обходится в содержании, слишком изолирован, обучает только двадцать тщательно отобранных студентов, чрезмерно привилегирован и элитарен. Все это шло вразрез с англиканством. Он признал – мысленно порадовавшись своей честности, – что неприязнь к самому учреждению простиралась и на его главу. И с какой стати этого человека следует называть главой? Неприязнь к Мореллу носила весьма личный характер и выходила далеко за рамки любых противоречий в церковной традиции или теологии. Отчасти, понимал Крэмптон, это была классовая ненависть.

Архидьякон считал, что сам пробил себе путь к ординации и повышению. Хотя на самом деле сражаться почти и не понадобилось. В университете его путь был устлан далеко не скупыми грантами, да и мать всегда баловала единственного ребенка. Но Морелл был сыном и внуком епископов, а какой-то его дальний предок, живший в восемнадцатом веке, – одним из великих кардиналов-епископов. Во дворцах Мореллы всегда чувствовали себя как дома, и архидьякон знал, что его противник пустит в ход все семейные связи и все личное влияние, чтобы добраться до нужных людей в правительстве, в университетах и в церкви, но не уступит ни пяди земли в битве за сохранение своей вотчины.

А еще его супруга, страхолюдина с лошадиным лицом, один бог знает, зачем он на ней женился. Во время первого визита архидьякона, задолго до того, как его назначили попечителем, леди Вероника присутствовала в колледже и за ужином села слева от него. Не самое лучшее решение для них обоих. Понятно, сейчас она уже мертва. По крайней мере он будет избавлен от ее неприятного, отвратительного голоса, окрашенного тем тембром, что свойствен представителям высшего общества и отточен столетиями их высокомерия и бесчувственности. Да что она или ее муж вообще знали о бедности и унизительных лишениях? Разве им приходилось жить в неблагополучном районе, сталкиваться с жестокостью и тяжелыми проблемами пришедшего в запустение прихода? Морелл никогда не служил приходским священником, если не считать двух лет, которые он провел в фешенебельном провинциальном городке. Почему человек с такими умственными способностями и с таким именем довольствовался должностью директора в крохотном отдаленном колледже – вообще оставалось для архидьякона загадкой. И, как он подозревал, не только для него.

Объяснение, конечно, можно было найти, если вспомнить условия совершенно неприемлемого завещания мисс Арбетнот. Как же юристы позволили ей составить его таким образом? Конечно, она не могла знать, что картины и серебро, которые она передала колледжу Святого Ансельма, настолько вырастут в цене за полторы с лишним сотни лет. В последние годы колледж поддерживала церковь. В нравственном отношении было бы справедливо передать имущество церкви или церковным благотворительным учреждениям теперь, когда колледж изжил себя. Просто уму непостижимо: мисс Арбетнот предполагала сделать мультимиллионеров из занятых в колледже к моменту его закрытия четверых священников, одному из которых уже стукнуло восемьдесят, а другой вообще был осужден за растление малолетних. Архидьякон считал своей обязанностью удостовериться, что все ценности вывезут из колледжа до официального закрытия. Себастьян Морелл едва ли станет протестовать, иначе возникнут основания обвинить его в эгоизме и жадности. Окольными путями пытаясь противиться закрытию колледжа, он, видимо, преследует корыстный интерес.

Война официально началась, и архидьякон без тени сомнений ехал туда, где, как он считал, ожидалась решающая схватка.

19

Отец Себастьян знал, что еще до конца выходных ему придется столкнуться с архидьяконом. Но он не собирался ссориться в церкви. Он был готов и даже страстно желал отстаивать свою позицию. Но только не перед алтарем. И когда архидьякон заявил, что хочет немедленно взглянуть на Рогира ван дер Вейдена, отец Себастьян, не найдя повода для отказа и чувствуя, что просто отдать ключи было бы невежливо, утешился мыслью, что они зайдут туда, скорее всего, ненадолго. Да и к чему, в конце концов, может придраться архидьякон в церкви, кроме разве что застарелого запаха ладана? Он твердо вознамерился сохранять спокойствие духа и по возможности ограничиться в разговоре поверхностными темами. Два священника, находясь в церкви, без сомнения, способны побеседовать, не раздражаясь.

Мужчины молча направились по северной галерее к двери в ризницу. Потом отец Себастьян включил лампу, освещающую картину, и они так же молча любовались ею.

Отец Себастьян всегда затруднялся отыскать слова, которые адекватно описали бы его чувства, когда картина возникала у него перед глазами, и сейчас он даже не старался их подобрать. Прошло целых тридцать секунд, прежде чем архидьякон заговорил. Его голос с неестественной силой загромыхал в тишине церкви.

– Конечно, ей здесь не место. Вам что, действительно не приходила в голову мысль ее перевезти?

– Куда, архидьякон? Мисс Арбетнот передала картину колледжу именно для того, чтобы она висела в церкви над алтарем.

– Не самое безопасное место для такой ценности. А сколько она, по-вашему, стоит? Пять миллионов? Восемь миллионов? Десять?

– Понятия не имею. Но раз уж зашла речь о безопасности, позвольте напомнить, что этот запрестольный образ находится здесь уже более ста лет. И куда именно вы предлагаете ее перевезти?

– Туда, где более безопасно, где ею смогут наслаждаться и другие люди. Самое благоразумное – и я уже обсуждал такой вариант с епископом – продать картину в какой-нибудь музей, где ее выставят на всеобщее обозрение. А церковь или даже какая-нибудь приличная благотворительная организация смогут отлично распорядиться этими деньгами. То же самое касается и двух самых ценных из ваших потиров. Недопустимо, что предметы такой ценности держат ради удовлетворения потребностей двадцати студентов.

Отец Себастьян испытал искушение процитировать строфу из Библии: «Ибо можно было бы продать это миро за большую цену и дать нищим»[8], но предусмотрительно сдержался. Хотя голос его все равно дрожал от негодования.

– Этот запрестольный образ – собственность колледжа. И пока я здесь директор, его не станут ни перевозить, ни продавать. Серебряные вещи будут храниться в сейфе в алтарной части и использоваться по назначению.

– Даже если присутствие иконы означает, что церковь следует запирать на засов и соответственно туда не могут входить студенты?

– Они могут входить. Достаточно лишь попросить ключи.

– Иногда желание помолиться приходит настолько неожиданно, что сложно помнить, что надо еще и просить ключи.

– На этот случай у нас есть молельня.

Архидьякон развернулся, а отец Себастьян подошел, чтобы погасить свет.

– В любом случае, когда колледж закроют, картину придется перевезти, – сказал его спутник. – Я не знаю, что епархия собирается сделать с этим зданием – я имею в виду саму церковь. Она слишком далеко расположена, чтобы снова стать приходской церковью даже в составе окружного викариата. Где тут взять паству? И маловероятно, что человек, который купит этот дом, захочет иметь личную молельню. Хотя кто знает. Трудно вообразить, кого может заинтересовать такая покупка. Место удаленное, управлять неудобно, добираться трудно, на пляж прямого спуска нет. Не самое удачное расположение для отеля или санатория. Тем более что берег размывает, и нет никакой уверенности, что дом будет так же стоять через двадцать лет.

Отец Себастьян выждал пару минут, пока не уверился, что его голос прозвучит спокойно.

– Вы так рассуждаете, архидьякон, как будто решение о закрытии колледжа Святого Ансельма уже принято. Я полагаю, что со мной, как с директором, должны посоветоваться. Но до сих пор никто со мной об этом не говорил, и никаких уведомлений я не получал.

– Естественно, с вами посоветуются. Будут соблюдены все необходимые утомительные формальности. Но конец неизбежен, и вы об этом прекрасно осведомлены. Англиканская церковь централизует и совершенствует теологическое обучение. Давно пора провести реформы. А этот колледж слишком маленький, слишком отдаленный, слишком дорогой и слишком элитарный.

– Вы сказали «элитарный», архидьякон?

– Я умышленно использовал это слово. Когда вы в последний раз принимали студента не из частного колледжа?

– Стивен Морби поступил из государственного учреждения. И он наш самый способный студент.

– И, подозреваю, самый первый. Не сомневаюсь, что его нашли через ваши оксфордские каналы и диплом у него с отличием. А когда вы станете принимать женщин? Или когда здесь появится женщина-священник?

– Женщины никогда не обращались к нам с такой просьбой.

– Вот именно. Потому что женщины чувствуют, когда их не ждут.

– Я думаю, что современная история это опровергает, архидьякон. У нас нет предубеждений. Церковь, или лучше сказать Синод, уже вынесла свое решение. Но этот колледж слишком мал, чтобы принимать женщин. Даже в более крупных теологических учебных заведениях считают, что это непросто. Страдают ведь сами студенты. Я не стану руководить христианским учреждением, где некоторые члены отказываются причащаться из рук других.

– Элитарность – не единственная ваша проблема. Если церковь не приспособится и не начнет соответствовать требованиям двадцать первого века, она умрет. Та жизнь, которую ведут здесь ваши молодые люди, абсурдно привилегирована и абсолютно не похожа на жизнь людей, которым они, как ожидается, станут служить. Греческий и иврит – это, конечно, хорошо, не отрицаю, но нужно обратить внимание и на современные дисциплины. От них тоже есть кое-какая польза. Как у вас обстоит дело с социологией, расовыми отношениями, межрелигиозным сотрудничеством?

Отец Себастьян умудрился не выдать своего волнения.

– Образование, которое получают наши студенты, – одно из лучших в стране, – сказал он. – Это ясно видно из отчетов по результатам проверки. Нелепо утверждать, что кто-либо здесь потерял связь с внешним миром или не приобретает навыков служения этому миру. Священники выпускаются из колледжа Святого Ансельма, чтобы служить в самых неблагополучных и сложных районах как в нашей стране, так и за рубежом. Вы забыли про отца Донована, который умер от брюшного тифа в восточном Лондоне, потому что не покинул свою паству, или отца Брюса, до смерти замученного в Африке? И это не полный список. Два самых выдающихся епископа этого столетия вышли из стен Святого Ансельма.

– Они были епископами в свое время, не в наше. Вы все время обращаетесь к прошлому. Я же озабочен потребностями настоящего, в особенности молодежи. Вы не приведете людей в веру старомодными традициями, устаревшей литургией и церковью, которая видится надменной, скучной, а среднему классу – даже расистской. Колледж Святого Ансельма явно не вписывается в новый век.

– Так вы этого хотите? – воскликнул отец Себастьян. – Церковь, в которой нет места таинству, лишенная знаний, терпимости и чувства собственного достоинства, всего того, что в англиканстве всегда считалось добродетелью? Церковь, в которой нет места смирению перед неописуемым таинством и любовью Всемогущего Бога? Давайте на службах петь избитые гимны, опошлять литургию, а причастие проводить так, словно это приходская вечеринка. Крутая церковь для крутой Британии? В Святом Ансельме я так службы не провожу. Извините, но наши взгляды на суть священства серьезно расходятся. Не хотел переходить на личности.

– Да? А я думаю, вы уже перешли, – сказал архидьякон. – Позвольте начистоту, Морелл.

– По-моему, вы и так достаточно ясно выразились. И, видимо, считаете, что подобрали для этого подходящее место.

– Колледж все равно закроют. В прошлом он сослужил хорошую службу, никто не сомневается, но в настоящем он себя изжил. Да, обучение у вас хорошее, но разве оно на порядок лучше, чем в том же самом Чичестере, Солсбери или Линкольне? А им пришлось смириться с закрытием.

– Колледж не закроют. Не закроют, пока я жив. У меня тоже есть связи.

– О да, мы знаем. Именно этим я и недоволен – силой влияния: знаем нужных людей, вращаемся в нужных кругах, можем замолвить словечко кому надо. Это видение Англии так же старо, как и весь колледж. Мир леди Вероники мертв.

В этот момент с трудом контролируемый гнев отца Себастьяна прорвался наружу. Слова застревали у него в горле, но когда наконец вылетали, в покореженных ненавистью звуках он сам не узнавал свой голос.

– Да что вы себе позволяете! Как вы смеете даже упоминать имя моей жены!

Они смотрели друг на друга словно боксеры. Первым пришел в себя архидьякон.

– Приношу свои извинения, я высказался резко и жестоко. Неуместные слова в неподходящем месте. Может, пойдем?

Он, видимо, хотел протянуть руку, но потом передумал. Мужчины молча направились вдоль северной стены к двери в ризницу.

Внезапно отец Себастьян остановился.

– Здесь кто-то есть, – сказал он. – Мы не одни.

На пару секунд они замерли, прислушиваясь.

– Я ничего не слышу, – сказал архидьякон. – В церкви, кроме нас, никого нет. Дверь была закрыта, сигнализация включена. Мы здесь одни.

– Да, конечно. Это невозможно. Мне просто показалось.

Отец Себастьян установил сигнализацию, закрыл за собой наружную дверь в ризницу, и они пошли в северную галерею.

Священники принесли друг другу извинения, но отец Себастьян понимал, что сказанное вслух уже не забыть. Он потерял контроль и был противен сам себе. Виноваты были оба – и он и архидьякон, – но на нем, как на хозяине, лежала бо́льшая ответственность.

Архидьякон всего лишь озвучил то, что думают и говорят другие. Отец Себастьян осознал, что впадает в глубокое уныние; но вместе с ним накатило что-то еще. Чувство менее знакомое и более острое, чем обычное опасение.

Это был страх.

20

Послеполуденный чай по субботам не считался официальным мероприятием. Миссис Пилбим накрывала стол в студенческой гостиной в задней части главного здания для тех, кто сообщал, что придет. Присутствующих было, как правило, немного, особенно если где-то рядом проходил стоящий футбольный матч.

В три часа Эмма, Рафаэль Арбетнот, Генри Блоксэм и Стивен Морби бездельничали в гостиной миссис Пилбим между главной кухней и коридором, ведущим в южную галерею. Из того же самого коридора крутые ступеньки вели в подвал. Студентам на эту кухню с четырехконфорочной плитой фирмы «Ага», блестящими стальными столешницами и современным оборудованием вход был заказан. В небольшой соседней гостиной с единственной газовой плитой и квадратным деревянным столом миссис Пилбим часто пекла булочки с кексами и готовила чай. Эта по-домашнему уютная комната казалась слегка потрепанной по сравнению с хирургически стерильной лаконичной кухней. В ней еще стоял настоящий камин с украшенным железным дымоходом, и хотя раскаленные угли были искусственными, а топилось все газом, он служил своеобразным центром комнаты и приносил умиротворение.

Эта гостиная была территорией миссис Пилбим. На каминной полке расположились кое-какие ее личные сокровища, бо́льшую часть которых привезли с каникул бывшие студенты: расписной чайничек, кружки и кувшинчики разных мастей, любимые фарфоровые собачки и даже маленькая, ярко разодетая кукла, чьи тоненькие ножки свисали с каминной полки. У миссис Пилбим было три сына, которых сейчас разбросало по свету, и Эмма подозревала, что не только студенты с радостью отдыхали здесь от мужского аскетизма своего ежедневного распорядка, но и хозяйке нравились эти еженедельные встречи с молодежью. Как и их, Эмму успокаивала материнская забота миссис Пилбим, лишенная всяческого сюсюканья. Девушку интересовало, одобряет ли отец Себастьян ее участие в этих неофициальных посиделках. Она не сомневалась, что он был в курсе. Немногое из происходящего в колледже могло ускользнуть от его взора.

В тот день пришли только три студента. Питер Бакхерст все еще поправлялся после инфекционного мононуклеоза и отдыхал у себя в комнате.

Эмма свернулась в подушках плетенного кресла справа от камина, а Рафаэль вытянул свои длинные ноги в кресле напротив. На одном конце стола Генри разложил несколько страниц субботнего выпуска «Таймс», а на другом миссис Пилбим учила Стивена готовить. Его мать, уроженка Северной Англии, воспитав его в безукоризненно чистом таунхаусе, верила, что от сыновей не следует ждать помощи по хозяйству. В это же верила и ее мать, и мать ее матери. Но Стивен еще в Оксфорде обручился с девушкой – блестящим молодым генетиком, – взгляды которой на жизнь предполагали больше равноправия и меньше желания подстраиваться. В тот день он при поддержке миссис Пилбим и под редкие критические замечания приятелей бился над выпечкой, в настоящий момент растирая смесь свиного сала и сливочного масла с мукой.

– Да не так, мистер Стивен, – протестовала миссис Пилбим. – Не так. Помягче давите пальцами. Поднимите руки и дайте всей массе просочиться в миску. Тогда она насытится воздухом.

– Я себя чувствую каким-то болваном.

– Ты и выглядишь соответственно! – вставил Генри. – Если бы твоя Элисон увидела тебя, она сильно засомневалась бы, что ты способен произвести на свет двух великолепных детишек, которых вы явно планируете.

– Нет, не засомневалась бы, – сказал Стивен и расплылся в счастливой улыбке, явно что-то вспомнив.

– Все равно цвет какой-то странный. Почему просто не сбегать в супермаркет? Там продают замечательную замороженную выпечку.

– Мистер Генри, с домашней выпечкой ничто не сравнится. А ну-ка не мешайте ему. Так, вот уже почти похоже. Начинайте добавлять холодной воды. Эй нет, кувшин даже не трогайте. Доливать нужно небольшими порциями за раз.

– Когда я жил на съемной квартире в Оксфорде, – начал Стивен, – у меня был такой классный рецепт для запеченой курицы. Берешь в супермаркете куски курицы и добавляешь банку грибного супа. Ну, или томатного. Короче, любого супа, без разницы. Все равно получится вкусно. Посмотрите, миссис Пилбим, так нормально?

Миссис Пилбим заглянула в миску, где тесто наконец-то сформировалось в блестящий комок.

– Курицу мы будем запекать на следующей неделе. Да, кажется, вышло неплохо. Теперь завернем его в пищевую пленку и поставим в холодильник. Пусть полежит.

– Зачем ему лежать? Ведь устал-то я! А тесто всегда такого грязноватого цвета?

– Где, интересно, наш следак? – встрепенулся Рафаэль.

Ему ответил Генри, не отрываясь от чтения газеты:

– Его не будет, наверное, до ужина. Я видел, как он уехал сразу после завтрака. И должен сказать, даже вздохнул посвободнее. Его присутствие в колледже как-то напрягает.

– Что он надеется обнаружить? – спросил Стивен. – Возобновить дело он не может. Или может? Разве проводят повторное расследование, если тело уже кремировали?

– Как мне представляется, если и проводят, то с огромными сложностями, – сказал Генри, подняв глаза. – А ты спроси у Дэлглиша, он точно знает. – И он снова погрузился в «Таймс».

Стивен подошел к раковине, чтобы смыть с рук муку.

– Мне немного не по себе из-за Рональда, – сказал он. – Ведь мы о нем не сильно заботились.

– Заботились? А должны были? У нас здесь не ясли. – Тут Рафаэль завыл педантичным голосом: – «Арбетнот, познакомься, это юный Тривз, вы будете жить в одной комнате. Присматривай за ним, ладно? Введи его в курс дела». Наверное, Рональд и правда считал, что вернулся обратно в школу, а то с чего бы эта дурацкая привычка на все клеить ярлычки. Ярлычки с именем на одежде, стикеры на вещах. Он что, думал, мы у него воровать собираемся?

– Любая внезапная смерть, – сказал Генри, – влечет за собой вполне предсказуемые эмоции: шок, печаль, злость, чувство вины. Шок мы уже прошли, печаль особо не ощущаем, а для злости нет причин. Остается вина. Наши следующие исповеди, видимо, будут отличаться скучным единообразием. Отец Бидинг устанет слушать про Рональда Тривза.

– А разве вы исповедуетесь не священникам колледжа? – спросила заинтригованная Эмма.

– Бог мой, нет, – засмеялся Генри. – У нас тут, конечно, близкие отношения, но не до такой степени. Два раза в семестр из Фрамлингхэма приезжает священник.

Он как раз закончил читать свою газету и теперь аккуратно ее сворачивал.

– Да, кстати, о Рональде. Я говорил, что видел его в пятницу вечером?

– Нет, не говорил, – сказал Рафаэль. – А где видел?

– Он выходил из свинарника.

– И что он там делал?

– А я откуда знаю? Наверное, чесал хрюшкам спинки. На самом деле я решил, что он расстроен, а на минуту мне даже показалось, что он плакал. Думаю, Рональд меня не заметил. Он, спотыкаясь, прошел мимо и направился к мысу.

– А ты говорил об этом полиции?

– Ничего я никому не говорил. Все, о чем меня спросили полицейские – проявляя, на мой взгляд, абсолютное отсутствие такта, – считал ли я, что у Рональда были причины покончить жизнь самоубийством. Ну вышел он из свинарника накануне ночью, ну даже если в расстроенном состоянии… Это явно не повод совать голову под глыбу песка весом в тонну. И я не уверен в том, что увидел. Он почти коснулся меня, но было темно. Может, я все себе придумал. Эрик, по-видимому, тоже ничего не сказал, иначе это вскрылось бы в ходе расследования. Позже в тот же вечер Рональда видел мистер Грегори, который сказал, что на уроке греческого все прошло нормально.

– Все равно это странно, – сказал Стивен. – Нет такого ощущения?

– Оглядываясь назад, соглашусь. Не могу выкинуть это из головы. Рональд вечно где-то околачивался. Иногда кажется, что он физически больше присутствует сейчас, чем когда был живым.

Повисла тишина. Эмма не принимала участия в разговоре. Она бросила взгляд на Генри и пожалела, не в первый раз, что абсолютно не в состоянии его раскусить. Она припомнила один разговор с Рафаэлем, который состоялся, когда Генри поступил в колледж.

«– Генри ставит меня в тупик, а тебя?

– Вы все ставите меня в тупик, – сказала она.

– Отлично. Мы и не хотим, чтобы нас читали, как открытую книгу. К тому же ты тоже нас ставишь в тупик. Но Генри… Что он вообще здесь забыл?

– Наверное, то же, что и ты.

– Если бы я зарабатывал по полмиллиона чистыми каждый год и понимал, что на Рождество за хорошее поведение мне отсыплют еще миллион сверху, сомневаюсь, что захотел бы все бросить ради семнадцати тысяч в год, и то, если повезет. Да и приличный дом получить нереально. Все уже распродали семейкам яппи, которым по вкусу викторианская архитектура. А нам достанется лишь жуткая постройка с соседями за стеной и парковочным местом для старенькой «фиесты». Помнишь тот неприятный отрывок из Евангелия от Луки, когда состоятельный юноша отворачивается, опечалившись, потому что богат? Так вот, я прямо вижу в нем себя. К счастью, я беден и рожден не в браке. Как ты думаешь, Бог специально постарался, чтобы мы никогда не встречались с искушениями, с которыми, как Он отлично знает, мы не в состоянии бороться?

– История двадцатого века вряд ли может подтвердить этот тезис, – заметила тогда Эмма.

– Надо бы подкинуть идею отцу Себастьяну, предложу доработать ее и сделать проповедь. Хотя, если пораскинуть хорошенько мозгами, может, и не стоит».

Голос Рафаэля вернул ее в настоящее.

– А ведь Рональд занудничал на твоем курсе, помнишь? – спросил он. – Так тщательно готовился, чтобы задавать умные вопросы, все время усердно что-то строчил. Наверное, записывал полезные отрывки для будущих проповедей. Ничто так не возвышает посредственное до незабываемого, как вкрапление стихов, особенно если паства и не догадывается, что это всего лишь цитаты.

– Я иногда задавалась вопросом, зачем он ходит на мои занятия, – призналась Эмма. – Семинары ведь по желанию.

Рафаэль хрипло рассмеялся, наполовину иронично, наполовину радостно. Эмму это покоробило.

– Да, дорогая, конечно. Только в этом месте «по желанию» значит не совсем то же самое, что в других местах. Скажем так: кое-какое поведение все же приветствуется.

– О боже, а я считала, что вы все ходите на занятия, потому что любите поэзию.

– Мы и правда любим поэзию, – сказал Стивен. – Но проблема в том, что нас всего двадцать. Поэтому мы всегда как на ладони. Священники не могут с этим ничего поделать, вопрос в количестве. Именно поэтому церковь считает, что цифра шестьдесят для теологического колледжа – то, что надо. И она права. Архидьякон дело говорил, когда сказал, что мы слишком маленькие.

– Опять этот архидьякон, – раздраженно заметил Рафаэль. – Очень нужно о нем вспоминать?

– Ладно, ладно, не будем. Хотя в нем столько всего намешано, не находишь? Общеизвестно, что англиканство – это четыре разные церкви, а не одна, но к какой конкретно он принадлежит? Он не так прост: принимает библейское Евангелие, но вместе с тем приветствует женщин-священников. Повторяет, что нужно меняться, чтобы служить новому столетию, но самого его трудно назвать представителем либерального богословия. И непреклонен в отношении разводов и абортов.

– Он как будто из викторианской эпохи, – вставил Генри. – Когда приезжает архидьякон, я чувствую себя персонажем романа Троллопа, только вот роли распределены иначе. Отец Себастьян должен быть архидьяконом Грантли, а Крэмптон – Слоупом.

– Нет, какой из него Слоуп, – возразил Стивен. – Слоуп был лицемер. А архидьякону по крайней мере в искренности не откажешь.

– Да, конечно, он у нас такой искренний, – сказал Рафаэль. – Гитлер был искренним. Чингисхан был искренним. Все тираны – искренни.

– В своем приходе он вовсе не тиран, – тихо сказал Стивен. – Если честно, по-моему, он хороший приходской священник. Не забывай, на прошлую Пасху я неделю там стажировался. Его любят. И любят его проповеди. Как сказал один церковный староста: «Он знает, во что верит, и эту веру передает нам. В этом приходе не найдешь никого, в скорби или нужде, кто не был бы ему благодарен». Мы видим его с худшей стороны: он сильно меняется, когда приезжает к нам.

– Он преследовал коллегу-священника и засадил его в тюрьму, – сказал Рафаэль. – Это вы называете проявлением христианского милосердия? Он ненавидит отца Себастьяна: вот так братская любовь! И он терпеть не может это место и все, что оно символизирует. Он старается закрыть колледж Святого Ансельма.

– А отец Себастьян старается этого не допустить. Я знаю, на что идут мои деньги.

– А вот я не уверен. Смерть Рональда нам сильно навредила.

– Церковь не может закрыть теологический колледж из-за того, что помер один из студентов. Как бы то ни было, в воскресенье после завтрака он должен уехать. Видимо, ему надо возвращаться в приход. Нам осталось выдержать только ужин и завтрак. А тебе, Рафаэль, лучше вести себя прилично.

– Отец Себастьян уже погрозил мне пальцем. Ладно, постараюсь обуздать свою бурную натуру.

– А если сорвешься, то извинишься перед архидьяконом до того, как он уедет?

– Э, нет, – сказал Рафаэль. – У меня такое чувство, что утром перед ним не нужно будет извиняться.

Через десять минут юноши ушли пить чай в студенческую гостиную.

– Мисс, вы выглядите уставшей, – сказала миссис Пилбим. – Может, выпьете вместе со мной чайку? Вы удобно устроились, посидите в тишине.

– Спасибо, миссис Пилбим, с удовольствием.

Миссис Пилбим накрыла журнальный столик рядом, поставила на него большую чашку чаю и булочку с маслом и джемом. «Как здорово, – пришло на ум Эмме, – спокойно сидеть, когда рядом есть другая женщина, слышать, как скрипит плетеное кресло, когда в нем устраивается миссис Пилбим, чувствовать аромат булочек и смотреть на синие всполохи огня». Она жалела, что разговор зашел о Рональде Тривзе. Девушка не представляла, насколько эта смерть, все еще необъяснимая, омрачит будущее колледжа. И не она одна. Конечно, миссис Манро ушла из жизни мирно, ее смерть была естественной, и для нее, вероятно, стала благом. Но это еще одна тяжелая потеря для столь узкого круга людей, и разрушительное действие смерти не может здесь не сказаться. Генри прав, человек всегда чувствует вину. Она жалела, что не так сильно заботилась о Рональде, ведь могла бы быть подобрее и потерпеливее. Она так ясно представила себе, как он, спотыкаясь, выходит из коттеджа Сертиса, что никак не могла избавиться от этого видения.

А теперь еще и архидьякон. Неприязнь Рафаэля к нему становилась маниакальной. Это была уже не просто неприязнь. В его голосе сквозила ненависть – эмоция, которую Эмма совсем не ожидала встретить в Святом Ансельме. Она поняла, насколько сильно ей нравилось приезжать в колледж. В голову пришли знакомые слова из молитвенника: «Такой покой недостижим в миру». Но покой ускользал, стоило вообразить, как юноша открывает рот, стараясь вдохнуть воздух, а встречает лишь поток песка, несущий смерть. И колледж Святого Ансельма был частью этого бренного мира.

Да, преподавали здесь священники, а сами студенты ожидали рукоположения, но они все еще оставались людьми. Хоть колледж и стоял в символическом и дерзком уединении на границе между морем и незаселенным мысом, в его замкнутых стенах под строгим контролем текла насыщенная жизнь. Благодатная почва для разнообразных эмоций. А как же Рафаэль, воспитанный без матери, выросший в этом изолированном мире с передышками на начальную и среднюю школу: тот же мужской коллектив, те же контролируемые условия? Интересно, он на самом деле чувствовал призвание или просто платил по счетам единственно понятным для него способом? Впервые она мысленно осуждала священников. Наверняка им приходило в голову, что Рафаэлю нужно учиться где-нибудь в другом колледже.

Она считала, что отец Себастьян и отец Мартин наделены мудростью и добродетелью, которую вряд ли могут постичь люди, которые, как и она сама, видят в упорядоченной вере лишь правила для духовного роста, а не окончательное хранилище открывшейся истины. Но всегда возвращалась к одной и той же неудобной мысли: священники тоже всего лишь люди.

Поднимался ветер. Теперь она слышала его слабый неравномерный гул, почти неразличимый за более сильным гулом моря.

– Ветер будет сильный, – сказала миссис Пилбим, – хотя, наверное, совсем разыграется лишь к утру. Однако ночка предстоит неспокойная.

Они молча пили чай, а потом миссис Пилбим сказала:

– Понимаете, они неплохие ребята. Все до одного.

– Да, – сказала Эмма, – я знаю.

Девушке показалось, что именно миссис Пилбим отвечает здесь за хорошее настроение.

21

Отец Себастьян не любил послеполуденный чай. Он никогда не ел пирожных и придерживался мнения, что булочки и бутерброды только перебивают аппетит перед ужином. Он считал, что должен появиться в четыре часа перед гостями – так было правильно, – но обычно оставался ненадолго, только чтобы выпить пару чашек «Эрл Грей» с лимоном и поприветствовать вновь прибывших. В эту субботу он поручил прием отцу Мартину, но в десять минут пятого подумал, что будет невежливо не заглянуть. На полпути вниз по лестнице ему навстречу кинулся архидьякон.

– Морелл, мне нужно с вами поговорить. В вашем кабинете, пожалуйста.

«Ну что на этот раз?» – устало подумал отец Себастьян, взбираясь по лестнице вслед за архидьяконом. Крэмптон перешагивал через ступеньки и, заходя в кабинет, едва не выбил дверь. Отец Себастьян вошел более спокойно, пригласил гостя занять одно из кресел перед камином, но его проигнорировали. Мужчины оказались лицом к лицу, так близко, что отец Себастьян чувствовал кислое дыхание оппонента. Он против воли встретился с горящим взором, внезапно разглядев (и от этого стало неловко) каждую черточку лица Крэмптона: торчащие в левой ноздре два волоска, проступившие на скулах красные пятна и прилипшую к губе крошку, похоже, от булочки. Он стоял, наблюдая, как архидьякон пытается совладать с эмоциями. Слегка успокоившись, Крэмптон заговорил, но в голосе явственно слышалась угроза.

– Что здесь делает этот полицейский? Кто его пригласил?

– Коммандер Дэлглиш? Я подумал, что объяснил…

– Да не Дэлглиш, а Джарвуд. Роджер Джарвуд.

– Мистер Джарвуд наш гость, как и вы, – невозмутимо ответил отец Себастьян. – Он инспектор сыскной полиции Суффолка, взял недельный отпуск.

– Это была ваша идея пригласить его сюда?

– Он к нам иногда заезжает, нам это приятно. Сейчас инспектор находится в отпуске по болезни и попросил позволения остановиться здесь на неделю. Он нам нравится, и мы рады, что он приехал.

– Джарвуд расследовал смерть моей жены. Вы хотите меня убедить, что этого не знали?

– Как я мог об этом узнать, архидьякон? Как мог об этом знать кто-либо из нас? О таких вещах распространяться не принято. И Джарвуд не исключение. Он приезжает к нам, чтобы отдохнуть от работы. Я вижу, что вам неприятна эта встреча, сожалею, что так вышло. Его присутствие, видимо, вызывает чрезвычайно тягостные воспоминания. Но это всего лишь странное совпадение. Такое происходит каждый день. Я так понимаю, инспектор Джарвуд перевелся из столичной полиции в Суффолк пять лет назад. Должно быть, вскоре после смерти вашей жены.

Отец Себастьян не стал произносить слово «само-убийство», но понял, что оно повисло в воздухе. Трагедия, которая произошла с первой женой архидьякона, разумеется, не была секретом в церковных кругах.

– Он должен уехать, – проговорил архидьякон. – Я не готов сидеть с ним за одним столом.

Отец Себастьян разрывался между искренним состраданием, не настолько, впрочем, сильным, чтобы причинить дискомфорт, и более личным чувством.

– А я не готов указать ему на дверь, – ответил он. – Инспектор у нас в гостях. Какие бы воспоминания его присутствие ни воскрешало, я уверен, два взрослых человека смогут высидеть за одним столом и не спровоцировать скандал.

– Скандал?

– Это подходящее слово, архидьякон. Почему вы так злитесь? Джарвуд делал свою работу. Ничего личного.

– Это стало личным с первой секунды, когда он появился в моем доме. Этот человек почти обвинил меня в убийстве. День за днем он ошивался рядом, даже когда я с ума сходил от горя и был слишком раним, допекал меня расспросами, выяснял все мельчайшие детали моего брака, которые не имели к нему никакого отношения. Слышите, никакого! Когда расследование закончилось и вынесли вердикт, я пожаловался в столичную полицию. Сходил в полицейское бюро жалоб, почти не ожидая, что мое дело воспримут всерьез. К тому времени я пытался все забыть. Но в столичной полиции навели справки и признали, что Джарвуд переусердствовал.

– Переусердствовал? – Отец Себастьян прибег к известной банальности: – Я думаю, он считал, что исполняет свой долг.

– О чем вы говорите? Долгом там и не пахло! Он считал, что может состряпать дело и создать себе имя. Для него это могло обернуться неожиданной удачей. Местный священник обвиняется в убийстве собственной жены! Вы знаете, какой вред такого рода голословное утверждение могло причинить епархии? А приходу? Он меня мучил, и ему это доставляло удовольствие.

Такое обвинение никак не вязалось у отца Себастьяна с Джарвудом, которого он знал. Священника снова переполнили противоречивые эмоции. Он сочувствовал архидьякону, колебался, говорить или нет с Джарвудом, боялся без необходимости побеспокоить человека, который, как он подозревал, и умственно и физически был слаб, и понимал необходимость провести эти выходные так, чтобы больше не настраивать против себя Крэмптона. Все эти переживания, как ни нелепо это звучит, вылились в один неприятный, но важнейший вопрос: как рассадить всех за ужином? Он не мог посадить вместе двух полицейских: они явно не захотели бы поддерживать разговор на профессиональные темы. Он и сам не хотел бы подобной беседы за своим столом. (Отец Себастьян всегда думал о столовой в колледже только как о «своем» обеденном зале и «своем» столе.) Очевидно, что Рафаэля с отцом Джоном нельзя сажать ни рядом, ни напротив архидьякона. А вот Клив Стэннард даже в лучшие времена был скучным гостем, так что он вряд ли станет навязываться Крэмптону или Дэлглишу. Как бы он хотел, чтобы его жена оказалась рядом. Если бы Вероника была жива, таких проблем просто не возникло бы. Священник почувствовал легкую обиду, что она оставила его в столь затруднительном положении.

В этот момент раздался стук в дверь. Обрадовавшись заминке, он сказал «войдите». Появился Рафаэль. Архидьякон едва взглянул на него.

– Вы же об этом позаботитесь, не правда ли, Морелл? – сказал он. И вышел.

Отец Себастьян, хотя и довольный тем, что их прервали, был не в настроении проявлять дружелюбие, и его «Что случилось, Рафаэль?» прозвучало резковато.

– Инспектор Джарвуд, отец. Он бы предпочел не обедать со всеми вместе. Спрашивает, можно ли ему принести что-нибудь в комнату.

– Он плохо себя чувствует?

– Думаю, что не очень хорошо, хотя на плохое самочувствие не жаловался. Инспектор увидел за чаем архидьякона и, подозреваю, не хочет без особой надобности встречаться с ним снова. Есть он не стал, и я проводил его в комнату, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

– Он объяснил, что его так расстроило?

– Да, отец, объяснил.

– Он не имел права посвящать в это дело посторонних. Ни тебя, ни кого-то другого. Это было непрофессионально и глупо. Тебе следовало его остановить.

– Он рассказал немногое, отец. Но зато интересные вещи.

– Что бы он ни рассказал, это должно остаться тайной. Лучше сходи к миссис Пилбим и попроси для него ужин. Суп и салат, что-нибудь в этом роде.

– Думаю, ему больше и не надо, отец. Он сказал, что хотел бы остаться один.

Отец Себастьян не знал, имеет ли смысл поговорить с Джарвудом, но потом решил, что не стоит. Инспектор пожелал остаться один, что было, наверное, лучшим решением. Архидьякон собирался уезжать на следующее утро сразу после раннего завтрака: хотел вернуться в приход, чтобы уже в десять тридцать прочитать проповедь на воскресной приходской литургии. Он намекнул, что ожидает важных лиц. И если повезет, эти двое больше не увидят друг друга.

Директор устало направился вниз по лестнице в студенческую гостиную, где его ждали две чашки чая «Эрл Грей».

22

Столовая выходила окнами на юг и по размеру и стилю практически точно копировала библиотеку с такой же сводчатой крышей и таким же количеством высоких узких окон, хотя вместо живописного витражного стекла в них стояло оконное стекло изысканного бледно-зеленого цвета с узорами в форме виноградной лозы. Простенки между ними были украшены тремя большими полотнами прерафаэлитов – подарками основательницы. Одна, кисти Данте Габриэля Россетти, изображала девушку с огненно-рыжими волосами, сидящую у окна с книгой, и, при наличии фантазии, могла считаться религиозной. На второй, откровенно светской, Эдвард Бёрн-Джонс нарисовал трех темноволосых девушек, танцующих в водовороте золотисто-коричневого шелка под апельсиновым деревом. А на третьей – самой большой – Уильям Халман Хант запечатлел стоящего у церковного плетня священника, который совершал обряд крещения группы бриттов. Эти картины не вызывали у Эммы восторга, но они, без сомнения, составляли ценную часть наследия колледжа. Самой комнате, очевидно, отводилась роль семейной столовой, но, похоже, оформляли ее, руководствуясь не соображениями практичности или потребностью в тесном общении, а стремлением покрасоваться. Даже традиционно большая викторианская семья почувствовала бы себя неуютно в обстановке, демонстрирующей исключительное богатство предков. Персонал колледжа Святого Ансельма явно привнес некоторые изменения и приспособил столовую под собственные нужды. Резной дубовый стол овальной формы занимал почетное место в центре комнаты, но его удлинили, добавив в середину шесть футов некрашеного дерева. Стулья и украшенное витиеватой резьбой кресло явно были подлинными; еду на кухне подавали не из привычного люка, а ставили на длинный подсобный столик, покрытый белой скатертью.

Миссис Пилбим, которой помогали два студента, ждала у стола. Студенты дежурили по очереди. Сами Пилбимы ели ту же еду, но за столом в гостиной миссис Пилбим. Эмма еще в первый свой визит удивилась, насколько здорово работал столь оригинальный порядок. Миссис Пилбим, казалось, нутром чуяла тот самый момент, когда с очередным блюдом было покончено, и всегда появлялась вовремя. В звонок никто не звонил, первое блюдо и горячее ели в полном молчании, а в это время один из студентов читал отрывок из какого-нибудь произведения, стоя за кафедрой слева от двери. Эта обязанность тоже переходила ко всем по очереди.

Тему выбирали сами студенты, а отрывок было не обязательно брать из Библии или из религиозных текстов. Эмма слышала «Пустошь» Элиота в исполнении Генри Блоксэма, Стивен Морби с выражением читал рассказ из сборника П.Г. Вудхауса про Муллинера, а Питер Бакхерст остановил выбор на «Дневнике незначительного лица».

Для Эммы подобная система имела ряд преимуществ. Девушке нравилось, что читают, ей был интересен личный выбор, к тому же она могла наслаждаться отличной стряпней миссис Пилбим, не отвлекаясь на светские разговоры, и не нужно было, как положено, вертеться туда-сюда.

Во главе стола обычно сидел отец Себастьян, и потому ужин в Святом Ансельме был немного похож на семейный. Но когда чтение подходило к концу, а вместе с ним и два первых блюда, предшествующая тишина, видимо, способствовала возникновению беседы, которая в большинстве случаев непринужденно текла все то время, пока чтец наверстывал упущенное, накладывая горячую еду из блюда с крышкой. В конце концов все перемещались в студенческую гостиную выпить кофе или выходили через южную дверь во двор. Разговоры часто затягивались до повечерия, после которого обитатели колледжа обычно расходились по комнатам, храня молчание.

Хотя по традиции студенты занимали свободные стулья, в этот раз отец Себастьян сам распределил места между гостями и персоналом. Он усадил архидьякона слева от себя, рядом с ним Эмму, с другой стороны от Эммы расположился отец Мартин. Справа от отца Себастьяна – коммандер Дэлглиш, следом отец Перегрин и Клив Стэннард. Джордж Грегори, который нечасто ужинал в колледже, сегодня был усажен между Стэннардом и Стивеном Морби. Эмма ожидала увидеть инспектора Джарвуда, но тот не пришел, и никто не объяснил его отсутствие. Отец Джон не появился.

Трое из четырех оставшихся в колледже студентов заняли свои места и, как и вся остальная компания, стояли за стульями, приготовившись читать молитву благодарения. И только в этот момент появился Рафаэль, застегивая сутану. Он пробормотал извинения и, открыв принесенную книгу, встал за кафедру. Отец Себастьян прочитал молитву на латыни, зашаркали стулья, и все приступили к первому блюду.

Сев рядом с архидьяконом, Эмма почувствовала его физическую близость и догадывалась, что он почувствовал ее. Девушка интуитивно поняла, что этот человек реагировал на женщин с сильной, хотя и подавленной чувственностью. Он был так же высок, как и отец Себастьян, но более крепкого сложения, широкоплеч, с бычьей шеей и красивыми чертами решительного лица. Волосы были почти черного цвета, борода – с проблесками седины, а брови над глубоко посаженными глазами имели идеальную форму, словно выщипанные. Их форма придавала некий оттенок женственности его темной, неулыбчивой мужественности.

Отец Себастьян представил Эмме Крэмптона по дороге в гостиную. Архидьякон пожал ей руку крепко, без намека на сердечность, и посмотрел на нее с выражением озадаченного удивления, словно девушка была загадкой, которую надлежало разгадать до конца ужина.

Первое блюдо уже принесли: запеченные баклажаны и перец в оливковом масле. Приглушенно зазвенели вилки – все приступили к еде. И, словно дождавшись этого сигнала, Рафаэль начал читать.

Он произнес, словно сообщая о том, что собирается прочитать отрывок из Священного Писания:

– Энтони Троллоп. «Барчестерские башни». Глава первая.

С этим произведением Эмма, которая любила викторианские романы, была знакома, но удивилась, что Рафаэль выбрал именно его. Время от времени студенты читали главы из романов, но чаще старались выбирать отрывок, законченный по сути. Рафаэль читал хорошо, и Эмма обнаружила, что ест медленно и разборчиво, так как внимание ее поглощено окружающей обстановкой и сюжетом. Колледж Святого Ансельма был подходящим местом для чтения Троллопа. Под его сводчатой, словно потолок пещеры, крышей она легко могла представить спальню епископа в барчестерском дворце и архидьякона Грантли возле смертного ложа своего отца. Он знал, что, если старик доживет до того момента, как падет правительство – а это могло произойти с минуты на минуту, – у него не останется никакой надежды стать преемником и епископом. Очень мощный эпизод, в котором гордый и честолюбивый сын рухнул на колени, пытаясь замолить свой грех: ведь он желает смерти отца.

Ветер с раннего утра все крепчал и крепчал. И теперь его мощные порывы вели по дому огонь словно из пушек. Во время самых злостных атак Рафаэль останавливал чтение – так лектор ждет, пока угомонится непослушный класс. В перерывах же его голос звучал неестественно звонко и зловеще.

Эмма почувствовала, что темная фигура рядом с ней замерла. Она бросила взгляд на руки архидьякона и увидела, что они стиснули нож и вилку. Питер Бакхерст молча разносил вино, но архидьякон накрыл ладонью с побелевшими костяшками свой бокал, и Эмма ждала, что он развалится у него под пальцами. Она смотрела на его руку, и в ее воображении она увеличилась, приняла почти исполинские размеры, а фаланги пальцев ощетинились черными волосками. Девушка увидела, что коммандер Дэлглиш, который сидел напротив, бросил на архидьякона испытующий взгляд. Эмма не могла поверить, что напряжение, настолько явно излучаемое соседом, не ощущал весь стол. Но, похоже, его заметил лишь коммандер Дэлглиш.

Грегори ел молча, с видимым удовольствием и почти не поднимал глаз, пока Рафаэль не начал читать. А потом изредка направлял на него насмешливый и слегка изумленный взгляд.

Голос Рафаэля не прервался, и когда миссис Пилбим с Питером Бакхерстом молча убрали тарелки, и когда принесли главное блюдо: рагу из мяса и бобов с вареным картофелем, морковью и фасолью. Архидьякон попытался прийти в себя, но почти ничего не съел. После первых двух блюд, за которыми должны были последовать фрукты, сыр и печенье, Рафаэль закрыл роман, прошел к блюду с крышкой, чтобы положить себе еды на тарелку, и сел в конце стола. В этот момент Эмма взглянула на отца Себастьяна. С суровым выражением лица священник взирал на Рафаэля, а тот, как показалось девушке, решительно отказывался встречаться с ним глазами.

Похоже, никто не хотел нарушать возникшую тишину. Архидьякон, сделав над собой усилие, развернулся к Эмме и начал довольно натянутый разговор о ее взаимоотношениях с колледжем. Когда ее утвердили в должности? Что именно она преподает? Считает ли она, что студенты в целом воспринимают материал? Как, по ее мнению, изучение английской и религиозной поэзии соотносится с программой теологического колледжа? Она сознавала, что он старается ее подбодрить или по крайней мере предпринимает попытки завязать беседу, но это было похоже на допрос. К тому же девушка понимала, и от этого становилось неловко, что в такой тишине его вопросы и ее ответы звучали неестественно громко. Ее глаза снова и снова возвращались к Адаму Дэлглишу, сидевшему справа от директора: там темноволосая голова склонилась к более светлой. Казалось, им было о чем поговорить. Естественно, они не стали бы обсуждать смерть Рональда, не здесь, не за ужином. Иногда она ощущала на себе пристальный взгляд Дэлглиша. Они на секунду встречались глазами, Эмма мгновенно пасовала, коря себя за мимолетную бестактность, и решительно разворачивалась, чтобы терпеть любопытство архидьякона.

Наконец все переместились в гостиную, чтобы выпить кофе, но смена декораций не помогла оживить разговор. Он превратился в беспорядочный обмен банальностями, и задолго до того, как пришло время готовиться к повечерию, компания развалилась. Эмма ушла в числе первых.

Несмотря на грозу она решила, что ей необходимо глотнуть свежего воздуха и пройтись перед сном. Сегодня она собиралась пропустить повечерие. Впервые девушка чувствовала настоятельную необходимость сбежать из этого дома. Но когда она вышла за дверь, ведущую в южную галерею, порыв ветра ударил ее, словно кулак. Вскоре она смогла бы стоять, лишь согнувшись. Неподходящая ночь для уединенной прогулки по побережью, которое внезапно стало таким недружелюбным. Она задумалась, чем сейчас занят Адам Дэлглиш. Наверное, он посчитал вежливым посетить повечерие. А ее ждет работа – как всегда, работа – и ранний отход ко сну. И девушка отправилась вдоль тускло освещенной южной галереи к «Амвросию», навстречу одиночеству.

23

В 9 часов 29 минут Рафаэль, который последним вошел в ризницу, застал лишь отца Себастьяна. Священник снимал плащ, чтобы переодеться к службе. Рафаэль уже держался одной рукой за дверь, ведущую в церковь, когда отец Себастьян произнес:

– Ты нарочно выбрал эту главу из Троллопа, чтобы досадить архидьякону?

– Мне она просто нравится, отец. Такой гордый, честолюбивый человек преклоняет колени перед ложем своего отца и вынужден признать, что тайно надеется на своевременную смерть епископа. Это самая выразительная глава во всем творчестве Троллопа. Я считал, мы все должны ее оценить.

– Я не прошу разъяснять свое литературное восприятие Троллопа. Ты не ответил на мой вопрос. Ты выбрал эту главу, чтобы насолить архидьякону?

– Да, отец, вы правы, – тихо признался Рафаэль.

– По-видимому, на тебя повлияло то, что ты узнал от инспектора Джарвуда перед ужином.

– Он был очень подавлен. Архидьякон почти силой вломился в комнату инспектора и накричал на него. Роджер выпалил мне это не подумав, а потом сказал, что это секрет, и я должен постараться все забыть.

– И чтобы забыть сказанное, ты намеренно выбрал в прозаическом произведении главу, которая была способна не только глубоко ранить нашего гостя, но и выдать тот факт, что инспектор Джарвуд тебе доверился.

– Этот отрывок, отец, не был бы столь оскорбителен для архидьякона, если бы Роджер сказал мне неправду.

– Понятно. Ты обратился к «Гамлету». Создал конфликт, не подчинился моим указаниям о том, как нужно вести себя с архидьяконом, пока он у нас в гостях. Придется задуматься. И тебе, и мне. Я должен серьезно поразмыслить: могу ли, положа руку на сердце, рекомендовать тебя для посвящения в духовный сан. А ты должен поразмыслить, действительно ли годишься на роль священника.

Впервые отец Себастьян облек в слова свои сомнения – сомнения, которые он не осмеливался допускать даже в мыслях. В ожидании ответа он заставил себя взглянуть Рафаэлю в глаза.

– Но разве у нас есть выбор, отец? – тихо промолвил молодой человек. – У нас обоих…

Отца Себастьяна поразил не ответ, а тон, которым это было сказано. Он расслышал в голосе Рафаэля то, что увидел и в его глазах. Не вызов, не сомнение в его директорских полномочиях и даже не обычную нотку ироничной независимости, а что-то более тревожное и тягостное: оттенок унылой покорности и в то же время крик о помощи. Ни слова не говоря, отец Себастьян переоделся, потом подождал, пока Рафаэль откроет для него дверь в ризницу, и шагнул за ним в освещенный свечами сумрак церкви.

24

Единственным членом паствы на повечерии был Дэлглиш. Он нашел себе место в правом проходе посередине и стал наблюдать, как Генри Блоксэм в белом саккосе зажег две свечи на алтаре и ряд свечей в стеклянных колпаках вдоль мест для певчих. Еще до прихода Дэлглиша Генри отодвинул засов на огромной южной двери, и коммандер сидел тихо, ожидая услышать за спиной ее резкий скрип. Но никто – ни Эмма, ни персонал, ни гости – так и не объявился. Он сидел один в сгустившейся тишине тускло освещенной церкви, и грохот шторма казался таким далеким, будто принадлежал другой реальности.

Наконец Генри зажег свет над алтарем, и ван дер Вейден окрасил застывший воздух своим сиянием. Генри преклонил колено перед алтарем и возвратился в ризницу. Спустя пару минут появились четыре священника, за ними шли студенты и архидьякон. Фигуры в белых саккосах передвигались почти бесшумно, с неторопливым достоинством заняли свои места, и голос отца Себастьяна нарушил тишину первой молитвой.

– Всемогущий Боже, даруй нам тихую ночь и хороший конец. Аминь.

Зазвучал григорианский распев. Службу провели с той безупречностью, какая достигается глубоким знанием и постоянной практикой. Там, где надо, Дэлглиш стоял. Там, где надо, преклонял колено и присоединялся к молитве: роль пассивного наблюдателя его не устраивала. Все мысли о Рональде Тривзе и о смерти он выкинул из головы. Он пришел сюда не как полицейский и был обязан освободить свое сердце, наполнив его лишь смирением.

После последней коллекты, но перед благословением архидьякон поднялся со своего места, чтобы прочитать проповедь. Он предпочел встать перед алтарной оградой, а не за кафедру или за аналой. Дэлглиш отметил, что это к лучшему – иначе он бы обращался к пастве, состоящей из одного человека, человека, к которому он, без сомнения, меньше всего хотел обращаться. Короткая, но убедительная проповедь заняла меньше шести минут и была прочитана спокойно, словно архидьякон понимал, что нежеланные слова только выигрывают в силе, если произносить их тихо. Темноволосый, бородатый, он стоял словно ветхозаветный пророк, а его зрители, облаченные в саккосы, сидели как каменные изваяния и не поднимали на него глаз.

Темой проповеди архидьякон избрал христианское наставничество в современном мире. Он подверг резкой критике все идеи, которые колледж Святого Ансельма проводил более сотни лет и которые поддерживал отец Себастьян. Основная мысль была выражена четко и ясно. Чтобы выжить и продолжать служение в жестокое, тревожное время все возрастающего атеизма, церковь должна вернуться к основам веры.

Современному наставнику не следует идти на поводу у архаичного, хотя и красивого языка, в котором большая часть слов скорее затемняет, нежели раскрывает подлинную сущность веры. Есть соблазн переоценить умственные способности и умственные достижения, и тогда теология станет неким философским упражнением в оправдании скептицизма. Также существует искушение уделять излишнее внимание обряду, облачению, спорным вопросам самой процедуры, музыкальному мастерству. Все это часто превращает церковную службу в публичное представление. Церковь – не социальная организация, призванная отвечать стремлениям среднего класса к красоте и порядку, пробуждать ностальгию и создавать иллюзию духовности. Только возврат к истине Священного Писания поможет церкви удовлетворить потребности современного мира.

Закончив проповедь, архидьякон вернулся на свое место, а студенты и священники преклонили колени, пока отец Себастьян возносил последнюю благодарственную молитву. После того как процессия покинула церковь, вновь объявился Генри. Он погасил свечи, выключил свет над алтарем, а потом подошел к южной двери, чтобы любезно пожелать Дэлглишу доброй ночи и закрыть за ним дверь. Больше они не обмолвились ни словом.

Дэлглиш услышал скрежет железа. Вновь его отгораживали от чего-то, что он никогда полностью не понимал и не принимал, и что в конце концов теперь заперли на засов. Стены галереи защищали коммандера от разыгравшейся стихии; миновав несколько ярдов, отделявших церковь от «Иеронима», он отправился спать.

Книга вторая

Гибель архидьякона

1

После повечерия архидьякон задерживаться не стал. Молча переодевшись с отцом Себастьяном в ризнице, он буркнул «доброй ночи» и вышел в открытую ветрам галерею.

Двор представлял собой водоворот шума и ярости. Только начавшийся дождь уже прекратился, но сильный юго-восточный ветер, набирая силу, налетал порывами и кружил вокруг каштана, шуршал в вышине листвой и гнул толстые ветви так, что они взмывали вверх и опускались вниз с величавой неторопливостью траурного танца. Более хрупкие ветки и веточки ломались, падая на булыжники словно палки от использованных фейерверков. Облетевшие листья катались и крутились по двору, и хотя до южной галереи они еще не добрались, но уже скопились влажной кучей перед дверью в ризницу и у стены северной галереи.

У входа в колледж архидьякон отскоблил несколько листиков, прилипших к подошвам и носкам черных туфель, и через раздевалку вышел в коридор. Несмотря на бушующий ветер, в доме оказалось удивительно тихо. Крэмптону стало интересно, где задержались четверо священников – в церкви или в ризнице. Скорее всего, собрались вместе и возмущаются его проповедью. А студенты, предположил он, уже разошлись по своим комнатам. В тихой и слегка напряженной атмо-сфере было что-то необычное, почти зловещее.

Еще не пробило половину одиннадцатого. Сна не было, но о прогулке не могло быть и речи: выбраться наружу в такую темень при сильном ветре казалось нереально и даже опасно. Священник знал, что после повечерия в Святом Ансельме принято хранить молчание, и, хотя ему не очень нравилась подобная традиция, он намеревался ее соблюсти.

Он знал, что в гостиной студентов есть телевизор, но субботние передачи не отличались высоким качеством, и ему очень не хотелось нарушать тишину. Но там можно было найти какую-нибудь книгу, и к тому же он был не против посмотреть поздние новости по Ай-ти-ви.

Когда он отворил дверь, то увидел, что в комнате кто-то есть. Моложавый мужчина, которого ему за обедом представили как Клива Стэннарда, смотрел какой-то фильм. Он развернулся и, казалось, был возмущен столь нежданным вторжением. Архидьякон несколько секунд помедлил, потом пожелал спокойной ночи, направился к двери, ведущей в подвал, и стал пробиваться через двор к «Августину».

В десять сорок Крэмптон, уже в пижаме и домашнем халате, собирался лечь спать. Он прочитал главу из Евангелия от Марка и помолился, как обычно, но сегодня вечером и то и другое было всего лишь стандартным ритуалом, проявлением традиционного благочестия. Слова Священного Писания он знал наизусть и бесшумно проговаривал их, как будто неторопливость и тщательное внимание к каждому из них могли обнажить скрытый до этого смысл.

Сняв халат, он удостоверился, что окно плотно закрыто и выдержит натиск сильного ветра, и забрался в кровать. Память лучше обуздывать действием. Но теперь, неподвижно лежа на аккуратно постеленном белье, прислушиваясь к завыванию ветра, он понимал, что сон так легко не придет. Его слишком взбудоражил этот насыщенный и богатый на неприятные события день. Наверное, стоило бы побороться с ветром и все-таки пойти прогуляться. Воспоминание о собственной проповеди отозвалось скорее удовлетворением, чем сожалением. Он тщательно готовился и произнес ее спокойно, но уверенно, с чувством. Все это требовалось сказать, и он сказал, а если проповедь еще больше настроила против него Себастьяна Морелла, если душевные страдания и неприязнь переросли во вражду, ну что ж, ничего нельзя поделать. По его мнению, он не стремился ссориться. Наоборот, предпочитал быть в хороших отношениях с теми, кого уважал.

Честолюбивый Крэмптон знал, что митру епископа не надеть, если враждовать с авторитетными членами церкви, даже если сейчас они не столь могущественны, как раньше. Да и отец Себастьян уже не имел такого влияния, как ему казалось. Архидьякон был уверен, что в этой битве сражается на стороне победителя. Но существовала еще война за принципы, которую придется развязать, если церковь Англии хочет выжить в новом тысячелетии. Хотя в этой войне борьба за закрытие колледжа Святого Ансельма станет лишь схваткой второстепенного значения, именно эта победа доставит ему настоящее удовольствие.

Тогда отчего он так расстраивался из-за Святого Ансельма? Почему чувствовал, что именно здесь, на этом открытом всем ветрам, заброшенном побережье, духовная жизнь расцветает во всей красе? Почему казалось, что над ним и над всем его прошлым ведется судебное разбирательство? Ведь не то чтобы этот колледж мог похвастаться долгой историей духовного подвига. Безусловно, церковь была средневековой – кто-то даже слышал в этом безмолвии отзвуки григорианских напевов, хотя сам архидьякон относился к такой идее скептически. Он рассматривал церковь с функциональной точки зрения: это здание, в котором поклоняются, а не место поклонения. Колледж Святого Ансельма – всего-навсего детище викторианской старой девы, у которой было слишком много денег, слишком мало здравого смысла и наблюдалась тяга к стихарям с белыми кружевами, биреттам и холостым священникам. Вполне возможно, что женщина была не совсем в своем уме. Неужели ее пагубное влияние должно сказываться на организации работы колледжа в двадцать первом веке? Просто смешно.

Он энергично пошевелил ногами в попытке ослабить стягивающую простыню. Внезапно у священника возникло желание оказаться рядом с Мюриел, развернуться к ее флегматичному, расслабленному телу и на время забыться в объятиях жены, занимаясь сексом. Но стоило ему даже в мыслях дотронуться до нее, и между ними, как часто случалось и на брачном ложе, встало воспоминание о другом теле. Он вспомнил изящные, как у ребенка, руки, острую грудь, исследующий его тело приоткрытый рот: «Тебе нравится? А так? А вот так?»

С самого начала их любовь была ошибкой, опрометчивой и предсказуемо фатальной, и сейчас он задавался вопросом, как мог настолько обмануться. Их отношения словно списали из дешевого романа. Они даже завязались в обстановке дешевого романа, на круизном судне в Средиземном море. Как-то раз знакомого церковника пригласили поучаствовать в качестве лектора в поездке по древним и историческим местам в Италии и Азии. Но тот в последний момент заболел и предложил Крэмптона в качестве замены. Священник подозревал, что организаторы не взяли бы его, если бы под рукой оказался более квалифицированный кандидат, но удача неожиданно улыбнулась именно ему. К счастью, на корабле не было компетентных ученых. Добросовестно подготовившись и прихватив с собой хорошие путеводители, священник опередил в знаниях других пассажиров. Барбара поехала в круиз с матерью и отчимом в образовательных целях. Она была самой молодой из пассажиров, и Крэмптон оказался не единственным представителем мужского пола, подпавшим под ее чары. В его глазах она выглядела скорее ребенком, нежели девятнадцатилетней девушкой, ребенком, который родился не в свое время.

Коротко стриженные смоляные волосы, низкая челка над огромными голубыми глазами, лицо сердечком и маленькие пухлые губки, мальчишеская фигурка, подчеркнутая ее любимыми короткими хлопковыми платьями рубашечного покроя, придавали ей сходство с девушками 20-х годов прошлого века. Пассажиры старшего поколения, люди тридцатых, которые живо помнили то бурное десятилетие, ностальгически вздыхали и шептались, что Барбара выглядит как молодая Клодетт Колбер. Но Крэмптону этот образ казался фальшивым. В ней не было искушенности, свойственной звездам кино, лишь детская наивность, веселость и еще ранимость, которая давала ему возможность выдавать сексуальное влечение за потребность холить, лелеять и защищать. Он не мог поверить в свою удачу, когда девушка сначала удостоила его своим расположением, а впоследствии привязалась к нему с преданностью собственника. Через три месяца они поженились. Ему было тридцать девять, а ей только исполнилось двадцать.

Получив образование в ряде школ, насаждавших веру в мультикультурализм и либеральную ортодоксальность, она ничего не знала о церкви, но была жадна до информации и обучения. И только позже он осознал, что эти отношения между учителем и ученицей были для нее крайне эротичны. Ей нравилось подчиняться, и не только физически. Но она быстро перегорала. И брак не стал исключением.

Церковь, где он в то время служил приходским священником, продала большой викторианский дом, построив на его месте современное двухэтажное строение без особых архитектурных достоинств, но очень экономичное в содержании. Барбара ожидала не такой дом.

Расточительная, своенравная, капризная, она не была – и он быстро это понял – подходящей женой для честолюбивого англиканского священника. Скорее, наоборот.

Даже секс стал причинять беспокойство. Ей прямо не терпелось, когда он падал с ног от усталости или когда на ночь изредка оставались гости. В такие моменты, когда жена шептала ласковые слова, которые легко перерастали в громкие колкости и требования, священник понимал, и от этого становилось неловко, как тонки в спальне стены. На следующее утро за завтраком она – заспанная и ликующая – появлялась в пеньюаре, откровенно кокетничала, поднимая руки так, чтобы ниспадал тонкий шелк.

Зачем она вышла за него? Ради обеспеченной жизни? Чтобы сбежать от ненавистных матери и отчима? Чтобы ласкали, заботились и баловали? Чтобы чувствовать себя в безопасности? Чтобы быть любимой?

Он все больше страшился ее непрогнозируемых капризов, вспышек необыкновенной ярости. Старался, чтобы в приходе ничего не узнали, но вскоре до него стали доходить слухи. Сгорая от стыда, он вспомнил, как к нему зашел один из церковных старост, врач по специальности.

– Конечно, ваша жена не моя пациентка, викарий, и мне не хотелось бы вмешиваться, но у нее явно проблемы. Мне кажется, вам следует обратиться за помощью к специалисту.

Но когда он предложил сходить к психиатру или хотя бы к терапевту, она, рыдая, обвинила его в том, что он пытается от нее избавиться и запрятать в психушку.

Снаружи завывание ветра, который на несколько минут поубавил свою мощь, снова выросло до ошеломляющего крещендо. Обычно ему нравилось прислушиваться к неистовству стихии, лежа в уютной кровати. Но эта небольшая и функциональная комната казалась ему не столько убежищем, сколько тюрьмой. С тех пор как умерла Барбара, он молился о прощении за то, что женился на ней, за то, что не оправдал ее надежд на любовь и понимание. Но он никогда не просил прощения за то, что желал ей смерти. Теперь, когда он лежал на этой узкой кровати, прошлое обрушилось на него всей тяжестью.

Засовы на темнице, в которую он заточил свой брак, отодвинул не он сам, не по своей воле. И видения, всплывшие в памяти, выбрал не он. Что-то на него повлияло – может, неприятная встреча с Джарвудом, а может, само это место, – и выбора не осталось.

Застыв где-то между грезой и кошмаром, он вообразил, что находится в современной безликой комнате для допросов. Затем до него дошло, что это гостиная его старого дома. Его усадили на диван между Дэлглишем и Джарвудом. Наручники не надели, пока не надели, но он знал, что его уже осудили, знал, что у них есть все необходимые доказательства. Обличающие поступки, тайно снятые на зернистую пленку, прокручивали у него перед глазами. Время от времени Дэлглиш бросал: «Остановите здесь», и Джарвуд протягивал руку. Застывало очередное изображение, которое они рассматривали молча, осуждающе. Перед архидьяконом промелькнули все незначительные промахи и проявления бессердечия, не забыли и основной жизненный провал – его любовь. И теперь, наконец, добрались до финальной части кинофильма, до самого сердца тьмы.

Он больше не был вдавлен в диван, зажатый с двух сторон обвинителями. Он переместился в кадр, чтобы заново воспроизвести все движения, все слова, заново, словно в первый раз, испытать все эмоции. Близился вечер пасмурного дня в середине октября. Последние двое суток слабый дождик мелкой моросью непрерывно падал со свинцового неба. Священник два часа навещал больных и немощных прихожан и наконец вернулся к себе. Как обычно, он добросовестно старался удовлетворить их разнообразные личные потребности. Слепой миссис Оливер нравилось, когда он читал отрывок из Библии и молился вместе с ней; старина Сэм Поссингер каждый раз отстаивал заново битву за Эль-Алламейн; миссис Полей, прикованная к своим ходункам, жаждала последних приходских слухов, а Карл Ломас, чья нога ни разу ни ступала на пол церкви Святого Ботольфа, любил посудачить о теологии и обсудить недостатки англиканской церкви.

Миссис Полей с его помощью добралась до кухни, что было непросто, приготовила чай и прихватила из банки имбирный пряник, который специально испекла для гостя. Четыре года назад, впервые оказавшись у нее дома, Крэмптон, не подумав, похвалил угощение и теперь был обречен есть его каждую неделю, так как не мог признаться, что терпеть не может пряники. Зато чай, горячий и крепкий, пришелся кстати и избавил священника от необходимости заваривать его дома.

Он припарковал свой «воксхолл-кавальер», прошел по бетонной дорожке, пересекающей рыхлый влажный газон, где гниющие лепестки роз растворялись в нескошенной траве, и вошел в парадную дверь. В доме было абсолютно тихо, и это, как всегда, пробудило мрачные предчувствия. За завтраком Барбара выглядела угрюмой и нервной, а такое возбужденное состояние и тот факт, что она не потрудилась одеться, не сулили ничего хорошего. За обедом, состоящим из супа быстрого приготовления и салата, она, все еще в халате, отодвинула от себя тарелку со словами, что устала, не может есть и лучше после обеда ляжет в постель и постарается поспать.

– А ты иди встречайся со своими скучными стариками, – раздраженно сказала она. – Тебя же только это заботит. И не тревожь меня, когда вернешься. Не хочу о них слышать. Вообще ни о чем не хочу слышать.

Он не ответил, только смотрел со смесью злости и беспомощности, как жена медленно поднимается вверх по лестнице, склонив голову словно в безысходном отчаянии, а следом волочится шелковый пояс халата.

Вернувшись домой, он закрыл за собой парадную дверь, терзаясь опасениями. Была ли она еще в кровати или подождала, пока он скроется, а потом оделась и пошла бунтовать в приход, вытворяя, как обычно, что-нибудь ужасное и унизительное? Он должен был это выяснить.

Священник тихо поднялся по лестнице. Если жена спала, он совершенно точно не хотел ее будить.

Дверь в спальню оказалась закрыта, и Крэмптон осторожно повернул ручку. В комнате царил полумрак: частично задернутые шторы прикрывали большое окно, из которого виднелся прямоугольник травы, неровной, словно на поле, треугольные клумбы сада и дальше ряды аккуратных, похожих друг на друга домиков. Он направился к кровати и, когда глаза привыкли к темноте, ясно разглядел жену. Она лежала на правом боку, одной рукой подперев щеку, а другую выпростав поверх одеяла. Нагнувшись, он услышал ее дыхание, слабое и затрудненное, почувствовал запах вина и более сильное, сладковатое, дурное зловоние, в котором распознал рвоту. На ночном столике стояла бутылка «Каберне совиньон», а рядом лежал знакомый большой пустой флакон, завинчивающаяся крышка которого валялась тут же, – флакон из-под таблеток растворимого аспирина.

Он сказал себе, что она спит, что она пьяна, что не стоит ее беспокоить. Машинально подняв бутылку вина, священник хотел оценить, сколько же она выпила, но какой-то мощный внутренний голос заставил вернуть бутылку на место. Он заметил торчащий из-под подушки носовой платок, взял его, дочиста обтер бутылку, а потом положил платок на кровать. Ему показалось, что все эти бессмысленные действия он выполнял не по своей воле. Потом он оставил жену, закрыл дверь спальни и спустился вниз. Крэмптон снова сказал себе: она спит, она пьяна, ее не стоит беспокоить. Спустя полчаса он прошел в кабинет, хладнокровно собрал бумаги для встречи в шесть часов в приходском совете и покинул дом.

Та встреча в приходском совете абсолютно вылетела у него из головы, никаких воспоминаний. Зато он помнил, как ехал в машине домой вместе с Мелвином Хопкинсом, одним из церковных старост. Он пообещал Мелвину показать последний отчет церковного комитета по социальной ответственности и предложил проехаться до своего дома. И снова перед ним промелькнула череда ярких образов. Вот он сам извиняется за то, что Барбары нет, и объясняет Мелвину, что жене нездоровится. Вот он снова поднимается в спальню, снова осторожно открывает дверь и видит в полутьме неподвижную фигуру, бутылку вина, валяющийся флакон из-под пилюль. Он снова подошел к кровати и на этот раз не услышал хрип-лого дыхания. Приложив ладонь к ее щеке, священник почувствовал, что щека холодна, и понял, что прикоснулся к смерти. Потом накатили и воспоминания, слова, услышанные или вычитанные в каких-то полузабытых источниках, но ужасные по смыслу. Когда находишь тело, лучше, если рядом кто-то есть.

Крэмптон не мог вновь пережить те события: ни как отпевали в церкви, ни как кремировали. Он не помнил ни того ни другого. Вместо этого перед глазами стояла путаница из каких-то лиц – сочувствующих, озабоченных и откровенно встревоженных; они появлялись из темноты, увеличиваясь в размерах, искаженные и гротескные. И снова возникло это ужасное лицо. Он сидел на диване, на этот раз с сержантом Джарвудом и молодым парнем в форме, который выглядел не старше, чем один из его хористов, и молчал весь допрос.

– Вот вы возвратились домой после того, как навещали своих прихожан. Сразу после пяти, по вашим словам. И что именно вы сделали, сэр?

– Я уже объяснял, сержант. Поднялся в спальню посмотреть, спит ли моя жена.

– Когда вы открыли дверь, лампа была включена?

– Нет, выключена. Шторы были почти полностью задернуты, и комната была в полутьме.

– Вы приближались к телу?

– Я уже объяснял, сержант. Я просто заглянул, увидел, что жена еще в кровати, и предположил, что она спит.

– А спать она пошла… напомните, когда это случилось?

– В обед. Где-то около половины первого. Она сказала, что не голодна и хочет пойти прилечь.

– А вам не показалось странным, что она проспала больше пяти часов?

– Нет, не показалось. Она говорила, что устала. Моя жена часто спала днем.

– А вам не пришло в голову, что ей нездоровится? Не пришло в голову подойти к кровати и посмотреть, все ли с ней в порядке? Не подумали, что ей, возможно, нужен доктор?

– Я уже объяснял – и устал это повторять, – я думал, что она спит.

– Вы заметили на столике две бутылки, вино и растворимый аспирин?

– Бутылку вина я видел. И предположил, что жена пила.

– Она взяла вино, когда поднималась наверх?

– Нет. Наверное, она спустилась за ним, когда я уже ушел из дома.

– И взяла его с собой в кровать?

– Видимо, так. В доме ведь больше никого не было. Конечно, она взяла его с собой в кровать. А как еще бутылка могла оказаться на столике?

– В этом-то и проблема, сэр. Понимаете, на бутылке нет никаких отпечатков. Вы можете это как-то объяснить?

– Естественно, не могу. Подозреваю, что она их стерла. Под подушкой лежал платок.

– Который вы смогли разглядеть, хотя не смогли увидеть перевернутый флакон?

– Я увидел его позже, когда нашел тело.

Расспросы на этом не закончились. Джарвуд возвращался снова и снова, иногда с молодым констеблем в форме, иногда один. Крэмптона бросало в дрожь от любого звонка в дверь, и он едва мог заставить себя выглянуть в окно, если видел, как по тропинке к дому решительно направляется фигура в сером пальто. Вопросы всегда были одни и те же, а ответы перестали убеждать даже его самого.

Уже по завершении следствия, когда вынесли ожидаемый вердикт о самоубийстве, травля продолжалась. За несколько недель до этого Барбару кремировали. От нее ничего не осталось, лишь пара горсток пепла, которые похоронили в углу церковного кладбища. А Джарвуд все не унимался. Никогда еще возмездие не принимало столь непривлекательную форму. Джарвуд выглядел как продавец-разносчик, очень упорный, привыкший к отказам, от которого неудачей разило, словно дурным запахом изо рта. Он был хрупкого телосложения, с землистым цветом лица, высоким костлявым лбом и темными пронырливыми глазами, а ростом наверняка едва дотягивал до полицейского норматива.

На допросе он редко смотрел прямо на Крэмптона, а сосредоточивал внимание где-то посредине, словно общался с посредником. Говорил всегда монотонным голосом, а его молчание между вопросами сочилось угрозой, которая, казалось, распространялась не только на жертву. Он редко предупреждал, что зайдет, но словно всегда знал, когда Крэмптон был дома, и с покорной настойчивостью ждал у парадной двери, пока его без слов не впускали.

На вступления он не разменивался и сразу переходил к настойчивым расспросам.

– Сэр, вы считали свой брак счастливым?

Такая наглость ввела Крэмптона в ступор, а отвечая, священник едва узнал свой искаженный голос:

– Я допускаю, что полиция в состоянии классифицировать любые отношения, даже самые священные. Вам следует выдавать анкету. Сэкономите время. Поставьте галочку в нужном месте: «очень счастливый», «счастливый», «слегка несчастливый», «несчастливый», «очень несчастливый», «убийственный».

Повисло молчание, а потом Джарвуд спросил:

– И где бы вы поставили галочку?

В конечном счете Крэмптон подал официальную жалобу старшему констеблю, и визиты прекратились. Следствие признало, что сержант Джарвуд превысил свои полномочия, в частности, тем, что приезжал один и занимался расследованием, санкций на которое никто не давал. В памяти Крэмптона этот человек остался темной, обвиняющей личностью. Ни время, ни новый приход, ни назначение на пост архидьякона, ни второй брак – ничто не могло смягчить тот нестерпимый гнев, который охватывал священника каждый раз, когда он думал о Джарвуде.

И вот сегодня этот человек объявился вновь. Крэмп-тон не мог вспомнить, что именно они наговорили друг другу, но осознавал, что излил собственное возмущение и обиду в потоке разгневанных ругательств.

С тех пор как умерла Барбара, он молился, сначала постоянно, затем периодически, прося прощения за свои грехи: раздражительность, нетерпение, нехватку любви, неумение понять и простить. Но он никогда не позволял другому греху – желанию, чтобы она умерла, – укорениться в своей голове. И получил отпущение за меньший грех – небрежность, когда, незадолго до начала следствия, встретился с терапевтом Барбары.

– Меня волнует лишь одно. Если бы я понял, когда пришел домой, что Барбара не спит, что она впала в кому, и вызвал «скорую»… Это бы что-то изменило?

И получил ответ, который отпускал все грехи:

– Учитывая, сколько она выпила и сколько таблеток приняла, нет.

Но почему именно здесь он вспомнил все свои ошибки, большие и малые? Он знал, что жена могла умереть. И надеялся, что она умрет. В глазах своего Бога, естественно, он был так же виновен в убийстве, как если бы сам растворил эти таблетки и влил смесь ей в горло, как если бы поднес бокал вина к ее губам. Как он мог служить другим людям, отпускать грехи, когда не признавал свой собственный? Как он мог сегодня выступать перед паствой, если в его душе такая чернота?

Он вытянул руку и включил прикроватный светильник. Комната наполнилась более ярким сиянием, чем тот приглушенный свет, под которым он читал вечерний отрывок из Библии. Он встал с кровати и опустился на колени, спрятав лицо в ладони. Необходимости искать нужные слова не было. Они пришли к нему естественным образом, а вместе с ними пришло обещание прощения и мира.

– Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Пока он стоял на коленях, на прикроватном столике зазвонил мобильный телефон, нарушив тишину неуместно бодрой мелодией. Этот звук прозвучал столь неожиданно, столь не к месту, что секунд пять архидьякон не мог его опознать. Затем он неуклюже поднялся на ноги и протянул руку, чтобы ответить.

2

Еще не было и пяти тридцати, как отец Мартин проснулся от собственного крика ужаса. Он подскочил в кровати и сел, застыв словно кукла, безумным взглядом уставившись в темноту. Капли пота стекали со лба и жгли глаза. Священник вытер лоб и почувствовал натянутую, ледяную кожу, словно он уже умер и окоченел. Постепенно, по мере того как отступал страх кошмара, комната приобретала очертания. Серые фигуры, более воображаемые, чем видимые, всплывали из темноты и становились привычно знакомыми: стул, комод, изножье кровати, контур рамы для картины. Шторы на четырех круглых окнах были задернуты, но из восточного он видел тонкую полоску слабого света, которая даже в самую темную ночь зависала над морем. Он знал, что начался шторм. Ветер крепчал весь вечер, а к тому времени, как священник собрался спать, завывал вокруг башни словно привидение-плакальщица. Но теперь установилось временное затишье – более зловещее, чем долгожданное, – и, застыв на кровати, он прислушивался к этой тишине. Никто не шел по лестнице, никто никого не звал.

Когда два года назад его стали мучить кошмары, он попросил, чтобы ему выделили эту маленькую круглую комнатку в южной башне, объяснив, что ему нравится вид моря и берега, а также тишина и уединение. Карабкаться по ступенькам вверх было очень утомительно, но по крайней мере он мог надеяться, что никто не услышит его ночных криков. Но отец Себастьян все равно догадался, в чем дело, или почти догадался. Отец Мартин помнил тот короткий разговор, который состоялся как-то раз после воскресной обедни.

– Вы хорошо спите, отец? – поинтересовался директор.

– Достаточно, спасибо.

– Если вас мучают кошмары, я так понимаю, этому можно помочь. Не настаиваю на психологической консультации, во всяком случае, не в общепринятом смысле, но иногда лучше поговорить о прошлом с тем, кто пережил то же самое. Говорят, помогает.

Этот разговор удивил отца Мартина. Отец Себастьян никогда не скрывал, что не доверяет психиатрам. Он говорил, что признал бы их, если бы они смогли объяснить медицинские или философские основы своей дисциплины или описать разницу между разумом и рассудком. Священника всегда поражало, как много отец Себастьян знает о том, что творится в стенах колледжа Святого Ансельма. Но он не сильно обрадовался такому разговору и не внял совету. Конечно, не он один выжил в японском лагере для военнопленных, и не его одного в преклонном возрасте мучили страхи, которые более молодой мозг способен был подавить. Отец Мартин не собирался сидеть в кругу и обсуждать пережитое с собратьями по несчастью, хотя читал, что некоторые считают это полезным. Со своей проблемой он хотел разобраться сам.

А ветер крепчал. Равномерный гул перерос в завывания, затем в яростный визг; казалось, что беснуется ожившая ярость, а не сила природы. Он заставил себя свесить ноги с кровати, сунул их в домашние тапочки и неуклюже побрел открыть окно, выходящее на восток. Сильный холодный порыв ветра, как целебный глоток, очистил рот и ноздри от вонючего зловония джунглей, заглушил человеческие стоны и крики своей безудержной какофонией, изгнал из разума худшие видения.

Его мучил всегда один и тот же кошмар. Всех заключенных выстроили в ряд смотреть, как Руперту – которого за ночь до этого снова приволокли в лагерь, – отрубят голову. После того, что с ним вытворяли, мальчик едва мог сам дойти до назначенного места и с облегчением рухнул на колени. Последним усилием воли он умудрился поднять голову, и тут опустился клинок. Две секунды голова оставалась на месте, затем медленно опрокинулась, и во все стороны брызнул красный фонтан – финальное прославление жизни. Именно этот образ ночь за ночью преследовал отца Мартина.

Когда он просыпался, его всегда мучили одни и те же вопросы. Зачем Руперт пытался бежать? Ведь он должен был понимать, что это равносильно самоубийству. Почему он ничего не рассказал? А хуже всего, почему он сам в знак протеста не сделал шаг вперед, пока клинок еще висел в воздухе, не попытался силой, пусть ее и было недостаточно, отобрать его у конвоира, и не умер вместе с другом? Любовь, которую он испытывал к Руперту, разделенная, но не получившая удовлетворения, осталась единственной любовью в его жизни. Все остальное было лишь выражением благожелательности или привычкой проявлять доброту. Несмотря на моменты счастья и даже исключительной духовной радости, внутри всегда сидела червоточина предательства. У него не было никакого права оставаться живым. Но в одном месте он мог найти столь нужный ему мир и покой.

Священник взял с прикроватного столика связку ключей, прошаркал к вешалке на двери и снял свой старый кардиган с кожаными заплатками на локтях, который надевал зимой под плащ. Поверх он накинул плащ, тихо отворил дверь и направился вниз по лестнице.

Фонарь был без надобности: на каждой лестничной площадке тускло горела лампочка, а ведущая вниз винтовая лестница, хотя и опасная, неплохо освещалась настенными светильниками. Гроза решила передохнуть, и в доме воцарилась полная тишина. Она казалась зловещей, но не оттого, что не была наполнена звуками человеческого присутствия, а из-за приглушенного стона ветра. Не верилось, что там, за закрытыми дверями, спят люди, что в этом безмолвном пространстве порой слышны поспешные шаги или мужские голоса. Казалось, тяжелая парадная дверь из дуба уже много лет закрыта и заперта на засов.

Единственная красная лампа в коридоре – у подножия статуи Девы Марии с младенцем – отбрасывала зарево на улыбающееся лицо матери и нежно подсвечивала розовым пухлые вытянутые ручонки младенца Христа. Словно в дерево вдохнули жизнь, и статуя обрела кровь и плоть. Отец Мартин в мягких тапочках прошел в раздевалку, где в ряд висели коричневые плащи – первое свидетельство того, что дом обитаем. Они казались брошенными реликвиями давно вымершего поколения. Священник отпер дверь в северную галерею, и ветер, который теперь слышался очень отчетливо, вдруг яростно взвился с удвоенной силой.

К удивлению отца Мартина, свет над задней дверью не горел, не горели и лампы вдоль галереи. Протянув руку, он нажал на выключатель и, когда стало светло, увидел, что каменный пол был весь усеян листьями. Когда священник закрывал за собой дверь, очередной порыв встряхнул большое дерево и отправил облако листьев, лежащее у ствола, извиваться и метаться вокруг него. Они кружили словно стая каких-то бурых птиц, нежно поклевывая его в щеку и ложась на плечи невесомыми перьями.

Похрустывая листьями, отец Мартин направился к двери в ризницу. Под последней лампой он задержался: нужно было найти два ключа, чтобы попасть внутрь. Он зажег свет рядом с дверью, ввел код, чтобы выключить тихий настойчивый звон сигнализации, и прошел в здание церкви. Священник потянулся вправо, чтобы включить потолочные светильники, которые располагались над нефом в два ряда. Но вдруг заметил, что горит прожектор, освещающий «Страшный суд», заливая отраженным светом западный конец церкви. Он удивился, но тревоги не испытал, и, не зажигая верхний свет, прошел вдоль северной стены. По каменному полу за ним ползла тень.

Возле картины отец Мартин в ужасе застыл, внезапно разглядев, что простиралось у его ног. Кровь никуда не исчезла. Она была прямо здесь, в том самом месте, где он искал убежища, алая, как в его кошмаре. Только она не хлестала струями мощного фонтана, а расплескалась пятнами и разлилась ручьями по каменному полу. Кровь больше не текла, но, казалось, подрагивала и становилась вязкой прямо под взглядом священника. Страшный сон продолжался. Он все еще был во власти ужаса, только на этот раз не мог проснуться и сбежать. Может, он сошел с ума. Закрыв глаза, отец Мартин стал молиться: «Боже, помоги мне». Наконец к священнику вернулся рассудок, и он заставил себя снова взглянуть на этот кошмар.

Его разум, будучи не в силах воспринять чудовищную картину целиком, отмечал детали постепенно, одну за другой. Проломленный череп, немного поодаль очки архидьякона, совершенно целые, два медных подсвечника, расставленные кем-то по обе стороны от тела будто в кощунственном презрении. Вытянутые руки архидьякона, которыми он словно пытался ухватиться за камни, казались белее и изящнее, чем при жизни. Пурпурный домашний халат был весь заляпан кровью. Наконец отец Мартин поднял глаза к картине. На танцующем дьяволе с переднего плана теперь появились очки, усы и короткая борода, дорисованная правая рука демонстрировала грубый жест. У подножия «Страшного суда» стояла баночка с черной краской, на крышке которой аккуратно лежала кисть.

Отец Мартин, пошатываясь, прошел вперед и упал на колени рядом с головой архидьякона. Он пытался помолиться, но не мог вспомнить ни слова. Внезапно он захотел увидеть людей, услышать человеческие шаги и голоса, ощутить поддержку друзей.

Почти ничего не соображая, он, шатаясь, прошел в западную часть церкви и резко дернул шнур колокола. Один раз. Колокол пропел сладко, как всегда, но священнику этот звук показался настойчивым и ужасным.

Потом он прошел к южной двери и трясущимися руками умудрился отодвинуть тяжеленные железные засовы. Ворвался ветер, принеся с собой порцию сорванных листьев. Священник оставил дверь приоткрытой и уже более уверенно вернулся назад к телу. Необходимо было кое-что сказать, и он нашел в себе силы произнести нужные слова.

Отец Мартин стоял на коленях – края его плаща пропитались кровью, – когда послышались шаги, а затем и женский голос. Рядом с ним на колени опустилась Эмма и взяла его за плечи. Он почувствовал мягкое прикосновение волос на своей щеке и почувствовал сладкий, едва ощутимый аромат кожи, который отогнал от него металлический запах крови. Священник чувствовал, что она дрожит, но голос девушки оставался спокойным.

– Пойдемте, отец, – сказала она. – Пойдемте. Все хорошо.

Но это было не так. Уже не будет все хорошо. Он попытался взглянуть на нее, но не смог поднять голову. Он смог лишь пошевелить губами.

– Боже мой, что мы наделали, – прошептал он. – Что мы наделали?

И почувствовал, как в страхе сжались ее руки. За спиной заскрипела, отворяясь, огромная южная дверь.

3

Дэлглиш обычно легко засыпал даже в незнакомом месте. Годы работы детективом приучили тело к неудобным диванам. И если поблизости имелась прикроватная лампа или фонарик, чтобы немного почитать перед сном – необходимая процедура, – его мозг обычно выбрасывал из головы произошедшие события так же легко, как отключал уставшие конечности. Но сегодня все пошло не так. Хотя комната располагала ко сну: кровать не мягкая, но удобная, лампа на нужной для чтения высоте, хорошее постельное белье. Он взялся за экземпляр «Беовульфа» в переводе Шеймаса Хини и упорно старался прочитать первые пять страниц, словно это был какой-то укоренившийся ритуал, а не долгожданное удовольствие. Вскоре поэтические строки его увлекли, и он зачитался аж до одиннадцати, потом выключил лампу и устроился спать.

Сон все не шел. От него явно ускользнул тот приятный момент, когда голова освобождается от груза сознания и бесстрашно погружается в каждодневную маленькую смерть. Наверное, ему мешал заснуть неистовствующий ветер.

Обычно ему нравилось лежать в кровати и засыпать под звуки грозы, но эта гроза не располагала ко сну. Ветер смолкал, наступал короткий период абсолютной тишины, а затем следовал тихий стон, перерастающий в завывания, словно голосил хор чокнутых демонов. Во время таких пиков он слышал, как трещит большой каштан, и неожиданно представил себе, как ломаются сучья, как заваливается сучковатый ствол, сначала вроде неохотно, а затем ужасным рывком, вламываясь верхними ветками в окно спальни. И – неизменным аккомпанементом пульсирующему грохоту ветра – он слышал, как бьется о берег море. Казалось, ничто живое не сможет выдержать столь яростную атаку воды и ветра.

В один из моментов затишья он включил лампу, взглянул на часы и удивился: было уже пять тридцать пять утра. Получается, он проспал – или по крайней мере продремал – больше шести часов.

Дэлглиш уже подумал, что гроза растеряла свою силу, как снова раздался гул, мгновенно выросший в ужасающий рев. В последовавшей за ним тишине ухо уловило другой звук, настолько знакомый с детства, что он тотчас узнал его: звон церковного колокола. Это был одинокий звон, чистый и мелодичный. На секунду ему показалось, что звук был лишь остатком какого-то полузабытого сна. Но затем коммандер окончательно проснулся и понял, что именно услышал. Напряг слух, но звон больше не повторился.

Дэлглиш действовал без промедления. У него давно выработалась привычка не ложиться спать, пока он аккуратно не разложит под рукой все вещи, которые могут потребоваться в случае необходимости. Он надел халат, тапочкам предпочел туфли и взял со стола фонарик, тяжелый как оружие.

Он покинул жилище в темноте и, ведомый лишь светом фонаря, тихо закрыл за собой переднюю дверь и вступил в водоворот поднятых ветром листьев, которые носились вокруг его головы подобно стае безумных птах. Ряд слабых настенных светильников вдоль северной и южной галерей лишь обрисовывал контуры стройных колонн, отбрасывая на булыжники мрачный свет. Основное здание было в темноте, свет горел только в соседнем окне номера «Амвросий», где, как он знал, спала Эмма.

Пробегая мимо, он не стал останавливаться, чтобы позвать ее, а потом почувствовал, как сердце сдавил страх. Из-под огромной южной двери в церковь пробивалась еле заметная полоска света, а значит, она была приоткрыта. Он распахнул ее – дуб застонал на петлях, – а потом затворил за собой.

На пару секунд, не больше, он застыл, прикованный к месту открывшейся его взгляду неожиданной сценой. Ничто не заслоняло от него «Страшный суд», и он увидел картину в обрамлении двух каменных столбов, настолько ярко освещенной, что даже блеклые цвета засияли невообразимой сочностью, словно обновили краски. Но шок от того, как изуродовали этот шедевр, не шел ни в какое сравнение с ужасом развернувшейся перед ним чудовищной сцены. Распластавшись ничком, словно в экстазе поклонения, перед картиной лежал архидьякон. Возле его головы с двух сторон церемонно стояли два тяжелых медных подсвечника, а лужа крови казалась более красной, чем бывает человеческая кровь. Даже две фигуры рядом выглядели ненастоящими: седовласый священник в черном распахнутом плаще, преклонив колени, практически обнимал тело, а рядом склонилась девушка, положив руку ему на плечо. На какой-то момент ему почудилось, что вокруг ее головы пляшут черные дьяволы, выпрыгнувшие из картины.

Эмма повернула голову на звук открывшейся двери, мгновенно вскочила и ринулась к нему навстречу.

– Слава богу, вы пришли.

Девушка буквально вцепилась в него. Обняв ее в ответ, он почувствовал, как она дрожит, и понял, что своим неосознанным порывом она пыталась выразить облегчение.

– Отец Мартин, – отпрянув, произнесла она. – Не могу заставить его подняться.

Ладонь левой руки отца Мартина, которой он обвил тело Крэмптона, утопала в луже крови. Дэлглиш положил фонарик, опустил руку на плечо священника и мягко произнес:

– Отец, это Адам. Пойдемте отсюда. Я здесь. Все хорошо.

Разумеется, это было не так. Утешающие слова резали слух фальшью.

Отец Мартин не шелохнулся, и его плечо, на котором лежала рука Дэлглиша, осталось неподвижным, словно скованное трупным окоченением.

– Давайте, отец, – вновь проговорил Дэлглиш, уже более настойчиво. – Сейчас нужно уйти. Вы уже ничем не поможете.

На этот раз, словно до него наконец дошло все сказанное, отец Мартин позволил, чтобы ему помогли подняться на ноги. С каким-то детским изумлением он посмотрел на свою окровавленную руку, потом обтер ее о плащ. А вот это, отметил Дэлглиш, затруднит исследование следов крови. Сочувствие к спутникам заглушали более неотложные заботы: нужно было как можно дольше сохранить место преступления нетронутым и позаботиться, чтобы способ убийства остался тайной. Если южную дверь, как обычно, закрывали на засов, убийца, должно быть, проник через ризницу и через северную дверь.

Пока Эмма поддерживала отца Мартина справа, Дэлглиш осторожно провел его к ряду стульев возле двери. Усадил обоих и обратился к Эмме:

– Ждите здесь. Я вернусь через пару минут. Запру южную дверь и пройду через ризницу. За собой закрою. Никого не впускайте. Отец, вы меня слышите? – обернулся он к отцу Мартину.

Впервые отец Мартин поднял голову, и они встретились взглядом. В глазах священника читалась такая боль и такой ужас, что Дэлглишу стало не по себе.

– Да, да. Я в порядке. Прости меня, Адам. Я совсем расклеился. Теперь я в порядке.

Он был далеко не в порядке, но, похоже, хотя бы в состоянии понять, что ему говорят.

– Я должен вас предупредить, – начал Дэлглиш. – Прошу прощения, если это прозвучит бестактно, понимаю, что сейчас не лучшее время, но это важно. Никому не говорите, что вы видели сегодня утром. Ни единой душе. Вы меня понимаете?

Они тихо прошептали согласие, а потом отец Мартин произнес более четко:

– Да, понимаем.

Дэлглиш уже собирался уходить, когда Эмма спросила:

– Он ведь уже ушел? Не прячется где-то в церкви?

– Вряд ли, но я собираюсь проверить.

Он не хотел включать дополнительный свет. Похоже, колокольный звон разбудил лишь его и Эмму. И меньше всего ему хотелось, чтобы другие люди заполонили место происшествия. Он вернулся к южной двери и задвинул огромный железный засов. С фонариком в руке быстро, но тщательно осмотрел церковь, как ради спокойствия Эммы, так и ради собственного. Дэлглиш по опыту знал, что смерть наступила не очень давно. Он открыл деревянные панели двух огороженных мест и посветил фонариком на сиденья, потом встал на колени и заглянул вниз. Определенно, тут кто-то побывал. На части сиденья была стерта пыль, а когда он прошелся фонариком под скамьей, то увидел, что кто-то стоял там на коленях.

– Все в порядке. Здесь, кроме нас, никого нет, – сказал он, вернувшись. – Отец, дверь в ризницу закрыта?

– Да, я за собой закрыл.

– Дайте ключи, пожалуйста.

Отец Мартин порылся в кармане плаща и протянул связку ключей. Руки у него тряслись, и он не сразу нашел нужные.

– Я скоро вернусь, – снова сказал Дэлглиш. – Дверь за собой закрою. Вы потерпите, пока я не вернусь?

– Мне кажется, что отцу Мартину не нужно здесь оставаться надолго, – сказала Эмма.

– Ему и не придется.

«Это вопрос нескольких минут, – подумал Дэлглиш, – нужно только сходить за Роджером Джарвудом». Какая бы сторона ни взялась за это расследование, сейчас ему нужна была помощь. Оставался к тому же протокольный вопрос. Джарвуд был офицером полиции Суффолка. И пока старший констебль не решит, кто из офицеров примет на себя это дело, временно ответственным будет Джарвуд.

Коммандер нашел в кармане халата носовой платок и пустил его в ход, чтобы гарантированно не оставить отпечатков на двери в ризницу. Вновь установив сигнализацию и закрыв за собой дверь, он решительно зашагал по каше из упавших листьев, которая уже на несколько дюймов в высоту покрывала пол северной галереи. Дэлглиш заторопился обратно к гостевым апартаментам. Он помнил, что Роджер Джарвуд остановился в «Григории», но там было темно. Посветив фонариком, коммандер прошел через гостиную к лестнице и позвал Джарвуда. Ответа не последовало. Дэлглиш поднялся наверх в спальню и обнаружил, что дверь открыта. Ночью Джарвуд явно пытался спать, но теперь одеяло было откинуто. Дэлглиш открыл дверь в ванную. Никого. Он включил свет и быстро проверил шкаф. Пальто не было, и он не нашел ботинок, только тапочки Джарвуда рядом с кроватью. Должно быть, Джарвуд решил прогуляться в грозу.

Начинать поиски одному было бессмысленно – Джарвуд мог оказаться где угодно. Вместо этого коммандер сразу вернулся в церковь. Эмма и отец Мартин сидели так же, как он их оставил.

– Отец, – мягко начал он, – почему бы вам с доктором Лавенхэм не пройти к ней в гостиную? Она приготовит вам чай. Подозреваю, что отец Себастьян захочет обратиться к колледжу, а пока вы сможете спокойно отдохнуть.

Отец Мартин поднял голову. В глазах стояло жалобное и почти детское недоумение.

– Но отец Себастьян захочет меня увидеть, – сказал он.

На этот раз ответила Эмма:

– Конечно, захочет. Но сначала пусть с ним переговорит коммандер Дэлглиш. А нам лучше всего пойти ко мне в гостиную. У меня есть все, что нужно для чая. Я бы, например, от него не отказалась.

Отец Мартин кивнул и поднялся на ноги.

– Пока мы не ушли, отец, – сказал Дэлглиш, – нужно проверить, не взломали ли сейф.

Они прошли в ризницу, и Дэлглиш попросил назвать код. Накрыв пальцы носовым платком, чтобы не стереть отпечатки, которые могли быть на ручке цифрового замка, он аккуратно ее повернул и открыл дверцу. Внутри на пачке каких-то документов лежал большой мешок из мягкой кожи с кулиской. Он положил его на стол и открыл, чтобы показать завернутые в белый шелк два великолепных потира дореформационного периода, украшенные драгоценными камнями, и дискос, подарок основательницы колледжа Святого Ансельма.

– Все на месте, – тихо сказал отец Мартин.

Дэлглиш положил мешок обратно и запер сейф. Итак, это не ограбление. Хотя он ни доли секунды в этом не сомневался.

Подождав, пока Эмма и отец Мартин выйдут через южную дверь, он задвинул засов и прошел через ризницу в усыпанную листьями северную галерею. Гроза начала успокаиваться, и, хотя вокруг лежали поломанные ветки и сорванные листья – следы ее разрушительного действия, – ветер утих до обычных сильных порывов.

Миновав дверь, ведущую в северную галерею, и поднявшись на два пролета вверх, коммандер прошел к апартаментам директора. Отец Себастьян отозвался на стук незамедлительно. Он был одет в шерстяной клетчатый халат, но из-за взъерошенных волос выглядел, на удивление, молодо. Мужчины уставились друг на друга. Еще не произнеся ни слова, Дэлглиш почувствовал, что директор знал, о чем он пришел рассказать. Это были суровые слова, но другого способа – более легкого или мягкого – сообщить такую новость просто не существовало.

– Убит архидьякон Крэмптон, – сказал он. – Отец Мартин обнаружил тело в церкви утром сразу после половины шестого.

Директор сунул руку в карман и вытащил наручные часы.

– Сейчас уже седьмой час, – сказал он. – Почему мне не сообщили раньше?

– Отец Мартин ударил в колокол, чтобы поднять тревогу, что я и услышал. Еще отозвалась доктор Лавенхэм, которая первой пришла на место происшествия. Я кое-что должен был сделать. Теперь следует позвонить в полицию Суффолка.

– Но разве сначала не нужно сообщить инспектору Джарвуду?

– Я бы с радостью. Но он пропал. Можно воспользоваться вашим кабинетом, отец?

– Да, конечно. Я что-нибудь накину и к вам присоединюсь. Кто-нибудь еще знает о случившемся?

– Пока нет, отец.

– Тогда я должен сообщить об этом сам.

Он закрыл дверь, а Дэлглиш направился в кабинет этажом ниже.

4

Нужный телефонный номер полиции Суффолка остался в бумажнике в комнате, но, подумав пару секунд, Дэлглиш смог его припомнить. Когда на том конце провода поняли, кто звонит, сразу дали номер старшего констебля. После этого все пошло быстро и легко. Коммандер имел дело с людьми, которые привыкли, что, если их будят, нужно сразу что-то решать и действовать. Он изложил все, но вкратце, ничего не пришлось повторять дважды.

Секунд на пять повисло молчание, а потом старший констебль сказал:

– Основная сложность – это исчезновение Джарвуда. Элред Тривз – тоже проблема, но менее важная. Тем не менее я не соображу, с какой стороны браться за это дело. Нельзя терять время: первые три дня всегда самые существенные. Я переговорю с комиссаром. Вам же потребуется поисковая группа?

– Пока нет. Вдруг Джарвуд пошел прогуляться. Возможно, он даже успел вернуться. А если нет, то на рассвете я отправлю на поиски местных студентов. Когда появятся новости, сообщу. Но если он не найдется, займитесь этим сами.

– Ладно. Вам, конечно, подтвердят, но, думаю, вы понимаете, что дело ваше. Я обсужу детали со столичной полицией, но подозреваю, вы захотите работать со своей командой.

– Так было бы проще.

И только сейчас, после еще одной паузы, старший констебль сказал:

– Я немного знаком со священниками колледжа. Они хорошие люди. Передайте отцу Себастьяну мои соболезнования. Это происшествие им навредит со всех сторон.

В следующие пять минут позвонили из Скотланд-Ярда, чтобы обговорить детали. Все согласовали, Дэлглиш получил это дело. Инспекторы Кейт Мискин и Пирс Таррант вместе с сержантом Роббинсом уже выехали на машине, а констебли, фотограф и три криминалиста поедут следом. Так как Дэлглиш уже был на месте, то посчитали, что тратиться на вертолет необходимости нет. Команда прибудет на поезде в Ипсвич, а полиция Суффолка предоставит транспорт до колледжа. Доктор Кинастон, судмедэксперт, с которым обычно работал Дэлглиш, выехал куда-то на место преступления и, скорее всего, будет занят до конца дня. Эксперт местного министерства внутренних дел был в отпуске в Нью-Йорке, зато его заместитель – доктор Марк Эйлинг – оказался свободен. Похоже, удобнее было воспользоваться именно его помощью. Необходимые материалы для судебной экспертизы могли отправить либо в Хантингдон, либо в лабораторию Ламбета в Лондоне в зависимости от их загруженности. Пока Дэлглиш общался по телефону, отец Себастьян тактично ожидал в приемной своего кабинета. Услышав, что разговор завершен, он вошел и сказал:

– Мне нужно пойти в церковь. У вас свои обязанности, коммандер, у меня свои.

– Сначала нужно организовать поиски Роджера Джарвуда. Это не терпит отлагательств, – сказал Дэлглиш. – Кто из ваших студентов самый здравомыслящий для такого задания?

– Стивен Морби. Он и Пилбим возьмут «лэнд-ровер».

Он подошел к телефону на столе. Трубку взяли тотчас же.

– Доброе утро, Пилбим. Вы одеты? Хорошо. Разбудите, пожалуйста, мистера Морби и оба идите в мой кабинет.

Долго ждать не пришлось. Дэлглиш услышал звук торопливых шагов на лестнице. Немного замешкавшись перед дверью, вошли двое мужчин. До этого момента Дэлглиш Пилбима не встречал. Мужчина был высок, определенно выше шести футов, крепко сложен, с бычьей шеей и смуглым морщинистым лицом деревенского парня под редеющими волосами соломенного цвета. Дэлглишу он показался смутно знакомым. Потом до него дошло, что Пилбим был удивительно похож на одного актера; имя ускользало из памяти, но он частенько играл в военных фильмах роли второго плана: непримечательных, но надежных военнослужащих сержантского состава. Все они неизменно и абсолютно безропотно умирали в последней части фильма, еще ярче оттеняя триумф главного героя.

Он стоял и ждал, абсолютно невозмутимо. На его фоне Стивен Морби – далеко не слабак – выглядел ребенком. И именно к Пилбиму обратился отец Себастьян:

– Пропал мистер Джарвуд. Боюсь, он мог снова куда-то забрести.

– Не самая лучшая ночь для этого, отец.

– Согласен. Он может вернуться в любую минуту, но не думаю, что нам стоит ждать. Я хочу, чтобы вы и мистер Морби взяли «лэнд-ровер» и поискали Джарвуда. Ваш мобильный телефон работает?

– Да, отец.

– Звоните сразу, как появятся новости. Если его нет на мысе или рядом с озером, не нужно искать дальше, не тратьте время. Возможно, в таком случае это уже дело полиции. И да, Пилбим…

– Да, отец.

– Когда вернетесь, с мистером Джарвудом или без него, сразу же сообщите мне. И больше ни с кем не говорите. Тебя это тоже касается, Стивен. Понятно?

– Да, отец.

– Что-то случилось? – спросил Стивен Морби. – Дело ведь не только в том, что потерялся мистер Джарвуд?

– Я все объясню, когда вернетесь. Возможно, пока не станет совсем светло, много сделать не получится, но я все равно хочу, чтобы вы начали поиски прямо сейчас. Возьмите фонарики, одеяла и горячего кофе. И, Пилбим, я собираю всех в семь тридцать в библиотеке. Не могли бы вы попросить свою жену присоединиться?

– Конечно, отец.

Мужчины вышли, и отец Себастьян сказал:

– Они оба здравомыслящие люди. Если Джарвуд на мысе, они его найдут. Я посчитал правильным отложить объяснения до их возвращения.

– На мой взгляд, вы поступили мудро.

Очевидно, присущий отцу Себастьяну авторитарный стиль руководства позволял мгновенно приспосаб-ливаться к непривычным обстоятельствам. Дэлглиш призадумался: один из его подозреваемых принимал активное участие в расследовании. Без такого новшества он вполне мог и обойтись. Здесь требовался грамотный подход.

– Конечно, вы были правы, – сказал директор. – Поиск Джарвуда – дело первостепенной важности. А теперь, может быть, я пойду туда, где мне следует находиться? К архидьякону?

– Сначала пара вопросов, отец. Сколько всего ключей от церкви, и у кого они хранятся?

– Это действительно так необходимо прямо сейчас?

– Да, отец. Вы правильно сказали: у вас свои обязанности, а у меня – свои.

– И ваши должны получить преимущество?

– В настоящий момент да.

Отец Себастьян постарался, чтобы голос прозвучал спокойно.

– Всего семь комплектов, в которые входят по два ключа от двери в ризницу: один от кодового замка «чабб» и один от американского. На южной двери только затворы. У каждого из четырех священников, постоянно живущих в колледже, имеется свой комплект, еще три связки находятся в шкафчике в соседнем кабинете мисс Рамси. Нам нужно держать церковь под замком, чтобы не беспокоиться из-за ценностей – запрестольного образа и серебряных вещей, но любой студент может взять ключи под подпись, если нужно зайти в церковь. За уборку церкви отвечают студенты, а не персонал.

– А как насчет персонала и гостей?

– Они могут пройти в церковь только в сопровождении того, у кого есть ключи, не считая времени, когда идет служба. Но так как у нас четыре службы в день – заутреня, обедня, вечерня и повечерие, – я думаю, им хватает. Меня не радуют такие ограничения, но это цена, которую мы платим, чтобы ван дер Вейден висел над нашим алтарем. Проблема в том, что молодежь не всегда добросовестно ставит дверь обратно на сигнализацию. Ключи от железных ворот, ведущих из западного двора на мыс, есть у всего персонала и всех гостей.

– А кому в колледже известен код от сигнализации?

– Думаю, всем. Мы охраняем наши сокровища от незваных гостей, а не друг от друга.

– Какие ключи есть у студентов?

– У каждого из них по два ключа: один от железных ворот, через которые они обычно входят, и один от двери либо в южную, либо в северную галерею в зависимости от расположения их комнат. Ключей от церкви нет ни у кого из них.

– А ключи Рональда Тривза вернули после его смерти?

– Да, они в комоде в кабинете мисс Рамси, но и у него, естественно, не было ключей от церкви. Теперь я хочу пойти к архидьякону.

– Да, конечно. А по пути, отец, мы можем проверить, висят ли три запасные связки ключей от церкви в шкафчике.

Отец Себастьян промолчал. Когда они проходили через приемную, он подошел к узкому шкафчику слева от камина. Тот был не заперт. Внутри в два ряда на крючках висели ключи с бирками. Три крючка в первом ряду были подписаны «церковь». Один из них пустовал.

– Вы можете вспомнить, когда в последний раз видели ключи от церкви, отец? – спросил Дэлглиш.

– Мне кажется, вчера утром, перед обедом, – сказал, подумав, отец Себастьян. – Для Сертиса как раз привезли краску, чтобы покрасить ризницу. За ключами пришел Пилбим, и я был здесь в кабинете, когда он за них расписывался, и еще не ушел, когда он вернул их, меньше чем через пять минут.

Он подошел к правому ящику в столе мисс Рамси и вытащил книгу.

– Думаю, это была последняя запись. Как видите, он держал их у себя не более пяти минут. Но, наверное, последним, кто видел ключи, будет Генри Блоксэм. Прошлой ночью он готовил церковь для повечерия. Когда он забирал ключи, я был здесь, а когда возвращал – в соседней комнате. Если бы какой-то связки не было, он бы об этом сказал.

– А вы сами видели, как он повесил ключи, отец?

– Нет, я сидел в кабинете, но дверь между комнатами была открыта, и он пожелал мне доброй ночи. В книге не будет никаких отметок, так как студенты, которые берут ключи перед службой, не должны за них расписываться. А теперь, коммандер, я настаиваю, чтобы мы прошли в церковь.

В доме было все так же тихо. Они молча прошли по мозаичному полу коридора. Но когда отец Себастьян направился к двери в раздевалку, Дэлглиш сказал:

– От северной галереи лучше держаться подальше.

Больше никто из них не произнес ни слова, пока они не дошли до двери в ризницу. Отец Себастьян нащупал свои ключи, но Дэлглиш его опередил:

– Я открою, отец.

Коммандер отпер дверь, притворил ее за собой, и они прошли в церковь. Он не стал тушить свет над «Страшным судом», и вся ужасная сцена, развернувшаяся под картиной, была как на ладони. Недрогнувшим шагом отец Себастьян подошел к архидьякону. Сначала он молча взглянул на оскверненную картину и только потом опустил голову вниз, на своего мертвого противника. Перекрестившись, он преклонил колени в безмолвной молитве. Дэлглишу стало интересно, какие слова выбрал отец Себастьян, чтобы обратиться к своему Богу. Вряд ли он мог молиться за душу архидьякона, ведь это было бы равносильно анафеме для бескомпромиссного протестантизма Крэмптона.

Он подумал, какие слова сам счел бы подходящими, если бы молился в этот момент. «Помоги мне раскрыть это дело, причинив невиновным как можно меньше страданий, и защити мою команду». Он вспомнил, что в последний раз страстно молился, веря в силу молитвы, когда умирала жена. Но его просьба не была услышана, а если и была, то осталась без ответа. Он думал о смерти, о ее окончательности и неотвратимости. Наверное, отчасти коммандера привлекала в работе иллюзия того, что смерть – тайна, которую можно разгадать, и если найти решение, то все неуправляемые взрывы чувств, все сомнения и все страхи получится отложить в сторону, словно одежду…

А потом отец Себастьян заговорил, будто осознал молчаливое присутствие Дэлглиша и ощутил необходимость вовлечь коммандера, даже если только в качестве слушателя, в свою таинственную миссию по искуплению грехов. Красивый голос священника произносил знакомые слова, которые, скорее, звучали как утверждение, а не как молитва. Но они настолько необъяснимо отражали мысли Дэлглиша, что тот слушал их словно впервые, трепеща от благоговения.

– И: «в начале Ты, Господи, основал землю, и небеса – дело рук Твоих; они погибнут, а Ты пребываешь; и все обветшают, как риза; и как одежду свернешь их, и изменятся; но Ты тот же, и лета Твои не кончатся»[9].

5

Дэлглиш побрился, принял душ и оделся привычно быстро. В двадцать пять минут восьмого он уже снова присоединился к директору в его кабинете. Отец Себастьян бросил взгляд на часы.

– Нужно идти в библиотеку. Сначала я скажу несколько слов, а потом вступите вы. Так вас устроит?

– Вполне.

Дэлглиш впервые во взрослом возрасте оказался в библиотеке. Отец Себастьян включил ряд светильников, которые вились над полками, и тут же нахлынули воспоминания. О том, как длинными летними вечерами он сидел здесь над книгами под невидящим взором бюстов, выстроенных в ряд на верхних полках. О том, как лучи заходящего солнца покрывали глянцем кожаные корешки и отбрасывали красных зайчиков на отполированное дерево. И о том, как долгими вечерами рокот морских волн нарастал одновременно с затуханием дня. Но сейчас высокий арочный потолок утонул во мраке, а витражное стекло в стрельчатых окнах, украшенных свинцовым переплетом, зияло черной пустотой.

Вдоль северной стены книжные полки, выступая под прямым углом между окнами, формировали кабинки для индивидуальной работы: в каждой стоял стол на двоих и стулья. Отец Себастьян подошел к ближайшей кабинке, поднял два стула и поставил их в центр комнаты.

– Нам понадобятся четыре стула, – сказал он. – Три для женщин и один для Питера Бакхерста. Он еще не так окреп, чтобы долго стоять, хотя не думаю, что дело займет много времени. Смысла ставить стул для сестры отца Джона нет. Она уже в возрасте и практически не выходит.

Дэлглиш молча помог принести еще два стула. Отец Себастьян выстроил их в ряд, а потом сделал шаг назад, словно оценивая точность их расположения.

В холле раздался негромкий звук шагов, и трое студентов в черных сутанах вошли вместе, словно по предварительной договоренности, и встали за стульями. Они стояли прямо, замерев на своих местах, бледные лица застыли, а глаза были обращены на отца Себастьяна. Напряжение, которое они принесли в комнату, было осязаемо.

Меньше чем через минуту за ними вошли миссис Пилбим и Эмма. Отец Себастьян жестом показал на стулья, и, ни слова не говоря, женщины сели и немного склонились друг к другу, словно легкое прикосновение соседнего плеча могло их ободрить.

Миссис Пилбим, учитывая важность мероприятия, сняла свой белый рабочий халат и неуместно празднично выглядела в зеленой шерстяной юбке и бледно-голубой блузе, украшенной у шеи большой брошью. Эмма была очень бледна, но тщательно оделась, словно пытаясь доказать, что даже убийство не властно нарушить порядок вещей. На ней были тщательно начищенные коричневые туфли на низком каблуке, желтовато-коричневые вельветовые брюки, кремовая блузка, по-видимому, свежевыглаженная, и кожаный жилет.

– Может, присядешь, Питер? – обратился отец Себастьян к Бакхерсту.

– Спасибо, я постою, отец.

– Лучше сядь.

Питер Бакхерст не стал больше возражать и сел рядом с Эммой. Потом вошли трое священников. Отец Джон и отец Перегрин встали с двух сторон от студентов. Отец Мартин, как будто приняв невысказанное вслух приглашение, подошел и встал рядом с отцом Себастьяном.

– Боюсь, моя сестра все еще спит, и я не решился ее будить, – сказал отец Джон. – Если она нужна, можно, она придет позже?

Дэлглиш пробормотал «конечно». Он заметил, как Эмма нежно и заботливо взглянула на отца Мартина и слегка привстала со стула. Коммандер подумал, что она не только умна и красива, но еще и добра. Сердце его екнуло от непрошеного и незнакомого чувства. Он подумал: «О боже, еще этого не хватало. Не сейчас. Не надо».

Они ждали. Секунды превратились в минуты, а потом снова раздался звук шагов. Дверь отворилась, и появился Джордж Грегори, за ним по пятам шел Клив Стэннард. Стэннард либо не до конца проснулся, либо не стал себя утруждать, одеваясь как следует. Он натянул штаны и твидовый пиджак прямо поверх пижамы: хлопчатобумажная ткань в полоску явно выглядывала у шеи и складками топорщилась поверх туфель. Грегори, наоборот, оделся самым тщательным образом, рубашка и галстук были в идеальном порядке.

– Извините, если я заставил вас ждать, – сказал Грегори. – Не люблю одеваться, пока не приму душ.

Он встал позади Эммы и положил руку на спинку ее стула, а потом тихо убрал, очевидно, почувствовав неуместность этого жеста. Взгляд, направленный на отца Себастьяна, был настороженным, но Дэлглиш разглядел в нем удивление и любопытство. Зато Стэннард, как показалось коммандеру, был откровенно напуган и пытался это скрыть за безразличием, что выглядело неестественно и неприлично.

– Не рановато ли для трагедий? – спросил он. – Я так понял, что-то случилось. Может, нам наконец расскажут?

Никто не ответил. Дверь снова отворилась, и вошли последние прибывшие. Эрик Сертис был в рабочей одежде. Он немного замешкался у двери и озадаченно бросил на Дэлглиша вопросительный взгляд, словно удивился, что коммандер тоже здесь. Карен Сертис, которая выглядела яркой словно попугай в длинном красном свитере поверх зеленых штанов, хватило времени лишь на то, чтобы накрасить губы красной помадой. Глаза без макияжа казались высохшими и заспанными. После секундного колебания она заняла свободное место, а ее брат встал за ней. Теперь присутствовали все.

Дэлглишу пришло на ум, что собравшиеся походили на разношерстную свадебную компанию, неохотно позирующую чрезмерно увлеченному фотографу.

– Давайте помолимся, – сказал отец Себастьян.

К такому призыву люди оказались не готовы. Только священники и студенты инстинктивно отреагировали, склонив головы и скрепив руки. Женщины, видимо, не до конца поняли, чего именно от них ждут, но, взглянув на отца Мартина, встали со своих мест. Эмма и миссис Пилбим склонили головы, а Карен Сертис уставилась на Дэлглиша агрессивно, с недоверием, как будто считала лично его ответственным за такую постыдную неловкость. Грегори, улыбаясь, смотрел прямо перед собой, а Стэннард насупился и стал переминаться с ноги на ногу. Отец Себастьян произнес слова из утренней краткой молитвы, сделал паузу, а потом прочитал молитву, которую произнес на повечерии, десятью часами ранее:

– Господи, мы молим Тебя, приди к нам и избавь нас от козней врагов; да пребудут ангелы Твои святые с нами и хранят нас в покое; благослови нас вовек, через Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь.

Хором прозвучало «Аминь» – приглушенно от женщин, более уверенно от студентов, – и собравшиеся зашевелились. Это больше напоминало выдох, нежели настоящее движение. Дэлглиш подумал: «Теперь они все понимают, конечно, понимают. Но один из них знал все с самого начала».

Женщины снова сели. Дэлглиш почувствовал, с каким напряжением все уставились на директора. Когда отец Себастьян заговорил, его голос звучал ровно и почти невыразительно.

– Прошлой ночью стряслось ужасное несчастье. В церкви был зверски убит архидьякон Крэмптон. Его тело в пять тридцать утра обнаружил отец Мартин. Коммандер Дэлглиш, который приехал в качестве гостя по другому поводу, все еще наш гость, но он взял на себя расследование убийства. Мы должны и, конечно, хотим оказывать ему любую посильную помощь, отвечая на вопросы честно и без утайки. Ни словом, ни делом не следует препятствовать полиции или демонстрировать, что их присутствие здесь нежелательно. Я обзвонил студентов, которые отсутствовали в эти выходные, и попросил задержаться тех, кто должен был возвратиться сегодня утром. Прошу всех оставшихся продолжать жить и работать в колледже, одновременно сотрудничая с полицией. Я отдал коттедж Святого Матфея в распоряжение мистера Дэлглиша, полиция будет работать там. По требованию мистера Дэлглиша закрыты церковь, проход в северную галерею и сама галерея. Обедню мы проведем в молельне в обычное время. Все службы будут проходить там же до тех пор, пока снова не откроется церковь и мы не подготовим ее для богослужений. Сейчас смерть архидьякона – это дело полиции. Постарайтесь не строить домыслы и не обсуждайте ее друг с другом. Сохранить убийство в тайне, конечно, не получится. Рано или поздно эту дурную весть узнает и церковь, и весь белый свет. Я попрошу вас не выносить эту новость – ни по телефону, ни как-то иначе – за пределы наших стен. Будем надеяться, что нам удастся выиграть хотя бы один спокойный день. Если вас что-то беспокоит, мы с отцом Мартином к вашим услугам. – Он сделал паузу, а потом добавил: – Впрочем, как обычно. А теперь я передаю слово мистеру Дэлглишу.

Он говорил практически в полной тишине. Только когда было произнесено звучное слово «убит», Дэлглиш услышал быстрый вдох и слабый вскрик, впрочем, тут же подавленный. Ему показалось, что так отреагировала миссис Пилбим. Побледневший Рафаэль стоял, словно кол проглотил, и Дэлглиш испугался, что он сейчас рухнет. Эрик Сертис, ошарашенно взглянув на сестру, быстро отвел взгляд и снова уставился на отца Себастьяна. Грегори хмурился, пытаясь сосредоточиться. Неподвижный, холодный воздух сочился страхом. Если не считать взгляда, который бросил Сертис на свою сестру, никто из них не встречался глазами. Вероятно, люди боялись того, что могли увидеть.

Коммандер отметил, что отец Себастьян не стал обсуждать отсутствие Джарвуда, Пилбима и Стивена Морби, и был признателен за подобную осмотрительность. Он решил быть кратким. Дэлглиш не привык извиняться за беспокойство, причиненное при расследовании убийства: беспокойство для тех, кто имел отношение к делу, – наименьшее из зол.

– Было решено, что дело возьмет на себя столичная полиция, – сказал он. – Сегодня утром прибудет небольшая группа полицейских и вспомогательные службы. Как уже сказал отец Себастьян, церковь закрыта, закрыта и северная галерея, и дверь, ведущая из главного корпуса в эту галерею. Сегодня в течение дня либо я сам, либо кто-то из моих сотрудников поговорит с каждым из вас. Однако мы сэкономим время, если сразу же установим один факт. Кто-нибудь покидал свою комнату прошлой ночью после службы? Кто-нибудь подходил к церкви или заходил внутрь? Кто-нибудь из вас видел или слышал что-нибудь прошлой ночью, что могло бы иметь отношение к этому преступлению?

Повисло молчание, которое прервал Генри:

– Сразу после десяти тридцати я выходил подышать и пройтись. Я прогулялся раз пять по галереям, а потом вернулся к себе в комнату номер два в южной галерее. Ничего необычного я не видел и не слышал. К тому времени ветер разошелся и начал задувать кучи листьев в северную галерею. По сути, это все, что я помню.

– Перед повечерием именно вы зажигали свечи в церкви и открывали южную дверь, – отметил Дэлглиш. – Вы взяли ключ от церкви из приемной кабинета?

– Да. Я взял его прямо перед службой и сразу после вернул на место. Когда я забирал его, там висели три ключа, и когда возвращал, все три были на месте.

– Я снова задам этот вопрос, – повторил Дэлглиш. – Кто-нибудь из вас выходил из комнаты после повечерия?

Он немного подождал, но ответа не последовало.

– Мне нужно будет осмотреть обувь и одежду, – продолжил он, – в которых вы были вчера вечером, а позже у всех взять отпечатки пальцев, чтобы действовать методом исключения. Думаю, пока это все.

И снова повисло молчание, а потом заговорил Грегори.

– Вопрос мистеру Дэлглишу. Кажется, здесь отсутствуют трое, и в том числе офицер полиции Суффолка. Это имеет какое-нибудь значение, в смысле в рамках расследования?

– В настоящий момент нет, – ответил Дэлглиш.

Тишина была нарушена, и это спровоцировало Стэннарда на ворчливый выпад.

– А могу я поинтересоваться, – начал он, – почему коммандер Дэлглиш предполагает, что виновен кто-то из нас? Пока у нас тут исследуют одежду и берут отпечатки, преступник уже, вероятно, за много миль отсюда. В конце концов, это место сложно назвать надежным. Лично я не собираюсь спать сегодня ночью без замка на двери.

– Ваши опасения понятны, – отреагировал отец Себастьян. – Я распоряжусь, чтобы на вашей двери и на четырех дверях в гостевые апартаменты установили замки и выдали ключи.

– Вы не ответили на мой вопрос. Почему считается, что это один из нас?

Впервые такая вероятность была озвучена вслух, и Дэлглишу показалось, что все присутствующие твердо решили пристально смотреть перед собой, словно взгляд, брошенный на соседа, мог того обвинить.

– Никто не строит никаких предположений, – сказал он.

– Северная галерея закрыта, – начал отец Себастьян, – поэтому студенты, которые там живут, должны временно освободить свои комнаты. Но так как многие отсутствуют, то это касается только тебя, Рафаэль. Когда ты сдашь ключи, тебе взамен выдадут ключ от комнаты номер три в южной галерее и от двери в южный коридор.

– А мои вещи, отец, книги и одежда? Можно их забрать?

– Постарайся временно обойтись без них. Все необходимое тебе смогут одолжить твои товарищи. И я еще раз настоятельно подчеркиваю, насколько важно не ходить на территорию, которую огородила полиция.

Без лишних слов Рафаэль вытащил из кармана связку ключей, отделил два и, сделав шаг вперед, передал их отцу Себастьяну.

– Я так понимаю, – сказал Дэлглиш, – что у всех священников есть ключи от церкви. Не могли бы вы прямо сейчас проверить, на месте ли они?

И тут впервые подал голос отец Беттертон:

– Боюсь, у меня с собой ключей нет. Я всегда оставляю их на столе рядом с кроватью.

Связку отца Мартина Дэлглиш взял еще в церкви, а теперь подошел к двум другим священникам, чтобы удостовериться, что ключи от церкви по-прежнему при них.

Затем он развернулся к отцу Себастьяну, и тот сказал:

– Думаю, в настоящий момент все нужное сказано. Расписание на сегодня будет составлено как можно быстрее. Заутреня отменяется, но я предлагаю провести обедню в молельне в полдень. Спасибо.

Он повернулся и уверенно вышел из комнаты. Раздалось шарканье ног. Люди оглядывались друг на друга, а потом один за другим устремились к двери.

Во время собрания Дэлглиш отключил свой мобильник, но теперь он зазвонил. Это был Стивен Морби.

– Коммандер Дэлглиш? Мы нашли инспектора Джарвуда. Он свалился в канаву примерно на полпути отсюда на подъездной дороге. Я пытался дозвониться раньше, но не получалось. Он был без сознания, почти полностью лежал в воде. Мы думаем, что он сломал ногу. Нам не хотелось его двигать, чтобы не сделать хуже, но оставить его там мы тоже не могли. Постарались аккуратно его вытащить и вызвали «скорую». Его сейчас кладут в машину и везут в больницу Ипсвича.

– Вы все сделали правильно, – ответил Дэлглиш. – В каком он состоянии?

– Медики говорят, что поправится, но он еще не приходил в сознание. Я еду с ним в больницу. Когда вернусь, смогу рассказать больше. Мистер Пилбим едет за «скорой», я вернусь с ним.

– Хорошо, – сказал Дэлглиш. – Постарайтесь побыстрее. Вы оба нужны здесь.

Он пересказал новости отцу Себастьяну.

– Случилось то, чего я боялся, – отреагировал директор. – Так проявляется его заболевание. Насколько я понимаю, это что-то вроде клаустрофобии, и когда на него находит, ему надо выйти из помещения и погулять. После того как жена бросила его и забрала детей, он, бывало, исчезал на несколько дней. Иногда бродил до полного изнеможения, а полиция находила его и доставляла обратно. Слава богу, его нашли, и, похоже, вовремя. Теперь, если вы пройдете в кабинет, мы сможем обсудить, что понадобится вам и вашим коллегам в коттедже Святого Матфея.

– Давайте попозже, отец. Для начала мне нужно увидеться с Беттертонами.

– Отец Джон, я думаю, пошел домой. Они живут на третьем этаже на северной стороне. Он, скорее всего, будет вас ждать.

Отец Себастьян был человеком практичным и не стал бы вслух размышлять о возможной причастности Джарвуда к убийству. Но несомненно, христианское милосердие не безгранично. Где-то в глубине души он, вероятно, рассчитывал на такой исход – наилучший из возможных: убийство, совершенное человеком, временно не отвечающим за свои поступки. А если Джарвуд не выживет, он навсегда останется подозреваемым. Его смерть могла оказаться для кого-то очень кстати.

Перед тем как направиться к квартире Беттертонов, Дэлглиш зашел в свои апартаменты и позвонил старшему констеблю.

6

Рядом с узкой дубовой дверью в квартиру Беттертонов находился звонок, но не успел Дэлглиш нажать на него, как появился отец Джон и сопроводил его внутрь.

– Если не сложно, – сказал он, – подождите немного здесь, я схожу за сестрой. Она, наверное, на кухне. У нас очень маленькая кухня, а она предпочитает есть отдельно. Я отойду буквально на секундочку.

Комната, в которой оказался Дэлглиш, была с низким потолком, но большая. Четыре стрельчатых окна выходили на море. Все было заставлено мебелью, словно собранной из предыдущих домов и квартир: низенькие мягкие кресла с набивными спинками, напротив камина – просиженный диван, на спинку которого наброшена накидка из индийского хлопка, в центре – круглый стол из массива красного дерева с шестью стульями разных эпох и стилей, между окнами – двухтумбовый письменный стол. Куча маленьких столиков ломилась от вещиц, собранных за две длинные жизни: фотографии в серебряных рамочках, фарфоровые фигурки, деревянные шкатулки с серебряной отделкой и чаша с ароматической смесью из сушеных лепестков, несвежий и пыльный запах которых уже давным-давно выдохся в этом спертом воздухе.

Стена слева от двери была вся увешана книжными полками, на которых располагалась библиотека времен молодости, студенчества и духовенства отца Джона. Еще там стояли несколько томов в черных обложках: подборка «Лучших пьес», начиная с 30-х и 40-х годов прошлого века. А рядом оказались детективы в мягком переплете. Дэлглиш заметил, что отец Джон увлекался женщинами-писательницами «золотого века»: Дороти Ли Сэйерс, Марджери Аллингем и Найо Марш. Слева стену возле двери подпирала сумка с полудюжиной клюшек – неуместная вещь в комнате, где ничто больше не намекало на увлечение спортом.

Картины, как и прочие предметы обстановки, отличались разнообразием: мастерски выполненные полотна Викторианской эпохи с чрезвычайно слащавым сюжетом, какие-то цветочки, пара набросков и акварелей – вероятно, работа предшественников викторианцев; для любительской живописи они выглядели слишком хорошо, а до профессиональной еще недотягивали. Комната была мрачноватая, но обжитая, не безликая и настолько уютная, что совсем не навевала тоску. С двух сторон от камина стояли кресла с высокими спинками, а между ними – столик с настольной лампой. Здесь брат с сестрой могли уютно расположиться напротив друг друга и почитать.

Как только вошла мисс Беттертон, Дэлглиша поразило, насколько неравномерно и странно распределились семейные гены. На первый взгляд не верилось, что эти два представителя семейства Беттертонов вообще состояли в близком родстве. Отец Джон был невысок, крепко сбит и носил выражение извечно озабоченного недоумения на приятном лице. Сестра же была по меньшей мере на шесть дюймов выше, костлявая, с подозрительным взглядом проницательных глаз. Лишь удлиненная мочка уха, разрез глаз и маленький сморщенный рот выдавали хоть какое-то семейное сходство. Она выглядела значительно старше брата. Волосы стального цвета были зачесаны назад и закреплены на макушке гребнем, из-под которого декоративной каймой торчали их высушенные концы. На ней была юбка из тонкого твида почти в пол, полосатая рубашка, словно одолженная у брата, и длинная желтовато-коричневая кофта, в которой отчетливо виднелись проеденные молью дырки на рукавах.

– Агата, – сказал отец Джон, – это коммандер Дэлглиш из Нового Скотланд-Ярда.

– Полицейский?

Дэлглиш протянул руку со словами:

– Да, мисс Беттертон, я полицейский.

Рука, которую после секундного колебания вложили в его руку, была холодная и настолько высохшая, что он мог нащупать каждую косточку.

– Боюсь, вы пришли не по адресу, мой дорогой. Мы здесь собак не держим, – проговорила она таким певучим тоном, который присущ представителям высшего класса и кажется неестественным всем остальным.

– Мистер Дэлглиш не занимается собаками, Агата.

– Мне послышалось, ты сказал, что он кинолог.

– Нет, я сказал «коммандер», а не «кинолог».

– В любом случае кораблей он здесь тоже не найдет. – И повернувшись к Дэлглишу, она продолжила: – Мой кузен Раймонд был на последней войне коммандером. В добровольческом резерве Военно-морских сил Великобритании, не совсем в ВМС. Кажется, их называли «Волнистый флот» из-за волнистых нарукавных нашивок золотого цвета. В любом случае он погиб, так что разницы никакой. Вы, наверное, заметили его клюшки для гольфа рядом с дверью. Нельзя серьезно привязаться к клюшке, но и выкинуть их тоже рука не поднимается. А почему вы не в форме, мистер Дэлглиш? Мне нравится, когда мужчина в форме. Сутана не в счет.

– Я служу в полиции, мисс Беттертон. Коммандер – это такое звание в столичной полиции, ничего общего с ВМС.

Тут по-доброму, но довольно строго вмешался отец Джон, который, очевидно, почувствовал, что разговор затягивается:

– Агата, дорогая, случилось кое-что ужасное. Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала и не нервничала. Обнаружили убитого архидьякона Крэмптона. И поэтому мистеру Дэлглишу нужно с тобой поговорить, не только с тобой – со всеми нами. Мы должны всеми силами помогать в поисках виновного в этом страшном деянии.

Оказалось, что священник напрасно увещевал сестру не нервничать. Мисс Беттертон выслушала новость не моргнув глазом.

– То есть все-таки собака-ищейка вам бы пригодилась, – сказала она, повернувшись к коммандеру. – Жаль, что вы не додумались взять ее с собой. А где он был убит? Я имею ввиду архидьякона.

– В церкви, мисс Беттертон.

– Отцу Себастьяну это не понравится. Может, вам лучше ему все рассказать?

– Ему уже рассказали, Агата, – объяснил ее брат. – Все уже в курсе.

– Ну, скучать по нему не станут, уж не в этих стенах точно. Чрезвычайно неприятный человек, коммандер. Я говорю про архидьякона, конечно. Я могла бы вам объяснить, почему так считаю, но это частные семейные дела. Уверена, вы поймете. Вы, кажется, умны и осмотрительны. Подозреваю, это из-за того, что вы все-таки служили в ВМС. Знаете, некоторым людям лучше умереть. Не стану объяснять, почему архидьякон относится к их числу, но, честное слово, мир без него станет более приятным местом. Но вам надо что-то сделать с телом. Оно не может оставаться в церкви. Отцу Себастьяну это совсем не понравится. А как же службы? Тело ведь станет мешаться. Я, конечно, не приду, я – женщина неверующая, но брат мой придет, и не думаю, что ему понравится перешагивать через тело. Что бы мы лично ни думали об этом человеке, это неприемлемо.

– Тело перенесут, мисс Беттертон, но церковь будет закрыта по крайней мере еще несколько дней. Мне необходимо задать вам пару вопросов. Вы или ваш брат выходили из квартиры вчера после повечерия?

– А зачем бы нам это понадобилось, коммандер?

– Именно об этом я и спрашиваю, мисс Беттертон. Кто-либо из вас покидал квартиру вчера после десяти вечера?

Он переводил взгляд с сестры на брата.

– В одиннадцать мы идем спать, – сказал отец Джон. – После повечерия я квартиру не покидал и уверен, что Агата тоже. Да и зачем ей это?

– Кто-нибудь из вас слышал, выходил ли другой?

На этот раз ответила мисс Беттертон:

– Конечно, нет. Мы не лежим в кровати, прислушиваясь, кто из нас чем занимается. Мой брат волен бродить по дому ночью, если хочет, но я не понимаю, зачем бы он стал это делать. Полагаю, вы размышляете, коммандер, не убил ли кто-то из нас архидьякона. Я не дура и понимаю, куда вы клоните. Так вот. Я не убивала. И не думаю, что это сделал мой брат. Его нельзя назвать человеком дела.

Отец Джон, и без того заметно расстроенный, просто вышел из себя:

– Конечно, я не убивал, Агата. Как ты могла такое подумать?

– Я и не думала. А вот коммандер наверняка. – Она развернулась к Дэлглишу и объявила: – Архидьякон собирался нас выгнать. Он мне сам сказал. Вышвырнуть из этой квартиры.

– Он не мог такого сделать, Агата, – прошептал отец Джон. – Ты, должно быть, неверно его поняла.

– А когда это случилось, мисс Беттертон? – поинтересовался Дэлглиш.

– В последний приезд архидьякона. Утром в понедельник. Я пошла к свинарнику, чтобы попросить у Сертиса овощей. Он очень помогает, когда финансы на исходе. Я уже уходила и тут встретила архидьякона. Подумала, что он тоже пришел за бесплатными овощами или, может, зашел на свиней поглядеть. Я его сразу узнала. Конечно, я не ожидала его увидеть, и, вероятно, была немного резка, когда поздоровалась. Но я не лицемерка и не считаю нужным притворяться, что мне нравятся люди. К тому же я неверующая и не должна проявлять христианское милосердие. И мне никто не сказал, что он приехал в колледж. Почему меня никогда не предупреждают? Я бы и сейчас не узнала, что он приехал, если бы мне не рассказал Рафаэль. – Она обернулась к Дэлглишу: – Полагаю, вы уже познакомились с Рафаэлем Арбетнотом. Очаровательный юноша и такой умный. Он иногда с нами ужинает, и мы вместе читаем по ролям пьесы. Если бы не эти священники, он мог бы стать актером. Ему подвластна любая роль, и он в состоянии сымитировать любой голос. Выдающиеся способности.

– Моя сестра без ума от театра, – объяснил отец Джон. – Раз в семестр они с Рафаэлем ездят в Лондон: с утра ходят по магазинам, обедают, а потом вечером идут на спектакль.

– Я думаю, для него важно периодически выбираться отсюда. Но боюсь, я уже не слышу так же хорошо, как раньше. Сейчас актеров не учат работать с голосом. И мямлят там что-то, и мямлят, и мямлят. Как вы думаете, может, в театральных школах ввели занятия по мямленью? Они, наверное, рассаживаются по кругу и по очереди что-то мямлят друг дружке? Даже в первых рядах партера иногда сложно что-то разобрать. Рафаэлю я, конечно, не жаловалась. Мне бы не хотелось его обидеть.

– А что именно сказал архидьякон, – мягко спросил Дэлглиш, – когда вы посчитали, что он угрожал вас выселить?

– Что-то про людей, которые всегда готовы пожить за счет церкви и мало или вообще ничего не дают взамен.

– Он бы так не сказал, Агата, – вмешался отец Джон. – Ты уверена, что помнишь правильно?

– Может, он говорил другими словами, Джон, но имел в виду именно это. Потом еще добавил, что я здесь не навсегда, а то, что пока живу в колледже, не следует принимать как должное. О, я его прекрасно поняла. Он угрожал от нас избавиться.

– Но он не смог бы, Агата, – проговорил подавленный отец Джон. – Это было не в его власти.

– Рафаэль тоже так сказал в ответ на мои жалобы. Мы обсуждали это, когда он в прошлый раз заходил к нам поужинать. Но я ответила мальчику, что если архидьякон смог упечь моего брата в тюрьму, то он на все способен. А Рафаэль сказал: «У него ничего не выйдет. Я его остановлю».

Отец Джон, в отчаянии от того, куда зашел разговор, переместился к окну и сказал:

– Вдоль берега едет мотоцикл. Как странно. Не думаю, что сегодня утром мы кого-то ждем. Скорее всего, это к вам, коммандер.

Дэлглиш шагнул к нему.

– Сейчас мне придется уйти, мисс Беттертон, – сказал он. – Спасибо за помощь. У меня могут возникнуть еще вопросы, и в таком случае я спрошу, в какое время вам было бы удобно со мной встретиться. А теперь, отец, позвольте взглянуть на ваши ключи.

Отец Джон исчез и почти сразу же вернулся со связкой в руке. Дэлглиш сравнил два ключа от церкви с теми, что висели на кольце отца Мартина.

– Где вы их оставляли прошлой ночью? – поинтересовался он.

– Как обычно, на прикроватном столике. Я всегда кладу туда ключи на ночь.

Уходя, Дэлглиш бросил взгляд на клюшки для гольфа. Их головки были непокрыты, блестел начищенный метал.

Перед внутренним взором отчетливо и убедительно встала неприятная картинка. Тут нужен был наметанный глаз. А пока внимание архидьякона не приковала изуродованная картина «Страшный суд» и не пришло время нанести удар, требовалось где-то спрятать клюшку. Но разве это проблема? Клюшку легко спрятать за колонной. Учитывая длину орудия, риск испачкаться кровью был невелик. Внезапно он живо представил себе светловолосого юношу, замершего в темноте с клюшкой в руках. Архидьякон не поднялся бы с постели и не пошел бы в церковь, если бы его позвал Рафаэль. Но этот молодой человек, как заметила мисс Беттертон, мог сымитировать любой голос.

7

Прибытие доктора Марка Эйлинга было настолько же поразительным, насколько и неожиданно ранним. Дэлглиш спускался по ступенькам из квартиры Беттертонов, когда на внутреннем дворе раздался рев мотоцикла. Утром Пилбим, как обычно, уже отпер большую дверь, и Дэлглиш вышел навстречу начинающемуся дню, который после ночной суматохи словно притих от усталости. Даже гул моря был приглушен. Мощная машина сделала круг по двору, а потом остановилась прямо напротив основного входа. Мотоциклист снял шлем, отстегнул от багажника чемоданчик и, прижимая шлем левой рукой, подошел к лестнице с безразличием курьера, который привез стандартную посылку.

– Марк Эйлинг, – представился он. – Где тело? В церкви?

– Адам Дэлглиш. Да, нам сюда. Сначала через дом и выйдем через южную дверь. Проход из дома в северную галерею я перекрыл.

По пути им никто не встретился, но Дэлглишу показалось, что шаги доктора Эйлинга по мозаичному полу раздаются неестественно громко. Он не предполагал, что патологоанатом будет перемещаться крадучись, но такое поведение вряд ли можно было назвать тактичным. Поначалу коммандер хотел найти отца Себастьяна и официально представить эксперта, но потом отбросил эту идею. В конце концов, это был не светский визит, и чем меньше в таком случае задержек, тем лучше. Но Дэлглиш не сомневался, что приезд патологоанатома заметили, и по дороге к двери в южную галерею его посетило иррациональное и неприятное чувство, что он нарушил правила этикета. «Уж лучше, – думал он, – расследовать убийство в обстановке неприязни, когда люди откровенно не хотят помогать полиции, чем разбираться с социальными и теологическими нюансами на этом месте преступления».

Они молча пересекли внутренний двор, где над головами нависали почти голые сучья большого каштана, и подошли к двери в ризницу.

Когда Дэлглиш ее открыл, Эйлинг поинтересовался:

– Куда можно кинуть шмотки?

– Можно прямо здесь. Это и ризница, и кабинет.

«Кинуть шмотки» означало снять кожаную одежду, надеть короткий коричневый халат и сменить ботинки на мягкие тапочки, поверх которых эксперт натянул белые хлопковые бахилы.

Закрыв за собой дверь в ризницу, Дэлглиш сказал:

– Вероятно, убийца прошел через эту дверь. До приезда лондонских криминалистов я запер церковь.

Эйлинг тщательно сложил кожаную одежду на вращающийся стул возле стола и аккуратно, бок о бок, поставил ботинки.

– А почему столичная полиция? – спросил он. – Это ведь дело Суффолка.

– В колледже сейчас отдыхает инспектор из Суффолка. Что, как вы понимаете, несколько осложняет ситуацию. Я приехал по другому делу, поэтому показалось разумным взять на себя полномочия и по этому.

Такое объяснение, похоже, удовлетворило Эйлинга, и они прошли в саму церковь. Лампы в нефе светили тускло, но, видимо, пастве, прекрасно знающей литургию наизусть, этого света хватало. Мужчины прошли к картине «Страшный суд», и Дэлглиш поднял руку к светильнику.

В пропитанном ладаном сумраке, который, казалось, просачивался за пределы церковных стен, простираясь в бесконечность темноты, луч света вспыхнул шокирующе ярко. Даже ярче, чем помнилось Дэлглишу. Появление Эйлинга, как зрителя в театре, словно превратило место преступления в сцену из спектакля ужасов: мастерски застыло аккуратно разложенное тело актера, возле головы художественно стояли два подсвечника, а сам коммандер молчаливым наблюдателем замер в тени колонны в ожидании своей реплики.

Эйлинг, на мгновение впавший в ступор от внезапно включенного света, возможно, оценивал эффектность этой «живой картины»[10].

А потом, ступая ногами в мягких тапочках, начал обходить тело. Он был похож на режиссера, который оценивает точки съемки, пытаясь убедиться, что труп лежит реалистично, а поза приятна с эстетической точки зрения. Дэлглиш теперь более ясно подмечал детали: черная кожаная тапочка с протертым носком слетела с правой ноги Крэмптона, голая ступня теперь казалась очень большой и необычной, а большой палец просто уродливым и каким-то вытянутым. Лица он разглядеть почти не мог, и эта навечно застывшая ступня производила более сильное впечатление, чем полностью обнаженное тело, порождая и жалость, и гнев.

Дэлглиш встретился с Крэмптоном только однажды и испытал лишь легкое недовольство, оказавшись рядом с нежданным и не особо близким по духу гостем. Но сейчас, как всегда на месте убийства, он почувствовал настоящую ярость. И понял, что повторяет смутно знакомые слова, хотя и не мог вспомнить, откуда они: «Не знаю, кто это сделал, я даже и не слыхал о том доныне»[11]. Он разрешит загадку, и когда это произойдет, найдет и доказательства. Он больше не станет закрывать дело, зная личность преступника, зная мотив и способ, но не имея возможности задержать виновного. Груз прошлой неудачи еще довлел над ним. На этот раз он наконец его скинет.

Эйлинг все так же осторожно бродил вокруг, ни разу не оторвав от тела глаз, словно столкнулся с интересным, но необычным объектом и не был уверен, как тот отреагирует на наблюдение. Потом присел возле головы на корточки, принюхался к ране и спросил:

– А это вообще кто?

– Простите, я не подумал, что вам могли не сказать. Архидьякон Крэмптон. Недавно назначенный попечитель колледжа. Прибыл в субботу утром.

– Кому-то он сильно не нравился. Хотя, может, вспугнул грабителя, так что ничего личного… Здесь есть ценности?

– Есть запрестольный образ, только его было бы трудно снять. Да и не похоже, что кто-то пытался. В ризнице хранят серебро. Но оно в сейфе, а сейф не взламывали.

– И подсвечники на месте, – отметил Эйлинг. – Хотя медные… зачем такие красть. Относительно орудия и причины смерти почти нет никаких сомнений. Удар с правой стороны черепа, над ухом, нанесен тяжелым предметом с острым концом. Я не знаю, был ли смертельным первый удар, но с ног он его свалил точно. Затем нападавший ударил снова. Я бы сказал, попахивает безумием.

Он выпрямился, а потом рукой в перчатке поднял неокровавленный подсвечник.

– Тяжелый какой. Тут нужна сила. В принципе, если действовать двумя руками, справились бы и женщина, и старик. Хотя нужно было прицелиться. Убитый ведь не собирался стоять, любезно подставив спину незнакомцу или тому, к кому не испытывал доверия. А как он вообще вошел? Крэмптон, я имею в виду?

Дэлглиш отметил, что судмедэксперт не слишком старается придерживаться своих прямых обязанностей.

– Насколько мне известно, ключа у него не было. Либо его впустил тот, кто уже находился здесь, либо дверь была открыта. Изуродовали картину «Страшный суд». Его могли этим заманить.

– Похоже, это дело рук своих. Что легко и просто сокращает количество ваших подозреваемых. Когда его нашли?

– В пять тридцать. Через четыре минуты я уже был здесь. Судя по виду крови и начавшемуся окоченению лицевой мускулатуры, он умер часов пять назад.

– Я измерю температуру, но сомневаюсь, что смогу сказать более точно. Он скончался около полуночи, может, часом раньше или позже.

– А что вы скажете насчет крови? – поинтересовался Дэлглиш. – Разбрызгивание было сильное?

– После первого удара – нет. Вы же знаете, как бывает с подобными ранами головы. Кровь течет в полость черепа. Но он ведь не остановился после первого раза. А вот после второго и дальше кровь уже потекла. Скорее всего, брызгами, не сильной струей. Все зависит от того, как близко нападавший стоял к жертве. Если он – правша, то правая рука точно будет испачкана кровью, возможно, даже грудь, – сказал патологоанатом, а потом добавил: – Хотя, конечно, он бы это предусмотрел. Мог прийти в рубашке и закатать рукава. Мог надеть футболку, а то и вообще раздеться. Такое бывало.

Дэлглиш не услышал ничего для себя нового и спросил:

– Разве жертве не показалось бы это подозрительным?

– Ему пришлось действовать быстро, – продолжал Эйлинг, не обратив на эту реплику никакого внимания. – Он не мог рассчитывать, что жертва отвернется от него больше чем на секунду, максимум на две. Не слишком много времени, чтобы засучить рукава и выхватить подсвечник оттуда, где он его заранее припрятал.

– И где же это, по-вашему, было?

– За деревянной панелью почетного места? Хотя, наверно, далековато. Почему бы просто не поставить его позади колонны? Ему ведь требовалось спрятать всего один подсвечник. Второй он мог принести и после, из алтаря, и уже потом выстроить эту «живую картину». Мне вот интересно, зачем было так хлопотать? Готов поспорить, что это не знак уважения.

Заметив, что отвечать Дэлглиш не собирается, Эйлинг добавил:

– Я сейчас измерю температуру. Посмотрим, поможет ли это установить время смерти, но сомневаюсь, что получится точнее, чем вы изначально предположили. Больше скажу, когда он окажется у меня на столе.

Дэлглиш не стал смотреть, как нарушается неприкосновенность тела, и медленно зашагал взад-вперед по центральному проходу, пока не увидел, что Эйлинг закончил и поднялся на ноги. Они вместе вернулись в ризницу, и когда судмедэксперт снял рабочий халат и натянул кожаную одежду, Дэлглиш предложил:

– Хотите кофе? Полагаю, это можно устроить.

– Нет, спасибо. Время поджимает, а здесь мне будут не рады. Я смогу произвести вскрытие завтра утром. Тогда и позвоню, хотя, кажется, сюрпризов не будет. Коронер затребует криминалистическое заключение. Он в этих вопросах щепетилен. Захотите его и вы. Если в Хантингдоне будут заняты, тогда, надеюсь, я смогу задействовать лабораторию столичной полиции. Тело, я так понимаю, нельзя трогать, пока будут работать фотограф и криминалисты, но как только закончите, позвоните. Думаю, здесь все только обрадуются, когда мы его вывезем.

Когда Марк Эйлинг собрался, Дэлглиш запер дверь в ризницу и поставил ее на сигнализацию. По какой-то непонятной причине он очень не хотел снова вести своего спутника через главный корпус.

– Можно воспользоваться воротами, которые выходят на мыс, – предложил он. – В таком случае нам никто не встретится.

Они обошли двор по тропинке, протоптанной в траве. Сквозь кусты Дэлглиш увидел огни в трех жилых коттеджах, которые выглядели как одинокие аванпосты осажденного гарнизона. В коттедже Святого Матфея тоже горел свет, и коммандер догадался, что миссис Пилбим, наверняка с тряпкой для пыли и пылесосом наперевес, старается подготовить его для следственной группы. Он снова вспомнил Маргарет Манро, подумал о ее одинокой смерти, пришедшейся настолько кстати. И вдруг коммандер в точности понял – пусть и не мог бы объяснить почему, – что эти три смерти связаны. Явное самоубийство, естественная смерть, жестокое убийство… между ними была какая-то нить. Да, возможно, она была тонка, а ее траектория извилиста, но когда он ее обнаружит, она приведет прямо к центру головоломки.

На переднем дворе коммандер подождал, пока Эйлинг не усядется на мотоцикл и с ревом не умчится вдаль. Он уже собирался вернуться в дом, когда заметил габаритные огни автомобиля. Машина только что свернула с подъездной дороги и быстро приближалась. Через несколько секунд Дэлглиш опознал «альфа-ромео» Пирса Тарранта.

Прибыли два члена его команды.

8

Звонок поднял инспектора уголовной полиции Пирса Тарранта в шесть пятнадцать. Через десять минут он уже стоял в дверях. Он получил приказ заехать за Кейт Мискин и понял, что, скорее всего, они не задержатся: квартира Кейт на берегу Темзы, сразу за районом Уоппинг, располагалась как раз по пути – именно так он и собирался выезжать из Лондона. Сержант уголовной полиции Роббинс жил на границе с графством Эссекс и должен был добираться на место преступления на своей машине. Если повезет, Пирс надеялся его опередить. Он вышел из квартиры на тихую улицу – лишь ранним воскресным утром город бывает таким пустым. Инспектор забрал свой «альфа-ромео» из гаража, место в котором любезно предоставила городская полиция, зашвырнул на заднее сиденье криминалистический чемоданчик и направился на восток той же дорогой, по которой два дня назад проезжал Дэлглиш.

Кейт ждала коллегу у входа в дом, где у нее была квартира с видом на реку. Его никогда не приглашали внутрь, да и она никогда не видела интерьера его квартиры в Сити. Мискин тянуло к реке с ее непостоянством света и тени, с ее темными приливами и отливами и бурной коммерческой жизнью, так же, как Тарранта тянуло в Сити. Его квартира всего из трех комнат находилась над гастрономом в закоулке возле собора Святого Павла. И в этом личном мирке не было места ни товарищам из столичной полиции, ни любовным утехам. Он не держал здесь ничего лишнего: каждую вещь подбирал со всей тщательностью и тратил на нее по максимуму. Он любил прогуляться по центру города – церкви, узкие улочки, мощеные дороги, дворы, в которые редко кто заглядывает, – так сказать, сменить обстановку после следственной работы. Его, как и Кейт, река приводила в восторг, но лишь как часть жизни и истории Сити. На работу он обычно добирался на велосипеде, а автомобиль брал, когда уезжал из Лондона. Но если уж он садился за руль, то только за руль машины, которой счастлив был обладать.

Кейт, бросив короткое «привет», села рядом, пристегнулась и первые несколько миль ехала молча, хотя он понимал, что она волнуется, так же, как она понимала, что волнуется он. Она ему нравилась, он ее уважал, но в их профессиональных отношениях, не лишенных доли соперничества, проскальзывали то легкая обида, то раздражение. Хотя в самом начале расследования убийства прилив адреналина захлестывал обоих одинаково.

Иногда Пирсу казалось, что это почти примитивное возбуждение до неприятного похоже на жажду крови: безусловно, оно имело что-то общее с охотой.

И только когда они миновали район Доклэндс, Кейт спросила:

– Ну ладно, вводи меня в курс дела. Ты же занимался теологией в Оксфорде. Должен что-то знать об этом колледже.

Кейт знала о нем немногое, но факт, что он изучал в Оксфорде теологию, был ей известен и не давал покоя. Иногда Пирсу казалось, что он, по ее мнению, приобрел какое-то особое понимание или получил доступ к неким тайным знаниям, и это давало ему преимущество при обсуждении мотива преступления или загадочных нюансов человеческой души.

Время от времени она спрашивала:

– Какой прок в теологии? Давай, выкладывай. Потратил же ты на нее целых три года. Наверно, понимал, что узнаешь что-то полезное, что-то важное.

Пирс сомневался, что она ему поверила, когда он как-то рассказал ей правду: что, выбрав теологию, получил больший шанс поступить в Оксфорд, чем если бы предпочел свою любимую историю. Он не стал рассказывать, что приобрел на самом деле: как его очаровала сложность интеллектуальных бастионов, которые выстраивали люди в попытках противостоять волнам неверия. Его собственное неверие осталось непоколебимо, но он никогда не жалел о тех трех годах.

– Я слышал о колледже Святого Ансельма, но немногое, – сказал он. – У меня был друг, который уехал к ним, получив диплом, но мы больше не общались. Я видел оттуда фотографии. Гигантский особняк викторианской эпохи на одном из самых суровых участков восточного побережья. Колледж оброс кучей легенд. И, как большинство легенд, вероятно, часть из них правда. Принадлежит высокой церкви – возможно, с уклоном в средневековую традицию, хотя тут я не уверен, – и вроде с какими-то причудливыми вкраплениями римского католичества. Очень сильны в теологии, отвергают практически все, что произошло в англиканстве за последние пятьдесят лет, и без диплома с отличием вход туда закрыт. Но, говорят, еда неплохая.

– Сомневаюсь, что доведется ее попробовать, – сказала Кейт. – Так, значит, это колледж для избранных?

– Можно сказать и так, но ведь в «Манчестер Юнайтед» тоже с улицы не берут.

– А ты хотел туда попасть?

– Нет, я ведь изучал теологию не для того, чтобы стать священником. В любом случае меня бы не взяли. У меня не столь шикарный диплом. А местный директор довольно разборчив. Он специалист по Ричарду Хукеру… Так, ясно, не бери в голову: был такой священнослужитель в шестнадцатом веке. Уж можешь мне поверить, того, кто написал известную работу по Хукеру, сложно обвинить в лености ума. С преподобным доктором Себастьяном Мореллом, возможно, придется непросто.

– А жертва? Босс что-нибудь о ней сказал?

– Только то, что это архидьякон Крэмптон и его нашли мертвым в церкви.

– А архидьякон – это кто?

– Церковный сторожевой пес. Он – или она, что тоже возможно, – заботится об имуществе церкви, посвящает приходских священников. В ведении архидьяконов находится определенное количество приходов, которые они посещают раз в год. Такой церковный эквивалент старшего инспектора по делам полиции.

– Выходит, нас ждет непростой случай, – поняла Кейт, – когда все подозреваемые собраны под одной крышей, а мы обязаны ходить вокруг да около так, чтобы никто не стал звонить лично комиссару или не поступили жалобы от архиепископа Кентерберийского. А мы-то тут с какого бока?

– Босс сильно не распространялся. Ты ж его знаешь. В любом случае он захотел, чтобы мы приехали. Кажется, в колледже прошлой ночью гостил инспектор полиции Суффолка. И старший констебль согласился, что теперь им неразумно брать себе это дело.

Кейт не стала расспрашивать дальше, но у Пирса сложилось четкое ощущение, что она обиделась: ведь первому позвонили ему.

Фактически она служила дольше его, хотя никогда не напоминала об этом. Таррант подумывал, не сказать ли, что босс просто сэкономил время. У него и машина быстрее, и за руль сел бы он. Но потом решил, что не стоит.

Как и ожидалось, на Колчестерской объездной дороге они обогнали Роббинсона. Пирс знал, что Кейт сбросила бы скорость, чтобы дать возможность членам команды прибыть вместе. А он в ответ лишь сделал коллеге ручкой и ударил по газам.

Кейт откинулась назад и, казалось, впала в дрему. Пирс взглянул на ее решительное симпатичное лицо и задумался об их взаимоотношениях. За последние два года – после публикации доклада Макферсона[12] – они изменились. Хотя он немногое знал о ее жизни, но все-таки был в курсе, что она родилась вне брака, а воспитала ее бабушка в самом суровом из обедневших городских кварталов, на верхнем этаже многоэтажного дома. Она жила рядом с черными, она дружила с ними в школе. Когда ей сообщили, что она служит в организации, где расизм носит официальный характер, она, понятно, возмутилась, и, как он теперь понимал, это изменило ее отношение к работе. Политически более подкованный и более циничный, он пытался снижать накал их острых дискуссий.

– Вот возвращаясь к этому докладу, ты вступил бы в ряды столичной полиции, если бы был черным? – как-то задала она ему вопрос.

– Нет, но я не вступил бы и если бы был белым. Только я уже служу и не вижу причин, почему Макферсон должен выгнать меня с работы.

Он знал, куда хотел попасть благодаря этой работе – на хорошую должность в отделение по борьбе с терроризмом. Вот где открывались все перспективы. Но сейчас он был доволен своим положением, у него был пост в престижном отделе с требовательным боссом, которого он уважал, и где ему хватало разнообразных впечатлений, чтобы не заскучать.

– Так они именно этого и добивались? – возмущалась Кейт. – Чтобы черные не становились полицейскими, а приличные офицеры с нерасистскими наклонностями валили из органов?

– Бога ради, Кейт, не начинай. Ты становишься такой занудой.

– В этом докладе говорится, что действие считается расистским, если жертва считает его таковым. А я считаю сам доклад проявлением расизма – это расовая дискриминация по отношению ко мне как к белому офицеру. И куда мне жаловаться?

– Можешь попробовать обратиться к специалистам по расовым отношениям, но сомневаюсь, что тебе понравится. Поговори об этом с боссом.

Он не знал, последовала она его совету или нет, но по крайней мере она осталась. Он понимал, что работает все с той же Кейт: честной, трудолюбивой, все силы отдающей своему делу. Она никогда бы не подвела команду. Но что-то ушло: вера в то, что работа в полиции – ее личное призвание, а не просто служение обществу, и что она требует не только напряженного труда и самоотдачи. Раньше он считал ее отношение к работе чрезмерно романтичным и наивным, но теперь понял, как ему этого не хватает. По крайней мере, говорил он себе, доклад Макферсона навсегда разрушил ее трепетное уважение к парламенту.

В восемь тридцать они уже проезжали деревню Рентам, еще окутанную тишиной раннего утра. После ночного урагана, который почти не затронул Лондон, а здесь не пощадил ни изгородей, ни деревьев, она казалась особенно мирной. Кейт стряхнула сонливость и посмотрела по карте, где сворачивать на озеро Балларда. А Пирс снизил скорость.

– Босс сказал, что поворот легко пропустить, – сказал он. – Ищи огромный трухлявый ясень справа и парочку каменных домиков напротив.

Увитый плющом ясень пропустить оказалось сложно, но когда они свернули на узкую дорогу, с первого взгляда стало ясно, что здесь произошло. Огромный сук отломился от ствола и теперь лежал на травянистой обочине. В сумраке рассвета он казался выбеленным и гладким словно кость, узловатыми пальцами из него торчали сухие ветки. В стволе дерева теперь зияла огромная рана, а уже расчищенная для проезда дорога была усеяна мусором: завитками плюща, веточками и кучками зеленых и желтых листьев.

В окнах обоих домиков горел свет. Пирс, подъехав поближе, погудел. Через несколько секунд на садовой дорожке показалась дородная женщина среднего возраста с приятным обветренным лицом и непослушной копной волос. Поверх какого-то шерстяного одеяния она носила яркий цветастый халат. Кейт открыла окно.

– Доброе утро. Похоже, у вас тут неприятности, – сказал Пирс.

– Да, дерево у нас повалило, вчера в десять, почти по часам. Понимаете, прошлой ночью ураган был. Знатно дуло. Счастье, что мы услышали, как оно рухнуло; хотя, конечно, шуму было – не пропустишь. Муж мой испугался, как бы не вышло аварии, и выставил по обе стороны красные огни. А потом, утром уже, мой Брайен вместе с мистером Дэниэлсом – это сосед наш – взяли трактор и убрали ветку с дороги. Народу тут не много бывает, только к священникам приезжают, ну и к студентам в колледже. Но мы все-таки решили не ждать никого и убрать все самостоятельно.

– А когда вы расчистили дорогу, миссис… – поинтересовалась Кейт.

– Финч. Миссис Финч. В полседьмого. Было еще темно, но Брайен хотел закончить до того, как отправится на работу.

– Нам повезло, – заметила Кейт. – Спасибо, это было любезно с вашей стороны. Выходит, между десятью вечера и половиной седьмого утра никто не мог проехать на машине ни туда, ни обратно?

– Верно, мисс. Был только один джентльмен на мотоцикле – в колледж проехал, точно. Куда еще можно проехать по этой дороге? Но он пока не возвращался.

– И больше никого не было?

– Я по крайней мере не видела, хотя обычно замечаю: кухня у меня с этой стороны.

Они поблагодарили женщину еще раз, попрощались и тронулись. Обернувшись назад, Кейт увидела, как миссис Финч пару секунд смотрела им вслед, а потом закрыла калитку на щеколду и заковыляла по дорожке.

– Только один мотоциклист, – сказал Пирс, – и тот не возвращался. Возможно, судмедэксперт, хотя обычно они добираются на машине. Ладно, теперь у нас есть новости. Если эта дорога – единственный способ добраться…

– А так оно и есть, – сказала Кейт, уткнувшись в карту, – во всяком случае, для транспорта. Получается, если убийца не из колледжа, он должен был приехать до десяти вечера и уехать бы не смог, по крайней мере не по дороге. Дело рук своих?

– После разговора с боссом у меня осталось именно такое впечатление, – сказал Пирс.

Вопрос, как добраться до мыса, был настолько существенным, что Кейт удивилась, как босс еще никого не послал допросить миссис Финч. Но потом вспомнила. Кого, интересно, он мог послать, пока они с Пирсом не приехали?

Пустынная узкая дорога проходила ниже окружавших ее полей, и к тому же обзор загораживали растущие по бокам кустарники, поэтому Кейт изумилась и обрадовалась, когда вдруг разглядела серую полосу Северного моря. К северу на фоне неба возвышался викторианский особняк.

– Бог мой, какое уродство! – сказала Кейт, когда они подъехали ближе. – Кому могло прийти в голову выстроить такое здание буквально в двух шагах от моря?

– Никому. Когда его построили, море было гораздо дальше.

– Оно не может тебе нравиться, – сказала Кейт.

– Ну, даже не знаю. Что-то в нем внушает доверие.

Тут к ним приблизился и с ревом промчался мимо какой-то мотоциклист.

– Видимо, судмедэксперт, – сказала Кейт.

Проезжая между двумя разрушенными столбами из красного кирпича туда, где их ожидал Дэлглиш, Пирс замедлил ход.

9

Коттедж Святого Матфея мало подходил для проведения крупного расследования, но Дэлглиш рассудил, что для текущего дела место было что надо. На несколько миль вокруг полицейских участков не наблюдалось, а тащить на мыс фургоны на колесах было и нелогично, и дорого. Хотя, оставаясь в колледже, полицейские столкнулись с другими проблемами: например, где поесть. В какое бы критическое положение ни попал человек, какое бы несчастье ни испытал – от убийства до тяжкой утраты, – еда и кров нужны всегда. Коммандер вспомнил, как после смерти отца мать переживала, что дом приходского священника в Норфолке не сможет приютить всех гостей, которые приехали с ночевкой, беспокоилась, чем кормить обладателей пищевых фобий (это они могут есть, а это нет), готовила еду на весь приход… Тогда эти хлопоты притупили по крайней мере на время ее безутешное горе. Теперь с насущными проблемами разбирался сержант Роббинс: по списку, предоставленному отцом Себастьяном, обзванивал гостиницы, чтобы забронировать номера для себя, Кейт, Пирса и еще трех экспертов-криминалистов. Дэлглиш пока оставался в гостевых апартаментах.

Этот дом был самым необычным временным штабом в его карьере. Сестра миссис Манро, изъяв все физические следы ее проживания, настолько лишила коттедж индивидуальности, что даже воздух здесь не имел никакого запаха. Две маленькие комнатенки на первом этаже явно были обставлены тем, что не подошло гостевым номерам: мебель разместили стандартно, но в результате лишь создали обстановку тоскливой рациональности. В гостиной, располагавшейся слева от двери, по обе стороны от небольшого викторианского камина стояло венское кресло с линялой подушкой в лоскутной наволочке и низкий стул с решетчатой спинкой и подставкой для ног. Центр комнаты занимал квадратный стол из дуба и четыре стула, еще два примостились возле стены. В небольшом книжном шкафу слева от камина стояли лишь Библия в кожаном переплете и экземпляр «Алисы в Зазеркалье». Зато комната по правую руку выглядела более привлекательно: столик поменьше возле стены, два стула из красного дерева с выгнутыми ножками, потертый диван, а к нему кресло. Две комнаты на втором этаже пустовали. Дэлглиш рассудил, что в качестве кабинета и для бесед лучше подходит гостиная, из комнаты напротив получится приемная, а в одной из спален, где есть телефонная розетка и достаточное количество обычных электрических, можно поставить компьютер, который уже привезли из полицейского участка Суффолка.

Вопрос с едой тоже уладили. Дэлглиш отказался от мысли ужинать со священниками и студентами. Он справедливо полагал, что в его присутствии даже отец Себастьян будет чувствовать себя скованно. Директор его, конечно, пригласил, но вряд ли ожидал, что предложение будет принято. И коммандер решил ужинать вне стен колледжа. Впрочем, по взаимной договоренности в час дня для всей команды должны были приносить суп и бутерброды или «завтрак пахаря». Вопрос оплаты тактично опустили, но сама ситуация выглядела странновато. Дэлглиш подумал, что это может оказаться первым делом об убийстве, в котором убийца обеспечил следователя жильем и бесплатной кормежкой.

Все рвались приступить к работе, но для начала нужно было осмотреть тело. Дэлглиш, Кейт, Пирс и Роббинс отправились в церковь, надели бахилы и прошли вдоль северной стены к «Страшному суду».

Коммандер был уверен, что никто из его офицеров не попытается заглушить ужас от увиденного легкой шуткой или грубым кладбищенским юмором. Те, кто так поступал, задерживались в команде ненадолго. Дэлглиш включил прожектор, и какое-то время они молча стояли, разглядывая тело. Добыча пока не маячила туманной фигурой на горизонте, полицейские ищейки еще не взяли след, но членам команды следовало увидеть, что именно сотворил преступник.

Заговорила одна Кейт.

– Где обычно стоят подсвечники, сэр? – спросила она.

– На алтаре.

– А когда вы в последний раз видели картину «Страшный суд» неиспорченной?

– Вчера в девять тридцать, во время повечерия.

Они закрыли за собой дверь в церковь, установили сигнализацию и вернулись в штаб. Пришло время предварительного обсуждения и инструктажа. Дэлглиш знал, что не стоит пороть горячку. Если он сейчас что-то упустит или его плохо поймут, в дальнейшем это может вызвать проволочки, недопонимание или ошибки.

Он начал с детального, но лаконичного рассказа обо всем, что видел и делал со времени своего прибытия в колледж Святого Ансельма, включая расследование смерти Рональда Тривза и содержание дневника Маргарет Манро. Члены следственной группы расположились за столом, по большей части молчали и время от времени делали себе пометки.

Кейт сидела прямо, уткнувшись в записную книжку, только иногда поднимала на Дэлглиша проницательные глаза. Она оделась как обычно, когда выезжала на дело: удобные полуботинки, узкие штаны и хорошо сшитый пиджак. Зимой, как сейчас, она носила с ним кашемировую водолазку, а летом – шелковую блузку. Светло-коричневые волосы Кейт убирала назад и заплетала в толстую короткую косу. Макияж был незаметен, и лицо – скорее привлекательное, нежели красивое, – отражало ее суть: честная, надежная, добросовестная, но, возможно, не всегда в полной мере в ладах сама с собой.

Неугомонный, как обычно, Пирс не мог сидеть смирно. После нескольких очевидных попыток устроиться поудобнее он зацепился ступнями за ножки стула, а руки закинул за спинку. Но его живое полноватое лицо горело интересом, а сонные глаза шоколадного цвета под тяжелыми веками излучали насмешливое изумление. Он казался менее внимательным, чем Кейт, однако не упускал ни единой мелочи. Одет он был неофициально, в зеленую льняную рубашку и льняные желтовато-коричневые брюки. Но этот недешевый костюм, вызывающий ощущение помятой непринужденности, был так же тщательно продуман, как и более консервативный наряд Кейт.

Роббинс, опрятный и официальный словно шофер, сидел в конце стола и чувствовал себя как дома, время от времени поднимаясь, чтобы заварить еще кофейку или снова наполнить кружки.

Когда Дэлглиш закончил свой рассказ, Кейт спросила:

– А как мы будем называть убийцу, сэр?

Команда не любила давать преступникам прозвища и в самом начале расследования неизменно выбирала имя.

– Пусть будет Каин – и коротко, и в тему, – предложил Пирс. – Хотя несколько затасканно.

– Каин и есть, – согласился Дэлглиш. – А теперь за работу. Я хочу получить отпечатки пальцев каждого, кто находился в колледже прошлой ночью, в том числе гостей и персонала. Архидьякона пока оставьте, его отпечатки могут подождать до приезда криминалистов. Вы поработайте с остальными. Причем сделать это надо до того, как мы начнем опрашивать свидетелей. Потом осмотрите одежду, которая была на людях вчера. Священники не исключение. Я уже проверил коричневые плащи студентов. Вроде все они на месте и кажутся чистыми, но лучше взгляните еще раз.

– Вряд ли убийца был в плаще или в сутане, – заметил Пирс. – С какой стати? Если Крэмптона кто-то выманил в церковь, то он ожидал увидеть этого человека в ночной одежде – пижаме или домашнем халате. И значит, удар был нанесен очень быстро: убийца просто улучил момент, когда Крэмптон развернулся к «Страшному суду». Возможно, времени хватило на то, чтобы засучить рукав. А вот тяжелым плащом из саржи он стеснять бы себя не стал. Конечно, он мог бы раздеться или частично раздеться, накинуть халат, а потом его скинуть. Но действовать все равно пришлось бы чертовски быстро.

– Наш судмедэксперт выдвинул не сильно оригинальное предположение, что убийца был обнажен, – сказал Дэлглиш.

– Это не так уж и нереально, сэр, – продолжил Пирс. – В конце концов, зачем ему вообще было показываться Крэмптону? Требовалось только отпереть южную дверь и оставить ее приоткрытой. Потом он включает свет, чтобы осветить «Страшный суд», и прячется за колонной. Крэмптон, возможно, удивился, когда понял, что его никто не ждет. Но потом он в любом случае подошел бы к картине, привлеченный светом, тем более звонивший сказал, что ее изуродовали и даже точно описал как.

– А разве он не позвонил бы отцу Себастьяну, прежде чем отправиться в церковь? – поинтересовалась Кейт.

– Нет, пока не увидел бы все сам. Он не захотел бы поставить себя в дурацкое положение, поднимая тревогу без необходимости. Но вот что мне интересно: какое объяснение выдумал звонящий, чтобы оправдать собственное появление в церкви в такой час? Может быть, сослался на полоску света за дверью? Его разбудил ветер, он выглянул на улицу и увидел подозрительную фигуру? Впрочем, этот вопрос мог даже не возникнуть. Первым побуждением Крэмптона было бы сходить в церковь.

– Но если Каин был в плаще, почему он вернул его в дом, а ключи нет? Ведь пропавшие ключи – важная улика. Убийца не стал бы оставлять их у себя – слишком большой риск. Избавиться от них проще простого – выбросить где-нибудь, и все. Но почему бы не вернуть? Если у него хватило духу прокрасться и взять их, то хватило бы пороху и положить их на место.

– Не хватило бы, если руки или одежда у него были в крови, – заметил Пирс.

– А с чего бы ему запачкаться? Мы ведь пересмотрели возможные варианты. К тому же он не спешил, у него было время вернуться к себе и помыться. Он наверняка думал, что тело обнаружат только в семь пятнадцать, когда церковь откроют для заутрени. Хотя есть тут одна загвоздка.

– Какая? – встрепенулся Дэлглиш.

– Разве тот факт, что ключи не вернули, не указывает на то, что убийца живет не здесь? Любой из отцов имел законную причину быть в церкви в любое время дня или ночи. И, возвращая ключи, они ничем не рисковали.

– Ты кое-что забываешь, Кейт, – напомнил Дэлглиш, – им не нужно было бы брать ключи. У четырех священников ключи есть всегда, и я проверил: все они на месте.

– Но один из них мог взять ключи намеренно, – вклинился Пирс, – чтобы бросить подозрение на персонал, студентов или гостей.

– Да, возможно и это, – сказал Дэлглиш, – и то, что порча «Страшного суда» не имеет ничего общего с убийством. Какое-то это ребячество, злое, но ребячество. Что никак не вяжется с жестокостью преступления. Но самое странное в этом убийстве – способ. Если кто-то желал смерти Крэмптона, то можно было не заманивать его в церковь. Гостевые номера не запираются. Там даже замков нет. Любой человек в колледже мог запросто войти в комнату Крэмптона и убить его в кровати. Даже у постороннего это не вызвало бы серьезного затруднения при условии, что он знал бы план колледжа. Ничего не стоит перелезть через железные ворота – они носят, скорее, декоративный характер.

– Но нам известно, – сказала Кейт, – что это не мог быть посторонний. Даже если не принимать во внимание пропажу ключей. После десяти часов никто не смог бы проехать на машине мимо той отломанной ветки. Можно, конечно, предположить, что Каин пришел на своих двоих и перелез через дерево или прошел по пляжу. Но ночью дул такой ветер, что это было бы очень непросто.

– Убийца знал, где искать ключи, и знал код от сигнализации, – сказал Дэлглиш. – Похоже, все-таки свои. Но не нужно делать поспешных выводов. Я просто обращаю ваше внимание, что если бы убийство было совершено менее эффектным и причудливым способом, уличить кого-то в Святом Ансельме было бы сложно. Все равно осталась бы вероятность, что кто-то пробрался внутрь – какой-нибудь случайный вор, который прознал, что двери не закрываются, и в панике убил не вовремя проснувшегося Крэмптона. Версия маловероятная, но ее нельзя было бы сбрасывать со счетов. Наш убийца не просто хотел, чтобы Крэмптон умер. Он хотел, чтобы это преступление четко ассоциировали с колледжем. И как только мы поймем, почему, то нащупаем ниточку, ведущую к разгадке.

Сержант Роббинс тихо сидел в сторонке и что-то записывал. Он обладал множеством талантов, и среди них – способностью работать ненавязчиво и стенографировать. Хотя с его памятью, исключительно надежной и точной, эти пометки были почти не нужны. Он был членом команды, пусть и самым младшим по званию, и Кейт ждала, когда же Дэлглиш привлечет его к обсуждению.

Наконец коммандер произнес:

– Есть какие-нибудь мысли, сержант?

– Да пока не особо, сэр. Почти уверен, что это дело рук своих, и рано или поздно мы найдем виновного. Но меня волнует другое: имеет ли подсвечник с алтаря отношение к убийству? Можем ли мы сказать, что это орудие? Да, конечно, он весь в крови, но его могли взять с алтаря уже после того, как Крэмптон был мертв. Вскрытие этого не покажет – во всяком случае, не покажет однозначно, был ли первый удар нанесен именно подсвечником. Мы узнаем лишь, есть ли на нем следы крови и мозга Крэмптона.

– К чему ты ведешь? – спросил Пирс. – Что главное – понять, было ли это предумышленным убийством или убийством в состоянии аффекта?

– Давайте предположим, что оно не было преднамеренным. Мы почти убеждены, что Крэмптона заманили, чтобы продемонстрировать, как осквернили «Страшный суд». Кто-то его ждал. Потом произошла перебранка. Каин выходит из себя и наносит удар. Крэмптон падает. Потом Каин, стоя над трупом, видит способ повесить преступление на колледж. Берет два подсвечника, одним еще раз ударяет Крэмптона и ставит возле его головы.

– Такое, конечно, возможно, – сказала Кейт, – но в таком случае у Каина уже было что-то под рукой, что-то достаточно увесистое, чтобы проломить череп.

– Это мог быть молоток, – продолжил Роббинс, – да любой тяжелый инструмент, например садовый. Предположим, Каин заметил прошлой ночью проблеск света в церкви и пошел на разведку, вооружившись тем, что оказалось под рукой. Встречает там Крэмптона, они вдрызг ругаются, и он наносит удар.

– Но зачем кому-то идти ночью в церковь в одиночку, вооружившись непонятно чем? – возразила Кейт. – Почему бы не позвонить кому-то еще?

– Возможно, он решил, что лучше разобраться самому. И кто сказал, что он был один? Вдруг с ним был кто-то другой?

Сестра, например, пришло в голову Кейт. Интересная возникла гипотеза.

– Нас всего четверо, а дел по горло, – помолчав, проговорил Дэлглиш. – Предлагаю не медлить.

Он снова сделал паузу, раздумывая, стоит ли озвучивать то, что вертится у него в голове. Они расследовали явное убийство, и коммандер не хотел осложнять работу вопросами, которые могли оказаться несущественными. С другой стороны, было важно не сбрасывать его подозрения со счетов.

– Я полагаю, что нам нужно рассмотреть это преступление в контексте двух предыдущих смертей: Тривза и миссис Манро, – сказал он. – Есть предчувствие – пока не более того, – что они связаны. Связь неявная, но, думаю, она существует.

На несколько секунд повисла тишина. Дэлглиш понял, что ребята удивились.

– Я считал, – сказал Пирс, – что версия самоубийства Тривза вас более или менее удовлетворила, сэр. Если юноша был убит, то слишком много совпадений: вряд ли по территории колледжа разгуливают двое преступников. Но смерть Тривза – или самоубийство, или несчастный случай. Разве могут быть сомнения? Взгляните на факты так, как сами их представили. Тело нашли в двухстах ярдах от единственного спуска на пляж. По пляжу тащить его было бы трудновато, а Тривз вряд ли пошел бы с убийцей по доброй воле. Сильный и здоровый парень. Нельзя спихнуть ему на голову полтонны песка, если сначала не накачать его наркотой, не напоить или просто не вырубить. Но это не наш случай. Вы же сами сказали, что вскрытие провели основательно.

– Ладно, давай представим, что это самоубийство, – обратилась Кейт непосредственно к Пирсу. – Но для такого поступка должна быть причина. Что его подтолкнуло? Или кто? Тут может быть спрятан мотив.

– Но уж, конечно, не для убийства Крэмптона. Его в то время и не было в Святом Ансельме. У нас даже нет причин предполагать, что они с Тривзом вообще когда-либо встречались.

– Миссис Манро, – упрямо продолжила Кейт, – вспомнила какое-то событие из своего прошлого, то, что ее беспокоило. Она разговаривает с человеком, который имеет к этому отношение, и вскоре после этого умирает. Мне кажется, как-то подозрительно вовремя.

– Да, ради бога, для кого? У нее было больное сердце. Она в принципе могла помереть в любой момент.

– Она сделала в дневнике ту запись, – настаивала Кейт. – Она что-то вспомнила, что-то знала. И уж ее-то убить вообще не составляло никакого труда – пожилая женщина со слабым сердцем. Особенно если у нее не было причин бояться своего убийцы.

– Допустим, она что-то знала, – не унимался Пирс. – Но не факт, что это было что-то важное. Например, какой-то второстепенный грешок, который отец Себастьян и все эти священники не одобрили бы, но из тех, что остальные всерьез не берут. К тому же она кремирована, коттедж вычищен, и улики, если они и были, исчезли навеки. Что бы она ни вспомнила, в любом случае это случилось двенадцать лет назад. Разве из-за такого убивают?

– Ты забыл, что это она нашла тело Тривза? – напомнила Кейт.

– И что с того? В дневнике ясно сказано, что она вспомнила случай из прошлого не тогда, когда увидела тело, а когда Сертис принес ей с огорода лук. Именно в тот момент все встало на свои места: и прошлое, и настоящее.

– Лук – луг… – пробормотала Кейт. – А вдруг здесь игра слов?

– Бога ради, Кейт, не строй из себя Агату Кристи! – Пирс развернулся к Дэлглишу. – Так вы говорите, сэр, что мы сейчас расследуем два убийства: Крэмптона и миссис Манро?

– Нет, я не предлагаю рисковать расследованием убийства из-за какого-то предчувствия. Я лишь считаю, что тут может быть связь, и предлагаю об этом не забывать. У нас много дел, давайте приступим. Для начала снимаем отпечатки пальцев и беседуем со священниками и студентами. Этим займешься ты, Кейт, на пару с Пирсом. Меня им уже хватит. И Сертису тоже, так что к нему и сестре опять же отправитесь вы. Им тоже полезно встретиться с кем-то новым. Пока инспектор Джарвуд не оправится и не ответит на пару вопросов, мы будем топтаться на месте. В больнице говорят, он, скорее всего, придет в себя ко вторнику, если повезет.

– А если есть шанс, что у него может быть важная улика или что он подозреваемый, разве не стоит ненавязчиво приставить к нему охрану? – поинтересовался Пирс.

– К нему уже ненавязчиво приставили охрану, – сказал Дэлглиш. – Там помогает Суффолк. В ту ночь он был не у себя и мог увидеть убийцу. Поэтому он под присмотром.

С дороги донесся гул машины, которая пробиралась по ухабам.

Сержант Роббинс подошел к окну.

– Сэр, приехал мистер Кларк и криминалисты.

Пирс бросил взгляд на часы.

– Неплохо, но лучше бы ехали на машине. Из Ипс-вича выбраться такая проблема. Ладно хоть поезд не подвел.

– Скажи им, чтобы несли сюда вещи, – попросил Роббинса Дэлглиш. – Они могут занять вторую спальню. И им, наверное, захочется выпить кофе перед началом работы.

– Хорошо, сэр.

Дэлглиш решил, что криминалисты могут переодеться в рабочую одежду в церкви, просто подальше от места преступления. Брайан Кларк, глава команды, которого, как и всех Кларков, по доброй британской традиции называли не иначе как Нобби, до этого с Дэлглишем не работал. Спокойный, невозмутимый и лишенный чувства юмора, он не был самым вдохновляющим из коллег, но славился скрупулезностью и надежностью и, когда снисходил до коммуникации, всегда говорил по делу. Если что-то можно было найти, он находил. Этот человек обычно не разделял чужих восторгов и даже потенциально самые ценные улики встречал фразами типа: «Так, парни, умерьте пыл. Это всего лишь отпечаток ладони, а не Святой Грааль». К тому же Кларк уважал практику разделения обязанностей. Его задача – находить, собирать и сохранять улики, а не посягать на функции детектива. Дэлглиш, который поощрял командную работу и был открыт идеям, воспринимал подобную сдержанность, граничившую с неразговорчивостью, как недостаток.

Уже не в первый раз он заскучал по Чарли Феррису – криминалисту, с которым работал, расследуя убийства Бероуна и Харри Мака. Те тоже произошли в церкви. Дэлглиш ясно вспомнил Ферриса: маленький, с рыжеватыми волосами и резкими чертами лица, гибкий, словно борзая, он все время подскакивал, как нетерпеливый бегун в ожидании выстрела стартового пистолета. Он также припомнил необычное рабочее облачение, которое придумал Феррис: крохотные белые шорты, толстовка с коротким рукавом и тугая эластичная шапочка, из-за которой эксперт становился похож на пловца, который забыл снять нижнее белье. Но Феррис вышел на пенсию и теперь держал паб в Сомерсете, где его звучный бас, абсолютно невероятный при таком худосочном телосложении, добавлял мощи деревенскому церковному хору.

Новый судмедэксперт, новая команда криминалистов, вскоре придется менять и своих ребят. Ему еще повезло, что Кейт Мискин осталась. Но сейчас не время переживать о боевом духе Кейт или о ее возможном будущем. Коммандеру пришло в голову, что с возрастом он становится менее терпимым к переменам.

Но хотя бы фотограф оказался знакомым. Барни Паркер уже достиг пенсионного возраста и теперь работал на полставки. Говорливый, жилистый, бойкий человек невысокого роста с энергичным взглядом – за все те годы, что Дэлглиш его знал, он нисколечко не изменился. В оставшееся время он подрабатывал свадебным фотографом, и, вероятно, красиво снимая невест на мягкорисующую оптику, отдыхал от бескомпромиссной суровости полицейской работы. В нем было что-то от назойливого свадебного фотографа: он постоянно оглядывал место преступления, будто хотел убедиться, что больше трупов нет и снимать никого не надо. Дэлглиш не удивился бы, если бы он выстроил их в ряд для семейного портрета. Но оплошностей этот первоклассный фотограф не допускал.

Дэлглиш с командой направились в церковь. Они прошли через ризницу, обогнули место убийства и переоделись в огороженном месте возле южной двери. Криминалисты не проронили ни звука, хотя совсем не потому, что воздавали должное священному месту. В белых хлопковых одеждах и капюшонах, похожие на космонавтов, они стояли и смотрели, как Нобби Кларк последовал за Дэлглишем обратно в ризницу. Капюшон Кларка складками собрался вокруг лица, и к тому же у него немного торчали вперед верхние зубы. Коммандер подумал, что для полного сходства с огромным недовольным кроликом не хватало лишь пары ушей.

– Я почти уверен, что убийца, – начал Дэлглиш, – прошел через дверь в ризницу из северной галереи. На полу в галерее нужно поискать следы, хотя сомневаюсь, что вы сможете что-то обнаружить под таким слоем листьев. На двери ручки нет, но на самой двери вполне могут оказаться отпечатки любого из тех, кто живет в Святом Ансельме.

По дороге обратно в церковь он сказал:

– Есть шанс, что на «Страшном суде» или рядом на стене есть отпечатки, хотя вряд ли преступник был настолько глуп, чтобы прийти без перчаток. На подсвечнике, который справа, видны следы крови и волос, но повторюсь, нам повезет, если найдем отпечатки. А здесь кое-что интересное.

Коммандер двинулся по центральному проходу ко второму почетному месту.

– Кто-то прятался под этой скамейкой. Пылищи здесь много, но кое-где она стерта. Не знаю, добудете ли вы отпечатки с деревянной поверхности, но шанс существует.

– Понятно, сэр, – сказал Кларк. – А где нам обедать? Не похоже, чтобы здесь рядом был паб, а мне не хотелось бы приостанавливать работу. Лучше как можно больше успеть при дневном освещении.

– Вам принесут бутерброды. А Роббинс поищет места на ночлег. Завтра мы сможем оценить, как продвигается дело.

– Думаю, нам понадобится больше, чем два дня, сэр. Эти листья в северной галерее – их все надо перенести и осмотреть.

Дэлглиш засомневался, выйдет ли толк из этого нудного занятия, но не имел никакого желания препятствовать очевидному вниманию Кларка к деталям. Он сказал еще что-то двум другим членам команды и оставил их работать.

10

У всех людей, находящихся в колледже Святого Ансельма, нужно было снять отпечатки пальцев, причем до того, как с ними начнут беседовать лично. Эта первоочередная задача досталась Пирсу и Кейт. Дэлглиш считал, что отпечатки пальцев у женщин должны брать представители того же пола, и они оба об этом знали.

– Я давным-давно не снимал отпечатки, – признался Пирс. – Женщин, как обычно, возьми на себя. Хотя так изощряться, на мой взгляд, излишне. Можно подумать, это какая-то разновидность насилия.

Кейт в это время занималась подготовкой.

– А почему нет? Виновна или невиновна, но я бы не хотела, чтобы какой-то полицейский стал хватать меня за пальцы.

– Ну уж прям и хватать. Похоже, приемная забита, нет только священников. С кого начнем?

– Лучше с Арбетнота.

Кейт заинтересовало разнообразие реакций подозреваемых, которые следующий час появлялись перед ними, демонстрируя разные степени покорности. Отец Себастьян, который пришел вместе с остальными священниками, был решительно настроен сотрудничать, но не смог сдержать гримасы отвращения, когда Пирс взял его пальцы, чтобы вымыть водой и мылом, а потом прокатать их по подушечке с краской.

– Уверен, я могу справиться сам, – сказал он.

– Прошу прощения, сэр, – бесстрастно отреагировал Пирс. – Но нам нужно получить отпечатки с четкими краями. Здесь все упирается в опыт.

Отец Джон от начала и до конца не произнес ни слова, но его лицо было мертвенно-бледным, и Кейт заметила, что священника трясет. Во время самой процедуры, которая не заняла много времени, он вообще закрыл глаза. Отец Мартин горел любопытством и почти с детским изумлением разглядывал замысловатые узоры из петель и завитков, которые однозначно его идентифицировали. Отец Перегрин, устремив взор к зданию колледжа, куда он с нетерпением хотел вернуться, вообще, казалось, не отдавал себе отчета в том, что происходит. И только заметив свои вымазанные краской пальцы, проворчал: «Надеюсь, это пятно легко смоется». Еще он пробурчал, что студенты должны будут удостовериться в чистоте своих пальцев перед тем, как войти в библиотеку. А он повесит на доску напоминание.

Никто из студентов или персонала не чинил препятствий, только Стэннард пришел уже накрученный: он явно считал эту процедуру вопиющим посягательством на гражданскую свободу.

– Я надеюсь, у вас есть на это полномочия? – спросил он.

– Да, сэр, – спокойно ответил Пирс, – при вашем согласии все выполняется в соответствии с законом о полиции и доказательствах по уголовным делам. Думаю, вам знаком этот закон.

– А если я не согласен, то вы, понятно, добудете какое-нибудь постановление суда. И после того как произведете арест – если вообще до этого дойдет – и меня признают невиновным, я так понимаю, мои отпечатки уничтожат. Но как я могу быть в этом уверен?

– У вас есть право присутствовать во время уничтожения, если вы подадите заявление.

– А я подам, – сказал он, когда его пальцы поместили на подушечку с краской. – Уж будьте покойны, еще как подам.

Они закончили, и последний человек, которому снимали отпечатки, Эмма Лавенхэм, уже ушла.

– Как ты считаешь, что босс о ней думает? – спросила Кейт таким тщательно выверенным тоном, который даже ей показался неестественным.

– Он нормальный мужик, еще и поэт. И думает то, что любой нормальный мужик и поэт думает, когда встречает красивую женщину. По-моему, все сводится к тому, что он бы не отказался затащить ее в ближайшую койку.

– Да ладно, обязательно нужно быть таким вульгарным? Вы, мужчины, что, не в состоянии думать о женщине не с точки зрения койки?

– Надо же, Кейт, какая святоша! Ты же спросила, что он подумал бы, а не что он сделал бы. Но босс держит все свои инстинкты под контролем, в этом-то и проблема. Эта Эмма здесь как бельмо на глазу, разве нет? Вот зачем, по-твоему, отец Себастьян ее привез? Чтобы время от времени потренировать ребят, как противостоять искушению? Хотя, возможно, скорее, стоило бы привезти симпатичного мальчика. Кстати, те четверо мне показались мужиками с отчаянно скучными нормальными наклонностями.

– А ты-то уж, конечно, в этом разбираешься…

– Как и ты. Кстати, о красоте. Как тебе наш Адонис, красавчик Рафаэль?

– Имя подходит как нельзя кстати. Мне вот интересно, а если бы его назвали Альбертом, он бы тоже так выглядел? Слишком привлекательный и знает об этом.

– Возбуждает?

– Нет, как и ты. Теперь пойдем по гостям. С кого начнем? С отца Себастьяна?

– Что, прямо так, с самого верха?

– А почему бы и нет? А потом босс позвал меня на встречу с Арбетнотом.

– Кто будет главным с директором?

– Я. В любом случае начну первая.

– Думаешь, он больше откроется женщине? Может, ты и права, но ставить на это я бы не стал. Священники к исповеди привычны. Они умеют хранить секреты, в том числе и собственные.

11

– Вы, конечно, захотите увидеть миссис Крэмптон, пока она еще не уехала, – сказал отец Себастьян. – Я вам сообщу, когда она будет готова. Предполагаю, ей разрешат пройти в церковь.

Дэлглиш коротко подтвердил свое согласие. «Интересно, – подумал он, – принимает ли отец Себастьян как должное, что, если миссис Крэмптон захочет увидеть, где умер ее муж, он будет ее сопровождать». У Дэлглиша было свое мнение на этот счет, но он рассудил, что теперь не время спорить по этому поводу. А миссис Крэмптон могла и не захотеть идти в церковь. Но им важно было встретиться в любом случае.

Сообщение, что вдова готова увидеться с коммандером, принес во временный штаб Стивен Морби, которого отец Себастьян использовал в качестве глашатая. Дэлглиш отметил, что Морелл очень сильно не любит телефон.

Когда он вошел в кабинет директора, миссис Крэмп-тон поднялась со стула и пошла к нему навстречу, протягивая руку и пристально его рассматривая. Она оказалась моложе, чем предполагал Дэлглиш, с большой грудью, изящной талией и с приятным, открытым и ненакрашенным лицом. Она была без головного убора, и ее короткие волосы каштанового цвета, расчесанные до блеска, казались дорого подстриженными: он мог бы поверить, что она только что от парикмахера, если бы не абсурдность самой идеи. На лацкан костюма, синего с желтовато-коричневым, женщина приколола большую брошь с камеей, очевидно, современную, которая не сочеталась с деревенским костюмом из твида. Дэлглиш подумал, может, это подарок мужа и она пристегнула его на пиджак как символ преданности или своего рода вызов. Короткое пальто, в котором она приехала, лежало на спинке стула.

Миссис Крэмптон превосходно держала себя в руках, а ее ладонь оказалась холодна, но тверда. Отец Себастьян представил их коротко и официально. Дэлглиш произнес обычные слова сожаления и сочувствия. Он и не помнил, сколько раз говорил это семьям жертв: для него они всегда звучали неискренне.

– Миссис Крэмптон хотела бы побывать в церкви, – сказал отец Себастьян, – и просит, чтобы вы пошли с ней. Если я понадоблюсь, вы найдете меня здесь.

Они прошли по южной галерее через мощеный двор к церкви. Тело архидьякона уже увезли, но в помещении работали криминалисты, один из которых убирал из северной галереи листья, тщательно осматривая каждый. К ризнице уже вела расчищенная тропинка.

В церкви оказалось холодно, и Дэлглиш понял, что его спутница дрожит.

– Хотите, я принесу вам пальто? – предложил он.

– Нет, спасибо, коммандер. Все нормально.

Он шел впереди, показывая дорогу к «Страшному суду». Можно было и не объяснять, что это то самое место: камни на полу были запачканы кровью ее мужа. Абсолютно не стесняясь, хотя немного неуклюже, она преклонила колени. Дэлглиш отошел к центральному проходу.

Через несколько минут она к нему присоединилась.

– Мы можем на минутку присесть? – спросила женщина. – У вас, наверное, есть ко мне вопросы.

– Я мог бы задать их в кабинете отца Себастьяна или во временном штабе, в коттедже Святого Матфея, если там вам будет удобнее.

– Мне будет намного удобнее здесь.

Два криминалиста тактично удалились в ризницу, а они присели и какое-то время молчали.

– Как умер мой муж, коммандер? – наконец спросила она. – Отец Себастьян очень не хотел говорить.

– Отцу Себастьяну и не рассказывали, миссис Крэмптон.

Что, конечно, не подразумевает, что он не знал. И Дэлглиш подумал, приходила ли ей в голову такая вероятность.

– Для успеха расследования очень важно пока не разглашать детали, – объяснил он.

– Я понимаю. И ничего не скажу.

– Архидьякон был убит ударом по голове, – осторожно начал он. – Все произошло внезапно. Думаю, что он не мучился. Возможно, даже не успел удивиться или испугаться.

– Спасибо, коммандер.

И снова повисло молчание. Оно было на удивление дружеским, и коммандер не спешил его прерывать. Даже в горе, которое она переносила стойко, с ней рядом было спокойно. Возможно, именно это качество, пришло на ум коммандеру и привлекло в этой женщине архидьякона. Молчание затянулось. Бросив взгляд на ее лицо, Дэлглиш увидел, как на щеке блестит слеза. Она подняла руку, чтобы ее смахнуть, но, когда заговорила, голос был ровным.

– Моего мужа не сильно ждали в этом месте, коммандер. Но я знаю, что никто в Святом Ансельме не мог его убить. Я отказываюсь верить, что член христианской общины мог совершить такое злодеяние.

– Об этом я и должен вас спросить, – сказал Дэлглиш. – У вашего мужа были враги? Кто-нибудь хотел ему навредить?

– Нет. В приходе его очень уважали. Даже, можно сказать, любили, хотя сам он не называл это любовью. Он был добрым, честным приходским священником, способным сострадать. И никогда не жалел себя. Я не знаю, рассказали ли вам, что, до того как мы поженились, он успел овдоветь. Его первая жена покончила жизнь самоубийством. Красивая женщина, но с отклонениями. А он очень ее любил. Эта трагедия сильно на него повлияла, но он смог ее пережить. Он учился быть счастливым. И мы с ним были счастливы. Жестоко, что все его надежды должны были закончиться именно так.

– Вы сказали, – начал Дэлглиш, – что в этом колледже его не ждали. Это из-за несовпадения во взглядах на богословие, или были и другие причины? Он обсуждал с вами эту поездку?

– Он обсуждал со мной все, коммандер, за исключением тайн, которые ему доверяли как священнику. Он чувствовал, что Святой Ансельм перерос свою целесообразность. И так считал не он один. Я думаю, даже отец Себастьян осознает, что колледж – это аномалия, и его придется закрыть. Конечно, были расхождения и в вопросах обрядовой практики, что не упрощает ситуацию. И к тому же, я думаю, вы в курсе проблемы с отцом Джоном Беттертоном.

– У меня возникло ощущение, – осторожно сказал Дэлглиш, – что проблема есть, но деталей я не знаю.

– Эта старая история. И довольно трагичная. Несколько лет назад отец Беттертон был признан виновным в сексуальных домогательствах по отношению к мальчикам-хористам, и его посадили в тюрьму. Мой муж обнаружил ряд доказательств и свидетельствовал в суде. В то время мы были не женаты – это случилось вскоре после смерти его первой жены, – но я знаю, что это дело причинило ему много душевных страданий. Он сделал то, что считал своим долгом, и сильно переживал.

Дэлглиш подумал, что еще сильнее переживал отец Джон.

– Ваш муж перед отъездом не давал понять, что договорился здесь с кем-нибудь о встрече или что у него были причины считать этот визит особенно сложным? – спросил он.

– Нет, ничего такого. Я уверена, что он не договаривался о встрече ни с кем, кроме людей, которые здесь живут. Он не сильно ждал этих выходных, но и не страшился их.

– А он с вами связывался после того, как приехал?

– Нет, он мне не звонил, но я и не ждала. Единственный звонок, помимо тех, что касались дел прихода, был из епархии. Они, по всей видимости, потеряли номер моего мужа и хотели его записать.

– А в какое время поступил звонок?

– Довольно поздно. Я даже удивилась, потому что в это время офис уже должен быть закрыт. Это произошло в воскресенье, незадолго до половины десятого.

– Вы говорили с тем, кто звонил? Это был мужчина или женщина?

– Голос был похож на мужской. Я подумала, что это мужчина, хотя точно не уверена. Нет, мы почти не говорили, я только продиктовала номер. А он поблагодарил и сразу положил трубку.

«Конечно, положил трубку, – подумал Дэлглиш. – Не хотел говорить лишнего. Ему нужен был лишь номер телефона, который он не мог добыть иначе, номер, по которому он позвонил бы в ту ночь из церкви, чтобы выманить архидьякона на верную смерть». Он нашел ответ на один из главных вопросов: если Крэмптона заманили в церковь звонком на мобильный, как звонивший узнал номер? Не составит особого труда проследить этот звонок, зная точное время – девять тридцать, и кое для кого результат может оказаться губительным. Но тайна еще не разгадана. Убийца – лучше пока звать его Каином – не страдает от недостатка интеллекта. И тщательно спланировал свое преступление. Каин ведь наверняка ожидал, что Дэлглиш поговорит с миссис Крэмптон. И можно было – нужно было – предположить, что телефонный звонок всплывет наружу. Так Дэлглишу пришла в голову еще одна мысль: вдруг Каин именно этого и добивался?

12

После того как у нее взяли отпечатки пальцев, Эмма забрала кое-какие нужные бумаги из своего номера и пошла в библиотеку. Но тут услышала, что кто-то быстро идет по южной галерее. Ее нагнал Рафаэль.

– Я хочу тебя кое о чем попросить. Ты не торопишься?

Эмма уже собиралась сказать: «Если это недолго», – но, взглянув юноше в глаза, сдержалась. Девушка не знала, хотел ли он попросить помощи, но помощь определенно была ему нужна.

Вместо этого Эмма проговорила:

– Да, время есть. А разве ты сейчас не должен быть на консультации с отцом Перегрином?

– Ее отложили. За мной послали полицейские, и я как раз иду на допрос. Поэтому мне и нужно было с тобой увидеться. Ты не могла бы сказать Дэлглишу, что прошлую ночь мы провели вместе? Конкретно после одиннадцати. До этого у меня алиби как бы есть.

– Где вместе?

– Ну, у тебя или у меня. То есть ты не могла бы сказать, что мы прошлой ночью переспали?

Эмма остановилась как вкопанная и, развернувшись к нему, выпалила:

– Даже и не проси! Рафаэль, что за бред? Грубость не в твоем стиле.

– Но сама по себе это не такая уж бредовая вещь… или бредовая?

Она прибавила шагу, но молодой человек не отставал.

– Слушай, я тебя не люблю и даже не влюблена, – сказала она.

– Отличное разграничение, – прервал он. – Но ты могла бы просто допустить такую возможность. Или сама мысль тебя настолько пугает?

– Рафаэль, если бы я переспала с тобой прошлой ночью, мне было бы стыдно в этом сознаться. Но этого не было, – сказала Эмма, развернувшись к нему лицом. – Не было. И врать об этом я не стану. Уж не говоря о моральной стороне вранья, это было бы глупо и опасно. Ты считаешь, что это обмануло бы Адама Дэлглиша хоть на секунду? Даже если бы я умела врать – а я не умею, – он бы понял. Это его работа. Ты хочешь, чтобы он решил, что архидьякона убил ты?

– Он, наверное, так и думает. Не такое уж у меня крутое алиби. Я ходил составить Питеру компанию, чтобы помочь переждать грозу, но после полуночи он заснул, и я легко мог выбраться. Подозреваю, что Дэлглиш именно так и решит.

– Если он тебя подозревает – в чем я сомневаюсь, – то лишь уверится в своей правоте, когда ты станешь выдумывать себе алиби. Это так на тебя не похоже, Рафаэль. Глупо, жалко и оскорбительно для нас обоих. Зачем?

– А может, мне просто хотелось узнать, как тебе сама идея… в принципе.

– Нельзя переспать с мужчиной в принципе, – сказала она. – Ты спишь с ним фактически.

– Что, конечно, не одобрил бы отец Себастьян, – проговорил он со свойственной ему иронией, но Эмма распознала в голосе юноши нотку обиды.

– Конечно, не одобрил бы, – сказала она. – Ты – один из его студентов, а я здесь гость. Даже если бы я захотела с тобой переспать – а я не хочу, – это продемонстрировало бы отсутствие хороших манер.

Последнее заявление заставило его рассмеяться, но этот смех не был приятным.

– Хорошие манеры! – сказал он. – Вот это довод. Впервые меня отвергают с подобной формулировкой. Этикет сексуальной нравственности. Наверное, нам стоит включить в учебный план семинар по этике.

– Но зачем, Рафаэль? – снова задала она этот вопрос. – Ты должен был знать, какой получишь ответ.

– Просто мне казалось, что, если я смогу тебе понравиться – или даже заставлю полюбить меня, так, несильно, – у меня все наладится. Все будет хорошо.

– Ошибаешься, – уже более дружелюбно сказала она. – Если жизнь – сплошная неразбериха, любовь не поможет привести ее в порядок.

– Но так делают.

Они стояли у южной двери и молчали. Эмма развернулась, чтобы войти. А Рафаэль вдруг взял ее за руку и, наклонившись, поцеловал в щеку.

– Прости, Эмма. Я понимал, если честно, что ничего хорошего не выйдет. Просто это была мечта. Прости меня, пожалуйста.

Девушка смотрела, как он шел большими шагами по галерее, пока не скрылся за железными воротами. Она вошла в колледж, сбитая с толку и подавленная. Не стоило ли проявить больше сочувствия и понимания? Вдруг он хотел поговорить по душам – может, нужно было его подбодрить? Но если у него все пошло наперекосяк – а так оно, похоже, и было, – зачем пытаться все исправить с посторонней помощью? Хотя разве она сама поступила не так же? С Джайлзом? Устав от назойливых домоганий, требований любви, от ревности и соперничества, разве не решила она, что Джайлз, учитывая его положение, надежность, ум, сможет обеспечить по крайней мере видимость отношений? Чтобы ее оставили в покое и она смогла заняться тем, что ценит в жизни превыше всего, – работой? Теперь она понимала, что совершила ошибку. Хуже того, она поступила неправильно. Когда она вернется в Кембридж, то будет с ним честна. Расставание предстоит не из приятных – Джайлз не привык к отказам, – но сейчас об этом думать не стоит. Эта будущая нервотрепка – ничто по сравнению с трагедией в колледже Святого Ансельма, участницей которой она стала.

13

Еще не пробило двенадцать, как отец Себастьян позвонил отцу Мартину, который сидел в библиотеке, проверяя сочинения, и попросил зайти. Обычно он звонил лично. С первых дней вступления в должность директор никогда не вызывал своего предшественника через студента или персонал: новая и такая отличная от предыдущей власть не была запятнана бестактностью в осуществлении полномочий. Для большинства людей сама перспектива того, что предыдущий директор остается в колледже преподавать на полставки, выглядела бы катастрофической. Считалось, что уходящие в отставку директора должны не только занять более высокий пост, но и уехать как можно дальше от колледжа. Изначально договоренность с отцом Мартином носила временный характер: неожиданно подал в отставку преподаватель по пасторскому богословию. Но затем сотрудничество продолжилось по обоюдному согласию и к удовольствию обеих сторон. Отец Себастьян не выказал ни неловкости, ни стыда из-за того, что занял место своего предшественника в церкви. Он абсолютно спокойно переделал кабинет, сел на стул отца Мартина во главе стола и внес изменения, которые до этого тщательным образом спланировал. Отца Мартина, который все прекрасно понимал, это нисколько не задело, даже слегка позабавило. Новому директору в принципе не приходила в голову мысль, что предшественник может представлять угрозу как его власти, так и нововведениям. Он никогда не полагался на отца Мартина и не советовался с ним. Если ему нужны были подробности административного характера, он читал архив или справлялся у секретаря.

Сама самоуверенность, он мог бы, наверное, без проблем взять в штат архиепископа Кентерберийского на какую-нибудь младшую должность. Отношения между ним и отцом Мартином строились на вере и уважении, а со стороны отца Мартина еще и на привязанности. Еще во времена собственного руководства отцу Мартину всегда было сложно поверить, что он – директор, поэтому своего преемника он принял доброжелательно и с легким чувством облегчения. И если он иногда тосковал о более теплых отношениях, то понимал, что от отца Себастьяна этого можно не ожидать.

Но сейчас, оказавшись по его приглашению в кресле у камина и увидев отца Себастьяна в необычном для него взбудораженном состоянии, он с тревогой осознал, что от него чего-то ждут, что нужно подбодрить, дать совет или просто выказать симпатию в это непростое время. Он сел очень ровно и, закрыв глаза, прошептал короткую молитву.

Отец Себастьян прекратил ходить взад и вперед.

– Десять минут назад уехала миссис Крэмптон. У нас был мучительный разговор, – сказал он и затем добавил: – Мучительный для нас обоих.

– Этого следовало ожидать, – кивнул отец Мартин.

Ему показалось, что он распознал в голосе директора легкую сварливую нотку: похоже, его возмущало, что архидьякон, помимо предыдущих провинностей, так опрометчиво дал себя убить под их крышей. Одна мысль вызвала другую, еще более непочтительную. Что бы сказала леди Макбет вдове Дункана, если бы та пришла в замок Инвернесс, чтобы взглянуть на тело? «Мы с мужем искренне сожалеем, мадам, о столь прискорбном инциденте. До этого момента все шло просто прекрасно. Мы изо всех сил старались, чтобы его величеству было удобно».

Отца Мартина потрясло, что такая неуместная идея могла прийти ему в голову. Должно быть, он бредил.

– Она настояла, чтобы ее пустили в церковь, – сказал отец Себастьян, – хотела увидеть, где умер муж. И коммандер Дэлглиш разрешил, что, на мой взгляд, неблагоразумно. Она предложила, чтобы ее сопровождал он. Он, а не я. Абсолютно недопустимо, но я решил не возражать. Получается, она видела «Страшный суд». Если Дэлглиш ей доверяет и считает, что она не проговорится, почему он не верит моему персоналу?

Отец Мартин не хотел произносить вслух, что миссис Крэмптон, в отличие от них, не была подозреваемой. А директор, будто внезапно осознав свое беспокойное поведение, подошел и сел напротив коллеги.

– Я посчитал, что не стоит отправлять миссис Крэмптон домой одну за рулем и предложил, чтобы ее проводил Стивен Морби. Конечно, это было бы неудобно. Ему бы пришлось ехать обратно на поезде, а от Лоустофта брать такси. Однако она предпочла поехать одна. Я спросил, не хочет ли она остаться на обед. Ей могли, не привлекая внимания, накрыть здесь или у меня. Столовая бы вряд ли подошла.

Отец Мартин молча согласился. Очень неловкая сложилась бы ситуация, если бы миссис Крэмптон пришлось сидеть среди подозреваемых и вежливо передавать картофель возможному убийце собственного мужа.

– Мне кажется, я ее подвел, – сказал директор. – Говоришь достойные фразы, но они теряют смысл: получается, бормочешь какие-то банальности, которые не имеют никакого отношения ни к вере, ни к смыслу.

– Что бы вы ни сказали, – откликнулся отец Мартин, – никто не сделал бы этого лучше. Есть вещи, которые нельзя выразить словами.

Он подумал, что миссис Крэмптон явно не нуждалась в том, чтобы отец Себастьян поддерживал ее христианскую стойкость или напоминал о христианской надежде. И вряд ли одобрила бы это.

Отец Себастьян беспокойно заерзал в кресле, а потом взял себя в руки.

– Я ничего не сказал миссис Крэмптон о том, что вчера днем поссорился с ее мужем в церкви. Это причинило бы ей новые страдания, а пользы не принесло бы никакой. Но я глубоко об этом сожалею. Горестно сознавать, что архидьякон умер с таким гневом в сердце. Мы оба явно были далеки от благодати.

– Нам не дано знать, отец, – мягко сказал отец Мартин, – в каком состоянии духа находился архидьякон, когда умер.

– Со стороны Дэлглиша, – продолжил его собеседник, – мне кажется, несколько нетактично посылать своих подчиненных опрашивать священников. Уместнее было бы, если бы он разговаривал с нами сам. Конечно, я не отказывался помочь следствию и уверен, что так поступили все. Полиция, похоже, не рассматривает вариант, что виноват кто-то извне, хотя мне очень не хочется верить, что в этом замешан инспектор Джарвуд. И все-таки, чем скорее он сможет говорить, тем лучше. К тому же я, естественно, озабочен тем, что церковь нужно открывать заново. Колледж без нее, как без сердца.

– Не думаю, что нас пустят внутрь, пока не очистят «Страшный суд», – предположил отец Мартин. – А может, это будет вообще невозможно. Есть вероятность, что картина потребуется в ее теперешнем состоянии как улика.

– Но это же нелепо. Все наверняка сфотографировали, и снимков должно быть достаточно. Очистить ее будет непросто. Этим займутся специалисты: ведь «Страшный суд» – национальное достояние. Нельзя же отправить туда Пилбима с ведром скипидара. А перед тем как заработает церковь, нужно провести обряд переосвящения. Я сходил в библиотеку, чтобы посмотреть каноны, но там, на удивление, почти ничего нет. В каноне пятнадцатом говорится об осквернении церкви, но нет никаких указаний, как проводить переосвящение. Существует, конечно, католический обряд, и, наверное, мы сможем его адаптировать, но он очень сложный. Предусмотрена процессия во главе с крестоносцем, за ним епископ с митрой и пасторским посохом, сослужители, дьяконы и другие священники, все в соответствующих церковных одеяниях. А за ними уже идут люди.

– Вряд ли епископ пожелает принять в этом участие, – сказал отец Мартин. – А вы, отец, поддерживаете с ним связь?

– Естественно. Он заедет в среду вечером, так как деликатно предположил, что раньше может быть неудобно. И для нас, и для полиции. Он уже переговорил с попечителями, и у меня почти нет сомнений, что именно он хочет официально сообщить. Колледж закроют в конце семестра. Он надеется договориться и разместить студентов в других теологических колледжах. Вероятно, помогут Каддесдон и колледж Святого Стефана, хотя, конечно, все будет не так просто. Я уже пообщался на эту тему с директорами.

Отец Мартин возмущенно вскрикнул, протестуя, но его старческий голос сбился на унизительную дрожь.

– Но это ужасно! У нас остается меньше двух месяцев. А как же Пилбимы, Сертис, другой персонал? Людей что, собираются выбросить на улицу?

– Конечно, нет. – В голосе отца Себастьяна засквозили нетерпеливые нотки. – Святой Ансельм закроют в конце семестра лишь как теологический колледж, но персонал останется, пока не принято решение, что делать дальше с этими зданиями. Это относится и к персоналу с неполной занятостью. Со мной по телефону связался Поль Перроне. Он с остальными попечителями заедет в четверг. Поль категорично настроен, чтобы в настоящий момент ничего ценного не вывозили ни из колледжа, ни из церкви. Завещание мисс Арбетнот совершенно ясно описывает ее намерения, но юридическая ситуация, бесспорно, будет сложной.

Когда отец Мартин стал директором, ему рассказали про положения завещания. Он не произнес вслух посетившую его мысль: «Мы, четверо священников, станем богатыми людьми». «Насколько богатыми?» – подумалось ему. Он понял, что у него трясутся руки. Бросив взгляд на фиолетовые веревки вен, на коричневые пятна, которые казались, скорее, следами болезни, а не свидетельством преклонного возраста, он почувствовал, как улетучился его и без того скудный запас сил. Он посмотрел на отца Себастьяна, и его осенила внезапная догадка: да, лицо директора было бледным и мужественным, но разумом – поразительно невосприимчивым к самым худшим последствиям скорби и страха – он уже оценивал свое будущее. На этот раз никакой отсрочки и быть не могло. Все, над чем работал отец Себастьян, все, что он планировал, все рухнуло среди ужаса и разгоревшегося скандала. Он выдержит. Но сейчас, наверное, он впервые обрадовался бы, если бы кто-нибудь ему об этом сказал.

Священники молча сидели друг против друга. Отец Мартин подбирал нужные слова, но они все не находились. За пятнадцать лет его ни разу не попросили дать совет, утешить, выразить участие или помочь. А теперь, когда все это было так нужно, он чувствовал бессилие. Но корни этой несостоятельности уходили глубже. Казалось, она сопутствовала всей деятельности священника. Что он дал своим прихожанам, что он дал студентам или колледжу Святого Ансельма? Доброту, любовь, терпимость и понимание… но это стандартная разменная монета для всех людей с благими намерениями. Смог ли он за все время своего служения изменить хоть одну жизнь? Он вспомнил, как нечаянно услышал слова одной женщины, когда уезжал из своего последнего прихода. «Об отце Мартине никто дурного слова не скажет». Теперь они звучали самым убийственным из обвинений.

Спустя мгновение он встал, за ним поднялся и отец Себастьян.

– Хотите, я взгляну на католический обряд, отец, посмотрю, как его можно адаптировать к нашей ситуации? – предложил отец Мартин.

– Спасибо, отец, это было бы весьма любезно, – отреагировал директор.

Он направился к рабочему столу, а отец Мартин покинул комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.

14

Первым из студентов должны были опрашивать Рафаэля Арбетнота. Дэлглиш решил, что при этом должна присутствовать Кейт. Молодого человека вызвали, но отреагировал он не сразу, а появился в сопровождении Роббинса лишь спустя десять минут. Дэлглиш немного удивился, что Рафаэль все еще не пришел в себя: он казался таким же шокированным и подавленным, как и во время встречи в библиотеке. Быть может, за этот короткий промежуток времени он яснее представил, в какую опасную ситуацию попал. Юноша передвигался неуклюже, словно старик, и отказался от предложения Дэлглиша присесть. Наоборот, он встал за стулом и ухватился за спинку обеими руками так, что костяшки побелели, сравнявшись в цвете с лицом. У Кейт возникла нелепая мысль, что если она протянет руку и дотронется до кожи или до кудрей Рафаэля, то встретит лишь твердый камень. Контраст между светловолосой эллинской головой и суровой черной церковной сутаной бросался в глаза и выглядел театрально неестественным.

– Все сидевшие вчера вечером за столом прекрасно поняли, и я не стал исключением, что архидьякон вам не нравился, – сказал Дэлглиш. – Почему?

Такого начала Арбетнот никак не ожидал. «Наверное, – подумала Кейт, – он предполагал известный в научной среде сценарий: безобидные личные вопросы, подводящие к более серьезным». Он не сводил с Дэлглиша глаз и молчал.

Казалось, с этих неподвижных губ не слетит никакого ответа, но когда молодой человек открыл рот, его голос прозвучал спокойно.

– Я бы предпочел не отвечать. Разве не достаточно того, что он мне не нравился? – Он сделал паузу, а потом продолжил: – Более того, я его ненавидел. И ненависть переросла в навязчивую идею. Сейчас мне все понятно. Возможно, я перенес на него ту ненависть, которую не мог позволить себе испытывать к кому-то или чему-то другому, к человеку, месту или организации. – Он выдавил жалкую улыбку. – Будь здесь отец Себастьян, он бы сказал, что я потакаю своей прискорбной одержимости любительской психологией.

– Мы знаем, что отца Джона осудили, – сказала Кейт на удивление ласковым голосом.

Привиделось ему или нет, но Дэлглишу показалось, что напряжение в руках Рафаэля немного ослабло.

– Конечно, как же я не догадался. Вы, как я понимаю, нас всех уже проверили. Бедный отец Джон. Где уж ангелу-хранителю тягаться с полицейским компьютером. Зато вы теперь знаете, что Крэмптон был одним из главных свидетелей обвинения. Именно он, а не присяжные, засадил отца Джона в тюрьму.

– Присяжные не сажают в тюрьму. Это делает судья, – сказала Кейт и добавила, словно испугавшись, что Рафаэль грохнется в обморок: – Почему бы вам не присесть, мистер Арбетнот?

После секундного колебания он сел на стул и сделал явную попытку расслабиться.

– Люди, которых кто-то ненавидит, не должны позволять себя убивать. Это дает им несправедливое преимущество. Я его не убивал, но чувствую себя так, словно сделал это.

– Тот отрывок из Троллопа, который вы зачитывали вчера за ужином, ваш выбор? – спросил Дэлглиш.

– Да. Мы всегда сами выбираем, что читать.

– Совершенно другой архидьякон, другой век, – проговорил Дэлглиш. – Честолюбивый человек преклоняет колени перед умирающим отцом и просит прощения за то, что желает ему смерти. Мне показалось, что архидьякон принял этот отрывок на свой счет.

– Так и было задумано.

Снова повисло молчание, а потом Рафаэль сказал:

– Меня всегда занимал вопрос, почему он так неистово преследовал отца Джона. Не то чтобы архидьякон сам был гомосексуалистом и подавлял желание, боясь разоблачения. Но теперь я знаю: он просто косвенно искупал собственную вину.

– Вину за что? – поинтересовался Дэлглиш.

– А этот вопрос, думаю, вам лучше задать инспектору Джарвуду.

Дэлглиш решил сейчас не продолжать разговор в этом русле. К Джарвуду у него была тьма вопросов. Пока инспектор не будет готов к беседе, коммандеру придется действовать почти наугад.

Он спросил у Рафаэля, чем именно тот занимался после окончания повечерия.

– Сначала я пошел к себе. Предполагается, что после повечерия мы храним молчание, но это не обязательное правило. Обратиться друг к другу можно. Мы не траппистские монахи[13], но обычно действительно расходимся по своим комнатам. Я читал и писал сочинение до половины одиннадцатого. Выл ветер – да вы и сами знаете, сэр, вы же здесь были, – и я решил пойти в главный корпус проведать Питера, Питера Бакхерста. Он переболел инфекционным мононуклеозом, и до полного выздоровления еще далеко. Я знаю, что Питер ненавидит грозы – не молнии, не гром и не проливной дождь, а завывания ветра. Понимаете, когда ему было семь, в соседней комнате умерла его мать. И в ту ночь был сильный ветер.

– А как вы попали в главный корпус?

– Как обычно. Я живу в комнате номер три в северной галерее. Я прошел через раздевалку по коридору и поднялся по лестнице на третий этаж, где в задней части здания у нас изолятор. Питер там спит вот уже несколько недель. Само собой, он не хотел быть один, и я сказал, что могу остаться на всю ночь. В изоляторе есть вторая кровать, на которой я и заснул. Я попросил у отца Себастьяна разрешения покинуть колледж после повечерия, так как обещал присутствовать на первой литургии своего друга. Это в церкви на окраине Колчестера. Но я не хотел оставлять Питера и решил, что поеду рано утром. Служба все равно не начинается раньше десяти тридцати, поэтому я был уверен, что успею.

– Мистер Арбетнот, а почему вы мне об этом не рассказали утром в библиотеке? – поинтересовался Дэлглиш. – Я спрашивал, выходил ли кто-нибудь из комнаты после повечерия.

– А вы бы рассказали? Так унизить Питера: поведать всему колледжу, что он боится ветра?

– Как вы провели вечер?

– Мы разговаривали, потом я ему почитал. Коротенький рассказ Саки, если вам интересно.

– Вы видели кого-нибудь, кроме Питера Бакхерста, после того, как вошли в главное здание примерно в половине одиннадцатого?

– Только отца Мартина. Он заглянул к нам где-то в одиннадцать, но не остался. Он тоже беспокоился о Питере.

– Потому что знал, что мистер Бакхерст боится сильного ветра? – поинтересовалась Кейт.

– Такие вещи для отца Мартина не секрет. Хотя не думаю, что кто-нибудь в колледже, кроме нас двоих, еще в курсе.

– Той ночью вы возвращались в свою комнату?

– Нет. В изоляторе есть душевая на случай, если бы мне захотелось помыться. А пижама мне была не нужна.

– Мистер Арбетнот, – спросил Дэлглиш, – вы абсолютно уверены, что заперли дверь в главный корпус из северной галереи, когда пошли к своему другу?

– Я абсолютно в этом уверен. Мистер Пилбим обычно проверяет двери примерно часов в одиннадцать, когда запирает парадную дверь. Он сможет подтвердить, что она была закрыта.

– И до утра вы изолятор не покидали?

– Нет. Всю ночь я провел там. В полночь мы с Питером погасили ночники и улеглись спать. Не знаю, как он, а я спал крепко. Проснулся незадолго до шести тридцати и увидел, что Питер еще спит. Когда возвращался к себе в комнату, то встретил отца Себастьяна, выходящего из кабинета. Кажется, он не удивился, увидев меня, и не спросил, почему я не уехал. Теперь я понимаю: его голова была забита совсем другими вещами. Он просто велел всех обзвонить – студентов, персонал и гостей – и попросить прийти в библиотеку в семь тридцать. Я помню, что спросил: «А как же заутреня, отец?» А он ответил, что заутреня отменяется.

– Он как-нибудь объяснил, почему нужно всех созвать? – спросил Дэлглиш.

– Нет, никак. Я узнал, что произошло, только когда присоединился ко всем в библиотеке в семь тридцать.

– И вы больше ничего не хотите нам рассказать, совсем ничего, что могло бы иметь отношение к смерти архидьякона?

Повисла долгая пауза, в течение которой Арбетнот пялился на свои руки, сжатые в замок на коленях. Потом, словно приняв какое-то решение, он поднял глаза и внимательно посмотрел на Дэлглиша.

– Вы задаете много вопросов. Я знаю, у вас такая работа. Могу я тоже задать один?

– Конечно, – отреагировал Дэлглиш, – хотя не могу обещать, что вы получите на него ответ.

– Дело вот в чем. Очевидно, вы – в смысле полиция – верите, что архидьякона убил тот, кто находился в колледже прошлой ночью. Должно быть, у вас есть на то причины. Хотя разве не более вероятно, что в церковь пробрался кто-то извне, может быть, чтобы что-то украсть, а тут неожиданно нагрянул Крэмптон? В конце концов, это место не охраняется. Он бы без проблем попал во внутренний двор. И, вероятно, без проблем залез бы в главный корпус и достал ключи от церкви. Любой, кто хоть раз у нас останавливался, мог знать, где хранятся ключи. Мне просто интересно, почему вы сосредоточились на нас – на студентах и священниках.

– Мы абсолютно непредвзяты, – ответил Дэлглиш. – Больше я ничего не могу вам сказать.

– Понимаете, – продолжил Арбетнот, – я тут раздумывал – хотя, конечно, мы здесь все только этим и занимаемся… Если архидьякона убил кто-то из колледжа, это должен быть я. Никто другой не стал бы, да и не смог бы. Никто не ненавидел его столь сильно и, даже если ненавидел, здесь никто не способен на убийство. Я думаю, а вдруг я сделал это в бессознательном состоянии? Может быть, я встал ночью, отправился в свою комнату и увидел, как он заходит в церковь. А потом я за ним пошел, мы сильно поссорились, и я его убил – разве такое невозможно?

– А почему вы так думаете? – В спокойном голосе Дэлглиша сквозило любопытство.

– Эта версия хотя бы имеет право на существование. Если здесь, как у вас говорят, «замешаны свои», тогда кто еще это мог быть? У меня даже есть улика. Вернувшись сегодня утром в свою комнату после того, как я всех обзвонил и попросил прийти в библиотеку, я понял, что ночью там кто-то побывал. За дверью валялась сломанная ветка. Если ее никто не убрал, она еще там. Вы перекрыли северную галерею, и я не мог проверить. Подозреваю, это может быть доказательством. Только вот доказательством чего?

– Вы уверены, что ветки не было в комнате, когда вы уходили после повечерия, чтобы проведать Питера Бакхерста? – спросил Дэлглиш.

– Уверен. Я бы ее заметил. Я бы не смог ее пропустить. Кто-то заходил в мою комнату после того, как я ушел к Бакхерсту. Должно быть, в какой-то момент я возвращался той ночью. А кто еще это мог быть в такой час, да еще и в грозу?

– А вы когда-нибудь в жизни страдали от кратко-временной потери памяти? – спросил Дэлглиш.

– Нет, никогда.

– И вы говорите правду, когда утверждаете, что не помните, чтобы убивали архидьякона?

– Да, клянусь вам.

– Могу вам сказать одно: тот, кто совершил это убийство, ни на минуту не усомнится в том, что именно он – или она – делали прошлой ночью.

– Вы имеете в виду, что утром мои руки были бы в крови, в прямом смысле в крови?

– Я имею в виду то, что сказал. Думаю, на сегодня достаточно. Если вы вспомните что-нибудь новое, пожалуйста, немедленно дайте нам знать.

Такой скорый от ворот поворот, как поняла Кейт, оказался для молодого человека полной неожиданностью. Не сводя с Дэлглиша глаз, Арбетнот пробормотал «спасибо» и скрылся.

Подождав, пока за ним закроется дверь, коммандер поинтересовался:

– Ну, так что это было, Кейт? Кто он: виртуозный актер или обеспокоенный и невиновный юноша?

– Я бы сказала, очень хороший актер. Что с такой внешностью, наверное, естественно. Я знаю, это не делает из него убийцу. Хотя история ничего, ловко придумано, не находите? Он почти сознается в убийстве, надеясь разузнать, что именно нам известно. А ночь, проведенная в компании Бакхерста, не дает ему алиби: он легко мог прокрасться наружу, когда мальчик спал, взять ключи от церкви и позвонить архидьякону. Мисс Беттертон рассказала, что Рафаэль хорошо имитирует голоса – он мог притвориться любым священником. И если бы его заметили в главном корпусе, то ничего страшного. Даже если Питер Бакхерст, проснувшись, увидел бы, что его нет, есть неплохой шанс, что друг не выдаст. Намного легче заставить себя поверить, что соседняя кровать не пустовала.

– Его лучше опросить следующим, – сказал Дэлглиш. – Вы с Пирсом возьмите это на себя. Но если Арбетнот взял ключ, почему не вернул его обратно, когда снова пошел в дом? Есть большой шанс, что тот, кто убил архидьякона, в колледж не возвращался. Если только, конечно, этот вариант нам не пытаются навязать. Если Рафаэль и вправду убил архидьякона – а пока мы не побеседуем с Джарвудом, он остается главным подозреваемым, – то разумнее всего было бы выбросить ключ. Ты обратила внимание, что он ни разу не перевел стрелки на Джарвуда? Он не дурак и должен понимать: тот исчез неспроста. Ведь нельзя же столь наивно предполагать, что полицейский в принципе не способен на убийство.

– А как же ветка в комнате? – спросила Кейт.

– Он утверждает, что она еще там, и, скорее всего, так и есть. Вопрос в другом: как она туда попала и когда? Выходит, криминалистам придется расширить зону поиска до комнаты Арбетнота. Если он говорит правду – а история странновата, – тогда эта ветка может быть важной уликой. Но убийство было тщательно спланировано. Если Арбетнот его уже задумал, зачем все так усложнять и идти в комнату к Питеру Бакхерсту? Если его друг серьезно переживал из-за грозы, вряд ли Арбетнот мог его оставить. И как можно было рассчитывать на то, что юноша заснет даже в полночь?

– Но если Рафаэль хотел создать себе алиби, Питер Бакхерст был, наверное, его единственным шансом. К тому же больного и напуганного юношу несложно обмануть насчет времени. Если Арбетнот планировал убийство, например, на полночь, он легко мог, ложась спать, пробормотать Бакхерсту, что уже первый час.

– Что было бы полезно только в том случае, Кейт, если бы судмедэксперт смог нам более или менее точно поведать, когда убили Крэмптона. Да, у Арбетнота нет алиби. Но его нет ни у кого в колледже.

– Включая Джарвуда.

– А вот у него, может быть, есть разгадка ко всему делу. С одной стороны, нужно спешить, но с другой – пока Джарвуд не поправится и мы не зададим ему пару вопросов, мы можем упускать из виду что-то существенное.

– А подозреваемым вы его не считаете? – спросила Кейт.

– Сейчас похоже, что убил он, но это маловероятно. Не думаю, что человек в таком шатком психическом состоянии спланировал и привел в исполнение столь мудреное преступление. Если неожиданная встреча с Крэмптоном в Святом Ансельме привела его в такое страшное бешенство, он мог бы убить его в постели.

– Но это касается всех подозреваемых, сэр.

– Вот именно. И мы снова возвращаемся к основному вопросу: почему это убийство было спланировано именно так?

В дверях появились Нобби Кларк и фотограф. Лицо Кларка выражало такое торжественное благоговение, словно он входил не в штаб, а в церковь: верный признак хороших новостей. Подойдя к столу, он выложил полароидные снимки отпечатков пальцев, от указательного до мизинца правой руки, и отпечаток ладони, тоже правой руки, на этот раз с частью большого пальца и четырьмя четкими отпечатками остальных пальцев. Рядом он положил чей-то образец.

– Доктор Стэннард, сэр, – сказал он. – Отличные пальчики. Лучше и не пожелаешь. Ладонь на каменной стене справа от «Страшного суда», еще одна – на сиденье второго почетного места. Мы можем взять у него отпечаток ладони, но вряд ли это необходимо, учитывая то, что у нас уже есть. Даже нет смысла их куда-то отсылать. Я нечасто видел такие хорошие отпечатки. Не сомневайтесь, это доктор Стэннард.

15

– Если Стэннард и есть Каин, – сказал Пирс, – это станет нашим самым коротким расследованием. Можно пойти покурить. А жаль. Я так надеялся пообедать в «Короне», а перед завтраком прогуляться по бережку.

Дэлглиш смотрел на мыс из восточного окна, любуясь морем.

– Надежда умирает последней, – развернувшись, бросил он.

Стол от окна выдвинули в центр комнаты, а рядом поставили два стула со спинками. Предполагалось, что Стэннард усядется в низкое кресло, которое расположили напротив: так ему будет удобно физически, зато психологически он окажется уязвимым.

Ждали молча. Дэлглиш не выказывал желания поболтать, а Пирс работал с ним достаточно долго, чтобы знать, когда нужно подержать язык за зубами. Должно быть, Роббинсу непросто было найти Стэннарда. Прошло почти пять минут, пока они не услышали, как открывается наружная дверь.

– Доктор Стэннард, сэр, – сказал Роббинс и ненавязчиво устроился в углу с блокнотом в руке.

Стэннард вошел энергично, коротко ответил на пожелание доброго утра от Дэлглиша и огляделся, словно раздумывая, куда ему нужно сесть.

– Присаживайтесь здесь, доктор Стэннард, – пригласил Пирс.

Стэннард неторопливо огляделся, словно недовольный выбором места для проведения допроса, потом сел, откинулся на спинку кресла, но, видимо, решив, что подобная непринужденность неуместна, устроился на краешке, плотно сжав ноги и сунув руки в карманы пиджака. Он уставился на Дэлглиша скорее с любопытством, нежели с готовностью к драке, но Пирс уловил во взгляде негодование и кое-что посильнее, в чем разгадал страх. Когда человек оказывается втянутым в расследование убийства, сложно оставаться на высоте. Даже разумные и невиновные свидетели, которые принимают во внимание интересы общества, могут возмутиться, когда в их жизни вмешивается полиция. К тому же у каждого есть свой скелет в шкафу. Какие-то мелкие и не связанные с делом старые грешки всплывают из подсознания словно пена. И даже при всем при этом Стэннард показался Пирсу особенно непривлекательным. Инспектор решил, что виновато не его предубеждение против свисающих усов: этот тип ему просто не нравился. На лице Стэннарда, с худым и слишком длинным носом, с близко посаженными глазами, глубокими бороздами, застыло недовольство. Это было лицо человека, который никогда не получал того, что считал своим по праву. Пирсу даже стало интересно, как так получилось. Просто хороший диплом вместо ожидаемого диплома с отличием? Место лектора в немодном политехе, а не в Оксбридже? Меньше власти, меньше денег, меньше секса, чем, по его мнению, он заслуживал? Хотя с сексом Пирс, скорее всего, погорячился. Похоже, женщин необъяснимо тянуло к подобному типажу: любитель-революционер, эдакий Че Гевара. Не к такому ли мерзкому типу с кислой миной ушла в Оксфорде его Рози? Пирс признал, что это, наверное, и стало причиной предвзятости. Ему хватало опыта, чтобы такое отношение не мешало работе, но даже то, что он признался в этом самому себе, доставило ему извращенное удовольствие.

Пирс уже достаточно долго проработал с Дэлглишем и знал, как будет сыграна эта сцена. Он задаст большую часть вопросов, а Дэлглиш присоединится позже: когда и как – решит сам. И для свидетеля такой поворот всегда становился неожиданностью. Пирс размышлял, знает ли Дэлглиш, насколько устрашает людей его мрачное, молчаливое и бдительное присутствие.

Полицейский представился, а потом ровным голосом стал задавать стандартные предварительные вопросы: имя, адрес, дата рождения, работа, семейное положение. Стэннард отвечал кратко, заметив в конце:

– Не понимаю, какое отношение к делу имеет мое семейное положение. Ну, есть у меня друг… подруга, то есть женщина.

– Сэр, когда вы приехали? – не отреагировав, продолжил Пирс.

– В пятницу вечером. Хотел остаться до понедельника. Сегодня до ужина мне нужно уехать. И надеюсь, причин задерживаться нет?

– Вы часто сюда приезжаете, сэр?

– Довольно часто. Иногда провожу здесь выходные. Уже года полтора.

– А можно поточнее?

– Ну, раз шесть, наверное, приезжал.

– Когда были в последний раз?

– Месяц назад. Точную дату не назову. Тогда я приехал в пятницу вечером и оставался до воскресенья. По сравнению с этими выходными все было спокойно.

– Зачем вы приезжаете, доктор Стэннард? – впервые вмешался Дэлглиш.

Стэннард уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но запнулся. Пирс решил, что, возможно, тот собирался ответить: «А почему бы и нет?» – но потом придумал что-то получше. Прозвучавший вместо этого ответ показался заранее подготовленным.

– Я работаю над книгой, исследую быт и нравы ранних трактарианцев, хочу затронуть разные аспекты: детство и отрочество, поздние браки, если они вообще были, и семейную жизнь. Надеюсь понять, как ранние переживания влияют на религиозное развитие и сексуальность. Так как данное заведение – англокатолическое, то местная библиотека особенно полезна, а у меня есть в нее доступ. Мой дед – Сэмюэль Стэннард – был партнером в фирме «Стэннард, Фокс и Перроне» в Норидже. Они представляют интересы колледжа Святого Ансельма со дня основания, а до этого занимались делами семьи Арбетнотов. Здесь я получаю возможность и заняться исследованием, и провести приятные выходные.

– И как далеко вы продвинулись? – поинтересовался Пирс.

– Пока лишь в самом начале. Свободного времени не хватает. Преподаватели, вопреки сложившемуся мнению, постоянно работают сверхурочно.

– А у вас с собой есть документы, подтверждающие, как продвигается работа?

– Нет. Все бумаги в колледже.

– Вы так часто приезжали, – начал Пирс, – что, похоже, исчерпали все возможности местной библиотеки. А как же другие библиотеки? Бодлианская, например?

– На Бодлианской свет клином не сошелся, – огрызнулся Стэннард.

– Да, вы правы. Есть еще колледж Пьюси в Окс-форде. У них должна быть выдающаяся коллекция по трактарианцам. И местные библиотекари могут помочь. – Он развернулся к Дэлглишу. – И конечно, остается Лондон. Сэр, библиотека доктора Уильямса в Блумсбери еще работает?

Дэлглиш не успел ответить – если вообще собирался, – как Стэннард взорвался:

– А вам, черт возьми, какое дело, где я провожу свое исследование? Если вы пытаетесь продемонстрировать, что в столичную полицию изредка набирают образованных людей, то заканчивайте. Не впечатляет.

– Всего лишь пытаюсь помочь, – сказал Пирс. – Так вы приезжали сюда примерно шесть раз за последние полтора года, чтобы поработать в библиотеке, насладиться выходными и восстановить силы. А архидьякона Крэмптона вы здесь раньше встречали?

– Нет, мы впервые встретились в эти выходные. Он приехал только вчера. Не знаю, когда точно, но в первый раз я увидел его, когда накрыли чай в студенческой гостиной. Я пришел в четыре, и в комнате было довольно много народа. Кто-то – по-моему, Рафаэль Арбетнот – представил меня людям, которых я не знал, но болтать настроения не было, поэтому я взял чашку чая, пару бутербродов и пошел в библиотеку. А этот старый болван – отец Перегрин – оторвался от чтения и сказал мне, что в библиотеке запрещены еда и напитки. Тогда я отправился к себе. В следующий раз я видел архидьякона за ужином. Потом я работал в библиотеке, пока все не пошли на повечерие. Я сам атеист, поэтому к ним не присоединился.

– И когда вы узнали об убийстве?

– Незадолго до семи. Позвонил Рафаэль Арбетнот и сообщил, что будет общее собрание и все должны подойти в библиотеку в семь тридцать. Мне не сильно понравилось, что со мной разговаривают как с учеником, но я был не прочь узнать, что происходит. Что касается самого убийства, тут я знаю меньше вашего.

– Вы когда-нибудь посещали здесь службы? – задал вопрос Пирс.

– Нет, никогда. Я приезжал ради библиотеки и тихого отдыха, а не для того, чтобы ходить на службы. Священников это, похоже, не беспокоило, поэтому не понимаю, почему это должно волновать вас.

– И все же, доктор Стэннард, нас это волнует, – сказал Пирс. – То есть вы утверждаете, что фактически никогда не были в церкви?

– Нет, не так. Не нужно приписывать мне то, чего я не говорил. Наверное, во время одного из визитов я туда заглядывал любопытства ради. Естественно, видел интерьер, в том числе и «Страшный суд», который не мог меня не заинтересовать. Я лишь говорю, что не посещал службы.

И тут Дэлглиш, не поднимая головы от бумаги, лежащей перед ним, спросил:

– А когда вы в последний раз были в церкви, доктор Стэннард?

– Не припомню. А что такое? Уж точно не в этот раз.

– А когда вы в последний раз за эти выходные видели архидьякона Крэмптона?

– После службы. Было слышно, как минут пятнадцать одиннадцатого все возвращались обратно. Я смотрел кино в студенческой гостиной. По телевизору ничего стоящего не было, а выбор фильмов здесь небольшой. Я поставил «Четыре свадьбы и одни похороны». Я уже видел этот фильм, но посчитал, что его можно посмотреть и во второй раз. Крэмптон заглянул на минутку, но я был не особо гостеприимен, и он ушел.

– Должно быть, вы стали последним или одним из последних, кто видел его живым, – заметил Пирс.

– Что вы, видимо, считаете подозрительным. Но я не был последним, кто видел его живым. Последним был убийца. А я его не убивал. Послушайте, сколько раз нужно это повторить? Я этого человека толком не знал. Я с ним не ссорился и даже близко к церкви вчера вечером не подходил. В одиннадцать тридцать я уже находился в кровати. Когда закончился фильм, я прошел в свою комнату через южную галерею. К тому моменту вовсю свирепствовала буря: неподходящая ночка, чтобы дышать морским воздухом. И я сразу пошел к себе в комнату номер один в южной галерее.

– В церкви горел свет?

– Во всяком случае, я не заметил. Если вдуматься, я вообще не видел света ни в комнатах студентов, ни в гостевых номерах. В обеих галереях был обычный сумрак.

– Вы же понимаете, – сказал Пирс, – что нам нужно получить как можно более полную картину того, что происходило в часы перед убийством архидьякона. Может, вы слышали или видели что-то важное?

Стэннард невесело усмехнулся:

– Подозреваю, много чего происходило, но читать мысли я не умею. Мне показалось, что архидьякону здесь не особо радовались, но в моем присутствии никто не угрожал его убить.

– А вы вообще разговаривали после того, как вас представили друг другу за чаем?

– Попросил его передать за ужином масло. Он и передал. Светские беседы я вести не мастак, поэтому сосредоточился на еде и вине, которые произвели на меня куда более приятное впечатление, чем собравшаяся компания. Не назвал бы это веселым застольем. Не получилось привычного «все мы здесь собрались по воле Божьей»… или по воле Себастьяна Морелла, что в принципе одно и то же. Но ваш босс там был. Он вам про ужин и сам расскажет.

– Коммандер знает, что видел и слышал он, – сказал Пирс. – Мы спрашиваем вас.

– Я уже сказал: застолье было невеселым. Студенты казались подавленными, отец Себастьян заправлял всем с ледяной учтивостью, а кое-кто не мог отвести глаз от Эммы Лавенхэм, за что я, кстати, их не виню. Рафаэль Арбетнот зачитал отрывок из Троллопа – автор мне незнакомый, но произведение вроде довольно безобидное. Хотя архидьякону так не показалось. И если Арбетнот хотел его смутить, он выбрал нужный момент. Сложно сделать вид, что наслаждаешься едой, когда трясутся руки и выглядишь, словно тебя сейчас стошнит прямо в тарелку. После ужина все убежали в церковь, и больше я никого из них не видел, пока Крэмп-тон не заглянул ко мне, когда я смотрел фильм.

– И в течение вечера вы не видели и не слышали ничего подозрительного?

– Вы уже спрашивали об этом вчера в библиотеке. Если бы я увидел или услышал что-то подозрительное, я бы уже все рассказал.

– И в этот раз вы не заходили в церковь? – Пирс снова задал этот вопрос. – Ни во время службы, ни в другое время?

– Сколько раз вам повторять? Мой ответ – нет. Нет. Нет. И еще раз нет.

Дэлглиш поднял голову и встретился взглядом со Стэннардом.

– Тогда как вы объясните тот факт, что свежие отпечатки ваших пальцев нашли на стене рядом со «Страшным судом» и на сиденье второго почетного места? Пыль под скамьей была стерта. И высока вероятность, что судебные эксперты найдут ее следы на вашем пиджаке. Это там вы прятались, когда архидьякон вошел в церковь?

Теперь Пирс увидел настоящий ужас. И как обычно, это его лишь обескуражило. Он не чувствовал триумфа, только стыд. Одно дело ставить подозреваемого в неудобное положение, и совсем другое – наблюдать, как человек превращается в испуганное животное. Стэннард будто физически съежился и выглядел как худосочный ребенок, сидящий в кресле, которое для него слишком велико. Он попытался обхватить себя руками, не вытаскивая их из карманов. Тонкий твид натянулся, и Пирсу показалось, что он услышал треск подкладки.

– Улики неопровержимы, – тихо сказал Дэлглиш. – Вы лгали нам с тех пор, как вошли в эту комнату. Если вы не убивали архидьякона Крэмптона, то будет разумно рассказать сейчас правду, без утайки.

Стэннард не ответил. Он вытащил руки из карманов, положил их на колени и сплел пальцы. С опущенной вниз головой он выглядел нелепо, словно молился. Видимо, раздумывал, и его молча ждали. Когда он наконец поднял голову и заговорил, стало очевидно, что он справился с отчаянным страхом и готов дать отпор. В его голосе Пирс услышал смесь упрямства и высокомерия.

– Я не убивал Крэмптона, и вы не сможете доказать обратное. Да, вы правы, я солгал, что не был в церкви. Но это понятно. Я знал, что, если скажу правду, вы немедленно ухватитесь за меня как за главного подозреваемого. Это ведь так удобно. Вы же не хотите свалить вину на кого-то из Святого Ансельма. А я как будто специально создан, чтобы быть подозреваемым, ведь местные священники неприкосновенны. Ну так я этого не делал.

– Тогда что вы забыли в церкви? – поинтересовался Пирс. – Вы же не думаете, что мы поверим, будто вы захотели помолиться.

Стэннард не ответил. Казалось, он собирался с духом перед неизбежным объяснением или подбирал наиболее убедительные и подходящие слова. Когда он заговорил, то уставился на дальнюю стену, старательно избегая встречаться взглядом с Дэлглишем. С голосом он совладал, но вот скрыть нотку обиды в самооправдании не смог.

– Ладно, признаю, у вас есть право получить объяснение, а я со своей стороны обязан вам его предоставить. Все совершенно невинно и не имеет ничего общего со смертью Крэмптона. Но я был бы благодарен, если бы мне пообещали, что все останется между нами.

– Вы знаете, что мы вам этого обещать не можем, – сказал Дэлглиш.

– Послушайте, я же сказал, это не имеет отношения к смерти Крэмптона. Я его вчера впервые в жизни увидел. И раньше мы не встречались. Я с ним не ссорился, и у меня не было причин желать ему смерти. Я терпеть не могу насилие. Я – пацифист, и не только по политическим убеждениям.

– Доктор Стэннард, – сказал Дэлглиш, – ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. Зачем вы прятались в церкви?

– Так я и пытаюсь объяснить. Кое-что искал. Документ, который обычно называется – теми немногими, кто в курсе, – папирусом святого Ансельма. Считают, что это распоряжение, якобы подписанное Понтием Пилатом, в котором капитану стражи отдается приказ вывезти распятое тело государственного смутьяна. Разу-меется, вы не можете не понимать его значимости. Этот документ передал основательнице колледжа Святого Ансельма, мисс Арбетнот, ее брат, и с тех пор он хранится у директора. История гласит, что папирус – фальшивка, но так как никому не разрешено ознакомиться с ним или подвергнуть его научному изучению, то вопрос остается открытым. Ясно, что для истинного ученого этот документ необычайно интересен.

– Например, для вас? – спросил Пирс. – Не знал, что вы специалист по довизантийским рукописям. Разве ваша сфера не социология?

– Что не мешает мне интересоваться историей церкви.

– Итак, – продолжил Пирс, – понимая, что вам вряд ли дадут посмотреть на документ, вы решили его украсть.

Взгляд, которым Стэннард одарил Пирса, сочился злобой.

– Я полагаю, – с убийственной иронией сказал он, – что юридически кража – тайное хищение чужого имущества. Как офицер полиции вы должны быть в курсе.

– Доктор Стэннард, – сказал Дэлглиш, – может, для вас грубить – обычное дело, или, может, вам это доставляет удовольствие, и вы так по-детски пытаетесь разрядить обстановку, но ваше поведение неразумно – дело касается расследования убийства. Итак, вы пошли в церковь. Почему вы решили, что папирус спрятан там?

– Мне показалось, что это подходящее место. Я перебрал книги в библиотеке, по крайней мере те, которые смог, учитывая, что там постоянно торчит отец Перегрин и, делая вид, что не обращает ни на что внимания, все подмечает. Пришла пора сменить направление поиска. Я решил, что документ могли спрятать за «Страшным судом» и вчера днем пошел в церковь. По воскресеньям после обеда жизнь в колледже всегда замирает.

– Как вы туда попали?

– У меня были ключи. Я приезжал в колледж сразу после Пасхи, когда большинство студентов разъехалось, а мисс Рамси была в отпуске. В приемной позаимствовал ключи от церкви – и от замка «чабб», и от американского автоматического – и сделал себе копии в Лоустофте. Все заняло пару часов, и никто не хватился. А если бы и хватились, я бы сказал, что нашел их в южной галерее. Любой мог их там обронить.

– Как вы все продумали. А где ключи сейчас?

– Ну, после того как Себастьян Морелл сообщил сегодня утром в библиотеке столь сногсшибательную новость, я решил, что это не та вещь, которую следует держать при себе. Чтобы вы знали, я их выкинул. А точнее, стер отпечатки и закопал их на краю утеса в траве.

– Вы сможете их найти? – спросил Пирс.

– Наверное. Может, не сразу, но я знаю, где копал, в радиусе, скажем, десяти ярдов.

– Тогда, – сказал Дэлглиш, – лучше вам их отыскать. Сержант Роббинс пойдет с вами.

– А что вы собирались сделать с папирусом святого Ансельма, если бы нашли его? – спросил Пирс.

– Снять копию. Написать статью для солидных газет, в академические издания. Я хотел сделать его общедоступным, как и положено со столь важным документом.

– Ради денег, научной популярности или того и другого? – поинтересовался Пирс.

Стэннард бросил на него поистине злобный взгляд.

– Если бы я, как и намеревался, написал книгу, она определенно принесла бы мне деньги.

– Деньги, слава, авторитет в научном мире, ваше фото в газетах. Люди шли на убийство и за меньшее.

И пока Стэннард не успел запротестовать, Дэлглиш сказал:

– Я так понимаю, папирус вы не нашли.

– Нет. Я взял с собой длинный деревянный нож для бумаг, надеясь достать то, что могло быть спрятано между картиной и стеной. Встал на стул, попытался дотянуться, но тут услышал, как кто-то вошел в церковь. Я быстро поставил стул на место и спрятался. Очевидно, вы уже знаете куда.

– На почетное место, – сказал Пирс. – Детская уловка. Как-то унизительно, не находите? Не проще было бы просто опуститься на колени? Хотя, нет, молящимся вы бы выглядели неубедительно.

– Признаться, что у меня есть ключи от церкви? Как это ни странно, не слишком подходящая альтернатива. – Он развернулся к Дэлглишу. – Но я могу доказать, что говорю правду. Я не видел, кто идет, но когда они прошли по центральному проходу до нефа, я отлично все слышал. Это были Морелл и архидьякон. Они спорили по поводу будущего колледжа. Я, вероятно, смогу воспроизвести большую часть разговора, так как хорошо запоминаю речь, да и они не старались вести себя тихо. Если вы ищете того, у кого был зуб на архидьякона, то далеко ходить не надо. Помимо всего прочего, он угрожал вывезти из церкви дорогостоящий запрестольный образ.

– А что вы собирались сказать, если бы они случайно заглянули под скамью и нашли вас? – поинтересовался Пирс таким тоном, который ошибочно можно было бы принять за искренний интерес. – Похоже, вы все тщательно продумали. Наверное, и объяснение какое-то заранее приготовили?

Стэннард отнесся к такому вопросу, как если бы в разговор глупо вмешался не очень далекий ученик.

– Какая нелепость! Зачем им обыскивать почетное место? Даже если бы они туда заглянули, с чего им вставать на колени, заглядывать под скамью? Если бы это произошло, очевидно, я бы оказался в неловком положении.

– Вы уже в неловком положении, доктор Стэннард, – заметил Дэлглиш. – Вы признаете, что хотели обыскать церковь, но потерпели неудачу. Откуда мы знаем, что позже той ночью вы не повторили попытку?

– Я даю слово, что не возвращался. Что еще я могу добавить? – И с вызовом закончил: – И вы не сможете доказать обратное.

– Вы говорите, что взяли деревянный нож для бумаг, чтобы прощупать пространство за картиной, – сказал Пирс. – Уверены, что больше ничего не брали? Не ходили на кухню, пока все были на повечерии, не брали нож для мяса?

И тут тщательно выверенная небрежность Стэннарда, его плохо скрываемые язвительность и заносчивость уступили место откровенному страху. Вокруг влажного алого рта пролегла бледная полутень, а на скулах, на коже, которая приобрела нездоровый зелено-серый оттенок, выступили красные полосы.

Он всем телом развернулся к Дэлглишу, да так резко, что чуть не опрокинул стул.

– Боже мой, Дэлглиш, вы должны мне поверить! Я не ходил на кухню. Я не смог бы воткнуть нож ни в кого, даже в животное. Я не смог бы перерезать горло и котенку. Это смешно! Мне отвратна сама мысль. Клянусь, я был в церкви лишь однажды, и все, что у меня с собой было, – деревянный нож для бумаг. Я могу вам его показать. Да прямо сейчас принесу.

Он приподнялся со стула и отчаянно переводил взгляд с одного бесстрастного лица на другое. Полицейские молчали.

– Есть еще кое-что, – с проблеском надежды и торжества произнес он. – Думаю, я могу доказать, что не возвращался. В одиннадцать тридцать по нашему времени я звонил своей девушке в Нью-Йорк. У нас сейчас конфетно-букетный период: мы говорим по телефону почти каждый день. Я звонил по мобильному, могу дать номер. Я не стал бы болтать полчаса, если бы собирался убить архидьякона.

– Да, – согласился Пирс, – но не в случае, если убийство было спланированным.

Впрочем, заглянув в испуганные глаза Стэннарда, Дэлглиш понял, что одного подозреваемого с большой долей вероятности можно было исключить. Стэннард понятия не имел, как погиб архидьякон.

– Завтра утром я должен вернуться в университет, – заявил Стэннард. – Я хотел уехать сегодня вечером, а Пилбим собирался меня подбросить до Ипс-вича. Вы не можете меня здесь задерживать, я не сделал ничего плохого. – И, не получив ответа, добавил наполовину примирительно, наполовину раздраженно: – Послушайте, у меня есть паспорт. Я всегда ношу его с собой, так как машину не вожу, а личность подтверждать как-то нужно. Полагаю, что, если я его вам оставлю, вы меня отпустите.

– Инспектор Таррант выпишет вам расписку. Дело еще не закончено, но вы можете ехать.

– Вы же не расскажете ничего Себастьяну Мореллу?

– Нет, – сказал Дэлглиш, – это сделаете вы.

16

Дэлглиш, отец Себастьян и отец Мартин встретились в кабинете директора. Отец Себастьян припомнил разговор с архидьяконом, который состоялся в церкви, почти слово в слово. Он воспроизводил диалог, словно цитировал, не задумываясь, но по тону Дэлглиш отметил, что директор недоволен собой. В конце священник замолчал, не предоставив никаких объяснений и не делая никаких попыток оправдаться.

Все это время отец Мартин тихо сидел, склонив голову, в кресле рядом с камином, безмолвно, весь внимание, словно слушая исповедь.

– Спасибо, отец, – прервал повисшую паузу Дэлглиш. – Это совпадает с рассказом Стэннарда.

– Простите, если я вторгаюсь в зону вашей ответственности, – сказал отец Себастьян, – но тот факт, что Стэннард прятался в церкви вчера днем, не означает, что он не вернулся туда позже ночью. Я правильно понимаю, вы его больше не подозреваете?

Дэлглиш не планировал рассказывать, что Стэннарду не был известен способ убийства архидьякона. Едва он задался вопросом, не забыл ли отец Себастьян о важности пропавшего ключа, как директор произнес:

– Понятно, что, поскольку он снял с ключа слепок, ему не нужно было забирать его из кабинета. Но наверняка он мог провернуть это для отвода глаз.

– Да, такое возможно, – сказал Дэлглиш, – если допустить, что убийство было спланировано заранее, а не произошло под влиянием порыва. Нельзя сказать, что со Стэннарда снято подозрение – в настоящий момент под подозрением находятся все до одного, но я разрешил ему уехать и думаю, что вы будете рады больше с ним не встречаться.

– Несказанно рады. Мы уже начали подозревать, что повод для его визитов, как он нам его изложил – исследование быта и нравов ранних трактарианцев, – на деле прикрывал какие-то иные цели. Особенно ему не доверял отец Перегрин. Но дед Стэннарда был старшим партнером в адвокатской фирме, которая работала с колледжем с девятнадцатого века. Он многое для нас сделал, и мы не хотели обижать его внука. Наверное, архидьякон оказался прав: мы – заложники нашего прошлого. Моя встреча со Стэннардом прошла напряженно. В его тоне слышалась смесь хвастовства и софистики. И оправдания для своей алчности и лживости он выбрал не самые оригинальные: апеллировал к святости исторической науки.

За время беседы отец Мартин не произнес ни слова. Они с Дэлглишем молча вышли из приемной. Но оказавшись снаружи, священник вдруг остановился и спросил:

– Ты бы хотел взглянуть на папирус?

– Да, очень.

– Я храню его у себя в гостиной.

Они взобрались по винтовой лестнице на башню. Комната оказалась не очень удобной, зато вид из нее открывался захватывающий. Создавалось впечатление, что ее меблировали разрозненными предметами, которые и выставить на всеобщее обозрение нельзя – слишком старые, и выбросить жалко – еще хорошие. Подобное смешение порой создавало атмосферу радостной интимности, но здесь лишь навевало тоску. Впрочем, Дэлглиш сомневался, что отец Мартин это замечал.

На северной стене в коричневой кожаной рамке висела небольшая гравюра на религиозную тему. Ее трудно было разглядеть, но, казалось, она не имела особой художественной ценности, а краски настолько выцвели, что сложно было разобрать даже центральную фигуру Девы Марии с младенцем. Отец Мартин снял ее, поднял верхнюю часть рамы и вытащил гравюру. Позади между двумя стеклами находился какой-то кусок толстого картона, весь потрескавшийся, с рваными краями, испещренный черными строками, написанными небрежно, острым почерком.

Отец Мартин не стал подносить его к окну; текст был на латыни, и Дэлглиш разобрал только заголовок. В правом углу, где папирус надорвался, похоже, раньше стояла какая-то округлая метка. Он ясно разглядел волокна тростника.

– Его исследовали лишь однажды, – сказал отец Мартин, – вскоре после того, как его получила мисс Арбетнот. Сомнений в том, что сам папирус древний, видимо, нет, почти наверняка он датируется первым веком нашей эры. Ее брату, Эдвину, не составило бы большой сложности завладеть им. Он ведь был, как тебе, вероятно, известно, египтологом.

– Но зачем он передал его сестре? – спросил Дэлглиш. – Вне зависимости от происхождения документа поступок чудной. Если папирус сфабриковали, чтобы опровергнуть веру мисс Арбетнот, то зачем хранить все в секрете? А если он считал документ настоящим, разве это еще не более веская причина его опубликовать?

– Как раз в основном поэтому, – начал отец Мартин, – мы всегда считали документ фальшивкой. Зачем с ним расставаться, если, доказав, что папирус подлинный, он снискал бы славу и авторитет? Возможно, он хотел, чтобы сестра его уничтожила. Эдвин скорее всего сделал фотографии и, если бы она так поступила, мог бы обвинить колледж в умышленном уничтожении папируса огромной значимости. Она, похоже, поступила мудро. А вот что двигало им, объяснить сложнее.

– Остается вопрос, – сказал Дэлглиш, – зачем Пилату отдавать приказ в письменном виде. Всего-то делов – шепнуть словечко кому надо.

– Не обязательно. Это как раз мне не кажется странным.

– Но сейчас, – сказал Дэлглиш, – все решаемо, если вы действительно этого хотите. Даже если сам папирус относится ко времени Христа, можно датировать по радиоуглероду чернила. В наше время есть возможность узнать правду.

Отец Мартин с превеликой осторожностью поместил репродукцию, а затем и рамку на место. Потом повесил картину на стену и сделал шаг назад, оценивая, ровно ли она висит.

– Ты, Адам, похоже, веришь, – сказал он, – что правда не может причинить вреда.

– Ну, я бы так не сказал. Но я верю, что мы должны ее искать, какой бы неприятной она в итоге не оказалась.

– Искать правду – твоя работа. Хотя всей правды все равно не отыщешь. Разве такое вообще возможно? Ты очень умный человек, но то, что ты делаешь, не заканчивается правосудием. Есть правосудие людское. А есть правосудие божественное.

– Я осознаю пределы своих возможностей, отец, – сказал Дэлглиш. – Мои амбиции ограничиваются людским правосудием. И даже оно не в моей власти. Я всего лишь должен арестовать подозреваемого. Присяжные решают, виновен или нет, судья выносит приговор.

– И что, в результате свершается правосудие?

– Не всегда. Наверное, даже не часто. Но в столь несовершенном мире это, возможно, лучшее, на что можно рассчитывать.

– Я не отрицаю значимость правды, – сказал отец Мартин. – Да и как можно? Я просто говорю, что поиски правды могут быть опасны, как опасна может быть сама правда. Вот ты предлагаешь исследовать папирус и установить истину с помощью радиоуглеродного метода. Но спор на этом не закончится. Одни станут утверждать, что папирус настолько убедителен, что может быть копией более раннего подлинника. А другие просто не поверят специалистам. Впереди нас будут ждать годы провокационной полемики. В папирусе всегда будет нечто таинственное. Зачем создавать еще одну Туринскую плащаницу?

Дэлглиша мучил один вопрос, который он все не решался задать, осознавая его дерзость, а также то, что ответ он получит честный, но, возможно, болезненный.

– Отец, если бы папирус изучили и с большой долей вероятности установили, что документ подлинный, это как-то повлияло бы на вашу веру?

– Сын мой, – улыбаясь, ответил отец Мартин, – разве тот, кто ежечасно получает подтверждение того, что Христос поистине существует, должен переживать, что случилось с земными костями?

В это же время отец Себастьян попросил Эмму зайти к нему в кабинет. Усадив ее в кресло, он сказал:

– Подозреваю, что вы хотите как можно скорее вернуться в Кембридж. Я поговорил с мистером Дэлглишем, и он не возражает. Как я понимаю, в настоящее время у него нет полномочий удерживать здесь тех, кто желает уехать, при условии, что у полиции есть их координаты. Священники и студенты, естественно, остаются в колледже. По-другому и быть не может.

Недовольство, граничащее с возмущением, заставило Эмму ответить резче, чем она намеревалась.

– То есть вы с мистером Дэлглишем обсуждали, что мне следует или не следует делать? Отец, мне кажется, такие вопросы должны решаться между нами.

Отец Себастьян на секунду склонил голову, а потом посмотрел девушке в глаза:

– Я прошу прощения, Эмма. Я выразился бестакт-но. Все не совсем так. Я предположил, что вы захотите уехать.

– Но почему? Почему вы так решили?

– Дитя мое, убийца среди нас. Нужно смотреть правде в глаза. Мне было бы легче, если бы вас здесь не было. Я знаю, нет причин предполагать, что кто-либо из нас находится в опасности, но сейчас у нас неспокойно, и это неподходящее место и для вас, и для всех.

– Но это не означает, что я хочу уехать. – Голос Эммы прозвучал уже мягче. – Вы говорили, что колледж должен продолжать обычную жизнь как можно дольше. Я думала, что останусь и проведу три семинара. Не понимаю, при чем здесь полиция.

– Полиция тут ни при чем, Эмма. Я обратился к Дэлглишу, потому что понял: нам с вами все равно придется поговорить, а до того стоит выяснить, позволительно ли кому-то из нас вообще уезжать. Иначе бессмысленно было бы обсуждать ваши желания. Простите мою нетактичность. Мы все в некоторой степени заложники своего воспитания. Боюсь, я инстинктивно пытаюсь запихнуть всех женщин и детей в спасательную шлюпку. – Он улыбнулся и добавил: – На эту привычку все время жаловалась моя жена.

– А как же миссис Пилбим и Карен Сертис? – поинтересовалась Эмма. – Они тоже уезжают?

Он помедлил и страдальчески улыбнулся.

– Ну же, отец, – Эмма даже смогла рассмеяться, – вы же не хотите сказать, что с ними все будет в порядке, потому что у них есть мужчины, которые их защитят!

– Нет, я не собираюсь усугублять свой проступок. Мисс Сертис сообщила полиции, что намеревается остаться с братом, пока не арестуют подозреваемого. Вероятно, она пробудет здесь какое-то время. И мне кажется, что в данном случае защитником выступит она. Миссис Пилбим я предложил съездить в гости к одному из своих женатых сыновей, на что она сурово поинтересовалась, кто в таком случае будет готовить еду.

Эмму смутила неприятная мысль.

– Простите мою резкость, наверное, я вела себя как эгоистка, – сказала она. – Если вам будет спокойнее – если будет спокойнее всем, – тогда, конечно, я уеду. Я не хотела доставлять неудобства или прибавлять вам забот. Я просто думала о том, что хочу сама.

– В таком случае оставайтесь, прошу вас. Ваше присутствие, особенно в последующие три дня, может, и прибавит мне забот, но оно, безусловно, успокоит и ободрит нас. Вы всегда положительно на нас влияли, Эмма. Вы и сейчас нам нужны.

Они снова встретились взглядами, и девушка без всякого сомнения прочла в глазах священника дружелюбие и облегчение. Эмма опустила веки, понимая, что в ее взгляде директор мог распознать менее приятную эмоцию – жалость. Он уже не молод, подумала она, и вся ситуация для него ужасна; возможно, это конец всему, над чем он работал и что любил.

17

Обед в колледже Святого Ансельма проходил несколько проще, чем ужин, и состоял обычно из супа, нескольких салатов, холодного мяса и какого-нибудь вегетарианского горячего блюда. Как и во время ужина, все по большей части ели молча.

Но сегодня возможность молчать лишь обрадовала Эмму; как ей показалось, это обрадовало и всех присутствовавших.

Когда все собирались вместе, молчание казалось единственно возможной реакцией на случившееся, ведь гротескный ужас этой трагедии был столь же неописуем в словах, сколь и недоступен пониманию.

Молчание в Святом Ансельме всегда было не просто отсутствием речи, а благословением, и теперь оно придало трапезе легкий оттенок нормальности. Конечно, съели не много и даже супницы отставили в сторонку наполовину полными, а бледная миссис Пилбим ходила между собравшимися словно механическая кукла.

Эмма хотела вернуться к себе в комнаты и поработать, но поняла, что сосредоточиться ей не под силу. Повинуясь необъяснимому вначале порыву, она решила проверить, нет ли Джорджа Грегори в коттедже Святого Луки. Она не всегда заставала его во время своих визитов, но когда это удавалось, они с удовольствием общались, при этом никогда не переступая границ. Сейчас ей нужно было поговорить с тем, кто не принадлежал к колледжу; с тем, с кем не нужно было взвешивать каждое слово. Ей стало бы легче, если бы она смогла обсудить убийство с человеком, который, по всей вероятности, считает произошедшее не личной трагедией, а загадочным событием.

Грегори оказался дома. Дверь в коттедж Святого Луки была нараспашку, и еще на подступах она услышала, что хозяин наслаждается Генделем. Она узнала запись – у нее была такая же, – контртенор Джеймс Боумэн исполнял арию из оперы Генделя «Ксеркс». Изысканной красоты и чистоты голос разносился над мысом. Она подождала, пока закончится музыка, но не успела поднять руку, чтобы постучать, как Грегори уже крикнул «входи». Через кабинет, в котором аккуратно были расставлены книги, она прошла в застекленную пристройку. Хозяин пил кофе, и богатый аромат наполнял всю комнату. В колледже она не стала дожидаться кофе, но когда Грегори предложил принести вторую чашку, не отказалась. Он придвинул маленький столик к плетеному креслу, девушка села, откинулась и неожиданно почувствовала, что сделала правильный выбор.

В голове у нее не было каких-то конкретных идей, но кое-что спросить хотелось. Она смотрела, как он наливает кофе. Эспаньолка придавала слегка зловещий, мефистофельский вид лицу, которое она всегда считала больше интересным, чем привлекательным. Седеющие волосы свисали с покатого лба столь правильными волнами, что выглядели так, словно тут постарались термобигуди. Глаза под тонкими веками обозревали мир с веселым или ироничным презрением. Этот мужчина за собой следил. Она знала, что он бегает и плавает каждый день, за исключением самых холодных месяцев в году. Когда он передавал ей чашку, девушка снова заметила дефект, который он никогда не пытался скрывать. Верхняя фаланга среднего пальца на левой руке была отрезана еще в юности – несчастный случай с топором. Он объяснил эти обстоятельства еще при первом знакомстве, и она поняла, что для него было важно подчеркнуть: это был несчастный случай, произошедший по его собственной вине, а не врожденный дефект. Ее удивило, что Грегори так ненавидел и так стремился объяснить уродство, которое явно не мешало ему жить. Но сочла это лишь проявлением чувства собственного достоинства.

– Я хочу, – начала она, – с тобой кое о чем посоветоваться – нет, не так – нужно кое-что обсудить.

– Признаться, польщен. А почему со мной? Разве не священник больше подойдет для этой цели?

– Отца Мартина волновать не хочется, а что скажет отец Себастьян, мне и так заранее известно – или кажется, что известно, хотя он способен удивлять.

– Но если дело касается морали, они в этом специалисты, – сказал Грегори.

– Думаю, да. Это вопрос морали. По крайней мере этики. Но не уверена, что мне нужен специалист. Как ты считаешь, насколько плотно нужно сотрудничать с полицией? Как много мы должны им рассказывать?

– Это и есть твоя проблема?

– Да, это и есть моя проблема.

– С этого момента поподробнее, – сказал он. – Ты хочешь, чтобы убийцу Крэмптона поймали? Такая постановка вопроса тебя не смущает? Ты же не считаешь, что при некоторых обстоятельствах убийце следует дать возможность уйти?

– Нет, это не про меня. Я хочу, чтобы переловили всех убийц. Не уверена, что с ними следует делать потом, но даже если кто-то им сочувствует – возможно, даже сострадает, – все равно пусть всех переловят.

– Но ты не хочешь принимать слишком активное участие в их поимке?

– Я не хочу, чтобы пострадали невиновные.

– А-а, – протянул он, – но тут ничем не поможешь. Даже Дэлглиш здесь бессилен. Это же расследование убийства: здесь всегда страдают невиновные. А кого конкретно ты имеешь в виду?

– Я лучше промолчу.

Повисло молчание, а потом она сказала:

– Не знаю, зачем я пристаю к тебе с разговорами. Наверное, я хотела обсудить это с кем-то, кто не принадлежит к колледжу.

– Ты пришла поговорить именно ко мне, – произнес он, – потому что я тебе безразличен. Ко мне как к мужчине ты ничего не испытываешь. Тебе спокойно: что бы мы друг другу ни наговорили, наших отношений это не изменит, поскольку их просто нет. По-твоему, я честный, невозмутимый, не дурак, и поэтому мне можно доверять. Так и есть. И ты к тому же не веришь, что я убил Крэмптона. Абсолютная правда: я этого не делал. В сущности, мне не было до него дела, когда он был жив, и еще меньше стало теперь, когда он мертв. Признаю, естественно, мне любопытно, кто же его убил, но этим все и ограничивается. Я бы хотел узнать, как он умер, но ты же мне не расскажешь, а я не стану специально нарываться на отказ. Хотя, конечно, я замешан. Мы все замешаны. И хотя Дэлглиш за мной еще не посылал, я не обманываюсь: это не потому, что я в конце его списка подозреваемых.

– А что ты расскажешь, когда он тебя вызовет?

– Я честно отвечу на его вопросы. Лгать не стану. Если поинтересуются моим мнением, поделюсь им, тщательно подбирая слова. Теорий строить не буду, как не буду и по своей инициативе делиться информацией, которую не запрашивают. Я не стану пытаться проделать за полицию их работу: видит бог, им неплохо платят. И постараюсь не забыть, что, с одной стороны, всегда смогу что-то добавить к своему рассказу, а с другой, слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Вот что я собираюсь сделать. Хотя когда Дэлглиш или его подручные до меня снизойдут, я, вероятно, задеру нос или меня разорвет от любопытства… как уж тут послушаться собственного совета. Ну что, стало легче?

– Так ты предлагаешь, – сказала Эмма, – не лгать, но и не говорить больше, чем необходимо. Подождать, пока спросят, а потом правдиво отвечать.

– Да, как-то так.

И тут она решилась задать вопрос, ответ на который хотела узнать с момента их первой встречи. Странно, но ей показалось, что сегодня это уместно.

– Ты как-то не сильно сочувствуешь тем, кто служит в Святом Ансельме. Это потому, что ты сам неверующий, или потому, что не считаешь их таковыми?

– Да нет, с верой у них все в порядке. Просто то, во что они верят, устарело. Я не про нравственность, нет. Иудейско-христианское наследие создало западную цивилизацию, и мы должны быть за это благодарны. Но церковь, которой они служат, умирает. Вот я смотрю на «Страшный суд» и пытаюсь хоть как-то понять смысл, который эта картина имела для мужчин и женщин пятнадцатого столетия. Если жизнь тяжела, коротка и полна страданий, нужна надежда на рай; если не работает закон, в качестве сдерживающего фактора нужен ад. Церковь утешала и просвещала, она показывала картинки, рассказывала истории и давала надежду на вечную жизнь. Но в двадцать первом веке уже иные вознаграждения. Например, футбол. А что? Там тебе и церемонии, и красочность, и трагедия, и чувство принадлежности. В футболе есть первосвященники, даже мученики имеются. А ведь есть еще шопинг, изобразительное искусство и музыка, путешествия, алкоголь, наркотики. У каждого свои способы удержать на расстоянии эти два кошмара человеческой жизни: скуку и осознание смертности. А теперь – да поможет нам Бог – появился Интернет! За пару кликов ты получаешь доступ к порнографии. Если хочешь найти шайку педофилов или сделать бомбу, чтобы взорвать людей, с которыми не согласен, валяй – тебе открыты все пути. Это бездонный источник информации, кое-что даже правдиво.

– А если всего этого не хватит, – спросила Эмма, – даже музыки, поэзии, искусства?

– Тогда, моя дорогая, я обращусь к науке. Если меня ожидает плачевный конец, я стану надеяться на морфин и сострадание врача. А может, уплыву в открытое море и в последний раз полюбуюсь на небо.

– Но зачем ты здесь остаешься? – спросила Эмма. – Зачем вообще здесь работаешь?

– Потому что мне нравится преподавать смышленым юношам древнегреческий. А зачем ты работаешь в университете?

– Потому что мне нравится преподавать смышленым юношам и девушкам английскую литературу. Хотя это только часть правды. Я действительно иногда задаюсь вопросом, что дальше. Я бы с большим удовольствием занималась собственной исследовательской работой, нежели анализировала исследования других.

– Что, заплутала в дебрях преподавания? Мне самому пришлось серьезно постараться, чтобы всего этого избежать. Это место мне удивительно подходит. Личные средства позволяют не работать на полную ставку. У меня есть своя жизнь в Лондоне – ее едва ли одобрили бы местные отцы, но такая игра на контрастах мне по душе. Мне также необходим покой – покой, чтобы писать, покой, чтобы думать. И здесь я это получаю. Посетители меня не беспокоят. Есть хороший предлог – отваживаю людей тем, что в доме только одна спальня. Еда в колледже отменного качества, вино всегда пристойно, а время от времени так просто незабываемо, разговоры часто стимулируют и редко навевают скуку. Я люблю прогуляться в одиночестве, и уединение этого берега мне по нраву. Живу и питаюсь бесплатно, а колледж платит смехотворное жалованье за обучение такого уровня, которое они в противном случае вряд ли могли бы себе позволить. Этот убийца положит всему конец. И я начинаю серьезно на него злиться.

– Самое ужасное – сознавать, что убийцей может быть кто-то из колледжа, тот, кого ты знаешь.

– Дело рук своих, как сказала бы наша дорогая полиция. Похоже на то, не согласна? Да ладно, Эмма, ты же не трусиха. Посмотри правде в глаза. Какой вор темной ночью в грозу потащится в отдаленную церковь, которая вряд ли открыта, чтобы взломать ящик с пожертвованиями и забрать пару фальшивых монет? И круг подозреваемых на самом деле невелик. Ты не в счет, дорогая. Конечно, в детективах тот, кто первым оказывается на месте убийства, всегда вызывает подозрения – сюда, строго говоря, можно добавить священников. Но думаю, в себе-то ты уверена. В результате остаются четверо студентов, которые прошлой ночью были в колледже, и еще семь человек: Пилбимы, Сертис с сестрой, Джарвуд, Стэннард и я. Думаю, наших священников даже Дэлглиш всерьез не подозревает. Хотя он, наверное, их и не исключает, особенно если помнит высказывание Паскаля: «Никогда злые дела не творятся так легко и охотно, как во имя религиозных убеждений».

Эмма не горела желанием обсуждать священников.

– Пилбимов-то мы можем исключить? – тихо спросила она.

– Маловероятные убийцы, признаю, но в таком случае исключать надо всех нас. Хотя я бы расстроился, если бы думал, что такая превосходная повариха в состоянии вынести смертный приговор. Ладно, минус Пилбимы.

Эмма собиралась сказать, что студентов, конечно, тоже следует исключить, но почему-то промолчала. Она испугалась того, что могла услышать в ответ. И вместо этого произнесла:

– Ну и ты, разумеется, вне подозрений? У тебя не было причин ненавидеть архидьякона. На самом деле его убийца мог таким образом уладить дело с закрытием Святого Ансельма. А ты бы этого совсем не хотел.

– К этому все и шло. Колледж чудом продержался так долго. Но ты права, у меня не было причин желать смерти архидьякона. Если бы я был способен на убийство – а я на такое пойду лишь в целях самозащиты, – вероятнее всего, моей жертвой стал бы Себастьян Морелл.

– Отец Себастьян? Но почему?

– Старая обида. Из-за него я не стал членом Колледжа всех душ. Сейчас это уже не важно, но на тот момент имело значение. Да, черт возьми, и большое значение. Он просто написал плохую рецензию на мою последнюю книгу, явно намекая на то, что я виновен в плагиате. А я не был. Просто совпали фразы и мысли. Так бывает. Такой вот неприятный случай. Но разразился скандал.

– Какой ужас.

– Да нет. Такое случается, нужно об этом знать. Это кошмар любого автора.

– Тогда зачем отец Себастьян взял тебя на работу? Не мог же он забыть о том случае?

– Он никогда о нем не упоминал. Может, и забыл. В то время это было важно для меня, а для него, очевидно, нет. Даже если он вспомнил, сомневаюсь, что это его озаботило, в тот момент он пытался заполучить для колледжа Святого Ансельма отличного преподавателя, и заполучить за копейки.

Эмма ничего не ответила. Взглянув на ее склонившуюся головку, Грегори сказал:

– Давай-ка выпьем еще кофейку, а потом ты расскажешь мне последние кембриджские слухи.

18

Когда Дэлглиш позвонил Джорджу Грегори и попросил подойти в коттедж Святого Матфея, тот сказал:

– Я надеялся, что можно поговорить здесь. Я жду звонка от агента, а она знает только этот номер. Мобильные телефоны на дух не переношу.

Деловой звонок в воскресенье показался Дэлглишу неправдоподобным, и, словно почувствовав его скептицизм, Грегори добавил:

– Я должен был с ней завтра пообедать в Лондоне в ресторане «Айви». Но теперь, полагаю, это невозможно, а если и возможно, то неудобно. Я пытался ее разыскать, но не смог. И оставил на автоответчике сообщение: попросил перезвонить. Ясно, что если мне не удастся ей дозвониться сегодня или завтра утром, то нужно ехать в Лондон. Я так понимаю, возражать вы не станете.

– На данный момент нет, – сказал Дэлглиш. – Хотя я бы предпочел, чтобы все оставались в колледже хотя бы до того момента, как завершится начальная стадия расследования.

– Я не собираюсь сбегать, честно. Наоборот. Не каждый день выпадает возможность опосредованно прочувствовать весь этот ажиотаж вокруг убийства.

– Не думаю, что мисс Лавенхэм разделяет вашу радость, – заметил Дэлглиш.

– Конечно, нет, бедняжка. Но она видела тело. А без столь наглядной демонстрации убийство вызывает лишь атавистическую дрожь – скорее Агата Кристи, нежели нечто реальное. Я знаю, воображаемый ужас должен быть сильнее действительности, но не могу поверить, что это утверждение подходит к убийству. Скорее всего, ни один человек, который в жизни видел труп, не сможет выкинуть это зрелище из головы. Так вы зайдете? Спасибо.

Высказывание Грегори звучало нечеловечески равнодушно, но в целом он оказался прав. Впервые Дэлглиш осознал разрушительную силу убийства, когда только пришел в Управление уголовных расследований. Его, еще «зеленого» детектива, в глубоком шоке стоявшего на коленях у тела первой жертвы, которую он так и не смог забыть, просто накрыло волной гнева и жалости. А сейчас коммандер думал о том, как справляется со всем этим Эмма Лавенхэм, и может ли или должен ли он чем-то ей помочь. Наверное, нет. Любая попытка может быть расценена как навязчивая или снисходительная. В Святом Ансельме девушка могла спокойно обсудить то, что видела в церкви, лишь с отцом Мартином. Но он, бедняга, скорее, сам нуждался в утешении и поддержке, чем был способен ее оказать. Конечно, Эмма могла уехать и увезти свой секрет с собой, но она была не из тех, кто бежит. Почему он был в этом уверен? Ведь он ее даже не знал. Коммандер решительно выкинул девушку из головы и сосредоточился на ближайших задачах.

Дэлглиш был даже рад встретиться с Грегори в коттедже Святого Луки. Со студентами он абсолютно не собирался разговаривать ни в комнатах, ни в удобном для них месте. Они должны были приходить к нему: это было приемлемо, целесообразно и экономило время. Но Грегори в привычной обстановке почувствует себя более спокойно, а подозреваемые, когда им спокойно, чаще теряют бдительность. Да и коммандер мог лучше понять свидетеля, ненавязчиво рассматривая его комнаты, а не задавая дюжину вопросов в лоб. Книги, картины, как и где стоят вещи, – эти детали раскрывают больше тайн, чем слова.

Когда Дэлглиш вместе с Кейт проходили в гостиную слева, он снова отметил, как все три жилых коттеджа по-разному отражают личности хозяев: от радостного домашнего уюта Пилбимов и тщательно продуманной мастерской Сертиса, в которой пахло деревом, скипидаром и едой для животных, до этого помещения, в котором явно жил университетский преподаватель с почти патологической склонностью к порядку.

Весь дом был подчинен двум доминирующим интересам хозяина: классической литературе и музыке. Кабинет целиком был уставлен полками от пола до потолка, и лишь над нарядным викторианским камином висела копия картины Пиранези «Триумфальная арка Константина». Очевидно, Грегори следил, чтобы высота полок точно подходила под размер книг, – причуда, которую Дэлглиш разделял. Комната казалась богато, но упорядоченно окутанной приятным мерцанием позолоты и коричневой кожи. На столе из некрашеного дуба стоял компьютер, а возле окна, на котором вместо занавесок висели жалюзи, расположился функциональный рабочий стул.

Через открытую дверь они прошли в почти полностью застекленную пристройку, которая простиралась во всю длину дома. Здесь, в гостиной Грегори, стояли легкие, но удобные плетеные кресла, диван, столик с напитками, а в дальнем конце – круглый стол побольше, заваленный кучей книг и газет. Но даже они лежали в порядке, расположенные, как казалось, по размеру. На стеклянной крыше и стенах были установлены ставни, так необходимые летом, отметил Дэлглиш. Даже сейчас в этой южной комнате было тепло и уютно. Снаружи раскинулись унылые кустарники, вдалеке маячили верхушки деревьев, окружавших озеро, а на востоке виднелась широкая полоса Северного моря.

Низкие кресла не располагали к полицейским допросам, но других вариантов не было. Грегори сел в кресле лицом на юг, откинулся на подголовник и вытянул свои длинные ноги, словно отдыхал в клубе, и чувствовал себя абсолютно вольготно.

Дэлглиш начал с вопросов, на которые уже знал ответы, так как внимательно прочитал личные дела. Хотя в папке Грегори было гораздо меньше информации, чем в папках студентов. Первый же документ – письмо из оксфордского Кибл-колледжа – прояснил, как он попал в Святой Ансельм. Дэлглиш, у которого была отличная память на письменные тексты, вспомнил его без труда.


Теперь, когда Брэдли наконец вышел на пенсию (и как все-таки вы умудрились его убедить?), ходят слухи, что вы ищете замену. Что вы думаете насчет Джорджа Грегори? Он, как мне известно, сейчас работает над новым переводом Еврипида и ищет должность на полставки, предпочтительно за городом, там, где он сможет спокойно продолжить свой основной труд. С педагогической точки зрения это идеальный вариант, Грегори очень хороший преподаватель. Обычная история: ученый, который не реализует полностью свой потенциал. Он немного строптив, но, думаю, вы поладите. Мы побеседовали здесь в прошлую пятницу за обедом. Я ничего не обещал, но сказал, что поинтересуюсь вашими требованиями. Денежный вопрос, мне кажется, обсуждается, но это не самое главное. Уединение и спокойствие – вот на что он рассчитывает.


– Вы приехали сюда по приглашению в 1995 году, – сказал Дэлглиш.

– Можно сказать, меня переманили. Колледжу был нужен опытный преподаватель древнегреческого и древнееврейского. А я хотел получить работу на полставки, предпочтительно за городом и с проживанием. У меня есть дом в Оксфорде, но сейчас он сдается. Арендатор – человек ответственный, а плата высока. Все устроилось как нельзя лучше. Отец Мартин посчитал бы, что нас свело провидение. Отец Себастьян видит в этом еще одно доказательство своей способности улаживать дела с выгодой для себя и для колледжа. Не могу сказать, что думают об этом в Святом Ансельме, но полагаю, такой расклад устраивает обе стороны.

– Когда вы впервые познакомились с архидьяконом Крэмптоном?

– Когда он приехал в первый раз, примерно три месяца назад. Его тогда назначили попечителем. Точную дату не припомню. Еще он был две недели назад и затем вчера. Во второй визит он взял на себя труд разыскать меня и поинтересовался, на каких именно условиях меня наняли. Сложилось впечатление, что, если бы ему не помешали, он стал бы меня выспрашивать о религиозных убеждениях или их наличии. По первому вопросу я отправил его к Себастьяну Мореллу, а по второму проявил неучтивость: предложил поискать жертву полегче – вроде Сертиса.

– А в этот раз?

– Я его не видел вплоть до вчерашнего ужина. Не особо праздничное событие, но вы там сами были, видели и слышали то же самое – а может, и больше. После ужина я не стал дожидаться кофе и вернулся сюда.

– А остаток ночи, мистер Грегори?

– Провел в этом коттедже. Почитал, поисправлял, проверил полдюжины сочинений. Потом музыка, прошлой ночью был Вагнер, и спать. И чтобы избавить вас от необходимости задавать следующий вопрос – той ночью я не выходил ни на секунду. Никого не видел и ничего не слышал. Только грозу.

– Так когда вы узнали о смерти архидьякона?

– Примерно без четверти семь позвонил Рафаэль Арбетнот и сказал, что отец Себастьян срочно собирает всех в семь тридцать в библиотеке. Он ничего не объяснял, поэтому я узнал об убийстве, только когда все собрались.

– И как вы отреагировали на эту новость?

– Сложно сказать. Вначале по большей части был шок и неверие. Я не знал этого человека, поэтому не было причин принимать все близко к сердцу, скорбеть или сожалеть. Зато спектакль в библиотеке оказался выше всяких похвал, правда? Доверьте Мореллу спланировать что-нибудь в таком же стиле. Ведь это была его идея? Мы там были – кто стоя, кто сидя – словно члены разобщенной семьи в ожидании, когда же огласят завещание. Как я и сказал, первой реакцией был шок, и это правда. Но я не удивился. Когда я вошел в библиотеку и увидел лицо Эммы Лавенхэм, то осознал, насколько все серьезно. Наверное, даже понял, что Морелл собирается нам сказать, еще до того, как он заговорил.

– Вы знали, что архидьякон Крэмптон был не особенно желанным гостем в Святом Ансельме?

– Я стараюсь не влезать в политику: маленькие и отдаленные заведения вроде этого легко становятся рассадниками слухов и инсинуаций. Но я не настолько глух и слеп. Думаю, ни для кого не секрет, что будущее колледжа Святого Ансельма неясно, а архидьякон Крэмптон решительно хотел закрыть его как можно раньше.

– Что поставило бы вас в затруднительное положение?

– Да, радоваться бы не стал. Но я понял, что такой исход возможен, как только сюда приехал. Хотя с учетом скорости развития и роста церкви Англии мне казалось, что я в безопасности по крайней мере еще лет десять. Не хочется терять этот дом, особенно после того, как я сделал пристройку за свой счет. Это место подходит мне для работы и будет жаль отсюда уезжать. Есть, конечно, шанс, что и не придется. Не знаю, что церковь собирается делать, но продать здание будет нелегко. И, возможно, я смогу приобрести этот коттедж. Хотя еще рано что-то загадывать, ведь я даже не в курсе, кому он принадлежит: церковной комиссии или епархии. Этот мир мне чужд.

Либо Грегори были неизвестны условия завещания мисс Арбетнот, либо он старался скрыть свою осведомленность. На тот момент больше нечего было выяснять, и Грегори стал выбираться из кресла.

Но Дэлглиш еще не закончил.

– Рональд Тривз был вашим учеником?

– Конечно, я преподаю древнегреческий и древнееврейский всем студентам, за исключением тех, кто получил степень бакалавра по гуманитарным наукам. Тривз специализировался на географии, поэтому здесь он учился три года и древнегреческий начал с нуля. Ах да, как же я забыл. Вы ведь изначально приехали из-за этой смерти. Сейчас она кажется не важной по сравнению с произошедшим позже. Хотя она всегда была не важной – как предполагаемое убийство, я имею в виду. Самый логичный вердикт – суицид.

– Вы пришли к подобному заключению, когда увидели тело?

– К такому заключению я пришел, как только у меня выдалось время спокойно подумать. Меня убедила сложенная одежда. Юноша, который собирается вскарабкаться на утес, обычно не складывает свой плащ и сутану так аккуратно, словно проводит ритуал. В пятницу вечером у нас было индивидуальное занятие, еще до повечерия, и все шло как обычно. От радости он, конечно, не скакал, но, с другой стороны, за ним такого и не водилось. Мы обсуждали перевод, над которым он работал. Сразу после этого я уехал в Лондон и провел ночь в своем клубе. И как раз возвращался обратно в субботу днем, когда меня остановила миссис Манро.

– А какой он был? – спросила Кейт.

– Рональд Тривз? Невозмутимый, усердный, смышленый малый – хотя, возможно, не такой умный, каким себя считал, – ненадежный, удивительно нетерпимый для юноши. Думаю, что отец играл в его жизни главную роль. Это бы объяснило выбор профессии: если не можешь преуспеть на отцовском поприще, можно изо всех сил постараться досадить выбором собственного. Но мы никогда не обсуждали его личную жизнь. У меня правило – не связываться со студентами. Это ни к чему хорошему не приводит, особенно в таком небольшом колледже. Я здесь, чтобы учить их древнегреческому и древнееврейскому, а не чтобы копаться в душах. Когда я говорю, что нуждаюсь в уединении, то подразумеваю полное уединение, в том числе и от гнета человеческого общения. Кстати, когда вы собираетесь обнародовать убийство, в смысле предать дело огласке? Предполагаю, ожидается стандартный наплыв СМИ.

– Да, убийство нельзя бесконечно держать в секрете, – сказал Дэлглиш. – Мы с отцом Себастьяном как раз решаем, чем здесь может помочь наш отдел по связям с общественностью. Когда будет что сказать, мы проведем пресс-конференцию.

– И вы не против, если я сегодня уеду в Лондон?

– Не в моей власти вас удерживать.

Грегори медленно поднялся.

– Но все-таки завтрашнюю встречу я, пожалуй, отменю. У меня такое чувство, что здесь будет поинтереснее. Все лучше, чем долго и нудно обсуждать проблемы моего издателя и детали нового контракта. Вы, наверное, хотите, чтобы я не объяснял причины.

– Если вас не затруднит.

– А жаль, – сказал Грегори, направившись к двери. – Я бы с радостью сказал, что не могу приехать в Лондон, так как меня подозревают в убийстве. До свидания, коммандер. Если я вам еще понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.

19

День для команды закончился так же, как и начался: совещанием в коттедже Святого Матфея. Но сейчас они находились в более удобной из двух комнат, расположившись на диване и креслах за последней на сегодня чашечкой кофе. Пришло время оценить, как продвигаются дела. Уже проверили, когда и откуда звонили миссис Крэмптон. Ей звонили из коридора, с аппарата у гостиной миссис Пилбим, рядом с которым установлена коробка для пожертвований.

Звонок был сделан в 9.28. Еще одна улика, и очень существенная. Это доказывало то, что они подозревали с самого начала: убийца был одним из обитателей колледжа. Пи