Book: Звезда и старуха



Звезда и старуха

Мишель Ростен

Звезда и старуха

Купить книгу "Звезда и старуха" Ростен Мишель

Michel Rostain

L’étoile et la vieille

© Кожевникова Е., перевод на русский язык, 2014.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Посвящаю моей Жозефине

That he not busy being born is busy dying…

Bob Dylan[1]

Увертюра

Звезды светят. Они нерасчетливы, бескорыстны, тратят себя и тратят. Звезды – подарок. Мы смотрим на них и думаем: они светили всегда, они будут светить вечно. Вечно себя дарить. Нас это радует. Кто помнит, что звезды тоже гаснут? Что каждая из них в свой час исчезнет? Энергия истощится, ядро остынет, звезда сожмется и превратится в черного карлика, холодного, неприметного.

Себя мы тоже считаем звездами. Не можем представить небытия.


Утешьтесь – когда-нибудь на другой планете поэты и влюбленные, сидя на красном песке у кромки йодистого моря, станут любоваться нашей угасшей звездой, даже после смерти сияющей и прекрасной. Световые годы соткут для них иллюзию, будто звезда жива и по-прежнему великолепна.

В конечном счете наивные дурачки по-своему правы. Они наслаждаются блеском, красотой, добротой звезды, и даже если на самом деле ее больше нет, что с того? Стихи и песни – вот что важно.

Аллегро[2]

Эта звезда долгие годы входила в первую десятку популярнейших эстрадных исполнителей. Теперь рокеры и рэперы ее потеснили. Однако стоило ей выйти на сцену, выступить на телевидении, как прежняя слава к ней возвращалась. Звезда куда значительнее, чем просто воспоминание.

Звезда нетленна, почти нетленна.


А вот нашего постановщика звездой никак не назовешь. Немало подобных творцов, мнительных, взыскательных, подчас весьма высокомерных провидцев соперничали друг с другом в мире авангардного искусства, но их имена неизменно оставались достоянием довольно узкого круга.

No comment[3].


Так что постановщика от звезды отделяла зияющая бездна. И все-таки они встретились.

Однажды вечером он представлял свой спектакль на Лионском биеннале современного танца, и в антракте некий продюсер предложил ему подготовить шоу знаменитой Одетт. Постановщик безмерно удивился, что вполне естественно. И был польщен – подобное предложение очень лестно. Но соглашаться не спешил. Во-первых, ему казалось, что Одетт уже сошла со сцены. Во-вторых, то немногое, что он слышал из ее песен, ему не нравилось. К тому же он никогда не имел дела с поп-музыкой. Ведь для него, надежды и опоры просвещенных пуристов, творческих, требовательных, непримиримых новаторов всех мастей, для него, обладавшего в довершение всех бед щепетильностью и порядочностью неофита, для него искусство – святыня. И он, агностик и анархист, неизменно давал отпор власти посредственности и глупости, не оказывая мейнстриму ни капли уважения. Как видите, у постановщика не могло быть ничего общего с громким и броским миром поп-культуры, где царила Одетт. Перспектива работать с ней отнюдь его не прельщала. Однако тщеславие пробудила. Из суетного желания покрасоваться он не ответил решительным отказом, а попросил несколько дней на размышления.


Антракт окончился, началось второе действие. Постановщик вышел из-за кулис в прекрасном настроении. Спектакль явно удался, их с труппой ждал успех, да еще ему подвернулась возможность добиться международного признания. Его эго непомерно раздулось. Направляясь к ложе, постановщик запел во весь голос от полноты чувств. К нему бросился администратор театра: пожалуйста, потише, свет давно погас, идет спектакль.

Ой, простите!

Через час спектакль завершился, аплодисменты, овации, зрители и правда в восторге, постановщик пьян от всеобщего восхищения. Цветы, шампанское, поздравления со всех сторон. Он воспарил в небеса.


И спустился на землю лишь в тот момент, когда вместе с труппой и техническим персоналом покинул театр Выживания-Пропитания. Они не знали, где будут праздновать: какая разница, уж найдем что-нибудь. Шумели, галдели, заполонили всю улицу, шли куда глаза глядят, беспечные, радостные, как всегда после спектакля. Раз десять пытались зайти в ресторан и раз десять слышали одно и то же: «Простите, сейчас слишком поздно, мы закрываемся». Или: «На четырнадцать человек без предварительного заказа? Увы, мест нет! Ничем не можем помочь». Ничего страшного, идем дальше, ночь так хороша, на душе легко, все довольны собой и друг другом, неважно, где нас накормят.

Вдруг – о чудо! – в небольшом ресторане на левом берегу Сены нашлось четыре столика рядом – кто-то забронировал, да так и не пришел… Невероятно! Постановщик вошел последним. Направился к рогатой вешалке, чтобы повесить плащ.

Там стояла Одетт, звезда собственной персоной, та, с кем ему только что предложили работать, именно она, и как будто ждала его!

Позднее он говорил, что всем обязан счастливой звезде.

Постановщик опешил. Столько случайностей промелькнуло перед ним словно в ускоренной съемке. Они с труппой могли оказаться в любом другом квартале Лиона, в любом другом ресторанчике. Он мог войти через другую дверь, повесить плащ на другую вешалку, вообще не взять плаща в такую теплую ночь. Но нет, он неуклонно, слепо стремился навстречу Одетт. И узнал ее сразу, хотя обычно никого не знал в лицо и был до крайности рассеян. Цепь совпадений сковала его. Со скоростью света! Звезда приблизилась к планете с неземной точностью, свойственной всем небесным телам.

Постановщика поразило ее появление. Он понял, что это указание свыше.

Следует заметить, что наш герой – атеист, но со склонностью к мистике. Он не верил ни в бога, ни в черта, уважал только здравый смысл, не любил клириков и всяких выдумок для детишек. Однако его сбивали с толку судьба и случай, подспудные течения жизни, непостижимые и таинственные. Он пытался разгадывать сны. Восхищался пророческим безумием поэтического вымысла и сверхъестественными явлениями. Совпадения его завораживали. Он никогда не насмехался над людьми, что рассказывали о потусторонних голосах, странных видениях, внезапных озарениях. Одним словом, был охотником до всего, что не поддавалось разумному истолкованию. Морочил голову себе и другим, не боясь приукрасить действительность.

А потом охотно признавал, что все это вздор, творческая фантазия. Потом, спустя какое-то время.

То есть увлекался паранормальным, но не стал оккультистом? Создавал легенды, избегая самообмана? Вы правы, понять нашего постановщика нелегко.

При встрече с Одетт его охватила дрожь, и он сразу догадался, в чем дело. Принял данность, подчинился ей. Одетт оказалась здесь сегодня ночью? С ума сойти, просто с ума сойти! Но раз она ждала меня, что ж, да будет так, я не отступлю.

Постановщик отважился.

Вышел из ресторанчика, достал мобильный, позвонил продюсеру:

– Да, я согласен!

– В смысле?

– Прости, что звоню так поздно, но мне нужно сказать тебе поскорей: я согласен работать с Одетт. Представляешь, мы с тобой говорили о ней около семи, а сейчас, в одиннадцать, она вдруг сама мне явилась! Это знак, я не вправе отказываться. Сам не знаю, за что берусь, ввязываюсь очертя голову. Сделаю, что смогу, а там видно будет.

Одетт отправила постановщика в нокаут в начале первого раунда. Он решил работать с ней не из профессионального интереса, даже не ради саморекламы. По сути, он сам вообще ничего не решал. Просто пошел на поводу у странного бессмысленного стечения обстоятельств. Честно говоря, серьезные люди так не поступают.

Постановщик сунул мобильный в карман. Тот растерянно загудел, забарахтался в темноте: «Ж-ж-ж». От волнения постановщик забыл повесить трубку, как мы все еще говорим, хотя вешать нынешнюю трубку решительно некуда и незачем. «Ж-ж-ж» – мобильный жужжал, ворчал, вибрировал в кармане штанов. Пришлось достать его, нажать на красный значок, восстанавливая тишину, снова спрятать, и пусть лихой веселый поток событий смывает дальше остатки здравомыслия.

Подобно большинству своих ровесников постановщик боготворил Сартра и до сего вечера полагал, будто для каждого из нас существуют лишь те звезды, что мы сами водрузили на собственный небосвод. Мое бытие – результат моих действий, мои действия – результат моего бытия; я несводим к своему бытию, я – то, чем я не являюсь, и прочие экзистенциалистские парадоксы, ну, вы знаете, а также подсознание, Фрейд и tutti quanti[4]. Так что на моем музыкальном небосводе сияют лишь мои звезды, само собой, никакой мейнстримной эклектики, модных шлягеров, стариковского ретро. Наш постановщик – не сноб, не сектант, но всему есть предел! Ладно там джаз, рок, «Beatles», Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Бьёрк; допустима некоторая эстрада, даже рэп, да-да, вы не ослышались, но, конечно, куда важнее Моцарт, Мусоргский, Бетховен, Альбан Берг[5], Филип Гласс[6], Монтеверди и Вагнер (он очень любил Вагнера, nobody is perfect![7]). И что, скажите на милость, будет делать попсовая Одетт в этом избранном обществе?!

Постановщик вернулся в ресторан. Вошел через ту же дверь, миновал ту же вешалку, приблизился к сидящей Одетт. И замер. Официантам, одетым по-старинному в черные фраки, с белыми фартуками и полотенцами на плече, приходилось делать лишний крюк, чтобы его не толкнуть. Одетт завораживала. Все вокруг смотрели только на нее: женщины под пятьдесят – с безграничным обожанием, пожилые мужчины – с пафосной юношеской страстью (сильный пол порой глуповат), молодежь – с любопытством, хоть и не знала, кто это. Одетт притягивала и ослепляла. Звезду всегда окружает сияние и магнитное поле, тут не ошибешься.

Каждому казалось, что огромные глаза видят именно его. Хотя на самом деле она ни на кого не смотрела. Проникновенный взгляд Одетт, усвоенный раз и навсегда, действовал безотказно. Властно, безжалостно, безотлагательно. Она соблазняла всех вне зависимости от пола. Покоряла. Мастерски, блестяще. Полное поглощение – сопротивление невозможно.

Постановщик вместе с остальными стал частью ее планетарной системы. Одетт отныне – его Солнце. Он не желал поддаваться массовому гипнозу, но поддался, ведь так?

Приближалась полночь, ресторан пора было закрывать, а неуклюжий постановщик стоял столбом, мешая разносить блюда и вина. Официанты обходили его, недовольно фыркая. Однако, находясь в космической невесомости, постановщик-планета ничего не замечал. Он мечтал, чтобы звезда увидела его и улыбнулась, – и она действительно улыбнулась, но, повторимся, не видя никого вокруг. Еще одна примета звезды: вы вовлечены в ее мир могучей силой притяжения помимо ее воли. Хотите добиться большего, оказаться в числе приближенных? Прилагайте усилия, это всецело зависит от вас – не от нее.

Постановщика захлестнуло волной поэзии, обаяния и судьбы. Довольно вязкой субстанцией, но он не жаловался.


Из глубины зала ему отчаянно махала вся труппа: эй, мы здесь, ждем тебя, поторопись, пора заказать что-нибудь, куда ты запропастился? Постановщик застыл нелепым увальнем возле своего нового божества и не двигался с места. Очнулся он, лишь когда на него все-таки налетел спешащий официант. Простите! Наконец-то новоявленный спутник сошел с незнакомой орбиты, выбыл из свиты, вернулся к своим друзьям.

– Ну ты и тормоз!

Время за полночь. Метрдотель почти потерял терпение. Никто не слушал объяснений постановщика, все наперебой заказывали салаты и десерт. И отлично, он все равно не знал, что им сказать.

Где пропадал? Затерялся в космосе.


Итак, все праздновали успех сегодняшнего спектакля. Они были уже два месяца на гастролях и после каждого выступления ужинали с особенным удовольствием и радостью. Хотя, казалось бы, музыкальная трагедия в бретонском стиле Жаффрену[8] и Кайнег[9] не располагала к веселью. Мать проклинала Бога за то, что Он отнял у нее дочь, двенадцатилетнюю Дору. Исполнители главных ролей, Мартина и Кристоф, могли растрогать до слез, всю душу вынуть. А потом посмеяться за кулисами. Но иначе, наверное, непосильная боль засосала бы их, как трясина.

К тому же актеры будто пьянеют, когда спектакль окончен, всеми силами стремятся продлить игру, перенести эйфорию со сцены в ресторан, чтобы божественный экстаз сменился головокружением от шампанского, чтобы выброс адреналина привел к полному самозабвению. Каждый спектакль – потлач[10], безудержное расточительство. А дальше начинается чистейшее безумие. Мы впадаем в транс и не выйдем, не выйдем, не выйдем из него никогда. Конечно, на сцене транс глубже, чем за ужином, но мы стараемся вопреки всему. Мы вошли в Роль, слились с Персонажем, мы не слушаем Марселя Мосса[11] и Жоржа Батайя[12], нам нет дела до напрасной растраты энергии. Мы подчиняемся глубинному прерывистому пульсу действа. В театре наша восприимчивость катастрофически обострилась, так что в ресторане приходится расплачиваться по счету за все и сполна.

Когда принесли сладкое, виолончелист отправился пописать, а потом сообщил сенсационную новость:

– Угадайте: кто сидит за столиком, там, в глубине? Посмотрите сами, такое нельзя пропустить!

Один за другим все с беззаботным видом потянулись в туалет, так, будто невзначай. Возвращались разгоряченные, взволнованные, с вытаращенными глазами – звезды всегда так действуют на людей.

– Это Одетт, я ее сразу узнал!

И давай сплетничать о ней, ее имидже, мнимой биографии и прочем. Вскоре разговор перешел на другое – свет звезды с аккордеоном не мог их ослепить – так, внезапная вспышка, невольная дрожь, два-три замечания, по большей части иронических, и все, смена темы. Еще вчера постановщик поступил бы точно так же: пописал бы, поглазел (если б узнал в лицо), ненадолго оживился (или остался бы равнодушным), поахал, и баста! Однако в тот вечер встроенный в душу радиоприемник уловил новую частоту волн, телескоп был направлен на неведомую туманность, поэтому сияние чуждой звезды проникло в сердце, короче, при входе в ресторан она звезданула ему по башке, черт возьми! Искры полетели из глаз, вот тебе и бесчисленные случайности, что сблизили их с Одетт! Его вселенная едва не обрушилась, и теперь постановщик лихорадочно восстанавливал собственные координаты, пространственно-временной континуум, силы притяжения-тяготения. Шла труднейшая внутренняя работа. Он один не пошел в туалет, он один понимал: приближаться к звезде опасно, можно потерять управление, не время заговаривать с ней, и вообще, что я ей скажу?

Постановщик мужественно терпел, сидя над тарелкой со сладким сливочным сыром. Чтобы поддержать компанию, шутил, пил вино, болтал о том о сем. Но часть его существа отклонилась от курса, устремившись к небесному светилу, красному гиганту, столкновения с которым ему не удалось избежать.


До той роковой ночи, то есть до марта 2002 года, постановщик не купил ни единого из множества дисков Одетт. Ни разу не побывал на ее концерте. Если он все-таки слышал ее, то лишь потому, что невозможно совсем не знать королеву аккордеонистов, национальное достояние Франции. Постановщик считал ее обветшалым достоянием, has been[13] знаменитостью, воплощением дурного вкуса, эрзацем народного творчества. Когда ее передавали по радио или по телевидению, он немедленно переключал на другую программу. Машинально переворачивал страницу, если в газете или журнале попадалась статья о ней, что, честно говоря, случалось редко, коль скоро Одетт – попса, Одетт – любимица простого люда, people, не слишком ему докучала: в его ежедневном «Monde», а также в «Libération», «Arte», «Mezzo», «France-Culture», «France-Musique» почти не писали о ней.

Как он относился к аккордеону? Ничуть не лучше. Постановщик был равнодушен к народным танцам и делал исключение только для paso doble[14], знакомого по воспоминаниям детства: Ним, Арль, корриды, праздники, гулянья. А как же танго, фанданго и прочие ча-ча-ча? Никаких эмоций. Неужели и вальс не любил? Дело в том, что наш постановщик страдал от головокружений, повернется трижды вокруг своей оси и сразу падает, бедняга, – ни тебе красотку к сердцу прижать, ни вскружить ей голову – что поделаешь!

Так что никаких врожденных склонностей к вальсам, аккордеону и Одетт у него не было. Он принадлежал к другому поколению: его учили чтить демонстрации протеста, взрывы, рок, длинноволосых бунтарей.


Впрочем, однажды в начале восьмидесятых ему поневоле пришлось слушать аккордеон, он тогда работал в студии при музыкальном театре на юге Франции. Несколько выдающихся современных музыкантов увлеклись педагогической практикой и создали нечто среднее между высоким искусством и провинциальной самодеятельностью. Неподалеку от Авиньона они творили в театре под самой крышей, а в это время внизу, в зале на тысячу мест, огромный коллектив из шестидесяти юных и престарелых аккордеонистов с прискорбным усердием и торжественностью наяривал неудобоваримые переложения из Бетховена, Сен-Санса и Гершвина… С пафосом, оглушительно, напыщенно, фальшиво, безо всякого уважения к чувствам истинных ценителей музыки. Мужчины – в галстуках-бабочках, лоснящихся от благопристойности, женщины – в плиссированных юбках со свинцовыми грузиками, зашитыми в подол, все с одинаковыми тупыми самодовольными улыбками. Так вот для всех этих поклонников Вершурена[15] и «Aimable»[16] Одетт была святыней, божеством, лучшей из лучших.



От их пошлости и безвкусицы хотелось плакать.

Внизу трудолюбивый рой усердных аккордеонистов, перебирая пальцами, лепил восковой улей, а наверху он с тремя раскрасневшимися певицами репетировал безумные «Речитативы» Жоржа Апергиса[17]. Разительный контраст.

Чтобы преодолеть отвращение к аккордеону, постановщику понадобилось прослушать много экспериментальной музыки и джаза. Особенно ему помогли музыканты: Паскаль Конте, Жан-Луи Матинье, Серж Дютриё. У них аккордеон звучал необычно, они блестяще исполняли произведения Реботье[18], Друэ[19], Роя[20], Нордхейма[21], Апергиса, Марэ[22] и почтенного, всеми любимого Россини (последнего особенно вкусно, сочно, великолепно). И, само собой, постановщик благодарил за удовольствие не столько инструмент, сколько игравших на нем виртуозов.

Итак, весной 2002 года в Лионе дьявол подсунул продюсера со звездой нашему бедному постановщику, хотя тот ненавидел попсу и вульгарность, не терпел Одетт, с трудом примирился с аккордеоном, зато со страстью служил интеллектуальному новаторству.

Пришлось свернуть с пути истинного.

Правда, позднее, рассказывая эту историю, постановщик, наоборот, сравнивал себя с Полем Клоделем в соборе Парижской Богоматери[23], с апостолом Павлом на пути в Дамаск, с Ньютоном под яблоней…

Само собой, он преувеличивал, но в ту ночь с ним действительно произошло нечто необычное и значительное, так что постановщик подчинился неведомой силе, не мудрствуя лукаво. Да, он поступил опрометчиво, однако спонтанность решений в данном случае – скорее достоинство. Не раз его внезапно увлекали за собой несколько отдельных ритмичных па, щемящий обрывок мелодии, зовущий жест. А стоило ему задуматься, он никогда не сдвинулся бы с места, постановщик – тормоз, труппа права.

Другое дело, что, импровизируя, никогда не знаешь, к чему придешь.


Так или иначе, постановщик ввязался в предложенную ему авантюру, не спрашивая зачем и почему.

Возвращаясь к его творческой биографии, скажем, что поначалу он ставил лишь авангардные музыкальные спектакли, но потом решил расширить репертуар, освоить эстраду и мюзикл. Стал внимательно слушать прежде неизвестных ему исполнителей. Ездить на фестивали и гала-концерты по всей Франции. И увлекся всерьез, как бывает со всяким, кто открывает для себя новые горизонты и чистосердечно сам открывается им навстречу. Он обнаружил в этом неизведанном мире немало сокровищ. Талант музыканта не зависит от школы, стиля, направления, есть превосходные исполнители классической музыки, рока, джаза, фольклора. Эстрада – не исключение. К тому же, как говорил Гай Юлий Цезарь, «люди охотно верят тому, чему желают верить». Сплошные общие места, однако снобов иногда полезно подколоть таким напоминанием.

Где он только не побывал: в Париже на стадионе Парк де Пренс и в спортивно-концертном комплексе на бульваре Берси, на музыкальных фестивалях в Бурже, Карэ-Плугере, Сен-Бриаке, Кемпере, Бельфоре. Кого он только не слышал вживую: Эдди[24], Жака[25], Диану[26], Виллиама[27], Алена[28], Сержа[29]… Каждым из них и многими другими он искренне восхищался: круто! Не пропустил выступлений Анри[30], Джонни[31], Мишеля[32], Карлоса[33], Янника[34], Патрика[35] и даже Ванессы[36]. Браво! Хотя с последними нет ни единой точки соприкосновения.

Однажды летом постановщик испытал настоящий восторг. Он пошел вместе с Лионом, своим сыном, на концерт «Placebo»[37] в Сен-Мало. Сблизился с сыном как никогда, отдалился от Одетт на многие мили. Но это вообще из ряда вон.

Сейчас Одетт почти не выступала. Так что постановщик раздобыл ее записи (купил тайком, ведь неловко признаться, что до сих пор у него не было ни одной). Честно прослушал все. Разочаровался отчаянно: не понравилось, не впечатлило, сплошная лажа, действительно «баян», как говорит молодежь. Встревожился, засуетился. Не лучше ли все-таки отказаться? Озарение, путь в Дамаск, собор Парижской Богоматери – все это прекрасно, согласен, и с божественным указанием не поспоришь, однако настоящий профессионал ни за что не возьмется ставить какое-то заведомое занудство… На этом этапе освоения таинственного материка под названием Одетт у постановщика опустились руки. Неофита одолели сомнения.

Для очистки совести и, главное, из уважения к чуду, что произошло с ним в Лионе, он сел смотреть ее видеозаписи. Они его утешили и поддержали: на сцене Одетт обладала яркостью и невероятным магнетизмом. Даже на маленьком экране звезда сияла ослепительно. Вот по-настоящему добрый знак!


Ее сияние напомнило ему еще один знаменательный случай, когда он не ждал ничего хорошего и потому был особенно потрясен. В Шайо выступала с сольной программой другая старушка, Мирей (нет, вовсе нет, не та, не Мирей Матьё, а исполнительница популярных песен, известная как Мирей без всякой фамилии, подобно Одетт). Он шел туда как на каторгу, против нее тоже хватало предубеждений, взять хотя бы ужасные телевизионные программы, в которых она участвовала (его родители их смотрели): «Reine d`un Jour», Жан Ноэн[38], попурри пятидесятых, Робер Ламурё[39], «Les compagnons de la chanson»[40], «Petits Chanteurs à la croix de bois», Тино Росси[41] и рядом вездесущая чудовищная Одетт с неизменным аккордеоном. Что могло быть хуже для продвинутого фаната первоклассной эстрады, каким он стал, или апологета авангарда, каким он был? Низменные развлечения, пошлость! Увольте!

Только неожиданная похвала Мирей из уст весьма уважаемого и сведущего друга смогла победить его предрассудки, во всяком случае, ему так казалось. Похвала похвалой, однако у нашего авангардиста, похоже, издавна была постыдная тайная склонность к арьергарду попсы.

В тот вечер, когда подняли занавес, певица уже сидела на сцене за фортепиано, старенькая, крошечная, сухонькая, – видимо, стоять она не могла. Свое выступление Мирей начала с набившей оскомину глупой песенки: «По тропинке, сквозь орешник».

Праздник в доме престарелых, да и только!

Первые дребезжащие аккорды, а потом диво дивное: невероятное, сногсшибательное обаяние, хотя голос звучал совсем тихо, слабенькие пальчики едва касались клавиш, приходилось напрягать слух, зато какая музыкальность, проникновенность, глубина!

«Заяц мимо пробегал.

«Будь же умницей!» – сказал.

Прочь, испуг!

Дай руку, друг.

Вместе мы пойдем с тобой

По тропинке по лесной».

Это другая песня! И на русском языке не существует, увы. Переводчик.

Мистерия. Веяние тихого ветра коснулось зала. В конце постановщик бешено аплодировал вместе со всеми, кричал: «Браво! Браво! Браво, Мирей!» Сколько изящества, мастерства, отзывчивости, естественности, чувства! Королева свинга восторжествовала над временем. Он был ошарашен.

Великое искусство может проявиться даже в такой ерунде.

Именно Мирей подготовила его к встрече с Одетт.

Поначалу постановщик неуверенно приближался к созвездиям знаменитостей, но вскоре у него уже в глазах рябило от звезд. Спроси его, что не так, он бы и не ответил. Просто старое доброе отвращение левых к шоу-бизнесу не отпускало. Просто давняя неприязнь к легкой музыке – поверхностной, халтурной – давала о себе знать. И все равно на него действовал их мощный несокрушимый магнетизм. Звезды излучают будь здоров, иначе они не звезды.

Стойкий агностицизм внушал ему недоверие ко всяким бредням вроде харизмы и силы внушения. Однако коль скоро постановщик был последовательным скептиком, то подвергал сомнению и предрассудки собственного здравого смысла. С той лионской ночи Одетт преследовала его неотступно, будто привязчивый мотив, и он нашел объяснение этому феномену:

– Влияние ее ауры, вот и все.

«Влияние ауры» – здорово, но непонятно. Главное, Одетт задела его самую чувствительную струну, заставила вернуться к теме, так или иначе возникавшей в каждом спектакле, который он ставил: ведь есть же нечто превосходящее наше разумение, неподвластное уму? Парадоксальный вопрос для атеиста, согласитесь. Если высшая сила – не бог, тогда что же она такое? Каждодневная творческая практика научила его чувствовать присутствие чего-то большего, чем он сам, и ценить это, правда, иногда хотелось узнать, с чем имеешь дело. Так что звезда упала к нему с небес весенней ночью в Лионе, кстати, с ее помощью можно было нащупать истину не только об ауре, но и о прочих колдовских потусторонних вещах.

Подойдя к дому Одетт впервые, постановщик оробел.

Одинокая дива жила роскошно, слов нет. Не во дворце, но в очень пафосном месте, достойном ее всенародной славы. Ее особняк на опушке леса занимал не меньше ста квадратных метров, трехэтажный, плюс еще терраса наверху, перед домом сад, позади тоже сад, тенистые деревья, газоны, лужайки, клумбы, дорожки посыпаны гравием – богатство через край.

Приглашение льстило его самолюбию. Он испытывал гордость, любопытство и вместе с тем бросал дерзкий вызов своему окружению: как вытянутся лица у его друзей-авангардистов и врагов-снобов, когда они узнают, что он общается с подобной звездой! Ему нравилось устраивать провокации, он не терпел самолюбования интеллектуальной элиты и непримиримого сектантства.

Но одна назойливая мысль все-таки отравляла ему праздник: «Какого черта ты в это ввязался, ведь у тебя с Одетт ничего не выйдет!» Да, есть отчего загрустить. Разве его дело – ставить такие шоу? Разве он действительно the right man at the right place[42]? Едва ли. Была и еще одна мыслишка: «Скажи честно: тебе и вправду нравятся ее песни?» Само собой, он уже их не презирал, со снобизмом покончено, но можно ли выехать на одной только ауре? Для полноценного действа одной ее харизмы маловато.

Paso doble: два шага вперед – постановщик любил риск, упивался опасностью. Шаг назад – он запутался, испугался. Два шага вперед – я сошел с ума, ну и пусть! Шаг назад – опомнись!

Постановщик давно привык, что его раздирают противоречия.

Подошел к двери Одетт и позвонил.

А что Одетт? Уж она-то во всей полноте сохранила вкус к музыке и сцене, стремилась к ним, как в первые годы творческого пути. Одетт осилила в десять, нет, в сто раз больше постановок, чем наш герой. Выступила перед миллионами фанатов. Частенько ввязывалась в самые отчаянные неслыханные авантюры. И до сих пор не насытилась всем этим.

Нужно поговорить с очередным постановщиком о классической и современной музыке, в которой она ничего не смыслит? Не вопрос! И никакими техническими сложностями ее не запугать, сольфеджио ей нипочем. В настоящее время лишь одно доставляло Одетт хлопоты и беспокойство – здоровье.

Она говорила: здоровье. Но подразумевала возраст, весьма преклонный возраст, увы.

Она встретила постановщика в халате и мягких домашних туфлях. В темных очках, закрывающих пол-лица. Любого смутил бы подобный look[43], однако Одетт держалась уверенно и непринужденно, будто у звезд так принято. Без лишних церемоний, по-домашнему. Одновременно обольщая и доверяя. Так что наш герой списал смешную нелепость ее наряда на свойственную звездам эксцентричность. Во всем виновата аура. Он не заметил ни пренебрежения, ни кривляний, тем более что всегда был безнадежно слеп: мог только через три дня спохватиться, что его девушка поменяла прическу. Все странности Одетт он воспринимал как неотъемлемую часть ее мира, абсолютно незнакомого ему, постановщику авангардных спектаклей. В нем вдруг проснулся господин Журден[44]. И он стал участвовать в церемонии посвящения в «мамамуши» с наивной серьезностью.


Войдя в гостиную Одетт, постановщик в недоумении уставился на огромный мраморный камин, всю внутренность которого занимали гигантские рождественские ясли. Рождество давно прошло, да это и неважно, ведь ясли не имели ни малейшего отношения к католицизму – здесь не было младенца Христа, волхвов, осла, вола, – они прославляли аккордеонизм, религию Одетт. Среди картонных скал сотня садовых гномов – улыбки до ушей, штаны на лямках – плясала вокруг елки, вернее, вокруг большущей зелено-золотой электрогитары.

Прежний вменяемый постановщик покатился бы со смеху при виде этого керамического сброда. Настоящий китч! Уродливому народцу впору украшать пианино в богадельне. Однако нынешний господин Журден не засмеялся, а глубокомысленно извлек из глубин собственного культурного багажа неожиданное оправдание: так было задумано, дурной вкус тут неспроста! Наверное, гламурные звезды нарочно окружают себя зубодробительными декорациями, чтобы шокировать эстетов-зануд. Есть тонкий расчет в подборе всякой дряни и хлама, великая ирония в китче, тотальное и гениальное ниспровержение всевозможных клише в пошлости и вульгарности. Бесстыдство, дерзость, безумный хохот, свобода от предрассудков, излишества, чрезмерность, переходящая в безмерность… Он вспомнил Ницше, Дали, Жарри[45]. Постановщик – оптимист и добряк. Усмотрел в сомнительных яслях двойное дно.

И перемудрил, ошибся: у звезд не бывает двойного дна, оно им ни к чему, достаточно сияющей поверхности. Одетт не была циничной. Она украшала свой дом простодушно, как играла и пела, без всяких задних мыслей и заумных рассуждений. Жила в ладу с собой и с миром, вот и все.

Чтобы тоже вступить в веселый хоровод и скрыть смущение, постановщик прибегнул к хитрости: указал Одетт на гнома в огромной шляпе, восседавшего посреди камина со спущенными штанами, и спросил, отчего хулигана не выгнали из яслей.

– А что тут такого? Знаешь, как говорят в деревне: «Лучше жрешь, больше срешь». Артисты – тоже люди.

Один ноль в пользу Одетт: бесцеремонный простонародный грубый ответ понравился постановщику. За ней не заржавеет. Он не переставал удивляться ее талантам.

Гостиная вообще была обставлена крайне безвкусно. Спинки стульев в виде скрипичных ключей из кованого железа. Дверные ручки – басовые ключи, а некоторые – альтовые, замысловатые и до крайности неудобные, сами знаете. На стене – громадная пестрая вышивка, чистая шерсть: волшебный лес, птицы, а на полянке – Одетт herself[46] в полный рост с огненными волосами среди ланей. Такую увидишь, не скоро опомнишься. Мечта обывательниц. В буфете за стеклом – большой симфонический оркестр в полном составе из севрского фарфора: струнные смычковые, деревянные и медные духовые, ударные, литавры, две арфы – всего сорок шесть музыкантов и дирижер с поэтическим беспорядком на голове, все, как один, во фраках. На полу два длиннейших белых ковра с черным нотным станом, где записан по нескольку раз подряд туш. Ноты на абажурах. Зеркала – бандонеоны[47]. Дверцы сервантов украшены деревянной резьбой – мехами аккордеона. Ящики – басовой кнопочной клавиатурой. Белая скатерть на столе – дискантовой, фортепианного типа. Словом, гостиная сочилась, захлебывалась музыкальными символами. Сногсшибательная безвкусица.

Постановщик мог очень многое простить ближним. За годы развил способность к безграничному сопереживанию, отточил восхищение. С трудом, но все-таки ему удалось смириться со всеми ужасными подробностями причудливой обстановки. Однако был предел и его снисходительности: звуковой предел. Если бы он стал «зеленым», воинствующим защитником окружающей среды, то выступал бы не против нефти, не против атомных электростанций, а против какофонии. И когда в гостиной звезды внезапно заголосила разноцветная светящаяся гирлянда над камином, его чуть не стошнило – это уж слишком! Завитушки вращались и вызванивали «К Элизе», подлое издевательство над Бетховеном нынешнего доморощенного Бонтемпи[48]. Постановщика затрясло. Зачем Одетт этот мерзкий мотивчик? Ницшеанство, ниспровержение расхожих идеалов и все прочее тут ни при чем. Грязь, гадость, пытка для ушей, полнейшая деградация, душевная глухота!

Гирлянды он не простил, и лучезарный образ Одетт впервые потускнел в его сердце. Миф едва не развеялся.


Перед камином стоял величественный белый рояль «Yamaha». Постановщик бросился к нему, спасаясь от гирлянды. По правде сказать, каждое фортепьяно пробуждало в нем мучительное желание играть. Поднял крышку, пробежался по клавишам, чуть слышно сыграл арпеджио. Одетт сейчас же подсела к нему на табурет:

– Давай сымпровизируем вместе, смелей!

Постановщик в панике отпрянул, отказался: нет-нет, он недостоин играть с ее величеством даже понарошку. Пробормотал извинения, захлопнул крышку и был таков, стесняясь обнаружить собственные музыкальные способности. Раздосадованная Одетт смягчилась, решив, что это дань уважения (жалкий безвестный постановщик versus знаменитая исполнительница).

Она тоже постаралась наградить постановщика несуществующими достоинствами. За нашим великодушным всепрощением зачастую кроется недопонимание.


– Поскорей бы на сцену, там ты увидишь, – ничего, что я говорю тебе «ты»? – увидишь настоящую Одетт!

Она говорила о себе в третьем лице и «тыкала» чуть ли не всем вокруг.

Одетт принялась подробно пересказывать свою биографию, всю сказку от начала и до конца: как страстно любила музыку с детства – крошечный вундеркинд с печеньем в кармане[49], – как сутки напролет занималась с неутомимым энтузиазмом, как выиграла Кубок мира среди аккордеонистов[50], стала знаменитостью, любимицей публики, познакомилась с сильными мира сего – и так далее и тому подобное. Они промчались с быстротой велосипедистов, участников «Tour de France»[51], от ее первых скромных выступлений к вершинам славы: телевидению, Бежару[52], «Олимпии». Постановщик верил каждому слову и увлекся, по-настоящему увлекся – Одетт умела рассказывать, как никто другой, занимательно, живо, дьявольски остроумно. Накладывая лак, слой за слоем, она неизменно добивалась своего. За внутреннюю свободу и непосредственность постановщик готов был простить ей все прегрешения против вкуса, кроме крикливой гирлянды, само собой.



Они беседовали уже не меньше часа, как вдруг пожилая дама допустила промах, намекнув, что она куда моложе, чем кажется. И добилась обратного результата: постановщик впервые всерьез задумался, сколько же ей лет на самом деле. Спасите-помогите! Одетт, должно быть, уже за восемьдесят! Она заметила испуг в глазах собеседника и немедленно вразумила его, сразив неожиданным аргументом, что противоречил всему предыдущему:

– Запомни хорошенько: музыка вечна, у звезд нет возраста. В этом вся суть. Разгадка проста: Одетт навсегда Одетт!

Трехгрошовая истина, зато к месту. Одетт взяла постановщика за руки, и они в два голоса пропели хвалу вечной музыке. Старость и смерть на сегодня вычеркнуты из списка.

Они хором обманывали себя.


В четыре часа дня Одетт предложила прерваться и перекусить.

Попросила домработницу принести чашку кофе. Всего одну.

– Я не пью ни кофе, ни чая, иначе вообще не усну.

Одетт удовольствовалась водой и печеньем. Полностью размочила печенье в воде, получилась неаппетитная бурда. Оказалось, что провести tea time[53] со звездой не так уж приятно. Старушка бестрепетно проглотила бурду, и постановщика снова затошнило. Она почувствовала, что он напрягся, и отважно призналась:

– Из-за временной вставной челюсти я пока не могу жевать. Не пугайся, к выступлению мне сделают импланты, самые лучшие, публика ничего не заметит. Стоматолог обещал, что с ними я смогу перемалывать камни. Не нужно будет класть зубы на полку.

Сообщив про вставную челюсть, звезда посвятила постановщика в свои закулисные тайны. И он мгновенно про себя набросал новый сценарий будущего спектакля: Одетт – знаменитость и человек, бессмертная звезда и обычная женщина, ее достоинства и слабости, достижения и провалы, глянцевая оболочка и душевная сущность, вечность и конечность… Одетт расскажет историю своей жизни, и все увидят не только диву, к которой привыкли, но и старую даму, какой она теперь стала.

Постановщик оживился, разгорячился. Отличная идея для мюзикла!


Первоначальный сценарий, предложенный им Одетт, был совсем другим. Тогда он думал лишь об одном: примирить икону популярной музыки с музыкой настоящей. Во время выступления она, по его замыслу, должна была расширить репертуар, изменить его до неузнаваемости, то и дело переходить от эстрады к классике и к современным авторам. Столкновение разных стилей в программе будет неожиданным, порой ироничным. Давние почитатели Одетт удивятся не меньше ценителей современной музыки. Мы обрушимся разом на косность любителей народных танцев и слепоту упертых снобов. Это будет бенефис и одновременно бой с предрассудками всех видов и мастей.

– После вашего выступления никто ни о чем не сможет судить a priori[54].

Одетт же считала, что лучше ее обычного гала-концерта ничего и быть не может, хотя можно прибавить к постоянному репертуару пару классических пьес и, вполне вероятно, что-нибудь современное, написанное специально для нее. Немного поколдовать с освещением, и она в самом деле предстанет перед публикой в новом свете.

– Сыграю Баха, Сен-Санса, что-нибудь свежее, все мои шлягеры, и получится «коктейль Молотова», вот увидишь!

Так она ненавязчиво дала постановщику понять, что не он правит бал. Тот в ответ осторожно, тактично, на мягких лапах подошел к вопросу о том, что такая уж у него профессия, придется им все придумывать вместе, советоваться, придется… Одетт мгновенно прищемила ему лапы:

– Ты что, не любишь Баха?

Наоборот! Без Баха постановщик вообще не мыслил музыки, он столп, оплот, фундамент всего здания.

– А Сен-Санс тебе чем не угодил?

По правде сказать, Сен-Санс действительно внушал постановщику опасения, вернее не он, а сквернейшие аранжировки его музыки для аккордеона. Однако наш герой снова стал красться на мягких лапах, и Одетт не поняла его намеков.

Возникла еще одна проблема.

– Какого нынешнего автора ты хочешь мне предложить?

Она абсолютно не разбиралась в современной музыке и не скрывала этого. Не знала композиторов – приглашай любого, ей все равно.

– Валяй, лишь бы написал не сложно и не нудно.

Постановщик снова заикнулся о том, что из шлягеров, Баха, Сен-Санса и новой пьесы спектакль не получится. Одетт по-прежнему не понимала, чего еще ему нужно. Из мягких лап показались когти, он осмелился выразить мысль яснее: когда организуешь действо, а не просто концерт, нужно подключить воображение. К примеру, подсказал он, между номерами вы могли бы рассказать о себе. Пусть кроме общеизвестных фактов люди узнают о ваших личных переживаниях. Включим в программу то, что вы любите из классики и новой музыки, но никогда не исполняете на концертах. Говорите о том, чего зачастую не касаетесь, что обычно остается за кадром. Тогда откроются новые грани вашего таланта. Позвольте публике увидеть ваш заповедный сад. И обновленное полотно вашей жизни заиграет яркими красками. Он нарочно сказал: «Полотно». И продолжал с отчаянным безрассудством:

– Поставим мюзикл-автобиографию. Эпос и дневник одновременно!

Бинго! Одетт понравилась его велеречивость: «эпос», «полотно». Она захлопала в ладоши. Отличный постановщик! Ценит ее, уважает. Она согласна. Проект одобрен. Естественно, звезда увидела в нем только то, что хотела. Не заметила ни дневника, ни автобиографии.


Мягкие лапы ступали неслышно, недоразумения накапливались. Ему хотелось, чтобы звезда на склоне лет иначе взглянула на свое прошлое, по-новому увидела себя и рассказала об этом. Полутона, контрасты, нюансы, прозрения, юмор, исповедь, блеск, энергия, глубина, переходы от тонких наблюдений к бурным эмоциям – мощный сверкающий поток музыки и слов сметет, размоет все кастовые границы.

Опомнись, постановщик! Такой Одетт не существует. Разве Солнце занято самоанализом? Нет! Оно просто светит. Одетт вся тут, на поверхности, ее гениальность в том, чтобы играть, играть до конца посреди шума и пестроты, без размышлений, без объяснений!

Как бы то ни было, оба были вполне довольны встречей: они поладили, договорились, каждый нашел то, что искал, к черту недоразумения!

Постановщика, естественно, смущало обилие китча и прочих вкусовых разногласий. Но коль скоро его одолело неистовое желание приблизиться к звездам, отступить он не мог.

Одетт показалось, что постановщик слегка не от мира сего, впрочем, все они такие, чего уж там. Боец по натуре, она всегда любила приключения и опасности, уверенная, что справится и всех победит.

Они отлично подошли друг другу. Решено, авангард с попсой поженятся, ура!

Постановщик и Одетт чокнулись воображаемыми бокалами с шампанским, хотя он не мог больше пить, а она уже давно не пила.

– За наше представление!

Дзинь! Беззвучно. Ведь стекла нет.

Детям любого возраста не обойтись без сказки.


– Пошли, покажу тебе мою коллекцию.

Мемориальный музей достославной Одетт нашел временное пристанище в сарайчике во дворе.

Стемнело, они шли к нему по саду, он вел ее под руку. Между ними уже установилась трогательная дружба. Он помог ей надеть плащ поверх халата. От уличных туфель она отказалась, хотя трава была мокрой после недавнего дождя.

– Мне и в тапках отлично.

На самом деле у бедной старушки болели ноги, и она не носила ничего, кроме мягкой домашней обуви и кроссовок, но постановщик об этом не догадывался. Она и сама забыла о своих недугах. Не стоит на нее наговаривать: Одетт никогда никого не обманывала. Старая, в халате, с больными ногами и вставной челюстью, она твердо верила в собственные силы, талант, возможности, чувствовала себя настоящей звездой. Эта уверенность и нужна была постановщику, так что никто из них не лгал и не передергивал.

Так и надувают пузырь коллективной иллюзии: я верю, ты веришь, мы верим, они верят.

– Сейчас увидишь, сколько всего надарили Одетт. (Опять о себе в третьем лице.) Хочу, чтоб когда-нибудь в моем родном городе устроили настоящий музей. «Музей Одетт» – неплохо придумано, как по-твоему, а?

Вопрос чисто риторический.

– Пока что все хранится в этом сарае. Я бережно складываю сюда все-все подарки. Одетт ценит доброе отношение. Их тут тысячи, да, сарай маловат, но построить новый нельзя, запрещено правилами городского благоустройства… Бюрократы замучили! Аккуратно ставлю картины к картинам, посуду к посуде, безделушки отдельно. Слежу, чтобы раз в неделю здесь пылесосили. Если человек побеспокоился, нашел для тебя подарок, прояви к нему уважение. Некоторые шлют мне посылки. Я расписываюсь в получении и подыскиваю достойное место для нового презента. Хочу, чтобы люди знали: в своем музее Одетт никого не забудет, всех отблагодарит. Я не отвергла ни одного букета, никому никогда не отказала в автографе, в поцелуе. Разве мне жалко, это такая малость! И с подарками также. Каждый берегу, о каждом помню, когда и от кого, во всех подробностях.

Завершая вводную часть, Одетт перешла на доверительный дружеский тон:

– Знаешь, я ведь не каждому показываю мою коллекцию.

В глубине сада в сарае Одетт скопилось столько хлама, что любой старьевщик бы позавидовал, однако на самом деле там были только знаки любви, признательности и восхищения. Бокалы, картины, тарелки, фотографии, флаги, книги, вырезки из журналов и газет, статуэтки, шпаги, платья, медали, брелки, изображения святых, детские рисунки, письма, шарфы и так далее – до бесконечности. Бесчисленные приношения ex voto[55], выражения безграничной благодарности за милость и щедрость звезды. Они свешивались с потолка, облепили стены, заполнили полки, столы, чемоданы, лежали даже на коврах на полу. В собственном музее Одетт повеселела и расцвела. Ведь центром экспозиции, ее душой, ее смыслом была она, звезда, значимый субъект, объект поклонения.

Постановщику музей понравился не больше, чем китч в гостиной: чудовищная безвкусица! Но когда сама Одетт водит вас по убогому сараю и показывает свои сокровища, вы невольно проникаетесь ощущением, что они прекрасны, поскольку изнутри их освещают преданность, доверие, воодушевление. В них трепещет наивное искреннее обожание, и неважно, что все эти подарки донельзя смешны. Когда ребенок разбивает копилку и на все свои сбережения покупает маме нож для сыра с якобы роговым, а на самом деле пластмассовым черенком – это не жалкий дар, а трогательный и щедрый.

Постановщик вновь позабыл о стиле и вкусе, поддался влиянию ауры – живые чувства победили эстетство. Опомнись, поберегись, будь самим собой! Внутренняя борьба вдруг стала внешней, схватила его за горло – постановщика одолел безудержный кашель. Пришлось выбежать из сарая. Нет никакой ауры, Одетт меня не покорила и не взбесила, я кашляю не из-за нее, вовсе нет, просто аллергия на влажность и пыль. Новый приступ. В проклятом сарае полно клещей. Приступ. Ненавижу пошлячку Одетт, у меня все-таки аллергия на ее противный дом и на нее саму. Мучительный приступ.

– Боже, что с тобой?

Постановщик с трудом перевел дух. Помотал головой, мол, не волнуйтесь, ничего страшного.

– Надеюсь, это не опасно?

Еще один приступ. Постановщик махнул рукой: нервное, скоро пройдет. Одетт ничего не понимала. Неимоверным усилием воли постановщик совладал с собой, приступы прекратились, желание немедленно все бросить пропало, он вернулся в зачарованный замок Одетт. Оба вздохнули с облегчением.

Одетт, прославляющая Одетт, восхитительна. Если музей действительно когда-нибудь откроют, пусть посетители слушают ее глубокий певучий голос в аудиогиде, смотрят видеозаписи рассказов о себе. Ни хвастовства, ни нарциссизма – она скромная дива. Королева аккордеонистов покорно склонялась перед высшими силами, что наделили ее властью, и, верная долгу, становилась Великой Одетт.

Браво! Лихой анархист-придира усмирился, звезда разоружила его в который раз.

От преизбытка смирения в горле опять запершило. Постановщик закашлялся. Браво? Да неужели? Нет, не стану ей аплодировать, пусть хлопает кто угодно, только не я. Одетт меня не шокирует, но я не позволю тащить на сцену ворох ее дрянных побрякушек! Очередной приступ, еще хуже предыдущих. Постановщик побагровел, вспотел, из-за жестокого кашля не мог выговорить ни слова. Жалкий, смешной, он махал руками, топал ногами в бешенстве, но спасения не было. Постановщик кашлял, кашлял, кашлял битый час. Проклинал про себя королеву с проклятой аурой, что едва не задушила его. Такие страсти в моем-то возрасте! Доктор Фрейд, отпусти меня, пощади!

Одетт вообще не подозревала о том, что существует подсознание, психосоматика, что мысль может вызвать кашель, – у нее был непробиваемый иммунитет к подобным вещам.

– Слушай, а у тебя не грипп? Только бы ты меня не заразил!

Старая дама отошла подальше – в ее годы любая инфекция чревата воспалением легких.

Постановщик снова оказался в саду, однако свежий воздух и стакан воды с таблеткой аспирина, которые заботливо вручила ему Одетт, от невротического вируса не помогали. Нет, спасибо, он все равно не смог бы выпить ни глотка, при таком кашле вода попадет не в то горло. Аспирин – не панацея, увы. Сказать все это он был не в силах, даже успокоить ее, что кашель не заразный. Ужасный приступ.

Лет тридцать назад ему хватило бы одной сигаретной затяжки, чтобы нервный кашель прекратился. Постановщик давно уже не курил, но по-прежнему страдал от невроза. Теперь он спасался йогуртами и сладким сыром. Стыдно признаться, но без магических ритуалов организм давал сбои. Черт! Дьявол! Мы с ней две старые развалины. Приступ. Ей за восемьдесят, мне за шестьдесят, но по дряхлости и бестолковости я скоро ее догоню. Дом престарелых по нас плачет. Невыносимый приступ. Постановщик достал платок и попытался высморкаться с трубным звуком. Нет, ты не трубач, у тебя другой инструмент, вот так, ОК, соблюдай интервалы: терция, кварта, квинта, секста, мне за шестьдесят, септима, октава, ей за восемьдесят, хроматический интервал, диссонанс… Да, еще немного и… Все кончено, я упал, я умер, занавес! Безжалостный приступ.

Между тем Одетт, прихрамывая, вернулась в сарайчик. Встреча окончилась неудачей, ну что ж, этот болезненный горе-постановщик едва ли годен для ее нового шоу.

Она принялась гасить прожекторы один за другим – их мечты о спектакле тоже угасли.

Кашель прошел так же внезапно, как и начался. Постановщик опрометью бросился вслед за ней:

– Нет, Одетт, не надо, пускай горят! Видите, я больше не кашляю, это у меня нервное, все в порядке…

Разворот на сто восемьдесят градусов: оказалось, спектакль ему дорог, хоть он в него и не верил, спектакль нельзя отменить. Увидев, что окна сарайчика гаснут, постановщик испугался не на шутку, мигом перестал кашлять, закричал: постойте, не закрывайте, у меня нет аллергии на Одетт, все получится, вот увидите, пусть будут нелепые декорации, только играйте!

Постановщик окончательно сдался, Одетт победила, как всегда.

Он осмелился спросить у Одетт, нет ли чего-нибудь молочного, жирного, чтобы предотвратить новый приступ. Йогурта, например. Попросить сладкого постановщик не решился: прозвучит глупо. Одетт не удивилась, ей было не привыкать к звездным и старческим причудам.

В холодильнике нашелся десерт, крем-брюле «Flanby». Тоже хорошо. Он съел его с благодарностью. Жирный и сладкий, очень сладкий, отличное средство от кашля.

С удвоенным энтузиазмом постановщик принялся яркими красками расписывать будущий спектакль, полотно, дневник и так далее.

– Публика окажется в твоем воображаемом музее.

Если вдуматься, «воображаемый музей» – не слишком удачное словосочетание, но мало ли бессмыслицы мы говорим второпях… Его больше не мучил кашель, не изводили сомнения – счастье!

– Одетт, ты сыграешь на аккордеоне историю своей жизни, в этом суть спектакля.

Она пропустила все его реплики мимо ушей. Главное, спектакль состоится.

Поддерживая друг друга, они вернулись в сарайчик. Она опять зажгла все прожекторы, устроила полную иллюминацию. Осмотр экспозиции возобновился:

– Этот бокал из Савойи, видишь, я подписала внизу: «Салланш, 1963». А тот – из Роморантена. Вот из Альби, из Сент-Этьена. Сам погляди: «Ревель», «Андай», «Лорьян»… Если на стекле нет пометки, значит, я приклеила этикетку на полку, чтобы все знали, откуда подарок. На расписанной вручную вазе это я нацарапала: «Кольмар, 1971». Помню каждую вещь, дорожу ею, хоть и не могу в точности сказать, сколько их всего. Может быть, сорок бокалов, может быть, пятьдесят или шестьдесят – не сосчитаешь! Дело не в количестве, а в дорогих воспоминаниях. И с тарелками так же, тут десятки тарелок, а я перебрала все, ни одну не оставила без надписи. Лучше всего будет расставить их позади бокалов, согласись. Чайных ложечек сотни, целая выставка. Это не я покупала во время гастролей, мне их дарили повсюду. Вот старинный фаянс-барботин, расписная супница с выпуклыми овощами и фруктами, ее мне преподнесла принцесса в Вестминстере. Нет, в Париже, после грандиозного концерта. Красивая вещь, принцесса знала, чем меня порадовать. На этикетке обозначено, погляди: «Подарок французской принцессы». Нет, значит, ошиблась, она вовсе не англичанка, Вестминстер вообще ни при чем, принцесса – француженка.

Послушать Одетт, так все европейские принцессы побывали на ее концертах, заходили в гримерную, осыпали высочайшими милостями. В старом анархисте зашевелились прежние сарказм и скепсис: у глянцевых принцесс подозрительно скверный мещанский вкус, простонародная страсть к чрезмерному декору…

– Обрати внимание, эту Эйфелеву башню с аккордеоном наверху сделал специально для меня из проволоки один военный, недели напролет паял, представляешь? Я тогда выступала во время велопробега. А эта картина прибыла из Испании. Шестидневный марафон, который стартует в Мадриде, знаешь? У меня в спальне хранится желтая майка с автографами участников, как-нибудь покажу, напомни. Спортсмены меня любят, знают, что я их тоже люблю, – не зря же ехала вслед за ними из города в город.

На вешалке-плечиках яркий пуловер, синий, белый и красный, будто флаг. Оказывается, был такой случай: едва Одетт подошла к витрине, как сейчас же на улицу выбежала продавщица и вручила эту красоту, связанную ею собственноручно.

– Я сказала спасибо от всей души. Всегда отвечаю лично на любое письмо, сама благодарю за каждую посылку. Одетт не прячется от людей. Я многим обязана моим слушателям.

Затем Одетт показала подарки балетной труппы.

– Эти танцовщики – звезды первой величины!

Занятно: звезде от звезд. Рядом с дарами элиты Гранд-опера – презенты железнодорожников, крошечные модели паровозов. И послания депутатов, много-много посланий от всевозможных фракций на официальных бланках, в грозных конвертах, аккуратно вскрытых разрезным ножом. Левые и правые лет шестьдесят почтовым штемпелем подтверждали, что голос Одетт, ценнейшей избирательницы, им просто необходим. Старая дама с удивительным безразличием и некоторой долей самовлюбленности указала на эти напластования общественного признания – истинная звезда, спору нет!

На стене висели рядом две фотографии одинакового формата, похожие как две капли воды по цвету, композиции, фокусу, освещению: Одетт дважды награждали орденом Почетного легиона во дворце на Елисейских Полях. В кавалеры ордена ее произвел президент Франсуа Миттеран собственной персоной. В кавалеры четвертой степени – президент Жак Ширак, вот здесь, через несколько делений, в смысле, через несколько лет. Штатные высокопрофессиональные фотографы, видимо, следовали одной и той же строгой инструкции, выбирая ракурс, иначе результат не был бы идентичным, – протокол незыблем, торжественная церемония неизменна.

Странно одно: получилось в который раз, что самая главная персона – не президент, а ее величество Одетт.

В сарае было немало ее портретов, огромных, ярких, с аккордеоном, само собой. Особенно выделялся один, написанный гуашью, где Одетт, еще черноволосая, а не огненно-рыжая, походила на испанку.

Вдруг постановщик обратил внимание на листок, стыдливо отложенный в сторону. Обнаженная женщина в одних только черных чулках повернулась к зрителю спиной и вызывающе смотрела через плечо. Соблазнительная картинка. Постановщик не удержался:

– Признайся, ведь это ты?

– Эта красотка? Нет, я не такая!

Откуда взялась эротика посреди бескрайней унылой благопристойности? Постановщику помстилось, будто некогда некто любил вот такую, бесстыдную бесшабашную Одетт. Иначе зачем бы шальному наброску портить безоблачную картину, собранную из невинного хлама? Постановщик вздумал настаивать:

– Это ты, не спорь!

Но так ничего и не добился. Одетт уклонилась от дальнейших расспросов. Она никогда не говорила о сексе, ее музыка чужда сексу. Народное творчество и эротика несовместимы.

А жаль.

Она подвела его к другой фотографии: дворец Отель-дю-Пале в Биаррице.

– Ты в курсе, что в прошлом он назывался Вилла Евгении? В честь императрицы Евгении, урожденной графини Монтихо, супруги Наполеона III. Евгения – мое второе имя. Меня зовут Одетт Евгения.

Тактовая черта.

– Лучше бы меня называли Евгенией, звучит красиво. «Евгения» – по-гречески «благородная». Рожденная во благо. Я родилась в Театре во имя музыки, ее дух завладел моей судьбой, я ему послушна.

Еще одна тактовая черта. Одетт внезапно умолкла среди многотысячного собрания несомненных свидетельств ее славы.

Затем прошептала:

– Я жалкая тварь, я играю лишь потому, что такой меня создали.

Подобных слов от Одетт не ждешь.

Из-за ее внезапной откровенности постановщик ощутил неловкость. Отошел в сторону, стал бродить один между стеллажей. Но испугался изобилия закоулков, и потом, без ее объяснений в этих предметах не было вообще никакого смысла. Постановщик вернулся к Одетт, застывшей с мечтательным выражением перед фотографией загородного дома.

– Они жили неподалеку от Бастии. Представляешь, так восхищались мной, что вывесили французский флаг! Неистовые корсиканцы!

Рядом карта Франции. На ней красным карандашом огромными буквами выведено: «Лицо Франции». В центре шестиугольника нарисованы глаза, нос, ярко-красные губы – это Одетт, несомненно, хоть и без рыжих волос.

– Говорили, что Франция – это шампанское, сыр и Одетт.

В другом углу сарайчика – шестидесятые во плоти: фотографии со съемок телепередач, помпезные бездарные декорации, сияющие подиумы. И тут же рудничная лампа и заступ прямиком из угольной шахты.

– В нашу с тобой программу нужно включить «Марш шахтеров». Сочинила его, чтобы их прославить, я ими восхищаюсь! И повсюду исполняла с неизменным успехом. Всякий раз кричу публике: «Любите чумазых героев, верно? Тогда хлопайте дружно в такт!» Я играю, а они хлопают. Сам увидишь!

Постановщик не желал видеть ничего подобного на сцене, только не сейчас, не в его спектакле. Полно, Одетт, на дворе двадцать первый век, глобализация, во Франции не осталось шахт, уголь добывают в Китае, у нас больше нет шахтеров! Твоего привычного мира не существует, твои сокровища устарели. Публике нужно совсем другое, искусство должно быть живым, своевременным, насущным. Людям подавай настоящее, а не святые реликвии, не прах времен.

Полчаса назад постановщика душило беспокойство, и он кашлял без конца, а теперь молчал, глотая возражения.

Лучше не стало.

Миновали два перекрестка, подошли к стопкам книг.

– Все они написаны обо мне. Есть даже несколько романов. Захочешь прочитать, приходи сюда. Книг с собой не даю, их никогда не возвращают, книги легче дарить.

Возле книг – снова толпа садовых гномов. Все вперемешку, страшная чересполосица. Одетт не знала меры, не отметала ничего.

Целый час они бродили по этой свалке. Когда пришла пора прощаться, Одетт с чувством пожала руку «своему лучшему постановщику», как она его теперь величала.

– Знаешь, а я ведь наводила о тебе справки, и мне сказали, что ты очень знаменит. Не волнуйся, мы отлично поладим.

Неправда, он вовсе не знаменит, Одетт просто ему польстила. И помогло: постановщик растаял и замурлыкал от удовольствия. Сеанс обоюдного самовнушения. Артисты верят друг в друга, чтобы поверить в себя. Постановщик поверил в Одетт, она поверила в него, оба не знали, что у них вместе получится, но фермент веры скрепил их отношения.

Экономисты назвали бы этот процесс иррациональными ожиданиями[56].

Скерцо[57]

Роман следовало бы предварить стандартной надписью: «Всякое возможное сходство с реальными лицами или событиями является случайным и непреднамеренным, автор никакой ответственности не несет, и так далее». Как перед началом фильма.

Это быль. Это сказка.

Одетт и в самом деле некоторыми чертами напоминает великую Иветт Орнер, с которой мы вместе готовили спектакль в 2002 году. А постановщик – во многом я сам. Мы с Иветт репетировали действо, которое должно было называться «Двойная игра».

Таковы очевидные прототипы и предыстория. Но книгу нельзя назвать воспоминаниями или очерком, те репетиции были другими, Иветт и Одетт, по сути, совсем разные. Мое повествование не даст представления о нашей работе.

Стоит изменить антураж и ракурс, как мгновенно лица и сердца предстанут в ином освещении, новые блики и тени преобразят их до неузнаваемости. К тому же я не упомянул здесь о многих моих помощницах и помощниках той поры, а изъятие этих ключевых фигур роковым образом повлияло на сюжет и характеры сохраненных мной персонажей.

«Двойная игра» в 2002 году, собственно, представляла собой дуэт Иветт Орнер и Паскаля Конте, сенсационную встречу на сцене двух виртуозов-аккордеонистов разных поколений, причудливую перекличку между стилями и направлениями. Личное обаяние, редкостный талант, техническое совершенство Паскаля значили не меньше, чем дарования Иветт. Различия между двумя музыкантами придавали спектаклю особое своеобразие и значительность. «Двойная игра» без Паскаля Конте невозможна. Как немыслимо точное воспроизведение тех дней без Жан-Пьера Брюна и Бенуа Тибергьена. Именно они вдохновители и ангелы-хранители нашего детища. Однако в романе нет всех этих прекрасных людей, так что достоверность утрачена безвозвратно.

Возможно, читатели все-таки будут смотреть на оставшихся с подозрением: а не списаны ли они целиком с натуры? Помилуйте, вы заблуждаетесь. Есть только три неискаженные фигуры: моя любимая жена Мартина; властительница дум всего Дуарнене Мишлин; добрая волшебница, фея домашнего очага, вернее, фея артистической, Даниэль.

Что же касается продюсера, ассистентов режиссера, его самого, а также звукорежиссера, гримеров, осветителей, рабочих сцены и, конечно же, наших главных героев, постановщика и Одетт, то тут все сложно, похоже на игру «холодно-горячо»: можно ходить вокруг да около, кричать: «Обожжешься, сгоришь!» – но найти предмет не так-то просто.

Всем известно: чем ближе к правде, тем больше вымысла.


Перейдем к самому главному. Иветт, яркая, живая, непредсказуемая, меня действительно покорила. Она невероятно одаренная актриса. И когда после всех трудов наш спектакль не был представлен публике, я испытал сильнейшую душевную боль. Зародившаяся еще в 2002 году привязанность к Иветт до сих пор не угасла. Конечно, в памяти со временем многое перемешалось. И когда я взялся за роман, получилось нечто, отчасти вымышленное, отчасти биографическое, ни за что не стал бы обманывать вас, утверждая, будто все это придумал – у меня не такое богатое воображение. Но большую часть фактов и психологию реальных людей я сознательно оставил в стороне, чтобы почувствовать себя свободным, в первую очередь от самого себя, от своих страхов, комплексов, иллюзий, предрассудков, от самообмана и хвастовства.

Так и вышло, что мой роман – странная смесь мемуаров и беллетристики. В кривом зеркале памяти все выглядит иначе. Прошло десять лет, годы дают о себе знать все настойчивей, болезни одолевают, вот-вот отойдешь от дел, в последний раз поклонишься публике, а там и умрешь… Да, напишешь о собственной близкой смерти – скажут: он слишком пафосный. Не напишешь – скажут: трусливый.

Переосмысляя прошлое, добавляя что-то от себя, я вовсе не хотел рассказать о создании спектакля, главная тема романа – мое приобщение к старости.

И последнее, очень личное. Иветт Орнер, дорогая моя Иветт, если ты прочтешь эти строки, знай: я признаюсь тебе в любви на каждой странице. Если не прочтешь, все равно, поверь, я тебя люблю.

Medley[58]

За 30 дней до премьеры

Сентябрь 2002 года. До момента подписания контракта и начала репетиций осталась всего неделя. Одетт позвонила постановщику:

– Алло, это твое величество, императрица Евгения…

Наш простодушный герой решил, что его чувства по-прежнему взаимны. За лето они перезванивались раз десять, пребывали в неизменном согласии, понимали друг друга с полуслова, испытывали нежность, доверие, и, будь им по восемнадцать, мы бы сказали, что эти двое отчаянно флиртовали.

Императрица Евгения излучала очарование и теперь. Однако внутри затаилась Одетт, и она задумала отложить репетиции.

– Ты же знаешь, моя воля – закон!

Он с удивлением обнаружил, что она и вправду императрица. Абсолютизм, никакой демократии. Атмосфера слегка накалилась.

– Я тоже человек властный, – сказал он твердо.

Тоже властный человек? Неправда, никогда он не был авторитарным. И не верил, что можно добиться чего-то насилием и давлением, всегда старался достичь взаимопонимания, разумного соглашения. Наивный мечтатель весной поверил, что они с Одетт стали единомышленниками, командой, сотрудниками, друзьями. Что они поладили, и поэтому им легко договориться о сценарии, репетициях и прочем. Не тут-то было. Сейчас он впервые почувствовал, как безнадежно заблуждался. Ничего общего у них нет.

Напряжение нарастало, он пытался изобразить диктатора, однако ей эта роль удавалась куда лучше – больше практики. Он мгновенно вспотел – окна его кабинета выходили на юг, а та осень в Бретани была очень жаркой, но, похоже, его бросило в жар из-за разногласий с Одетт.

– Репетируем три недели? Ты что, уморить меня вздумал? Недели за глаза хватит! И точка! Хорошему постановщику больше и не нужно. Неделю проведем в Париже, потом я приеду в твой Театр на генеральную, решено. Уж я-то знаю, как спектакли ставить!

Крупные капли выступили у постановщика на лбу. Когда перед тобой глухая стена, и нет ни единой двери, рубашка липнет к спине взмокаешь от макушки до пяток, пояс давит, кальсоны хоть выжимай – при стрессе его всегда прошибал пот, отвратительный, мерзкий. Он почти не слушал, борясь с инстинктивным желанием резко прервать разговор и спастись от напасти. Избыток влажности доконал его.

– Мы просто не будем подписывать контракт.

Нет-нет, Одетт-Евгения хочет, чтобы спектакль состоялся.

– Не волнуйся ты так, я не меньше тебя стремлюсь к совершенству. Доверься мне, уже на первой репетиции мы достигнем небывалых высот.

Он тоже не сдавался, обливаясь потом: для успешной постановки ему нужно время, он себя знает, иначе будет полный провал.

– Предупреждал еще весной: не могу сварганить спектакль за несколько дней, я так не умею!

Постановщик действительно уже затрагивал эту тему, но тогда они клялись друг другу в вечной преданности, ослепленные взаимным восхищением. И придумали идеальный план: репетировать в Бретани три недели – не слишком мало для него, не слишком много для нее. Он доверял ей, она доверяла ему, оба на что-то надеялись.

Наши теории зачастую – способ доходчиво обосновать охрану своих внутренних границ. Многочисленные репетиции были частью одной из теорий постановщика, то есть свидетельствовали о пределах его возможностей, своего рода ограниченности. Он утверждал, что в первые дни постановщик и артисты на сцене абсолютно не понимают друг друга. Нам кажется, что мы говорим на одном языке, пользуемся известными всем словами, но это не так. В действительности у каждого свой язык, незнакомый окружающим. Нужно по меньшей мере две недели вместе, бок о бок, работать, творить, импровизировать, отдыхать, рассказывать анекдоты, есть, пить, чтобы нащупать средства общения. Только тогда, не раньше, а то и позже, возникает взаимопонимание. Пожертвовать временем просто необходимо.

И постановщик с горячностью принялся убеждать Одетт:

– За эти несколько недель родится новый язык. Уникальный, драгоценный, наш, только наш с тобой. Он откроет нам неведомое, мы услышим совсем другую музыку, слова приобретут неожиданный смысл. Если же мы собирались всего лишь воспроизвести в который раз то, что умели и раньше, еще до нашей встречи, то репетировать вообще не стоит, мы не нужны друг другу.

Он увлекся своей теорией, заговорил как поэт. Одетт, естественно, не поняла ни слова. Лучше бы он весной обсудил с ней в деталях рабочий график, а не ворковал томно и нежно о «полотнах» и «дневниках».

Теперь приходилось наверстывать упущенное:

– Одетт, прошу, войди в мое положение, я не умею создавать спектакли со скоростью света.

Пот заливал глаза. Спасибо, что обошлось без кашля, но все равно неприятно.

– Одетт, я не справлюсь, все испорчу, давай разойдемся по-хорошему как разумные люди.

Пора покончить с пыткой, и чем скорее, тем лучше.

После этой реплики она вдруг переменила тактику. Нет, речь совсем не о том, ей больше всего на свете хочется поработать с ним, пусть будет хоть сто репетиций, проблема в другом: сейчас она неважно себя чувствует.

– Стоит наклониться, голова кружится, и я падаю. Врач назначил такое лекарство, что я шатаюсь, как пьяная, хожу, хватаясь за мебель, от стола к стулу.

Откровенность далась ей нелегко, ведь она говорила о здоровье, а подразумевала преклонный возраст, как вы помните.

– Стыдно признаться, но без посторонней помощи я даже обуться не могу. Болезнь меня подкосила. Профессор Гийе сказал: «Побольше отдыхайте, не утомляйтесь, прежде всего вам нужен отдых». Мне трудно сосредоточиться. Вот почему придется сократить количество репетиций.

Одетт беспокоилась, что постановщик поймет ее неправильно: обычно она не обращала внимания на болезни и никогда не отменяла концерты. Снова ее величество заговорило о себе в третьем лице: после курса уколов Одетт поправится, Одетт не пропустит ни одной репетиции, Одетт будет играть во что бы то ни стало!

Немного лести под конец:

– Все говорят, что ты отличный постановщик, у нас с тобой все получится.

Постановщик не поддался на лесть. Но слово «болезнь» не на шутку его встревожило. Ему не хватило проницательности догадаться, что речь идет о старости. Он не расшифровал послания, потому что всем существом и сам включился в будущий спектакль. Не мог разом все бросить, растерялся, смутился. Она совершила обходной маневр, как бы уступила, сдалась, но на самом деле загнала его в угол жалобами, подавила волю к сопротивлению. Их конфликт затянулся до бесконечности, он не знал, как его разрешить.

Одетт была далеко, а ее голос звучал совсем близко – это противоречие его раздражало. Ему не удавалось до нее достучаться. И «скайп» бы не помог. Хотелось оказаться с ней рядом, почувствовать, что происходит. Он не нашел ничего умней, чем сказать об этом:

– Телефон – дрянной посредник. Из-за чего мы спорим, что делим? Ты говоришь издалека: «Стремлюсь к совершенству, достигнем вершины, все получится». А что это значит? Слова, слова, слова…

Постановщик обратился к еще одной своей излюбленной теории: чтобы подготовить и осуществить спектакль, кроме времени нужно и непосредственное общение. Сейчас театр – чуть ли не единственное место, где люди ощущают исходящие друг от друга энергетические волны, а не только говорят, слушают, смотрят. Ни телефон, ни экран этих волн не передают.

Одетт были даром не нужны его интеллектуальные изыски. Шекспир и фэн-шуй сейчас ни к чему. Пропасть между ними росла. Постановщик вновь отчаялся:

– Спектакля не будет. У тебя тоже есть право заболеть, в конце концов…

– Ни в коем случае! Я же тебе сказала: Одетт не отменила ни одного спектакля!

И все по новой. Paso doble. Два шага назад. Одетт испугалась, сдалась. Шаг вперед. Одетт наступала, запугивала. Два шага назад. Одетт жалобно просила. Шаг вперед. Одетт рассердилась. В конце концов она уступила, он тоже смягчился.

«После упорной и продолжительной борьбы», как говорится, они пришли к компромиссу: репетиций назначат меньше, чем предполагалось, зато проведут их в Кемпере, в том самом Театре, где состоится премьера.

Глупо. Ни нашим, ни вашим. Коль скоро их нельзя заподозрить в лицемерии и коварстве, предположим, что каждый добровольно закрыл глаза на предстоящие неудобства.

Зачем? Одетт боялась, что иначе никогда не выйдет на сцену. А вот чего боялся постановщик? Он и сам хотел бы это знать.

Разговор окончен, постановщик выжат как лимон. Он в рассеянности водил карандашом по бумаге, испещряя листок некруглыми кругами, неквадратными квадратами и странными фигурами, наподобие параллелепипедов. Спектакль придется ставить, а у него ни энергии, ни энтузиазма. Он предал самого себя, не отстоял самого главного: репетируя всего неделю, не разучишь классику, не осуществишь ни одного грандиозного замысла, впрочем, этот проект всегда был сомнительным… Да, хорошенькое начало!

Листок сплошь изрисован. Под штрихами карандаша исчезли все пометки, которые он сделал во время спора с Одетт. Стоило им повздорить, как от первоначального плана, программы, сценария не осталось и следа. Теперь он вышел из оцепенения, трезво взглянул на ахинею путаных линий и увидел чудом уцелевшие отдельные слова, образовавшие неожиданные сочетания: «отмена» «Одетт»; «жара» «в Бретани»; «создание» «старости»… Парадоксы. Противоречия. Так и есть. Вопреки расхожему мнению, автоматическое письмо не так уж бессмысленно.


Пот высох. Но вонь осталась.

Уходя из Театра, постановщик задержался, вышел на главную сцену. Воскресенье, полдень, в зале никого, темнота. Только голая лампочка где-то сбоку. Когда его мучила тоска, одолевали сомнения, он приходил сюда, как его предки шли в часовню, где горела красная лампадка, или к алтарю – причаститься святых даров.

Постановщик растянулся на сцене. И заговорил сам с собой, глядя вверх, на колосники – до них метров восемнадцать, не меньше.

– Надеюсь, урок пойдет тебе на пользу.

Какой урок, какая польза – он так и не придумал, хотя лежал довольно долго.

– Главное – позитивистский подход!

Нет, главное – это смеяться над собой. Иначе не выживешь.


За 12 дней до премьеры

Прошло две недели.

Постановщик встречал Одетт у дверей Театра. Она заговорила с ним как ни в чем не бывало, будто и не было той перепалки по телефону:

– Мне прямо не терпится начать. Я верю в тебя. Нас ждет успех.

Постановщик не разделял ее уверенности.

Она настаивала:

– Вот увидишь, пойдет как по маслу. Репетируем с завтрашнего утра.

Вообще-то репетицию назначили на вторую половину дня, но раз Одетт сказала «с утра»… Она сразу выхватила у него из рук бразды правления.


Направляясь в отведенную ей гримерную, Одетт поздоровалась со всеми, кто ждал ее: с Даниэль, феей артистической, – та была ни жива ни мертва, – с директором театра, ассистентами, администратором – все трепетали, да, Одетт нагнала страху. Она извинилась, что устала с дороги и не сможет как следует осмотреться и познакомиться со всеми. Ничего, ведь завтра мы еще встретимся.

– В котором часу? – поспешила уточнить помреж, ведь это ее работа.

Одетт ответила категорично:

– Завтра, в десять утра!

– В десять утра? Не после полудня?

– Нет, ровно в десять!

Заметьте: Одетт стала править всеми единовластно.

– ОК.

Помреж внесла изменения в рабочий график.

В гримерную, помимо несессера и роскошного платья «haute couture», втащили тяжеленный аккордеон, второй по значимости из ее инструментов.

– Осторожнее, ему цены нет!

Все сокровища заперли в гримерной – на два оборота. Пытались вручить ей ключ, но Одетт отказалась. Великодушно сказала помрежу:

– Я вам полностью доверяю. Если Одетт приехала, значит, она доверилась раз и навсегда.

Сказала искренне, просто, с проникающим в душу взглядом, с чарующей улыбкой – все были покорены… Одетт – колдунья. О себе в третьем лице? Ну и что, никого это не смутило. Одетт и в третьем лице всегда на первом месте.

Из Театра постановщик повез Одетт в гостиницу в Дуарнене. Садясь в машину, она грозно сказала:

– Ты что же, поселишь меня и оставишь одну? Нет, вечером мы вместе поужинаем в ресторане и поговорим о нашем спектакле.

Да, постановщик, ты теперь не только шофер, но еще и сопровождающий.

Ты попал в магнитное поле звезды, изволь вращаться вокруг нее. Силе ее притяжения невозможно сопротивляться. А не хочешь, так нечего было вообще к ней приближаться.

* * *

В тот же день через полчаса.

Ослепительное солнце, жара, будто сейчас лето. Постановщик решил сделать крюк, показать Одетт открыточные виды побережья. Подъехал поближе к морю, притормозил, чтобы она полюбовалась бухтой Дуарнене. Три грузовых судна пришвартовалось там на ночь, поскольку было штормовое предупреждение. Вдали виднелся мыс Ра, расположенный по соседству с мысом де Корсан, крайней западной точкой Франции. В наше время близ Дуарнене устраивают регаты, здешние ветра благоприятны для парусного спорта. Постановщик принялся рассказывать предания об острове Тристан: о знаменитом влюбленном[59], о безжалостном разбойнике, о буйволе в тумане[60], о затонувшем грешном городе[61]. Зря старался: Одетт даже не взглянула на море, скалы, корабли. Грехи под водой ее не интересовали. Старушка задремала.

Они нашли для Одетт чудесную трехзвездочную гостиницу: расположена в живописном уголке, дивный вид на бухту, отличный ресторан, превосходный персонал – совершенство. Лучше в городе нет. Главное достоинство: здесь привыкли принимать звезд, даже таких гигантов, как Одетт, – с ними всегда хлопот не оберешься, однако хозяйка, улыбчивая, расторопная, дипломатичная, умела поладить со всеми.

Увы, Одетт и здесь не потрудилась обратить внимание ни на хозяйку, ни на прекрасный вид.

– Каждое утро будите меня в восемь и приносите завтрак в номер.

Она ни на минуту не расставалась со своим новым концертным аккордеоном, инструментом номер один.

– Я занимаюсь с утра до вечера, как известно. Мне еще нужно привыкнуть к нему.

Хозяйка опешила. Одетт, поймав ее испуганный взгляд, сказала:

– Без паники! Сам Каваньоло сделал специально для меня этот электронный аккордеон. Вы не услышите ни звука: я буду играть, подключив наушники.

Хозяйка не слыхала о Каваньоло, но наушники одобрила, еще бы, иначе ведь соседи-постояльцы всю ночь не сомкнут глаз и рассвирепеют. Со звездами не соскучишься, хорошо, что эта – старушка: не напьется, не будет курить и колоться, хотя… А за наушники спасибо, беззвучная музыка очень кстати.

Подходя к лифту, Одетт сурово предупредила всех, прежде всего горничных:

– Я берегу инструмент как зеницу ока. Не смейте прикасаться к нему, когда меня нет поблизости. Только в моем присутствии и по моей просьбе можно помочь убрать его в футляр или обернуть тканью.

Войдя в номер, вместо того чтобы сходить в туалет, открыть ставни, распаковать чемоданы, Одетт занялась аккордеоном. Открыла футляр, и оказалось, что тот завернут в жалкое полотенце в сиреневую-бежевую полоску, которое довольно трудно назвать «тканью», вопреки всем гордым заявлениям в холле. Застиранное, дырявое, оно едва прикрывало драгоценный дар Каваньоло. Впрочем, и футляр, допотопный, с потертыми ремнями и сломанными застежками, судя по всему, немало повидал на своем веку.

– Я очень дорожу этим футляром и тканью, они вместе со мной участвовали в «Tour de France».

У каждой старушки свои погремушки.

Электронный аккордеон, новая модель, последнее слово науки и техники, представлял разительный контраст своей ветхой оболочке. Он весил три с половиной килограмма, раз в десять меньше, чем обычный, к примеру, тот, что Одетт оставила в запертой театральной гримерной.

Одетт приказала постановщику водрузить инструмент на стол и вытащить из чемодана устрашающее гнездо запутанных проводов с разнокалиберными штекерами. Затем потребовала, чтобы он все это дело подключил через усилитель и еще задействовал какой-то «семплер», «спенсер» – не поймешь…

– Моим пальцам пора делать зарядку.

Бедный постановщик понятия не имел, с чем едят «семплер» и зачем пальцам делать зарядку. Абсолютно не разбирался в аккордеонах и во всякой электронике. Не умел подключать провода. Устал от роли мальчика на побегушках. Черт подери, Одетт, неужели нельзя дождаться звукорежиссера, он завтра все наладит, в конце концов! Когда он попытался высказать свои соображения в смягченной форме, само собой, Одетт возмутилась до глубины души:

– Я не стану ждать до завтра, мне нужно разыграться. Подай аккордеон немедленно!

Постановщик помог ей надеть ремни на плечи, недоумевая, зачем Одетт понадобился неподключенный инструмент, ведь звука из него не извлечешь…

Ее пальцы забегали по немой клавиатуре. Потрясающее зрелище: Одетт беззвучно играла в гостиничном номере. И он был единственным свидетелем. Это чудо вознаградило постановщика за приступы кашля, страхи, пот, лившийся градом, – все удовольствия, что принесло ему близкое знакомство с Одетт. Нет, в самом деле, она прекрасна! Он снова поверил в нее. Минута вдохновения привела в движение сложный механизм его воображения.

Неслышная музыка длилась и длилась, но вдруг Одетт прервала игру и взяла постановщика за руку. Одетт всегда брала человека за руку, когда хотела в чем-то его убедить.

– Имей в виду, мы с тобой ни за что не бросим наш спектакль. Если я перестану играть, я умру!

Постановщик не понял, насколько серьезна ее угроза.

* * *

Вечером того же дня в ресторане гостиницы.

За окном вдали сияли иллюминаторы трех судов, укрывшихся в бухте от бури. Завидев с темной набережной Дуарнене корабль, унизанный огнями, Мартина всегда вспоминала «Амаркорд» Феллини и говорила: «Смотри, океанский лайнер!» Мартина, любимая жена постановщика.

Стоило Одетт войти, как взгляды всех официантов и посетителей, как в Лионе, разом устремились к ней. Кто-то пытался сопротивляться – тщетно! Она приковала их, как взошедшее светило – стрелку буссоли. Огни всех океанских лайнеров на свете не смогли бы затмить сияния Одетт. Она мгновенно становилась центром, все начинало вращаться вокруг нее. Звезда, средоточие света, мощно излучала его, и он возвращался к ней, умноженный, стократно отраженный. Величественное явление.

Одетт зашептала на ухо постановщику:

– И повсюду так. Всегда. Гляди, они мечтают прикоснуться ко мне, поцеловать меня, рассказать о себе все-все. Надеются, что я их мгновенно утешу и исцелю. Люди любят меня. Как-то пришла в аптеку за лекарствами, хозяин меня увидел, подбежал: «Мадам Одетт!» Надарил кремов, лосьонов, достал какой-то особый лак для ногтей. «Для нас такая честь, такая честь!» Захожу в ресторан – сейчас же приносят и откупоривают шампанское… Я не выдумываю, не хвастаюсь, это правда!

Она повествовала о своей известности со вкусом, с удовольствием. Да, работала на публику, репетировала номер «знаменитость во всем блеске», но не фальшивила – хорошие музыканты не фальшивят.

– Часто прохожие останавливаются и аплодируют мне, а я, поверь, нисколько не зазнаюсь. Поначалу, когда меня узнавали на улице, я смущалась. Мне нравилось, что на меня смотрят, но я не понимала, как должна при этом выглядеть. Однажды бродила по Галери Лафайет, жадно рассматривала витрины – до сих пор обожаю туфли, сумочки, шляпы, – как вдруг слышу: говорят обо мне. Две дамы поняли, кто я. «Ну точно, она». «Быть не может». «Одетт… Мы не обознались. Только в телешоу она красивее. Там все изъяны внешности косметикой и гримом исправляют». Мне захотелось сквозь землю провалиться. Но они правы: косметика меня украшает, без пудры и румян не обойтись. И раз уж люди везде меня узнают, я постоянно на высоте, не схожу со сцены. Одетт и в жизни и в театре должна быть безупречной.


Очарованный, завороженный, постановщик слушал, развесив уши. Еще весной его посетила интуитивная внутренняя убежденность: Одетт – звезда просто потому, что она звезда. Тавтология, трюизм, однако не поспоришь. Постановщик полюбил несомненные истины – какой прорыв в области аналитической философии!


– Люди мечтают получить мою фотографию. Даже теперь напечатать их вдосталь – недешевое удовольствие, а уж тридцать лет назад – и подавно! Одна проявка чего стоила. И все равно я заказывала тысячи. Поклонники дарят мне любовь, бесценный дар. А я в ответ не скуплюсь на фотографии. Постоянно ношу с собой пачку, ставлю автограф, и счастливец уносит с собой копию Одетт в миниатюре. «Такому-то с дружеским приветом, Одетт». Автограф даешь спонтанно, мгновенно, одним росчерком, поэтому каждый раз пишу одно и то же, и каждый раз искренне, от всего сердца, ведь я дружески расположена ко всем, кто нуждается в моей дружбе.


Бретань, поздний вечер, в ресторане с видом на пришвартованный в бухте океанский лайнер из «Амаркорда» ужин превратился в спектакль «Одетт представляет Одетт». Она говорила достаточно громко, чтобы три десятка посетителей вокруг наслаждались ее рассказом. Пусть мириады роскошных лайнеров качаются на волнах, пусть океан бушует, никто и не взглянет в окно. Она словно бы пела: выразительные модуляции, отточенные интонации, продуманная фразировка. Полифония, контрапункт[62]: отдельные истории развивались параллельно, пересекались, перетекали одна в другую, образовывали нечто вроде русской матрешки, перемежались отступлениями, резкими скачками и достигали финала, если Одетт не переходила вдруг к новой теме. Порой она сбивалась, не беда – никто ведь не знал, куда они держат путь. Коль скоро она уверенно вела, все шли за ней, не сомневаясь, что Одетт их не обманет. Ей внимали с восторгом – незабываемый вечер!

– Одетт как-то раз выбрали королевой красоты на ярмарке в Троне. И с тех пор меня там запомнили, принимали с распростертыми объятиями, носили на руках, кричали: «Браво!» Я боялась всяких колес обозрения и прочих аттракционов, одна только детская карусель с лошадками, повозками, облаками, розовыми поросятами мне понравилась, напомнила детство. Ее я не испугалась. Если назавтра такую же поставят здесь, в Дуарнене, или напротив твоего Театра – сразу же прокачусь. Хозяин мне все показал: механизм, мотор, гондолы, разрисованный шатер. Но когда я впервые села на лошадь, а все это вдруг как завертится, я чуть с ума не сошла, завопила: «Остановите! Сейчас же остановите!» Вот страху-то натерпелась! А хозяин только покатывался со смеху и долго-долго меня не отпускал, ведь реклама отличная. Я ору, а люди толпятся вокруг, хлопают мне: «Так держать, Одетт!» Если все тебя окликают, знают – ты не пустое место. Карусель вращалась, Одетт боялась, намертво вцепилась в деревянную лошадь и не чаяла с нее слезть – плохо мне пришлось. Но спустилась я с карусели как ни в чем не бывало, раздавала автографы, фотографировалась со всеми желающими. На другой день шла мимо, хозяин опять меня пригласил. И я ничего не могла поделать, села на карусель, хотя боялась до смерти. Так и пошло: все кружится, я кричу от ужаса, люди мне хлопают, хозяин доволен, восхищен отвагой Одетт…

Пока она говорила, к их столику стали подходить люди за автографом, за фотографией. Одетт, не ломаясь, не кривляясь, сразу же доставала фотографию, подписывала, отдавала, обменивалась с фанатами поцелуями и рукопожатиями, ни на минуту не прерывая рассказа, так что автографы, поцелуи, теплые слова органично вплетались в повествование, становились его неотъемлемой частью. Настоящее волшебство! Постановщик вновь безоговорочно покорился ее величеству, императрице, что с монаршей простотой переходила с регистра на регистр, соединяя высокое с обыденным. Незаметно непринужденно совершала головокружительные переходы от эпического сказания к задушевной беседе и обратно. Отрадно слушать!


В разговоре Одетт упомянула композицию из своего репертуара. И сейчас же вскочила, заиграла на воображаемом аккордеоне. Принялась перебирать пальцами на уровне груди, будто и вправду выступала на сцене. Запела на разные голоса, изображая целый оркестр. Блестящая импровизация!

Поскольку Одетт встала из-за стола, официант решил, что пора убрать ее тарелку. Неслышно подошел и осторожно потянулся за ней, боясь помешать. Одетт мгновенно умолкла и обернулась к нему:

– Этого мальчишку отправьте назад, в школу гостиничного персонала!

Решительно отобрала у него тарелку, водрузила ее перед собой и продолжила свое вокальное пояснение в полный голос, безошибочно взяв следующую ноту, словно ее и не прерывали.

Несчастный официант не знал, как поступить: уйти, остаться, подождать, пока мадам допоет, но ведь блюдо уже остыло, хотя она велела сама… Он окончательно смешался, покрылся испариной от смущения. Тут Одетт села и убедилась, что все и вправду остыло. Почему тарелку не унесли? Нынешняя молодежь вообще ничего не знает и не умеет! У нее достало совести снова крикнуть:

– Прочь! Возвращайся в школу!

Официант опрометью бросился на кухню.

Звезды несправедливы. Нет, неверное утверждение. Скорее так: они правят нами, не задумываясь, что справедливо, а что – нет.


Не успел бедняга скрыться из виду со злополучной тарелкой, как ее величество Одетт уже рассказывала новую историю (еще одна особенность звезды: она внезапно нападает на вас и тут же забывает об этом).

– Как-то раз мне позвонил один друг. Очень состоятельный человек, абсолютно слепой. «Одетт, приезжай немедленно, я тебя жду!» – «Постой, я была у тебя вчера, принесла продукты, приготовила ужин». «Помощь мне не нужна. Я не для того тебя зову. Говорю же, срочно приезжай! Сию минуту!»

Одетт явно нравилось повелевать и приказывать. «Исполнить мигом, без рассуждений!» Бог и Музыка тоже это любят.

– Пришлось подчиниться. Если в тебе нуждаются, поспеши на зов. Слепой сам открыл мне дверь – ничего удивительного, ведь он знал свой дом наизусть, прожил там сто лет, так что встретил меня без труда. И с порога сунул мне в руку красивые дорогие швейцарские часы с эмалевым браслетом, такие тогда тысяч шесть франков стоили – роскошный подарок. Слепой говорит: «Это тебе. Я давно хотел тебя как-нибудь отблагодарить». А я в ответ: «Не возьму, не нужно мне подарков, я не ради корысти стараюсь. Если я надену эти часы, люди подумают, будто я тебе помогаю, только чтобы что-нибудь выманить». Отказалась наотрез, так-то вот. Слепой поневоле спрятал часы в карман. Но я не хотела его обидеть, а потому один подарок все-таки приняла: плитку шоколада из холодильника.

Постановщик, мотай на ус: если в будущем Одетт позовет тебя, бросай все и беги к ней, раз уж ты в ее свите, на новой орбите. Таков закон ее небесной механики.

Странное дело: ужин подходил к концу, а они так и не обсудили спектакль. Постановщик отважился заговорить о завтрашней репетиции. Черт дернул его затеять этот разговор так не вовремя, неудачно: Одетт мгновенно съела ряд ключевых фигур на шахматной доске. Заявила, что сама знает, каким должен быть гала-концерт. Что без современных композиторов вполне можно обойтись. Что она не желает понапрасну тратить время и силы на бесконечные репетиции. Что самое главное – непосредственный контакт с публикой. И все в таком духе. На него обрушился шквал ее непреложных истин.

Как переубедить звезду? С чего начать: со сценария, репертуара, современной композиции, рабочего графика? Постановщик растерялся, замешкался, а всякое промедление – роковая ошибка. Пока он подыскивал нужные слова, Одетт нанесла ему новый удар: вопреки своему весеннему обещанию, она не станет играть наизусть. Тут постановщик не выдержал и перебил ее:

– Но ты же сама говорила, что «наизусть» – значит «наилучшим образом, из уст души». Нет, так не пойдет, знать партитуру очень важно!

Согласна, говорила и, более того, всю жизнь играла наизусть. Однако теперь ей нужны ноты и пюпитр.

– В твоем спектакле Одетт играет по нотам.

И точка. Даже не извинилась и ничего не объяснила.

Постановщик замер точно громом пораженный. Только что он упивался ее воспоминаниями, восхищался беззвучной игрой на аккордеоне, и у него возникло столько замыслов, столько идей… И вдруг они все растоптаны, смыты потоком ее красноречия…

«Скорей, скорей, скорей отмени спектакль!» – кричал внутри знакомый голосок.

Но вместо того, чтобы грамотно отступить, он пошел в атаку – вечно ему хотелось договориться, прийти к разумному соглашению:

– Одетт, это невозможно, сама посуди: ты же не будешь признаваться в любви по бумажке, верно? Если актер обнажает перед зрителями тело, душу, свою сокровенную суть, ему не поможет ни суфлер, ни монитор, ни бегущая строка, ни пюпитр. В жизни мы каждый день заново изобретаем слова любви, слова утешения. И на сцене тоже, от репетиции к репетиции, от спектакля к спектаклю, рождается новая спонтанная правда. Нельзя искренне и честно разделить ее с залом, если между вами изгородь из подсказок. За шпаргалками не спрячешься…

Он мог бы сказать еще многое, однако Одетт внезапно остановила его резким повелительным взмахом руки. Хватит! То есть как это хватит? Ему и возразить не дают? Постановщик обиделся. Встал, собираясь уйти. Она схватила его за руку: нет-нет, останься, сядь. Одетт смотрела куда-то в сторону и лучезарно улыбалась. Тут он понял, что в данный момент ее занимают вовсе не его пламенные речи, а шеф-повар с женой, что направлялись к их столику с виниловой пластинкой и шариковой ручкой наготове.

– Пожалуйста, подпишите нам пластинку!

Оробевшие супруги почтительно склонились перед Одетт. Повар надел по такому случаю белоснежный фартук и парадный колпак, а его жена где-то за кулисами поспешно вытащила из пластикового чехла приличный серебристо-серый строгий пиджак. Звезда встретила их с распростертыми объятиями. Для нас, артистов, зрители – самые значимые люди на свете. Публика прежде всего, так ведь? Постановщик закивал, забормотал: понимаю, согласен, однако мы еще ни о чем не договорились, наш спектакль… Она оборвала его:

– Зрители куда важней!

Поднялась, обняла их. Улыбки, поцелуи, фото с мёсье, фото с мадам, эй, официант, сфотографируйте нас, пожалуйста, всех вместе! Благодарю вас, нет, это мы должны, поверьте, я так счастлива, для нас такая честь… Одетт снова села, положила перед собой пластинку, чтобы поставить автограф: «Арману и его милой жене с дружеским приветом, Одетт». Стандартная формула, всегда идущая от сердца, как она уверяла его и весной, и только что за ужином. Посетители подходили по двое, по трое, и вскоре вокруг их столика столпилось столько людей! Каждый хотел прикоснуться к ней, поцеловать, рассказать о себе все-все, рассмотреть ее поближе, привлечь к себе внимание. Она сама умела ставить спектакли и не жалела на это времени и сил, что бы там ни говорил придира-постановщик!

Одетт сияла, фанаты отражали ее свет. В конце концов она ушла с какой-то парой под ручку, покинула нашего героя, даже не вспомнив о нем.

Он не ожидал ни одного из сюрпризов того вечера: ни великолепного one woman show[63], ни бесцеремонных замечаний, капризов, вероломства в их совместном творчестве, ни странного, без предупреждения исчезновения главного действующего лица в финале…


Одетт давно ушла, а постановщик долго еще сидел неподвижно за разоренным столиком, наедине с недоеденным десертом, холодным кофе, смятыми салфетками и неоконченным разговором.

Их куцые репетиции начнутся завтра, однако от его сценария уже сейчас ничего не осталось. Знакомый голосок надсаживался: «Отмени спектакль! Разорви контракт!» Он молчал в ответ.

Снаружи завывал ветер, шумели волны, моряки не зря предсказывали бурю. Старый морской волк Жилу, давний его приятель, предостерегал:

– В полнолуние и новолуние самый сильный прилив – жди шторма!


За 11 дней до премьеры

На следующее утро постановщик ехал в Театр на первую репетицию. Живот подвело от страха, в голове гудел рой тревожных недобрых мыслей. Знаменитость одним своим присутствием подавляет тебя, неважно, уверен ты в себе или нет. И как на грех, когда он и так почти без тормозов…

Нет, сначала все шло как по маслу: шоссе на четыре полосы, пробок нет, погода прекрасная, фоном звучала красивая грустная песня «Radiohead»[64]… Как вдруг у самого въезда в город он увидел в зеркале заднего вида двух полицейских на мотоциклах, черт, черт, на спидометре – 150 км/ч, грубое превышение, он попался. Один полицейский его обогнал, другой следовал за ним вплотную, пришлось подъехать к обочине и остановиться.

– Превышение скорости.

– Да, но я…

– Ваши документы…

Вот они все, пожалуйста: права, техпаспорт, удостоверение личности, страховка, полис… Постановщик был в ярости. Когда полиция останавливает тебя просто так, ни за что, трудно сдержаться, но когда ты действительно виноват и к тому же опаздываешь, сдержаться в сто крат трудней. Полицейский обошел машину кругом, добросовестно и неторопливо осмотрел ветровое стекло, шины, багажник, записал номер. Постановщик стал объяснять, что спешит, что ему надо… Полицейский перебил:

– Обождите.

Половина десятого. Теперь постановщик наверняка опоздает. Полицейский запросил по рации центральное управление. Решил проверить, не числится ли машина в угоне. Процедура затягивалась. Без четверти десять. Постановщик рвал и метал. Он открыл дверцу, намереваясь подойти и поговорить с ревностным стражем порядка, но тот властно вскинул ладонь: стоп, ни с места, сиди внутри.

Помилуйте-отпустите, постановщик не мог опоздать в первый же день, опозориться перед звездой, она же с ним вообще считаться не будет… Он замахал руками: подойдите, мне нужно вам что-то сказать, очень важное, правда… Нет, жандарм упорно не замечал его, бубнил в свою рацию. Или делал вид, что не замечает.

Постановщик попытался связаться по мобильному с помрежем. Предупредить, что застрял. Нет ответа. Значит, все уже в сборе, в зале. Нет смысла посылать эсэмэс, оставлять голосовое сообщение…

Постановщик обернулся и увидел в зеркало бокового вида второго полицейского. Опустил стекло, высунулся наружу и в отчаянии воззвал к нему:

– Господин полицейский!

Как положено к нему обращаться: «сержант», «жандарм», «полицейский»? Постановщик окончательно запутался:

– Господин сержант, гражданин жандарм, мёсье, извините, пожалуйста, у меня будут очень серьезные неприятности, помогите…

Гражданин жандарм слез с мотоцикла, убедился, что тот надежно стоит, и вразвалку, не спеша направился к постановщику. Приложил два пальца к каске:

– Слушаю вас.

– У меня назначена встреча с Одетт, я очень боюсь опоздать, а через десять минут…

– С Одетт?

– Да, с Одетт. У нас с ней репетиция в Театре, я не могу заставить ее ждать.

– С Одетт, которая на аккордеоне играет?

– Ну да.

– Что, правда с самой Одетт?

– Ну да, с ней самой…

Почему он без конца переспрашивает?

– Сама Одетт приехала в Кемпер и будет выступать вместе с вами? Вы музыкант?

– Да, то есть не совсем, в данном случае я режиссер-постановщик. Мы с ней ставим спектакль, должны репетировать, а я тут задерживаюсь и… Поймите… Это наша первая репетиция… Я так волнуюсь! Мне нельзя опаздывать…

– Неужели с Одетт? Постойте, я сейчас.

Второй полицейский бегом бросился к напарнику, теперь он двигался куда проворней, чем прежде. Первый все еще пытался пробить номер по базе данных, но оператор ничего не находил, бестолочь, дармоед, вот кто зря тратит деньги налогоплательщиков…

– У него встреча с Одетт!

Напарник тотчас отвлекся от пререканий с оператором:

– С Одетт? С той самой, с аккордеоном?

– Ну да! Она тут, у нас, в Кемпере. А этот к ней опаздывает. Может, отпустим его, а?

Полицейский выключил рацию. Спор с оператором прекратился.

– Хоть бы достал нам ее автограф…

Второй поспешно вернулся к машине:

– Ладно. Проезжайте.

Постановщик не верил своим ушам. Неужели имя «Одетт» открывает все двери, как заклинание «сезам», как воровская отмычка? Неужели это волшебное слово, пароль, тайный знак, пропуск, мандат? Невероятно! Постановщик дрожащей рукой вставил ключ в зажигание, пролепетал «спасибо» полицейским, те бодро отсалютовали ему, и скорей дал по газам, сам не свой от счастья.

Эх, я дурак, нужно было позвать полицейских с собой и приехать в Театр с эскортом мотоциклистов… Как президент. Было бы круто!

* * *

Благодаря полицейским, ярым поклонникам Одетт, постановщик не нарушил золотого правила Театра, не опоздал на первую репетицию и появился в зале именно в тот момент, когда звезда из гримерной вышла на сцену. Пора настраивать звук.

Подключить микрофоны, усилители, все отладить так, чтоб звучало повыше, пониже, подальше, поближе, погромче, потише, не трещало, не шипело, не скрежетало, нравилось музыкантам, не бесило звукорежиссера. Всеобщее раздражение, столкновение самолюбий, ожесточенная борьба, которая нередко оборачивалась вендеттой и прицельной стрельбой. Нескончаемое напряженное противостояние, такие страсти, куда там футболу! После боя у каждого оставалось ощущение, будто его честь запятнана, а музыка поругана.

Постановщик считал этап настройки звука сущим адом, безудержным выплеском общечеловеческой ненависти к себе и друг к другу.


В день их первой репетиции настройка звука сразу же застопорилась из-за микрофонов HF, которые Одетт старательно прикрепила к одежде. Хотя они лишние, если играешь на ультрасовременном электронном аккордеоне. С виду он похож на инструмент прошлого века, и даже звучать может так же, однако в действительности у них мало общего. Благодаря цифровому устройству новейший аккордеон подключают напрямую к комбику, персональной мониторной системе, а дальше – к микшерному пульту, и никаких ископаемых микрофонов, что прежде навешивали на артистов, теперь не требуется. Правда, без подключения электронный аккордеон вообще не издаст ни звука.

Одетт в эти тонкости не вникала и привычек не меняла. Раз ей сказали, что новый аккордеон ничем не отличается от предыдущего, кроме того, что весит в десять раз меньше, значит, без старых добрых микрофонов HF не обойтись, дело ясное. Она твердо стояла на своем, хотя звукорежиссер всячески пытался ее переубедить. Слушая его объяснения, Одетт вообще усомнилась, есть ли здравые компетентные люди в этом Театре. Он действительно сбивался, говорил путано, непонятно, не решаясь вслух упрекнуть ее в невежестве. Взаимное недоверие, скрытое раздражение, утомительные словопрения завели их в тупик. В тот день ад настройки начался раньше, чем инструмент издал хоть один звук.

Вдруг звукорежиссера осенило: он проверил микрофоны Одетт, будто они и вправду годятся, а сам незаметно отключил их и тихо-мирно подсоединил аккордеон к комбику. Гениальный выход из положения! Одетт успокоилась: дело пошло на лад. Надо же, этот звукорежиссер все-таки умеет обращаться с аккордеонами!

А постановщик восхитился: надо же, звукорежиссер умеет обращаться со старушками!


Худшее, конечно, было впереди. Подключить-то подключили, но предстояло еще учесть реверберацию, сбалансировать уровни прямого и отраженного звука. При калибровке монитора, настройке тембра, коррекции эквалайзеров музыкант будто смотрит на себя со стороны. «Свет мой, зеркальце, скажи, кто на свете всех милее? Правда я прекрасна? Правда я прекрасен? Это не мой звук, я звучу иначе. Зеркальце, не искажай мой образ. Утешь меня, успокой, приголубь!» Одетт страдала из-за своего кривого отражения, звукорежиссер-зеркальце страдал, видя ее муки. Она умоляла:

– Погромче. Басов не слышно. Тембр! Реверберация. Басы! Это не мой звук! Я играю по-другому… Я себя не слышу…

Невыносимая боль.

Вскоре оба ничего уже не воспринимали, не понимали, не слышали. Одетт рассержена, звукорежиссер недоволен, оба буквально ненавидели друг друга. На миг пытка прекратилась, но нет, рано радуетесь, все по новой: тембр, резонансы, гул, хочу сам не знаю чего, говорю сам не знаю о чем, – безнадежно увязли в проклятой психоакустике! Выбившись из сил, заключили временное перемирие, прибегли к паллиативу, пошли на полумеры: поклялись, пообещали, что отладят звук в процессе игры. Одетт:

– Следи, я подам тебе знак.

– Я сразу пойму, не бойся.

Во время концерта музыканты часто посылают кому-то таинственные сигналы, не замечали?


Наивный постановщик обрадовался, что может наконец приступить к работе. Встал, направился к сцене:

– Начнем?

Не тут-то было! Мелодрама окончилась, и началась не комедия положений, а трагедия сидений. Одетт неудобно, этот табурет не годится, острый край режет ноги. Еще пять минут потрачено впустую: все мечутся по Театру, ищут подходящий, да не какой-нибудь – а непременно «Steinway»[65].

Когда после звука и табурета назрела проблема пюпитра, постановщик не выдержал:

– Одетт, опомнись, к черту пюпитр! Ты давно играешь наизусть. Сама же говорила мне весной, что пюпитр отделяет музыканта от публики не хуже телеэкрана. От него на сцену ляжет уродливая жирная тень. Давай обойдемся без пюпитра, прошу!

Постановщика достали все эти глупости. Одетт в ответ жалобно:

– Ну хоть недельку разреши мне играть по нотам…


Засада, внезапное нападение, оборона, защита своей территории, вооруженный нейтралитет – законы Театра напоминают законы джунглей. Звукорежиссер и Одетт схлестнулись, но отложили решающий бой на потом. Постановщик, затравленный и загнанный Одетт, в последние дни совсем сдал позиции, а теперь попытался взять реванш. Не вышло. Царица зверей не разжала когти, лишь промурлыкала:

– Не трогай пока мой пюпитр.

В Театре действует непреложный закон: миром правит звезда, а не постановщик. Миром, то есть звуком, освещением, сценарием и всем остальным. Теология тут ни при чем. Для звезды это не выбор, не волевое решение, не каприз. Так выходит на практике.

Одетт сейчас же напомнила всем об этом основополагающем правиле. Заявила, что сегодня сыграет весь свой старый репертуар. Хотя постановщик хотел бы услышать что-нибудь новое. Одетт не согласилась. Он поневоле уступил.

В Театре жесткая субординация, тебя сразу ставят на место.


В самом деле, начнем, станем пережевывать в который раз:

«Париж опьянит и закружит, / Мне запах ландыша служит / Приметой твоей…»

Постановщик едва не подавился приевшейся жвачкой, не безвкусной – протухшей…

«Не знаю, почему мне хочется с тобою / Сегодня танго танцевать…»

И я не знаю, видит бог.

«В прекрасный солнечный день / Прощай, Палома, прощай, / Тебя одну я люблю…»

А я так просто ненавижу!

«Вальс франтов, полька хитрецов,

Тра-ла-ла-ла-ла-ла!»

Это еще что за бред?


На сцене его любимого Театра заплясали призраки самых пошлых и подлых шлягеров прошлых лет. В тот день Одетт вовсе ему не нравилась.


Артисты никогда не уверены в том, что им все удалось. Однако сразу почувствуют, если что-то не ладится. Одетт понимала, что на первой репетиции у нее душа молчит и руки не слушаются. Но разве могла она честно и кротко признать свое поражение? Нет, конечно! Во всем виновата акустика!

Акустика всегда и везде ужасная, все это знают.

В зрительном зале на последнем ряду посмеивался администратор. Он вытащил из кармана плоскую флягу с текилой, свою вечную подругу-злодейку, неразлучную спутницу, отхлебнул добрую половину и демонстративно вышел. Постановщик проводил его грустным взглядом и жалко улыбнулся.

А вдруг администратор прав, и в тот весенний вечер в лионском ресторане боги, подстроив случайную встречу с Одетт, сыграли с ним злую шутку? Разве своими эстетическими пристрастиями мы обязаны случаю? Может быть, зря он, дурак, ввязался в эту авантюру?

Постановщик винил во всех бедах одного себя, даже в том, что администратор спивается.


За 10 дней до премьеры

Психоакустическая пытка продолжалась. До калибровки, настройки и коррекции нужно попросту все подсоединить. С цифровыми инструментами особых проблем нет, однако для Одетт эта простейшая операция превращалась в таинственный ритуал. Ей сказали, что новый аккордеон не издаст ни звука, если его неправильно подключить, и поэтому она самолично пристально следила за процессом. Хотя ничегошеньки не понимала. Пока звукорежиссер возился с проводами, старушка, желая умилостивить цифровых богов, повторяла как заклинание, как молитву слова инструкции, что ей однажды прочли:

– Зеленый «папа» к зеленой «маме», красный «папа» к красной «маме», нажать на кнопку «усилитель»…

Затем в качестве «аминь» добавляла:

– И штекер от «спенсера» в гнездо с буквой «S»!

Чем неизменно смешила звукорежиссера – он едва сдерживался, чтобы не захихикать. Она говорила «спенсер» – «короткий английский пиджак» вместо «семплер» – «электронное устройство для редакции и записи звука», подразумевая при этом «комбик» – «персональную мониторную систему». Представляете, как бы она назвала «MIDI» – контроллер, управляющий «семплером» и всем прочим? Да и «спенсер» при ее дикции иногда становился «спонсором», надежным и щедрым, само собой.

– Зеленый «папа» к зеленой «маме», красный «папа» к красной «маме», нажать на кнопку «усилитель»… И штекер от «спенсера» в гнездо с буквой «S»!

Отлично! Чем тебе не богослужение на латыни?


Во время второй репетиции из-за пустячного технического сбоя перед ними нежданно разверзлась бездна страхов Одетт. Они только-только отладили звук, все шло прекрасно, как вдруг старушка нечаянно нажала на незнакомую кнопку «off» – такой действительно не было на прежнем аккордеоне. Обесточенный инструмент сейчас же умолк, вместо музыки – гробовая тишина, хотя пальцы Одетт все еще бегали по клавиатуре. Она в панике закричала звукорежиссеру:

– Помогите! Спасите! Нет звука!

И прошептала, задыхаясь:

– Неужели я умерла?

Проговорилась, сама не своя от ужаса.


Репетиции только начались, спектакль был еще на стадии эмбриона, так что все в Театре тоже всполошились, перепугались, не зная, как устроен цифровой аккордеон и отчего он мог онеметь. Даже звукорежиссер растерялся. Одетт причитала, плача: «В этом Театре никто ничего не знает, никто ничего не умеет, некому починить дорогой инструмент, это они его испортили, неправильно подключили…» Им и в голову не приходило, а Одетт и подавно, что аккордеон просто-напросто выключен нажатием простейшей кнопки «off»… Пока звукорежиссер пытался его реанимировать, Одетт истово молилась:

– Зеленый «папа» к зеленой «маме», красный «папа» к красной «маме», нажать на кнопку «усилитель»… И штекер от «спенсера» в гнездо с буквой «S»!

Но боги не сжалились, магия не подействовала. Она пришла в отчаяние.

В конце концов звукорежиссер догадался, в чем причина немоты, и тихонько нажал на кнопку «on». А дальше они с Одетт громко скандировали хором:

– Зеленый «папа» к зеленой «маме», красный «папа» к красной «маме», нажать на кнопку «усилитель»… И штекер от «спенсера» в гнездо с буквой «S»!

– Не нажимая на кнопку «off», – добавил звукорежиссер, нарушая канон.

Как вы догадываетесь, не без ехидства. Однако звезда не заметила подвоха, ей было не до того, аккордеон снова зазвучал, и она от всей души возблагодарила богов.

Звукорежиссер оказался настоящим мастером своего дела, браво!


Все подключено, звук настроен, пришло время исполнить последний обряд: фея артистической, Даниэль, бережно застегнула ремни на спине Одетт, теперь звезда впряглась окончательно. Всего за два дня церемониал доведен до совершенства. Можно играть. Звезда растянула мехи, нажала на басовой клавиатуре доминант-септаккорд, раздался мощный рокочущий звук, будто загудел большой барабан, или гром прокатился по небу, или возвестили: «Тревога! Тревога!» Радостная улыбка озарила ее лицо. Молитва помогла, магия вернула звук, вперед!


Увы, вторая репетиция тоже оказалась не слишком удачной. Одетт сбивалась, играя давным-давно знакомые композиции, путала тональности, забывала репризы. Приходилось переигрывать одно и то же по нескольку раз.

Звезда искала виноватых. Плохое освещение.

– На сцене темно, я ни одной ноты не могу разобрать.

Подлая цифра.

– «Спенсер» барахлит. Искажает звук.

Подколодный табурет.

– Он снова не той высоты. Вчера было лучше. Кто баловался с моим табуретом?

И, конечно, акустика, проклятая акустика.

– Так гудит, что я саму себя не слышу.

Невзначай проскользнуло и самообвинение.

– Не говорите, будто это я состарилась.

К сожалению, да. Состарилась. Но если спектакль провалится, разве это оправдание?


На мгновение милость богов снизошла на них. Репетиция тянулась и тянулась, казалось, хуже и быть не могло, но тут нежданно-негаданно пожаловала Ее Величество Великая Одетт. Заезженные мотивы ожили, заискрились, к пальцам вернулась виртуозная техника, неудержимый порыв воодушевления захлестнул всех. Звезда поверила в собственные силы, вскочила, заиграла вовсю, запела в полный голос. Вот она, аура. Все ее почувствовали, все ей покорились. Постановщик в восторге, помощник режиссера тоже, а с ними и звукорежиссер, и ассистенты, и прочие – вся труппа. Старость, пристрастия, стиль, вкус – какие глупости! Одетт – Звезда! Эта истина очевидна для всех, ее ауру нельзя не почувствовать.

Вдохновение коснулось их и исчезло, волшебство выветрилось, марионетки сплясали и упали. Старушка съежилась, потускнела, из-под ее пальцев опять полилась мутная водица. Сцена Театра померкла.

Куда подевалась чарующая всепобеждающая аура?

* * *

После перерыва Одетт поделилась своей идеей, сообщила, как, по ее мнению, должно начаться представление:

– Занавес еще не поднят, я играю за кулисами вальс. Соль, ми, до, ля. Меня не видно. Соль, ми, до, ля. Это вступление, я окликаю, приветствую публику. Она ждет меня, но видит только занавес и слышит вальс. Он затихает на миг. Затем я играю снова: Соль, ми, до, ля… Реприза, развитие темы, я выхожу на сцену, продолжая играть. Соль, ми, до, ля. За мной следует луч прожектора. Соль, ми, до… Соль, ми, до… Соль, ми, до… И вот я вышла на середину, аккордеон смолкает, нота «соль» повисла запятой, никто не знает, что будет дальше, напряженное ожидание, саспенс. Я с решительным видом разворачиваюсь к публике, играю несколько вопросительных вариаций, напряжение растет, они по-прежнему гадают, недоумевают… Крещендо! И обрыв мелодии, я подхожу к самому краю в полнейшей тишине, смотрю им прямо в глаза, напряжение достигает апогея… Я успокаиваю их, возобновляя вальс: Соль, ми, до, ля… Буря аплодисментов, они покорены. Мы победили с самого начала. Дальше я сыграю мой обычный репертуар, пару классических произведений для разнообразия, и успех нам обеспечен!

Какой уж там «саспенс», о чем ты говоришь! Все это сыграно-переиграно, жевано-пережевано…

Тем не менее постановщик дал Одетт высказаться. На сцене он не вступал с артистами в пререкания, взял себе за правило слушать, не перебивая. На репетициях споры ни к чему, разговоры не помогут сыграть, философские диспуты неуместны. В Театре истину ищут не в словопрениях. Она рождается из спонтанных эмоций, непосредственных чувств. Постановщик добивался во время репетиций живой реакции. Верного движения, ощущения, удачной импровизации, позы, жеста, сопереживания, отклика, «химии» между исполнителями. Вот в чем смысл театрального опыта, который накапливается общими усилиями. Обсудить его можно будет потом. Нельзя заранее знать верное решение, его подскажет практика Театра. У Одетт возникла «идея» (это слово он всегда насмешливо ставил в кавычки)? Она хочет поставить мизансцену? Отлично! Пусть сыграет свою «идею»!

– Одетт, мы исполним это прямо сейчас. Согласна? Давай, выходи на сцену, как ты сказала, попробуй.

Нужно же с чего-то начать.


Занавес опущен, Одетт сыграла за кулисами: Соль, ми, до, ля. Ее не видно. Соль, ми, до, ля. Затем появилась на сцене, сделала три шага согласно собственному сценарию, а дальше следовать ему не смогла. Вместо обещанных вариаций-импровизаций, вызывающих «саспенс», ее пальцы упрямо играли все тот же простенький вальс. Одетт остановилась:

– Нет, я задумывала иначе.

Звезда решила, что сбилась случайно, однако «идея» никуда не годится, если ее нет в кончиках пальцев. Одетт заспешила обратно, чтобы выйти из-за кулис еще раз. Аккордеон перевесил, она едва не упала. Вот конкретное возражение: Одетт тяжело играть на ходу.

– Может, я сыграю вступление сидя? Так будет лучше. Звуки вальса, занавес поднимается, я уже на сцене.


Переубеждает только практика. Не эстетическое пристрастие, а физическая данность придает спектаклю зримую форму. Одетт не в силах играть стоя, стало быть, табурет стоит в центре ее мизансцены. Всю свою роль она исполнит сидя на нем. Не беда. Мирей в Шайо вообще не отходила от пианино, что не мешало ей покорить все сердца, ведь так?


За 9 дней до премьеры

У служебного входа Одетт поджидал подросток с листком бумаги.

– Что тебе нужно? Ты хочешь автограф? Этот жалкий клочок не подходит, дай что-нибудь другое. Я охотно подписываю пластинки (акроним CD и другие современные реалии отсутствовали в словаре старушки), афиши и билеты своих концертов – вещи, связанные с Одетт, а не просто мятые бумажки.

Разумеется, у мальчишки ничего раритетного не нашлось.

– Ты идешь из школы? Тогда дай мне тетрадь для контрольных работ.

Он стал рыться в портфеле, она – в сумочке в поисках ручки.

– Скажи, как тебя зовут.

Школьник промямлил:

– Я не для себя, я для ба.

Бабушка прислала внука за автографом, как трогательно!

– А как зовут твою бабушку?

Мальчик опять смутился, замялся – он не знал: ба – это ба, и все.

– Ладно. Все равно скажи твое имя.

Одетт приказала постановщику:

– Встань ко мне спиной.

Он повернулся, став на миг походным планшетом – звезда прислонила к нему тетрадь и написала свое обычное безличное сердечное искреннее послание между заданием по математике и проверочной по географии: «Бабушке Люка с дружеским приветом, Одетт».

Вернула парнишке тетрадь, подарила еще фотографию и предложила с царственной щедростью:

– Хочешь прикоснуться к моей руке? Только будь осторожен, не обожгись! Звезды раскаленные, ты же знаешь.

Одетт протянула ему ладонь. Школьник дотронулся до нее с опаской: а вдруг бабуля – ведьма и правда жжется? Так и есть, обожгла! Мальчишка отдернул руку и убежал стремглав. Одетт смеялась, как дитя, задорно, весело, в глазах заплясали лукавые огоньки, такой лучистой шаловливой звезде можно все простить.

Она доверчиво взяла постановщика за руку:

– Все они сначала просят автограф, а потом хотят ко мне прикоснуться.


За 8 дней до премьеры

Так прошли три репетиции: на сцене – мимолетные проблески вдохновения, в жизни – победоносная раздача автографов. Спектакль не складывался: у постановщика и Одетт ни в чем не совпадали взгляды, а за плечами был слишком разный опыт. Разногласия вели к недоразумениям. Одетт пеняла ему:

– Не пойму, о каком общем языке ты толковал.


На четвертый день они все-таки поняли друг друга. Неведомо как, неизвестно почему эти двое внезапно настроились на одну волну.

Постановщик, как всегда при встрече, наклонился, чтобы поцеловать Одетт, – ничего особенного. Однако звезда неожиданно наполнила обычное приветствие совершенно новым смыслом. Она потянулась к нему всем существом, приподнялась на цыпочки, потерлась лбом о его подбородок. Потеряв равновесие, Одетт покачнулась, постановщик подхватил ее за плечи, и тут между ними пробежала искра, электрический разряд! Они замерли, прислушиваясь к внутреннему сигналу, их словно соединил невидимый провод. Выдержав паузу, она встала на всю стопу, но и тут контакт не прервался. Опускаясь, ласково заскользила лбом по его груди. Их сердца открылись, наполнились нежностью, безмятежностью, примирением. Нетерпение, беспокойство, нервные судороги предыдущих дней изгладились из памяти. Впервые Театр вступил в свои права, магическое действо началось. Удивительное переживание, нежданная радость, благоговейное молчание.

Одетт продолжила игру. Взяла его за руки, закрыла глаза. Он тоже закрыл глаза, доверившись ей. Она выпустила его руки, обняла постановщика за плечи. Он обнял ее. Она вела, он слушался. Одетт открыла глаза, он тоже открыл в тот же миг, хотя не мог ее видеть. Что это? Интуиция, телепатия, гиперчувствительность? Неизвестно, но именно так актеры играют вместе, подчиняясь отнюдь не зрению, не логике, не здравому смыслу.

Постановщик крепче обнял Одетт. И она сжала его в объятиях. Он склонил голову влево, она склонила голову вправо. Они двигались в едином ритме, зеркально отображая движения друг друга, подчиняясь правилам неведомой игры и своему безмолвному соглашению. Он шаркнул правой ногой, она шаркнула левой. Статичный танец. Теперь уже неясно было, кто ведет: он, она – неважно, никто никому не диктует, никто ничего не решает, они едины, это и есть театр – совместное самоценное самоуглубленное действо. Они стали звеньями единой электрической цепи. Можно было бы сказать, что у них возникла общая вибрация, если бы это слово хоть что-нибудь значило. Ничего, черт с ним, пусть будет вибрация, даже энергетическое поле, хотя постановщик терпеть не мог расплывчатых определений.

Таинственная сила наполнила их и не отпускала. В Театре, если на вас снизошло вдохновение, удерживайте его, питайте, словно огонь углем. Таинственная сила наполнила их, и все вокруг тоже ее ощутили. Священный трепет охватил звукорежиссера, осветителей, ассистенток, помрежа, администратора, завсегдатаев Театра, живущих по соседству, которые не пропускали ни одной репетиции.

Конечно, если посмотреть на них объективно, как говорится, «со стороны», смеху не оберешься: на огромной пустынной сцене две крошечные фигурки играли в зеркало. Однако актеры и зрители упрямо внушали себе, что произошло нечто очень важное, необыкновенное. И, как ни странно, самовнушение действовало, иллюзия становилась правдой. Правдой, реальностью, а почему – неведомо.


– Из них песок сыпется, а они туда же, в шарады играть, – проворчал ипохондрик-администратор, но про фляжку с текилой забыл.

Добрый знак.


Даже настройка звука в тот день прошла на удивление весело. Одетт пошутила:

– Ты же знаешь, я псих, у меня слуховые галлюцинации.

– Ну да. То гул-реверберация, то тембр не тот, то комбик глючит, – подхватил звукорежиссер.

– Давай, не лажай, звукооператор! – поддразнила его Одетт.

Тот притворился обиженным – можно себе позволить в приятной дружеской компании. Стал настаивать, что звукорежиссер – это мастер, художник, а оператор – так, технический персонал. Одетт возразила, что в таком случае профсоюз его не поддержит, а элита не примет. Цеховая перепалка вздорной пары развеселила остальных, все набросились на новоявленного звукомастера, он запальчиво огрызался, шутки-колкости посыпались со всех сторон, хохот не смолкал, Одетт заиграла песенку с берегов Марны, гений звука, враг технарей, ловко орудовал за микшерным пультом, и вдруг из-под пальцев звезды полилась настоящая музыка. Не заезженный мотивчик – россыпь драгоценностей, живая радость.

– Жарь, оператор, жги, оператор, громче!

Одетт перебирала пальцами с немыслимой быстротой, музыка била фонтаном во все стороны, затопила весь зал, они едва не захлебнулись, десять тонн децибелов обрушилось на них! Не звезда, а комета неслась в космическом пространстве, сжигая все на своем пути, одолевая пропасти мигом, как минует в полете овраги карета в мультфильме.

Легкая, летучая, огневая музыка.

– Легкая и пустая, – ехидно прошипел администратор.

– Неправда, легкая и живая, – запальчиво возразил постановщик, опьянев от музыки.

– Ты что, забыл, как эта старушенция едва-едва на кнопки жала и все путала?

– Заткнись! Взгляни на Одетт: мчится, будто лучшая скаковая лошадь – глаза косят, пена на губах… Так, Одетт, так, покажи им!

Постановщик не на шутку разгорячился.

Администратор съязвил, что он носится со своей Одетт, как Леон Зитрон[66] со всяким старьем…

– Не нравится Зитрон? Ладно! Тогда ты похож на Мишеля Денизо[67] с его ток-шоу на «Canal+»…

Администратор, не таясь, изрядно отхлебнул текилы и предложил приложиться к фляге и постановщику.

– Неужто не хочешь?

Нет, постановщик и без текилы пьян, звезда вскружила ему голову.

Присмотритесь повнимательнее: скептик-администратор помимо воли тоже пустился в пляс, все его тело закачалось в такт музыке, когда он поплелся к своему любимому заднему ряду с веселящей флягой в руке.

Но веселье Одетт, когда та разойдется, куда заразительнее, уж поверьте!

Казалось, их возвышенное счастье длилось вечно, и все-таки интересно: сколько времени прошло на самом-то деле? На этот вопрос нам поможет ответить почтальон. Пока шла репетиция, несчастный долго топтался у служебного входа, звонил раз десять, но никто не отзывался. Глухо. Одетт сумела зачаровать даже консьержа.

– Во дает старушка, во дает, – бормотал он, застыв перед монитором системы видеонаблюдения.

Одетт умудрилась погрузить его в транс при помощи цифровой аппаратуры. Напрасно бедный почтальон стучал, звонил, размахивал руками за стеклянной дверью – привратник не слышал и не видел ничего, кроме сияющей играющей звезды.

Почтарь понял, что все усилия тщетны, и не позволил вечному искусству нарушить строгий рабочий график. Решил пока что продолжить свой путь, а затем вернуться в Театр с проклятой кучей писем, с мертвым грузом рекламных проспектов и присланных бандеролью пьес, что ежедневно немилосердно оттягивали ему плечо. Сколько же времени ушло у него на все про все? Минут десять, не больше, ну максимум четверть часа.

Как видите, эта вечность была не слишком долгой.

Одетт объявила перерыв, все разбрелись, на мониторе больше не происходило ничего интересного, так что консьерж спустился с небес на землю и сразу открыл вернувшемуся почтальону.

– Вы там уснули, что ли?

Привратник указал на монитор:

– Нет, просто Одетт играла.

– Какая еще Одетт?

Да, с почтальоном сразу все стало ясно: желторотый и внештатный.


Для звезды преклонного возраста десять минут вечности весьма утомительны.

– Ох, не могу больше! Так устала, будто дала три концерта подряд.

Старушка, пошатываясь, проковыляла в гримерную, опираясь на руку волшебницы Даниэль.

– Если постановщик появится, пусть заходит, он мне не помешает.

Одетт поспешно закрыла за собой дверь, налила воды в стакан и положила туда вставную челюсть.

Старость – не радость: все болит, повсюду жмет.

«За музыкою только дело»[68] – не только за ней, конечно. Но когда она проникает в душу, то действительно становится путеводной звездой. Весь Театр поверил в будущий спектакль, даже администратор, скептик и брюзга. Воображение постановщика набирало обороты. Он долго сидел в засаде и все-таки подстерег и настиг великолепную добычу, Великую Одетт, хоть ее вечность продлилась не дольше десяти минут.

Теперь постановщик не сомневался: нужно добиться, чтобы на сцене проявились обе ее ипостаси: бессмертная всесильная Одетт и Одетт устаревшая, уставшая. Пусть сценарий объединит мифическую божественность с человеческой бренностью, эпическое полотно с трогательной исповедью. Звезда и старуха – вот основа спектакля, причем одну нельзя отделить от другой.


Прошло еще десять минут, Одетт вышла к остальным в артистической. Все пили кофе и клевали всякие вкусности, заботливо заказанные доброй феей Даниэль. Одетт попросила стакан воды и принялась размачивать печенье. Временная челюсть превратилась в постоянную, и звезда по-прежнему ее надевала. Обещанные весной импланты старушке так и не сделали. Приходилось по-прежнему глотать неаппетитную бурду, где плавали тошнотворные частицы и крошки, – в такой мутной воде никто не стал бы ловить рыбу.

Постановщик рассказал о том, как, торопясь на первую репетицию, превысил скорость, попался полицейским на мотоциклах, смертельно боялся опоздать в Театр, в отчаянии произнес заклинание – имя «Одетт» – и сразу же услышал волшебное: «Проезжайте!» Стражи порядка отдали честь звезде и мгновенно его отпустили.

– Перед тобой даже Закон склоняется!

– Да, я такая, – лучезарно улыбнулась Одетт.

Каждый старался ей угодить, вся труппа ее обожала. Они были счастливы, «навеселе», пошутила Одетт.

– У вас тут не Театр, а рай земной!

Она в это верила, он в это верил, они в это верили, поверите и вы.

Артистам вера необходима как воздух.

Каким же должен быть настоящий постановщик? Верующим до глубины души? Наш именно такой, убежденный, верующий, пусть это ему зачтется. А может быть, наоборот – скептичным, критичным, здравомыслящим? Тогда наш никуда не годится, гоните его в шею – до того уверовал, что разум потерял, такой недостоин рейтинга «три А»[69].

* * *

Вечером вновь встретились всей компанией в ресторане.

– Где моя августейшая подруга Жозефина?

По дороге певица Мартина рассказала музыкантше Одетт, что ее второе имя – Жозефина. Зрители знают ее как Мартину-Жозефину, и электронный адрес у нее «мартинажозефина» в одно слово. В Одетт пробудился жадный до игр ребенок: Евгения и Жозефина – неожиданное родство, потрясающее совпадение! Немедленно звезда придумала сценарий:

– Я – императрица Евгения, а ты – императрица Жозефина…

Два светила, две царственные особы собрались за одним столиком, заливаясь безудержным хохотом, как неразумные дерзкие девчонки.

Юный Лион и его папаша-постановщик не могли наглядеться на небесных избранниц: обожаемую жену, милую мамочку и нашу дорогую Одетт.

– Шампанского брют!

Мартина, она же императрица Жозефина, не могла не выпить своего любимого шампанского, коль скоро представилась такая прекрасная возможность.

– Ваше здоровье!

Звезды хором затянули куплеты Алисы из «Парижской жизни» Оффенбаха, причем Одетт подыгрывала на воображаемом аккордеоне:

«Все здесь наполнено соблазнами,

И все друг в друга влюблены…»[70]

Весь ресторан им хлопал, две дивы щедро одаривали окружающих имперским блеском и праздничным настроением. Они царили, прочие припадали к их стопам. Прекрасные, огневые, с сияющими глазами, актрисы чокались, шампанское лилось рекой, пробки в потолок, волшебные пузырьки, одна, две, три бутылки – незаметно, естественно, закономерно, традиционный потлач, непомерное расточительство на глазах у всех.

После удачного спектакля или отличной репетиции повеселиться просто необходимо.


Вдруг Одетт поднялась, с шумом отодвинув стул. Молитвенно сложила руки, протянула их вверх, возведя глаза к небу или к колосникам – как вам больше нравится. Все разом умолкли. Звезда звучно проговорила:

– Браво! Благодарю!

Она аплодировала небесам, Господу, ушедшим родителям, друзьям, музыкантам, прошлым концертам, Театру, всему своему Пантеону.

– Благодарю за все, что вы мне дали.

Звезда продолжала:

– Славлю пресвятую Евгению! Славлю пресвятую Жозефину! Славлю пресвятую Даниэль! И всех святых, ныне, присно и во веки веков! Только что во время репетиции на меня снизошло нечто необыкновенное, и за это я благодарна. Я обращаюсь к небесам, потому что именно они посылают нам музыку. Сегодня она зазвучала по-настоящему, благодарю! А когда мы сейчас вместе с вами воссылаем им благодарность, нас осеняет благодать.


Вечером в ресторане у берега моря старушка, китчевая has been знаменитость, поп-звезда, велеречивая верующая, гениальная обольстительница и обольщенный ею – он это отрицал, но все же, – лохматый старый анархист, а с ними и вся потрясенная труппа Театра рукоплескали богам, как аплодируют люди салюту, северному сиянию, тореадорам, дирижерам и акробатам. Благодарим! Благодарим! Благодарим!

Со времен язычества мы все вместе успешно поднимаем энергетическое поле.

Хозяин и хозяйка бретонского ресторана пришли с кухни и тоже захлопали в ладоши, присоединился даже турок, мойщик посуды. Они не понимали, что тут происходит, но их тоже увлек могучий поток единения.


Когда пришла пора уходить, Одетт заметила возле кассы блюдо с дарами моря. Подошла и взяла одну устрицу. Все последовали ее примеру. Хозяин не осмелился защитить свое добро. Грабители начали спускаться к воде, старушка едва не падала, ее дружно поддерживали постановщик, Жозефина и Лион.

«Ли-он» – Одетт произносила имя юноши очень отчетливо, по слогам: «Ли-он». И каждый раз, слыша это, сын постановщика смеялся от удовольствия.

Они все опьянели от благодати и шампанского, у Лиона тоже закружилась голова, хотя он не выпил ни глотка.


Приступили к исполнению обряда.

Просторный Океан, теплый воздух, безлюдная набережная, непроглядная тьма. Одетт пропела:

– Благодарю!

И торжественно бросила в волны устрицу, что стибрила с блюда. И весь древнегреческий хор вслед за ней поочередно побросал в Океан серые раковины.

– Благодарим! Плодитесь и размножайтесь, устрицы!

В тот момент они свято верили, что Океан вскоре ответит им баснословно богатым уловом.

Не понимаете, зачем связались с этой старухой? К чему дурацкие священнодействия? Однако успешные репетиции, магия, музыка, благодарность и азарт – отнюдь не иллюзии и не ложь. Они не менее реальны, чем устрицы и шампанское.

И вы с новыми силами продолжаете отважно ломиться сквозь стены.


На другой стороне пирса какой-то старый моряк, то ли поэт, то ли пьяница и уж точно уроженец Дуарнене, пел во всю глотку:

В первый раз я сиганул со скалы крутой,

Только брюхо распорол я о камень злой.

Содрогнулась вся земля, берег застонал,

Чуть проклятые кишки я не растерял.

В другой раз я сиганул со скалы крутой,

Но ударился башкой я о камень злой.

Содрогнулась вся земля, ветер заревел,

Расцарапал рожу я, чуть не окривел.

В третий раз я сиганул, разбежавшись, вниз,

И на этот раз меня поджидал сюрприз:

Камнем я пошел ко дну, врезался в песок…

Говорила мама мне: «Ты учти, сынок,

Если ты утонешь вдруг в море, дорогой,

Ты обратный путь забудь, не пущу домой!»

Так что прыгай, детвора, – опыт мой не в счет, —

Прыгай, будет тебе, верь, счастье и почет!

Приходите, ребятки, в порт Дуарнене,

И будет вам радость в порту Дуарнене…[71]

Старик, видно, тоже опьянел от любви, это уж как пить дать.


За 7 дней до премьеры

Приехав в Театр на следующий день, Одетт сразу сообщила, что сил у нее совсем не осталось. «То есть энергии хоть отбавляй, вы не волнуйтесь, – тут же спохватилась она, – просто Одетт (вновь о себе в третьем лице) немного устала, неплохо было бы вызвать врача».

Врач прибыл, вошел в гримерную, и старушка с порога потребовала, чтобы он немедленно выписал лекарство, которое враз поставит ее на ноги, не амфетамин, конечно, не такой она человек, и не то, что дают велосипедистам «Tour de France», но сильнодействующее надежное средство – такое ей подобрал когда-то профессор Гийе в Париже.

– Понимаю, вы не шарлатан, я не требую чудодейственный порошок, но все же…

Название парижской панацеи вспомнить не удалось, и Одетт приказала постановщику:

– Пока доктор меня осматривает, будь добр, поройся в моей сумке, там наверняка сохранился рецепт.


Постановщик вышел из гримерной и принялся изучать напластования личных вещей Одетт. Ему сразу же попался листок, исписанный вдоль и поперек всякой всячиной: тут и лекарства, и песни, и назначенные встречи. Разобраться в этой галиматье невозможно, ведь ее переписывали и перечитывали сотню раз, что-то вычеркивали, что-то прибавляли, да и листок истерся, так часто его складывали и разглаживали. Попробуй найди здесь нужное слово!

Затем постановщик извлек серую пластиковую аптечку, типичный бонус из тех, что вам дарят, если купите сразу три шампуня. Там нашлось немало различных вскрытых лекарственных упаковок: «зопиклон», «левотирокс», «тардиферон», «анафранил», «дафлон» и так далее… Постановщик вручил аптечку и тетрадный листок Даниэль, фее артистической, и попросил поскорей отнести их врачу, а вдруг среди этих таблеток и букв отыщется парижский эликсир вечной молодости. Даниэль испугалась, что они совершат бестактность. «Нет-нет, она сама просила, пожалуйста, поспешите!» Фея послушно устремилась в гримерную Одетт. А постановщику следовало сейчас же закрыть саквояж, но его одолело нестерпимое любопытство, страстно захотелось проникнуть в тайну звездного обаяния, внутри проснулся ненасытный вуайерист-фетишист. Да, особо гордиться нечем.

Он достал красную пластиковую косметичку, наподобие серой аптечки, тоже бонусную, cheap[72], дешевенькую, до отказа набитую разными кремами, румянами, тенями, помадой… Постановщик ничегошеньки не понимал в премудростях грима, поэтому побыстрее ее закрыл. Внезапно на самом дне среди папок с нотами обнаружился настоящий клад: школьная тетрадь на пружинке с множеством вложенных пожелтевших записок, озаглавленная «Заметки». Бинго! Постановщик буквально задрожал от нетерпения, решив, что ему попался дневник Одетт.

И был жестоко разочарован. Там не оказалось ни записанных снов, ни исповеди, ни воспоминаний, ни игры воображения. Сухие заметки о самом насущном, чтобы ничего не забыть:

«Анализ крови во вторник, в 9 утра.

Купить тапочки.

Александр придет в среду, в полдень».

И все в таком духе. Единственная тайна звезды – потеря памяти. Юноши дорожат своими впечатлениями и мечтами, старики – заметками-напоминаниями.


Вскоре врач вышел из гримерной Одетт и сказал постановщику, что выписал ей тонизирующее лекарство, не то, парижское, – что поделать, в записке и в серой аптечке не удалось найти ничего даже близко похожего, – но тоже вполне подходящее, вот увидите, оно ей поможет.

Даниэль, фея артистической, мгновенно поняла, что постановщик продолжил рыться в вещах Одетт. И он тоже понял, что Даниэль его раскусила. Как же он выглядел, глупее глупого! От смущения и стыда постановщик забыл спросить у врача, не страдает ли Одетт болезнью Альцгеймера. Еще глупей!


За 6 дней до премьеры

На следующее утро старушка приехала в Театр бодрая и нарядная. Села, подняла руку, призывая окружающих к тишине, вытащила мобильный так, чтоб все видели.

– Алло? Здравствуйте, доктор. Я хотела сказать, что непродолжительный отдых и лекарство, что вы мне выписали вчера, очень помогли.

Она нарочно говорила громко, чтобы ее слышала вся труппа, не только врач.

– Да, это Одетт, я звоню вас поблагодарить. У меня сразу прибавилось сил и поднялось настроение. Сегодня мы будем успешно репетировать до самого вечера.

Имеющий уши да слышит!


– Что ж, начнем?

Нет, конечно, до начала еще далеко. Как всегда, все застопорилось из-за настройки звука.

– Что за отвратительный писк? Мне нужен звук на весь зал, к черту реверберацию, подключить все усилители, и на полную мощность, плевать, что нет публики! С тихим звуком далеко не уедешь. Вижу, как ты хитришь, химичишь за пультом: если играю forte, делаешь тише, если piano – громче. Как тебе больше нравится. И выходит в конечном счете, что играешь ты, а не я. Нет, так не пойдет! Я тебе не позволю. Мое звучание давай!

Одетт пригляделась к человеку, на которого орала издалека, и вдруг поняла, что он ей незнаком.

– Так, а куда, скажите на милость, подевался прежний звукорежиссер? Почему мне дали другого? У того неплохо получалось! Что, опять эта лажа про 35 рабочих часов в неделю[73]? Я протестую! Разве я считаю свои рабочие часы? Работаю день и ночь как проклятая, и он пусть тоже потрудится! Немедленно звоните ему! А ты, заместитель, пока что наладь мне нижний регистр. Одетт нужны глубокие басы! Басы, басы, черт тебя дери! Сначала басы, потом отладишь все прочее. И с реверберацией так же. Максимальная громкость покажет, что нужно делать. Тот профсоюзный деятель только-только наловчился настраивать верный звук, мой звук. И нате вам, отправился отдыхать!

Звезда пустилась в пространные рассуждения, прочитала лекцию для начинающих звукорежиссеров, профанов и дилетантов:

– Если кто-то захочет забрать у вас вашего домашнего любимца, вы ведь не согласитесь, верно? Вы любите свою собаку, обожаете кота, вы не можете без них обойтись, ни за что не отдадите их в чужие руки. И со звуком та же история, его нельзя доверить первому встречному. Хороший звукорежиссер не подпустит к своему пульту неизвестно кого. Мне подавай мой звук, мои басы, мою реверберацию. Предупреждаю, новичок: пока ты не настроишь, как я хочу, мы не начнем репетировать.

Одетт сыграла три такта, гневно воззрилась на перепуганного звукорежиссера-дублера и заявила тоном, не терпящим возражений:

– Невозможно вот так просто заменить одного звукорежиссера другим.

То есть настройка звука никогда не закончится, взаимопонимание недостижимо.


Постановщик нашел администратора в ближайшем бистро.

– Yec`hed mat!

«Будь здоров!» – по-бретонски.

Чтобы поддержать и утешить друг друга, они заговорили о футболе – только бы не о музыке, не об аккордеоне. Так супруги стараются чем-то отвлечься, если произошло короткое замыкание и проводка совместной жизни сгорела.

Прошло не меньше часа, прежде чем постановщику позвонила помощник режиссера:

– Звук с грехом пополам настроен. Не договорились, просто выбились из сил.

Администратор и постановщик как раз исчерпали футбольную тему, поговорили про Первую лигу, Кубок Европы, Золотой мяч, чемпионат мира, обсудили любимые команды, разве что не начали мошенничать и заключать пари – а так что угодно, лишь бы не молчать и не впадать в тоску.

– Удачи! Мужайся!

Abrazo[74], обнимаю тебя, держись. После турне по Испании в Театре прижилось это слово. Даже среди мужчин: «Abrazo».

Да, иногда они спорили, ссорились, но вообще-то относились друг к другу с нежностью.


Постановщик вернулся в зал, но тут выяснилось, что нарядная лошадка уже не рысит. Спеклась за час, потраченный на звук. На сцене вместо скачущей каурки ветхая старушка без сил и вдохновения. И зачем, спрашивается, было расходовать столько энергии, препираясь из-за паршивой акустики?


Еще новость: Одетт вышла на сцену босая, в одних носках. Постановщик не смог скрыть изумления. Она ответила как ни в чем не бывало:

– Из зала моих ног не видно, а мне так гораздо удобнее.

Даниэль, фея артистической, рассказала потом на ушко постановщику, в чем тут дело: собираясь в Бретань, старушка по ошибке сунула в чемодан две белые теннисные туфли на правую ногу… На первой репетиции она, бедная, так и ходила, делая вид, будто все в порядке. Однако с тех пор ежедневно репетировала в носках.

– Неделю уж мучается, а ты только сейчас заметил! Все вы, мужчины, одинаковые.

Тут фея Даниэль смущенно прибавила, что она, само собой, не врач и в болезнях не разбирается, но, пожалуй, Одетт частенько все забывает и путает…

– Тебя это не беспокоит? Я вовсе не настаиваю, однако что, если у нее…

Даниэль не договорила. Есть слова, которые страшно произнести вслух.

* * *

И снова постановщик за рулем, снова везет Одетт в гостиницу после репетиции. День прошел без пользы, настроение скверное, ему захотелось ее немного развеселить, растопить лед. Он принялся рассказывать о своей любимой Бретани, о море, об островах, о нежарком солнце. Одетт не проявила ни малейшего интереса. Постановщик заговорил о бретонской музыке: ночной танцевальный марафон «festounoz», гавот, gwerz[75], Дан Ан Браз[76], Нолвенн Корбель[77], Анни Эбрель[78], Денез Прижан[79]… Никакой реакции. Перешел к собственным воспоминаниям: превкусные блины Мари-Элен, рыболовный порт Ромер, бретонский красочный карнавал «Les Gras»… Нет, звезда по-прежнему абсолютно равнодушна. Одетт, видно, не любит путешествовать. Ну и черт с ним, постановщик умолк.

По дороге им пришлось остановиться на заправочной станции, залить в бак бензин. Постановщик попросил владельца:

– Полный, пожалуйста.

– Полный-полный? – переспросил тот.

Говорил он в нос, сильно растягивая гласные. Постановщик не понял, что тот подразумевает под «полный-полный». Вежливо повторил свою просьбу. И вновь услышал тягучий гнусавый вопрос:

– Полный-полный?

Чтобы не выглядеть полным идиотом, кивнул, хотя смысла так и не уловил. Одетт встрепенулась, проснулась:

– Какой у него акцент, слышал? Он точно с юга!

На каменистом юге, где родилась Одетт, говорят иначе, но все южане все равно узнают друг друга. Опустив стекло, она высунулась наружу и поприветствовала владельца бензоколонки раскатистым звучным: «Здравствуй!» Он ответил ей не менее музыкально, тоже обрадовался землячке.

Постановщик вышел из машины и все-таки спросил, что означает странное определение «полный-полный». Владелец объяснил, что вместимость у баков разная, отличается на несколько литров.

Чтобы оплатить бензин банковской карточкой, пришлось зайти внутрь. И робко поинтересовался:

– Неужели у вас в машине сидит та самая Одетт, которая играет на аккордеоне? Я ее сразу узнал!

– Да, это Одетт.

– А можно попросить у нее автограф?

– Конечно! Одетт раздает автографы всем и всюду, никому не отказывает.

Хозяин тщательно вытер руки, выбрал лучшую ручку, снял со стены огромный календарь с изображением бензоколонки и побежал к Одетт. Постановщик наблюдал за ними издалека, стоя на пороге офиса. Стоило южанину с календарем и ручкой приблизиться, как звезда оживилась и засияла. Впервые за весь день на ее лице расцвела настоящая, искренняя улыбка…

Постановщик стоял слишком далеко, чтобы слышать их разговор. Для него это была немая сцена: Одетт нацарапала автограф на календаре, отдала его, снова забрала, приписала что-то еще. Хозяин бензоколонки прочел и засмеялся от удовольствия. Звезда тоже засмеялась и притянула его к себе. Он удостоился двух поцелуев.

Хозяин вернулся в офис весь красный от гордости и восхищения. Бензоколонку осенила звездная благодать.

– Спасибо вам! Спасибо большое!

Будто постановщик тоже к этому причастен. Растроганный хозяин попросил автограф и у нашего героя, видимо, потому что тот пропитался магией звезды, и получил корявую надпись: «Желаю полного-полного счастья!» Будем надеяться, владелец бензоколонки не почуял сарказма, что легкой тенью скользнул по его безоблачному небосводу.

Заодно постановщик украдкой прочел, что написала старушка: «Жорди с дружеским приветом, Одетт». Обычное заверение в дружбе, а ниже – специальная приписка для южанина-земляка: «Да здравствуют гасконцы!»

Они поехали дальше, Одетт продолжала радостно улыбаться. Пользуясь случаем, он вновь попытался ей рассказать о здешних местах, о Дуарнене, о рыбной ловле, о музее кораблей, о красных парусах, о лазурных далях, об Океане, о штиле и шторме.

Напрасно. Старушка уснула.

* * *

Три часа спустя постановщик сидел в ресторане вместе с Одетт и своими самыми дорогими людьми, Мартиной и Лионом.

После прекрасного вечера с торжественным спасением устриц его родные и Одетт старались видеться как можно чаще. Почему Лион охотнее проводит вечера с ней, а не с давними друзьями за видеоиграми и курением травки? Зачем фанату Бьёрк и «Radiohead» понадобилась Одетт? Его поколению вовсе не нужна старуха с аккордеоном, в гробу они видали танго, самбо и вальс. В гробу! Но дело в том, что Лион, как и многие другие, почти все на свете, благоговел перед знаменитостями. Появись перед ним королева красоты, известный богач, чемпион, президент, актер, телеведущий, он мгновенно выпал бы в осадок. Когда, еще подростком, Лион раздобыл автограф Эрика Кантона[80], то был беспредельно счастлив – сам играл в футбол и надеялся, что с такой реликвией станет на поле непобедимым. Когда на родительской свадьбе мэр крошечного городишки в предместье Парижа пожал ему руку, он был потрясен. Ему тогда исполнилось от силы шесть лет. Папа и мама умилялись: надо же, сын повесил их свадебную фотографию на стену у себя в комнате. Не знали, что главные тут не они, а мэр, положивший руку на плечо мальчика, осенивший его трехцветным шарфом, словно ангел крылом.

Та же история и с Одетт. Сын вращался вокруг звезды как верная ей планета лишь потому, что ему ласково улыбнулись, по-дружески взяли за руку вечером, когда спускались с устрицами к воде, подписали CD, певуче называли: «Ли-он».

Боже, сколько историй знала Одетт! Она говорила без умолку. О концертах, о Театре, где родилась, о конкурсе юных аккордеонистов, о продавце цветов в Кемпере, который сразу узнал ее и подарил ей розу… Сказания об Одетт от сказительницы Одетт. Басни об Одетт от баснословной Одетт. Яркий фейерверк, настоящий праздник. Сегодняшняя неудачная унылая репетиция забыта. Одетт сама по себе – воплощенный театр, а ему все никак не удается вывести ее на сцену… Постановщик-параноик не мог отделаться от этой ужасной мысли.

Он сидел с таким несчастным видом, что Одетт рассмеялась:

– Что с тобой? Волнуешься из-за спектакля? Не о чем горевать, все получится, вот увидишь.


Один из посетителей ресторана встал, подошел к их столику и попросил автограф. Он прервал Одетт на полуслове – нет-нет, ничего страшного, вы мне не помешали, слава – тоже часть моей жизни, – автограф мигом вплетен в повествование, звезда поцеловала поклонника, улыбнулась Лиону, взяла его за руку правой рукой. А левую через стол протянула папе-постановщику:

– Ну же, перестань изводиться по пустякам…

Звезда предложила мир. Разве можно ей отказать? Он взял руку и поцеловал ее. С нежностью и почтением.


– Мне не нравится мое имя. «Одетт» не годится для актрисы и музыкантши. «Евгения» куда красивее и мелодичнее. Когда я начала выступать, лучше бы назвалась «Евгения».

Мартина сказала, что к ее святой покровительнице, Жозефине, обращаются во время тяжких испытаний.

– Браво! Отлично! Станет худо, помолюсь твоей святой. И тебе сразу позвоню, договорились?

Обе дружно расхохотались. Императрицы составили заговор, святые великомученицы зажили душа в душу, два таланта – верующая католичка аккордеонистка и неверующая атеистка певица – выразили взаимное восхищение, школьницы-хулиганки, увенчанные бумажными коронами, затеяли новую шалость.


Звезда принялась пересказывать житие святой Евгении. Одетт, как всегда, говорила громко, так что люди за окрестными столиками тоже могли наслаждаться церковным преданием. Такой складный рассказ едва ли был импровизацией. Работа на публику, скажете вы? Поиск дешевой популярности? Вовсе нет, у Одетт это выходило само собой, естественно, и все ей с благодарностью внимали, людям не надоедало, а ей и подавно.

– Будущая святая была дочерью правителя Александрии. Однажды она гуляла по городу и услышала дивное пение, что доносилось из христианского монастыря. Ей сразу же захотелось петь вместе с монахами. Я уверена, что именно святая Евгения заставила меня выбрать путь музыкантши. Недолго думая, она отрезала волосы, нацепила мужскую одежду и вскоре была пострижена, как брат Евгений. Совершила духовный подвиг из одной только любви к музыке! Я бы поступила так же.


К их столику приблизилась пара. Жена попросила у Одетт автограф. Охотно, с удовольствием, звезда всегда к вашим услугам! Она достала из сумочки свою фотографию, надписала ее, поцеловала поклонницу и продолжила, будто ее и не прерывали:

– В монастыре Евгения за несколько лет овладела искусством врачевания. Как-то раз она исцелила женщину по имени Меланфия, а та возьми да и влюбись в мнимого монаха. Меланфия попыталась добиться взаимности, но Евгения ей отказала, сами понимаете почему. Оскорбленная Меланфия решила отомстить и обвинила брата Евгения в покушении на ее честь. Попытка изнасилования – дело нешуточное, особенно если замешан монах. Кто другой, может быть, и сумел бы выкрутиться, но только не христианин. Брата Евгения приговорили к смертной казни. Бросили на арену на растерзание львам, смотреть на это собралось десять тысяч зрителей. Догадываетесь, кто сидел на самом почетном месте? Конечно, правитель Александрии, родной отец Евгении, прикинувшейся монахом. Он сразу же узнал дочь, спустился на арену и театральным жестом сдернул с нее одеяние, чтобы толпа увидела ее груди, неоспоримое доказательство того, что она не мужчина. Евгению оправдали.

– Однако мучения ее на этом не кончились, слушайте дальше. Вскоре…


Еще одна пара вежливо стояла в сторонке, ожидая, пока Одетт договорит. Она махнула им: «Подойдите!» – и сейчас же поставила автограф на протянутом ей ресторанном меню. Поцеловала ее, поцеловала его и спросила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Продолжим?

Но ответа дожидаться не стала, и так ясно, что все ждали продолжения.

– Через несколько лет император Валериан начал преследовать христиан, волна гонений достигла Александрии. Евгению приговорили к сожжению заживо. Она взошла на костер, и – о чудо! – пламя погасло само собой. Тогда ее бросили в море, привязав к ноге огромнейший камень. И снова чудо – святая всплыла. Евгению заточили в каменный мешок, чтобы она умерла там от голода и жажды. Но Господь питал ее, и Евгения выжила вновь. В конце концов палач отсек ей голову. Так погибла святая великомученица.

От агиографии Одетт перешла к автобиографии, от которой, впрочем, редко отдалялась.

– Однажды у меня был концерт в Ниме. Друзья сказали, что в центре города в Капелле святой Евгении хранятся ее мощи. Конечно же, я пошла туда. Некрасивый серый фасад, стиснутый домами, сплошное разочарование. Вошла. У алтаря стояла на коленях девочка и горько плакала. Я спросила, о чем она плачет. Девочка, глотая слезы, ответила, что ее отец – протестант, а она не хочет, чтобы он попал в ад. «С чего вдруг твой папа отправится в ад?» – «Потому что протестанты убивали католиков, и за это все они прокляты…» Нет, ты только представь! Мать каждую неделю посылала дочку в церковь, чтобы поставить свечу перед статуей святой Евгении во спасение души мужа, хотя прошло уже больше четырехсот лет с тех пор, как гугеноты резали католиков на Михайлов день[81]. Малышка рыдала, поверив матери, что ее отца ждет преисподняя. Представь, каково?

Сын постановщика разнежился, согретый религиозными сказками. То есть их страшный смысл до него не доходил, он грелся в лучах звезды. Если Одетт, она же Евгения, приходится августейшей сестрой Мартине, вернее, Жозефине, значит, она родная тетка отпрыску Мартины-Жозефины, императрицы, супруги постановщика. Семья разрасталась на глазах. Лион, племянник звезды, по праву родства и сам становился небесным телом, «Лионом, его сиятельством» – полный кайф!

Одетт подвела итог:

– Музыкант – вечный мученик, заняться музыкой означает обречь себя на немыслимые страдания. Неважно, что именно ты играешь, сонату Баха или детскую песенку, если играешь по-настоящему, ты подвижник. Не признание, не телевидение, не инструмент делают тебя музыкантом, а чудовищный тяжкий труд. Моя бедная мама сто раз бы подумала, прежде чем отдать меня в музыкальную школу, если б знала, на какие муки обрекает дочь…

Одетт выдержала паузу. Потом произнесла:

– Может быть, поэтому и не захотела сразу называть меня Евгенией?


В то время как Одетт блистала и проповедовала в ресторане, в ее гримерной резвились два шаловливых ангела.

Оставшись одни в Театре, две молоденькие ассистентки решили тайком примерить платье Одетт haute couture. Тихонько проникли в гримерную – чтобы выкрасть ключ, магии не потребовалось, он всегда висел на одном и том же месте в кабинете помощника режиссера, – вытащили из чехла творение Жана Поля Готье и сразу превратились в топ-моделей и сногсшибательных див.

Увлекательная игра, тело радуется, душа поет.

Белый шелк расшит серебряной нитью и стразами. Подол до полу, облегающий лиф, расклешенная юбка. Даже просто взглянуть на такую красоту – одно удовольствие. Нижняя юбка – белая, плотная, раструбом. Рукава по краям обшиты белоснежным мехом горностая или соболя – девушки совсем не разбирались в мехах. Жаль, что застегивается до самой шеи, им бы так пошло декольте: обнаженные плечи, тесный корсаж…

Первая ассистентка, значительно крупнее Одетт, с трудом влезла в платье. Нужно снять лифчик, без него лучше. Девушка на цыпочках подошла к большому зеркалу в глубине гримерной. Глаза разгорелись при виде себя – такой красавицы, обе девчонки рассмеялись от удовольствия. Теперь ты примерь. Вторая ассистентка мелкая, хрупкая, ей платье Одетт как раз впору, и даже белые кожаные туфли на платформе подошли. Она распустила волосы – в таком наряде иначе нельзя, – хотя обычно приходила на работу в Театр со строгой прической. И снова радостный смех своему прекрасному отражению. Зеркальце, зеркальце, я ль на свете всех милее? Хочу примерить еще разок, и я хочу, ответь мне, зеркальце! Постой, я вот тут поправлю и здесь тоже, немного румян, смотри, Одетт забыла косметичку, возьму черный карандаш для бровей, нет, перечернила, мне так не идет, сейчас заплачу, попробуй надень цепочку, сними, лучше бы найти колье, черт, вот бы сюда мои серьги, ничего, и без них отлично… Девушки опьянели от восхищения собой и друг другом, вертелись перед зеркалом, вальсировали. Замри, я сниму тебя на мобильный, и ты меня тоже, давай! Безудержный хохот. Нестерпимая красота.


Так они играли не меньше часа. Внезапно в дверь гримерной постучали. Девушки вздрогнули, перепугались:

– Кто там?

Двое рабочих сцены и помреж задержались в большом зале, возились с черным занавесом, скрывающим кулисы. Думали, что в Театре нет никого, кроме них. Уходя, собрались запереть все двери, как вдруг услыхали шорох в гримерной. Испугались не меньше ассистенток, тоже спросили:

– Кто там?

Попытались войти. Но девушки хором крикнули:

– Нет! Нельзя!

Их ведь застигли полуголыми в гримерной Одетт, когда они тайком примеряли первоклассное платье, играли в принцесс и веселились, как школьницы…

– Нет! Не входите!

Первая ассистентка призналась:

– Не бойтесь, это я…

– Ты? А мы-то думали, кто там шуршит? Что ты там делаешь?

Правду говорить легко и приятно:

– Мы меряем платье…

Рабочие сцены, с надеждой:

– Можно взглянуть?

Ассистентки, с возмущением:

– Ни в коем случае!

Девушки захихикали, мужчины за дверью заржали, но не так весело и непринужденно.

– Жалко вам, что ли? Подумаешь, недотроги!

– Ни в коем случае!

Помреж в Театре – женщина, и на этот раз она не была солидарна с рабочим классом.

– Ну я-то могу войти?

Женская солидарность победила, помрежа впустили. Она протиснулась в приоткрытую дверь. Мужчины из принципа сделали вид, будто вломятся вслед за ней, однако тут же признали свое поражение. Раздетые телки за дверью их заводили, с обеих сторон посыпались глупые шутки, колкости, заигрывания. Парни наседали, девицы притворно пугались. Однако сильный пол удерживался от скабрезностей и откровенных домогательств, в наше время лучше быть осторожным, не то огребешь.

В конце концов рабочие сцены окончательно сдались и ушли пить пиво. А три девочки стали заново примерять белое платье. Теперь его надела помреж. Снова праздник, смех, танцы – замри, я фотографирую! Пока парни в бистро смотрели по телику унылый футбольный матч, в гримерной Театра развернулось великолепное действо во славу телесной красоты и высокой моды.

Три девицы устали играть в моделей, оделись, спрятали шелковое платье в чехол, заперли гримерную и скрылись – никто нас не видел, никто не слышал, а мы никому не скажем, ни Одетт, ни постановщику.

Черт! Ему-то сказать придется, ведь это он попросил нас взглянуть на платье и невольно, сам того не желая, подал мысль примерить его…

Ассистентки договорились, что отчитаются перед начальством, сообщив, что Одетт едва ли сможет передвигаться по сцене в таком громоздком платье: шитье тяжелое и шлейф слишком длинный, а она сейчас слабенькая, плохо себя чувствует, верно? Так что срочно ищите для Одетт другой наряд.

Детали начальству знать ни к чему. Постановщик, тебя и так поглотила аура обожания, подчинила сила всемирного тяготения, зачем тебе еще показы мод и смех красавиц?


За 5 дней до премьеры

Рыночная площадь Дуарнене, воскресное утро, терраса кафе. Дождя нет, но даже если бы он шел, постановщик все равно сидел бы здесь с двумя старыми друзьями. Во имя традиции!

Затем необходимо наведаться в бистро «На рейде» возле порта Ромер. Буквально на пороге его осенило: хозяйка бистро Мишлин – тоже императрица! Они с Одетт, наверное, ровесницы. Мишлин – хранительница всех преданий Дуарнене, Одетт – сказительница всех легенд французского бомонда пятидесятых. Их величества во многом схожи, но есть одно существенное различие: Мишлин для постановщика – родная душа, Одетт – уравнение со многими неизвестными.

Мишлин, сочувственно:

– Как же в таком случае вы будете работать?

Постановщик, со вздохом:

– Знаешь, иногда затеваешь постановку лишь для того, чтобы понять, зачем ее затеял.

– И все-таки тебе с ней повезло, это такая честь!

Надо же, оказывается, Одетт внушает уважение всем без исключения, даже императрицам-анархисткам!

– Хочешь, я вас познакомлю?

– А что, можно?

Постановщик бросился бегом к Одетт в гостиницу, благо она тоже рядом с портом.


В номере звезды его сразу ошеломил отвратительный булькающий мотив:

Ми ре ми ре ми си ре до ля, до ми ля си, ми соль си до…

Неужели Одетт привезла с собой из Парижа дрянные поющие завитушки? С ним чуть инфаркт не случился. Скорее, нужно нажать на мембрану, выключить. Старушка обиделась:

– Это же мой талисман!

Пришлось извиниться и включить «К Элизе» по новой – тьфу, мерзость!

Ми ре ми ре ми си ре до ля, до ми ля си, ми соль си до…

Он виноват, спору нет.

Постановщик все равно попытался пригласить Одетт к Мишлин:

– Хозяйка бистро «На рейде» хотела бы получить твой автограф. Ты ведь не откажешь ей, правда? Пойдем, тут недалеко.

Одетт отказала. Вежливо, сославшись на усталость. Впрочем, нет, невежливо, заявив, что ей некогда слоняться по Дуарнене и рассиживаться в бистро. «До твоих величеств мне нет дела», – закончил про себя ее мысль постановщик. Она между тем продолжала:

– Мне плевать на профсоюзные нормы, на их жалкие 35 рабочих часов в неделю! Я работаю дни напролет, без отдыха, без выходных!

Походя отвесила пощечину социалистам, пощечину звукорежиссеру, пощечину постановщику, который сидит по воскресеньям в кафе. Да она в открытую издевается! Или у него опять паранойя? Неважно, какая разница!

ОК, ухожу-ухожу. Он направился к двери. Нет, останься, я не договорила, мне нужно кое-что с тобой обсудить. Одетт его окликнула. Он вернулся. Она указала на край постели: садись! Постановщик неохотно послушался, присел, готовый в любую минуту сорваться и убежать. Знал, что ему не понравится то, что она сейчас скажет.

Началась нравоучительная доверительная беседа:

– Мой мальчик, – когда старушка восьмидесяти лет назвала постановщика шестидесяти лет «мой мальчик», он почувствовал ужасное раздражение: во-первых, он давно не мальчик, а во-вторых, с чего это она его присвоила? – Мой мальчик, когда я выбрала тебя…

«Это не ты меня выбрала», – сварливо проворчал про себя постановщик.

– Мне сказали, ты заслуживаешь полнейшего доверия. После нашего спектакля о тебе будут говорить: «Он работал с Одетт», – моя слава ляжет на твои плечи…

«Мертвым грузом она ляжет, камнем, двумя булыжниками: Одетт и провал спектакля. Надо мной все смеяться будут, пальцами тыкать. Недавно директор Театра сказал, что у него в голове не укладывается, зачем мне понадобилось взваливать на себя такую ношу, то есть приглашать тебя!»

– Будь осторожен, мальчик, моя слава – нелегкий груз. Она бросит причудливую двусмысленную тень на твою репутацию постановщика…

«Вот и я о том же».

– Прежде ты ставил оперы Моцарта, Россини, Булёза[82] – своих любимых композиторов – и вдруг после них согласился работать со мной? Странный выбор! Заметь, я назвала Булёза, но, может быть, это были другие современные композиторы, я не помню имен, мне на них плевать, все они унылые зануды…

«А ты уверена, дорогая Одетт, что твоя хваленая программа не занудна и не скучна?»

– Будь осторожен, мальчик, я не безымянна, я известна. Имя «Одетт» оставит пятно. Камнем, булыжником утянет тебя на дно. Многие скажут, что ты сбился с пути, вывалялся в грязи, угодил в канаву. Не спорь, я знаю, что думают обо мне в твоей среде, там эстрада считается пошлостью и бесчестьем…

«Но я-то считаю иначе, и верное тому доказательство…»

– Не возражай, я пока не выжила из ума и знаю, что ты еще вернешься к своей классике и авангарду. Что поделаешь, ты это любишь, ты этим живешь. Но сейчас мы работаем вместе, и я хочу сказать тебе одну важную вещь: мой спектакль ты поставишь по законам эстрады, безо всяких мудреных штучек! Из Одетт авангард не слепишь. Тут звезда решает – не постановщик.


Коротко и ясно. Primo[83]: ты не автор, не режиссер, ты просто-напросто постановщик! Deuxio[84]: вращайся вокруг, опекай меня, обслуживай, другого тебе не дано.

Окончив проповедь, Одетт надела наушники, подключила походный «спенсер» в гнездо с буквой «S» и заиграла беззвучно, сосредоточенно, увлеченно, будто никакого постановщика не было в номере.

Уходя, он слышал глумливую броскую поющую гирлянду:

Ми ре ми ре ми си ре до ля, до ми ля си, ми соль си до…

Постановщик вернулся в бистро «На рейде». Передал Мишлин весь разговор, пожаловался, как звезда его звезданула. Ничего не утаил: то она не выжила из ума, то выжила, и вдобавок ослепла и очерствела…

– Она все равно великая, – назидательным тоном, вторя Одетт, изрекла Мишлин.

Мишлин – истина в последней инстанции, кто бы сомневался!


За 4 дня до премьеры

В воскресенье не было репетиции, значит, в понедельник не будет звука. Новый закон природы. Сутки никто не притрагивался к микшерному пульту, однако все нарушено, расстроено, гул, резонансы, уши вянут, мы опять ничего не слышим и не понимаем. Настраиваем, перенастраиваем, расстраиваемся сами, расстраиваем других, психоз паразитирует на акустике, создает помехи, уничтожает лад между людьми. Бесконечные повторы, рецидивы, обострения, громче, еще громче, нет, все заново, мы на грани нервного срыва.

Не только финансовые круги нуждаются во взаимном доверии.

С грехом пополам баланс найден, калибровка завершена, Одетт принялась за старый репертуар и давай все путать – тональности, репризы, ноты, – фальшивить, спотыкаться на каждом шагу.

Репетиция псу под хвост, настроение ни к черту, ужасно!

Постановщик объявил перерыв. Одетт догадалась почему. Стала сопротивляться:

– Нет, продолжим, сейчас все наладится.

Он настаивал: хватит!

Осветитель обесточил зал. Прожекторы погасли, звук умолк, только безжалостная неоновая подсветка осталась. Лица стали зеленоватыми, мертвенно-бледными. Лицо Одетт в особенности.

Он проводил ее до гримерной.

– Одетт, нужно отменить спектакль.

– Одетт никогда не отменяла выступлений и теперь не отменит!

Постановщик спорил, горячился, приводил разумные доводы, как будто логика могла помочь… Одетт запаниковала. Накануне она сама проявила беспощадную несокрушимую жесткость, а теперь сникла, раскисла.

– Одетт, тебе же лучше, разойдемся вовремя полюбовно.

Он пытался уговорить ее, убедить, а она в ответ умоляла его, бесконечно твердила будто заговор, будто молитву:

– Отменишь – убьешь меня, отменишь – убьешь меня…

Иногда человек впадает в транс из детского каприза.


Прошло немало времени, а уговоры так ни к чему и не привели.

Одетт сидела, напряженно выпрямившись. Она застыла, одеревенела, только губы жалко дрожали. От усталости и безысходности ее молитва превратилась в глухой упрямый назойливый речитатив:

– Отменишь – убьешь меня, отменишь – убьешь меня…

Постановщик поднес руку Одетт к губам. Стал гладить звезду, утешать как маленькую.

Когда ребенок рыдает в таком отчаянии, родители нередко в страхе сдаются.

Через час репетиция возобновилась. «Чтобы Одетт не плакала», – подумал постановщик.

Педагоги спорят: нужно уступать плачущему ребенку или, наоборот, нельзя?

Артисты единодушны: нет ничего хуже компромисса!

А как решают эту проблему люди?


Вернувшись после репетиции домой, постановщик нашел на столе записку Мартины, желтый клейкий листок «post-it»: позвонила Одетт и срочно вызвала ее к себе. С тех пор как возникла игра в императриц, Жозефину и Евгению, их величества ежедневно перезванивались и болтали точно подружки-школьницы. Детская игра, звездная игра, красота! Но в тот день случилась настоящая беда. «У Одетт нервный срыв, – написала Мартина. – Немедленно еду к ней в гостиницу!»

Жена вернулась часа через два и рассказала постановщику, что застала старушку в страшной тоске и горе.

– Он хочет моей смерти…

Мартине так и не удалось выяснить, что стряслось на репетиции.

Муж изложил все как было: акустика, ошибки, отчаяние, его решение отменить спектакль, ее упорное сопротивление, под конец – его жалкое малодушие. Они продолжат репетиции, постараются как-нибудь выступить. Постановщик не верил в успех, но…


Одетт понемногу успокоилась, Мартина собралась уходить. И вдруг с подкупающим детским простодушием звезда спросила:

– Моя дорогая Жозефина, мы ведь по-прежнему будем играть в августейших сестер?

Мартина поклялась, что да, будем.

Если Одетт не хочет прерывать игру, кто посмеет ей отказать?


За 3 дня до премьеры

На следующий день Одетт явилась в Театр в отвратительной хамской спортивной куртке для jogging[85] едко-зеленого цвета, наспех причесанная, не накрашенная, а наштукатуренная, с кроваво-красными губами и глазами, подведенными настолько густо, что делало ее откровенно похожей на панду. Все это нельзя было назвать простой небрежностью звезды. Постановщик понадеялся, что боевая раскраска нужна, чтоб придать ей бодрости для окончательной капитуляции.

Наивно ожидал услышать: «Одетт, было очень приятно репетировать с вами, но спектакль, к сожалению, придется отменить».

Однако услышал совсем другое:

– Мой аккордеон неисправен, звука нет. Срочно зовите мастера. У Одетт есть гордость и обязательства перед публикой, так что аккордеон нужно починить! Я не привыкла халтурить, сначала починим, потом будем репетировать. Потеряем время – и пусть! Иначе я не согласна.

Невозможно понять, что на самом деле разладилось: аккордеон или музыкантша. Скорей всего, и тот и другая. Одетт было плохо, и аккордеон издох, сочувствуя ей. Тоже подвержен психосоматике, бедняга…

– Сегодня вообще вся техника бастует: утром в гостинице сломался лифт, мой комп глючит, а теперь еще инструмент барахлит…

Интересно, когда аккордеон починят, компьютер, лифт и Одетт тоже придут в норму или как?


Позвонили мастеру в Париж. «Пожалуйста, поскорей вылетайте, мы встретим вас в аэропорту». И не забудьте прихватить широкие удобные ремни, прежние режут звезде плечи.

– Завтра встану в пять утра и во всем помогу вам, ты же знаешь, себя не пожалею. Полгода назад мне пришлось играть перед всякими важными шишками: префектом, депутатами… Ну и журналисты там были с телевидения и радио. Аккордеон играл плохо, однако никто этого не заметил, уж поверьте Одетт, она знает. И все равно я потом всю ночь не могла уснуть от огорчения. Утром вызвала мастера. Он пришел и долго-долго с ним мучился. В конце концов починил. Аккордеон – штука сложная, капризный механизм.

Одетт устроена еще сложней, и механизм у нее капризней.


За 2 дня до премьеры

Ночью Одетт вырвало. Она сообщила об этом Мартине, разбудив ее в три часа. Та собралась сейчас же к ней приехать. Но Одетт остановила августейшую сестру: нет-нет, самое страшное позади, ей уже лучше, телефонного разговора вполне достаточно, просто нужно дружеское участие.

Императрицы беседовали до самого утра. Наконец Одетт отпустила подругу:

– А теперь поспи, моя дорогая Жозефина. Спасибо, спасибо тебе за все. Только, пожалуйста, не говори ничего мужу-постановщику.

Трогательная забота! Как будто телефонный звонок не разбудил и его тоже. Они так и не ложились потом. Не имело смысла. Зато наговорились всласть. Мартина даже рассказала о том, как помогла старушке-звезде вставить свечку, сама она не справлялась… В обычное время она бы об этом из деликатности умолчала, но тут им обоим хотелось выйти из берегов: хихикать, болтать, паясничать, чтобы в конце концов опомниться и прийти в себя. «Весь мир театр…» Так насладимся же непрерывной комедией.


Утром Одетт действительно приехала к открытию Театра и сама встретила мастера. Как вы догадываетесь, в данном случае от присутствия звезды чести много, а пользы никакой. Старушка твердила обычную молитву:

– Зеленый «папа» к зеленой «маме»…

У мастера от нее голова шла кругом, остальные тихо зверели: привычка привычкой, однако всему есть предел… Одетт заметила саркастическую улыбку помрежа:

– Думаешь, старуха совсем спятила, мелет всякий вздор? Много ты понимаешь!

Через час мастер все наладил.

– Вот видишь, без моих советов он бы не справился!

Звезда съела в один присест два шоколадных пирожных, погорячилась. Ее снова вырвало. Даниэль, фея артистической, мигом все вытерла, однако в Театре новости быстро разносятся, и буквально через минуту в гримерную влетел перепуганный постановщик.

– Не волнуйся, это от страха перед премьерой. Разве Мартина тебе не говорила, что меня рвало еще ночью? Сто лет на сцене, а выступать боюсь как в первый раз. Одетт – паникерша! Вечно все преувеличивает.

Преувеличивает, верно, особенно собственную значимость, говоря о себе в третьем лице. Кого пытается обмануть?


Никакого обмана, зря они в ней сомневались. Как только починили аккордеон, Одетт тоже стала как новенькая. Да, утром ее вырвало от страха сцены, однако паника не парализовала старушку, наоборот. Бывает, что вас выворачивает наизнанку, живот подводит, кишки скручивает, но потом напряжение разрешается мощным выплеском творческой энергии. Одетт воскресла. Во время репетиции на сцене звезда засияла, заискрилась, счастливая, что способна сиять и искриться. Четверть часа божественной музыки. Шквал вдохновения. Они опять поверили, что выступление будет достойным ее славы. Все шло отлично до тех пор, пока она вдруг не ошиблась. Авария! Катастрофа. Вместо того чтобы играть дальше как ни в чем не бывало – такое ведь нередко случается с артистами, да и с ней, должно быть, случалось не раз, – старушка остановилась, рассердилась, упрямо начала переигрывать, попробовала одолеть трудное место с разбега и снова сбилась, споткнулась. Провал в памяти. Вдохновение улетучилось, музыкальность испарилась, перебои, осечки, бедная звезда съежилась и потухла, старушка еще пыталась что-то сыграть… Стоп! Terminus[86]. Одетт объявила перерыв.

Действительно, пора передохнуть.

Одетт довольно долго не выходила из гримерной. Наконец вернулась на сцену и возвела глаза к колосникам, словно возносила молитву, просила о милости. Наверное, все вокруг молились вместе с ней – как иначе объяснить их молчание и отсутствующий вид?

Вернувшись с небес на землю, на сцену, к людям, она блаженно улыбнулась. И всем стало ясно, что боги вновь к ней благосклонны. Откуда ни возьмись, примчалась любимая лошадка постановщика, веселая каурка, стуча копытами, потряхивая гривой, звеня уздечкой. Восторг, головокружение, транс. В Одетт таинственным образом уживались смешливая маленькая девчонка, дикарь и шаман.

И такой талант потрачен на трехгрошовую музыку! Непостижимо! Постановщик не мог разгадать этой тайны, и она его завораживала. Одетт играла, аккордеон звучал, музыка пламенела, и все на свете лифты и компьютеры отменно работали, сомнений нет.

* * *

Антракт в артистической. Одетт опьянела от музыки и от вновь обретенной себя самой.

– Я встретил тебя[87]

Одетт играла в императрицу Евгению. Громко пела в мобильный будто в микрофон.

– Ты слышишь меня, моя дорогая Жозефина?

Она запела опять, вальсируя:

Я встретил тебя, просто встретил тебя,

А ты не взглянула тогда на меня,

Но я полюбил тебя сразу,

До ре ля в моем сердце огонь ты зажгла…

Забывая слово, Одетт-Евгения вместо него пела названия нот и тут никогда не ошибалась – в сольфеджио ей не было равных.

Евгения вовлекла Жозефину в танцевальный марафон красавиц всех империй, Корнуолла и Корнуай[88]. В одной руке она держала мобильный, а другую положила на плечо Даниэль, неожиданно превратив ее из феи в кавалера.

Ты счастье, блаженство мое и судьба…


Вальс Одетт распространился как моровое поветрие. Ее пение разнеслось по Театру благодаря громкой связи и всех всполошило. Не меньше двух десятков человек, в том числе бухгалтер, администратор, обе ассистентки, помреж, звукорежиссер, осветитель, рабочие сцены, побросав все дела, сбежались в фойе и стали хором, на этот раз не греческим, а эстрадным. Да что там хором – оркестром! Художник-сценограф вынул из футляра свой охрипший саксофон, осветитель сбегал за трубой, лежавшей у него в багажнике, бухгалтер перевернул пустую пластиковую урну, и получился барабан, постановщик ритмично хлопал в ладоши: раз, два, три… Одетт между тем чуть ли не чечетку отбивала, хотя, возможно, я слегка преувеличиваю.

Постановщик застучал по краю стола:

тебя одну…

…бесконечно люблю…

…тебе я дарю…

…всю душу мою

В лучшем случае он бормотал обрывки фраз, но зачастую обходился банальным:

ла-ла-ла-ла-лааа

Увы, он не помнил слов ни одной известной всем песни…


Рука Одетт соскользнула с плеча Даниэль и забегала по клавиатуре невидимого аккордеона, с которым она не расставалась. В другой она по-прежнему сжимала включенный мобильник, дирижируя большим символическим оркестром Театра, вернее, театрального фойе. Императрица в мгновение ока сбросила груз лет, да и вообще о каком грузе речь?

Поверь, без тебя не прожить мне и дня…

Неподражаемо! Все в полнейшем восторге, даже администратор выпил за здоровье звезды.

Постановщик блаженно улыбнулся и закрыл глаза, мысленно посылая поцелуй своей любимой Мартине, танцующей вместе с ними с мобильным в руке на расстоянии двадцати пяти километров от Театра.

Ему вдруг захотелось, чтобы и сын здесь вальсировал тоже. Ли-он.


Они так увлеклись, что совсем позабыли о времени. Между тем был уже поздний вечер и все рестораны закрылись. Вместе не поужинаешь.

– Ну уж нет, – заявила Одетт. – Я сейчас все устрою.

И сразу позвонила в полицию – к чему мелочиться?

– Они знают, что я в городе, и не откажутся помочь.

Действительно, страж порядка немедленно отыскал ресторан, где готовы принять императрицу со свитой, едва услыхал ее имя. Быть знаменитостью не так уж плохо!

Хозяин встретил их у порога с бутылкой шампанского:

– Я и мечтать не мог, что вы пожалуете к нам!

Весь персонал с хозяином во главе выстроился в надежде получить автограф, прикоснуться к звезде, поцеловать ее. В ответ Ее Аккордеонное Величество неутомимо повторяла избитые искренние формулы признательности, одни и те же, слово в слово. Она счастлива, что ей довелось побывать здесь. Бретань прекрасна. Их теплый прием растрогал ее до слез… И все в таком духе. Думаете, она кривила душой? Ничего подобного! Королева всегда безупречна и правдива. Одетт – самый прямой и непосредственный человек на свете, двуличность совершенно ей чужда. Ни тени раздвоения, никакого зазора между ее натурой и фактурой. Звезда одаривает безо всякой задней мысли, без цели и умысла. Сияет просто потому, что такова ее природа. Звезда очевидна как истина, она есть – и все, так что хозяин ресторана мог доверять ей полностью.


Только постановщик решил, что ему наконец-то удалось разгадать секрет звездной магии, как смысл происходящего от него ускользнул.

А что, если аура – неделимая неуловимая сущность, которая исчезает, умирает при любой попытке изучить ее и объяснить?

Постановщик оказался в стороне от всеобщего веселья, да и нить рассуждения потерял.


Фирменным блюдом ресторана была запеченная рыба «старая жена». Одетт радостно воскликнула:

– Старая? В самый раз для меня!

Редкий случай, когда она позволила себе посмеяться над собственным преклонным возрастом.

По своему обыкновению, звезда разразилась нескончаемым потоком историй. Когда подали рыбу, она как раз поднялась, запела, заиграла на воображаемом аккордеоне, перемежая песни комментариями. Никто не превзошел бы ее в искусстве сплетать воедино речь, пение, ритм. Одна Одетт им владела.

Настоящая Одетт во всей красе сводила всех с ума.

С обочины веселья и логики подал реплику постановщик:

– Ну почему, почему ты не желаешь перенести на сцену всю эту живую красоту? Ведь сейчас ты делаешь именно то, о чем я тебя просил: спела в фойе Театра вальс Пиаф, сыграла на аккордеоне, рассказала яркую историю из своей жизни, что-то сымпровизировала, начала говорить под аккомпанемент, еще одна история, снова инструментальное соло, потом опять рассказ, игра на призрачном инструменте… Ты же способна все на свете сплавить воедино и превратить в музыку! Ты…

Одетт резко прервала его восторженный монолог:

– Ни в коем случае! Я не циркачка какая-нибудь, я музыкант!

«Старая жена» совсем остыла, звезда брезгливо отодвинула тарелку.


За день до премьеры

На вечер назначена генеральная репетиция, прогон спектакля без публики. Завтра премьера.

День начался с пресс-конференции – приехали корреспонденты разных газет и журналов, кто-то с телевидения и радио, то есть с «прессухи», как назвал ее пресс-секретарь на жаргоне.

– Вы о давлении или пристрастии? – поинтересовался постановщик.

Однако допытываться не стал, уж очень нелестно прозвучал его вопрос. Одетт охотно согласилась встретиться с представителями национальной и местной прессы. Но прежде чем начать марафон «вопрос-ответ», поставила два условия: они должны приехать к ней в гостиницу, и непременно утром.

– Если до двух часов дня не закончим, я не успею как следует разыграться.

Перед тем как спуститься в холл к журналистам, звезда рассосала четыре кусочка сахара – для успокоения нервов, вместо таблеток.

Самый дерзкий из журналистов сразу «взял быка за рога», начал с наиболее щекотливой темы:

– Что изменилось за долгие годы вашей концертной деятельности?

Звезда ничуть не смутилась:

– Ровным счетом ничего!

– Неужели ничего?

– Ничего. В три года я впервые вышла на сцену. И всегда хотела находиться там, и только там. Позже я страстно полюбила фортепиано, но мама сказала, что пианистов везде полно и работы я не найду, так что пора переходить на аккордеон… Я рыдала день и ночь, но послушалась как всякая хорошая девочка. Вот так мы подружились с аккордеоном и с тех пор ни разу не расставались.

Одетт углубилась в мифологию Одетт, СМИ обожают мифы, они мигом нашли общий язык. Стоп! Не подумайте, будто звезда их одурачила – пресса умеет отличать правду от фальши. Только истинный мифологический герой может повествовать вот так о своих свершениях. Мифической Одетт позволено опираться на свой миф, таков закон.

Фотограф едва не ослепил ее вспышкой, другой журналист спросил: как именно она проведет завтрашний день, день премьеры?

– Каждый день – неважно, будет концерт или нет, – я начинаю с зарядки для пальцев, затем завтракаю и снова берусь за инструмент.

Фотограф расстреливал ее в упор, и звезда воскликнула:

– Отойдите хотя бы на шаг, иначе выйдут одни морщины!

И громко расхохоталась.

Журналистка осведомилась: что означает «зарядка для пальцев»?

– Гаммы, арпеджио, вариации. Пальцы разогреваются, во мне зарождается музыка, чувства и мысли передаются аккордеону.

Как другие по утрам занимаются йогой, Одетт занимается музыкой. При этих словах она широко улыбнулась прямо в объектив – получится отличный снимок! «За музыкою только дело» – вскочив, берись за нее смело.

– И только потом одеваюсь. Дни выступлений ничем не отличаются от обычных. Поверьте, даже самый ответственный концерт проходит очень быстро. Я приезжаю в зал, четверть часа разыгрываюсь, ну, полчаса максимум, затем обедаю. С двух часов дня начинаются последние приготовления, снова зарядка для пальцев, грим – и вот уже пора выходить на сцену!

Репортер обратился к режиссеру-постановщику: трудно ли работать со звездой такой величины? Вопрос по существу, ничего не скажешь! Тот честно ответил:

– На этот раз я только постановщик, не режиссер. Я сопровождаю Одетт, как оркестр сопровождает арию, оберегаю ее, поддерживаю и всегда остаюсь в тени.

По правде сказать, ангел-хранитель и сам не знал, от чего именно следует теперь оберегать звезду. Не знал даже, состоится ли завтра премьера. Но журналистам этого знать не следовало. Хочешь скрыть неприглядную правду – не вдавайся в подробности, так что ответы получались расплывчатыми, туманными. Он пустился в пространные рассуждения о встрече классики и эстрады в Театре, который завтра объединит взыскательную и снисходительную публику. Но говорил так сложно и высокопарно, что журналисты заскучали. Бог с ним, с постановщиком! Поговорим лучше с Одетт, она свой человек.

– Сейчас вы испытываете страх перед сценой?

Одетт в ответ:

– Тореадоры тоже боятся быков, но это не мешает им каждый раз идти на арену. Люди думают, что артисты, выходя на сцену, испытывают страх. Нет, не страх, а другое, какое-то особое чувство. Я выхожу на сцену не так, как вошла бы, например, в магазин. Когда начинается представление, Одетт дрожит не от страха – от возбуждения. В душе не ужас, а проснувшийся вулкан. Концерт начался, а я не знаю, куда меня заведет музыка, но всем существом хочу следовать за ней, страстно откликаюсь на ее зов.

Она выдержала как раз такую паузу, чтобы журналисты успели записать ее слова. Сознательно или интуитивно – кто знает. И продолжала:

– Знаешь, ведь музыка безгранична. Идти за ней можно вечно.

Ни старости, ни усталости. Журналист сражен наповал. Одетт перешла на «ты», глядя ему прямо в глаза, и вознеслась вместе с ним в заоблачные дали.

Завтра газеты будут захлебываться от восторга. В местной появится заголовок: «Вечно юная рыжая Одетт сегодня вечером выступает в нашем театре». А в разделе юмора шарж: рыжая дива с гитаристом-панком. Мифический прогноз: «После классики перейду на рок!»

* * *

За час до генеральной репетиции.

– Это мороженое точно кофейное?

Одетт раскапризничалась. Утром мастерски разобралась с журналистами, а теперь гоняет всех почем зря. То в гримерной холодно, то на сцене жарко, то наряд не подходит: роскошное платье лучше каких-то дрянных белых брюк с блузой, да и вообще, зачем наряжаться, если зрителей не будет? Все ей не так, все не вовремя, и мороженое не то, которое она заказывала.

Позвала Даниэль:

– Сходи, спроси, какую гадость они положили мне вместо кофейного мороженого…

Фея артистической полетела во весь дух в кафе по соседству за новой порцией: волнение перед генеральной – это святое!

Час прошел, пора выходить на сцену, но Одетт по-прежнему сидит в зеленой куртке в гримерной. Мороженое совсем растаяло, на блюдце сиротливо лежит перевернутый крошечный радужный бумажный зонтик… Одетт так и не притронулась к лакомству.

Постановщик снова подкрался на мягких лапах:

– Одетт, ты не в форме, давай отменим.

– Я сгорю со стыда!

По мнению постановщика, стыда не оберешься, если на сцену вместо великой Одетт выйдет ее жалкое подобие.

– Ты же императрица, мужайся!

– Нет, ни за что!

– Императрица может отменить аудиенцию, ее воля – закон…

– Я сыграю! – взвыла Одетт. – Отложи только генеральную на полчаса…


Тоже мне выход из положения! Генеральная репетиция – последний полный прогон перед премьерой, она должна проходить в те же сроки, в тех же условиях, как если бы зрители были в зале, таковы правила. Нельзя же задержать премьеру на полчаса!

– Ну дай мне хотя бы двадцать минут!

И снова постановщик уступил звезде.

Одетт вышла на сцену минут через сорок, не меньше, в носках, без аккордеона… Помреж со всех ног бросилась в гримерную. Проводив ее взглядом, старушка вдруг осознала, что забыла свой инструмент. Немыслимая оплошность! Одетт поняла также, что сделала это у всех на глазах. Она заметила, что они заметили, а они заметили, что она заметила, что они заметили… Всеобщее замешательство, взаимная неловкость. Они промолчали, она не сказала ни слова: полумрак, полуправда, полумеры… Но ведь нельзя поставить полуспектакль!


– Начинаем!

Началось. Одетт села, свет в зале погас, go! Полнейший провал. Всю репетицию старушка была сама не своя, путала ноты, фальшивила, не смогла сыграть ни одной композиции от начала и до конца… То и дело останавливалась, хотя во время выступления полагается играть дальше вопреки всем техническим погрешностям, недоразумениям и упущениям, а генеральная приравнивается к премьере. Но в тот вечер Одетт без конца ошибалась и всякий раз замирала. Один сбой, второй, за ним третий… При каждой заминке постановщик надеялся, что она окончательно сдастся, откажется выступать. Но нет, она продолжала.

Вот и финал безнадежного выступления, в зале мертвая тишина. Ни постановщик, ни ассистентки, ни звукорежиссер не могли заставить себя солгать. Страшное зловещее молчание. И тут все услышали, как звезда пробормотала:

– Мне стыдно… Мне так стыдно…

Старушка, хромая, ушла в гримерную, затем постановщик и ассистентка под руки привели ее в артистическую. Всем по-прежнему было стыдно вместе с ней. Она обвела их горестным взглядом и сказала:

– Вот увидите, завтра, когда придут зрители, настоящая Одетт вернется!

Вот так сюрприз! Они ожидали услышать совсем-совсем другое…


Постановщик, пора высказать правду вслух, все ждут твоего решения. При таких обстоятельствах отмена – вполне милосердная мера, поверь.

Он их не услышал. Ни опыт, ни авторитет, ни мужское чувство превосходства не пригодились ему в ту минуту. Постановщик на них не поставил. Он испытывал к Одетт нежность. И ласково поцеловал ее. Всеобщее недоумение, раздражение, враждебность.

«Он слишком мягок», – подумала часть труппы.

«Он позорно малодушен», – решила другая.

Одетт спросила:

– Зачем, ведь ты на меня сердишься?

– Сержусь. И все равно поцеловал.

– Чтобы утешить, да?

– Сам не знаю зачем.

– Ты чего-то ждешь от меня?

– Да, но не знаю чего.

– Поверь, завтра я сыграю.

– Там видно будет. Встретимся завтра вечером в пять, еще кое-что отрепетируем.

– Не нужны мне твои репетиции, незачем нам встречаться в пять.

– Тебе не нужны, а мне нужны.

– Ладно, но только ради тебя.

– Ради меня, если тебе так больше нравится.


Трудно расстаться после удачной репетиции, но после отвратительной еще трудней, поверьте. Так неловко друг перед другом, все смущенно отводят взгляд, томятся, дуются, пытаются общаться, но разговор не клеится, утешения и шутки звучат фальшиво.

Из глубины холодильника извлекли шампанское и пиво. Но вера в лучшее испарилась, поэтому шампанское не играет, а пиво горькое-прегорькое. Генеральная провалилась, шампанское ненастоящее, пиво – ослиная моча. Хотелось как-нибудь замести следы ужасного преступления против Театра. Начать все сначала. Нет, вообще никогда не начинать этой постановки.

Похоже на сборище родственников у постели умирающего в больнице, ни веселья, ни тишины, только монотонный гул голосов, наконец, Одетт цапнула постановщика за руку и попросила отвезти ее в гостиницу. Тот поспешно высвободился, ему вовсе не улыбалось остаться с ней в машине наедине. О чем они станут говорить?

Пришлось умолять фею Даниэль:

– Пожалуйста, отвези Одетт. Ладно? А то у меня еще остались дела в Театре.

Что за дела, все поняли, нашел с кем хитрить!

Выходя из Театра, Одетт вдруг передумала, вернулась, подозвала первую ассистентку:

– Пойдем со мной!

И направилась к кабинету администратора. Ассистентка решила, что звезда ошиблась дверью.

– Вовсе нет, я не туалет ищу!

Она говорила раздраженно, жестко, властно:

– Иди быстрей! Ну!

Обе скрылись за дверью. Через некоторое время вернулись. Озадаченная ассистентка проводила звезду до машины и смущенно поцеловала ее на прощание. Обращаясь ко всей труппе, Одетт громко крикнула:

– Завтра убедитесь, что пословица права. «На генеральной плохо, на премьере хорошо».

Дурацкая пошлая пословица! От провала генеральной премьера лучше не будет. Постановщик больше не верил в народную мудрость. Мистик разочаровался в чудесах и тайнах.

Так какого черта ты не отменил премьеру?

Эту тайну он и сам не мог разгадать.


Когда Даниэль увезла Одетт, постановщик стал расспрашивать ассистентку. Что произошло у вас там в кабинете администратора?

– Одетт хотела подарить мне свою норковую шубу. Я отказалась.

Старушка готова отдать все, лишь бы не проиграть.

Fugato[89]

Пословица пословицей, а всем пора по домам, увы. Они трое не уходили до последнего, медлили, то вставали, то снова садились.

– Может, в ресторан?

Никакого ответа. Из вазы, стоявшей на стойке бара, постановщик вынул две розы и подарил по цветку обеим ассистенткам. Приближалась буря, пробуждалась нежность. Осторожней, постановщик, не стоит связывать воедино бурю и нежность!

– Может, в ресторан?

Вторая ассистентка ответила, что ей пора, не то пропустит автобус. На улице дождь, давай, подброшу тебя на машине. Она уклонилась от ответа, ускользнула от постановщика, настаивать он не решился. Первая ассистентка поспешила вслед за второй, они на ходу торопливо попрощались, небрежно поцеловались и расстались: девушки вместе побежали к автобусной остановке, он один-одинешенек поплелся к парковке.

Поехал куда глаза глядят. С горя нашел по радио программу классической музыки. Симфония Малера! Она заворожила его, освободила. Он слушал ее на максимальной громкости. Снаружи хлестал дождь, выл ветер. Внутри, как вы понимаете, буря тоже не улеглась.

Он кружил по городу, опьяненный ливнем и музыкой. В какой-то момент неизбежно снова свернул к Театру. Дождь лил стеной. За ним он с трудом различил два силуэта: ассистентки, съежившись от холода, по-прежнему ждали автобус на остановке. Постановщик, друг сердечный, не для того ли, чтобы их забрать, ты нарезал круги? Он остановился у остановки:

– Садитесь, не упрямьтесь.

Они послушались, потому что совсем замерзли. Он выключил радио, симфония смолкла. Вторая ассистентка сказала, что любит Малера. Он включил опять, их пробрало до дрожи, до слез от нездешней красоты музыки. После проигранного генерального сражения им вообще хотелось плакать.

Симфония закончилась. Постановщик еще раз позвал их в ресторан. Они молчали в ответ. Теперь уже он настаивал, говорил, что нельзя сейчас расстаться просто так, бессмысленно и внезапно. Тут он осекся, сообразив, что пригласить одну девушку – легкомыслие, а двух – безрассудство, у него голова пошла кругом от ужаса и восторга, он явно сходил с ума.

После ужасной генеральной сойти с ума немудрено.

Он остановился на парковке под открытым небом, мимо проходила компания подвыпившей молодежи, горланя песню. Постановщик вышел из машины и на время смешался с толпой промокших студентов. Их пьяный бред как нельзя лучше гармонировал с ненастьем и безумием этого проклятого вечера.

«Приходите, любовники, в порт Дуарнене,

И будет вам радость в порту Дуарнене…»

Вообще-то в исконной песне говорилось: «ребятки». Приходите, ребятки, а не любовники. Но постановщику понравился студенческий вариант, он был всецело на стороне любовников. Каких еще любовников? Опомнись!

Он тоже пел во всю глотку и плясал под дождем на парковке с поднятыми руками. Бесился, нес полную чушь и был счастлив. Ассистентки в машине покатывались со смеху. Молодежь ушла, постановщик вернулся радостный, сияющий, промокший до нитки, он искренне позабыл обо всем плохом, даже о собственной робости и нравственных опасениях. Они отправились в ближайший ресторан. Он оказался слишком дорогим, однако в такой час выбирать не приходилось. После грандиозного провала в Театре ты в любом случае разорен, так чего уж там! Добрый старый потлач: на сцене артисты сгорают дотла, а потом в ресторане дотлевает то, что от них осталось.


На соседний столик поставили блюдо с вскрытыми устрицами, полупрозрачными, беловато-коралловыми, жирными – именно такие он особенно любил. Постановщик подозвал официанта и спросил, что это за сорт.

– Пойдемте, я вам покажу.

Подоспел метрдотель:

– Пусть месье попробует «жиллардо» номер один!

Подмигнул запанибрата:

– Вот увидите, это «роллс-ройс» среди устриц!

«Пусть мёсье попробует» – дамы пробовать не должны, о них метрдотель даже и не вспомнил. Однако мёсье постановщик не заметил весьма обычного мужского шовинизма и спокойно проглотил устрицу. Выше всяческих похвал! Первая удача за весь день.

– Три дюжины «жиллардо», пожалуйста! Я угощаю!

После провала бросаем деньги на ветер. И едим расплодившихся устриц.


Веселый пир – как раз то, что всем им было нужно, чтобы снять напряжение, выпустить пар. Рассеяться, забыть о злосчастной генеральной и жалкой Одетт невозможно – в Театре такое не забывается. Их веселье – стихийное бедствие, извержение внутреннего вулкана. Посмеемся над старой каргой и всем прочим, отмочим побольше глупых скабрезных шуток, дойдем до предела, ad libitum[90], либитум – либидо, еще один шаг, и начнем флиртовать, пустимся во все тяжкие: а давайте закажем еще бутылку, давайте бродить по улицам до рассвета, давайте вообще не будем спать, давайте… Приличия, правила, дозволенное, допустимое…

Где они, эти незыблемые границы?

Постановщик и ассистентки заплатили по счету и вышли. Дождь унялся, ветер усилился, шторм разыгрался. Выйдем к бушующему Океану, насладимся если не оргией, то хотя бы разгулом стихий. Мыс Ра скрылся в тумане, огромные волны с грохотом набегали на скалы, оставляя гигантские белые клочья пены, ветер дул со скоростью 130 километров в час, не меньше. Их окатывало брызгами, природа разбушевалась. Слов не слышно, говорить нельзя, но это и к лучшему: они объяснялись мимикой и жестами, блеском смеющихся глаз, взмахами рук. Кричали что-то друг другу в самые уши, соприкасаясь лбами, щеками, волосами – простор для любовной игры.

Вернулись в город в три часа ночи, охмелев от ветра, соли и йода. Осталось перейти последнюю черту. Да или нет? В смутный час, когда внутри все дрожит от возбуждения и кожа горит, думаешь лишь об одном.

Постановщику представилась мучительная дилемма. То есть ассистентки, конечно, ни сном ни духом. Но за столом их руки встречались, недомолвки, намеки, многозначительные паузы, а на скалах и того опасней, безумный смех, искрящийся взгляд… Спектакль погиб, уцелеют ли нравственные устои?

Может, да, а может, нет, кто знает?

Стоп, есть же еще профессиональная этика! Вот сдерживающий фактор для постановщика, мощный тормоз, жесткое правило, все, его вовремя окатило волной стыда, устои спасены, границы на замке.

Конец секвенциям[91] мотива «Sturm und Drang»[92], разум возобладал над безумием, пора прощаться. Они расцеловались чуть горячей, чем обычно, почти что в губы. Как ни в чем не бывало пожелали друг другу доброй ночи, нет, все-таки покраснели. Неловкость, сдавленные смешки. До завтра! Но завтра уже наступило, так что до скорого! Снова смех. Я сегодня был не в себе. Мы тоже совсем с ума сошли. Какие мы дуры! И я дурак! Да здравствует глупость! Спасибо! Спасибо за все! Спасибо сам не знаю за что…

Точка схода. Бегство за горизонт.

Мелодрама

За три часа до премьеры

– Как почую присутствие публики, сразу приду в себя, мне твои репетиции ни к чему!

Постановщик настаивал: нужно подстраховаться.

Одетт, с подозрением:

– В каком смысле подстраховаться?

Он не ответил.

Действительно, в каком смысле, вернее, имеет ли это смысл?

– Ладно, будь по-твоему.


Как всегда, начали с настройки звука, звукорежиссер пообещал, что настроит мигом, живой рукой.

– Одетт, не трать силы зря, сыграй только первые такты вступления.

Не тут-то было! Вместо неспешного вальса, с которого начиналось представление, старушка, вскочив, выдала страстный огневой paso doble из середины… Нет, не то, тебя же просили не тратить энергию, знойные страсти сейчас ни к чему! Начнем сначала. Звукорежиссер отключил «комбик», обесточил инструмент. Электронный аккордеон онемел. Но Одетт и не подумала сесть, ее пальцы по-прежнему бегали по клавиатуре. Звезда нажимала на кнопки и клавиши с бешеной быстротой, раскачивалась из стороны в сторону, растягивая мехи, но вся ее ярость, furia, весь ее пафос выливались в чуть слышное позвякивание и стук… Постановщик попытался образумить старушку:

– Стой, Одетт, давай заново… Вначале у нас вальс, а не paso doble.

Не помогло, он напрасно старался, Одетт упрямо играла испанский танец. Самозабвенно, с полной отдачей, будто перед ней было десять тысяч зрителей и звук включен на полную мощность. С самого начала все пошло не так, ни тебе быстрой настройки, ни краткой неутомительной репетиции…

Тем не менее музыка, видимая, но абсолютно беззвучная, вновь ошеломила постановщика, словно внезапное озарение. Пальцы порхали: трели, аккорды, арпеджио. Мехи растягивались и сжимались. Губы шептали названия нот. Все тело ритмично подергивалось. Так мог бы исполнить paso doble Джон Кейдж[93]. Неудивительно, что наш постановщик оживился. Только представьте: неслышная музыка – воплощенный Театр! Романтичный чувствительный авангардист воодушевился. Безумное выступление Одетт показалось ему тайным знаком их сговора, она же сказала, что будет репетировать только ради него, ну вот и устроила специальный номер, ведь именно так выглядит «их» мюзикл.

Постановщику не пришло в голову более разумное объяснение: старушка спятила.

Внезапно она прервала немой танец и ни с того ни с сего спросила:

– Как вы узнаете, что перед вами мерзавец из мафии? Они говорят тихо и никогда не смотрят в глаза, даже здороваются, глядя на собственные ботинки. Это скоты, а не люди. Уже двести лет играю на аккордеоне, так что могу сказать без утайки: я их не уважаю! Аккордеон бессмертен! Так и скажите мафии, настоящую музыку не убьешь!


Зловещая пауза, глухой перестук по кнопкам и новый вопрос:

– Почему я себя не слышу?

Звукорежиссер испуганно пролепетал: «Дело в том…» Но Одетт перебила его:

– Мне срочно нужен врач!

И опустилась на стул.

Напрасно, постановщик, ты навыдумывал всякую чушь: то она эпичная, то лиричная, то моя личная, то Джон Кейдж, то мюзикл… Ничего подобного даже близко, она просто сошла с ума. Полнейшее разочарование. Придет врач, засвидетельствует тяжелое состояние, его заключение повесят у дверей Театра вместе с извинениями, спектакль отменят, но имидж и репутация Одетт не пострадают.

В печали и бездействии стали ждать доктора. Все молчали, только фея Даниэль замогильным голосом бормотала, что чувствует, как приближается повозка Анку[94]. Никто ее не слушал.


Тягостное молчание долго длилось, наконец его прервала Одетт:

– Верните мне звук.

Попросила, не приказала.

Пускай делает что ей заблагорассудится – теперь уже все равно! Изверившийся постановщик кивнул звукорежиссеру: мол, включай микшерный пульт. Вновь услышав голос аккордеона, угасающая звезда засветилась от удовольствия, морщинистое лицо озарилось. Растянула мехи, принялась подбирать что-то наугад, в миноре, в мажоре, то в той тональности, то в этой. Начала мелодию, перешла к другой, наметила ритмический рисунок партии левой руки, взяла одну протяжную ноту, сыграла трель, выдержала паузу… Одетт устремила взгляд в зрительный зал, пока что почти пустой, и заговорила доверительно, откровенно:

– Пощечина! Мое самое раннее воспоминание о театре: пощечина! Я была совсем маленькой, отец пришел, чтобы забрать нас из Театра, и мама велела мне его поцеловать. Не знаю, почему я заупрямилась, отвернулась – иногда дети капризничают просто так, ни с того ни с сего. И мама отвесила мне пощечину. Вот так меня встретил Театр.

Пальцы Одетт вновь забегали, она продолжила свой странный музыкальный эксперимент, на этот раз с полным звуком. Начало песни, пауза, другая песня, пауза, небольшая импровизация… Поначалу постановщик, а вместе с ним и вся труппа особо не прислушивались, поглощенные горестным ожиданием неизбежной отмены спектакля.


И очень зря. Пальцы Одетт не могли нажимать на кнопки и перебирать клавиши просто так, бесцельно, бездумно. Еще только примеряясь, нащупывая мелодию, звезда уже играла. В прежние времена такую вот пробу инструмента и рук называли «прелюдия». Прелюдия – не безделка, это обещание любви, установление правил игры. Одетт разогрела пальцы, пальцы выпустили на свободу ее душу, душа сбросила тягостное бремя, обрела гармонию, и, как говорится, исполнение состоялось.


Когда звезда умирает, нарушается ритм ее свечения: угасание чередуется с выплесками энергии невиданной мощи. Сейчас происходил выплеск. После беззвучного испанского танца, нелепых монологов, разговоров с самой собой, после неуверенной, едва различимой прелюдии зазвучала живая, ритмичная, немыслимо прекрасная музыка. Виктор Гюго описывал конвульсии звезд как «предсмертный вопль теряющего разум», «пронзительный, внезапный, яркий, резкий»[95]. Одетт – великолепная, ослепительная, непредсказуемая звезда! Раскаленное добела небесное тело в обличье ветхой старушки в хамской спортивной куртке вдруг задало жару всей труппе Театра – постановщику, ассистенткам, помрежу, звукооператору, – напрасно они собрались ее хоронить!

Счетчик Гейгера отчаянно защелкал. Тревога! В Театре ядерный взрыв, пожар! Нет, не пожар – агония звезды.

Секретарша прибежала за кулисы:

– Что у вас тут творится?

Помреж пробормотала в ответ:

– Старушка слетела с катушек.

Постановщик грозно глянул на нее: цыц! Не шуми! Не мешай!

В смысле, не мешай режиссеру-постановщику вновь предаваться мечтам о великом спектакле, исповедальном и эпическом, не разрушай иллюзии, будто Одетт, которая вот-вот разлетится на части, взорвется, по-прежнему способна гениально импровизировать.

Полнейший бред. До премьеры меньше трех часов, мы по уши в дерьме, а наш глава уверен, что увяз в липком сиропе приторных видений. Похоже, не только Одетт слетела с катушек.


Прошло не меньше четверти часа, прежде чем фея артистической Даниэль привела врача, и все это время Одетт, блуждающая комета, неистощимая на выдумки, играла без отдыха. Не останавливаясь, переходила от темы к теме. Случайный мотив, казалось, вот-вот оборвется, последний аккорд… но нет, искусный переход, импровизация, скачок в пустоту… оп! Вовремя вступает другой мотив, вплетенный по ассоциации, как сплетают идеи и образы.

Чрезмерность всегда кажется неуместной, даже неприличной.

А вот консьерж, страж служебного входа, заключенный в стеклянный стакан, как всегда, не мог отвести глаз от звезды на своем мониторе и заслушался ее музыкой. Впустив врача, он напутствовал его:

– Смотрите, чтоб она у нас к премьере была как новенькая!

Консьерж явно неравнодушен к Одетт. Даже забросил ради нее свой любимый футбол и привычную порнуху.

Помреж повела доктора на сцену. Уже в полумраке за кулисами тому стало не по себе. Он на все натыкался, едва не упал, так что пришлось взять его за руку. Врач не привык к Театру, ему не понравилось, что его куда-то тащат, досада усиливалась, тревога росла. Только выпутался из складок многочисленных занавесов, перестал блуждать по лесу декораций, как его ослепили сорок пять ярчайших прожекторов, вызвав головокружение и ужас.

Сцена Театра жестока, если ты вышел на нее в первый раз.

«Зачем я здесь оказался? Что я тут делаю?» – в растерянности спрашивал себя врач. Почему не смолкает музыка? Кто эта немолодая женщина, что играет на аккордеоне, повернувшись к нему спиной? Неужели это больная? Совсем ошалев, доктор поставил чемоданчик на сцену и сбросил плащ в пустоту. К счастью, ассистентка его подхватила и унесла за кулисы, спасла. Однако врач ей даже спасибо не сказал. Она не обиделась, сейчас неподходящий момент, чтобы воспитывать всяких шовинистов и буржуа, да и мало ли таких на свете…

Осветитель принес для доктора стул. Тот сел. Женщина продолжала играть. Пока не истощатся вариации, она не остановится, это ясно.

Когда ты впервые на сцене и не знаешь своей роли, минута кажется вечностью. Доктор застыл, не решаясь пошевелиться. Глаза не сразу привыкли к враждебному жесткому свету палящих прожекторов. Да и звук на него ополчился: прямо у ног ревел усилитель.


Женщина резко оборвала музыку и запальчиво спросила:

– Что вы, вот вы можете знать о премьере? – Затем выпалила на едином дыхании: – Некоторые перед премьерой впадают в панику, так пусть зарубят себе на носу: Одетт не отменила ни одного спектакля, и сегодня им не удастся меня отменить!

Речитативом. И продолжила играть что-то безумное перед пустым залом. Врач не разобрал ни слова из того, что каркнул ему хриплый голос. Старая женщина, странная музыка, дикие речи, неуютная сцена – доктор вообще перестал что-либо понимать.


Через секунду она снова остановилась. Снизу, из усилителя, на врача полезли ее упреки:

– Вы пришли причинить мне боль, верно? Однажды во время концерта на сцену поднялась какая-то сумасшедшая. Она пыталась стащить с меня парик, но это мои собственные волосы, без обмана – проверьте, если хотите. Так вцепилась, что выдрала у меня огромный клок волос, напугала до смерти. Как же мне было больно в тот день… Больно и страшно.

Врач решил, что у старушки нервный срыв, она бредит. Нужно выписать транквилизатор. Поднялся и направился к ней, чтобы успокоить несчастную. Однако музыкантша вновь сбила доктора с толку, будто бы прочитав его мысли:

– Только что я была не в себе. Не понимала, где я и кто я. Но теперь я в порядке. Выпишите мне тонизирующее средство и успокойте их там, скажите, что все пойдет на лад.

Высокомерно и самоуверенно сослалась на вечного своего парижского благодетеля.

– Лекарство профессора Гийе мигом поставило бы меня на ноги. Профессор спас мне жизнь. Меня мучили головокружения, обмороки, никто не знал, что со мной. Он вырвал меня из лап смерти, я в тот же вечер смогла выступать. Профессор Гийе – великий человек!

Потом старушка с аккордеоном заявила не без коварства, что лучше бы приехал доктор из Кемпера, который тоже ей очень помог на прошлой неделе, подобрав отличные таблетки. Но что поделать, не гнать же в шею этого врача, раз уж он здесь… Только пусть поторопится и выпишет нужное.

– Поймите, the show must go on!

Какая нахальная, дерзкая старушонка!

Надавала доктору оплеух: и не доверяет она ему, и проверяет, и бесцеремонно гоняет… Посреди театрального хаоса у бедняги от ее указаний голова шла кругом, он не знал, как себя вести. Но все-таки нашелся: предупредил, что должен сначала ее осмотреть. Одетт обрадовалась:

– Измерить давление? Без проблем!

Ее поколение привыкло, что врачи говорят: «Измерим давление – послушаем сердце, легкие – дышите – не дышите – откройте рот – скажите «а-а-а».

Она развернула стул, села спиной к публике, засучила рукав и протянула доктору правую руку – не сомневалась, что давление измеряют на правой руке.


Блестящий спектакль! В голове постановщика заработал отлаженный механизм, ведь наш герой – неплохой рассказчик, опытный сценарист. Вы правы, Одетт преодолела звуковой барьер, вылетела в астрал, зато какая гениальная актриса! Как провела эту сцену! Одетт бредила, и постановщик бредил, наконец-то они нашли общий язык! Да, оба сошли с ума, но это его не смущало. Изменим реальность, перепишем последний эпизод: врача не вызывали, он тоже участвует в спектакле, так изначально было задумано. Горячечная игра на онемевшем аккордеоне – не срыв, не сумбур, не приступ паники, а прелюдия к величайшему мюзиклу. Явление третье, те же и врач. Он осматривает Одетт, измеряет давление. Поехали!

Постановщик нанял на эту второстепенную роль статиста, знаменитая актриса протянула ему правую руку:

– Измерьте, прошу вас. Вот увидите, давление нормальное.

Доктор взглянул на тонометр. Нет, она же звезда, на тензометр[96].

– Сто пятьдесят на восемьдесят.

Высокое, но в ее возрасте бывает и хуже.

Одетт, с жаром:

– Я же говорила, что смогу играть. Скорей выписывайте рецепт.

Доктор на этом не успокоился.

– Ну хорошо, хорошо, я дышу, вдох, выдох, задержка дыхания, скажу «а», если хотите… Только дайте мне поскорей лекарство, ладно?

Врач между тем заявил, что лучше бы им уйти со сцены и завершить осмотр в кабинете администрации, что ли… В спокойном тихом месте, подальше от посторонних глаз. Где прожекторы не слепят и усилители не рвут барабанные перепонки. Доктор хотел быть доктором, а не статистом, так и норовил удрать в гримерную.


Беда в том, что ты ошибаешься, доктор. Одетт, наоборот, ни за что не желает уходить со сцены – и не уйдет. Хуже того, в зале в заднем ряду сидит безответственный режиссер-постановщик и выдумывает заодно со своей звездой мир, где врачи не лечат, а играют в Театре. Так что не рассчитывай на этих двоих, они тебе не помогут, да и никто здесь не станет искать для тебя свободную гримерную или кабинет, все заняты Искусством, увлечены, околдованы им.

Постановщик в душе издевался над эскулапом. В его пьесе сумасшедшая старуха давала урок космологии и актерского мастерства жалкому статисту, что возомнил себя врачом. Ускоренный курс повышения квалификации. Первое правило: звезда – источник света, а значит, не боится быть на свету – не нужно тащить ее в темный угол исповедальни, чтобы осмотреть. Ни в небесах, ни на сцене понятий «приватность», «частная жизнь» просто не существует! Правило второе: планеты подвластны притяжению звезд, вращаются вокруг них, лишившись свободы выбора. Доктор, я твое солнце, так что изволь подчиняться! Правило третье: Театр бесконечен как Вселенная, как Космос. Не ищи тут четких форм и заданных границ.

Что ни говори, врачу повезло, не со всяким дебютантом так носятся.


Тем не менее он капризничал, мялся, жался. Ему казалось, что из пустого зала с красных бархатных кресел на него смотрят мириады зрителей, все, кто когда-либо побывал в этом Театре. И еще те, что придут сюда в будущем. Тысячи тысяч. Миллиарды глаз устремлены на несчастного врача. Даже когда его принимали в студенты, даже когда он впервые оказался в постели с женщиной, он не чувствовал себя таким одиноким, беззащитным и голым.

Стоп! Что за странные галлюцинации? Врач с надеждой обернулся к кулисам в поисках помрежа. Она ведь стояла там, но нет, пустота, темнота, выпутывайся сам как знаешь, никто тебя не спасет.

Доктор всмотрелся в сидящих в зале. В их глазах никакого сочувствия. Он вскочил, заметался по сцене. Глядя на его жалкие потуги сбежать, постановщик пробормотал себе под нос, будто суфлер, нет, он ведь режиссер, вот и подал совет начинающему актеру:

– Не отвлекайся, доктор, не останавливайся! Актер не должен глядеть на себя со стороны. Продолжай, продолжай вопреки всему. Одетт – твоя путеводная звезда, так что следуй за ней. Она импровизирует, а ты ей подыгрывай – без лишних раздумий и сомнений. Держись за нее, будь с ней!

Само собой, доктор не слышал его напутствий, ведь постановщик ставил спектакль в мечтах, а не в реальности. Но смотрите-ка, что получилось: в ту же минуту врач успокоился, перестал вертеться, сел и уставился на звезду. Спросите у постановщика, как такое возможно, и он ответит, причем вполне серьезно, что по залу прошла энергетическая волна, доктор воспринял ее, перестал сопротивляться и поплыл в кильватере Одетт, теперь спектакль может продолжаться.

Постановщик искренне верил в энергетические волны, когда работал в Театре.

Неплохо бы и ему время от времени принимать психотропные.


Сцена вторая. Вскоре постановщик и название ей придумал: «Ущемленная грудь».

Одетт встала, повернулась к доктору спиной и заиграла ча-ча-ча, поглядывая на него через плечо. Постановщик терпеть не мог ча-ча-ча еще с тех пор, как в юности учился танцевать и добросовестно считал шаги, чувствуя себя при этом полным идиотом, да еще и увальнем. «Дорогая, тебя я обожаю…» Дарио Морено[97] навсегда отравил ему воспоминания о ча-ча-ча. Так что в своем спектакле постановщик решил заменить его другим танцем. Но тут же одернул себя: «Дурак! Не тебе менять репертуар Одетт!»

Старушка заговорила:

– Знаете, я очень восприимчива к лекарствам. Мне хватит одной таблетки. Как только вы мне ее дадите и я ее выпью, все будет распрекрасно! Не волнуйтесь, я еще ни разу не сорвала концерт, ни разу, даже в тот день, когда я прищемила грудь мехами аккордеона. Было ужасно больно, но я даже не пискнула. Стиснула зубы и доиграла до конца. Только когда моя партия закончилась и оркестр заиграл себе дальше, убежала на минуточку за кулисы, быстро залепила пластырем грудь в гримерной и скорей назад, пока меня не хватились. Одетт – мужественный человек, переносит боль терпеливо. Зрители ничего не заметили. Только директор театра как-то об этом пронюхал. Сейчас я вам расскажу, что за народ эти директора. Тот был просто отъявленный негодяй. Наверное, увидев, как я выбежала за кулисы, он проследил за мной и даже подсматривал, как я лечила грудь, – с него станется! Такой на все способен. Слушайте дальше. После концерта, расплачиваясь с нами, директор вдруг говорит с таким хитрым видом: «По справедливости следовало бы вас оштрафовать, ведь Одетт сегодня не в форме». И подмигнул мне, гад! Если бы я растерялась, сбилась, перестала играть, публика бы взбунтовалась и меня ошикала. Но все были довольны, все до единого! Я же справилась! Директор должен был сказать мне спасибо, я заслужила двойную плату! А он вместо этого давай пугать меня штрафом, да еще и сально подмигивать! Я сразу поняла, с кем имею дело. Подошла к этому здоровенному бугаю – а он был шкаф шкафом – и как врежу ему башкой по носу! Имейте в виду, за мной не заржавеет!


К чему эта сага об ущемленной груди? У старушки давно и грудь опала, и память пропала…

– Почему вы не выписываете мне лекарство, доктор?

Не дожидаясь ответа, Одетт заиграла мелодию, которую постановщик отлично знал: три и раз, соль ми до ля-а-а… Меланхоличный вальс, что должен был открывать их спектакль.


На последних тактах Одетт бросила вопросительный взгляд на врача. Соль ми до ля. Нет ответа. Снова: «Соль ми до ля?» Вальс-вопрос. Доктор упорно молчал. Одетт настаивала: «Соль ми до ля?» Ответь же, ответь! «Соль ми до ля?» Увы, врач абсолютно не способен к командной игре. Ни находчивости, ни таланта. Тогда Одетт заиграла быстрее, быстрее, громче – вальс превратился в жигу. Врач решил, что старушка над ним издевается. Даже привстал от возмущения. Она широко улыбнулась, покачала головой: нет-нет, не обижайтесь, я не смеюсь над вами, а если и смеюсь, то по-доброму, весело, мирно, не дуйтесь, доктор, ну же, спляшите со мной на три такта, положив руки на мой звездный круп.

Доктор был слишком застенчивым, чтобы откликнуться на ее приглашение, зато теперь сидел смирно и не сводил с нее глаз.

Высший пилотаж! Постановщик был вне себя от восторга. Звезда блистала, танцевала, играла и полностью управляла мужчиной, в один миг подчинив его своей воле. Великое искусство, мастерство!


Жига закончилась. Одетт – эскулапу:

– Ну как, вы меня осмотрели или еще нет?

И вправду нахальная старушонка! Доктор в который раз устремился прочь от жестоких прожекторов, громкого звука, обширной бесстыдной сцены. Далась ему эта гримерная! Вцепился намертво, не оторвешь. Нет непосредственной реакции, нет игры. В футболе, даже если ты ведешь мяч к воротам, но никто из команды тебя не поддерживает, гол тебе не забить. В Театре тоже бесполезно тянуть одеяло на себя, держаться за свою интерпретацию и при этом ждать, что кто-нибудь другой тебя выручит.

А в жизни?


Но звезда – мудрая властительница. И великая актриса. Она не позволила провалиться всей сцене, не дала персонажам застрять в дверях тесной гримерной, куда все пытался спрятаться доктор. Одетт милостиво подала ему руку помощи: изменила партию, отошла от жиги, с мажора перешла на минор. Казалось бы, мелодия прежняя, а зазвучала совсем иначе. Прочь ужимки и прыжки!

Тема, вариация, рефрен, вариация… Посреди музыкальной фразы звезда остановилась и нетерпеливо поторопила врача:

– Так осматривайте скорее!

Да, пожалуй, живая жига только испугала и смутила доктора. Зато сдержанный чопорный минор наверняка успокоил его и утешил. Теперь он точно выпишет лекарство. Одетт отважно расстегнула «молнию» спортивной куртки.

– И аккордеон хорошо бы снять тоже, – подсказал врач.

Он хотел помочь старушке расстегнуть ремни, однако его помощь неожиданно самым решительным образом отклонили: не трогайте, отойдите, не смейте.

– Даниэль! – В голосе Одетт послышалась тревога.

Фея артистической появилась мгновенно и ниоткуда, как это ей удалось, никто не знал, но коль скоро она фея, а здесь к тому же театр, рациональных объяснений и не потребовалось. Даниэль – волшебница добрая и деликатная, она расстегнула ремни осторожно, но звезда все равно волновалась, приговаривала шепотом:

– Бери его нежно, как младенца Христа из яслей. Как младенца Христа, Даниэль!

Фея взяла аккордеон и бережно-бережно уложила в футляр.

Одетт распахнула спортивную куртку, ударила себя в грудь:

– Осматривайте, доктор, на здоровье, хотя смотреть-то особенно не на что. Даже если обнаружите рак или туберкулез, ничего не изменится. Мне нужно тонизирующее средство, вот и все!

Взгляд звезды прожег доктора насквозь. Он повидал на своем веку немало сумасшедших старух, дряблых грудей в застиранных розовых бюзиках, но таких глаз не встречал ни разу, это уж точно.

Сердце, легкие, бронхи… В конце концов доктор отложил стетоскоп, застегнул «молнию» спортивной куртки и сообщил:

– Тут у вас все в порядке.

– Вот видите!

Великолепная сияющая звезда с торжеством ткнула пальцем в зрительный зал:

– Скажите это им, в первую очередь вон тому, что сидит в последнем ряду, постановщику нашему. Вечно он сомневается, боится. А я еще весной сдала все анализы и выяснила, что никакого Альцгеймера у меня нет! С головой у Одетт тоже все в порядке!

Звезда всех обставила, всех обыграла.


Старушке вернули аккордеон. Все ожидали услышать торжествующий бравурный марш, но зазвучало печальное танго. Пальцы сами выбрали мрачный танец.


Это вышло случайно, однако они восприняли танго как недобрый знак. С первых же тактов испугались, огорчились. Даниэль привиделся черный силуэт Анку, и она тихонько заплакала. Врач неизвестно почему вспомнил свою покойную бабушку, которая говорила, что рецепт ее несравненных блинов умрет вместе с ней, никто его не узнает. «А как же я? – спрашивал мальчик. – Меня ты не научишь печь блины?» – «Нет, – отвечала она. – Ты ведь не девочка». И пока бабушка пекла свои неподражаемые блины, малыш грустил. Вот она, смерть: бабушка умрет, и таких вкусных блинов никогда больше не попробуешь… Всем вдруг стало не по себе – и постановщику, и ассистенткам, и звукорежиссеру, и даже брюзге-администратору. Тоска без причины.

Это вышло случайно, казалось бы, танго себе и танго, но музыку не отменишь, с ней не поспоришь.

Смолк последний аккорд. Наступило тягостное молчание. Даже доктор не нарушал его, отлично выдержал паузу. Его актерское мастерство росло на глазах: нелегко так долго молчать на сцене.

И в жизни тоже. Особенно после танго-факта, а не вальса-вопроса.


Одетт заиграла пианиссимо и одновременно заговорила. Когда во время оперы оркестр играет, а певец не поет, а говорит, это называется мелодекламацией. «А у нас на сцене мелодрама, – отметил в своем воображаемом сценарии постановщик. – Никакого пафоса: мелодрама и музыкальная драма – вовсе не одно и то же».


Звезда, тихо наигрывая:

– Пусть мне принесут кофейное мороженое. Оно однажды меня спасло. После перелета на Корсику я была ни жива ни мертва: смертельно боюсь самолетов. Вот уж натерпелась страху! Один добрый корсиканец мигом сообразил, что поможет мне прийти в себя, угостил Одетт кофейным мороженым, и она воскресла! – И старушка озабоченно прибавила: – Обратите внимание, это важно: не шоколадное, а именно кофейное! Не та дрянь, что мне прислали недавно придурки из Сен-Бриака. Только кофейное мороженое придаст сил Одетт!

Одетт – забавный персонаж, ее поддерживают исключительно магические снадобья, волшебные эликсиры, амулеты, странные яства, вроде кофейного мороженого. Доктор догадался, что тут действует известный в медицине эффект плацебо.

– Видите вон того седого кудрявого в последнем ряду? Это режиссер-постановщик. Он уверен, что я не смогу сегодня выступать. Поэтому вызвал вас. Доктор, скажите ему, что если он отменит спектакль, то убьет меня.

Какое-то время она играла молча. Потом прозвучала последняя фраза половинным кадансом:

– От мертвой музыки не услышишь.


У бабушки постановщика было канапе в форме буквы «S». Домашние называли его «сиамкой». Им с сестрой-погодкой строго-настрого запрещали даже приближаться к нему. Однако не было места удобнее, чтобы пошептаться. Поэтому они забирались на канапе тайком, сворачивались клубочком и секретничали всласть.

Одетт и врач в продолжении всей сцены сидели на обычных стульях. Когда понадобилось измерить давление, звезда подсела к доктору совсем близко. И постановщик подумал, что для воображаемого спектакля очень бы пригодилась бабушкина «сиамка».


Одетт снова заговорила:

– Когда мне было двенадцать лет, я бросила куклу в ручей у нас в саду и смотрела, как она тонет.

Затакт? Звезда продолжала:

– Наверное, про себя вы смеетесь над моей болтовней.

Одетт протянула правую руку и отбила пальцами дробь на спинке стула врача.

– Вокруг меня увивалось немало поклонников. Многие просили моей руки. И всех я отшила. Только аккордеону не смогла отказать. По правде сказать, не он за мной бегал, а я за ним.

Пальцы застучали по спинке стула размеренно и ритмично. Без украшений и апподжатуры[98]. В конце – резкий обрыв. Одетт встала и посмотрела в зрительный зал, словно вдруг очнулась. Снова властно протянула руку:

– Доктор, дайте мне нужное лекарство!


На этом воображаемый спектакль окончился, красный занавес Театра опустился.

Конец. Бурные аплодисменты, цветы, овации.

В действительности сцена завершилась вовсе не так удачно. Врач достал из чемоданчика некую упаковку, вынул одну таблетку, протянул ее Одетт. Старушка недоверчиво покосилась на пилюлю:

– Как называется то, что вы мне даете?

– Это отличный транквилизатор, вы почувствуете себя гораздо лучше.

– Мне не нужны транквилизаторы! Я не сумасшедшая!

Одетт не ожидала такого поворота событий.

– Не волнуйтесь, он совсем легкий. Буквально через десять минут…

– Я хочу выступить, какие, к черту, транквилизаторы?!


Финал вышел скомканным. Хаос, неразбериха, взаимная враждебность. Врач не нашелся с ответом и молча выписал какой-то рецепт. Одетт сочла его молчание оскорбительным и протянутый рецепт не взяла. Доктор попытался что-то ей объяснить, она его не слушала. Пришлось положить бумажку на край стула. Надеясь, что ему подадут его плащ, врач громко сказал:

– Ну что ж, мне пора.

Ассистентка и бровью не повела. Пришлось ему самому разыскивать вешалку за кулисами. Администратор заплатил врачу, выразив максимальное презрение от имени всего Театра.

Магия исчезла: не осталось ни напряженного ожидания, ни саспенса, ни разудалой дерзости, ни возвышенного безумия.

Постановщик поднялся на сцену. Одетт сидела к нему спиной. Как только он приблизился, крикнула резко:

– Оставь меня в покое!

Он попытался взять ее за руку. Она рассердилась:

– Не трогай, сказано же!

Ярость бессилия. Грустно. Звезда подозвала фею Даниэль, чтобы та освободила ее от аккордеона. Затем поднялась и удалилась, прошипев постановщику:

– Не смей ничего говорить. Я знаю, что ты хочешь сказать. Не смей!

Постановщик, наивный дурак, сентиментальный мечтатель, ничего такого бы не сказал. Он хотел всего лишь поблагодарить ее… За музыку, за импровизацию, за долгожданный спектакль, за все, за все.


Осветитель погасил прожекторы. Холодный тусклый неоновый свет зажегся вместо яркого и теплого. Постановщик в растерянности бродил по сцене. Его окликнула помреж. Он не отозвался. Она спросила настойчиво:

– Ну как, отменишь?

Постановщик развел руками. Мол, сама понимаешь. Помреж решила, что это означает: «Да, отменю».

На самом деле он мог ответить и «нет», что означал его жест – неведомо, непонятно. Так выходят из комнаты умирающего, не зная, что сказать, что сделать и можно ли уйти.

Помреж догнала его в коридоре. Ей нужно было знать наверняка.

– Или все-таки спектакль состоится?

Постановщику надо было хоть что-то ответить. Но он заговорил о другом:

– Только что на сцене она сыграла гениально!

Ну да, помреж прониклась вместе со всеми, отдала должное, но вопрос не в том:

– Сегодня вечером она будет играть или нет?

Постановщик ушел, так ничего и не ответив. Помреж осталась одна, злая как сто чертей из-за проклятой выжидательной политики.

«Я типичный кунктатор[99]», – мысленно согласился постановщик, некогда готовившийся в Эколь Нормаль.


На репетицию Одетт согнали два десятка школьников в рамках государственной культурной программы для учащихся. Теперь они галдели на улице возле булочной, где их руководитель раздавал им бесплатно безалкогольные сладкие напитки.

Постановщик сомневался в успехе культурных акций, не любил громогласных воинственных велеречивых рассуждений о приобщении масс к искусству, демократизации, компьютеризации, преодолении элитарности и тому подобном. То есть он, конечно, не возражал, но в душе был убежден, что привить культуру, заразить любовью к прекрасному легче, если возникнет эмоциональный контакт. Наставлениями, идеологией и прямым волевым давлением ничего не добьешься. Сегодня звездное излучение было настолько мощным, музыка – такой страстной, что школьники не могли избежать ее воздействия. Вирус великого искусства, безусловно, проник в их кровь, эпидемия высокой болезни распространилась, теперь, будем надеяться, им не исцелиться. Встретив школьников на улице, постановщик с удовлетворением почувствовал, что выполнил свой долг. Ну хотя бы его миссионерская деятельность принесла пользу, культурная акция в данном случае увенчалась успехом.


Один из школьников узнал его и окликнул. Парень шел к нему через улицу с банкой колы в одной руке и шоколадкой «Баунти» в другой. С неизменными наушниками в ушах, само собой.

– Эй, мёсье! А у старухи-то вашей совсем крыша съехала…

Неужели сопляк ничего не почувствовал и не понял? Жестоко разочарованный постановщик ответил ему со злобой и раздражением:

– Ты бы вынул бананы из ушей и iPod свой выключил!

Сказал и сейчас же почувствовал себя старым дураком. Безнадежно устаревшим.

А вдруг, вопреки его мнению, эмоции и красота как инфекция не передаются?


Нельзя утверждать с уверенностью, будто именно в этот момент постановщик принял решение. Лучше скажем так: равнодушие школьника подтолкнуло постановщика, вопреки его воле, к определенному выводу. Жирный парень с наушниками довольно бесцеремонно заставил постановщика-мистика вернуться с небес на землю.

Когда он входил в зрительный зал, ассистентки спросили:

– Отменишь спектакль?

– Похоже…

– Уверен?

– Нет. То есть да.

– Ты уже говорил с ней?

– Пока нет…

– А она согласится?

– Не думаю…

Финал

«И смерти дух средь нас сидел

И назначал Одетт закланье…»[100]

Две строки пронеслись в сознании постановщика в тот момент, когда он переступал порог гримерной, чтобы разыграть финальную сцену. Откуда они, чьи, так ли звучат на самом деле?

«И смерти дух средь нас сидел

И назначал Одетт закланье…»

Это же Пушкин! Точно! Постановщик сразу вспомнил о нем. Только у Пушкина нет никакой Одетт… Вот Татьяна, Ольга, Ленский… Постановщик напряг извилины. Так, Пушкин и Чайковский, логично, «Евгений Онегин», в опере есть еще старый князь Гремин: «Любви все возрасты покорны…» Письмо Татьяны, ария Ленского, английский рожок, мёсье Трике – боже, нет, только не его пошлая песенка! Стоп, хватит громоздить ассоциации, вернемся к Одетт. Опомнись, там нет Одетт и не бывало…

«И смерти дух средь нас сидел…»

Никак не вспомнить… Психоаналитик сказал бы, что провал в памяти неслучаен, это попытка убежать от действительности, постановщик и сам отлично знал… Черт! Не отвлекайся, вернись, не то тебя унесет в открытое море психоанализа, бессознательного, вытеснений… Все ассоциации прочь!

Постановщик с головой погрузился в беседу с самим собой. Где же он встречал эту смерть?


Пока постановщик как неприкаянный плутал в своих мыслях, Одетт лежала ничком на раскладушке, которую принесла в гримерную помреж, и горько плакала. Фея Даниэль укутала звезду пледами, свитерами, шалями, но ее бил озноб. От исступленной дерзкой актрисы, что недавно ворожила на сцене, ничего не осталось. Одетт превратилась в старуху, жалкую дряхлую старуху.

Звезда потухла.


В кармане постановщика завибрировал мобильный. Он поскорее выскочил из гримерной, хотя неотложное дело ждало его именно здесь. Современное общество выдумало мобильный, чтобы он надежно заслонял нас от себя самих и от окружающих. На том конце очень важный и ответственный представитель Министерства культуры официальным тоном приносил извинения за то, что сегодня вечером не сможет, увы, присутствовать на премьере. Вежливо и лицемерно. Не менее вежливо и не менее лицемерно постановщик ответил, что извинения ни к чему, напротив, это он вынужден извиниться: очень жаль, но спектакль отменяется из-за болезни Одетт. Ужасно! Она великая артистка, замечательный музыкант, пускай классический репертуар ей чужд, однако эстрада не менее значима… И все в таком роде. Представитель министерства отнюдь не был в этом уверен и все равно поддакивал, истово сокрушаясь. Отличный дуэт!

Отключив мобильный, постановщик поймал себя на том, что отсутствие продвинутого чиновника-авангардиста на арьергардном концерте попсовой Одетт обрадовало его до неприличия. Отмена спектакля тоже не огорчила, хоть и по совсем другой причине – пришлось признать и это. Еще он наконец-то осознал, что со звездой он предстоящую отмену так и не обсудил – вот что нужно сделать в первую очередь вместо того, чтобы вспоминать пушкинскую строку и болтать с чиновниками.


Впрочем, отвлечься иной раз тоже полезно. Если бы он уперся как бык и думал только о предстоящем разговоре, а не метался в затмении между Чайковским и улицей Валуа, не смог бы увидеть себя со стороны. Стоило ему вновь переступить порог гримерной, потерянные строки вернулись к нему в неискаженном виде:

«И смерти дух средь нас ходил

И назначал свои закланья…»

У Пушкина смерть ходила, а не сидела. Она не просто присутствовала, она двигалась, вот и он входит в гримерную, а не сидит там со звездой.

Он и есть ее смерть.

В этот миг Одетт тоже увидела в нем предвестника смерти – внутренняя связь между ними все-таки установилась. Однако она не сдалась, а перешла в наступление, блефуя, будто игрок в покер:

– Ты же не хочешь, чтобы я сегодня оскандалилась, правда? Ты желаешь нам успеха, да? Тогда срочно принеси мне то лекарство, что прописал на прошлой неделе хороший доктор. Оно сразу же помогло. И никаких транквилизаторов. Проглочу огромную порцию кофейного мороженого, и на сцену марш!

Открыла предупредительный огонь.

– Ты же не хочешь, чтобы я сегодня умерла, правда? – послышалось ему.

Ему не хотелось убивать Одетт, а потому он стал молча гладить ее по рыжим волосам, подбирая нужные слова.

Она не сопротивлялась – лишь бы он не сказал ничего ужасного.

А он вообще не знал, что сказать.

Смерть застряла: ни тпру ни ну.


Без еды из ресторана по соседству ожидание премьеры в Театре было бы невыносимым. Обычно перед спектаклем все охотно собираются в артистической. Едят, шутят, чтобы унять крайнее возбуждение. Грядущее событие – и радостное, и опасное – провоцирует избыточный выброс адреналина. Все ожидают появления богов, отгоняют зловещую двурогую тень, подстерегающую где-то поблизости. В глазах лихорадочный блеск, внутри ужас и пустота. Звучит беспечный смех, негромкий: не спугнуть удачу, не привлечь беду. Вся труппа набирается сил – предстоит изнурительный марафон.

В тот вечер они, как всегда, готовились к представлению, раз режиссер-постановщик пока что не объявил об отмене. Пили кофе, лакомились пирожными, что разложила по тарелкам хлопотунья Даниэль. Фея заботилась обо всех в Театре, не только о старушке-звезде.

Свято чтили театральные традиции, не гнушаясь и предрассудками. Говорили друг другу:

– Suerte![101]

И неизменно отвечали:

– Принимаю!

Несколько лет назад – после испанских гастролей – в Театре прижилось это слово вместо обычного «ни пуха ни пера». «Suerte» красивее, благозвучней. По сути, особой разницы нет, в любом случае выходишь на арену вооруженным. Однако «suerte» нежнее, мягче, сочувственнее. Благородное, изящное слово, отчасти даже магическое, напоминающее о корриде.

В ответ никогда не говорят «спасибо». Считается, что «спасибо» приносит несчастье. Условленный отзыв:

– Принимаю!

Артистическая наполнена птичьей перекличкой:

– Suerte! Принимаю! Suerte! Принимаю!

Это знак внимания, искреннее пожелание удачи, шутка, улыбка, ласка, поддержка, привычка – кто знает?

* * *

Постановщик в задумчивости мерил широкими шагами коридор возле гримерной Одетт. Мимо прошла молодая красивая билетерша, шепнула ему:

– Suerte!

Он обернулся, пристально посмотрел на нее и вдруг попросил:

– Поцелуй меня!

Она охотно поцеловала его, но не в губы, а в щеку: тебе, старый, большего и не нужно. Пришлось смириться. Хотя, по правде сказать, постановщик хотел бы внушать красавицам отнюдь не дочернюю нежность. Неужели никогда больше он не поцелует девушку по-настоящему?

Тут он с пронзительной ясностью осознал: скоро и твой черед, постановщик, речь идет вовсе не об отмене выступления Одетт, на сцену вышли старость и смерть, не только ее, твои тоже, всему наступит конец!

Изящная фигурка билетерши в свитере с лейблом «armor-lux» растворилась в темноте.

Постановщик возобновил кружение в тупике, куда сам себя загнал: гримерная, коридор, кулисы, сцена и обратно. Сто шагов от спектакля к отмене, от театра к звезде, от творчества к смерти.

Вернулась помреж:

– Когда сообщим об отмене публике?

Постановщик возразил, что без высочайшего одобрения Одетт отмены не будет.

– Я не могу отменить спектакль без ее согласия.

– Почему?

– Это непорядочно.

Неопровержимый довод.

В пользу Одетт. Или в пользу постановщика?


Войдя в гримерную, он застал старушку за разговором с августейшей сестрой Мартиной-Жозефиной по мобильному. Беседа обязывала ко многому, и Одетт потихоньку преображалась в Евгению.

– У нас все наладится, моя дорогая Жозефина, не беспокойся.

И, глядя вошедшему постановщику прямо в глаза, прибавила:

– Спектакль ни за что не отменят!

Фраза явно предназначалась не только царственной собеседнице. Императрица умирает, но не сдается.

Постановщику захотелось вспомнить что-нибудь приятное, утешительное, что могло бы объединить их со звездой. Он сел рядом с ней, взял ее за руку. Она руки не отняла. Пошла на мировую? Нет, постановщик, не обманывай себя, руку я тебе дам, но согласия на отмену ты от меня не дождешься, и не мечтай, по-хорошему у нас не получится, Одетт желает себе блага и не допустит, чтобы ей причинили боль.

Постановщик пришел не со злом, но и не с добром.


Так ты скажешь ей или нет? Новая неведомая строка привязалась к постановщику: «Так ты хочешь или нет?» Какая-то песенка, не из нынешних. Анри Сальвадор? Эдди Константин? Нет. Бурвиль? Не он. Вспомнил: Брижит Бардо. Прекрасная и сексуальная. Тут же всплыл весь куплет, что-то о нерешительных молодых людях. «Так ты хочешь или нет?» Вот и застенчивый постановщик никак не решится. Так ты скажешь ей или нет? В конце юноша все-таки отважился – слишком поздно! Бардо презрительно: «Что? Хочешь? А вот я уже нет!»

– Послушай, Одетт, нам все-таки придется…

Звезда гневно выдернула руку.

С одержимыми действительно не договоришься: то слишком рано, то слишком поздно.


Помреж по громкой связи предупредила труппу, что через четверть часа поднимут занавес. Внимание всем, кто сегодня работает в Театре: артистам, техническому персоналу, билетершам, рабочим сцены, консьержу, – спектакль вот-вот начнется! Осталось всего пятнадцать минут!

А что у нас за спектакль?


Постановщик склонился над лежащей звездой, снова взял ее за руку. Она позволила. Они долго дружно молчали. Как бы ему хотелось, чтобы они так же дружно пришли к разумному решению, до конца поняли друг друга, были заодно и сердцем, и умом!

Под разумным решением он подразумевал отмену спектакля, само собой, – другого выхода нет.

Одетт, напротив, если бы размышляла вслух, сказала бы, что разумное решение – это выступить, а как же иначе?


Так они прожили вместе еще минуту. Вдох, выдох, в едином ритме. И еще – вдох, выдох, вдох, выдох – и еще, и еще. Настроиться на одну волну мешали помехи: ее страхи, его дигрессия. Пока что они на разных частотах, соприкосновения рук для полного контакта недостаточно, однако постановщик все лучше и лучше улавливал сигналы Одетт. Она же уловила, что он их улавливает.

Разрядка, расширение.


До этого удивительного мгновения, когда ему вдруг удалось воссоединиться со звездой, постановщик не ощущал в полной мере груз ее лет, что прежде давил на них во время репетиций, угрожая разрушить весь замысел. Сейчас он обрушился на него всей тяжестью. Весенние заблуждения рассеялись, ни обаяния, ни обольщения, ни харизмы в Одетт не осталось, все заполнила одна старость. И тут в глубине души постановщика тихо-тихо зазвучал напев, которого он прежде никогда не слышал. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох – дыхание звезды, чуть слышное, прерывистое, хрупкое, но упорное, светоносное. А навстречу ему – вдох, выдох, вдох, выдох, – из нутра постановщика вырвалась песня величайшей нежности к Одетт, безграничной, ослепительной, неожиданной, безусловной.


Года два-три назад он побывал на потрясающей выставке. На стене висело шесть огромных черно-белых фотографий обнаженных старух[102]. Девяностолетние, с дряблыми морщинистыми бесформенными телами, что вот-вот растворятся в белой пустоте фона, стоит лишь исчезнуть резким черным теням-сетям, они спокойно стояли и смотрели прямо в объектив, без вызова, без стыда, без прикрас – да, мы такие. Взгляд из другого мира, не имеющего с нашим ничего общего, живой осмысленный взгляд – мертвые так не смотрят.

Ничего привлекательного, ничего отталкивающего. Непривычно, невероятно странно.

Тогда, глядя на обнаженных старух-японок, ждавших его у врат смерти, постановщик заплакал от умиления и беспричинного восторга. А сейчас, слушая дыхание звезды – вдох, выдох, вдох, выдох, – он всем существом почувствовал, что она живая – вдох, выдох, вдох, выдох, – без всяких там эпических полотен, исповедей, суждений, оценок – просто настоящая живая Одетт, сама жизнь.


Постановщик прилег рядом со звездой на раскладушку, ласково обнял ее, точно любовник любимую, прижался животом к ее спине, уткнулся носом в ее рыжие волосы. И спел ей песню великой нежности, которая всплыла на поверхность его души. Убаюкал звезду колыбельной. Спел о своем восхищении ею. Об ее таланте, музыкальности, обаянии – да-да, раз он пел о них, значит, они к ней вернулись, а не исчезли бесследно. Благодарю, Одетт, за все благодарю! Спасибо, что озарила мой небосвод! Встреча с тобой – несравненное счастье. В Лионе сила притяжения вовлекла меня в твою планетарную систему, отныне я буду вечно вращаться вокруг тебя, и мне так хорошо!

Никаких оговорок, упреков, напоминаний об их взаимном раздражении, разногласиях, спорах – ни к чему эти мелочи, что якобы служат достоверности, а на самом деле причиняют только боль. Он поблагодарил ее даже за репетиции. Особенно за самую последнюю – тысяча, миллион благодарностей! – за такую блестящую импровизацию, лучший подарок, что он получал в своей жизни.

Вдох, выдох, вдох, выдох – нежная колыбельная сплеталась из слов и дыхания. Одетт расслабилась, успокоилась, ее уже давным-давно никто так не обнимал. Постановщик нашептывал старой-престарой звезде сказки про бессмертное искусство, про нестареющих и неумирающих артистов, про the show, которое непременно mast go on. Ведь она желала это услышать. Верно, он немного привирал, даже бессовестно лгал, по большому счету, но что, по-вашему, нужно говорить стареньким верующим? Что рая нет и не будет? Важно лишь то, что сейчас они вместе. Его присутствие. Его сочувствие. Эмпатия.

«Эмпатия и липучее занудство», – скажете вы.

А вы что предлагаете?


Они лежали обнявшись, закрыв глаза. Внезапно старушка принялась бормотать названия нот: ля си до ми ре, си ля соль ре. Нет, она не пела, это была мелодекламация, ритмичный шепот: ля си си до ми ре, си ля соль ре… Постановщик, наивный романтик, задрожал от радости: Чайковский! Точно, Чайковский! Он только что вспоминал о нем, а теперь Одетт напевала его увертюру. Телепатия, между ними установилась мистическая связь!

Рано радуешься, хотя Одетт в самом деле бубнила ноты из увертюры к «Щелкунчику», ты-то сам все перепутал, начал петь из «Патетической» Бетховена, которую все романтики знают куда лучше Чайковского… Постановщик заплакал от умиления: «Спасибо тебе, Одетт, спасибо!» И продолжал выводить фрагмент симфонии, перекрывая ноты Одетт, невпопад, не к месту. Старушка не мешала ему. Нет, не так, постановщик, ты фальшивишь, поешь совсем не то, что я пою, ну да ладно, пусть, мы вместе, раз тебе так хочется, вместе, да-да, успокойся, неужели ты еще сомневаешься?


Ей было хорошо. Им было хорошо.

Они не думали о спектакле, не думали об отмене. Вообще ни о чем не думали.

* * *

Фея Даниэль вошла в гримерную с еще одной порцией корсиканского кофейного снадобья. Постановщик приложил палец к губам: «Тс-с! Не буди Одетт». Но в тот же миг дверь распахнулась, и с громким криком вбежала помреж:

– Через две минуты занавес!

Одетт так и подскочила.

Помреж – вовсе не грубиянка, просто у нее такая работа. Она выпалила опять:

– Через две минуты! Что делать?

Постановщик не успел и рта раскрыть, как звезда уже ответила:

– Съем кофейное мороженое, и на сцену.

Заново, по кругу, как в кошмарном сне.


Одетт проглотила поспешно одну, две, три ложки мороженого – на восьмидесятилетнюю старушку напала детская жадность, – четыре – не слишком ли много? – пять, поперхнулась, и сладкая коричневая жижа потекла с подбородка на грудь, – шесть…

Постановщик испугался:

– Одетт, опомнись, остановись, умоляю! Ты не сможешь сегодня выступать!

– Заткнись!

Взлохмаченная звезда резко села. Но тут губы у нее посинели и перекосились, взгляд остекленел, она уронила на пол вазочку с мороженым и как подкошенная упала с закатившимися глазами на раскладушку. Анку с быстротой молнии пронесся по гримерной. Одетт умерла. Постановщик чуть с ума не сошел, в голове завертелся вихрь бредовых мыслей: пафос достиг апогея, молния испепелила Одетт в тот момент, когда она выходила на сцену, трагическая отмена спектакля…

Ничего подобного, Анку пролетел мимо, звезда жива, она очнулась, открыла глаза и закричала:

– Ты все врешь, ты меня не любишь! Ты хочешь убить Одетт!

Губы у нее дрожали, подбородок трясся, снова спазм, ее вырвало. Постановщика вывернуло тоже, как всегда при виде рвоты. Весьма неаппетитный пример эмпатии.

Одетт вылезла из-под одеяла, оказалось, что колготки у нее спущены до колен, – старушка потихоньку начала их снимать, потому что ей жал пояс… Даниэль поспешно дала звезде влажные салфетки, отвела в туалет, заслонила незапиравшуюся дверь, встав к ней спиной. Живым воплощением верности, солидарности и стыдливости.

Постановщик между тем вытирал следы рвоты, своей и Одетт. Он-то хотел произвести переворот без насилия и крови, а теперь увяз в отвратительном вонючем болоте: рвота, мороженое, крем шантильи, смута, хаос, сентиментальность, чувство вины… В гримерной дышать нечем. Из туалета доносились звуки своеобразной симфонии: Одетт икала, писала и плакала. Музыка сфер! Он выскочил в коридор.

Помреж понадеялась, что он наконец-то собрался объявить публике об отмене спектакля. Постановщик вновь разочаровал ее:

– Погоди минутку!


Слышно, как в туалете спустили воду. Он хотел вернуться, но Одетт его опередила. Сама вышла в коридор, всхлипывая и шмыгая носом. Помреж оторопела, увидев звезду в испачканной комбинации, со спущенными колготками. Тушь потекла, помада размазана по щекам, на подбородке засохшая рвота… Одетт поймала их растерянные смущенные взгляды и вдруг увидела себя со стороны: пора выходить на сцену, а она в таком виде… Звезда застыла, кое-как подтянула колготки и удалилась в гримерную.

Даже яркие рыжие волосы вдруг потускнели, будто увядший цветок.

Постановщик решил, что она все-таки сдалась, и ошибся. Поспешил вслед за ней, поцеловал, несмотря на запах рвоты. Пообещал, что вернется, как только скажет зрителям об отмене.

– Нет! Я тебе запрещаю… Отменишь – убьешь меня!

Она попыталась его удержать, он вырвался. Схватила за руку – дай мне хотя бы руку! Он стряхнул ее. Вцепилась в полу пиджака – оставь что-нибудь, клочок надежды, лоскут одежды, неважно, только не убивай меня, остановись! Тщетно, он убежал.

Старуха плакала и кричала душераздирающе:

– Стой! Только не сейчас…

Просила, чтобы Бог, мама, папа сжалились и помогли ей. Но никто не ответил на ее мольбу, ни родители, ни Господь, ни святые великомученицы Одетт и Евгения… Даже Жозефина от нее отвернулась. Даже постановщик.

Приговоренные к смерти напрасно зовут на помощь.


Театр вступил в свои права. Постановщик сказал помрежу:

– Спектакль отменяется!

– Пли!

И заплакал.

* * *

Воспоминания о тех днях всегда наводили их на мрачные размышления. Мартина-Жозефина, любимая жена, с которой постановщик прожил неразлучно почти сорок лет, как-то передала ему слова своего кумира. Великий Дитрих Фишер-Дискау говорил, что ко всем музыкантам приходят две смерти. И самая страшная не та, что появляется последней и уводит навсегда. Нет. Страшнее первая смерть. Ужасно, когда тебе говорят, что голоса больше нет, слух притупился, пальцы утратили гибкость, не будет музыки, концертов, вдохновения, боги отвернулись, ничего не осталось, кроме тела, источенного болезнью. Мартина-Жозефина и постановщик соглашались со своим любимым баритоном. Беда в том, что две смерти приходят не только к музыкантам…

Они-то, конечно, надеялись, что к ним придут четыре смерти разом: в одно мгновение исчезнут два человека, любовь и музыка. Были – и нет.

Но едва ли это случится именно так. Во-первых, возникают проблемы практического свойства. Эвтаназия у нас запрещена, стало быть, уйти, когда захочешь, нельзя. Человек богатый и предусмотрительный может в нужный момент отправиться в Швейцарию и там все уладить. Авантюрист и романтик предпочтет уход в никуда: бросится в Океан или замерзнет высоко в горах, облегчив себе кончину снотворным и алкоголем. Однако для красивой смерти необходимо быть в отличной физической форме. Зачастую люди медлят, откладывают, не хотят уходить раньше срока, откладывают вновь, даже забывают о собственных планах. А там, глядишь, уже поздно. Слепота, глухота, инфаркт, рак – слабость, немощь. И вот уже человек не способен стать гордым повелителем собственной смерти.

Больше всего Мартина-Жозефина и постановщик боятся, что в старости с ними не будет ничего происходить и не о чем станет рассказывать. Придется лишь долго-долго ждать, страдая и печалясь, вторую милосердную смерть, такую неторопливую.


Одетт, по телефону:

– Как я поживаю? Вот, продала деревянный дом. В новом всегда есть кто-то рядом со мной. В камине постоянно горит огонь, в комнатах идеальный порядок и в оранжерее тоже. Научилась пользоваться Интернетом, переписываться удобно. И телефон не смолкает. Одному учебному заведению присвоили мое имя: «Консерватория Одетт». Еще я согласилась возглавить благотворительное общество, но не смогла присутствовать на инаугурации. Каждое утро делаю зарядку для пальцев. В прошлом году записала диск. Время от времени выступаю. В моем возрасте на гастроли не поездишь.

31 декабря 2012 года.Арль.

Благодарности

Когда пишешь книгу, смотришь вокруг и прислушиваешься ко всему с особенной жадностью. Редактировать эту рукопись мне помогали люди, музыка, философские концепции, идеи, чтение, разговоры, переживания. Я повсюду ловил нужные знаки, они увлекали меня за собой, отвлекали, направляли.

Я благодарю за концерты, книги, спектакли. Особенно мне помогли Жорж Апергис, Исаак Бабель, Анри Бошо, Анетт Беккер, Лоран Бине, Пьер-Франсуа Кайе, Патрик Шамуазо, Катрин Шарье, Андре Конт-Спонвиль, Режис Дебре, Норберт Элиас, Матиас Энар, Жюльен Грак, Жак Гиме, Франсуа Фурке, Гендель, Натали Эниш, Нэнси Хьюстон, Виктор Гюго, Хеди Каддур, Кант, Бернгард Келлерман, Абель Ланзак, Жан-Пьер Люмине, Рено Машар, Томас Манн, Андре Маркович, Монтень, Ричард Нонас, Жан Ури, Пер Петтерсон, Барр Филипс, Пушкин, «Radiohead», Филипп Релике, Жан Руо, Людвиг Витгенштейн, Манабу Яманака, Пьер Зауи.

Спасибо Жану Шерби, Филиппу Робине и Марин Монтегю за внимательное вычитывание и правку моего текста.

Спасибо всем добрым феям во главе с Даниэль, Театр премного обязан вам, а ваш покорный слуга в неоплатном долгу перед вами.

Спасибо тем, кто узнает себя, прочитав эти страницы. На самом деле вы еще прекраснее и талантливее, чем мне удалось изобразить.

Спасибо, Жилу. Друг, сколько же мы с тобой вместе мечтали и пели!

Спасибо, Иветт! Ты многому научила меня в музыке и в жизни, поверь.

Спасибо, Мартина-Жозефина, любимая бесконечно!

Примечания

1

Часто цитируемая строка из песни Боба Дилана «Its Alright Ma» («I`m Only Bleeding»), как всегда у него имеющая много смыслов и допускающая много интерпретаций. Один из возможных вариантов: «Не позаботился о том, чтобы родиться, – заботься постоянно о смерти».

2

Аллегро – радостно (ит., муз.).

3

No comment – без комментариев (англ.).

4

Tutti quanti – и тому подобное (ит.).

5

Альбан Берг (1885–1935) – австрийский композитор-экспрессионист, выдающийся представитель новой венской школы.

6

Филип Гласс (1937) – американский композитор, ученик Буланже. Выступает также как джазовый и рок-музыкант, пишет музыку для балета и кино.

7

Nobody is perfect – никто не совершенен (англ.).

8

Франсуа Жаффрену (1879–1956) – псевдоним Талдир, бретонский поэт, бард, автор текста гимна Бретани.

9

Кейтел Кайнег (1965) – британская рок-певица, поэт, дочь бретонского поэта Пола Кайнега.

10

Потлач (на языке нутка – «дар») – ритуал взаимного одаривания у индейцев, во время которого в состязании честолюбий собственное имущество полностью уничтожается; одно из ключевых понятий эстетики Жоржа Батая.

11

Марсель Мосс (1872–1950) – французский этнограф и социолог, племянник и ученик Эмиля Дюркгейма, заведовал кафедрой истории религий нецивилизованных народов Практической школы высших исследований.

12

Жорж Батай (1897–1962) – французский философ и писатель левых убеждений, занимался исследованием и осмыслением иррациональных сторон общественной жизни.

13

Has been – принятый во французском языке англицизм, означающий «вышедший из употребления».

14

Paso doble (исп. «два шага») – французско-испанский танец в стиле фламенко.

15

Андре Вершурен (1920) – французский аккордеонист.

16

«Aimable» – популярный инструментальный ансамбль, основатель – Эмабль Плюшар (1922), аккордеонист.

17

Жорж Апергис (1945) – французский композитор родом из Греции, в своих произведениях использует эффекты театра абсурда, рассчитанные не только на слуховое, но и на зрительное восприятие.

18

Жак Реботье (1947) – французский писатель, режиссер-постановщик, композитор-экспериментатор.

19

Луи Друэ (1792–1873) – французский флейтист, композитор.

20

Рой Келтон Орбисон (1936–1988) – американский музыкант, автор песен, пионер рок-н-ролла.

21

Арне Нордхейм (1931–2010) – норвежский композитор, органист.

22

Марен Марэ (1656–1728) – французский композитор, гамбист.

23

Поль Клодель (1868–1955) – французский религиозный писатель, поэт, дипломат, в 1886 году на Рождественской мессе в соборе Парижской Богоматери пережил духовное потрясение, после чего обратился в католицизм.

24

Эдди Константин (1917–1993) – французский певец, актер.

25

Жак Брель (1929–1978) – бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер, режиссер.

26

Диана Телль (1958) – канадская гитаристка, бард.

27

Виллиам Жан Берри (1941) – участник популярного в 50-е рок-н-ролльного дуэта Jan&Dean.

28

Ален Делон (1935) – французский актер, певец, режиссер, сценарист.

29

Серж Гинзбур (1928–1991) – французский бард, актер, режиссер.

30

Анри Сальвадор (1917–2008) – французский певец.

31

Джонни Холлидей (1943) – французский рок-певец, композитор, актер.

32

Мишель Сарду (1947) – французский бард, актер.

33

Карлос Сантана (1947) – американский гитарист-виртуоз.

34

Янник Ноа (1960) – французский теннисист и поп-соул певец.

35

Патрик Фьори (1969) – французский эстрадный певец.

36

Ванесса Паради (1972) – французская эстрадная певица, актриса, фотомодель.

37

«Placebo» – британская альтернативная рок-группа, основана в Лондоне в 1994 году.

38

Жан Ноэн (1900–1981) – популярный французский радио– и телеведущий.

39

Робер Ламурё (1920–2011) – французский эстрадный певец, актер, сценарист, режиссер.

40

«Les compagnons de la chanson» – французский певческий ансамбль, возникший в 1941 году в Лионе, стал популярным благодаря Эдит Пиаф, ездил с ней в 1946 году на гастроли в Америку.

41

Тино Росси (1906–1983) – французский певец, актер, родился на Корсике.

42

The right man at the right place – человек на своем месте, подходящий для данного дела (англ.).

43

Look – вид (англ.).

44

Журден – персонаж комедии Мольера «Мещанин во дворянстве».

45

Альфред Жарри (1873–1907) – французский писатель, поэт, автор знаменитого фарса «Ubu-Roi».

46

Herself – сама, собственной персоной (англ.).

47

Бандонеон – разновидность кнопочного аккордеона или концертины, изобретенная Генрихом Бандом в 1940 году, используется в танцевальных оркестрах Южной Америки и Западной Африки.

48

Джованни Андреа Бонтемпи (1624–1705) – итальянский композитор, автор комических опер.

49

Биографическая книга Иветт Орнер (1922), известной французской аккордеонистки, прототипа Одетт, называется «С печеньем в кармане» (2005).

50

Иветт Орнер в 1948 году заняла первое место на возобновленном после войны Кубке мира среди аккордеонистов.

51

Иветт Орнер с 1952 по 1964 год была официальным музыкантом знаменитой велогонки.

52

В 1998 году Иветт Орнер сыграла роль крестной феи в знаменитой постановке «Щелкунчика» Мориса Бежара.

53

Tea time – традиционное английское чаепитие в пять часов вечера (англ.).

54

A priori – независимо от опыта; здесь: предвзято (лат.).

55

Ex voto – по обету (лат.).

56

Обыгрывается экономический термин «рациональные ожидания», введенный Джоном Ф. Мутом.

57

Скерцо (ит. «шутка») – легкий шуточный мадригал.

58

Medley – смешение, попурри (англ.).

59

По преданию, герой знаменитой легенды о Тристане и Изольде умер на этом острове.

60

Образ из фильма Феллини «Амаркорд».

61

Подразумевается опустившийся в пучину морскую легендарный город Кер-Ис, столица древней Арморики.

62

Контрапункт – искусство соединения двух и более самостоятельных мелодических линий.

63

One woman show – спектакль одной актрисы (англ.).

64

«Radiohead» – британская альтернативная рок-группа, основана в 1985 году в Оксфордшире.

65

«Steinway» – знаменитая корпорация, выпускающая музыкальные инструменты.

66

Леон Зитрон (1914–1995) – французский актер, русский эмигрант.

67

Мишель Денизо (1945) – французский журналист, продюсер.

68

Цитата из стихотворения Поля Верлена «Поэтическое искусство» в переводе Б. Л. Пастернака.

69

«Три А» – марка буровых алмазов высшего сорта; высокий рейтинг ценных бумаг.

70

Куплеты Алисы из оперетты Оффенбаха «Парижская жизнь» в переводе В. Типота.

71

Морская бретонская песня, перевод М. Нешкина.

72

Cheap – дешевый (англ.).

73

Закон о 35 рабочих часах в неделю (о самой короткой рабочей неделе в Европе) был принят во Франции в 1998 году социалистами. Теперь его отменили.

74

Abrazo – объятие (исп.).

75

Gwerz – одно из направлений традиционной бретонской музыки.

76

Дан Ан Браз (1949) – бретонский гитарист, инициатор знаменитого международного проекта «Наследие кельтов».

77

Нолвенн Корбель (1968) – бретонская певица, бард, актриса.

78

Анни Эбрель – бретонская певица, исполнительница традиционной музыки.

79

Денез Прижан (1966) – бретонский фолк-музыкант.

80

Эрик Даниэль Пьер Кантона (1966) – французский футболист, нападающий, блестяще играл за сборную Франции и британский клуб «Manchester United».

81

В ночь на 30 сентября 1567 года на юге Франции, в Ниме, произошло массовое убийство католических священников и монахов гугенотами, что спровоцировало начало Второй религиозной войны.

82

Пьер Булёз (1925) – французский композитор, дирижер, ученик Мессиана и Лейбовица, писал музыку на сюрреалистические стихи Рене Шара.

83

Primo – во-первых (лат.).

84

Deuxio – во-вторых (лат.).

85

Jogging – оздоровительный бег (англ.).

86

Terminus – конечная станция (англ.).

87

Одетт напевает песню Эдит Пиаф «Fascination» («Слепая любовь»).

88

Корнуай – название юго-западной части Бретани совпадает с французским названием Корнуолла, поскольку считается, что эта область была заселена выходцами с Британских островов.

89

Fugato (ит. «наподобие фуги») – включенный в состав неполифонической формы эпизод имитационно-полифонического склада, аналогичный экспозиции фуги.

90

Ad libitum – как угодно, по желанию (лат.).

91

Секвенция – здесь: повторение мотива или гармонического оборота на новой высоте сразу после его первого проведения.

92

«Буря и натиск» (1767–1785) – период в истории немецкой литературы, отказ от культа разума, свойственного классицизму, утверждение предельной эмоциональности и крайних проявлений индивидуализма.

93

Джон Милтон Кейдж (1912–1992) – американский авангардист, композитор-экспериментатор, поэт, философ, художник, весьма необычно использовал музыкальные инструменты.

94

Анку – предвестник смерти у бретонцев, высокий изможденный мужчина с длинными белыми волосами в черном плаще и черной широкополой шляпе, ведущий под уздцы скелеты лошадей, запряженные в похоронную повозку.

95

Подразумевается поэма Виктора Гюго «Конец сатаны», опубликованная посмертно.

96

Тензометр – прибор для измерения деформаций, вызываемых механическими напряжениями в твердых телах.

97

Дарио Морено (1921–1968) – французский и турецкий актер, певец, композитор.

98

Апподжатура – неприготовленное задержание, неаккордовый звук на сильной или относительно сильной доле.

99

Кунктатор – прозвище древнеримского полководца Квинта Фабия Максима за его осторожные действия в войне с Ганнибалом; медлительный, нерешительный человек.

100

Искаженная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Чем чаще празднует лицей…» (1831).

101

Suerte – удачи (исп.).

102

Описываются произведения японского фотографа Манабу Яманаки.


Купить книгу "Звезда и старуха" Ростен Мишель

home | my bookshelf | | Звезда и старуха |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу