Book: Правда о деле Савольты



Правда о деле Савольты

Эдуардо Мендоса

Предисловие

Роман известного испанского прогрессивного писателя Эдуардо Мендосы «Правда о деле Савольты» вышел в Барселоне в 1975 году и сразу же сделал молодого 32-летнего автора этого произведения, жившего тогда в Нью-Йорке, заметной фигурой в литературной жизни Испании. Год выхода в свет романа был годом смерти ненавистного диктатора, когда франкизм ушел в прошлое и Испания вступила в новую фазу своего развития. Режим пал, но порожденные им глубинные проблемы социальной, политической и духовной жизни остались. Более того, они выплеснулись на поверхность с невиданной силой. Конфликты самого разнообразного рода, классовые и партийные, этнические и региональные, групповые и личные переплелись в шумном и по видимости хаотичном процессе испанской повседневности. Политическое пробуждение страны, втягивание в русло активной политической деятельности многочисленных социальных слоев привело и к небывалому подъему политического самосознания. Политизация стала знамением времени. Прямо и непосредственно сказалась она и на испанской литературе.

Но как и в самой жизни, в литературе политизация оказалась очень противоречивой и неоднозначной. Нередко приходится видеть, как в формах политического романа заключены совершенно полярные идеи, пристрастия и ориентации. Политический роман, например, стал «дежурным блюдом», в огромном количестве приготовляемом на кухне современной испанской «массовой культуры». Политизировалась и так называемая элитарная литература. Но демократический испанский читатель, думающий читатель делит литературу не на массовую и элитарную. Он хочет получить ответы на насущные вопросы жизни, на множество «почему», которые накопились у него за годы франкистской диктатуры, искоренявшей любой проблеск самостоятельной мысли.

Однако современный испанский читатель несколько недоверчив к литературному вымыслу и художественной фантазии. Факты и выводы, непосредственно основанные на них, — вот то, что ему хочется видеть сейчас больше всего. Политический роман и стал тем жанром, который призван откликнуться на эту потребность. Острый сюжет, динамичность повествования, наделяемые яркими, даже броскими, сразу запоминающимися чертами персонажи, обращение к действительным историческим событиям, прямая включенность в них героев, реальный или вымышленный документ, органично вмонтированный в действие, — этими и другими приемами политического романа нередко пользуются честные и талантливые художники, искренне озабоченные важнейшими социально-политическими проблемами жизни испанского общества. И, пожалуй, наиболее жгучий из этих вопросов — вопрос о причинах установления франкистской диктатуры, о ее корнях, о ее последствиях для социальной, политической и духовной жизни страны. Для тех же представителей испанской литературы, чья молодость пришлась на годы агонии франкизма, ответ на все эти вопросы был еще и актом борьбы с режимом. Молодые испанские писатели нередко обращались к относительно недавнему прошлому своей страны не только в поисках причин возникновения франкизма, но и в надежде использовать исторический материал для того, чтобы раскрыть всю мерзость и бесчеловечность фашистской диктатуры.

Действие романа Эдуардо Мендосы «Правда о деле Савольты» разворачивается в Барселоне в 1917–1919 годах. Это были годы, когда столица Каталонии превратилась в арену борьбы рабочих с владельцами крупных промышленных предприятий. После первой мировой войны бурные политические конфликты сотрясали всю страну. В 1916 году рабочий класс провел 24-часовую всеобщую стачку. А восемь месяцев спустя в стране началась всеобщая забастовка. Народ хотел покончить с монархией, но силы его были подорваны отсутствием единства среди рабочих. Буржуазия, напуганная размахом выступлений масс, предала демократическое движение. В 1918 году Испанию вновь потрясли революционные выступления рабочих и восстания крестьян. В этом, несомненно, сказалось огромное влияние Великого Октября. События нарастали, но ни одно из глубинных социальных и политических противоречий страны не было разрешено.

Феодальная отсталость, засилие католической церкви, зависимость от иностранных монополий, их тесная связь с реакционерами внутри страны — все это тяжким бременем ложилось на плечи трудящихся масс. Вот почему период 1918–1920 годов ознаменовался резким обострением классовой борьбы. Стала очевидной несостоятельность правящего режима. Правящие круги Испании потерпели поражение в попытке подавить антиколониальное движение, развернувшееся в Марокко. Один правительственный кризис следовал за другим. За два с половиной года в стране сменилось восемь кабинетов. Испанию захлестнула мутная волна анархизма — и левого и правого толка. Началась консолидация самых темных, реакционных сил. Усилился национальный гнет, в Каталонии и других провинциях росло сепаратистское движение.

Вот как описывает Эдуардо Мендоса обстановку в стране в 1919 году, которая, по его словам, «обострилась как никогда»:

«Заводы и фабрики простаивали, число забастовок росло, а переселенцы из деревень мрачным потоком хлынули в город, который едва мог прокормить собственных жителей. Те, кто прибывал в город, заполонили улицы и, голодные, призрачные, бродили по ним в жалких отрепьях в поисках работы, пристанища, еды… …Люди митинговали на улицах и площадях. Народ штурмом брал пекарни. Смутные слухи, проникавшие из Европы, приносили с собой вести о событиях в России, вдохновляя обездоленных и будоража их умы…

Что касается политиков, то они, если и были обеспокоены волнениями в стране, тщательно скрывали это. Раздувая мыльный пузырь демагогии, они пытались привлечь бедняков на свою сторону обещаниями столь же варварскими, сколь и великодушными. За неимением хлеба они кормили их словесами, и несчастным ничего не оставалось, как питаться тщетными надеждами. Но под маской крикливого, напыщенного чванства политиков таилась ненависть, зрело насилие».

Автор рисует яркие картины Барселоны тех лет. Он, можно сказать, дает социально-психологический портрет столицы Каталонии. В динамичной композиции романа заключена для Эдуардо Мендосы возможность провести перед читателем столь характерные эпизоды из жизни различных слоев Барселоны, что город предстает обнажающим свои язвы, тайные и явные пороки, несчастья, страдания и поруганные мечты. Одиночество, душевная обездоленность, отчужденность калечили души людей, превращали их в послушных марионеток, бездумно совершающих подлость, готовых на любое злодеяние. Жизнь ночного города, с его кабаре, тавернами, темными закоулками, где заключаются тайные сделки, покупаются наемные убийцы, безнаказанно совершаются преступления, — таков страшный фон, на котором разворачивается действие романа. Но этот отравленный миазмами воздух города не только фон. Сгущенная до предела удушливая атмосфера жизни городских низов невольно рождает у читателя и чувство внутреннего протеста, и желание понять причины, заставляющие людей терять человеческий облик.

Весь роман Эдуардо Мендосы — прямой и недвусмысленный ответ на этот вопрос. Это промышленные магнаты Барселоны, так называемое ее «высшее общество». Энрике Савольта — владелец крупного военного завода; его совладелец, финансист Пере Парельс; жестокий, безжалостный управляющий завода Клаудедеу по кличке «Человек железной руки», при одном имени которого начинают трепетать во всех пролетарских семьях; циничный и беспринципный адвокат Кортабаньес; пронырливый авантюрист Леппринсе, хитростью и подлостью прокладывающий себе дорогу в высшее общество, и тесно связанный с ним немецкий шпион Виктор Пратц, и стоящие за его спиной международные военные концерны. Характеры этих людей — в их поступках; нет такой гнусности, на которую они ни пошли бы ради наживы.

Многие страницы романа рассказывают о забастовочной борьбе рабочих в Каталонии. События романа тесно связаны с забастовкой на заводе Савольты. Но мы не станем говорить о роли забастовки в развитии динамичного и интригующего повествования. Скажем о том, что в романе прямо провозглашается право рабочих защищать свои интересы, в публицистической форме раскрываются причины их протеста, равно как и некоторые из причин, повлекшие их поражение.

Чистые и честные люди отстаивают идеалы социальной справедливости и свободы. Но некоторые из них, подобно журналисту Пахарито де Сото, искреннюю ненависть к угнетателям соединяют со столь же искренней наивной верой в возможность проповедью наставить их на путь добродетели. У других, подобно молодому вожаку рабочих Висенте Пуентегарсиа Гарсиа, романтическая окрыленность и преданность своему делу сочетается с неумением трезво оценить жестокость и коварство своих врагов.

Писатель умело вскрывает в романе классовые противоречия, лежащие в основе капиталистического общества; разоблачает мир стяжательства, который доводит людей до полного морального падения, до уголовных преступлений; показывает связь буржуазии с милитаризмом, наращиванием вооружений, терроризмом.

Герои романа принадлежат к разным слоям общества, но так или иначе все они оказываются втянутыми в махинации крупного военного бизнеса, представители которого в погоне за наживой не гнушаются никакими средствами: уничтожают прогрессивно настроенных людей, стоящих у них на пути, готовы даже с помощью террористических актов уничтожить друг друга.

Итак, роман Эдуардо Мендосы вышел в свет в год крушения франкизма и привлек к себе всеобщее внимание читательской публики. Чем же объясняется такой успех молодого писателя? Прежде всего — мастерством автора, умением построить многоплановое, сюжетно острое и вместе с тем насыщенное серьезными размышлениями повествование. Но главная причина, думается, в другом. Картина тотального попрания свободы, атмосфера насилия и вседозволенности, ханжества, продажности и лицемерия верхов, растерянности многих и многих не могли не ассоциироваться в сознании современного испанского читателя с годами франкизма.

Роман «Правда о деле Савольты» — это страстный протест против буржуазного общества, втаптывающего в грязь человеческое достоинство, попирающего элементарные права человека.

Скина Вафа

Правда о деле Савольты

(Роман)

«Тебе нечего бояться, потому что эти ноги, которые ты осязаешь, хотя и не видишь, принадлежат, разумеется, злодеям и разбойникам, на этих деревьях повешенным: власти, когда изловят их, обыкновенно вешают именно здесь, по двадцать, по тридцать человек сразу. Из этого я заключаю, что мы недалеко от Барселоны».

Сервантес, «Дон Кихот»

Правда о деле Савольты

Часть первая

I

ФОТОКОПИЯ СТАТЬИ, НАПЕЧАТАННОЙ В БАРСЕЛОНСКОЙ ГАЗЕТЕ «ЛА ВОС ДЕ ЛА ХУСТИСИА»[1]

6 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА И ПОДПИСАННОЙ ПАХАРИТО ДОМИНГО ДЕ СОТО

Свидетельский документ приложения № 1.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Автор данной статьи и всех последующих ставил своей целью рассказать простыми, доходчивыми словами, — чтобы дошло до сознания самых непросвещенных тружеников, — о тех событиях, о которых уже говорилось в прессе, но в такой расплывчатой, туманной форме, закамуфлированных таким обилием цифр и высокопарных выражений, что могло быть понятно лишь узкому кругу специалистов, а не широким массам трудящихся, которых интересовала правда, а не вся эта арифметическая белиберда, и которые по-прежнему пребывают в неведении, хотя именно они являются главными жертвами этих событий. Ибо только тогда, когда правда прояснится и будет доступна самым непросвещенным, мы, испанцы, сможем занять место, достойное нас и созвучное цивилизованным нациям, до прогресса и величия коих нас возвысят конституционные гарантии, свобода печати и всеобщие выборы. Но это возможно лишь в том случае, если наша любимая родина вырвется из беспросветного мрака средневековья и устремится к труднодоступным вершинам современного развития, а людям с чистой совестью станут нестерпимы мракобесные, насильственные, преступные методы, вынуждающие граждан приходить в отчаяние, испытывать страх и стыд. Вот почему, пользуясь случаем, я хочу объективно, честно и правдиво рассказать о гнусном, невообразимом поведении руководства одного из наших промышленных предприятий, а именно завода, имеющего мировую славу, хотя ему еще далеко до того, чтобы стать зародышем новой эпохи, ульем, где ковалось бы наше будущее в труде, порядке и справедливости. Данное предприятие служит благодатной почвой для процветания негодяев и местных заправил, которые, не довольствуясь самой бесчеловечной, небывалой эксплуатацией рабочих, унижают и запугивают людей, заставляя покорно выполнять их прихоти, свойственные феодалам и деспотам. Я имею в виду, если вы еще не догадались, недавние события на заводе Савольты — предприятии, производственная деятельность которого…

КОПИЯ СТЕНОГРАММЫ ПЕРВЫХ СВИДЕТЕЛЬСКИХ ПОКАЗАНИЙ, ДАННЫХ ХАВИЕРОМ МИРАНДОЙ ЛУГАРТЕ

10 ЯНВАРЯ 1917 ГОДА СУДЬЕ Ф. В. ДАВИДСОНУ В ГОСУДАРСТВЕННОМ СУДЕ НЬЮ-ЙОРКА

ПРИ ПОСРЕДСТВЕ СУДЕБНОГО ПЕРЕВОДЧИКА ГУСМАНА ЭРНАНДЕСА ДЕ ФЕНВИК

(Со страницы 21 и далее дела).


Судья Давидсон. Ваше имя и профессия?

Мистер Миранда. Хавиер Миранда, торговый агент.

Д. Гражданство?

М. Гражданин Соединенных Штатов.

Д. С какого момента вы являетесь гражданином США?

М. С 8 марта 1922 года.

Д. Ваша национальность?

М. Испанец по происхождению.

Д. Когда и где вы родились?

М. В Испании, в Вальядолиде, 9 мая 1891 года.

Д. Где вы работали с 1917 года по 1919 включительно?

М. В Испании, в городе Барселона.

Д. Следует ли из этого, что вы жили в Вальядолиде и ежедневно ездили на работу в Барселону?

М. Нет.

Д. Почему?

М. Вальядолид находится более чем в семистах километрах от Барселоны…

Д. Поточнее, пожалуйста.

М. …это приблизительно четыреста миль расстояния. Почти два дня пути.

Д. Вы хотите сказать, что переселились в Барселону?

М. Да.

Д. Почему?

М. Я не мог найти работы в Вальядолиде.

Д. Неужели никто не захотел заключить с вами трудового соглашения?

М. Нет. Там и без меня хватало просителей.

Д. А в Барселоне?

М. В Барселоне имелось больше возможностей.

Д. Какого рода?

М. Можно было найти работу с более высоким окладом и быстрее продвинуться по службе.

Д. Значит, вы уже работали в Барселоне?

М. Нет.

Д. Тогда почему вы утверждаете, что там было больше возможностей?

М. Об этом все знали.

Д. Объясните.

М. Барселона — город с более развитой промышленностью и торговлей. Ежедневно туда приезжали жители других селений в поисках работы. Как это происходит с Нью-Йорком.

Д. А что происходит с Нью-Йорком?

М. Никого не удивит, если, например, кто-нибудь переедет жить в Нью-Йорк из Вермонта в надежде найти работу.

Д. Почему именно из Вермонта?

М. Я привел его в качестве примера.

Д. Следует ли из этого, что положение с работой в Вермонте и Вальядолиде одинаково?

М. Нет, не следует. Я не знаю Вермонта. По-видимому, мой пример неудачен.

Д. Почему вы назвали именно Вермонт?

М. Я назвал первый пришедший мне на ум город. Вероятно, я наткнулся на него сегодня утром в газете…

Д. В газете?

М. …случайно.

Д. По-прежнему не вижу никакой связи.

М. Я же сказал: мой пример явно неудачен.

Д. Хотите, чтобы Вермонт не фигурировал в ваших показаниях?

М. Нет, нет. Мне все равно.


— А мы уже решили, что вы не придете, — сказала сеньора Савольта, пожимая руку сеньору Клаудедеу и целуя в обе щеки его жену.

— Все причуды Неус, — ответил сеньор Клаудедеу, кивая в сторону супруги. — Мы еще час назад могли быть здесь, но она настояла на том, чтобы мы задержались, опасаясь прийти в гости первыми. По ее мнению — то дурной тон.

— А в результате мы решили, что вы не придете совсем, — повторила сеньора Савольта.

— Надеюсь, по крайней мере, — проговорила сеньора Клаудедеу, — вы не успели поужинать?

— Не успели поужинать?! — воскликнула сеньора Савольта. — Да мы уже давным-давно вышли из-за стола. Теперь будете поститься до завтрака.

— Хороша шуточка! — рассмеялся сеньор Клаудедеу. — Знай мы это наперед, непременно прихватили бы с собой парочку бутербродов.

— Бутербродов! — воскликнула сеньора Савольта. — Прекрасная идея!

— Да уж, идеи у Николаса, как у солдафона, — изрекла сеньора Клаудедеу, потупив глаза.

— Неужели вы, действительно, поужинали? — переспросил сеньор Клаудедеу.

— Разумеется. А вы как думали? Мы очень проголодались и поскольку думали, что вы не придете… — начала сеньора Савольта извиняющимся тоном, но улыбка выдала ее и, не договорив, она смолкла.



— Я так и знала, что мы явимся первыми, — вздохнула сеньора Клаудедеу.

— Не волнуйся, Неус, — успокоила ее сеньора Савольта, — уже съехалось не менее двухсот гостей, куда больше. Слышишь, какой там стоит гул?

В самом деле, сквозь закрытые двери в вестибюль доносились из залы голоса и звуки скрипок. Здесь же царили пустота, тишина и полумрак. Только слуга в ливрее охранял вход в дом со стороны сада, суровый, недвижный, безжизненный, словно рядом с ним не разговаривали три человека, а незримо присутствовал дух начальника. Слуга скользил взглядом по антаблементу и думал о чем-то своем или незаметно вслушивался в разговор. Вошла горничная, очень смущенная, приняла пальто у прибывших гостей и шляпу с тростью — у кабальеро, избегая при этом его наглый, игривый взгляд, а также слишком бдительный взгляд хозяйки, которая с притворным равнодушием следила за каждым ее движением.

— Надеюсь, ужин задержался не по нашей вине? — снова забеспокоилась сеньора Клаудедеу.

— Ах, Неус, — пожурила подругу сеньора Савольта, — ты слишком мнительна.

Внезапно двери залы распахнулись, и на пороге в ореоле света появился сеньор Савольта, а вместе с ним в вестибюль ворвался шум.

— Ба, кто к нам пожаловал! — воскликнул он и с укором добавил — А мы уж думали, вы не придете.

— Твоя жена только что сказала нам об этом и здорово напугала.

— Все только и спрашивают о тебе. Праздник без Клаудедеу все равно, что застолье без вина! — И почтительно целуя руку даме, спросил: — Как дела, Неус?

— Я вижу, тебе не занимать фиглярства у моего мужа, — заметила она.

— Пожалуйста, Неус, не третируй бедненького Николаса, — попросил ее Савольта и тут же, обращаясь к нему, проговорил: — У меня есть для тебя презабавная новость. Из самых первых источников. Она тебя весьма позабавит. — И оборачиваясь к дамам, добавил — С вашего позволения, я его похищаю.

Савольта подхватил под руку своего друга, и они оба скрылись в зале. Дамы на какое-то время задержались в вестибюле.

— Скажи, дорогая, как ведет себя малышка Мария Роса? — поинтересовалась сеньора Клаудедеу.

— По-моему, хорошо, хотя и ошарашена немного, — ответила подруге сеньора Савольта. — Как говорится, не в своей тарелке.

— Вполне естественно, дорогая. Ведь для нее все это внове.

— Конечно, ты права, Неус. Но ей уже пора стать другой. В следующем году она заканчивает учебу в пансионе и должна подумать о своем будущем.

— Ну, ну, дорогая, не преувеличивай! Марии Росе не о чем тревожиться. Ни теперь, ни потом. Единственная ваша наследница и при том положении в обществе, какое вы занимаете… Пусть остается такой, какая она есть. Всему свое время.

— Не подумай, что я недовольна ее характером. Ничуть. Она очень ласковая, добрая девочка. Но немного замкнута. Немного… как бы получше выразиться… диковата, понимаешь?

— И ты этим обеспокоена? Ах, милочка, я вижу, к чему ты клонишь!

— К чему?

— Ты не договариваешь мне о том, что не дает тебе покоя. Да, да, не отрицай.

— Не договариваю? Что ты имеешь в виду?

— Ответь мне, Роса, положа руку на сердце, ты думаешь о замужестве дочери?

— Замужество Марии Росы? Что за вздор, Неус?

— Мало того, ты уже присмотрела для нее избранника, И не вздумай переубеждать меня!

Сеньора Савольта покраснела и, чтобы скрыть смущение, натянуто улыбнулась.

— Господи! О каком избраннике ты говоришь, Неус? Побойся бога!


Д. Вы нашли работу в Барселоне?

М. Да.

Д. Каким образом?

М. При мне были рекомендательные письма.

Д. От кого?

М. От друзей моего покойного отца.

Д. Кому были адресованы эти рекомендательные письма?

М. Коммерсантам, адвокатам и врачу.

Д. И один из них заключил с вами трудовое соглашение?

М. Да.

Д. Кто именно?

М. Адвокат. Сеньор Кортабаньес.

Д. Назовите его имя по буквам.

М. Ка, о, эр, те, а, бе, а, эн, мягкий знак, е, эс. Кортабаньес.

Д. Почему с вами заключил трудовое соглашение именно адвокат?

М. Я закончил два курса юридического факультета в Вальядолиде, и это позволяло мне…

Д. Какого рода работу вы выполняли для сеньора Кортабаньеса?

М. Я был его помощником.

Д. Перечислите ваши обязанности.

М. Я ходил с поручениями в Верховный суд, в городские суды, сопровождал клиентов, относил документацию в нотариальные конторы, осуществлял незначительные банковые операции, приводил в порядок и готовил текущие материалы, искал нужные цитаты в книгах.

Д. Какие именно?

М. Высказывания и научные суждения специалистов по правовым и экономическим вопросам. Иногда подбирал и систематизировал статьи, опубликованные в газетах и журналах.

Д. И находили?

М. Чаще всего да.

Д. Ваш труд оплачивался?

М. Разумеется.

Д. Оплата была сдельной?

М. Нет, мне выдавался ежемесячный оклад.

Д. И никакого дополнительного вознаграждения?

М. Вознаграждение давалось только на рождество.

Д. Всегда определенная сумма?

М. Нет, она менялась.

Д. В каком смысле?

М. В зависимости от того, хорошо или плохо шли дела в конторе в текущем году.

Д. И часто дела в конторе шли хорошо?

М. Нет.


Кортабаньес страдал одышкой от чрезмерного ожирения. Голова у него была лысая, как скала, под глазами набухли фиолетовые мешки, нос походил на турецкий боб, а об его толстую, оттопыренную, влажную нижнюю губу так и хотелось провести оборотную сторону марки. Гладкий двойной подбородок касался верхнего края жилета, холеные руки казались ватными, а пальцы как бы состояли из трех розоватых шаров с очень узкими, всегда отполированными ногтями, впивавшимися в середину фаланг. Ручку или карандаш он сжимал всей пятерней, словно младенец соску, и, разговаривая, пускал пузыри. Кортабаньес отличался удивительной ленью, небрежностью в работе, медлительностью и нерасторопностью.

Контора Кортабаньеса занимала нижний этаж дома на улице Каспе. Она состояла из приемной, залы-библиотеки, кабинета, маленькой комнатушки, где хранился архив, и туалета. Остальная часть дома сдавалась в наем. Такое распределение позволяло экономить на уборке и мебели. В приемной стояло несколько стульев, обтянутых бархатом гранатового цвета, и черный столик с несколькими журналами, покрытыми пылью. В зале-библиотеке имелись одностворчатое окно с портретами из такого же бархата, какими были обтянуты стулья и две двери: одна — стеклянная, окантованная свинцом, — вела на лестницу, а другая — в кабинет Кортабаньеса, где находились его рабочий стол, украшенный вырезанными по дереву шлемами, аркебузами и рапирами, а также большой, словно трон, стул и два кожаных кресла. В комнатушке, где хранился архив, стояли шкафы и шкафчики со створками, которые сами по себе с грохотом складывались, белый деревянный столик и мягкий стул — рабочее место писаря Серрамадрилеса. Посреди залы-библиотеки вдоль длинного стола стояли стулья, обтянутые гобеленовой тканью. За этим столом проводились, правда довольно редко, многолюдные совещания. За ним же работали Долоретас и я.


Светило солнышко, и люди грелись в его лучах, собираясь на верандах кафе. Бульвар Рамблас блистал своим великолепием. По нему прохаживались высокомерные банкиры, чванливые военные, чопорные сеньоры, голосистые цветочницы, студенты-прогульщики, которые цеплялись к прохожим и путались у них под ногами; лица без определенных занятий и моряки, только что сошедшие с корабля. Всегда веселая, улыбающаяся Тереса вдруг помрачнела.

— Меня оглушает этот шум. Впрочем, не думаю, чтобы вид безлюдных улиц радовал меня больше. Города созданы для множества народа, верно?

— Я вижу, тебе не нравится город, — заметил я ей.

— Терпеть его не могу. А ты?

— Напротив, не представляю себе жизни где-нибудь в другом месте. Ты тоже скоро привыкнешь и не сможешь жить без него.

На площади Каталунья, напротив кафе Майсон Дорее, возвышалась трибуна, обтянутая каталонским знаменем. Какой-то оратор произносил речь перед примолкшей толпой.

— Пойдем отсюда, — попросил я.

Но Тереса воспротивилась:

— Я никогда не видела митингов. Давай подойдем поближе.

— А вдруг начнется заварушка?

— Ничего не будет, — успокоила она меня.

Мы приблизились, но все же остановились на довольно значительном расстоянии от трибуны, и слова оратора едва доносились до нас, хотя нам хорошо видны были все его жесты. Он говорил что-то на каталанском языке, и его речь прерывалась бурными овациями, возгласами и нестройным пением Els segoadrs[2]. С улицы Фонтанелья приближались пешие жандармы, вооруженные карабинами. Они выстроились вдоль тротуара, спиной к зданиям, и встали по команде «вольно».

— Дело дрянь, — сказал я.

— Не будь трусишкой, — ответила Тереса.

Пение продолжалось, сопровождаемое вызывающими выкриками. Какой-то парень, вынырнув из толпы, схватил с земли камень и с ожесточением запустил его в витрины здания Сиркуло Экуестре. При этом с головы его свалилась шляпа. Раздались возгласы:

— Fora els castellans![3]

В окно выглянул человек в черном костюме, с птичьим лицом и, вытянув вперед руки, прокричал: Catalunya[4]. Но ему пришлось тут же скрыться под оглушительный свист и град камней, которые на него обрушились.

— Кто это? — спросила у меня Тереса.

— Я не разглядел хорошенько. По-моему, Камбо.

Жандармы хранили невозмутимое спокойствие в ожидании приказов офицера, державшего в руке пистолет. Со стороны улицы Рамбла-де-Каталунья группками бежали люди, размахивая дубинками. Они кричали: «Да здравствует республиканская Испания!», вероятно предполагая, что на площади собрались «молодые варвары» Лерруса[5]. Сепаратисты встретили их градом камней. Офицер подал команду. Заиграл горнист. И тут же камни обрушились на полицейских. Снова заиграл горнист, и карабины были взяты на изготовку. «Молодые варвары» набросились с дубинками на сепаратистов, а те в свою очередь отбивались от них камнями, кулаками, ногами. И хотя сепаратисты имели численное превосходство, среди них насчитывалось немало стариков и женщин, непригодных к схватке. Несколько окровавленных тел упало на землю. Жандармы прицеливались, широко расставив ноги. С улицы Пелайо к площади приближалась конница. Кавалеристы остановились перед зданием «Салон Каталунья» и, обнажив сабли, пришпорили коней, которые ринулись вперед: сначала рысцой, затем галопом и, наконец, понеслись точно ураган среди пальм, перескакивая через скамьи, цветочные клумбы, вздымая пыль и наполняя воздух звонким цокотом копыт. Люди стали разбегаться в разные стороны; только самые отчаянные вступили в рукопашную схватку. Беглецы устремились к улицам Рамбла-де-Каталунья, Ронде-де-Педро и к площади Пуэрто-дель-Анхель. Оратора словно ветров сдуло с трибуны, а «молодые варвары» рвали на части каталонское знамя. Всадники, размахивая саблями, преследовали беглецов по пятам. Тот, кто падал, так и оставался лежать, опасаясь, чтобы его не затоптали, и лишь прикрывал голову руками. Пешие жандармы плотным кольцом окружили людей, не давая им прорваться к площади Пуэрто-дель-Анхель, и стреляли в воздух холостыми патронами. Кое-кто из тех, кого окружили конные и пешие жандармы, подняли руки вверх, признавая себя побежденными.

Мы с Тересой добежали до бульвара Рамблас и там смешались с прохожими. Вскоре появилась группа полицейских, конвоировавшая трех мужчин в наручниках.

— Как видите, мы всегда остаемся козлами отпущения, — говорили арестованные прохожим.

Но те оставались глухи к их словам. Мы с Тересой, держась за руки, побежали дальше. То были дни нашей беззаботной радости, беспредельного счастья.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ, НАПЕЧАТАННОЙ В БАРСЕЛОНСКОЙ ГАЗЕТЕ «ЛА ВОС ДЕ ЛА ХУСТИСИА»

6 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА И ПОДПИСАННОЙ ПАХАРИТО ДОМИНГО ДЕ СОТО

Свидетельский документ приложения № 1.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


…заводе Савольта, производительная деятельность которого в последние годы достигла небывалого дотоле гигантского размаха за счет кровавой войны, разрушающей Европу, как муха, жиреющая от того, что питается отвратительной падалью. Уже ни для кого не секрет, что вышеупомянутый завод за несколько месяцев превратился из маленького индустриального предприятия, снабжавшего своей продукцией узко национальный или местный рынок, — в громадное предприятие, поставляющее свой товар воюющим державам, и, пользуясь их безвыходным положением, получает на кабальных условиях баснословные прибыли. Но рано или поздно правда откроется и прозревшему человеческому разуму простых тружеников станут очевидными истинный характер и род коммерции, вымогательств и злоупотреблений, и тогда вспыхнет народный гнев. В прессе уже назывались имена тех, кто подчиняет весь свой ум, всю свою энергию единственному стремлению — обогатиться. А именно: сеньора Савольты — основателя предприятия, главного акционера, фактического хозяина, стоящего у руля завода, — а также злобствующего начальника персонала предприятия, заставляющего рабочих содрогаться и получившего устрашающее прозвище «Человека железной руки», который вызывает трепет и негодование во всех пролетарских семьях, и, наконец, отнюдь не в меньшей степени, пронырливого, вероломного Леппринсе, о коем…


Помню, как в тот холодный ноябрьский день хмурый Пахарито де Сото скованно сидел на краешке стула в конце длинного стола для заседаний в зале-библиотеке, держа на коленях шляпу в мелкую клеточку и готовый наступить на свое широкое кашне, покорно свисавшее спиралью к его ногам, пока Долоретас поспешно убирала пальто, перчатки, зонт с рукоятью из поддельного серебра, инкрустированного фальшивыми зелеными и красными камнями; как Серрамадрилес беспрестанно громыхал в соседней комнатушке створками архивных шкафов, пишущей машинкой и стулом; да и Кортабаньес не выходил из своего кабинета, а ведь только он один мог бы сгладить напряженность встречи и, возможно, именно потому отсиживался там, не подавая никаких признаков жизни, но, без сомнения, подслушивая за дверью и подглядывая в замочную скважину, хотя теперь и то, и другое кажется мне неправдоподобным. Помню, что Пахарито де Сото закрыл глаза, будто встреча эта ослепила его, как внезапная вспышка магния, и ему трудно было поверить — сначала он лишь догадывался об этом, а потом понял, — что тот человек, который ему улыбался и внимательно к нему приглядывался, был Леппринсе, всегда такой элегантный, осмотрительный, непринужденный и всегда такой молодой.


Д. Ваше знакомство с Леппринсе было связано с работой или носило другой характер?

М. Связано с работой.

Д. Леппринсе являлся клиентом конторы сеньора Кортабаньеса?

М. Нет.

Д. Вы сами себе противоречите.

М. Нисколько.

Д. Как же так?

М. Леппринсе не являлся постоянным клиентом Кортабаньеса, он только однажды прибегнул к его помощи.

Д. Я и называю это «быть клиентом».

М. А я — нет.

Д. Почему?

М. Клиентом считается тот, кто регулярно обращается за помощью к одному и тому же адвокату.

Д. Леппринсе не относился к числу таковых?

М. Нет.

Д. Понятно.


Леппринсе открыл сундучок, приделанный к подножке автомобиля, и достал оттуда два больших револьвера.

— Ты умеешь обращаться с оружием?

— А это потребуется?

— Никогда ничего нельзя предвидеть заранее.

— Нет, не умею.

— Это совсем просто. Сейчас они заряжены, но не стреляют, видишь? Эта скобочка является предохранителем; ты поднимаешь ее и можешь стрелять. Разумеется, сейчас я не стану нажимать, это было бы неосторожно с моей стороны. Достаточно того, что я показываю тебе, как надо с ним обращаться. С предохранителя лучше не снимать заранее, чтобы револьвер не выстрелил, когда будет за поясом, и не поранил тебе ногу, понимаешь? Все предельно просто: взводишь курок, барабан поворачивается, и новый патрон — против ствола. Тебе надо только взвести курок. А набить барабан лучше заранее. И еще важно не нажать на спусковой крючок при… взведенном курке. Вот так, видишь? Остается только плавно нажать. И запомни, никогда не стреляй, если тебе не грозит реальная, очевидная, неминуемая опасность, ясно?


Леппринсе!


— Цивилизация требует от человека такой же веры, какую средневековый крестьянин возлагал на провидение. Сейчас мы должны верить в то, что навязанные нам специальные нормы поведения людей имеют такой же смысл, какой имели для земледельца времена года, облака, солнце. И эти демонстрации рабочих, предъявляющих свои права, напоминают мне процессию верующих, вымаливающую дождь… Или… как ты называешь?.. Хочешь еще коньяка?.. Ах, да, революцию…


Об этом пронырливом, вероломном Леппринсе было известно только, что он молодой француз, приехавший в Испанию в 1914 году, в самом начале страшной войны, которая принесла столько слез и смертей и все еще приносит много горя родине вышеупомянутого сеньора; что после своего приезда в Испанию он сразу же стал очень популярен в аристократических и финансовых кругах нашего города, благодаря не только своему уму и социальному положению, но и своим отличным манерам, импозантности и небывалой расточительности. Вскоре этот новоявленный мосье, выглядевший столь важным и довольным жизнью, словно хранил в своих сокровищах все деньги соседней республики, поселился под именем Пауля-Андре Леппринсе в одном из фешенебельнейших отелей и, проникнув в высшие экономические сферы, получил самые заманчивые предложения. Какого рода были эти предложения, навсегда останется для нас тайной, но факт тот, что спустя год после своего появления в Испании он уже занимал руководящий пост на одном из самых крупных и мощных тогда в городе предприятий: Савольта…




В зале, на подмостках, обтянутых бархатом, оркестр по-прежнему играл вальсы и мазурки. Несколько пар танцевали на свободном от гостей небольшом пятачке. Только что завершился ужин, и гости с нетерпением ждали полуночи, а с ней наступления Нового года. Молодой Леппринсе беседовал с пожилой сеньорой.

— Я очень много слышала о вас, молодой человек, но до сих пор нам ни разу не довелось встретиться. Ужасно, дружок, но мы, старики, ведем уединенный образ жизни… Ужасно!

— Ну уж, сеньора, — отвечал ей молодой Леппринсе, улыбаясь, — скажите лучше, что вы сами избрали для себя спокойный modus vivendi[6].

— Что вы, дружок. Прежде, когда был жив мой муж, — царство ему небесное! — я проводила время совсем иначе. Мы никогда не отказывали себе в приемах и выездах… А теперь я быстро устаю от этих сборищ. Они утомляют меня, и едва наступает вечер, я тороплюсь скорее вернуться домой и лечь спать. Мы, старики, живем воспоминаниями. Балы и развлечения уже не для нас.

Молодой Леппринсе украдкой зевнул.

— Так вы француз? — не унималась сеньора.

— Да, я из Парижа.

— Кто бы мог подумать, слушая вашу речь. Вы превосходно владеете испанским. Где вы научились так хорошо говорить?

— Моя мать была испанкой. Она говорила со мной по-испански с самого моего рождения, так что, можно сказать, я выучил его даже раньше французского.

— Какая прелесть! Мне нравятся иностранцы. С ними гораздо интереснее, узнаешь много нового. Это совсем не то, что приходится слышать здесь изо дня в день. Мы ведь всегда говорим об одном и том же. Вполне естественно, верно? Ведь мы живем в одном городе, встречаемся с одними и теми же людьми, читаем одни и те же газеты. Наверное, поэтому мы без конца спорим. Иначе нам не о чем разговаривать. С иностранцами спорить не надо. Они рассказывают нам о своих делах, мы им о своих. Да, мне гораздо интереснее беседовать с иностранцами, чем со своими.

— Я убежден, что вам интересно разговаривать со всеми.

— Ну что вы, дружок. Я стала очень ворчлива. С возрастом характер портится. Все идет на убыль. Да, кстати, об иностранцах: вы не были случайно знакомы с инженером Пирсоном?

— Фредом Старк Пирсоном? Нет, но очень много слышал о нем.

— О, это был замечательный человек! Большой друг моего покойного мужа. Царство ему небесное! Когда бедный Хуан — так звали моего мужа, — когда бедный Хуан умер, Пирсон первый пришел ко мне выразить свое сочувствие. Вообразите, такой уважаемый человек, прославившийся на всю Барселону своими изобретениями, пожаловал ко мне собственной персоной. Он был так взволнован, что мог говорить только по-английски. Я не знаю по-английски ни слова, представляете, дружок? Но слушая его ласковый, проникновенный голос, я поняла, что он говорит о своем необычайном уважении к моему мужу, и расплакалась так горько, как уже не плакала потом, выслушивая соболезнования других. А спустя несколько лет бедняжка Пирсон тоже скончался.

— Да, я знаю.


Д. Какого рода отношения сложились у вас с Леппринсе?

М. Я оказывал ему всяческие услуги.

Д. Какие именно?

М. Самые разные, но всегда связанные с моей профессией.

Д. Какой профессией?

М. Юриста.

Д. Но ведь вы говорили, что не были юристом.

М. Да… но я работал с адвокатом, который занимался правовыми вопросами.

Д. Значит… вы работали на Леппринсе по поручению Кортабаньеса?

М. Да… Нет.

Д. Так да или нет?

М. Сначала — да.


Точная дата нашего знакомства выпала из моей памяти. Помню только, что произошло это в начале осени 1917 года, когда августовские стачечные волнения кончились, кортесы были распущены, унтер-офицеры посажены в тюрьмы, а затем выпущены на свободу. Саборит, Ангиано, Бестейро и Ларго Кабальеро[7] по-прежнему находились в заточении, а Леррус и Масиа[8] в ссылке. На улицах царило спокойствие. Со стен свисали размытые дождем листовки. Леппринсе появился в конторе к концу дня, прошел в кабинет Кортабаньеса, и они проговорили там полчаса. Затем Кортабаньес вызвал меня к себе, познакомил с Леппринсе и поинтересовался, не занят ли я вечером. Я ответил, что не занят, и это вполне соответствовало действительности. Тогда он велел мне сопровождать француза и оказывать ему всяческие услуги, став на этот вечер «как бы его личным секретарем». Пока Кортабаньес говорил, Леппринсе сидел, скрестив пальцы рук, опустив взгляд в пол, и, улыбаясь, кивками подтверждал слова адвоката. Затем мы с Леппринсе вышли на улицу, и он подвел меня к своему двухместному «фиату» с красным кузовом, черным капотом и золотистым бампером. Он спросил, не боюсь ли я ездить в автомобиле, и я ответил, что не боюсь. Мы отправились ужинать в шикарный ресторан, где его хорошо знали. Когда мы, выйдя из ресторана, приблизились к автомобилю, Леппринсе открыл маленький сундучок, приделанный к подножке, и достал оттуда пару больших револьверов.

— Ты умеешь обращаться с оружием? — спросил он у меня.

— А это потребуется? — удивился я.


Д. И в это же время вы познакомились с Доминго Пахарито де Сото?

М. Да.

Д. Признаете ли вы, что статьи, представленные в суд и фигурирующие здесь в качестве свидетельского документа приложения № 1, написаны Пахарито де Сото?

М. Да.

Д. Лично вы общались с Доминго Пахарито де Сото?

М. Да.

Д. Постоянно?

М. Да.

Д. Принадлежал ли вышеупомянутый сеньор, по своим воззрениям, разумеется, к анархистской партии или к одной из ее группировок?

М. Нет.

Д. Вы уверены?

М. Да.

Д. Он говорил вам что-нибудь определенное о своей непричастности?

М. Нет.

Д. Почему же вы так уверены?


Таверна Пепина Матакриоса находилась в переулке, выходившем на улицу Авиньо. Мне так и не удалось запомнить его название, хотя я и сейчас мог бы с закрытыми глазами пройти туда, если он еще существует. Таверну изредка посещали заговорщики и артисты. Постоянными же ее ночными посетителями были в основном осевшие в Барселоне и одетые в униформу в соответствии со своей профессией испанские переселенцы: ночные сторожа, трамвайные кондуктора, дежурные квартальные, сторожа парков и садов, пожарники, мусорщики, швейцары, лакеи, носильщики, капельдинеры театров и кино и им подобные. Там всегда был аккордеонист, и время от времени слепая девушка пела пронзительным голосом куплеты, в которых изобиловали дифтонги: «е-у-о», «е-у-о», «у-е-а-и-о-о-о». Пепин Матакриос — невзрачный, тощий человечек с непомерно большой головой, не имевший иной растительности, кроме жестких, как витая проволока, усов, загнутых кончиками вверх, — был членом своего рода местной мафии, которая в те времена собиралась у него в таверне и действия которой он контролировал, стоя за прилавком.

— Я не такой уж ярый противник самой идеи морали, — сказал мне Пахарито де Сото, когда мы расплатились за вторую бутылку вина. — И в этом смысле я приемлю как традиционную мораль, так и новые революционные идеи, которые ныне источают, кажется, все прогрессивные умы человечества. Если вдуматься хорошенько, и то и другое устремлено к одной цели: направить и осмыслить поведение человека в общество. Их объединяет одна общая черта: единодушное признание, понимаешь? На смену традиционной морали приходит новая, но каждая из них отвергает возможность сосуществования и отказывает человеку в праве выбора. Это в какой-то мере подтверждает известную неприязнь самодержцев к демократам: «Они хотят навязать демократию даже тем, кто ее отвергает». Ты, наверное, тысячу раз слышал это высказывание, не правда ли? И вот, как это ни парадоксально, сами того не желая они раскрывают великую истину: политические, нравственные и религиозные идеи по сути своей авторитарны, и каждая идея, чтобы существовать в мире логики, который, должно быть, не менее дик и тяжек, чем мир живых существ, должна вести борьбу со своими противниками за приоритет. И тогда возникает дилемма: если хотя бы один член общества не следует этой идее или не подчиняется нормам морали, то эта мораль и эта идея разлагаются, становятся никчемными и вместо того, чтобы упрочить позиции своих защитников, ослабляют их и предают в руки врагов.

А в другой раз, когда мы прогуливались с ним рано утром по пристани, он сказал мне:

— Признаюсь, меня больше тревожит человек, а не общество, и я скорблю скорее об обесчеловечивании личности рабочего, нежели об условиях его жизни.

— Не знаю, что и сказать. Разве то и другое не связано между собой?

— Никоим образом. Крестьянин живет в непосредственном контакте с природой. Промышленный же рабочий давно перестал видеть солнце, звезды, горы, растительность. И хотя жизнь тех и других протекает в материальной нужде, духовная нищета рабочего намного превосходит духовную нищету крестьянина.

— Мне кажется, ты слишком все упрощаешь. Будь по-твоему, крестьяне не переселялись бы в города, как они это делают.

Однажды, когда я слишком восторженно говорил об автомобилях, он сокрушенно покачал головой.

— Скоро лошади, вытесненные машиной, навсегда исчезнут. Их будут использовать только во время цирковых представлений, боя быков и на военных парадах.

— Неужели тебя всерьез волнует исчезновение лошадей, вытесненных прогрессом? — спросил я у него.

— Иногда мне кажется, что прогресс одной рукой уничтожает то, что создает другой. Сегодня навсегда исчезнут лошади, а завтра — мы.

AFFIDAVIT[9], ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ КОНСУЛУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ В БАРСЕЛОНЕ

ЭКС-КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ ДОНОМ АЛЕХАНДРО ВАСКЕСОМ РИОСОМ 21 НОЯБРЯ 1926 ГОДА

Свидетельский документ приложения № 2.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Я, Алехандро Васкес, под письменной присягой заявляю, что:

Родился в Антекаре (Малага) 1 февраля 1872 года, поступил на службу в полицейский корпус в апреле 1891 года и, так как отличился по службе в Вальядолиде, был повышен в чине в 1907 году и переведен в Барселону, где и живу поныне. В 1920 году оставил вышеупомянутый полицейский корпус и перешел на службу в коммерческий департамент по поставкам товаров. За время службы в полиции мне представился случай самому вести дело, которое теперь именуется «делом Савольты». Но еще до того, как мне было поручено расследование этого дела, я узнал о существовании Доминго Пахарито де Сото в связи с появлением нескольких его статей в рабочей газете «Ла Вос де ла Хустисиа», которые носили откровенно подрывной, вызывающий характер. Никаких данных о происхождении вышеупомянутой личности не имелось; известно было только, что он родился в Галисии, нигде не служил, снимал комнату в доходном доме и находился в сожительстве с женщиной, от которой имел ребенка, пренебрегая тем, что их брачный союз не был освящен католической церковью. Среди литературы, которую он читал, были книги таких авторов, как Роберто Оуэн, Михаил Бакунин, Энрике Малатеста, Ансельмо Лоренсо, Карл Маркс, Эмиль Золя, и другие. А среди наиболее типичных — брошюры таких авторов, как Анхель Пестанья, Хуан Гарсиа Оливер, Сальвадор Сеги, а также Андрес Нино. Читал он и такие антиправительственные журналы, как «Ла Ревиста Бланка», «Ла Вос дель Трабахо», «Эль Конденадо» и, среди прочих, уже упомянутая газета «Ла Вос де ла Хустисиа», в которой сотрудничал. Скорее всего, он тесно общался с упомянутым выше Андресом Нин (смотри прилагаемую карточку), а, возможно, и с другими руководителями подобного рода, но в какой степени, утверждать с достоверностью не берусь…


Д. Когда вы познакомились с Леппринсе?

М. Точная дата нашего знакомства выпала из моей памяти. Помню только, что произошло это в начале осени 1917 года, когда августовские стачечные волнения закончились.

Д. Опишите коротко ваше знакомство.

М. Леппринсе прошел в кабинет Кортабаньеса, и после разговора с ним адвокат вызвал меня к себе и велел оказывать Леппринсе всяческие услуги. Мы с Леппринсе сели в его автомобиль и поехали ужинать сначала в ресторан, а потом заехали в кабаре.

Д. Куда, вы сказали?

М. В кабаре. В ночное заведение, где…

Д. Я прекрасно знаю, что такое кабаре. Мой вопрос вызван скорее недоумением, чем незнанием. Продолжайте.


Кабаре представляло собой большую залу, в которой выстроилась прямоугольником дюжина столов вокруг пустого пространства. В глубине залы стояли пианино и два стула. На стульях лежали саксофон и виолончель. Сильно накрашенная женщина в узком длинном до пят платье с глубокими разрезами по бокам играла польку на пианино в ритме ноктюрна. Едва мы вошли, она прекратила играть.

— Я так и знала, что вы меня не минуете, — заговорщицки проговорила она и направилась к нам, улыбаясь и выставляя вперед ногу так, словно пальцами пробовала температуру воды с берега; при этом нога выныривала из разрезов платья. Леппринсе поцеловал ее в обе щеки, а я протянул для пожатия руку, которую она задержала в своей на некоторое время, продолжая говорить:

— Я посажу вас за лучший столик. Хотите поближе к оркестру?

— Нет, нет, как можно дальше.

Этот диалог прозвучал довольно нелепо, поскольку в кабаре никого не было, кроме бородатого, приземистого моряка, присосавшегося к кувшину с можжевеловой водкой и отрывавшегося от него лишь для того, чтобы вдохнуть в себя пропитанный здесь пылью воздух. Вскоре после нас пришел напомаженный старичок с окрашенными в рыжий цвет волосами и, заказав рюмочку ликера, смаковал его в течение всего представления. Вслед за ним явился мрачный тип в массивных очках, судя по всему клерк, который подробно расспросил обо всех ценах на напитки, прежде чем что-то себе заказать, и безуспешно делал скупые предложения всем женщинам. Женщин было четверо. Полуобнаженные, тучные, они ходили между столиками от одного посетителя к другому, натыкаясь на предметы, застывая на мгновение, словно пораженные вспышкой молнии. Ту, что чаще остальных наведывалась к нашему столику, звали Ремедиос, по прозвищу «Мурсианская волчица». Мы попросили ее принести нам кувшин можжевеловой водки, точно такой же, какой видели у моряка, и стали ждать.

— Немцы забросали бомбами пароход, на котором я плыла. Представляете, самый обыкновенный пассажирский пароход? До тех пор я хорошо относилась к немцам. И знаете почему? Мне казалось, что это мужественный, благородный народ, но с той минуты я всей душой желаю им проиграть войну.

— Вас можно понять, — согласился с ней Леппринсе и, откланявшись, отошел в сторону. К нему подошел слуга с подносом, и Леппринсе взял себе бокал шампанского. Отпил несколько глотков, чтобы не расплескать жидкости на ходу, и вдруг поймал на себе взгляд сеньоры Савольты и ее подруги сеньоры Клаудедеу. Француз улыбнулся им и отвесил поклон. Рядом с ними стояла девушка, и он сразу догадался, что это Мария Роса Савольта. Совсем еще юное, белокурое создание в вечернем платье из плотного серого шелка, с белой газовой туникой в сборку и корсажем, отделанным кожей, черным шелком и гирляндами кружев. Леппринсе устремил взор на ее огромные, лучистые глаза, которые оттеняла бледность кожи, и улыбнулся еще шире, глядя на девушку, но Мария Роса отвернулась. К нему подошел приземистый толстяк, лысина которого так и сверкала.

— Добрый вечер, месье Леппринсе. Развлекаетесь?

— Разумеется. А вы? — ответил француз, стараясь припомнить этого человека.

— Тоже. Но я хотел поговорить не об этом.

— О чем же?

— Я хотел извиниться перед вами за нашу злосчастную встречу.

Леппринсе еще внимательнее посмотрел на собеседника, который стоял перед ним потный, в довольно невзрачном, простоватом костюме, и встретился взглядом с его серыми, холодными глазами, скрытыми под гущей бровей, походивших на усы прусского офицера. Ему никак не удавалось вспомнить этого человека, но тем не менее в ту ночь он был как никогда проницателен и в глазах людей улавливал их душевное состояние.

— Очень сожалею… но не могу припомнить, где мы с вами встречались, сеньор…

— Туруль. Хосеп Туруль, агент недвижимого имущества, к вашим услугам. Мы недавно встречались в…

— А, вспомнил, конечно же… Турруль, вы говорите?

— Туруль, с одним «эр».

Леппринсе пожал руку незнакомцу и отправился дальше через залу, сквозь стоявших группками, надушенных, украшенных драгоценностями и шелками дам, которые уже изрядно поднадоели мужчинам. Кабальеро уединились в библиотеке, смежной с залой. Здесь витал в воздухе едкий дым сигар, слышались хохот, смешки, говор: из уст в уста передавался забавный случай, который произошел недавно с известной всем личностью.

— Неужели забросали помидорами и тухлыми яйцами?

— Нет, камнями, целым градом камней. Разумеется, в него не попали, но сам по себе факт говорит о многом.

— Просто непозволительно кричать «да здравствует Каталония!» из окон здания Сиркуло Экуэстре.

— Речь идет о нашем общем друге…

Леппринсе улыбнулся:

— Я знаю, о ком вы говорите.

— Однако этот человек должен обладать дьявольским умом, чтобы одновременно заигрывать с Мадридом, каталонцами и недовольными офицеришками.

— Скоро его упекут в Монтжуик![10]

— Он вырвется оттуда в течение двадцати четырех часов на волне народного гнева Маура[11] в ореоле Феррера[12].

— Не будьте циником.

— Я не защищаю его как личность, но признаю, что полдюжины таких политиков, как он, могли бы изменить всю страну.

— Хотел бы я видеть, какого рода были бы эти перемены. Для меня нет особой разницы между ним и Леррусом.

— Черт возьми, Клаудедеу, не стоит так преувеличивать, — сказал Савольта.

Клаудедеу побагровел.

— Все они одним миром мазаны: для собственной выгоды готовы предать Каталонию ради Испании, а Испанию ради Каталонии.

— А кто поступает иначе?

— Тише, — предостерег Савольта, — он идет сюда.

Они посмотрели в сторону залы и увидели его: он шел через залу в сторону библиотеки, раскланиваясь налево и направо, сдержанно улыбаясь и нахмурив брови.


Мы пробыли в кабаре довольно долго, прежде чем начались представления. Сначала появился мужчина, которого моряк встретил громкой отрыжкой. Мужчина оказался тем самым музыкантом, который должен был играть на виолончели и саксофоне. Он взял со стула виолончель и извлек печальные звуки под аккомпанемент пианино. Затем пианистка встала со своего места и сказала несколько приветственных слов. Моряк вытащил из клеенчатой котомки вонючий бутерброд и стал его есть, роняя изо рта крошки и кусочки пережеванной пищи на стол. Мрачный клерк в массивных очках разулся. Пианистка объявила первым номером программы фокусника — китайца Ли Ванга. Она сказала:

— Он перенесет вас в царство магии.

Я испытывал неудобство от того, что револьвер впивался мне в бедро.

— Надеюсь, он с помощью своей магии не обнаружит, что мы вооружены, — прошептал я.

— Да, вид у него пренеприятный, — подхватил Леппринсе.

Китаец манипулировал разноцветными флажками, из которых выпорхнула голубка. Она облетела залу, уселась на стол к моряку и стала клепать крошки. Моряк свернул ей шею и принялся ощипывать.

— Ай-ай-ай! Какой усас! Никакого селовесеского сосуствия, — просюсюкал китаец.

Распутный клерк подошел к моряку, держа туфли в руках, и вызывающе сказал:

— А ну, мерзавец, будь-ка добр, верни птичку хозяину!

Моряк взял голубку за голову и потряс ею перед глазами клерка.

— Счастье твое, что ты очкарик, а не то врезал бы я тебе…

Клерк снял очки, а моряк ударил его голубкой по обеим щекам. Туфли вылетели из рук клерка, и пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть.

— Я — образованный человек, — воскликнул он, — и видите, до чего довел меня мой порок!

— Какой порок, милый? — спросил старичок, поднимая с пола туфли клерка и нежно поддерживая его.

— У меня жена и двое детей, а я вот здесь, в этой клоаке!

Мы с любопытством наблюдали за клерком, а забытый всеми китаец по-прежнему манипулировал лентами. Ремедиос, «Мурсианская волчица», шепнула нам:

— На прошлой неделе здесь покончил с собой один из посетителей.

— В кабаре такого сорта часто прорывается наружу правда, — изрек Леппринсе.


Было ли это связано с вторжением на завод самодовольного, франтоватого Леппринсе или то было роковое стечение обстоятельств, которое позволяло осуществлять на практике старую поговорку: «В мутной воде рыбу ловить» (а я бы еще добавил: «самым бессовестным образом»)? Не берусь судить. Но одно совершенно очевидно: вскоре после «приобретения» заводом новоиспеченного французика предприятие удвоило, утроило, а потом снова удвоило свои прибыли. Ну что ж, скажут, прекрасно, ведь это позволило простым, самоотверженным труженикам увеличить свои доходы; им надо было только повысить производительность труда и работать на два-три часа в день больше, пренебрегая элементарнейшими правилами безопасности и отказываясь от отдыха, чтобы ускорить выпуск продукции. Как хорошо, подумают читатели, которые мало что смыслят в этом и могут только испортить всю обедню. И да простят меня служители культа за сравнение мессы с тем адом, каким являются условия труда простых рабочих.


— Нелегкая нам предстоит задача, — сказал комиссар Васкес.

Леппринсе поднес ему открытую коробку с сигарами, и комиссар взял одну из них.

— Превосходная сигара! — заметил комиссар. Он обливался потом. — Вам не кажется, что здесь жарко?

— Снимите китель, будьте как дома.

Комиссар снял китель и повесил его на спинку стула позади себя. Затем зажег сигару, смачно затянулся и, выпустив вверх струю дыма, одобрительно причмокнул.

— Превосходная сигара, — повторил он.

Леппринсе указал на пепельницу, куда комиссар мог бросить целлофановую обертку, которая плотно облегала сигару, не давая ей развернуться.

— Если не возражаете, — предложил Леппринсе, — мы могли бы приступить к интересующему нас делу.

— О, разумеется, месье Леппринсе, разумеется.

Помню, вначале мне не понравился комиссар Васкес: его угрюмый вид, язвительная усмешка, профессиональная манера говорить, растягивая слова, неторопливые движения, заставлявшие, собеседника нервничать и побуждавшие к внезапному, невольному признанию. Его нарочитая напыщенность гипнотизировала меня, словно змея мелкого грызуна. Во время первой нашей встречи я осудил его детское, почти самозабвенное бахвальство. Но потом, спокойно поразмыслив, понял, что за этой чисто внешней позой скрывались настойчивый метод и решимость во что бы то ни стало докопаться до истины. Я знал, что он оставил службу в полицейском корпусе в 1920 году, то есть именно тогда, когда по моим расчетам расследование подходило к концу. И в этом таилась какая-то загадка. Но ей так и не суждено будет никогда раскрыться, потому что несколько месяцев назад он умер по вине кого-то, кто имел отношение к делу Савольты. Но меня это нисколько не удивляет: многие погибли в те тревожные годы, и Васкес должен был стать одним из них, и уж наверняка не последним.


— Любая мораль — это ничто иное, как оправдание какой-то необходимости, если понимать под необходимостью максимальное отражение реальной действительности, поскольку действительность для человека становится реальной лишь тогда, когда она из области рассуждений превращается в желанную необходимость. И вот необходимость в единодушном поведении породила в человеческом сознании идею морали.

Так говорил мне Пахарито де Сото однажды вечером, когда мы гуляли с ним после работы по улицам Каспе и Гран Виа, а потом сидели на каменной скамье в садах королевы Эухении, пустынных из-за пронизывающего, холодного ветра. Когда Пахарито де Сото смолк, мы какое-то время молча разглядывали фонтан.

— Свобода, — продолжал он, — это возможность жить согласно морали, навязанной конкретными условиями, в которых живет каждый индивидуум в каждую определенную эпоху и в определенных обстоятельствах. Отсюда у свободы такой изменчивый, относительный характер и ей невозможно дать точное определение. В этом отношении, как видишь, я — анархист. Однако я считаю, что свобода как способ существования предполагает соблюдение законов и строгое выполнение долга. В этом смысле анархисты правы, потому что их идея исходит из реальной необходимости, но они изменяют этой идее, как только начинают игнорировать реальную действительность для подкрепления своих тезисов.

— Я не настолько глубоко разбираюсь в анархизме, чтобы опровергать твои доводы или соглашаться с ними, — признался я.

— А тебя это интересует?

— Конечно, — ответил я скорее из желания доставить ему удовольствие, чем искренне.

— Тогда пойдем. Я отведу тебя в одно занятное местечко.

— А это не опасно? — воскликнул я обеспокоенно.

— Не бойся. Пойдем.


В тот вечер мы с Тересой отправились в танцевальный вал, расположенный в верхней части города, там, где начинался привилегированный квартал Грасиа. Зал назывался «Королева весны», и людей в нем находилось намного больше, чем позволяло помещение. Зато атмосфера там царила самая благожелательная и веселая. Маленькие газовые светильники в разноцветных стеклянных абажурах отбрасывали тусклые лучи на танцующие пары, на столы, за которыми сидели многочисленные потные семейства, на шумный оркестр, на лотошниц и на блюстителей порядка. Сквозь облака табачного дыма взлетали воздушные шары к обшарпанному потолку, с которого свисали разноцветные гирлянды и флажки, и, ударяясь о них, медленно опускались на головы танцующим. Мы с Тересой тоже веселились, как вдруг она сказала мне:

— Я как цветок, вырванный из земли. Мне жарко, я задыхаюсь. Пойдем отсюда.

Я посмотрел вблизи на лицо женщины, танцевавшей со мной, и увидел на ее гладкой, бледной коже неровную сеточку сероватых прожилок и морщинок вокруг глаз и у рта. В ее полуприкрытых глазах было что-то такое, что напомнило мне о берегах и зеленых нивах, устремленных к ним, о шелесте лесного ветерка, о журчанье воды, о шорохе листвы — обо всем том, что таило для меня детство. Тереса навсегда останется в моей памяти!


Д. Сеньор Леппринсе часто посещал кабаре?

М. Нет.

Д. Он выпивал?

М. В меру.

Д. Случалось ли вам видеть его пьяным?

М. Я бы сказал, навеселе.

Д. Итак, вы признаете, что он бывал навеселе?

М. Иногда, как и другие…

Д. Он когда-нибудь терял над собой контроль?

М. Нет.

Д. И всегда был в здравом уме и твердой памяти?

М. Да.

Д. Не пользовался ли он стимуляторами?

М. Нет.

Д. Он не производил впечатление душевнобольного или ненормального?

М. Нет.

Д. Значит, вы утверждаете, что Леппринсе был абсолютно нормальным человеком?

М. Да.


Только сильные мира сего с их тупым, фарисейским лицемерием, которые подчиняют развитие общества сохранению своих незаконных привилегий за счет чужих страданий, не гнушаясь любой несправедливостью, могли прийти в негодование или удивиться этим событиям. Да и что, собственно, произошло? Незаслуженное процветание ростовщиков, спекулянтов, скупщиков, торгашей-мошенников, всех плутократов вкупе привело к преднамеренному и всегда встречаемому в штыки повышению цен, которое никогда не компенсируется справедливым и столь необходимым увеличением заработной платы. И случилось то, что и случилось с незапамятных времен: богачи обогатились, а бедняки стали еще беднее. Так разве можно после этого осуждать некоторых обездоленных, угнетенных членов бесчеловечной, жестокой социальной семьи за то, что они избрали для себя единственно верный путь, на который их толкнули социальные условия? Только неразумный, глупый человек, слепец мог бы углядеть в их действиях нечто достойное осуждения! Так вот, сеньоры, должен вам сказать и, таким образом, перейти к наиболее мрачным и печальным пассажам своей статьи и социальной действительности — на предприятии Савольты планировалась, замышлялась и делалась попытка осуществить то, что и должно было планироваться и замышляться. Да, сеньоры, забастовка! Но обездоленные рабочие недооценили этого… (разве я осмелюсь назвать его имя?)… этого цербера, капитала, этого устрашающего призрака, при одном упоминании о котором содрогаются во всех пролетарских семьях…


— Меня прислал к вам «Человек железной руки», — начал Леппринсе.

Комната с обшарпанными обоями, где происходила сделка, была невелика, но вполне достаточна для того, чтобы в ней могли разместиться пять человек. Здесь стояли стол, изъеденный червячками, два стула и софа. С потолка свисала керосиновая лампа, освещая помещение трепетным пламенем. Два силача сидели на стульях, Леппринсе и я — на софе, а она, в плаще, украшенном блестками, — на столе, скрестив ноги по-турецки.

Я хорошо помню, какое неотразимое впечатление произвела на меня Мария Кораль, когда я увидел ее впервые. Черные густые волосы спокойными волнами ниспадали на плечи. Глаза тоже были черные, огромные, рот — пухлый, маленький, нос — прямой, а лицо — круглое. Она сидела все еще загримированная, в том самом бархатном плаще, усеянном блестками, который набросила на себя по окончании выступления. С замирающим сердцем следил я, как она проделывала сальто-мортале, попадая в руки этих грубых, тупых животных, которые подбрасывали ее в воздух и ловили, хватая со сластолюбием грубых самцов. Всякий раз, когда она взлетала вверх и кувыркалась, готовая в любую минуту разбиться о грязный пол этого мерзкого заведения, я едва сдерживал готовый вырваться из моей груди стон и проклинал те жизненные обстоятельства, которые привели ее на опасную стезю уличной акробатки, вынуждая давать представления в отвратительных кабаре — средоточии самых низменных страстей и самых дурных пороков, какие только существуют в этом мире. Возможно, уже тогда я предчувствовал уготованные мне страдания. Помню, в ту ночь я возненавидел неизвестного мне «Человека железной руки» и все, что затянуло в свою ядовитую паутину эту девушку, связав ее судьбу со зловещим сбродом, впутав в безвыходный лабиринт преступлений. Я возненавидел самого себя и Кортабаньеса, который сделал меня невольным соучастником этой сделки, возненавидел предприятие Савольты и особенно ее, Марию Кораль.

ПРОДОЛЖЕНИЕ AFFIDAVITA, ПРЕДСТАВЛЕННОГО КОНСУЛУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ В БАРСЕЛОНЕ

ЭКС-КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ ДОНОМ АЛЕХАНДРО ВАСКЕСОМ РИОСОМ 21 НОЯБРЯ 1926 ГОДА

Свидетельский документ приложения № 2.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


…Впоследствии я узнал о существовании некоей Марии Кораль — молодой красивой женщины, по профессии артистки, замешанной в деле, которое я расследовал. Мария Кораль — фамилия и происхождение ее неизвестны (но по виду и цвету кожи можно было заключить, что она цыганка), появилась в Барселоне в сентябре или октябре 1917 года в обществе двух силачей — личности их не установлены, — с которыми выполняла акробатические трюки в самом гнусном кабаре города. Оба эти силача, судя по сведениям, полученным из других городов, где они давали представления, помимо своей артистической деятельности выступали в роли наемных убийц, чему немало содействовали, с одной стороны, их недюжинная физическая сила, а с другой — постоянная смена места жительства и даже поездки за границу. Согласно моим предположениям, основанным на догадках, вышеупомянутая Мария Кораль, покинув своих партнеров, осталась в Барселоне, тогда как те покинули город. Ее разрыв с партнерами был вызван (все это тоже лишь мои предположения) вмешательством какого-то влиятельного покровителя, — возможно, Леппринсе, Савольты или «Человека железной руки», — который сделал ее своей любовницей. Однако спустя какое-то время она бесследно исчезла и снова появилась в Барселоне при странных обстоятельствах уже в 1919 году…


— Милая Роса, — сказала сеньора Клаудедеу, — я догадываюсь, кто этот претендент.

— Перестань говорить глупости, Неус! — рассердилась сеньора Савольта. — Я же сказала, она еще совсем девочка, рано думать о подобных вещах.

Мария Роса Савольта, которая в этот момент отходила от матери, чтобы взять стакан с прохладительным напитком, возвратилась и услышала конец фразы.

— Вы о чем?

— Да так, девочка, ни о чем. Всякая ерунда, которая приходит в голову Неус.

— Мы говорили о тебе, дорогая, — поправила сеньора Клаудедеу.

— Обо мне?

— Конечно. Ведь ты самая важная персона на сегодняшнем торжестве. Я говорила твоей маме, пользуясь тем, что знаю тебя с самой колыбели, что ты стала совсем взрослой, к тому же прехорошенькой девушкой. Я вовсе не намерена льстить тебе, да я и не умею делать комплиментов…

Мария Роса покраснела и уставилась на стакан, который держала обеими руками.

— Вот я и говорила маме, что пора подумать о твоем будущем. Я имею в виду, чем ты станешь заниматься, когда окончишь занятия в пансионе. Ты меня понимаешь?..

— Нет, сеньора, — ответила Мария Роса Савольта.

— Послушай, девочка, перестань величать меня сеньорой и будь добра говорить мне «ты» и называть по имени. И не пытайся своим ханжеским поведением умерить мое любопытство.

— Да что ты, Неус… Я и не пытаюсь…

— Знаю, знаю… Думаешь, я не была молода и не прибегала к подобным уловкам? Ладно, глупышка, мы ведь с тобой подруги, верно? Скажи-ка мне правду: ты влюблена?

— Я? Какие глупости, Неус… Да и как я могу влюбиться, когда весь день провожу в пансионе?

— Откуда мне знать! У нас, женщин, это в крови. Даже когда мы не встречаемся с мужчинами, мы думаем о них, мечтаем… Так уж мы устроены! В твоем возрасте, разумеется.

Вмешательство сеньоры Парельс помогло девушке выйти из затруднительного положения.

— Знаете, какую новость мне только что сообщили? — спросила она, присоединяясь к дамам.

— Нет, разумеется. Что-нибудь интересное?

— Это уж вам судить. Девочка, дорогая, почему бы тебе не пройтись немного!

— Будь так любезна, скромница, — подхватила сеньора Клаудедеу, обращаясь к Марии Росе.

— Пойди проведай мужчин в библиотеке, дочка, — велела ей мать. — Я уверена, ты еще ни с кем из них не здоровалась.

— Только не в библиотеку, мамочка, — взмолилась Мария Роса Савольта.

— Ступай, ступай и не перечь мне. Ты должна преодолеть свою дурацкую робость. Ну, иди.


Старичок облобызал лицо клерка, который на ощупь пытался найти свои очки. Моряк общипал птицу до конца и сунул к себе в котомку.

— На завтрак, — хрипло проговорил он.

— Циклоп! — проверещал старичок.

Клерка успокоили, и он смолк, мучаясь угрызениями совести и покачиваясь в объятиях старичка. Китаец исчез.

— Как покончил с собой тот посетитель? — спросил я у Ремедиос.

— Выстрелом из пистолета. Теперь из-за этого болвана полиция не дает нам покоя и может в любую минуту прикрыть наше заведение.

— Куда же вы тогда денетесь?

— Пойдем на панель. Куда же еще? Мы уже не молоды. Как, по-вашему, сколько мне лет?

Тучная пятидесятилетняя женщина, одетая в стиле Манон Леско, заняла место китайца и глухим контральто запела двусмысленные куплеты.

— Не больше тридцати, — ответил Леппринсе, состроив ироническую гримасу.

— Сорок шесть, и нечего иронизировать.

— В таком случае ты неплохо сохранилась.

— Пой, светик, не стыдись!

Моряк швырнул остаток бутерброда в певицу, а клерк заплакал в объятиях старика. Певица стряхнула с себя крошки и, покраснев от злобы, крикнула зычным голосом:

— Проклятые сволочи, черт бы вас побрал!

— Петь я и сам могу, — сказал моряк и сиплым голосом затянул балладу о роме и пиратах.

— Сукины вы дети! — снова рявкнула певица. — Хотела бы я видеть, осмелились бы вы на такие проделки в Лисео![13]

— А я хотел бы посмотреть, как бы ты там стала петь! — крикнул ей старичок, вскочив со стула и размахивая руками.

— У меня есть все для того, чтобы петь в Лисео, подонок!

— Особенно много тела, шлюха! — взвизгнул старичок.

— Многие хотели бы иметь то, что я имею в избытке, — ответила ему певица, вываливая из декольте своего платья огромные груди. А старичок, расстегнув брюки, сделал вид, что собирается помочиться. Певица повернулась к нему спиной и, насмешливо покачивая бедрами, с достоинством удалилась, не дожидаясь аплодисментов. Дойдя до занавесей, которые находились позади пианино, она повернулась на сто восемьдесят градусов и торжественно произнесла: — Тебя родили в помойке, ублюдок!

Старичок, обращаясь к клерку, сказал:

— Не обращай на нее внимания, голубчик.

Ремедиос уселась ко мне на стул, и я чуть было не свалился на пол ничком, но она обхватила меня своими могучими руками.

— Теперь это не кабаре, а настоящая клоака.

Я задыхался в ее объятиях, как в тисках, и молил взглядом Леппринсе о помощи, но он невозмутимо пил можжевеловую водку из полного кувшина, устремив на меня непроницаемый взгляд, и молчал, как рыба.

— Раньше здесь собиралась избранная публика, — продолжала Ремедиос, — а теперь приходит одна мразь. Ты даже не поверишь, всего каких-нибудь три-четыре года назад, когда война еще не была таким надувательством, как теперь, все было иначе.

Пианистка — та самая, на которой было узкое платье с разрезами, — взывала к совести посетителей, умоляя их относиться с должным уважением к артистам, которые честным трудом зарабатывали себе на хлеб. Заплаканный клерк вышел на середину зала.

— Простите меня, сеньора, я один во всем виноват и заслуживаю самого сурового наказания.

— Не принимайте все так близко к сердцу, молодой человек, — ответила ему пианистка, — садитесь за свой столик и развлекайтесь, как все остальные.

— Сюда приходили шпионы и торгаши со всего света, — говорила Ремедиос, — они приходили, чтобы развлечься и позабыть обо всем. Их присылали в Испанию правительства разных стран выполнять бог знает какие задания. И они хотели развеяться.

Клерк встал на колени и скрестил руки на груди.

— Я не уйду, пока публично не покаюсь в своих грехах, — сказал он.

Пианистка забеспокоилась, опасаясь, как бы не разыгралась новая драма, окончательно загубив ее коммерческое предприятие.

— Они приходили сюда целыми компаниями и потешались над войной, над своими странами и даже над матерями, которые их породили. Хозяйка чуяла их за версту и всегда предупреждала нас: «Девочки, будьте начеку, это шпионы». Мы уже знали их повадки. Они были разной национальности, даже враждебно относились друг к другу, но вполне ладили. Думаю, что ладили. И очень уж своенравны!

— Нет ничего плохого в том, что вы немного развлекаетесь, — увещевала пианистка клерка. — Все мы — добрые люди, разве не так? Позволить себе развлечение время от времени, разве это плохо?

— Ничего себе время от времени, — сказал клерк, — почти раз в педелю.

— Многие распутничали за этими занавесями, — сказала мне Ремедиос. — Я имею в виду шпионов.

И вдруг раздался властный голос Леппринсе:

— Хватит паясничать. Продолжайте представление!

Я вздрогнул от неожиданности и чуть было снова не свалился со стула, но меня опять удержали могучие руки Ремедиос. Француз встал, лицо его горело гневом, волосы растрепались, рубашка расстегнулась, глаза метали молнии.

— Вы что, оглохли? Продолжайте представление! Эй, вы, — крикнул он клерку, — не докучайте нам своими жалобами! А ты, — приказал он пианистке, — играй, раз тебе платят деньги!

Он схватил клерка за лацканы пиджака и поволок через проход к столу, а затем, не останавливаясь, пнул ногой стул, на котором сидел моряк.

— Какого черта! — прорычал тот в бешенстве, просыпаясь.

— Мне надоело слушать ваш храп, ясно?

— А мне ясно, что ты сейчас получишь в морду, — остервенился моряк, окончательно пробуждаясь от сна и выхватывая из кармана кастет. Но рука его повисла в воздухе: он увидел направленное на себя дуло револьвера.

— Хочешь получить пулю в лоб?

Моряк злобно ухмыльнулся.

— Это мне напоминает то, что произошло со мной в Гонконге, — проговорил он и, задрав штанину, показал свою деревянную ногу. — Вот чем все кончилось.

Пианистка заиграла, а музыкант, равнодушно наблюдавший за происходящим, взял со стула саксофон и извлек из него легкую мелодию. Занавеси распахнулись, и на сцене появились два силача и цыганочка в черном плаще, украшенном фальшивыми драгоценными камнями.


…Несчастные труженики, собравшись с духом, приняли решение; их сердца бились в унисон, мозгом владела одна мысль: начать забастовку. Через несколько дней, возможно, даже несколько часов, — ликовали они, — их невзгодам придет конец, горести развеются, словно кошмарный сон, и наступит счастливое пробуждение. Эти суровые, привычные ко всему люди покрывались потом не от физической усталости и страданий — они не испытывали их в те жестокие летние дни, — а от нервного напряжения. Но увы! Они недооценили беспощадной жестокости вездесущего «Человека железной руки» и хладнокровной расчетливости Леппринсе…


— Я — Леппринсе. Меня прислал к вам «Человек железной руки».

Лицо Пахарито де Сото покрылось смертельной бледностью, и он посмотрел на меня так, словно над ним навис дамоклов меч. Я подбадривающе улыбнулся ему.

— Я прочел ваши статьи в «Ла Вос де ла Хустисиа», — продолжал Леппринсе. — По-моему, они превосходны, хотя… Как бы это выразиться получше? Несколько темпераментны. Впрочем, темпераментность присуща молодости. Разумеется, вы не считаете свои утверждения сильно преувеличенными? А могли бы вы доказать то, о чем пишете с такой горячностью? Нет, конечно. Вы, мой друг, в своих обвинениях простодушно опирались на необоснованные слухи и пересуды тех, кто сильно все преувеличивал и представлял под своим углом зрения, будучи в этом кровно заинтересованным. Скажите, дон Пахарито, а вас удовлетворили бы те факты, которые предоставил бы вам я? Ведь не удовлетворили бы, верно? Само собой разумеется.


Д. Вы пошли в кабаре развлекаться?

М. О, нет.

Д. Почему вы так удивились?

М. Потому что это не было кабаре в полном смысле этого слова.

Д. То есть?

М. Это было нечто омерзительное. Настоящая клоака.

Д. Тогда зачем вы туда пошли?

М. Леппринсе хотел там кое с кем повидаться.

Д. В этой клоаке?

М. Да.

Д. Зачем?

М. Те, с кем он хотел повидаться, работали там.

Д. В чем заключалась их работа?

М. Они были акробатами и выступали там с цирковыми номерами.

Д. А зачем хотел их видеть Леппринсе?

М. Чтобы нанять.

Д. Леппринсе имел какое-то отношение к цирку?

М. Нет.

Д. Для чего же тогда?

М. Эти акробаты в свободное время выполняли роль наемных убийц.

Д. Значит, Леппринсе и вы пошли туда нанимать убийц?

М. Да.


— Надеюсь, — сказал Леппринсе, — мне незачем говорить вам, как я узнал о вашем существовании.

Силачи переглянулись.

— Конечно, — ответил один из них, — мы достаточно известны.

— А тем более объяснять, какого рода предложение я намерен вам сделать.

— Предложение? — заинтересовался другой силач. — Какое?

Француз на какой-то миг замешкался, но тут же продолжал:

— Вы должны выполнить одну работу для меня… вернее, для нас. Я слышал, что вы выполняете работу подобного рода… помимо своей артистической деятельности.

— Артистической? Так вы имеете в виду наши номера? Вам понравились? — спросил один из них.

— Понравились, — ответил Леппринсе. — Очень понравились.

— У нас есть и другие. Самые разные. Они вам тоже понравятся. Их придумывает мой товарищ, а иногда и я сам. Мы стараемся не повторяться. Понимаете?

— Да, да, — перебил Леппринсе. — Но сначала поговорим о деле, которое я хочу предложить вам…

— Ну, что ж, давайте, — согласился первый силач.

— Мы с товарищем, — вмешался другой, — каждый раз придумываем что-нибудь новенькое, чтобы не наскучить публике. Вы видели наши старые номера, потому что в этом городе мы совсем недавно и нас еще никто тут не знает. Когда мы приезжаем в город… Так вот, когда мы приезжаем в город, где нас никто не знает, мы можем позволить себе выступать со старыми трюками, понимаете? Что же касается новых номеров…

Воспользовавшись тем, что силачи стали обсуждать свои новые номера, француз обернулся ко мне и шепнул:

— Попробуй-ка ты.

— Все это очень интересно, — начал я, — но прежде давайте покончим с делом, ради которого пришел этот сеньор.

Силачи вытаращили на меня глаза.

— Так ведь мы и предлагаем вам новые номера.

В наступившей тишине раздался голос Марии Кораль.

— Короче, сеньоры, кого-нибудь надо прикончить?

Леппринсе покраснел.

— Ну что вы… то есть… — пробормотал он.

— Выкладывайте все начистоту. Речь идет о важных особах?

— Нет, — ответил француз, — о мелких сошках.

— Идти придется вооруженными?

— Ни в коем случае.

— Риск удваивает ставку.

— В данном случае риска не будет, но тем не менее я не собираюсь торговаться с вами.

— Изложите, пожалуйста, суть дела, — снова вмешалась цыганка.

— Я пришел к вам по поручению руководителей одного предприятия, — ответил Леппринсе. — Полагаю, нет надобности называть их имен.

— Само собой.

— Среди рабочих этого предприятия появились смутьяны, которые наводят тень на плетень. Нам удалось установить через своих доверенных лиц… вы понимаете, через кого именно?

— Чего тут не понять, — ответила Мария Кораль.

— Наша задача… вернее, задача моих руководителей — обезвредить смутьянов. В настоящее время предприятию не грозит опасность, но дурное семя может прорасти в сознании рабочих. И мы решили ради общего блага пресечь это на корню, хотя в принципе мы против подобного метода разубеждения.

— Нам придется самим разыскивать их и вести слежку или вы дадите все необходимые сведения?

— Мы… то есть мой секретарь, — он кивнул в мою сторону, — дадим вам список лиц, о которых идет речь, и укажем, где и когда, по нашему мнению, вы должны будете выполнить наше задание. Надеюсь, незачем объяснять вам, что любая ваша попытка пойти вразрез с нашими указаниями не пройдет вам даром и что…

— Мы знаем свое дело, сеньор…

— Позвольте мне не называть своего имени, Мария Кораль.

Цыганка засмеялась и спросила:

— А как насчет платы?

— Мой секретарь, — сказал Леппринсе, — через несколько дней передаст вам список, о котором я только что говорил, и задаток той суммы, которую вы сейчас назначите. Остальную часть вы получите, когда выполните первое задание и приступите к следующему, согласны?

Мария Кораль подумала немного и кивнула, сказав:

— Вашему… секретарю не следует снова приходить в этот свинарник. С девяти до десяти вечера мы обычно ужинаем в таверне «Альфонсо». Тут неподалеку, вы увидите ее, когда будете уходить отсюда. Так когда состоится наша первая встреча?

— Скоро, — ответил француз. — Старайтесь себя ничем не скомпрометировать. Есть еще вопросы?

Цыганка приняла вызывающую позу.

— А что потребуется лично от меня?..

— Мне хотелось бы по возможности, — ответил Леппринсе, явно смущенный, — свести наши отношения исключительно к передаче вам денег. Держать связь с нами вы будете через моего секретаря. А в случае возникновения каких-либо осложнений с властями вы не должны ссылаться на меня и моих руководителей, даже если вам станут известны наши имена. И еще одно условие: как только задание будет выполнено, вы, как обычно, должны будете немедля покинуть город.

— Что еще? — спросила Мария Кораль.

— Да, и предупреждаю вас; не вздумайте обвести нас вокруг пальца.

Цыганка снова рассмеялась. Когда мы вышли на улицу, уже светало. С моря дул холодный бриз. Подняв воротники пиджаков, мы быстро зашагали к автомобилю, который не сразу завелся, так как сел аккумулятор, и поехали по пустынному городу к моему дому. Подъехав, Леппринсе остановил машину, но мотор не выключил.

— Очаровательная женщина, не правда ли? — спросил он.

— Цыганка? Да, пожалуй…

— Есть в ней что-то загадочное, как в могиле фараона, в которой кроется то ли безмерная красота, неразгаданная тайна, то ли смерть, прах, проклятия веков. Наверное, я кажусь тебе несколько претенциозным? Не обращай на меня внимания. Мне приходится вести слишком прозаическую жизнь всеми уважаемого предпринимателя. Поэтому даже маленькие приключения выводят меня из равновесия. Давно я уже не встречал рассвета после ночной попойки. Боже мой! Как хорошо, что мы так провели ночь! Ты спишь?

— Ну что вы, я не сплю: я просто закрыл глаза, устал немного.

— Ладно, иди отдыхай! Уже очень поздно, а тебе рано вставать. Хорошего тебе отдыха.

— А как насчет списка, платы и всего прочего? — поинтересовался я.

— Не беспокойся. Я извещу тебя. А теперь иди отдыхай.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я вышел из автомобиля и, хотя спал на ходу, все же осознал, что Леппринсе не отъехал от дома до тех пор, пока я не запер дверь изнутри дома.

Как только Мария Савольта покинула дам, их головы тут же сомкнулись. Сеньора Парельс — сухопарая, веснушчатая женщина с морщинистой шеей и костистым носом горбинкой — зашептала: — Неужели вы ничего не слыхали? Неделю назад полиция застала жену Рокагроссы в третьеразрядном отеле с каким-то английским моряком.

— Что ты говоришь? — ужаснулась сеньора Клаудедеу.

— Быть не может! — подхватила сеньора Савольта.

— Однако это так. Полиция разыскивала какого-то преступника или анархиста и рыскала по комнатам. Когда их привели в жандармерию, жена Рокагроссы назвала себя и попросила разрешения позвонить мужу по телефону.

— Уму непостижимо! Невероятно! — воскликнула сеньора Клаудедеу. — И что же он сказал?

— Жена Рокагроссы оказалась не так глупа. Она позвонила не мужу, а Кортабаньесу, и он помог ей выпутаться из этой истории.

— А ты откуда знаешь? — полюбопытствовала сеньора Савольта. — От Кортабаньеса?

— Что ты! Из него слова не вытянешь. Он умеет хранить профессиональные тайны. Я узнала из другого источника, но совершенно надежного, — заверила их сеньора Парельс.

— Боже, какой позор! — снова воскликнула сеньора Клаудедеу.

— А что стало с англичанином? — спросила сеньора Савольта.

— Кто знает? Наверное, его тоже отпустили, и он вернулся на свой корабль, как ошпаренный кот, потеряв всякую охоту блудить. Да и не думаю, чтобы он был важной персоной: какой-нибудь кочегар или ему подобный.

— Но зачем ей это понадобилось? — удивилась сеньора Савольта.

— Дело житейское, дорогая, — объяснила сеньора Клаудедеу. — Она молода, полуиностранка, привыкла к другому образу жизни.

— К тому же, — вставила свое слово сеньора Парельс, — ее муж, говорят, вы, наверное, слышали…

— Рокагросса? Луис Рокагросса? Что с ним?

— Как? Неужели вы ничего не знаете? Ведь он, кажется… предпочитает мужчин…

— Милая, — заметила ей сеньора Клаудедеу, — с каждым днем твои сведения пополняются.

— Что поделаешь, раз до меня до первой доходят все новости.

— Ну что вам за охота говорить о разной гадости! — со вздохом произнесла сеньора Савольта. — Просто уши вянут!

— Мне самой противно. Я рассказала вам только потому, что только что услышала об этом.

— Боже, до чего мы докатились! — воскликнула сеньора Клаудедеу.


…Даже теперь, когда я честно и объективно, откровенно и беспристрастно рассказываю о событиях, произошедших в ту зловещую ночь, за несколько дней до того, как должна была произойти намеченная рабочими и столь нужная им справедливая забастовка, мне приходится сдерживать дрожь в пальцах и обуздывать свой гнев и свою обиду.

В том конфликте между рабочими и предпринимателями, о котором уже говорилось выше, особенно выделялся среди рабочих Висенте Пуэнтегарсиа Гарсиа — человек гордый, принципиальный, энергичный, умный, предельно честный и совершенно неподкупный. В час ночи 27 сентября текущего года Висенте Пуэнтегарсиа Гарсиа возвращался к себе домой на улицу Индепенденсиа[14], расположенную в квартале Сан-Мартина. Он шел спокойно, не подозревая о том, что готовится страшное злодеяние, жертвой которого он станет через несколько минут. Ночь была прекрасная, тихая. В ясном, чистом, синеватом небе робко поблескивали звезды, и демократическая улица Индепенденсиа выглядела пустынной, безмятежной, покойной. Ее безмятежный покой и умиротворенность нарушались лишь тяжелыми шагами скромного ночного сторожа. Сторож Анхель Песейра, только что совершивший обход вверенного ему участка, как, впрочем, и никто другой, тоже не подозревал о преступлении, которое зарождалось в ночи и должно было разыграться в скором времени, уверенное в своей безнаказанности.

Пуэнтегарсиа Гарсиа — молодой человек с точеными чертами лица, энергичный, полный сил и надежд, — возвращался домой после сходки бастующих рабочих. Дойдя до перекрестка улиц Индепенденсиа и Мальорки, он на минутку остановился, чтобы закурить и перекинуться несколькими словами с ночным сторожем. Затем попрощался с ним и продолжал свой путь. В нескольких метрах от его дома из темноты вынырнули двое верзил и, злобно сверкая глазами, направились к нему. Безоружный Пуэнтегарсиа как ни в чем не бывало продолжал идти.

— Стой! — крикнул ему один из них, судя по зверскому выражению лица, — главарь.

Рабочий остановился. Один из бандитов заглянул в список, без сомнения служивший шпаргалкой в их черном деле.

— Ты — Висенте Пуэнтегарсиа Гарсиа?

— Да, это я.

— Тогда следуй за нами, — потребовали наемные убийцы. Грубо схватив его за руки, поволокли в темный закоулок.

— Не смейте со мной так обращаться! Я простой рабочий!

Но вместо ответа один из бандитов изо всех сил ударил несчастного кулаком в лицо, которое исказилось от боли.

— Врежь ему как следует, — приказал тот, который, судя по всему, был главарем. — Пусть получит сполна.

От боли у несчастного навернулись на глаза слезы, во зверская расправа продолжалась. Удары следовали за ударом. Обессиленный Пуэнтегарсиа упал на землю, обливаясь кровью, почти теряя сознание. Но удары и пинки по-прежнему сыпались на него. Перед глазами Пуэнтегарсии мелькнули ботинки бандитов, он почувствовал, как по телу пробежала судорога, в глазах вспыхнули молнии и поплыли круги.

Жена Пуэнтегарсии, обеспокоенная тем, что долго нет мужа, вышла на балкон и, услышав стоны, словно безумная устремилась на улицу, оглашая ночную тишину рыданиями и душераздирающими воплями. На крики бедной женщины прибежал ночной сторож. Вдвоем они перенесли изуродованное тело рабочего на кровать, которая тут же обагрилась теплой, густой кровью. Пуэнтегарсиа только и смог проговорить: «Презренные трусы! Сволочи!»

На другой день всегда такой пунктуальный, обязательный Висенте Пуэнтегарсиа не явился на работу. Тяжелое состояние помешало ему предупредить товарищей о грозившей им опасности. В последующие ночи жертвами бандитов стали поочередно еще девять рабочих. Полиция, поставленная в известность о нападениях на рабочих, предприняла поиски, но негодяи словно провалились сквозь землю. И хотя все догадывались, кто руководил этой кровавой, позорной расправой, никаких доказательств их причастности к этому делу не имелось. Забастовка была сорвана, и, таким образом, завершилась одна из самых постыдных и отвратительных глав в истории нашего любимого города.


В тот мглистый, унылый октябрь я пробирался по портовому кварталу сквозь густую пелену тумана в таверну «Альфонсо», чтобы передать конверты. В первый раз мне нелегко было найти дорогу, поскольку до этого мы ездили туда с Леппринсе на автомобиле, и я ее не запомнил. Наконец я разыскал таверну. Силачи и цыганка кончали ужинать и очень обрадовались моему приходу. Мария Кораль без грима, одетая просто, как самая обыкновенная швея, не произвела на меня столь чарующего впечатления, как в ту ночь. И все же, должен признаться, улыбка цыганки, ее манера разговаривать по-прежнему приводили меня в смущение.

— Знаешь, ты понравился мне тогда, — заявила она.

Я должен был выполнить свою миссию и потому вручил конверт цыганке.

— А твой хозяин сегодня не придет? — спросила она спокойным тоном.

— Нет. Насколько мне помнится, такого уговора не было.

— Да, но мне было бы приятно увидеть его снова. Передай ему об этом завтра, хорошо?

— Как хочешь.

Во второй раз, когда я пошел в таверну «Альфонсо», я нес уже не один конверт, а два. Мария Кораль взяла их и засмеялась. На прощание она сказала мне:

— Передай своему хозяину, что мы оправдаем его доверие во всех отношениях.

Она послала мне воздушный поцелуй с порога таверны, вызвав тем самым реплики посетителей. В третий раз я застал в таверне силачей вдвоем, уплетавших ужин за обе щеки. Марии Кораль с ними не было.

— Паршивка бросила нас, — заявил один из них. — Смоталась два дня назад.

— Ей же хуже, — утешил его другой. — Посмотрим, как она будет выступать со своим номером одна.

— Нам-то все равно, понимаешь? — сказали они. — Мы и без нее обойдемся. Публика приходит смотреть на нас. Зло берет только, что она так поступила после всего, что мы для нее сделали.

— Мы ведь подобрали ее, умирающей с голоду, в одном из городов, где однажды выступали, понимаешь? Взяли с собой из жалости.

— Если она теперь сунется к нам, мы ей дадим от ворот поворот.

— Не станем больше с ней выступать.

— Ясное дело, не станем.

— Она была?.. А что, собственно, вас связывает с ней? — спросил я.

— Она должна быть нам благодарна, — ответил один из них.

— Вот именно. А вместо благодарности она наплевала на нас, — заключил другой.

Я не стал больше расспрашивать о цыганке, а поинтересовался, как продвигается работа, не в кабаре, разумеется, а та, которую поручил им Леппринсе.

— Отлично! Мы разыскиваем по списку того, кто нам нужен, и лупим его, пока он не свалится без сил. А потом говорим: «Не суй нос не в свои дела!» И удираем, чтобы нас не накрыла полиция.

— В последний раз мы чуть было не влипли. Ну и дали же мы деру! А когда совсем обессилели, пришлось заскочить в таверну, чтобы слегка очухаться. Да как назло там оказался один из тех, кого мы накануне хорошенько отделали. При виде нас у него от страха отвисла челюсть, а во рту не хватало как раз двух зубов, которые мы ему выбили. Мы крикнули ему: «Не суй нос не в свои дела!» — и он пулей вылетел из таверны. Мы из осторожности тоже поторопились смотать удочки.

Больше я уже не носил конвертов в таверну «Альфонсо».


— Если вдуматься хорошенько, — сказал я, — твоя теория неизбежно ведет к фатализму, а твоя идея свободы есть ни что иное, как совокупность ограничений, обусловленных определенными обстоятельствами, которые в свою очередь вызваны предшествующими обстоятельствами.

— Я вижу, к чему ты клонишь, — возразил мне Пахарито де Сото, — хотя, по-моему, ты ошибаешься. Свобода не существует вне реальной действительности (как свобода летать, которая находится за пределами физических возможностей человека), зато в пределах реальной действительности свобода полная и в зависимости от того, как ею воспользуются, сложатся последующие условия. Взять, к примеру, хотя бы протесты рабочих в наши дни. Разве этот факт не обусловлен определенными обстоятельствами? Обусловлен. Все вполне закономерно: слишком низкая заработная плата, несоответствие между ценами и заработной платой, условия труда не могли вызвать иной реакции. Но вот каков будет результат? Этого мы не знаем. Добьются ли трудящиеся выполнения своих требований? Никто не может предвидеть этого заранее. Почему? Да потому что поражение или победа зависят от выбора средств. Вот почему — таков мой вывод — задача всех и каждого из нас состоит не в том, чтобы бороться за какую-то абстрактную свободу и прогресс — все это пустые слова, — а чтобы способствовать созданию таких условий, которые позволят человечеству жить лучше и откроют перед ним широкие и ясные перспективы.

ПРОДОЛЖЕНИЕ AFFIDAVIT, ПРЕДСТАВЛЕННОГО КОНСУЛУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ЭКС-КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ ДОНОМ АЛЕХАНДРО ВАСКЕСОМ РИОСОМ 21 НОЯБРЯ 1926 ГОДА

Свидетельский документ приложения № 2.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


…Еще до того, как я лично приступил к расследованию дела, ныне именуемого «Делом Савольты», мне стало известно о якобы преднамеренных покушениях на десятерых рабочих с предприятия, носящего то же имя. Существовало мнение, будто вышеупомянутые нападения на рабочих (все они ограничились побоями, без смертельного исхода) были совершены по наущению руководителей предприятия с помощью наемных убийц, чтобы пресечь в корне готовившуюся забастовку. Проведенное расследование (оно проводилось без чьего-либо постороннего вмешательства) показало, что не имелось никаких улик или хотя бы отдаленных намеков на то, что капиталисты причастны к этому делу. Предполагалось, что покушения эти были организованы рабочими того же предприятия вследствие постоянных распрей и борьбы за лидерство между двумя видными бунтовщиками: неким Висенте Пуэнтегарсиа Гарсиа и Х. Монфортом: первый из них — известный андалузский анархист, а второй — опасный каталонский коммунист и друг Хоакина Маурина (смотри прилагаемую карточку). На основе доносов одного из тех, на кого якобы было совершено нападение (насколько мне помнится, речь шла о Симбо), и вследствие проведенных расследований были произведены аресты. Среди арестованных оказались Пуэнтегарсиа Гарсиа, Х. Монфорт, а также Сатурнино Монхе Огаса (коммунист), Хосе Оливерос Кастро (анархо-синдикалист) и Хосе Симо Ровира (социалист). Все они, или почти все, вскоре были выпущены на свободу, и ни один из них не находился под арестом к тому моменту, когда я приступил к расследованию «Дела Савольты».

II

КОПИЯ СТЕНОГРАММЫ ВТОРЫХ СВИДЕТЕЛЬСКИХ ПОКАЗАНИЙ, ДАННЫХ ХАВИЕРОМ МИРАНДОЙ ЛУГАРТЕ

11 ЯНВАРЯ 1927 ГОДА СУДЬЕ Ф. В. ДАВИДСОНУ В ГОСУДАРСТВЕННОМ СУДЕ НЬЮ-ЙОРКА

ПРИ ПОСРЕДСТВЕ СУДЕБНОГО ПЕРЕВОДЧИКА ГУСМАНА ЭРНАНДЕСА ДЕ ФЕНВИК

(Со страницы 70 и далее дела).


Д. Расскажите в нескольких слонах о том, как вы познакомились с Пахарито де Сото.

М. Однажды, когда я находился в адвокатской конторе Кортабаньеса, пришел Леппринсе…

Д. Когда это было?

М. Точно не помню. Приблизительно в середине октября 1917 года.

Д. Леппринсе впервые появился в конторе Кортабаньеса?

М. Нет, насколько мне помнится, во второй раз.

Д. Когда же он появился впервые?

М. За месяц до этого.

Д. Расскажите нам о его первом посещении.

М. Я уже говорил о нем на предыдущем заседании. Во время первого своего визита Леппринсе прибегнул к моим услугам, и я сопровождал его в кабаре.

Д. Ну хорошо, расскажите о втором посещении.

М. Леппринсе явился с портфелем, вошел в кабинет Кортабаньеса, и они там о чем-то совещались. Потом в кабинет пригласили меня.

Д. Кто-нибудь еще присутствовал там, кроме вас?

М. Леппринсе и Кортабаньес.

Д. Продолжайте.

М. На столе было разложено содержимое портфеля, который принес с собой Леппринсе.

Д. Что именно?

М. Три экземпляра газеты «Ла Вос де ла Хустисиа», до тех пор мне неизвестной, поскольку она выходила нерегулярно и очень маленьким тиражом. Одна из газет была развернута, а статья и подпись автора на одной из ее центральных полос обведены красным карандашом.

Д. Чья подпись там стояла?

М. Пахарито де Сото.

Д. Речь идет о статьях, которые фигурируют в суде в качестве свидетельских документов приложения №№ 1-а, 1–б и 1-в?

М. Да.

Д. Продолжайте.

М. Кортабаньес поручил мне разыскать автора статей.

Д. Зачем?

М. Тогда я этого еще не знал.

Д. И вы согласились?

М. Сначала нет.

Д. Почему?

М. До меня дошли слухи о нападениях на рабочих, и я боялся впутаться…

Д. Вы так и сказали Леппринсе?

М. Да.

Д. Именно этими словами?

М. Нет.

Д. Воспроизведите точно ваши слова.

М. Точно не помню.

Д. Постарайтесь припомнить.

М. Я спросил его… я спросил, не будет ли эта работа походить на ту, которую мы выполняли в прошлый раз.

Д. Леппринсе понял, что вы имели в виду?

М. Да.

Д. Почему вы так думаете?

М. Он засмеялся и сказал, что для того, чтобы у меня не было никаких опасений на этот счет, я могу принимать участие во всех действиях, которые они предпримут, и в любой момент выйти из игры, если только она покажется мне чем-нибудь подозрительной.

Д. И тогда вы согласились?

М. Да.

Д. Вы сразу нашли Пахарито де Сото?

М. Нашел, но не сразу.

Д. Расскажите, как вы его нашли.


Ради чего день за днем я блуждал до изнеможения, расспрашивал всех подряд, напрасно подкупал людей, изнурял себя ожиданиями и тщетно выслеживал, пока, наконец, не обнаружил его местожительство? Мое стремление добиться успеха любой ценой исходило не столько из желания выслужиться перед Кортабаньесом, сколько желанием угодить Леппринсе, поскольку его заинтересованность во мне сулила самые непредвиденные, самые безрассудные надежды. Я уповал на то, что с его помощью смогу вырваться из постылой конторы Кортабаньеса, покончить с бессмысленным однообразием вечеров, с шатким, непрочным будущим. Серрамадрилес — поверенный всех моих чувств и мыслей — подбадривал меня, когда я впадал в уныние, падал духом, отчаивался. Он говорил, что Леппринсе — «наша лотерея» и такому клиенту следует во всем угождать, потакать и преданно служить. Он рисовал мое отвратительное будущее на побегушках у Кортабаньеса, становившегося все более старым, раздражительным и невезучим. И вместе с тем расписывал блистательные перспективы, ожидающие меня, если я буду верой и правдой служить Леппринсе, который вращается в высших коммерческих и финансовых кругах города среди высокопоставленных особ Барселоны с их автомобилями, балами, путешествиями, гардеробом, роскошными, очаровательными женщинами, богатым имуществом и ослепительными, звонкими монетами, которые потоком струятся из всех пор этого алчного хищника, именуемого каталонской олигархией. Блуждая в бесконечных поисках, досадуя на потерянное впустую время и поддерживаемый страстной надеждой, я нашел, наконец, Пахарито де Сото однажды вечером в середине или в последних числах октября в ветхом господском доме, где он снимал комнату. Я стучал во все двери, выслушал множество насмешек и, когда уже осипшим голосом спросил у молодой женщины, встретившей меня прелестной улыбкой, не здесь ли живет Пахарито де Сото, получил утвердительный ответ. Тогда я еще не знал, что ее зовут Тереса и что она станет моей первой большой любовью. Картина, увиденная много тогда, всплывает в моей памяти обрывками, словно обломки корабля, потерпевшего крушение. Большое прямоугольное помещение как бы делилось на две маленькие комнатки без перегородки запутанным лабиринтом разнородной мебели, теснившейся к центру в силу необходимости. В одном из углов стояли неприбранная супружеская кровать, два ночных столика, торшер и люлька, в которой спал малыш. В углу напротив — стол со стульями разного размера, два забавных кресла с выпирающими из ковровой ткани пружинами, кривобокая этажерка с изогнутыми полками и пузатый буфет. На полу и повсюду кипами громоздились книги и журналы. У самого входа имелась печь, в которой постоянно поддерживали жар, чтобы «не простыл ребенок». В одном из кресел дремал Пахарито де Сото. Он казался низкорослым — таким он и был на самом деле, — большеголовым, с зеленовато-желтой кожей, черными, как пролитая тушь, волосами, коротенькими ручками (слишком короткими даже для его роста), глазами навыкате, широкими мясистыми губами, приплюснутым носом и короткой шеей: ни дать, ни взять — жаба. Пахарито де Сото очень удивил мой приход, но еще больше он удивился, узнав, что я прочел его статьи в «Ла Вос де ла Хустисиа» и что им интересуются важные особы, имен которых я пока не был уполномочен ему называть. Сначала он решил, что речь идет об издателях или руководителях каких-нибудь политических партий. Его предположения были столь наивными и простодушными, что я постепенно раскрыл ему секрет. Однако он так ничего не понял: его обуревали романтические иллюзии. Помню, как в тот холодный ноябрьский день хмурый Пахарито де Сото скованно сидел на краешке стула в конце длинного, стола для заседаний в зале-библиотеке. Леппринсе держался с ним дружелюбно и почтительно. Похвалил за «язвительный тон» статьи и за смелость, оспаривал его точку зрения, а потом вдруг предложил ему провести обследование на предприятии Савольты с позиции рабочего человека, чтобы выяснить, каковы там условия труда, какова производительность и заработная плата, чем вызваны кризис и забастовка. Он обещал журналисту всяческую поддержку, свободный проход во все заводские и административные службы, необходимые сведения и любую помощь, «точно такую же, — уверял он, — какую получал сам Савольта». При этом он гарантировал Пахарито де Сото полную свободу в случае, если вдруг ему захочется опубликовать что-нибудь в этой связи. Взамен лишь требовал одно: не предавать гласности результатов своих обследований, пока с ними не ознакомятся предприниматели, чтобы «исправить недостатки». А по окончании обследования предложил устроить совещание предпринимателей и рабочих и совместно обсудить те проблемы, которые возникнут в зависимости от обстоятельств. За проделанную работу он обещал заплатить Пахарито де Сото «сорок дуро»[15]. Предложение Леппринсе превосходило все ожидания Пахарито де Сото, и он с радостью согласился. Признаюсь, вначале я испугался за него. Но Леппринсе еще раз пообещал никак не притеснять его, и я, поверив слову кабальеро, не стал возражать. Думаю, у Пахарито де Сото в ту минуту тоже не зародилось никаких подозрений. Уже потом, когда дружба между нами окрепла в результате частых задушевных бесед и прогулок, я не раз предупреждал его, что он находится между двух огней. Я говорил об этом отчасти потому, что привязался к нему, отчасти потому, что испытывал за него страх, внушенный мне Тересой. Но Пахарито де Сото не придавал значения моим словам: он хотел честно и добросовестно выполнить порученное ему дело, простодушно мечтая о светлом будущем для своего сына, о безоблачной, счастливой, насыщенной трудом жизни. Мы с ним строили и перестраивали не только наши далеко идущие планы. Мы обсуждали подробности до самого рассвета, обошли каждый закоулок города, погруженного в сон и наполненного волшебным трепетом. Если по пути нам попадался незапертый подъезд, мы входили в него, освещая себе дорогу зажженной спичкой, поднимались вверх по лестнице на крышу и оттуда созерцали Барселону, раскинувшуюся у наших ног. Пахарито де Сото ощущал на себе проклятие нашего века, и, надо сказать, не без оснований. Вытянув перед собой руку над балюстрадой крыши, он очерчивал пальцем жилые районы города: трущобы рабочих, кварталы среднего сословия торговцев, лавочников, ремесленников. Вдвоем мы осушили немало бутылок вина, живительного по ночам и мстительного после пробуждения от сна. Посещали политические собрания, дружно защищали общие, но всегда отличные друг от друга идеи, скорее по дружбе, чем по убеждению. Раньше, до него, я никогда не знал, что значит иметь друга. Тереса же, как я уже признался, стала моей первой большой любовью. Мы встречались с ней ежедневно под любым предлогом, едва мне удавалось вырваться из конторы хотя бы на пару часов. Первый раз она позвонила мне на работу и предложила встретиться. Соседка любезно согласилась посидеть с малышом. Тереса назначила мне свидание в молочной, рядом с ее домом. Длинное, узкое помещение молочной делилось пополам деревянной решетчатой перегородкой. В передней части находилась мраморная стойка, за которой толстуха в желтоватом клеенчатом переднике продавала молоко, сыр, масло и другие продукты. За перегородкой у стены вытянулись четыре стола, тесно примыкавшие друг к другу, а вдоль столов — длинная скамья. За столами сидели молодые парочки: студенты, подмастерья, ремесленники, а также школьники со своими гувернантками, горничные, служащие, секретарши, сиделки и домработницы. Влюбленные парочки разговаривали шепотом, целовались и обнимались, скрытые от любопытных глаз тусклым освещением. Тереса встретила меня со сдержанной приветливостью, извинилась за то, что назначила свидание в таком месте, оправдываясь тем, что любезная соседка просила ее далеко не уходить, а рядом с домом оказалась только эта молочная. Мы проговорили больше часа. Она выразила мне свои опасения относительно работы мужа и пожаловалась, что он не желает слушать ее доводов. Я успокоил ее, сказав, что не вижу особой опасности, если, конечно, Пахарито де Сото не совершит какой-нибудь глупости. По-видимому, мои слова возымели действие, потому что Тереса успокоилась, и мы заговорили на общие темы: о том, как тяжело жить в больших городах, о тщетных усилиях пробиться в жизни, о большой ответственности родителей за своих детей, о мрачном будущем нашего общества. Перед тем как расстаться со мной, она просила не провожать ее, уйти первым и не дожидаться у двери молочной. Я пожал ей на прощание руку, но она неожиданно поцеловала меня в губы, как может целовать только очень одинокий человек, жаждущий любви. С этого дня мы стали часто встречаться и прогуливаться, пользуясь услугами любезной соседки и продолжительным отсутствием Пахарито де Сото, всецело поглощенного расследованием на заводе. Тереса всем сердцем любила мужа, но совместная жизнь с ним превратилась для нее в пытку. Добрый по натуре, он был очень вспыльчивым, нервным и не замечал ничего, что не имело отношения к его реформистским мечтам, преобразованиям, прокламациям, разоблачениям и справедливым требованиям. Неистовый душевный подъем сменялся у него упадком духа, и он замыкался в себе. Тереса молча страдала, страшась его деспотических вспышек, и чувствовала себя беспомощной и потерянной. Я тоже страдал. У меня не было никакого опыта в любви, если не считать случайных ночных интрижек и лихорадочного воображения. Сколько раз, желая оправдать поступки Пахарито де Сото, я говорил Тересе о том, как трудно влюбленным побороть робость, выразить словами, жестами, взглядами свою любовь. При этом я, разумеется, имел в виду себя, свою неустроенность, своя отчаянные попытки найти главную дорогу в жизни. В те незабываемые для меня недели я мучительно раздваивался: днем гулял с Тересой по городу, ходил с ней на танцы или же часами просиживал в той самой молочной, которая положила начало нашим встречам, а ночами напролет беседовал с Пахарито де Сото, и мы напивались с ним в таверне Пепина Матакриоса. Впрочем, должен заметить, что наши отношения с Тересой тогда были чисто платоническими. Нас объединяло родство душ, а наши поцелуи и объятия были скорее желанием подражать влюбленным, чем стремлением воплотить свои мечты в действительность, как это нередко случается с детьми, которые в погоне за приключениями садятся верхом на ручку кресла и, придерживая рукой на голове бумажную шапку, размахивают над собой метлой вместо сабли. В тех редких случаях, когда мы собирались втроем, меня и Тересу не мучали угрызения совести. Только иногда я вдруг краснел, опасаясь, что наша тайна раскроется, и становился особенно суров и сух с Тересой. Но как ни парадоксально, именно это обстоятельство огорчало Пахарито де Сото. Он корил меня за то, что я не подружился с его женой, и часто заставлял меня клясться в том, что если с ним стрясется какая-нибудь беда, то я позабочусь о ней и его ребенке. Тереса смеялась и шутила с безрассудством, не лишенным коварства. Но наша совесть перед Пахарито также Сатурнино1 была чиста лишь до тех пор, пока хорошо разыгранная шахматная партия не подошла к своему логическому завершению. Это случилось накануне рождества. Я клевал носом в конторе после бессонной ночи, как вдруг зазвонил телефон. Серрамадрилес протянул мне трубку, и я взял ее с волнением, испытывая какое-то предчувствие. также Сатурнино3. Она ничего не стала объяснять, только отчаянно молила немедленно прийти к ней домой. Я поспешил к ней. К тому времени я знал каждый фонарь, каждое здание, каждый камень на мостовой также Сатурнино5. Я постучал в дверь, и она пригласила меня войти. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь слабыми отблесками тлеющего в печи угля.

Глаза еще не успели освоиться в темноте, как вдруг Тереса бросилась обнимать меня, осыпая поцелуями, нашептывая страстные, безумные слова. В люльке спал ребенок. Мы двигались, словно в тумане, испытывая угрызения совести, чувствуя себя жертвами и палачами, увлекаемые каким-то огненным вихрем, который должен был положить начало вселенной. Но вот могучая, невидимая сила вырвала нас из него и отбросила на край света. Наши тела сплелись, и мы очутились на постели… До меня смутно донесся голос Тересы — совсем незнакомый. Она говорила, что любит меня, умоляя увезти ее куда-нибудь подальше от дома, от Барселоны, уверяла, что готова оставить мужа, ребенка и навсегда стать моей рабой. И вдруг меня точно кто-то ужалил изнутри. Я испугался, что нас могут застать врасплох. Меня бросало то в жар, то в холод. Тереса уверяла, что Пахарито де Сото еще не скоро вернется. День близился к концу, и я спросил, почему он так долго задерживается. Тереса объяснила, что на заводе, где он проводит расследование, Леппринсе назначил на шесть часов какое-то собрание или совещание. Только тут я осознал всю степень своей подлости. Не слушая Тересу, умолявшую меня остаться, я мгновенно оделся, выскочил на улицу и окликнул извозчика. Перед тем, как коляска отъехала от дома, я услышал знакомый плач ребенка. Вечер был пасмурный, часы показывали половину девятого. Извозчик довез меня до вокзала. Мне пришлось прождать двадцать минут, прежде чем тронулся поезд. Постепенно он набрал скорость и углубился в пригород индустриального района Оспиталет. С тревогой вглядывался я в мелькавший за окном пейзаж и ежился от холода, сидя в глубине полупустого вагона. Вероятно, снаружи было морозно, так как окно, покрытое копотью и пылью, запотело, и мне приходилось протирать его ладонью, чтобы рассеять мрачную завесу. Тщетно пытался я привести в порядок свои мысли. Незнакомый пригород удручал меня. У железнодорожного полотна на сероватой, пыльной земле, лишенной всякой растительности, теснились неосвещенные бараки. Среди бараков сновало бесчисленное множество переселенцев, приехавших в Барселону со всех концов страны. Так и не дойдя до города, они осели в заводском поясе, на равнине, и безропотно ждали, когда им улыбнется счастье, прилипнув к городу, словно плющ к стене. Помню, как я ехал в вагоне, как добрался до нужной мне станции, вышел на ледяной перрон, нанял полуразвалившуюся извозчичью коляску, которая повезла меня к заводу Савольты. Унылая загробная колымага медленно тащилась, чавкая по непролазной, тлетворной грязи, и от спертого воздуха у меня першило в горле. Не знаю, о чем я тогда думал и сколько времени длилась дорога. Помню только, как мы остановились у огромного здания, похожего на металлический купол цирка, как отъехала извозчичья коляска, а я, обойдя здание вокруг, вошел в подъезд, у которого стоял красный автомобиль Леппринсе. Моему взору открылся длинный коридор, освещенный керосиновыми лампами. Навстречу мне вышел сторож, и я объяснил ему, кто я такой и к кому пришел. Сторож повел меня по пустынному коридору, по обеим сторонам которого возвышались брезентовые кули, скрывая под собой, насколько я понял, станки. Мы вошли в другую дверь, и сразу же я почувствовал под ногами толщу ковра. Сторож попрощался со мной и исчез, а я направился дальше по ковру к еще одной двери — большой, дубовой. Отворив ее, я очутился в зале, залитом ослепительным светом. Стены зала были увешаны картинами, а посредине стоял громадный длинный стол, намного длиннее того, за которым работали Долоретас и я. Вокруг него сидело человек тридцать. Вероятно, половина из них были рабочие, а другая половина — руководители предприятия. Среди руководителей я увидел Леппринсе, а среди рабочих — Пахарито де Сото. Когда я вошел в зал, собрание, наверное, уже заканчивалось и страсти бушевали вовсю. Рядом с председателем какой-то толстый мужчина ударял рукой по столу, издавая ею резкий звук, словно она была металлической. Я сразу догадался, кто он. Председательствовал, судя по всему, Савольта. Все кричали, перебивая друг друга, а громче всех Пахарито де Сото, который оскорблял, обвинял руководителей предприятия и угрожал им и всему обществу. Мне сразу стало ясно, что произошло, и что опасения, возникшие у меня, как только Тереса сказала, где находится ее муж, оправдались. Леппринсе зачем-то понадобилось впутать журналиста в непонятную игру, и теперь, осознав это, Пахарито де Сото пришел в ярость, которая так пугала Тересу. Будь я здесь с самого начала, я бы не допустил этого. Вот почему я чувствовал себя предателем. Я не мог разобраться в сути спора, поскольку пришел к концу собрания. В зале царила полная неразбериха. Наконец, один из рабочих попросил Пахарито де Сото замолчать и не подвергать себя еще большей опасности, сказав, «что им и так достаточно всыпали, и пусть теперь сами выпутываются как хотят». Все зашикали на Пахарито де Сото, и он выбежал из зала. Только Леппринсе сохранял невозмутимое спокойствие и улыбался. Я кинулся вслед за своим другом по коридорам, звал его, но он не откликался. Я не догнал его. Вконец расстроенный, я сел на корточки возле брезентового куля и заплакал. Прикосновение Леппринсе к моему плечу вернуло меня к действительности. Собрание уже кончилось. Леппринсе сказал, что уже поздно, пора уходить, и отвез меня на своей машине домой. На следующий день, в субботу, я не явился в контору, в воскресенье тоже просидел дома взаперти, почти впроголодь. И только в понедельник решился посмотреть фактам в лицо. Пахарито де Сото умер в субботу, возвращаясь на рассвете, слегка подвыпивший, домой. Поговаривали о несчастном случае, об убийстве, о двух подозрительных личностях в пальто, которых кто-то видел в полночь, а потом сообщил о них ночному сторожу, о таинственном письме, якобы посланном кому-то журналистом перед смертью, и о том, что его жена с ребенком сразу же уехали из города, не оставив никому даже записки. Полиция допросила меня. Я сказал, что ничего не знаю и ума не приложу, как это могло произойти. При всей своей растерянности я понимал, что любые мои подозрения беспочвенны. Да я и не был убежден, что Леппринсе повинен в смерти Пахарито де Сото. Прежде чем кого-то обвинять, следовало самому докопаться до истины. Разумеется, я не стал разыскивать Тересу. Ее желание никогда больше не видеть меня было вполне естественным. Но если бы даже я нашел ее и она простила бы меня, а из нашей памяти изгладились бы трагические события тех дней, то что я мог предложить ей? Я — жалкий клерк, зарабатывавший ничтожную сумму и возлагавший все свои надежды на Леппринсе?

III

Мария Роса Савольта нерешительно остановилась в дверях библиотеки, глядя перед собой ничего не видящими глазами. Рядом разговаривали какой-то лысый мужчина и седобородый старик.

— Вот я и говорю, дружище Туруль, — сетовал седобородый, — цены повышаются, покупательная способность снижается; падает себестоимость товаров, растут цены. Как это, по-вашему, называется?

— Конец света! — ответил Туруль.

— Не пройдет и года, — продолжал старик, — как все мы разоримся, а если не через год… то со временем. Вы слышали, какие слухи ходят по Мадриду?

— Какие? Горю нетерпением узнать.

Старик понизил голос до шепота:

— Поговаривают, будто еще до весны падет правительство Гарсии Прието.

— Ах, вот как!.. Этого следовало ожидать. А Гарсиа Прието уже сформировал новое правительство?

— Еще два месяца назад.

— Да ну! А что он, собственно, собой представляет?

— Вы, я вижу, не читаете газет?

Огромные руки подхватили Марию Росу Савольта и подняли вверх. Девушка испугалась.

— Гляньте-ка, кто к нам пожаловал! — воскликнул тот, кто ее поднял, и девушка по голосу сразу узнала дона Николаса Клаудедеу.

— Ты уже не признаешь меня, проказница?

— Да что вы, дядя Николас!

— Плутовка! — упрекнул ее Николас Клаудедеу, опуская на пол. — Всего несколько лет назад ты еще сидела у меня на коленях, а я должен был изображать лошадку целый час подряд. А теперь, видите ли, для нее дядя Николас — пустое место!

— Это не так, дядя Николас. Я очень часто вспоминаю вас с нежностью.

— Нас, стариков, пора на свалку, верно? Знаю, знаю, что у тебя на уме, бесстыдница! С такой мордашкой и такой фигуркой, как у тебя…

— Ради бога, дядя… — взмолилась девушка.

Все с улыбкой наблюдали эту сцену, кроме элегантного молодого человека, от взгляда которого несколько минут назад она отвернулась, покраснев. С бокалом в руке он молча стоял в дверях библиотеки, прислонившись спиной к косяку, и как бы господствовал над всеми.


Двери кабинета распахнулись, и мы с Долоретас притворились, будто усердно работаем. Кортабаньесу пришлось несколько раз обратиться к нам, так как мы делали вид, что не замечаем его, поглощенные делом. Он попросил нас позвать Серрамадрилеса, который тоже не сразу откликнулся, хотя наверняка подслушивал у двери своей комнатушки. Наконец, мы втроем встали перед шефом, ожидая, когда он заговорит.

— Завтра рождество, — начал адвокат и смолк, переводя дыхание. — Завтра рождество, — повторил он, — и я хочу… не оставить эту дату без… бе-е-з внимания… выразить вам свою признательность и… благодарность. Вы верно служили мне… и… добросовестно относились к делу… без вас процветание… конторы было бы… невозможно.

Он снова перевел дыхание и окинул каждого из нас насмешливым взглядом.

— Хотя этот год не принес нам удачи… мы не должны терять надежды… Мы пережили его, и хотя еще находимся в… прорыве… е-е-е… удача может в любую минуту постучаться к нам в дверь.

Он кивнул в сторону двери, и мы дружно посмотрели в ту сторону.

— Будем надеяться, что… удача непременно улыбнется нам… Главное… как следует работать и не терять заинтересованности… Удача приходит только тогда… когда… А, ладно, знаете что? Я устал говорить. Берите конверты.

Кортабаньес вынул из кармана три запечатанных конверта, на каждом из которых было написано имя, и протянул один мне, другой — Серрамадрилесу, а третий — Долоретас. Мы спрятали их, не распечатывая, улыбаясь и рассыпаясь в словах благодарности. Когда он направился в кабинет, я устремился за ним.

— Сеньор Кортабаньес, мне надо с вами поговорить.

— Ну что ж, заходите.

Мы вошли в кабинет. Он сел за стол и оглядел меня с головы до ног. Я стоял напротив, упираясь руками в стол, и вдруг, подавшись вперед всем телом, выпалил:

— Сеньор Кортабаньес, кто убил Пахарито де Сото?

КОПИЯ СТЕНОГРАММЫ ТРЕТЬИХ СВИДЕТЕЛЬСКИХ ПОКАЗАНИЙ, ДАННЫХ ХАВИЕРОМ МИРАНДОЙ ЛУГАРТЕ

12 ЯНВАРЯ 1927 ГОДА СУДЬЕ Ф. В. ДАВИДСОНУ В ГОСУДАРСТВЕННОМ СУДЕ НЬЮ-ЙОРКА

ПРИ ПОСРЕДСТВЕ СУДЕБНОГО ПЕРЕВОДЧИКА ГУСМАНА ЭРНАНДЕСА ДЕ ФЕНВИК

(Со страницы 92 и далее дела).


Д. В сообщениях относительно смерти Пахарито де Сото упоминается о письме. Вы знали о том, что оно существует?

М. Да.

Д. Знали ли вы о нем в те дни?

М. Да.

Д. Упоминал ли Пахарито де Сото об этом письме накануне своей смерти?

М. Нет.

Д. Откуда же вам стало известно о его существовании?

М. От комиссара Васкеса.

Д. У меня есть сведения, что комиссар Васкес тоже умер.

М. Да, это верно.

Д. Его убили?

М. Мне кажется, да.

Д. Только кажется?

М. Я могу судить о его смерти лишь по тем данным, о которых сообщалось в прессе. Он умер уже после моего отъезда из Испании. Так что о причине его смерти я могу лишь догадываться.

Д. И вы считаете, что смерть комиссара Васкеса вызвана тем, что он расследовал дело, которое мы сейчас разбираем?

М. Я этого не утверждаю.

Д. Не утверждаете?

М. Повторяю, я располагаю лишь теми сведениями, которые публиковались в газетах.

Д. У меня складывается такое впечатление, что вы располагаете и другими сведениями…

М. Нет.

Д. …представляющими интерес для суда…

М. Нет.

Д. Напоминаю, сеньор Миранда, вы вольны не отвечать на мой вопрос, но если отвечаете, а тем более под присягой, то должны говорить правду и только правду.

М. Я больше, чем кто-либо другой, заинтересован в прояснении данного дела.

Д. Итак, вы утверждаете, что вам неизвестно, при каких обстоятельствах умер комиссар Васкес?

М. Да.


…Я узнал о гибели Пахарито де Сото сразу же после его смерти, но никак не связывал ее с теми событиями. Инспектор, которому было поручено это расследование, пришел к выводу, что Пахарито де Сото умер вследствие удара головой о край тротуара, что другие ушибы могли быть нанесены автомобилем, скрывшимся в неизвестном направлении. Нет оснований полагать, будто смерть Пахарито де Сото была насильственной. Допрос близких и знакомых покойного не дал никаких дополнительных сведений, которые могли бы повлиять на ход расследований. Сожительница вышеупомянутого Пахарито де Сото сразу же покинула город, не оставив никаких сведений о своем новом месте пребывания. В дальнейшем мне снова представился случай пересмотреть это дело…


— Мне кажется нелепым твое намерение самому заняться расследованием, — заявил мне Кортабаньес. — Полиция сделала все, что могла… Или ты считаешь иначе? Брось, дружок… брось. Советую тебе… ради твоего же блага… Напрасно потеряешь время… и только. Но главное не это… плохо то, что вы, молодежь, привыкли лезть на рожон… и еще хуже, что ты… впутаешься в какую-нибудь неприятную историю… Люди терпеть не могут… когда суют нос в их дела, и… правильно делают… Каждый хочет жить спокойно… по своему разумению. Никто не любит… когда у него путаются… под ногами. Я знаю… я не убедил тебя. Давно уже я никого не могу убедить. Не думай… я тебя не поучаю… я говорю так, потому что желаю тебе добра, дружок.

Кортабаньес произносил фразы прерывисто, словно ему не хватало воздуха и он боялся задохнуться, не договорив.

— Я тоже был молод и горяч… мне не нравилось человеческое общество, как и тебе, но… я не мог переделать его… или приспособиться к нему… как и ты… как все мы. Сначала я работал писарем в конторе… у одного престарелого адвоката… он давал мне очень мало работы, еще меньше денег… и никакого опыта. Потом я познакомился с Луисой, она была превосходной женщиной и… мы поженились. Бедняжка души во мне не чаяла и… своей любовью стремилась вселить в меня уверенность… уверенность, которой провидение справедливо лишило меня… Ради Луисы я открыл собственную адвокатскую контору… это была волнующая аван… авантюра. Единственная в своем роде. Мебель мы купили подержанную и… повесили вывеску… на двери. Никто не приходил… ни один человек, а Луиса по-прежнему убеждала меня, чтобы я не терял надежды, что рано или поздно явится первый клиент, а за ним вереницей потянутся остальные, но… явился первый клиент, и я проиграл… проиграл его дело… и он ничего мне не заплатил… И так было всегда… приходил первый, я проигрывал дело… и все оставалось по-старому… У нас с Луисой не было детей, и она умерла.


— Кортабаньес — большой человек, — сказал мне как-то Леппринсе, — но он обладает крупным недостатком. Он слишком жалостлив по отношению к себе. Это делает его скрытным, ожесточает, заставляет насмехаться над всеми подряд, начиная с самого себя. Его юмор слишком обнажен: он отталкивает, а не притягивает. Кортабаньес никому не внушает расположения, а тем более симпатии. В жизни можно позволить себе многое, но нельзя быть нытиком.

— Откуда вы так хорошо знаете Кортабаньеса? — поинтересовался я.

— А я его и не знаю. Просто природа создает бесчисленное множество человеческих типов, но человек выбирает для себя только полдюжины масок.


С лип бульвара Рамблас-де-Каталунья свисали разноцветные гирлянды ламп, образуя венки, звезды, петли и другие причудливые рождественские украшения. Люди благоразумно спешили уединиться по домам, чтобы встретить рождественскую ночь в кругу семьи. Изредка проезжали экипажи. Если бы Кортабаньес не дал мне адреса Леппринсе или что-нибудь помешало мне осуществить свое намерение, я отказался бы от него. Мне даже в голову не приходило, что Леппринсе в такой день мог куда-то уехать или проводить время где-нибудь в компании. В подъезде меня встретил одетый в ливрею швейцар с широкими бакенбардами. Я объяснил ему, к кому иду, и он спросил, кто я такой.

— Друг Леппринсе, — ответил я.

Швейцар распахнул передо мной дверцы лифта и дернул за трос пуска. Пока лифт поднимался вверх, я видел, как он с кем-то переговаривался в трубку. Должно быть, предупреждал обо мне слугу, потому что тот уже стоял на четвертом этаже у решетки лифта и сразу же провел меня в мрачный холл. По дому разливалось приятное тепло, а в воздухе стоял запах духов Леппринсе. Слуга любезно попросил меня подождать несколько минут. Только здесь, в этом теплом, мрачном холле, решимость моя вдруг стала ослабевать. Послышались шаги, и появился Леппринсе. Он был одет в темный элегантный костюм, но не по этикету. Вероятно, никуда не собирался выходить. Леппринсе приветливо поздоровался со мной, ничуть не удивился моему появлению, а только поинтересовался причиной столь внезапного визита.

— Прошу прощения, что я пришел в столь неурочный час, да еще в такой день, — начал я.

— Ну что ты, — возразил он, — я всегда рад видеть у себя друзей. Заходи. Или ты торопишься? Надеюсь, по крайней мере, ты не откажешься выпить со мной по рюмочке?

Он провел меня через коридорчик в гостиную. В углу горели в камине поленья. Над камином висела картина. Перехватив мой взгляд, он объяснил, что это подлинник Мане. На холсте был изображен мостик, увитый плющом, перекинутый через речушку, заросшую водяными лилиями. Мостик соединял две стороны густого леса, а речушка петляла, словно в туннеле, среди зелени. Леппринсе подвел меня к маленькому металлическому столику на колесиках, на котором стояло несколько бутылок и рюмки. Я взял рюмку с коньяком и сигарету. Сигарета, коньяк, волнения, пережитые за день, и тепло, исходившее от камина, разморили меня, и я почувствовал усталость.

— Леппринсе, — словно издалека донесся до меня мой собственный голос, — кто убил Пахарито де Сото?


Д. Передо мной ваши показания по поводу смерти Пахарито де Сото, которые вы давали в полиции. Вы ознакомлены с ним?

М. Да.

Д. Вы здесь ничего не утаили и не преувеличили?

М. Кажется, нет.

Д. Только кажется?

М. Нет, я уверен.

Д. Я хочу зачитать вам отсюда один пункт. В нем говорится: «Спрашивая у свидетеля, нет ли у него подозрений в том, что смерть вышеупомянутого Пахарито де Сото могла быть насильственной, он ответил, что у него нет никаких оснований подозревать кого-нибудь»… В этом пункте все верно?

М. Да.

Д. Тем не менее вы приступили к самостоятельному расследованию, чтобы выяснить причину смерти вашего друга?

М. Да.

Д. Значит, вы обманули полицию, когда утверждали, что «у вас нет никаких оснований подозревать кого-нибудь..?» М. Нет.

Д. Объясните.

М. У меня не было никаких улик, чтобы я мог утверждать, что смерть Пахарито де Сото произошла по чьей-то вине. Поэтому я и заявил в полиции то, о чем вы только что прочли.

Д. И все же вы приступили к самостоятельному расследованию. Почему?

М. Я хотел выяснить, при каких обстоятельствах умер Пахарито де Сото.

Д. Еще раз спрашиваю: почему?

М. Одно дело подозревать, а другое — сомневаться.

Д. Вы сомневались в том, что Пахарито де Сото умер своей смертью?

М. Да.


Мне советовали делать… хорошую мину при… плохой игре… Я противился… ведь в жизни я терпел только одни неудачи и считал себя помехой… бедной Луисе… Но ради нее я… пошел и на это… Стал делать хорошую мину… Но мне ничего не помогало. Это было смешное представление… гротескное… Я хотел заставить клиентов… просиживать в приемной часами, словно у меня было дел по горло… Но они уходили… уходили, не дожидаясь ни минуты… Не знаю… не знаю, почему никто из них не попадался на эту удочку. Другим адвокатам это удавалось с успехом, а мне нет… Я прибегал и к другим уловкам… Но результат был тот же… Вскоре это потеряло для меня всякий смысл… с тех пор, как бедная Луиса покинула меня… Ведь я так поступал лишь для того… чтобы показать, что ее вера в меня… что ее вера в меня оправдана и что… со временем я дам ей… дам ей то, что она заслуживала. Но жизнь… жизнь — это сплошная карусель… она кружится… и кружится до тошноты, а потом… потом высаживает тебя на том самом месте, где… ты на нее взошел… Но не все эти годы…


Комиссар Васкес несколько раз затянулся сигарой и заговорил. В голосе его сразу же послышались настойчивые, назидательные нотки. Он почти не жестикулировал, только время от времени проводил указательным пальцем черту, словно хотел выделить особо важную мысль, дату или особо трагический момент. При этом он глубоко вникал в суть дела и обладал незаурядной памятью на числа, имена и статистику.

— Во второй половине прошлого века, — сказал он, — анархистские идеи, наводнявшие Европу, проникли в Испанию, разгоревшись, словно костер из сухих листьев. И вот почему. Существовало два основных очага заразы: андалузская деревня и Барселона. В андалузской деревне эти идеи носили примитивный характер. Псевдосвятоши, скорее фанатичные, чем разумные, бродили по району от одной деревни к другой, проповедуя роковые идеи. Невежественные крестьяне давали им приют, пищу, одежду. Многие были одурманены болтовней этих разносчиков лже-святости. Эта была новая религия. Вернее, — мы ведь с вами люди образованные — новое суеверие. В Барселоне же, напротив, проповеди приобрели политический, зачастую откровенно подрывной характер.

— Нам все это хорошо известно, комиссар, — перебил его Леппринсе.

— Возможно, — ответил тот, — но чтобы мои объяснения стали достаточно убедительными, мы должны опираться на общепризнанные, очевидные истины.

Он откашлялся, стряхнул пепел с сигары о край пепельницы и, прикрыв веки, снова углубился в себя.

— Так вот, — продолжал он, — следует уяснить себе главное различие. А именно: в Каталонии возникла путаница, которая не должна ввести нас в заблуждение. С одной стороны, мы имеем анархиста-теоретика, даже фанатика, которым руководит страсть к разрушению, — он посмотрел на нас из-под приспущенных век, словно хотел удостовериться, усваиваем ли мы его терминологию. — К таковым можно отнести среди прочих известных Паулино Пальяса, Сантьяго Сальвадора, Рамона Семпау, Франсиско Феррера Гуардиа, а из нынешних Анхеля Пестанья, Сальвадора Сеги, Андреса Нино… всех не перечтешь. А с другой стороны — массы… Вы понимаете, что я хочу сказать? Массы. В большинстве своем это переселенцы, прибывшие сюда из других районов страны! Вам хорошо известно, сколько сейчас людей прибывает в город.

В один прекрасный день они бросят орудия сельскохозяйственного труда и лавиной хлынут в Барселону. Они приедут сюда без денег, без специальности, не имея здесь ни родных, ни знакомых. И станут легкой добычей любого проходимца. Через несколько дней после своего приезда они почувствуют себя обманутыми и начнут гибнуть от голода. Они надеялись, что в городе все их проблемы разрешатся по мановению волшебной палочки, а когда увидят, что в действительности все совершенно иначе, обвинят всех и вся, кроме себя самих. И ополчатся против тех, кому удалось добиться в жизни успеха своими усилиями, потому что это покажется им несправедливым. За несколько реалов, за кусок хлеба или же просто так они готовы будут на все. Те, у кого есть жены, дети, а также люди пожилые, наиболее устроенные, посетуют, посетуют и смирятся, но молодежь… вы понимаете меня?.. Молодежь, склонная к решительным антиобщественным действиям, не успокоится. Она объединится, начнет митинговать в лачугах или же просто под открытым небом, все больше и больше распаляясь. Обманутая, раздраженная, разочарованная молодежь легко пойдет на преступление. И вот однажды такое преступление свершится. При этом тот, кто его совершил, даже не будет знаком со своей жертвой. Просто слепо выполнит приказание того, кто останется в тени. И если даже преступник попадет к нам в руки, он останется неопознанным, так как нигде не работал, не имел постоянного места жительства, не знал ни своей жертвы, ни зачем совершил преступление, ни кто подбил его на это. Теперь вы понимаете, сеньор Леппринсе, в чем суть?..

— Да, нелегко вам, — проговорил Леппринсе. — Вас можно понять, но какое это имеет отношение к нашему делу?


Помню, в тот вечер Пахарито де Сото дожидался меня у дверей конторы. Долоретас и Серрамадрилес издали поприветствовали нас и направились к трамвайной остановке. Пахарито де Сото дрожал от холода, засунув руки в карманы пиджака, в своей клетчатой шляпе и жиденьком кашне. Пальто у него не было. Не прошло еще и двух часов, как я расстался с Тересой в его доме. «Но жизнь… — это сплошная карусель», — вспомнил я слова Кортабаньеса. Мы шли с ним по Гран Виа, а потом сидели в садах Королевы Виктории Эухении. Пахарито де Сото рассказывал мне об анархизме, и я признался ему, что недостаточно глубоко разбираюсь в анархизме.

— А тебя это интересует?

— Конечно, — ответил я, скорее чтобы доставить ему удовольствие, чем искренне.

— Тогда пойдем. Я отведу тебя в одно занятное местечко.

— А это не опасно? — воскликнул я обеспокоенно.

— Не бойся. Пойдем.

Мы пошли вверх по Гран Виа и по улице Арибау. Пахарито де Сото ввел меня в книжный магазин, где никого не было, кроме молоденькой продавщицы, которая читала книгу, стоя за прилавком. Мы миновали ее, не поздоровавшись, и очутились в просторном помещении, заставленном двумя рядами книжных полок. Здесь хранились, главным образом, старые, потрепанные, пожелтевшие книги. В центре комнаты полукругом стояли стулья возле кресла, в котором сидел старик с длинной седой бородой, в черном, сильно поношенном, замусоленном костюме, лоснящемся на коленях и локтях. Он говорил что-то сидевшим вокруг мужчинам, разным по возрасту и, судя по всему, из бедного сословия, и единственной женщине, уже пожилой, с рыжими волосами и бледной веснушчатой кожей. Мы встали позади стульев и прислушались к тому, что говорил старик.

— Я никак не мог предположить, — говорил он, — и, признаюсь, заблуждался, что тема моей беседы третьего дня вызовет столь бурную полемику и столь разноречивые суждения не только среди вас, но и среди многих других. Я хотел развить эту тему, но в нашем узком кругу, как нечто сугубо внутреннее, не делая ее достоянием всех членов партии, а только тех, кто разделяет наши взгляды и тревоги и в любую минуту готов поддержать. Возможно, кто-нибудь еще упрекнет меня в том, что интерес к теме моей беседы уже сам по себе достаточно убедительно и неопровержимо доказывает мою вину. Я придерживаюсь иной точки зрения, хотя и готов признать свои ошибки, а их у меня немало. И если я позволю себе говорить в таком тоне, который кое-кто из вас может счесть претенциозным, то я так поступаю не случайно. Я абсолютно уверен в том, что обсуждение внутренних проблем анархизма гораздо важнее тех ошибок, которые я, возможно, допускаю в своих суждениях, довольно смелых, не отрицаю, но высказанных мною с определенной целью.


Прислонясь спиной к дверному косяку и держа в руках бокал, Леппринсе молча наблюдал за тем, что происходило в зале. Гости, стесненные размерами зала, давно уже вышли за его пределы. Из вестибюля доносились голоса и смех. Несколько слуг раздвинули деревянные перегородки, отделявшие вестибюль от зала, образовав, таким образом, одно громадное помещение, залитое морем огней.

— Здесь, наверное, не менее двухсот человек, не правда ли? — сказал мне Леппринсе.

— По меньшей мере.

— Существует искусство, — продолжал он, — а, может быть, наука, называемая «отбором путем восприятия». Знаешь, что я имею в виду?

— Нет.

— Умение увидеть среди прочего то, что больше всего тебя интересует, понимаешь?

— По своему желанию?

— Осознанно или бессознательно, не имеет значения. Я назвал бы это двойственным чувством восприятия. Окинь беглым взглядом гостей и скажи, кого ты увидел первым.

— Клаудедеу.

— Вот видишь? При равных условиях он попался тебе на глаза раньше других. Почему? Благодаря своему росту, что указывает на зрительное восприятие. Но разве только поэтому? Нет. Ты уже некоторое время наблюдаешь за ним, разве не так?

— Может быть, — согласился я.

— Ты не веришь в легенду.

— «Человека железной руки»?

— Прозвище — только часть легенды.

— Возможно, факты — тоже часть легенды, а в таком случае…

— Продолжим наш эксперимент, — перебил меня Леппринсе.


Д. На вчерашнем заседании вы признали, что предприняли самостоятельное расследование. Вы подтверждаете это?

М. Да.

Д. Скажите, в чем оно заключалось?

М. Я пошел к Леппринсе.

Д. Домой?

М. Да.

Д. Где жил Леппринсе?

М. На Рамбле де Каталунья, дом 2, квартира 4.

Д. Какого приблизительно числа это было?

М. 24 декабря 1917 года.

Д. Как вам удалось запомнить дату с такой точностью?

М. Это было накануне рождества.

Д. Леппринсе принял вас?

М. Да.

Д. Что произошло потом?

М. Я спросил у него, кто убил Пахарито де Сото.

Д. И он вам ответил?

М. Нет.

Д. Удалось ли вам что-нибудь узнать?

М. Ничего конкретного.

Д. Узнали ли вы что-нибудь из того, чего не знали прежде и что представляет интерес для суда?

М. Нет… то есть да.

Д. Так да или нет?

М. Кое в чем он мне признался.

Д. В чем именно?

М. Я не знал, что Мария Кораль стала любовницей Леппринсе.


— Она была ласковой, нежной, чувственной, как кошка. И при этом очень своенравной, эгоистичной, распутной. Сам не знаю, как я поддался такому безумию. Я был покорен, едва увидел ее тогда в кабаре, помнишь? И ничего не мог с собой поделать. Я смотрел, как она двигается, сидит, ходит, и понял, что попал во власть ее чар. Она ласкала меня, и я становился одержимым. Она пользовалась этим. И не сразу отдалась мне, понимаешь? А когда отдалась, стало еще хуже. Она играла со мной, словно кошка с мышкой. И никогда не принадлежала мне до конца. Я все время боялся, что вот-вот потеряю ее. Что она поиграет со мной немного и исчезнет навсегда.

— И она исчезла?

— Нет, я сам прогнал ее. Выгнал, понимаешь? Мне стало страшно. Не знаю, как тебе объяснить… Такой человек, как я… в моем положении…

— Она жила здесь?

— Фактически да. Я заставил ее уйти от тех двух проходимцев, с которыми она выступала в кабаре, и поселил в маленьком отеле. Но она хотела жить здесь. Не знаю, как ей удалось узнать мой адрес, но только однажды она явилась ко мне в самый неподходящий момент, когда у меня были гости. И скомпрометировала меня. Представляешь, какой скандал! Она провела здесь весь день… Да что говорить?.. Все дни. Вот тут, в том самом кресле, где сейчас сидишь ты, она курила, спала, читала иллюстрированные журналы и ела… беспрерывно ела… А потом вдруг, хотя я уже не мог без нее обходиться, ушла, сказав, что ей необходимо тренироваться. И не возвращалась день, другой, третий, четвертый. Я боялся, что она никогда больше не вернется ко мне, и вместе с тем хотел этого. Я очень страдал. И вот на прошлой неделе я, наконец, решился и прогнал ее навсегда.

— А теперь жалеете об этом?

— Нет. Но мне очень тоскливо и одиноко без нее. Поэтому ты застал меня сегодня дома. Мне не хотелось никуда идти, никого видеть в такую ночь.

— Тогда мне лучше уйти.

— Нет, нет, пожалуйста, останься. Ты — другое дело. Я рад тебе. Ты для меня в какой-то мере частица ее мира. Ты и она связаны в моей памяти. Ты вел с ней переговоры от моего имени, был нашим посредником. Помнишь, однажды вечером ты отнес ей не один конверт, а два? Во втором я писал, что хочу видеть ее и буду ждать в назначенном месте в определенный час.

— Да, действительно, однажды я отнес ей два письма вместо одного и очень удивился второму.

Леппринсе молчал, устремив взгляд на густое облачко дыма, которое поднималось от сигареты в теплом воздухе гостиной.

— Давай вместе поужинаем у меня, хорошо? Мне так нужен друг, — попросил он едва слышно.


Д. Не кажется ли вам странным, что человек, который расследует причину смерти своего друга, принимает приглашение подозреваемого в убийстве?

М. В жизни не всегда все легко объяснимо.

Д. И тем не менее попытайтесь объяснить.

М. К Пахарито де Сото я питал чувство дружбы, а Леппринсе внушал мне… как бы это лучше выразиться…

Д. Восхищение?

М. Не знаю… не знаю.

Д. Может быть, зависть?

М. Скорее всего, он очаровал меня.

Д. Своим богатством?

М. Не только.

Д. Общественным положением?

М. И общественным положением тоже…

Д. Элегантностью? Манерами?

М. Всем вместе взятым: и образованностью, и вкусами, и умением говорить, рассуждать.

Д. Однако в своих предыдущих показаниях вы обрисовали его человеком ветреным, честолюбивым, жестоким по отношению к тем, кто становится у него на пути, и в высшей степени эгоистичным.

М. Так я думал вначале.

Д. Когда же вы изменили свое мнение?

М. В ту ночь, во время нашей долгой беседы.

Д. О чем же вы говорили?

М. О многом.

Д. Попытайтесь вспомнить и охарактеризовать вашу беседу.


Разве он выслушал меня до конца, разве не остался равнодушен к моим словам? Я понимал, слишком хорошо понимал, что ради собственного достоинства мне следовало презирать всех, кто прямо или косвенно был причастен к смерти Пахарито де Сото. Но я поступился своим достоинством. Когда живешь в большом враждебном тебе городе; когда у тебя нет денег, чтобы расположить к себе людей; когда ты беден и испытываешь постоянное чувство страха и сомнения, пресыщен бесконечными беседами с самим собой; когда ты проглатываешь обед и ужин за пять минут в полном молчании, скатывая шарики из хлебного мякиша, и покидаешь ресторан, едва проглотив последний кусок; когда ты с нетерпением ждешь, чтобы поскорее миновал воскресный день и начались трудные будни, чтобы снова увидеть знакомые лица сослуживцев и иметь возможность перекинуться с ними ничего не значащими фразами — тогда ты способен продаться за тарелку чечевичной похлебки, приправленной получасовой беседой. Каталонцы жили обособленным кланом. А Барселона представляла собой замкнутый круг, в котором Леппринсе и я, оба молодые, были инородными телами, правда, в разной степени. Покровительство этого умного, богатого человека, занимавшего привилегированное положение в обществе, придавало мне уверенность. Между нами не было панибратства. Должны были пройти годы, прежде чем я перешел с ним на «ты», но и то лишь по его настоянию и потому, что, как вы увидите впоследствии, этому немало способствовали сложившиеся обстоятельства. Наши беседы никогда не сводились к жарким спорам, как это случалось у нас с Пахарито де Сото, тем жарким спорам, которые теперь обретают в моих воспоминаниях особую значимость и становятся печальным символом моей жизни в Барселоне. Беседы с Леппринсе протекали размеренно, задушевно, мирно, без споров. Леппринсе слушал меня и понимал, и я ценил в нем это качество превыше всего. Не каждому дано умение слушать и понимать своего собеседника. Серрамадрилес, например, вполне мог бы стать моим задушевным другом, не будь он таким примитивным и пустым. Как-то раз, когда у нас зашел разговор о рабочих, он заявил мне:

— Рабочие способны только бастовать да взрывать петарды и при этом еще хотят, чтобы им сочувствовали!

С тех пор я уже никогда не заводил с ним подобных бесед. С Леппринсе все происходило иначе. Несмотря на то, что он занимал более радикальную позицию по отношению к рабочим, чем Серрамадрилес, его суждения отличались здравым смыслом. Однажды мы разговорились с ним на ту же тему, и он сказал мне:

— Забастовка — это протест рабочих против работы, изначальной функции человека на земле… она наносит ущерб обществу. Хотя многие считают ее средством борьбы за прогресс. — А потом добавил: — Какие странные элементы вмешиваются в отношения между человеком и явлениями!

Разумеется, он не сочувствовал пролетарскому движению, а тем более подрывным теориям рабочих, но он с уважением относился к революционной деятельности и обладал более широким кругозором, нежели люди его круга.

— …Разве можно искать здравый смысл в нормах поведения современного нам общества, в котором сфера человеческой деятельности достигла небывалого размаха и в работе, и в искусстве, и в быту, и на войне, и в которой каждый индивидуум — частица гигантского механизма, намерения и действия коего нам неведомы?

Будучи стопроцентным индивидуалистом, Леппринсе исходил из того, что и остальные, подобно ему, стремятся любыми средствами к достижению своей цели с наибольшей для себя выгодой. Он не щадил тех, кто вставал у него на пути, но и не презирал врага, не видел в нем исчадие зла и не взывал к священным правам или незыблемым принципам, чтобы осудить его поступки.

Он признался, что по отношению к Пахарито де Сото нарушил уговор. Признался самым непринужденным образом.

— Зачем же вы поручили ему работу, заведомо собираясь его обмануть?

— Это получилось случайно. Я не собирался обманывать Пахарито де Сото. Никто не оплачивает работу, заранее ее фальсифицируя и вызывая гнев ее творца. Я был уверен в полезности его работы. Но потом понял, что ошибся, и переиграл. Оплаченное мною соглашение уже принадлежало мне и я мог им распоряжаться по своему усмотрению, разве не так? Так было всегда. Твой друг мнил себя свободным художником, а на деле зависел от меня, потому что я его купил. И все же, признаюсь, мне по душе такие мечтатели, как он, не слишком умные, зато вдохновенные. Иногда я даже завидую им: они берут от жизни гораздо больше нас.

Что касается смерти моего друга, он сказал:

— Разумеется, я тут ни при чем. И, думаю, что Савольта и Клаудедеу тоже. Савольта слишком стар для этого, к тому же он не любит никаких осложнений и почти не вникает в дела… исполнительские. Он типичный фанфарон. А Клаудедеу, хоть о нем и ходят всякие легенды, — человек добрый, хотя немного грубоватый в своей манере говорить и мыслить и не лишен практической жилки. Да и какой нам прок от смерти Пахарито де Сото? Одни только неприятности. Не говоря уже о той тяжелой обстановке, которая сложилась на заводе среди рабочих. Да и если бы мы хотели отделаться от Пахарито де Сото, достаточно было бы его нападок на нас в газете, чтобы обвинить в клевете. У него не хватило бы средств нанять адвоката, и мы упекли бы его за решетку.

Однажды, во время нашей очередной беседы, я вдруг поинтересовался:

— А каким образом Клаудедеу остался без руки?

Леппринсе засмеялся.

— Он слушал оперу в Лисео в тот день, когда Сантьяго Сальвадор бросил туда бомбу. Ему оторвало осколком руку, словно у глиняного манекена. Представляешь, как он ненавидит анархистов? Да ты сам попроси его рассказать. Он будет рад. Это его любимый конек. Он расскажет даже, если ты его об этом не попросишь. Станет говорить, что его жена с той трагической ночи не ходит в оперу и что это компенсирует ему потерю руки.

Насчет политической обстановки в Испании у него тоже имелось свое суждение:

— У этой страны нет выхода, хотя мне, иностранцу, и не пристало так говорить. Здесь существуют две основные партии в классическом выражении: консерваторов и либералов. Обе они монархистские и систематически сменяют друг друга у власти. Ни у одной из этих партий нет своей четкой программы, а только общие, пространные рассуждения. Однако даже эти туманные рассуждения, составляющие их идеологическую основу, меняются в зависимости от хода событий и по тактическим соображениям. Я бы сказал, обе эти партии ограничиваются тем, что предлагают конкретные решения уже существующих проблем. Но как только они оказываются в правительстве, неразрешенные проблемы снова всплывают, вызывают кризис, и только что избранная партия приходит на смену той, которая ранее сменила ее по той же причине. Я не знаю ни одного правительства, которое разрешило бы хоть один серьезный вопрос: правительство уходит в отставку, но это его нисколько не волнует, потому что то правительство, которое приходит ему на смену, тоже потом подаст в отставку.

Что касается умерших политиков: Кановаса дель Кастильо[16] и Сагасты[17], то никто не занял их место. Из консерваторов один лишь Маура наделен умом и божьим даром, чтобы направлять свою партию и с помощью ее расположить к себе общественное мнение, пусть даже сентиментально. Но его слишком переполняет гордыня и ослепляет упрямство. Постепенно он посеет раздор в своей партии и вызовет ярость народа. Что касается Дато — резервного человека партии, — то ему недостает должной энергии и как нельзя лучше подходит прозвище, которым наделили его сторонники Мауры: «Вазелиновый человек».

У либералов вообще никого нет. Каналехас погорел на своих высказываниях, разочаровав всех, и кончилось тем, что какой-то анархист швырнул в него бомбу, когда он стоял у витрины книжного магазина. Одним словом, либералы держатся только на своем антиклерикализме. Но это приносит им лишь популярный, легкий, но кратковременный успех. Консерваторы, напротив, прикидываются святошами. А в итоге и те и другие поддерживают в народе низменные инстинкты: первые — анархистскую разнузданность, вторые — сентиментальную католическую мягкотелость.

Внутри этих партий нет никакой дисциплины. Ее члены грызутся между собой, норовят подставить друг другу подножку и умалить авторитет ближнего в погоне за властью, которая всем вредит и никому не приносит пользы.

И обе партии, лишенные народной основы и поддержки среднего сословия, обречены на провал и ведут страну к полному краху.

Я излил Леппринсе душу, рассказав о своем одиночестве, о своих планах и мечтах.

Я сделал знак Пахарито де Сото, чтобы он отошел в укромный уголок книжного магазина.

— Кто это? — спросил я.

— Рока, школьный учитель. Преподаватель географии, истории и французского языка. Живет один и всю свою жизнь посвящает пропаганде идеи анархизма. После занятий в школе он приходит сюда и рассказывает об анархистах и анархизме. Ровно в девять уходит, сам себе готовит ужин и ложится спать.

— Какое ужасное существование! — содрогнулся я, не в силах скрыть свои чувства.

— Он — апостол. Таких, как он, много. Давай подойдем поближе.

Рока был одним из — тех немногих анархистов, которых мне довелось увидеть до зверского нападения девятнадцатого года. Одно дело анархизм, а другое — анархисты. Мы увлекались анархизмом, но не соприкасались с анархистами. И тогда, и потом, в течение долгих лет, у меня было очень живописное представление об анархистах: хмурые, суровые, бородатые люди, подпоясанные широкими шерстяными поясами, в блузах, в шляпах, безмолвно застывшие за баррикадами из сломанной мебели, за железными решетками камер Монтжуика, скрывавшиеся в темных закоулках кривых улочек, в трущобах, в ожидании своего часа, который придет к ним то ли на счастье, то ли на беду, и хрящеватое крыло гигантской холодной летучей мыши нависнет над городом. Люди, которые таились в ожидании, вспыхивали в ярости и были казнены на рассвете.

ПОЛИЦЕЙСКАЯ УЧЕТНАЯ КАРТОЧКА АНДРЕСА НИН ПЕРЕСА — ИСПАНСКОГО РЕВОЛЮЦИОНЕРА,

ПОДОЗРЕВАЕМОГО В ПРЯМОМ ИЛИ КОСВЕННОМ ОТНОШЕНИИ К ДЕЛУ, РАЗБИРАЕМОМУ В НАСТОЯЩЕМ СУДЕ

Свидетельский документ приложения № 3.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


На лицевой стороне учетной карточки в левом и правом углу расположены друг против друга фотографии вышеуказанной личности. Фотографии почти идентичны и сделаны анфас. На фото слева — человек снят без головного убора, справа — в широкополой шляпе. Галстук и рубашка идентичны, а выражение лица и тени настолько схожи, что наводят на мысль, будто речь идет об одной и той же фотографии, а шляпа всего лишь слабая ретушь, сделанная в лаборатории. Однако при более тщательном рассмотрении можно обнаружить, что на фотографии справа человек в пальто, которое с трудом отличается от пиджака на фотографии слева, поскольку цвет и отвороты лацканов (единственно видимая часть одежды) очень похожи. Скорее всего, фотографии эти сделаны в один и тот же день, в одном и том же месте (без сомнения, в полицейском управлении), а человека, запечатленного на них, заставили надеть пальто и шляпу для того, чтобы легче было потом опознать его на улице. Лицо у него молодое, худощавое, удлиненное, нос орлиный, глаза темные, прищуренные (вероятно, близорукие), скулы угловатые, подбородок выпирает вперед, волосы черные, гладкие. Носит овальные очки без оправы.

(Данные, представленные Департаментом фотоанализа Федерального бюро расследования, Вашингтон, Д. С.)

Приложенная учетная карточка гласит:

            Андрее НИН Перес,

        опасный пропагандист,

           школьный учитель.

Родился в Таррагоне, в 1890 году.

Был членом Социалистического союза молодежи Барселоны, который оставил, чтобы примкнуть к сторонникам синдикализма, став, наряду с Антонио Амадором Обоном и другими, организатором Единого Синдиката свободных профессий.

Являлся делегатом 2-го Конгресса синдикалистов, состоявшегося в Мадриде в декабре 1919 года.

Был арестован 12 января 1920 года в Республиканском центре Каталонии на улице Пеу-де-ла-Креу во время подпольного заседания делегатов Исполнительного Комитета, созванного с целью подготовки всеобщей революционной стачки, и препровожден в крепость Монтжуик.

Выпущен на свободу 29 июня 1920 года.

В марте 1921 года, в связи с арестом Евелио Боаля Лопеса, занял пост генерального секретаря Национальной конфедерации труда, но, скрываясь от преследования барселонской полиции, бежал в Берлин, где был задержан немецкой полицией в октябре того же года.


Меня пригласили на новогоднее торжество, которое обычно устраивалось в особняке сеньоров Савольта, расположенного в квартале Саррия.

Я зашел за Леппринсе домой. Он уже завершил свой туалет, и, увидев его, я понял, что имел в виду Кортабаньес, когда говорил мне, что богачи принадлежат совсем к другому миру, и мы никогда не сможем понять их, походить на них или им подражать.

Леппринсе предупредил меня, что на новогоднем вечере соберутся все члены административного совета предприятия Савольты.

— Не вздумай заговорить с ними о смерти Пахарито де Сото, — шутливо предупредил он меня.

Я обещал быть благоразумным. Мы отправились туда на машине. Леппринсе представил меня Савольте, которого я сразу узнал, так как видел в тот злополучный вечер на заводе, куда последовал в поисках Пахарито де Сото. Это был пожилой мужчина, но еще не старик, хотя грусть в глазах, плохой цвет лица, вялые движения и дрожащий голос свидетельствовали о том, что его снедает какой-то недуг. Клаудедеу, в отличие от него, являл собой саму жизнерадостность. Отовсюду доносились его громовой голос и заразительный смех, виднелась его могучая фигура сказочного великана. Мое внимание привлекла его рука в перчатке: она издавала металлический звук всякий раз, когда касалась какого-нибудь предмета. И я вспомнил разгневанного Клаудедеу, бичевавшего Пахарито де Сото и ударявшего рукой по столу во время совещания. Узнал я и Парельса, который в ту роковую ночь сидел рядом с Савольтой. Меня поразило лицо этого старика: ум светился не только в его глазах, но и в каждой черточке лица. Леппринсе еще раньше объяснил мне, что на заводе он занимал должность финансового советника и фискала. Его отца расстреляли карлисты в Лериде во время последней войны, и Пере Парельс унаследовал от покойного глубокую приверженность к либерализму. Он похвалялся своим свободомыслием и безбожием, но каждое воскресенье ходил вместе с женой к мессе, потому что «раз уж он женился на ней, то она имела законное право требовать, чтобы он ее сопровождал». Надо сказать, что жены этих синьоров, как, впрочем, и всех остальных, с которыми меня познакомили, показались мне скроенными по образу и подобию своих повелителей, и я начинал путать имена и лица, едва только запечатлевал условный поцелуй на их руках.

Первая половина вечера проходила под знаком мирных сплетен. Мужчины курили в библиотеке, обмениваясь короткими язвительными фразами и посмеиваясь над их скрытым смыслом. Женщины в зале с важным и серьезным видом обсуждали минувшие события и согласно кивали головами. Кое-кто из молодых людей составлял компанию дамам, молча слушая их с умным видом и одобрительно кивая головой.

В одном из углов залы я увидел красивую девочку, — единственную на этом вечере, — которая разговаривала с Кортабаньесом. Позже меня представили ей, и я узнал, что она была дочерью Савольты, жила в пансионе и приехала домой, к родителям, на рождественские праздники. Вид у нее был испуганный, и она призналась мне, что хотела бы поскорее вернуться к монахиням, которых очень любила. Она спросила у меня, кто я такой, а Кортабаньес ответил:

— Молодой подающий надежды адвокат.

— Вы вместе работаете? — спросила Мария Роса Савольта, кивая в сторону Кортабаньеса.

— Я нахожусь у него в подчинении, — уточнил я.

— Вам повезло. Нет человека добрее сеньора Кортабаньеса, верно?

— Верно, — сказал я не без ехидства.

— А тот сеньор, с которым вы только что разговаривали? Кто он?

— Леппринсе? Вы еще не знакомы с ним? Он ведь компаньон вашего отца.

— Компаньон? Такой молодой? — удивилась она, покраснев.

Я почувствовал, что она хочет с ним познакомиться, и представил его ей. Как только они обменялись формальными любезностями, я ретировался, испытывая некоторую неловкость от явного превосходства дочери магната и от того, что мне по горло надоело быть марионеткой.


Д. Опишите, не вдаваясь в подробности, расположение дома сеньора Савольты.

М. Он как бы вклинивался в жилой квартал Саррия. На невысоком холме, который возвышался над Барселоной и морем. Дома там были построены по типу «башен» — двухэтажные или одноэтажные строения, окруженные садом.

Д. Где собрались гости?

М. На нижнем этаже.

Д. Все помещения нижнего этажа выходили наружу?

М. Те, которые я видел, да.

Д. В сад или на улицу?

М. В сад. Дом стоял посередине сада. Надо было пересечь часть сада, чтобы достичь двери.

Д. Дверь вела непосредственно в залу?

М. И да, и нет. Она сообщалась непосредственно с вестибюлем, откуда лестница вела наверх. Между залой и вестибюлем имелись деревянные перегородки, которые раздвигались, образуя одно громадное помещение.

Д. Перегородки были раздвинуты?

М. Их раздвинули незадолго до полуночи, чтобы дать простор все прибывавшим гостям.

Д. Теперь опишите расположение библиотеки.

М. Библиотека представляла собой отдельное помещение, куда вела дверь не из вестибюля, а из залы.

Д. Какое расстояние отделяло библиотеку от лестницы вестибюля?

М. Метров двенадцать… приблизительно сорок шагов.

Д. Где вы находились в момент выстрела?

М. У двери библиотеки.

Д. Внутри или снаружи?

М. Снаружи, то есть в зале.

Д. Леппринсе находился рядом с вами?

М. Нет.

Д. Но он был в поле вашего зрения?

М. Нет. Он стоял как раз у меня за спиной.

Д. Внутри библиотеки?

М. Да.


Леппринсе уже полчаса разговаривал с дочерью магната. Я проявлял нетерпение: мне хотелось, чтобы он отошел от нее и мы могли продолжить с ним нашу беседу. Но Леппринсе не прекращал о чем-то говорить и улыбаться, словно автомат, а она слушала, словно зачарованная, и улыбалась. Меня раздражали оба, так как они говорили и улыбались друг другу, словно позировали фотографу, держа в одной руке по корзиночке с виноградом, а в другой — по бокалу с шампанским.


…Я не присутствовал на новогоднем торжестве, но через полчаса после происшествия лично явился в дом Савольты. Судя по словам очевидцев, никто не покидал дома после случившегося, за исключением того или тех, кто произвел выстрелы. Выстрелы были произведены из сада из длинноствольного оружия, и пули проникли в дом через окно залы в том углу, который примыкает к двери библиотеки…


Д. Вы уверены, что выстрелы были произведены из сада, а не из библиотеки?

М. Да.

Д. Вы ведь находились между залой и библиотекой.

М. Да.

Д. Спиной к тому месту, откуда были произведены выстрелы?

М. Да.

Д. Опишите, пожалуйста, еще раз расположение дома Савольты.

М. Но ведь я уже это сделал. Вы можете прочесть мои показания в стенограмме.

Д. Я знаю, но прошу вас повторить: мне хочется убедиться, что у вас не будет противоречивых показаний.

М. Дом находился в жилой части Саррии; он был окружен садом. И надо было пересечь часть сада…


В полночь Савольта поднялся по лестнице, которая вела из вестибюля наверх, и потребовал тишины. Несколько слуг потушили все огни, кроме тех, которые непосредственно освещали магната, чтобы гости могли сконцентрировать свое внимание на Савольте.

— Дорогие друзья, — начал он, — я рад, что снова могу видеть всех вас здесь. Через несколько минут 1917 год перестанет существовать и вступит в свои права Новый. Мне приятно, что вы собрались все вместе в столь памятные минуты…

И тут, а может быть, несколькими секундами позже, раздались выстрелы. Когда он говорил что-то о смене года и о мостике, по которому перейдут все вместе.

СНАЧАЛА ПРОЗВУЧАЛ ТОЛЬКО ОДИН ВЫСТРЕЛ.

Сначала прозвучали только один выстрел и звон разбитого стекла. Затем раздались крики и снова выстрел. Я услышал свист пуль над своей головой, но не шелохнулся, словно оцепенел от изумления. Некоторые гости попрятались, растянувшись на полу или укрывшись за близстоящую мебель. Все произошло в мгновение ока. Не помню, сколько последовало выстрелов за первыми двумя, но их было много подряд. Помню, я увидел Леппринсе и Марию Росу Савольту, лежавшими ничком на полу, и решил, что они убиты. Клаудедеу приказал погасить огни и укрыться всем в безопасные места. Кто-то завизжал: «Свет! Свет!», а остальные кричали так, словно их ранили. Выстрелы сразу же прекратились.

ОНИ ПРОДОЛЖАЛИСЬ ВСЕГО КАКОЙ-ТО МИГ.

Они продолжались всего какой-то миг. А крики не прекращались, и по-прежнему стояла кромешная тьма. Наконец до слуги дошло, что никто не стреляет, и он включил свет: вспыхнули огни и ослепили нас. Многие плакали, нервное напряжение разрядилось: одни требовали немедленно вызвать полицию, другие — запереть двери и окна, третьи — не двигаться. Большинство гостей лежало на полу, хотя раненых среди них не было, судя по тому, как они таращились по сторонам. И вдруг у меня за спиной раздался душераздирающий вопль Марии Росы. Она кричала: «Папа! Папа!» И тогда все увидели мертвого магната. Перила лестницы разлетелись в щепки, ковер превратился в труху, а мраморные ступени, изрешеченные вдребезги, казалось, обратились в пыль.


Рока откашлялся и произнес дрожащим, размеренным голосом:

— Итак, я остановился, как вы, вероятно, помните, на том, что моя фраза, возможно, слишком опрометчивая, «смерть и завет анархизма», вызвала упреки в мой адрес и явное негодование среди многих последователей идеи. Но упреки эти не взволновали меня, ибо свидетельствовали скорее о приверженности идее, нежели о злобе и кажущейся клевете. А между тем интерес и полемика не имеют ничего общего со «смертью» или «жизнью» обсуждаемой темы. В Италии в XV веке бушевали страсти и плодотворные дискуссии по поводу классической культуры Греции и Рима, но скажите мне: способствовали ли они возрождению этой культуры? Возможно, мне возразят, что культуры живы всегда, учитывая, что они постоянно привлекают к себе «живой» интерес и что мертвы лишь их истоки. В действительности же нам, простым смертным, не понять истинного смысла слова «смерть», а тем более ее сущности — главного фактора, который ее определяет.

И все же позволю себе смиренно утверждать, без самонадеянности, но твердо, что анархизм умер, как умирает семя. Остается только уяснить себе, умер ли он на бесплодной почве или, пользуясь библейским иносказанием, еще даст всходы, превращаясь в цветок, плод, дерево, новые семена. Я утверждаю, — и прошу простить меня за мою категоричность, ибо считаю своим долгом говорить правду, а не впадать в учтивую, пустую болтовню, — я утверждаю, что политическая, социальная и философская идеи умирают так же быстро, как рождаются, трансформируясь в своем развитии, словно куколка насекомого. Таково назначение идеи: освободить от оков события и преобразиться — и в этом ее величие! — из эфирной, бесплодной мысли в нечто материальное; сдвинуть горы, говоря языком библии — этой превосходной книги, которой не умеют теперь пользоваться. Именно потому, что идея движет событиями, а события меняют ход истории, идеи должны умирать и возрождаться, не превращаясь в окаменелости, ископаемые, не сохраняясь, словно музейные экспонаты, словно красивые побрякушки, если угодно, приемлемые лишь для блеска эрудита или хитроумного, наделенного богатым воображением критика.

Такова правда, говорю вам это без обиняков, а правда всегда возмущает и режет глаза тому, кто привык жить во мраке. Моя цель, друзья, состоит в том, чтобы вы ушли отсюда, думая не об идее, а о действии. Действии бесконечном, безграничном, беспредельном. Идеи — это прошлое, действие — будущее. Оно ново, оно наше грядущее, наша надежда, наше счастье.

IV

Воспоминания о событиях той поры с годами унифицировались и превратились в детали одной и той же картины. Утратив былую остроту переживаний, поглощенные с акульей прожорливостью новыми страданиями, счастливые и печальные образы тех лет сливаются, затушевываются, сглаживаются, становятся нечеткими. И словно томительный танец, едва различимый в глубине зеркала провинциальной залы позапрошлого века, приобретают некий ореол святости.

Двери дома были закрыты, и слуга, стоя у входа в дом, преграждал путь посетителям. Мы ждали под открытым небом, в саду. Время от времени в окнах мелькали силуэты. За оградой, на улице собралась толпа, чтобы отдать последнюю дань магнату. Сквозь холодный, прозрачный, чистый воздух отчетливо доносился издалека звон колоколов. Слышалось фырканье лошадей и цокот конских копыт о мостовую. Двери дома распахнулись. Слуга посторонился, пропуская каноника в сутане, обшитой траурной каймой. За ним выбежали служки и стали строиться. Один держал длинный шест с металлическим крестом, другой размахивал душистым кадилом, рисуя в воздухе завитки. Каноник, устремив взгляд в требник, запел священный гимн; ему вторил хор низких голосов из глубины дома. Процессия тронулась: за каноником шли четыре священника по двое в ряд. За ними — представители власти с золочеными булавами, в средневековых одеждах и в париках. И, наконец, гроб с телом покойного Савольты, убранный цветами и парчой, который несли Леппринсе, Клаудедеу, Парельс и еще трое незнакомых мне мужчин. На балкончике второго этажа мы увидели сеньору Савольту, ее дочь и еще нескольких дам в трауре, непрерывно подносивших носовые платочки к глазам, чтобы смахнуть набежавшую слезу.

За гробом следовал какой-то человек в длинном пальто и черном котелке, из-под которого падали на плечи белокурые волосы, держа руки в карманах, оглядываясь по сторонам и буравя всех своими голубыми глазами, выделявшимися на его бледном лице.


Комиссар Васкес вошел в кабинет. Его секретарь быстро прикрыл бумагами газету, которую читал.

— Охота вам громоздить эту гору? — проворчал комиссар Васкес. — Можете читать, если вам так хочется.

— Звонил дон Севериано. Я сказал ему, что вы ушли по делам, и он просил передать, что позвонит позже.

— Он звонил из Барселоны?

— Нет, сеньор. Какая-то девушка — она не назвалась — предупредила, что соединяет меня с одним из населенных пунктов. Но было очень плохо слышно, и я не разобрал названия.

Комиссар Васкес повесил пальто на вешалку и сел на мягкий, вращающийся стул.

— Дай мне сигарету. Есть еще какие-нибудь новости?

— Вас хочет видеть какой-то человек. По-моему, это необычный посетитель.

— Что ему надо? Кто он такой?

— Он хочет поговорить с вами, его зовут Немесио Кабра Гомес.

— Хорошо. Но мы его заставим немного подождать. Пусть соберется с мыслями. Так ты дашь мне сигарету?

Секретарь встал из-за стола.

— Ладно, сиди со своей горой, у меня в пальто тоже есть, к тому же мне не стоит курить много из-за бронхита.


Бесчисленное множество людей заполнили тротуары, шоссе, громоздились на деревьях, столбах и оградах. При появлении гроба пронесся глухой гул. Над непокрытыми головами людей тут и там возвышались конные полицейские с саблями в руках — блюстители порядка. Здесь собрались представители всех сословий: родовитая знать, облаченная в траурные одежды, в блестящих цилиндрах; военные в парадных мундирах; добропорядочные горожане, привлеченные зрелищем похорон, и рабочие, пожелавшие проводить в последний путь своего патрона. Шествие открывал большой лакированный катафалк, запряженный шестеркой лошадей, украшенных перьями и лентами, вплетенными в их гривы, и темными металлическими попонами. Лошадьми правили два кучера в сюртуках и круглых шляпах, тоже украшенных перьями, а по бокам, на подножке, примостились лакеи в коротеньких штанишках и чулках. Гроб водрузили на катафалк, муниципальный оркестр заиграл «Похоронный марш» Шопена, и процессия медленно двинулась. Все вокруг истово крестились. Во главе процессии шествовали представители власти и за ними компаньоны, друзья и знакомые магната. Присоединился к и им и тот загадочный тип в длинном пальто и черном котелке, а также еще один человек в сером пальто, который, сказав что-то людям, стоявшим рядом с ним, и получив ответ, кивнул и удалился. Этим человеком был комиссар Васкес, которому поручили вести расследование.


— А каков он из себя, этот Немесио Кабра Гомес? — спросил комиссар Васкес.

Секретарь брезгливо поморщился.

— Да такой низенький, смуглый, тощий, грязный, небритый.

— Наверное, безработный, — решил комиссар.

— Наверное, сеньор.

Перелистав газеты и убедившись, что в них нет еще сообщений о ночном происшествии, комиссар Васкес приказал ввести посетителя.

— О чем ты хочешь поговорить со мной?

— Я пришел рассказать о деле, которое вас очень интересует, сеньор комиссар.

— Учти, я не плачу доносчикам, — предупредил его комиссар Васкес, — они только докучают мне и морочат голову.

— Но ведь сотрудничать с полицией не грех.

— Но и не выгодно, — добавил комиссар.

— Я уже девять месяцев без работы.

— И кто же тебя кормит? — поинтересовался комиссар.

Немесио Кабра Гомес пожал плечами и улыбнулся. Комиссар Васкес обернулся к своему секретарю.

— У нас не найдется куска хлеба и кофе с молоком для этого безработного?

— Кофе уже не осталось.

— Завари ему спитой, — велел комиссар Васкес.

Секретарь вышел, согнувшись в три погибели.

— Так что ты хочешь мне рассказать? — спросил комиссар.

— Я знаю, кто его убил, — ответил Немесио Кабра Гомес.

— Савольту?

Немесио Кабра Гомес открыл свой беззубый рот:

— Убили Савольту?

— В вечерних газетах будет сообщение.

— Я этого не знал… не знал. Какое страшное несчастье!


Траурный кортеж медленно двигался под лучами январского солнца. Впереди шли священники, за ними катафалк и толпа. Всех нас не покидал страх: мы были уверены, что где-то здесь рядом находился убийца. Церковь и улица, куда только простирался человеческий взор, были заполнены народом. Передние скамьи в церкви занимали женщины, которые явились еще до нашего прихода. Женщины плакали, совсем обессилев, они едва держались на ногах. В церковь хлынул молчаливый поток людей. Зато на улице стоял невообразимый гвалт. Собравшиеся здесь барселонские финансисты что-то подсчитывали, о чем-то договаривались. Их секретари делали пометки у себя в блокнотах и сновали туда-сюда, расчищая себе путь локтями, чтобы раньше других совершить какую-нибудь торговую операцию.

Выйдя из храма, я столкнулся с Леппринсе.

— Что говорят? — спросил он меня.

— Где? Здесь?

— И здесь… и повсюду. Что пишут газеты? Что говорит Кортабаньес? Эти два дня я практически не был дома. Забегал только переодеться, принять ванну и что-нибудь перекусить.

— Обсуждают убийство сеньора Савольты, естественно, но пока еще ничего не прояснилось, если вас это интересует.

— Именно это. И какие же ходят слухи?

— Нападение было совершено из сада. Не исключено, что убийца — один из гостей.

— Будь я полицейский, я бы не пренебрегал ни одной из версий, хотя тоже считаю, что убийство носило не личный характер.

— Вы уже пришли к какому-то выводу?

— Разумеется. Как и ты, как все.

К нам подошел Клаудедеу. Он плакал как ребенок.

— Не могу поверить… столько лет вместе, и вот, видите… не могу поверить.

Когда он отошел, Леппринсе сказал мне:

— Сейчас я очень тороплюсь. Приходи ко мне завтра домой. После восьми, ладно?

— Непременно приду, — ответил я.


Д. Теперь я хотел бы коснуться вопроса, который, на мой взгляд, особенно важен. Знали ли вы о делах на предприятии Савольты?

М. Только понаслышке.

Д. Кто был главой акционерной компании?

М. Савольта, разумеется.

Д. Говоря разумеется, вы хотите сказать, что Савольта был владельцем всех акций общества?

М. Почти всех.

Д. В каком соотношении?

М. Ему принадлежало 70 % всех акций.

Д. Кому же принадлежали остальные 30 %?

М. Парельсу, Клаудедеу и другим компаньонам принадлежало около 20 %, остальные же находились на руках у разных лиц.

Д. Всегда сохранялся этот статус-кво?

М. Нет.

Д. Расскажите коротко историю предприятия.


— Акционерное общество Савольта, — сказал Кортабаньес, — основал голландец по имени Уго Ван дер Вич в 1860 году, а может быть в 1865-м, точно не помню. Я тогда не имел к нему никакого отношения и вообще не интересовался тем, что происходит вокруг меня. В Барселоне была провозглашена конституция, и предприятие стало носить имя Савольты, поскольку он тогда являлся доверенным лицом Ван дер Вича в Испании, а единственным выходом для предприятия стала передача его фискалу.

Кортабаньеса мучал страх. С той новогодней ночи он не переставал трястись от страха. Он пригласил меня к себе в кабинет и начал рассказывать историю предприятия, словно хотел таким образом сбросить с себя давившее его бремя, которое было прологом великого разоблачения.

— В скором времени Ван дер Вич лишился рассудка, и Савольта фактически стал руководить предприятием, а затем, узнав из газет о трагической смерти Ван дер Вича, воспользовался ситуацией и завладел акциями голландца.

Еще в детстве читал я об этой романтической истории. Уго Ван дер Вич — знатный голландец — жил в замке, окруженном непроходимыми лесами. Лишившись рассудка, он начал надевать на себя шкуру медведя и, бегая на четвереньках по своим владениям, пугать крестьян и пастухов. О медведе пошли легенды. Устроили облаву и убили более тридцати медведей. Среди погибших было шесть охотников и Ван дер Вич, переодетый медведем.

— После смерти Ван дер Вича, — продолжал Кортабаньес, — остались его сын и дочь, которые по-прежнему жили в замке, пользовавшемся дурной славой. Ходили слухи, будто по ночам там бродит душа Ван дер Вича и увлекает с собой всех, кто попадется ей на пути, кроме собственных детей, которые якобы оставляли ей у зубчатых стен мод и мертвых грызунов, чтобы было чем питаться. Дочь и сын вступили в сожительство и настолько опустились, что власти сочли своим долгом вмешаться. Они признали обоих безумными и поместили Бернарда в сумасшедший дом в Голландии, а Эмму — в швейцарский санаторий. Когда вспыхнула война 1914 года, Бернард Ван дер Вич сбежал из сумасшедшего дома и, вступив в германскую армию, дослужился до чина драгунского капитана.

Во время войны во Франции, неподалеку от швейцарской границы, Бернард Ван дер Вич был тяжело ранен и доставлен Красным Крестом в Женеву. Когда его перевозили через границу, сестра Бернарда воскликнула: «Бернард, где ты?» Но брату с сестрой так и не суждено было увидеться: он умер в ту же ночь в операционной, а она чуть позже, на рассвете. Возможно, все это — легенда, созданная вокруг необычно зажиточной семьи. Богачи отличаются от простых смертных и, естественно, о них плетутся небылицы.


М. После смерти брата и сестры Ван дер Вич Савольта и его компаньоны завладели всеми акциями голландца, за исключением пакета, который был положен в швейцарский банк на имя Эммы Ван дер Вич.

Д. У Бернарда и Эммы не было наследников?

М. Насколько мне известно, нет.

Д. Достаточно ли большие доходы приносило предприятие?

М. Да.

Д. Постоянно?

М. Особенно накануне и во время войны.

Д. А потом?

М. Нет.

Д. Почему?

М. Вступление Соединенных Штатов в войну лишило предприятие Савольты иностранной клиентуры.

Д. Возможно ли? Скажите, а какого рода товар или продукцию выпускало предприятие Савольты?

М. Оружие.


Немесио Кабра Гомес побледнел. Секретарь принес чашку сероватого кофе с молоком и булку, обсыпанную мукой. Поставил на стол и уселся на свое место, глядя перед собой мутными глазами. Немесио Кабра Гомес разломал булку на куски и опустил в кофе с молоком, образуя отвратительное месиво.

— Если ты имел в виду не Савольту, то зачем явился ко мне?

— Я знаю, кто его убил, — повторил Немесио Кабра Гомес, набив рот содержимым чашки.

— Но кто и кого убил?

— Убили Пахарито де Сото.

Комиссар Васкес на какой-то миг задумался.

— Меня это не интересует.

— А ведь это убийство, а разве убийства полицию не интересуют?

— Следствие по этому делу прекращено несколько дней назад. Ты опоздал.

— Значит, его надо снова начать. Мне известно кое-что о письме.

— Письме? Которое написал Пахарито де Сото? Немесио Кабра Гомес перестал жевать.

— Вас это интересует?

— Нет, — ответил комиссар Васкес.

Как мы и уговорились, я в тот день отправился к Леппринсе. Швейцар, хорошо знавший меня, заметив, что я в трауре, счел своим долгом выразить соболезнование по поводу смерти Савольты.

— Если правительство не предпримет решительных действий, порядочным людям не будет покоя. Надо перестрелять их всех, — заявил он.

На лестничной площадке меня ждала неожиданность. Бледнолицый мужчина, которого я видел на похоронах в длинном пальто и черном котелке, преградил мне путь.

— Расстегните пальто, — приказал он с иностранным акцентом и окинул меня грозным взглядом.

Я подчинился, и он ощупал мою одежду.

— У меня нет оружия, — улыбнулся я.

— Ваше имя, — отрезал он.

— Хавиер Миранда.

— Подождите.

Он щелкнул пальцами, и на его призыв явился управляющий Леппринсе, который сделал вид, что не знает меня.

— Хавиер Миранда, — сказал бледнолицый, — пропускать или нет?

Управляющий исчез, но через несколько секунд вернулся и передал, что Леппринсе ждет меня. Человек в черном котелке пропустил меня, и я направился по коридору, чувствуя на своем затылке его враждебный взгляд. Я застал Леппринсе одного в гостиной, где мы провели с ним столько задушенных бесед.

— Кто это? — спросил я, кивая в сторону двери.

— Макс, мой телохранитель. Дезертир немецкой армии и преданный мне человек. Прости, что он причинил тебе беспокойство, но в нынешней ситуации я предпочел пренебречь учтивостью и принял необходимые меры предосторожности.

— Он обыскал меня!

— Ты же ему незнаком, а он не верит даже собственной тени. К тому же он дока в своем деле. Я прикажу впредь тебя не обыскивать.

В эту минуту из коридора донеслись громкие голоса. Мы вышли посмотреть, что там произошло, и увидели телохранителя и комиссара Васкеса, которые целились друг в друга из своих пистолетов.

— Как это понимать, сеньор Леппринсе? — возмутился комиссар, не спуская глаз с телохранителя.

Леппринсе рассмешила эта нелепая ситуация.

— Пропусти его, Макс. Это комиссар Васкес.

— Но у него оружие, — предупредил Макс.

— Новое дело, — проворчал комиссар, — не хватает еще, чтобы эта скотина обезоружила меня.

— Пропусти его, Макс, — повторил Леппринсе.

— Могу я узнать, что все это значит? — спросил комиссар, не скрывая своего гнева.

— Вы должны извинить его, он пока никого не знает.

— Стало быть, это ваш телохранитель?

— Вот именно. По-моему, предосторожность никогда не излишня.

— А полиции вы уже не доверяете?

— Разумеется, доверяю, комиссар, но в данном случае лучше пересолить, чем недосолить. И надеюсь, что беспокойство первых дней будет компенсировано будущим спокойствием.

— Терпеть не могу телохранителей. Все они террористы, лезут на рожон и продаются за деньги. Я еще не встречал ни одного, который в коночном счете не стал бы предателем. Они вечно заваривают кашу, а потом — в кусты.

— В данном случае вы ошибаетесь, поверьте мне, комиссар. Хотите сигарету?


— Мы, кому днем ничего не остается, как только спать, бодрствуем по ночам, когда люди добрые отдыхают. Город спит, широко разинув пасть, сеньор комиссар, и все выползает наружу: и то, что случилось и что должно произойти, и то, о чем говорят и о чем умалчивают, а это не так уж мало в наш жестокий век. Я — сторонник порядка, сеньор комиссар, клянусь памятью моих покойных родителей, царство им небесное. А если вам мало этого, то клянусь богом. Я уехал из деревни, потому что там слишком много смуты. Никто нынче не почитает волю всевышнего, а он ниспошлет на нас великую кару, если мы не наставим людей на путь истинный, на благие дела.

Комиссар Васкес закурил сигарету и встал из-за стола.

— Пойду проветрюсь, а ты подожди меня здесь; если у тебя еще не пропадет охота, поделишься со мной своими блестящими мыслями.

Немесио Кабра Гомес тоже встал.

— Сеньор комиссар! Неужели вам не интересно, что я знаю?

— Пока нет. Я занят более важными делами.

Уходя, он подозвал секретаря и шепнул ему:

— Я на минутку выйду, а ты последи, чтобы эта птаха не упорхнула. И возьми свои сигареты. Я куплю себе.


…По приказу вышестоящего начальства я приступил к расследованию «дела Савольты» 1 января 1918 года, с момента свершения убийства. Покойный Энрике Савольта и-Гальибос в возрасте шестидесяти одного года, женатый, уроженец Гранольерса в провинции Барселоны, являлся генеральным директором и владельцем 70 % акций предприятия, носившего его имя. Оно было расположено в индустриальном районе Оспиталет в пригороде Барселоны. Смерти его предшествовали известные события, которые позволили обвинить рабочие организации, называемые также обществами сопротивления, в том, что они совершили убийство в отместку за смерть журналиста Пахарито де Сото, скончавшегося десятью — пятнадцатью днями раньше, и что в революционных кругах нашего города считали, что оно было совершено одним или двумя членами вышеуказанной организации. Расследование привело к аресту…


Прошел январь, затем февраль. Я редко виделся с Леппринсе. А когда заходил к нему, мне всякий раз приходилось преодолевать немало препон, прежде чем я до него добирался. Швейцар, раньше всегда такой предупредительный и разговорчивый, теперь преграждал мне путь, спрашивал, как меня зовут, и узнавал по телефону снизу, какие будут распоряжения. На лестничной площадке уже ждал Макс, телохранитель, который не обыскивал меня, но и не выпускал пистолета из рук, держа их в карманах пальто, пока не приходил управляющий. Управляющий тоже делал вид, что видит меня впервые, спрашивал, о ком доложить, и просил подождать несколько минут. Наши беседы с Леппринсе с раздражающим упорством прерывались телефонными звонками, горничными, которые приносили ему на подпись какие-то бумаги, секретарем, который беспрерывно рыскал по углам, и Максом, который без всякого повода являлся и вынюхивал что-то, словно искал тараканов.

И тем не менее я продолжал посещать дом на улице Рамбла-де-Каталунья. Нередко мое посещение совпадало с приходом комиссара Васкеса. Он являлся всегда неожиданно, выдерживал схватку с Максом и проникал в гостиную. Леппринсе угощал его сигаретой, или кофе с галетами, или рюмочкой ликера, а комиссар вздыхал, потягивался, словно расслабляясь, и почти всегда заводил разговор о преступлениях и запутанных следах. Однажды он сообщил нам, что подозреваемые в убийстве Савольты находятся в Монтжуике. Их было четверо: двое молодых и двое пожилых. Все они — анархисты, трое из них переселенцы с юга, а один — каталонец. И я подумал про себя: сколько жестоких ударов вслепую удалось бы избежать, если бы этих четырех злодеев обнаружили раньше.

И действительно, за несколько недель до того, как Васкес сообщил нам об аресте и заключении в крепость этих четверых анархистов, я, гонимый скукой, бродил по городу, и вдруг мне пришло в голову зайти в книжный магазин на улице Арибау и послушать часик-другой речи Роки. Книжный магазин пустовал. Только за прилавком по-прежнему сидела рыжая женщина. Я направился во внутреннее помещение магазина, но она остановила меня:

— Сеньору угодно купить какую-нибудь книгу?

— А разве Рока не придет сегодня?

— Нет, уже не придет.

— Надеюсь, он здоров?

Продавщица оглянулась по сторонам и шепнула мне:

— Его увели в Монтжуик.

— За что? Он сделал что-нибудь плохое?

— Это как-то связано со смертью Савольты, вы понимаете, что я хочу сказать? На другой же день начались репрессии.

Рока был уже не молод. Он чем-то заболел в Монтжуике. Вскоре его выпустили, но после этого он уже не появлялся в книжном магазине и я никогда больше о нем не слышал.


— Вы не должны так обращаться со мной, сеньор комиссар, я порядочный человек и хочу вам помочь. Почему вы не выслушаете меня?

Немесио Кабра Гомес волновался: он сплетал пальцы, хрустел суставами, переминался с ноги на ногу.

— Подожди капельку, — ответил комиссар Васкес, — сейчас я буду к твоим услугам.

— Знаете, сколько часов я уже здесь торчу?

— Много, наверное.

Немесио Кабра Гомес резко придвинулся к столу. Комиссар Васкес вздрогнул и прикрылся газетой, а секретарь вскочил, намереваясь ринуться к двери.

— Я хорошенько обо всем подумал в эти тоскливые часы, сеньор комиссар. Выслушайте меня. Я знаю, кто убил Пахарито де Сото и кто будет следующей жертвой. Вас это интересует или нет?


Помню тот день, когда я в последний раз посетил дом на улице Рамбла-де-Каталунья, Леппринсе пригласил меня пообедать вместе с ним. Мы выпили по рюмочке хереса в гостиной, где в камине горели поленья, хотя в городе уже вступила в свои права весна, наполнив его своим ароматом, яркими красками и чудесным теплом. А затем перешли в столовую. Как всегда, разговор шел на общие темы, о том о сом, перемежаясь паузами. Во время десерта Леппринсе сообщил мне, что женится. Сам по себе этот факт не удивил меня, удивляла тайна, в которой до сих пор сохранялись их отношения. Избранницей его, разумеется, была Мария Роса Савольта. Я пожелал ему счастья и лишь позволил себе заметить, что его будущая жена еще слишком молода.

— Ей почти двадцать лет, — возразил он, улыбаясь своей приятной улыбкой (но я знал, что ей едва исполнилось восемнадцать), — она достаточно образованна и с хорошими манерами. Остальное придет со временем. Опытность зачастую ведет к недовольству, размолвкам, ссорам, которые только раздражают, а не поучают. Опытность нужна мужчине, который должен бороться за существование, а не его жене. Избави меня бог от ее опыта, если от него будут исходить одни неприятности.

Я похвалил его за благонамеренные речи, и мы оба погрузились в глубокое молчание. Управляющий вошел в столовую и доложил о приходе комиссара Васкеса. Леппринсе велел провести его в столовую и попросил меня остаться.

— Прошу прощения, что мы принимаем вас здесь, дружище Васкес, — поспешил извиниться Леппринсе, едва тот вошел. — Но, по-моему, это гораздо лучше, чем заставлять вас ждать или лишить удовольствия присоединиться хотя бы к концу нашей великолепной трапезы.

— Благодарю вас, я уже пообедал.

— Отведайте хотя бы десерт и выпейте рюмочку москателя.

— С великим удовольствием.

Леппринсе отдал соответствующее распоряжение.

— Я пришел, — начал комиссар, — поскольку считаю своим долгом предупредить вас о том, что имеет непосредственное отношение к вам…

Насколько я понял, он имел в виду Леппринсе и его компаньонов. Со мной комиссар Васкес даже не поздоровался. Он игнорировал меня с первого же дня нашего знакомства, и это задевало мое самолюбие, хотя и было вполне оправдано: его профессия не допускала любезностей, учтивости, и все то, что могло служить ему помехой в деле (друзей, секретарей, помощников, телохранителей), он оставлял вне поля своего зрения.

— Речь идет о покушениях? — спросил Леппринсе. — Есть какие-нибудь новости насчет смерти бедного Савольты?

— Да, именно об этом.

— Так я слушаю вас, дорогой Васкес.

Комиссар помедлил, с любопытством разглядывая этикетку винной бутылки. Мне показалось, что его враждебность распространяется на меня и даже на самого Леппринсе. Наконец он заговорил:

— От… людей, которые сотрудничают с полицией… косвенным образом, неофициально, у меня есть сведения о том, что в Барселоне появился Лукас «Слепой».

— Лукас… какой? — переспросил Леппринсе.

— «Слепой», — повторил комиссар.

— И кто же этот столь колоритный персонаж?

— Валенсийский террорист. Он действовал в Бильбао и в Мадриде, хотя сведения, поступающие о нем, самые разноречивые. Вы же знаете, как относятся к людям подобного рода: бандита превращают в героя, чтят его как бога, превозносят до небес…

Горничная принесла тарелку, столовый прибор и салфетку для комиссара.

— А почему его называют «Слепым?» — поинтересовался Леппринсе.

— Одни утверждают, что он получил это прозвище потому, что всегда щурит глаза, а другие говорят, будто его отец был слепым и пел романсы в деревнях Уэрты. Но, по-моему, все это чепуха.

— Насколько я понимаю, взгляд у него острый.

— Как стальное лезвие.

— Так, значит, Савольту убил Лукас?

Комиссар Васкес положил себе на тарелку пару кусков торта и многозначительно посмотрел на собеседника.

— Кто знает, сеньор Леппринсе, кто знает!

— Рассказывайте, рассказывайте, пожалуйста… и ешьте, это очень вкусно, вы сами убедитесь.

— Не понимаю, отдаете ли вы себе отчет в том, насколько серьезны мои опасения. Этот террорист очень страшный человек и явился сюда по ваши души.

— Вы хотите сказать, комиссар, по мою душу?

— Я говорю «ваши», не уточняя. Если бы я имел в виду конкретно вас, я бы так и сказал. Точно такой же разговор у меня состоялся сегодня утром с сеньором Клаудедеу.

— Как велика опасность? — спросил Леппринсе.

Комиссар достал из кармана несколько листков и протянул их Леппринсе.

— Вот здесь кое-какие сведения. Я сам выписал их из архива. Взгляните, хотя вы, пожалуй, не разберете моего почерка.

— Отчего же, прекрасно разберу. Так его обвиняют в четырех убийствах?

— Два убийства приписывают ему. А двое других полицейских убиты во время перестрелки в Мадриде.

— Оказывается, он сбежал из тюрьмы Куэнки.

— Да, жандармы преследовали его в горах. Но почему-то решили, что он погиб, и вернулись в казарму. А спустя месяц он появился в Бильбао.

— Он действует один? — спросил я.

— Когда как. Судя по сведениям из Мадрида, он руководит бандой, но численность ее не указывается. А исходя из других донесений, он действует в одиночку. На мой взгляд, эти сведения больше соответствуют фанатизму и жестокости человека, подобного Лукасу. Будь у него сообщники, то рано или поздно они обнаружили бы себя.

Комиссар Васкес отломил ложечкой маленький кусочек воздушного торта и не спеша попробовал.

— Божественное лакомство! — воскликнул он.

— Что бы вы посоветовали мне, комиссар? — спросил Леппринсе.

Васкес ответил ему только тогда, когда доел до конца обе порции торта.

— Я бы посоветовал… я бы посоветовал вам ставить нас в известность о каждом своем шаге, чтобы мы могли обеспечить вашу безопасность. Если мы будем знать наперед, куда вы пойдете, мы вынудим Лукаса «Слепого» рано или поздно совершить какой-нибудь необдуманный поступок. Такие люди, как он, часто проявляют нетерпение. Если мы устроим ему западню, он сам в нее попадется.

Горничная доложила, что кофе и ликер поданы в гостиную. Леппринсе встал, подавая нам пример, но комиссар Васкес, воспользовавшись моментом, поторопился откланяться, ссылаясь на свою занятость. Когда комиссар ушел, Леппринсе сказал мне:

— Его раздражает, что у меня свой телохранитель. Он, видите ли, считает его помехой себе.

— И по-своему прав.

— По-своему, возможно, но мне спокойнее под защитой Макса, чем под защитой всей испанской полиции.

— Конечно, против такого аргумента трудно что-нибудь возразить, но, по-моему, не следует отказываться ни от того, ни от другого.

— В таком случае, — заключил Леппринсе, — буду находиться под двойной защитой. Впрочем, спорить в данном случае бессмысленно. На карту поставлена моя жизнь, а я не собираюсь испытывать на своей шкуре, что лучше, а что хуже.


Доктор Флоре поскреб подбородок карандашом.

— Ваша просьба идет вразрез с нашими правилами, комиссар. Больной сейчас относительно спокоен, а ваше посещение может вывести его из равновесия.

— И что тогда?

— Он начнет буянить, и его придется окатить холодной водой.

— Это никому не вредно, доктор. Разрешите мне поговорить с ним.

— Нельзя, поверьте мне. Я отвечаю за здоровье своих пациентов.

— А я в ответе за жизнь многих людей. И прошу это не для себя, а для их блага. Дело очень серьезное.

Доктор Флоре, не слишком убежденный доводами комиссара, повел его по длинным коридорам, которые, казалось, никуда не вели. В конце каждого из них доктор делал поворот в девяносто градусов и попадал в следующий. Стены и беспорядочно разбросанные по ним двери были окрашены в зеленый цвет. Время от времени справа или слева по коридору, дезориентируя комиссара Васкеса, возникала стеклянная дверь, выходившая в прямоугольный сад, посреди которого возвышался фонтан, окруженный кустами цветущих роз. По саду блуждало несколько больных, наголо обритых, в длинных полосатых халатах, и санитар, который как бы в противовес больным выставлял напоказ свою густую черную бороду. Сад возникал то с одного угла, то с другого, и комиссару начинало казаться, будто они уже проходили здесь.

— Разве мы раньше не видели этого Иисуса? — спросил он у доктора, показывая на изображение святого, который благословлял их из ниши.

— Нет. Вы, наверное, спутали его со святым Николасом из Бари, который находится в женском отделении.

— Прошу прощения. Мне показалось…

— Ничего удивительного. Эта больница — сплошной лабиринт. Ее специально так построили, чтобы предельно изолировать между собой все отделения. Вам нравится сад?

— Да.

— Я с удовольствием покажу его вам потом, когда вы закончите свой визит. Больные сами разводят его и ухаживают за ним.

— Зачем он нужен? — поинтересовался комиссар.

— Он помогает истреблять вредных насекомых. Их гнезда закупоривают смолой или глиной. Смола действеннее. Глину насекомые легко пробуравливают в несколько дней и выползают наружу. Вы увлекаетесь садоводством, комиссар?

— Когда я был маленьким и жил с родителями, у нас имелся при доме садик; в нем мама разводила цветы. Но с тех пор прошло столько времени, сами понимаете.

Они свернули в коридорчик еще более мрачный, чем остальные, по обеим сторонам которого теснились друг к другу двери с крошечными оконцами, зарешеченными толстыми железными прутьями. Сквозь двери, заполняя собой коридорчик, доносилось загробное бормотанье. Комиссар инстинктивно прибавил шагу, но доктор Флоре жестом дал ему понять, что они пришли.


В апреле начались ливни, погода стояла неустойчивая. Однажды, когда Николас Клаудедеу вышел после совещания на улицу, хлынул дождь. Клаудедеу окликнул извозчика. Коляска подъехала, и он сел в нее. Внутри оказался мужчина. Не успел Клаудедеу опомниться от удивления, как ему выстрелили в лоб. Кучер хлестнул лошадей, и они помчались галопом по улицам на глазах у оторопевших полицейских, которые охраняли Клаудедеу, и охваченных ужасом прохожих. Труп «Человека железной руки» нашли утром на городской свалке. Репрессии усилились, но Лукас «Слепой» был неуловим. Допросы велись целыми днями, списки подозреваемых в убийстве достигли шестизначных чисел, тайные сообщения и доносы приумножились. Крестовый поход распространился теперь не только на анархистов, но и на все рабочее движение в целом.

ТЕКСТ НЕСКОЛЬКИХ ПИСЕМ, НАЙДЕННЫХ В ДОМЕ НИКОЛАСА КЛАУДЕДЕУ,

НАПИСАННЫХ ИМ ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО ЕГО СМЕРТИ

Свидетельский документ приложения № 8.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Барселона, 27–3-1918.

Досточтимый сеньор!

Имею удовольствие сообщить вам сведения, кстати, от человека, в информации которого вы заинтересованы, что Франсиско Гласка до взрыва бомбы на улице Консуладо примыкал к группе «Аксион»[18], не раз арестовывался за террористические акции и до сего времени находился на службе у предпринимателя, сеньора Фариголы, и являлся делегатом профсоюза текстильщиков. Судя по тем же сведениям, он сожительствует с женщиной и имеет от нее дочерей по имени Игуальдад, Либертад и Фратернидад[19]. Адрес его вы найдете в списке, который вы прислали и с которого, как вы мне советуете, я должен снять себе копию.

На листочке бумаги, похожей на черновик, было написано:

«Постарайтесь провернуть дело так, чтобы все было шито-крыто. В крайнем случае, но только в самом крайнем, можете прибегнуть к помощи наших друзей В. Х. и С. Р. Благодарю вас за экземпляр мадридской газеты „Спартак“. Необходимо в корне пресечь слухи. Известно ли что-нибудь о Сеги? Будьте, начеку, обстановка очень накалилась».

Подпись: Н. Клаудедеу.

Барселона, 2–4-1918.

Досточтимый сеньор!

Похоже, что члены группы «Аксион» восприняли как личное оскорбление убийство Гласка. Боюсь, что они замышляют возмездие, хотя и сомневаюсь, что они посмеют обратить его против вас. Завтра утром непременно выеду в Мадрид, где надеюсь повидаться с А. Ф. Вам хорошо известно, сколь мало чтит этот сеньор нас, особенно в связи с делом Ховера. Во время последней нашей встречи он сказал, что поездки Пестаньи и Сеги в Мадрид связаны со всеобщей забастовкой и что наши действия, как и других членов Объединения Предпринимателей, могут ускорить события и помешать принять своевременные меры. Не хочу и думать, хватит ли решимости у кабинета министров.


Доктор Флоре открыл дверь и пригласил своего спутника войти. Очутившись за порогом, комиссар Васкес содрогнулся. Квадратная камера с высоченным потолком напоминала коробку из-под галет. Стены и пол были покрыты проволочной соткой. Здесь не было ни окон, ни каких-либо других проемов, кроме маленькой щелки наверху, сквозь которую робко сочился свет. Мебели тоже не было. Больной сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Одежда его превратилась в лохмотья и едва прикрывала нагое тело, придавая ему еще более дикий вид. Небритый в течение многих недель, он оброс волосами, которые свисали прямыми космами, оставляя кое-где белые прогалины кожи. Спертый воздух камеры затруднял дыхание. Едва комиссар вошел, как доктор запер за ним снаружи дверь на ключ, оставив полицейского наедине с больным. Комиссар Васкес пожалел, что не прихватил с собой оружия. Он невольно попятился к двери, и в ту же секунду приоткрылся глазок и в нем показалось лицо врача.

— Как мне вести себя с ним, доктор? — спросил комиссар.

— Говорите медленно, не повышая голоса.

— Я боюсь, доктор.

— Не бойтесь, я здесь рядом, на всякий случай. Больной выглядит спокойным. Постарайтесь его не волновать.

— Он пялит на меня глаза.

— Естественно, он ведь сумасшедший, не забывайте этого. И не спорьте с ним.

Комиссар Васкес подошел к больному.

— Немесио, Немесио, ты меня узнаешь?

Но Немесио Кабра Гомес никак не реагировал на слова комиссара Васкеса, хотя по-прежнему пристально смотрел на него.

— Немесио, ты меня помнишь? Ты приходил ко мне несколько раз в полицейское управление. Мы угощали тебя кофе с молоком и свежей булкой.

Рот больного медленно задвигался и наполнился густой пеной, но голоса различить было невозможно.

— Я не слышу, что он говорит, — сказал комиссар доктору Флорсу.

— Подойдите к нему поближе, — посоветовал врач.

— Не имею ни малейшего желания.

— Тогда выходите.

— Хорошо, доктор, я подойду, но не теряйте меня из виду, хорошо?

— Не беспокойтесь.

— Имейте в виду, доктор, — предупредил его комиссар, — на улице меня дожидаются два человека. Если я через некоторое время не выйду отсюда живым и невредимым, вам придется отвечать за то, что случится. Надеюсь, вы поняли меня.

— Вы сами хотели повидаться с моим пациентом. Я вас отговаривал, но вы настояли на своем. Не хватает еще, чтобы вы впутали меня в эту историю.

Комиссар приблизился к Немесио Кабре Гомесу.

— Немесио, это я, Васкес, помнишь меня?

До него донеслось бормотание, похожее на детский лепет. Комиссар напряг слух и едва уловил:

— Сеньор комиссар… сеньор комиссар…


Сержант Тоторно вошел в ложу, деликатно кашлянул, но поскольку на него никто не обратил внимания, коснулся плеча Леппринсе.

— Прошу прощения, сеньор Леппринсе.

— Что случилось?

— Пойду поднимусь на галерку, взгляну, все ли там в порядке.

— Ну что ж, иди.

— Слегка разомнусь, ладно? Уж этот мне театр…

— Иди, иди, сержант.

Из соседних лож зашикали, призывая к тишине, и сержант Тоторно вышел из ложи, задевая о стулья саблей. Макс взял бинокль и навел его на верхние ярусы.

— Тоже мне деятель, — проворчал он, имея в виду сержанта.

— Делают что могут, — сказал Леппринсе.

— Ха!

Занавес опустился, раздались аплодисменты, и вспыхнул свет. Макс вышел в небольшое помещение, отделявшее ложу от коридора. Леппринсе встал, закурил сигарету и только тогда последовал за своим телохранителем. Он открыл дверь в коридор, но путь ему преградил полицейский в униформе.

— Я хочу пойти в бар.

— Нельзя покидать ложу: таков приказ комиссара Васкеса.

— Я хочу пить. Передай комиссару Васкесу, чтобы он пришел сюда.

— Комиссара здесь нет.

— Тогда выпусти меня.

— Очень сожалею, сеньор Леппринсе, но не могу.

— Тогда сделай мне одно одолжение, хорошо?

— Слушаю вас, сеньор.

— Найди капельдинера и воли принести мне лимонада. Я расплачусь с ним здесь.

Леппринсе присоединился к Максу. Было жарко. Макс сидел в одной рубашке, без пиджака, перемешивая колоду карт.

— Я побуду здесь, если не возражаете, — сказал он.

— Хочешь разложить пасьянс? — спросил Леппринсе.

— Да.

— Дело твое. Тебе не нравится спектакль?

— Я приду потом, посмотрю, чем все кончится.

— А как ты относишься к супружеской измене, Макс?

— Никак.

— Осуждаешь?

— Я не задумывался над этим. Все, что касается любви…

— Ну ладно, — перебил его Леппринсе, — раскладывай пасьянс, желаю тебе удачи.

— Спасибо.

Леппринсе вернулся в ложу и занял свое место. Прозвенел звонок, возвещая о начале третьего действия. Прозвенел еще раз, и огни стали медленно гаснуть. Пока поднимался занавес, зрители торопились откашляться, прочищая горло. В дверь, которая выходила в коридор, постучали. Макс открыл, и полицейский протянул ему поднос с бутылкой лимонада и стаканом.

— Я сам купил.

— Благодарю. Вот деньги, сдачу возьми себе.

— Ни в коем случае.

— Так велел сеньор Леппринсе.

— Ну, если так…

Вызванный Максом Леппринсе вышел из ложи, чтобы напиться лимонада..


— Вам передали, что я вас звал, сеньор комиссар?

— Да, как видишь, я пришел.

— Вы ходили к моему другу, сеньор комиссар?

— Да, ходил.

— Это сам Иисус Христос, понимаете?

Комиссар отступил к окошечку.

— Он плетет какую-то ерунду, — прошептал комиссар доктору.

— Я ведь предупреждал вас…

— Сеньор комиссар, вы здесь?

— Здесь, Немесио, ты хочешь сказать мне что-то?

— Письмо, сеньор комиссар, найдите письмо.

Комиссар Васкес снова приблизился к больному.

— Какое письмо, Немесио?

— В нем все сказано… в письме… найдите его, и вы узнаете, кто убил Пере Парельса. Это не я вам говорю, это говорит вам сам господь бог моими устами. Знаете, в тот день меня ослепил яркий свет. Он проникал сквозь стены… и мне пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть… а когда я открыл глаза, он стоял передо мной, как вы сейчас, сеньор комиссар… в белом саване, который подарила ему святая Магдалена. Глаза его искрились, борода была усеяна светящимися точками, словно звездами, а руки покрыты язвами, как тогда, когда он явился к с пятому Фоме неверному.

— Расскажи лучше о письме, Немесио.

— Нет, мне интереснее говорить об этом, комиссар. Я тогда совсем пал духом; не знал, что делать, и только все время повторял: «О боже, я не достоин того, чтобы ты входил в мою нищенскую берлогу», а он показал мне свои божественные язвы и терновый венец, который казался солнцем, и заговорил со мной… и голос его исходил из всех уголков кельи. Истинная правда, сеньор комиссар, он исходил сразу отовсюду. И меня словно озарило. Он сказал: «Разыщи комиссара Васкеса из полицейского участка и расскажи ему все, что знаешь. Он вызволит тебя отсюда». А я ответил ему: «Как же я могу разыскать комиссара Васкеса, если меня отсюда не выпускают и держат под замком?» А он ответил: «Тогда я сам пойду в полицейский участок и скажу ему, чтобы он к тебе пришел. Но ты должен рассказать ему все, что знаешь». И исчез, погрузив меня во мрак, в котором я пребываю по сей день.

Комиссар отступил к двери.

— Выпустите меня, доктор, я от него ничего не добьюсь.

— Подождите, сеньор комиссар, не уходите, — сказал Немесио Кабра Гомес.

— Пошел к черту! — выругался комиссар.

И тут больной вскочил на ноги и вцепился обеими руками в плечи комиссара, заставив его опуститься на колени. Затем приблизил к нему свое лицо и что-то зашептал на ухо. Доктор Флоре пошел и камеру и силой оттащил сумасшедшего, чтобы помочь комиссару, который застыл в неподвижности, пригвожденный к проволочной сетке на полу. На помощь подоспели два санитара, и втроем они обуздали Немесио.

— Под душ его! — приказал доктор Флоре.

Комиссар Васкес привел в порядок свой костюм и поднял с пола отлетевшую от пиджака пуговицу.

— Я предупреждал вас, его нельзя было волновать, — проговорил доктор Флоре.

— Да, наверное, вы были правы, — согласился комиссар Васкес.

Они молча прошли по коридорам, окружавшим сад, и распрощались у выхода из больницы. Два жандарма ждали его у машины.

— Наконец-то, комиссар. Мы уже не чаяли вас увидеть.

— А вы не прочь были бы упечь меня туда?

Жандармы рассмеялись шутке своего шефа.

— Где живет Хавиер Миранда? — спросил он вдруг у них.

— Миранда? — удивились полицейские. — А кто он такой?

— Я вижу, вы не знаете. Тогда поехали в полицейское управление, там выясним, где он живет.


Когда Леппринсе снова появился в ложе, с галерки раздался первый выстрел. Леппринсе упал. Сержант Тоторно, перепрыгивая через ступеньки, помчался вверх по лестнице к тому месту, откуда прозвучал выстрел. Чья-то фигура скользнула к выходу. Сержант Тоторно кинулся ей наперерез. Человек резко повернулся на каблуках и спрыгнул через ступеньки к балюстраде, отстреливаясь. Упавший Леппринсе поднялся: в каждой руке он держал по пистолету. Но это оказался не Леппринсе, а Макс, который сел в ложу, когда его хозяин пил лимонад. Макс дважды выстрелил в человека, возвышавшегося над балюстрадой. Человек согнулся пополам и рухнул в партер. В театре началась невообразимая паника: представление прервалось, актеры и зрители торопились покинуть зал, создавая давку и падая. С галерки еще раз выстрелили в ложу Леппринсе. Макс перескочил в соседнюю ложу и палил оттуда в ответ из двух пистолетов одновременно. Шальная пуля ранила одного из зрителей, и он истошно завопил. Чье-то тело покатилось по лестнице галерки и застряло на ступеньке. Террористы — их было по меньшей мере пятеро — попали под перекрестный огонь Макса и сержанта Тоторно, который, несмотря на ранение, беспрерывно посылал пули во все стороны. Террористы попытались прорваться к спасительному выходу. Но — полицейский, приносивший лимонад, расположился с карабином в ложе Леппринсе и, нажимая на курок, стал осыпать картечью ступеньки. Сержант Тоторно лег на пол. Террористы, еще державшиеся на ногах, перепрыгнув через лежавшего сержанта, бросились к выходу. Здесь их и доконал Макс, притаившийся за колонной. В итоге за вечер оказались убитыми три террориста: Лукас «Слепой», погибший от пули в шею; другой — от пули в лопатку и в голову, а третий — от пули в сердце. Двое остальных были ранены: один легко, второй тяжело. Среди раненых был также сержант Тоторно, которому пулей оторвало два пальца правой руки. Что касается зрителя, раненного шальной пулей в правую ягодицу, то он через несколько дней оправился, и Леппринсе вознаградил его за понесенный ущерб.

V

В тот вечер я зашел в кинематограф, а потом — в закусочную, съел пару бутербродов, запил пивом и не спеша побрел домой. Меня никто не ждал, и торопиться было некуда. Я жил на улице Херона в крохотной квартирке под самой крышей современного здания, которую нашел для меня приятель Серрамадрилеса вскоре после моего приезда и Барселону. Мебели в квартирке было мало, да и та убогая: расшатанные стулья, хромоногие столы и кресло из ивовых прутьев. В спальне стояла узкая кровать, чуть пошире тюфяка, и обшарпанный зеркальный шкаф. Вторая комната предназначалась для столовой, но я питался в соседнем дешевом ресторане и потому оборудовал ее под свой кабинет. Гости приходили ко мне очень редко, и столовая была для меня излишней роскошью. Кроме того, были пустой чулан без окон и умывальник в спальне. Места общего пользования находились на лестничной площадке, и я разделял их с астрономом и старой девой. Зато окна обеих комнат выходили в ухоженный садик, где разводили цветы. 13 середине девятнадцатого года садик исчез, и один только бог знает, кому это понадобилось.

Итак, я вернулся домой поздно, почти в полночь. Сунув ключ в замочную скважину, я обнаружил, что дверь не заперта. Желая успокоить себя, я приписал это своей рассеянности. Осторожно приоткрыл дверь: в столовой горел свет. Быстро захлопнув дверь, я опрометью кинулся вниз по лестнице. Но знакомый голос окликнул меня сверху:

— Куда же вы, Миранда. Вам нечего бояться!

Я обернулся. Это был комиссар Васкес.

— Мы торчим здесь битых два часа, и так как вы слишком задержались, позволили себе открыть двери вашей квартиры и войти, чтобы расположиться здесь и ждать вас в более комфортабельных условиях. Вы не сердитесь?

— Разумеется, нет. Но вы меня очень напугали.

— Вполне понятно. Нам следовало предупредить вас о своем приходе. Но что поделаешь, мы совсем упустили это из виду.

Преодолев последние ступеньки, я вошел в квартиру. В столовой кроме комиссара находилось еще двое полицейских в штатском. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что здесь производился обыск. Разумеется, я мог протестовать, даже пожаловаться на произвол, поскольку не сомневался, что комиссар действовал по своему усмотрению и не имел на то санкции судебных властей, но меня ничуть не волновало, что они перевернули здесь все вверх дном, и я промолчал.

— Чей это портрет? — осведомился комиссар Васкес, указывая на фотографию моего отца.

— Отца, — ответил я.

— Ай-ай-ай! Что подумает ваш отец, если узнает, что вас навещает полиция?

Я догадался, что он намерен меня запугать, и решил перехватить инициативу в свои руки.

— Ровным счетом ничего. Он умер три года назад.

— О, прошу прощения! Я не знал, что вы вдовец.

— Сирота, вы хотите сказать.

— Ну, конечно, сирота. Еще раз прошу прощения.

Теперь я всецело завладел положением: комиссар выглядел смешным в глазах своих подчиненных.

— Очень сожалею, комиссар, но мне нечем вас угостить, — заявил я нагло.

— Ради бога, не беспокойтесь. У нас в полиции сухой закон.

— Зачем кривить душой, комиссар? Я имел возможность оценить ваши гастрономические вкусы в доме нашего общего друга, сеньора Леппринсе.

Комиссар опешил, и я испугался, что зашел слишком далеко в своих выпадах против него. Хотя он и заслуживал такого отношения к себе, так как воспользовался нашим шапочным знакомством и решил устроить мне допрос, взяв инициативу в свои руки, но я отплатил ему той же монетой. Я не сомневался, что он пришел ко мне как обвинитель, а не как следователь, и своим внезапным появлением здесь и присутствием явно лишних подчиненных намеревался ослабить мои позиции.

— Мы пришли к вам как к другу, — сказал комиссар Васкес, оправившись от замешательства. — Конечно, у вас нет причин радоваться нашему неожиданному вторжению: мы не имеем санкции на обыск и можем рассчитывать лишь на ваше благосклонное отношение. Впрочем, не мне объяснять это адвокату.

— Я не адвокат.

— Не адвокат! Черт подери! Кто же вы тогда — студент?

— Нет.

— Так скажите же, наконец, как мне вас величать официально?

Это была мощная контратака с его стороны.

— Я административный служащий…

— Сеньора Леппринсе?

— Нет, сеньора Кортабаньеса, адвоката.

— Так вот оно что… А я-то думал, постоянно встречая вас в доме сеньора Леппринсе… Теперь вижу, что ошибался. Но как случилось, что самый обыкновенный служащий обедает в доме у Леппринсе, такого влиятельного человека? Или вас связывает что-нибудь еще? Может быть, дружба?

— Говорите, говорите, я вас слушаю.

— Да вам и нечего сказать, Миранда. И правильно делаете, что молчите, ведь без труда не вытянешь и рыбки из пруда.

— Если под рыбкой вы подразумеваете меня, то себя, вероятно, считаете ловцом, комиссар?

— Ну, ладно, ладно, Миранда. Почему мы, испанцы, вечно враждуем? Ведь мы тут все — друзья, не правда ли?

— В таком случае, если вас не затруднит, познакомьте меня, пожалуйста, с этими двумя сеньорами. Должен же я знать своих друзей.

— Сеньоры явились сюда со мной за компанию. Теперь, когда вы пришли, они уйдут.

Оба прихвостня комиссара пожелали нам спокойной ночи и ушли, но дожидаясь, пока я провожу их до двери. Когда мы остались с комиссаром наедине, он сразу же стал серьезным и вместе с тем более фамильярным.

— По-моему, сеньор Миранда, вы удивлены неожиданным интересом, который я к вам проявляю. Но разве не логично, что я интересуюсь всеми, кто хоть как-то причастен к делу Савольты?

— А какое отношение имею я к этому делу?

— По-моему, глупо спрашивать об этом, если вдуматься как следует. В декабре прошлого года умирает некий журналист по имени Пахарито де Сото. И что же? Оказывается, его самый близкий друг — вы. Через несколько дней убивают Савольту и… странная вещь! — среди приглашенных на новогодний вечер опять — вы.

— Так вы подозреваете меня в двойном убийстве?

— Успокойтесь, я иду совсем по другому пути. Давайте сопоставим факты, только факты: обе смерти связаны или кажутся связанными друг с другом. Пахарито де Сото умирает, едва закончив работу, которую ему поручили и оплатили шефы предприятия Савольты. Спрашивается: кто связал журналиста с его последними шефами?

— Я.

— Справедливо: Хавиер Миранда. Далее: отношения Пахарито де Сото с предприятием осуществлялись не через начальника персонала Клаудедеу и не через самого Савольту, а через человека — и в этом вся загвоздка, — выполняющего на предприятии неопределенные функции: Пауля Андре Леппринсе. Я иду в дом Леппринсе и кого там застаю?

— Меня.

— Не слишком ли много совпадений, как по-вашему?

— Нет. Леппринсе поручил мне разыскать Пахарито де Сото и заключить с ним контракт. Мое знакомство с обоими переросли в дружбу с каждым из них, которая трагически оборвалась с Пахарито де Сото, но сохранилась с Леппринсе. Как видите, все очень просто.

— Не будь в вашем объяснении столько темных пятен.

— Например?

— Ну, например, вместе с вашими «дружескими узами» с Пахарито де Сото завязались «дружеские узы» с его женой, Тересой…

Я даже вскочил со стула от негодования.

— Минуточку, комиссар, я готов отвечать на ваши вопросы. Напоминаю, вы находитесь у меня в доме и у вас нет юридических прав допрашивать меня.

— А я вам напоминаю, что будучи комиссаром полиции могу получить юридическое право не только на ваш допрос, но и ордер на ваш арест, притом заставить привести вас в наручниках в полицейское управление. Если вы хотите встать на формальный путь, то пеняйте потом на себя.

Наступило молчание. Комиссар зажег сигарету и бросил пачку на стол, чтобы я мог закурить, если пожелаю. Я сел, взял сигарету, и мы задымили, давая успокоиться нервам.

— Я ведь не какая-нибудь привратница, чтобы шпионить за вами и совать нос в ваши грязные делишки, — продолжал комиссар Васкес неторопливо. — Вынюхивать, кто кому наставляет рога, кто с кем сожительствует или занимается сводничеством. Я расследую три убийства и одно покушение. И поэтому прошу, даже требую всяческого содействия. Я готов все понять, сохранять почтительность, избегать формальностей, рутину — все, что может причинить вам беспокойство больше, чем требуется для дела. Но и вы не злоупотребляйте моим терпением, не выводите меня из себя, не заставляйте применять власть, иначе вам же будет хуже. Я сыт по горло, понимаете? Сыт! Мне надоело выставлять себя на посмешище у богатых пижонов Барселоны; мне осточертел Леппринсе с его пирожными, рюмочками десертного вина, словно мы празднуем его первое причастие. А теперь еще и вы, самодовольный щенок, который виляет хвостом, подбирает объедки в салонах высшего общества и во всем подражает своим хозяевам, чтобы выглядеть изысканным в моих глазах и посмеиваться надо мной, словно я ваш слуга, вместо того чтобы быть самим собой и думать о собственной шкуре. Вы все глупы, понятно? Коровы в моей деревне и те умнее: они хотя бы знают свое место. Хотите получить совет, Миранда? Так вот: если видите меня входящим в комнату, даже если это столовая Леппринсе, не посмеивайтесь надо мной, как над шавкой, а утрите себе рот и встаньте. Вы меня поняли?

— Да, сеньор.

— Очень рад, что вправил нам мозги. А теперь, когда мы с вами так хорошо понимаем друг друга, извольте ответить на мой вопрос: где письмо?

— Какое письмо?

— Какое же еще? Пахарито де Сото, конечно.

— Я ничего не знаю о…

— Вы не знаете, что Пахарито де Сото написал и отправил письмо в тот же день, когда его убили?

— Вы говорите, его убили?

— Вы же слышали, отвечайте.

— Я слышал о письме, но никогда его не видел.

— У вас действительно его нет?

— Действительно.

— И вам не известно, где оно?

— Нет.

— Ни что в нем написано?

— Да нет же, клянусь вам.

— Похоже, вы говорите правду. Но берегитесь, если солгали. Я не один охочусь за ним, другие тоже не дремлют, только они не станут с вами церемониться, как я. Они сначала прикончат вас, а потом станут искать, не спрашивая, понятно?

— Да.

— Если вдруг что-нибудь услышите, кого-нибудь заподозрите или вспомните хоть что-нибудь в связи с письмом, немедленно сообщите мне. Любое промедление будет стоить вам жизни.

— Хорошо, сеньор.

Комиссар Васкес встал, взял шляпу и направился к двери. Я проводил его и на прощание протянул руку. Он холодно пожал ее.

— Простите меня за мое поведение, — сказал я, — мы все стали очень нервными в эти последние месяцы: слишком много бед свалилось на наши головы. Я, как вы понимаете, не собираюсь тормозить вашу работу.

— Спокойной ночи, — сухо ответил мне комиссар.

Я подождал, пока он спустился вниз по лестнице, вошел в квартиру, запер за собой дверь на ключ и до самого рассвета размышлял над словами комиссара, куря одну за другой сигареты, которые он оставил на столе. Заснул я на заре, забыв завести будильник, и проснулся лишь после одиннадцати. Из соседнего бара позвонил в контору и сказал, что задерживаюсь по срочному делу. Впрочем, я не погрешил против истины. Выпив кофе и просмотрев газеты, я решил почистить ботинки, мысленно рассуждая сам с собой и, по-видимому, слишком бурно жестикулируя, так как поймал на себе насмешливые взгляды прохожих. Заплатив чистильщику ботинок, я направился к дому Леппринсе. Швейцар сообщил мне, что Леппринсе ушел немногим более получаса назад. На мой вопрос, не знает ли он, куда тот пошел, швейцар заговорщицки, словно посвящал в великую тайну, ответил, что Леппринсе поехал в Саррию к вдове Савольты просить руки Марии Росы. Мы расстались, как два конспиратора. Дойдя до Пласа-де-Каталунья, я сел в поезд. В Саррии я побрел вверх по тем же крутым улочкам, по которым несколько месяцев назад двигалась похоронная процессия, провожая в последний путь магната.

В дверях особняка стояли жандармы: привилегия, оставленная властями в память о покойном, что, впрочем, было совершенно излишне: террористы избрали для себя другие мишени. Узнав, кто я такой, меня впустили в дом. Управляющий, рассыпаясь в извинениях, попросил меня отложить встречу с Леппринсе.

— У них сейчас маленькое семейное совещание, сеньор, будьте добры отложить встречу до другого раза.

Я настаивал. Управляющий согласился доложить Леппринсе о моем приходе, но никак не обнадежил меня. Я остался ждать. Леппринсе сразу же вышел ко мне.

— Должно быть, случилось что-то очень важное, раз ты решился побеспокоить меня во время… скажем, серьезного для меня разговора…

— Не знаю, насколько важно то, о чем я вам расскажу, но все же я счел нужным прийти.

Он провел меня в библиотеку. И я рассказал ему о посещении Васкеса, о его раздраженном тоне, умолчав, разумеется, о том, с каким гневом говорил он о нем самом, опасаясь задеть самолюбие Леппринсе.

— Ты правильно сделал, что пришел, — проговорил Леппринсе, выслушав меня.

— Я боялся, что не найду вас потом и будет слишком поздно.

— Я же сказал, ты правильно сделал, что пришел. Но твои страхи напрасны. У Васкеса просто начались галлюцинации от чрезмерной ревности. Во Франции мы называем это «профессиональной подтасовкой».

— В Испании мы это тоже так называем, — послышался вдруг чей-то голос у нас за спинами.

Мы обернулись и увидели комиссара Васкеса собственной персоной. Стоя за ним, управляющий гримасами и жестами давал нам понять, что не мог помешать ему войти. Леппринсе знаком велел слуге удалиться. Мы остались втроем. Леппринсе взял с полки коробку с гаванскими сигарами и предложил комиссару, но тот отказался, улыбнувшись и метнув злобный взгляд в мою сторону.

— Большое спасибо, но у нас с сеньором Мирандой более грубые вкусы, мы предпочитаем сигареты, не так ли?

— Признаюсь, я выкурил всю пачку, которую вы у меня оставили, до конца, — сказал я.

— Не слишком ли много, вам следует заботиться о своем здоровье… о своих нервах.

Он протянул мне сигару, и я взял. Леппринсе положил коробку с сигарами на место и дал нам огня. Васкес обвел взглядом библиотеку, и его взгляд задержался на окне.

— Знаете, а весной вид отсюда гораздо приятнее, чем тогда… в январе.

Он повернулся к нам вполоборота и оперся о косяк двери, глядя в залу.

— Хотите, я велю раздвинуть деревянные перегородки, чтобы вы могли посмотреть, можно ли отсюда попасть в лестницу? — спросил Леппринсе с присущей ему мягкостью.

— Вы могли бы догадаться, сеньор Леппринсе, что я уже проделал этот эксперимент раньше.

Васкес вошел в комнату, поискал глазами пепельницу и стряхнул в нее пепел.

— Позвольте узнать причину вашего внезапного прихода? — поинтересовался Леппринсе.

— Причину? Нет, я бы сказал, причины. Прежде всего, я хотел первым поздравить вас с вступлением в законный брак с дочерью покойного сеньора Савольты, но вижу, что меня уже опередили.

Он имел в виду меня. Леппринсе слегка поклонился.

— Во-вторых, хотел поздравить также со счастливым исходом во время покушения на вас в театре. Мне представили полный отчет, и должен сознаться, что ошибался, сомневаясь в достоинствах вашего наемного убийцы.

— Телохранителя, — поправил Леппринсе.

— Как вам будет угодно. Теперь меня это уже мало волнует, потому что третья причина состоит в том, что я пришел проститься с вами, так как уезжаю.

— Проститься?

— Да, именно проститься, сказать вам: «прощайте».

— То есть как?

— Я получил приказ срочно выехать в Тетуан и сегодня же отбываю.

В улыбке комиссара Васкеса сквозила горечь, которая меня потрясла. Только тогда я вдруг ясно осознал, насколько ценил комиссара.

— В Тетуан? — невольно вырвалось у меня.

— Да, в Тетуан. Вас это удивляет? — спросил комиссар, словно только теперь заметил меня.

— По правде говоря, да, — ответил я искренне.

— А вас, сеньор Леппринсе, тоже удивляет?

— Я полный профан в делах полиции. Во всяком случае, надеюсь, что этот перевод будет для вас выгодным.

— Любое место выгодно или опасно в зависимости от того, как на это посмотреть, — изрек комиссар Васкес.

И, круто повернувшись на каблуках, вышел. Леппринсе проводил его взглядом до двери, забавно изогнув брови дугой.

— Как по-твоему, мы его еще увидим? — спросил он меня.

— Кто знает! Жизнь так переменчива!

— А я думаю, увидим, — заключил он.

ПИСЬМО СЕРЖАНТА ТОТОРНО КОМИССАРУ ВАСКЕСУ ОТ 2–5-1918 ГОДА,

В КОТОРОМ ОН ИНФОРМИРУЕТ ЕГО О ПОЛОЖЕНИИ ДЕЛ В БАРСЕЛОНЕ

Свидетельский документ приложения № 7-а.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Барселона, 2–5-1918.

Многоуважаемый, досточтимый шеф!

Вы уж простите меня за то, что я так задержался с ответом. Но после того происшествия в театре, которое произошло полтора месяца назад, я не мог писать правой рукой, а продиктовать письмо кому-нибудь не решился: вы сами знаете, какие нынче люди. Теперь я научился писать левой рукой. Только простите меня за мои ужасные каракули.

Мало что изменилось с тех пор, как вы уехали из Барселоны. Меня отстранили от оперативной работы и перевели в паспортный отдел. Комиссар, который пришел вам на смену, приказал больше не следить за сеньором Леппринсе. Поэтому у меня не было возможности узнать что-нибудь о нем, хотя я и стараюсь не упускать его из виду, как вы велели мне перед отъездом. Из газет я узнал, что сеньор Леппринсе женился вчера на дочери сеньора Савольты и что свадьба по настоянию семьи невесты происходила в очень узком кругу, поскольку совсем недавно похоронили ее отца. Свадебное путешествие тоже не состоялось по той же причине. Сеньор Леппринсе и его жена сменили место жительства. По-моему, они живут в одном из особняков, но где именно, пока не знаю.

Бедняжка Немесио Кабра Гомес по-прежнему в сумасшедшем доме. Сеньор Миранда работает, как и прежде, у адвоката, сеньора Кортабаньеса, а с сеньором Леппринсе уже не видится. Однако в городе царит полное спокойствие.

Пока все. Остерегайтесь мавров, они плохой и коварный народ. Мне и моим товарищам очень недостает вас. С искренним уважением.

Подпись: Сержант Тоторно.

Долоретас зябко потерла руки.

— Надо что-то придумать, — произнесла она.

Я зевнул и, взглянув в окно, увидел, как меркнет в ранних сумерках улица Каспе. Напротив в доме кое-где уже горел свет.

— Вы о чем, Долоретас?

— Мы должны сказать Кортабаньесу, чтобы он включил отопительную систему.

— Так ведь еще только октябрь.

Это внезапное напоминание о времени побудило меня вырвать из календаря два листка за минувшие дни, констатируя тем самым их скоротечность и никчемность. Долоретас снова принялась за перепечатку документа, испещренного пои ранкам и.

— Скоро начнется стужа и… и не знаю… — ворчала она.

Уже многие годы Долоретас выполняла работу для Кортабаньеса. Ее муж был адвокатом и умер молодым, оставив ее без средств к существованию. Приятели покойного договорились между собой давать ей кое-какую работу, чтобы она могла заработать немного денег. Но по мере того, как молодые адвокаты все больше преуспевали, у них отпадала надобность в машинистке, выполнявшей временную работу, и они обзаводились постоянными секретаршами, более опытными и квалифицированными. Только Кортабаньес, наименее способный и деятельный из них, по-прежнему давал ей работу, пока, наконец, не назначил твердый оклад, который выплачивал регулярно, но без особой охоты. По правде говоря, проку от Долоретас было немного: она не приобрела с годами ни навыка, ни сноровки, и каждое новое прошение или документ являлся для нее неразрешимой загадкой. Впрочем, адвокатская контора Кортабаньеса лучшего и не заслуживала. Долоретас же, со своей стороны, так или иначе всегда выполняла задания и ни перед кем не заискивала. Она держалась в конторе незаметно, не претендуя на постоянное место. Никогда не говорила: «До завтра» или «До встречи здесь», а только: «Прощайте и спасибо». Ни разу не обмолвилась намеком вроде: «Если у вас что-нибудь будет, не забывайте обо мне», или еще более лицемерным: «Я всегда к вашим услугам», или «Вы знаете, где меня найти». Не помню, чтобы она хоть раз появилась в конторе со словами: «Я проходила мимо и заглянула к вам поздороваться». А всегда только: «Прощайте и спасибо». И Кортабаньес каждый раз, когда появлялась большая рукопись для перепечатки, невольно говорил: «Вызовите Долоретас», «Передайте Долоретас, чтобы она зашла днем», «Куда же запропастилась Долоретас?» Ни Кортабаньес, ни Серрамадрилес, ни я не знали, чем она занимается и как проводит время в свободные от работы часы. Она никогда не рассказывала нам о своей жизни, о своих горестях и переживаниях, если они у нее были.

КОПИЯ СТЕНОГРАММЫ ДЕВЯТЫХ СВИДЕТЕЛЬСКИХ ПОКАЗАНИЙ, ДАННЫХ ХАВИЕРОМ МИРАНДОЙ ЛУГАРТЕ

6 ФЕВРАЛЯ 1927 ГОДА СУДЬЕ Ф. В. ДАВИДСОНУ В ГОСУДАРСТВЕННОМ СУДЕ ШТАТА НЬЮ-ЙОРК

ПРИ ПОСРЕДСТВЕ СУДЕБНОГО ПЕРЕВОДЧИКА ГУСМАНА ЭРНАНДЕСА ДЕ ФЕНВИК

(Со страницы 143 и далее дела).


Д. Сеньор Миранда, я очень рад, что вы оправились после болезни, которая помешала вам присутствовать на заседаниях в последние дни.

М. Очень признателен вам, господин судья.

Д. Вы в состоянии давать дальнейшие показания?

М. Да.

Д. Не могли бы вы сказать нам, какого рода заболевание вы перенесли.

М. Нервное истощение.

Д. Не хотите ли вы попросить отсрочки?

М. Нет.

Д. Напоминаю вам: вы явились в суд по собственной воле и можете в любую минуту отказаться от дачи показаний.

М. Я знаю.

Д. И вместе с тем констатирую, что цель данного суда, Согласно полномочиям, которыми наделил его народ и конституция Соединенных Штатов Америки, прояснить факты, представленные на разрешение суда, и что видимая суровость, проявленная в некоторых случаях, отвечает единственному стремлению как можно быстрее и эффективнее разрешить это дело.

М. Я знаю.

Д. В таком случае продолжим судебное разбирательство. Мне остается только напомнить дающему показания, что он все еще находится под присягой.

М. Я знаю.


Человеческий разум наделен любопытной и странной способностью воскрешать в памяти прошлое настолько зримо, что начинаешь заново переживать волнения и тревоги давно ушедших дней. Я плачу и смеюсь так, словно причины, побудившие меня смеяться и плакать много лет тому назад, ожили. И вместе с тем, как это ни прискорбно, совершенно отчетливо сознаю, что мои страдания и радости отошли в прошлое, далекое во времени и пространстве. И очень многие (о, боже, сколько их!) покоятся в земле. Нервная депрессия, в которую я впал и которую врачи ошибочно приписывают усталости, вызванной судебным процессом, есть не что иное, как фотографическое воспроизведение (можно сказать, непроизвольное) тех печальных месяцев 1918 года.


Радужным июньским утром Немесио Кабра Гомес услышал, как отодвигаются металлические засовы на двери его камеры. Чернобородый надзиратель в белом халате, державший в руке конец шланга, жестом велел ему встать и выйти. Надзиратель прошел несколько шагов и остановился.

— Иди вперед, — приказал он, — и не вздумай что-нибудь выкинуть, не то окачу водой.

И он устрашающе потряс концом шланга, который зашипел, словно змея. Они проследовали по извилистым коридорам. Проходя мимо застекленных дверей, выходивших в сад, Немесио Кабра Гомес почувствовал тепло солнца; оно ослепило его, и, прижавшись к стеклу, он стал разглядывать небо и сад, в котором еще один пациент замуровывал муравьев. Надзиратель подтолкнул Немесио дубинкой.

— Пошли! Чего встал?

— Я целый месяц проторчал в этом склепе.

— Иди спокойно, а то мигом отправлю назад.

Слова надсмотрщика были первым намеком на то, что его сегодня выпустят на волю. Доктор Флоре подтвердил это. Он сказал, что врачи считают, что он выздоровел и может вернуться к нормальной жизни. Что ему следует не пить алкогольных напитков и прочих возбуждающих средств, избегать споров, драк, спать столько, сколько необходимо организму, и показываться врачу, его коллеге (имя и адрес он написал на карточке) всякий раз, когда самочувствие станет хуже, и обязательно раз в три месяца, до полного выздоровления.

Одежда Немесио Кабры Гомеса, в которой он попал в дом для умалишенных, пришла в полную негодность и явно покушалась на его целомудрие, поэтому доктор Флоре снабдил его блузой, брюками, парой ботинок и плащом — дарами дамского благотворительного общества. Новые пожитки связали в узелок, вручили ему, а затем проводили к главному выходу.

Очутившись на свободе, Немесио Кабра Гомес укрылся в соседнем лесочке и переоделся. Одежда, врученная ему, была поношенной и разного размера. Блуза оказалась слишком просторной, а брюки — короткими. Он не смог их застегнуть на пуговицы и подвязал бечевкой. Ботинки жали ноги, а носков и вовсе не было.

Уже в Барселоне, когда все пассажиры вышли из вагона, он выскользнул на перрон, проник за ограду через ворота, смешавшись с многочисленной толпой, и остановился, глядя на улицу влажными от слез глазами, потому что теперь он принадлежал самому себе.

ПИСЬМО КОМИССАРА ВАСКЕСА СЕРЖАНТУ ТОТОРНО ОТ 8–5-1918 ГОДА,

В КОТОРОМ ОН НАСТОЙЧИВО ПРОСИТ ПРОДОЛЖАТЬ СЛЕЖКУ

Свидетельский документ приложения № 7–6.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Тетуан, 8–5-1918.

Любезный друг!

Не падайте духом. Если чувствуете, что силы покидают вас, вспомните о том, что борьба за правду — самая святая миссия человека на земле. А миссия полицейского именно в этом и состоит.

Сообщите мне, по-прежнему ли держит при себе Леппринсе немецкого убийцу по имени Макс. Никому не говорите о нашей переписке. Рад вашему выздоровлению. Нет такого физического недуга, который нельзя было бы победить силой духа. Не лучше ли вам научиться печатать на машинке?

С дружеским приветом:

Подпись: А. Васкес Комиссар полиции

Кортабаньес был прав, когда уверял меня в том, что богачи пекутся только о себе. Их учтивость, их привязанность, их участие — все это мираж. Надо быть идиотом, чтобы поверить в долговечность их привязанности. А все потому, что взаимоотношения между богачами и неимущими не могут быть равными. Богатый не нуждается в бедняке: его всегда может кто-нибудь заменить.

То, что меня не пригласили на свадьбу, было вполне понятно. Она проходила в тесном семейном кругу не только из уважения к памяти Савольты, но и потому, что хотели избежать возможного скопления людей, среди которых мог оказаться преступный элемент. Я надеялся, что мы с Леппринсе по-прежнему будем встречаться после его свадьбы, но мои надежды не оправдались. Поступки Леппринсе были так же необъяснимы и переменчивы, как и он сам. В тот день, когда я пришел в дом Савольты и комиссар Васкес покинул нас, сообщив о своем внезапном отъезде из Барселоны, Леппринсе заставил меня волей-неволей пойти поздороваться с его будущей тещей и женой. Он отвел меня в маленькую гостиную на первом этаже, где его ждали обе женщины, представил им как своего большого друга, высокопарно именуя «влиятельным адвокатом», и заставил, несмотря на мое сопротивление, продиктованное благоразумием, поднять тост за его будущее счастье.

Из всего, что тогда произошло, я помню только, какое сильное впечатление произвела на меня Мария Роса Савольта. За несколько месяцев, которые отделяли ту зловещую новогоднюю ночь от этого дня, девушка преобразилась: то ли от пережитого горя, то ли от любви, сквозившей в каждом ее взгляде, каждом слове, каждом жесте; то ли от ожидания тех перемен, которые должны были произойти в ее жизни — предстоящей свадьбы с Леппринсе. Она показалась мне повзрослевшей, более степенной, что свидетельствовало о наивысшем спокойствии ее духа. Наивность девочки, только что покинувшей стены сурового пансиона, сменилась степенностью сеньоры, а томное выражение растерянного подростка — восторженностью страстно влюбленной девушки.

Но я не хотел бы впадать в риторику и, ограничивая себя в описаниях, перейду непосредственно к фактам.

ПИСЬМО СЕРЖАНТА ТОТОРНО КОМИССАРУ ВАСКЕСУ ОТ 21–6-1918 ГОДА,

В КОТОРОМ ОН СООБЩАЕТ НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О ЗНАКОМЫХ ПЕРСОНАЖАХ

Свидетельский документ приложения № 7-в.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Многоуважаемый, досточтимый шеф!

Простите, что я не ответил вам сразу, но, следуя вашему мудрому совету, я стал учиться печатать на машинке, а это было не так просто, как казалось на первый взгляд. Мой деверь одолжил мне «Ундервуд», и благодаря этому я имел возможность практиковаться по вечерам несколько недель подряд, хотя, как вы сами сможете убедиться, делаю еще немало опечаток.

Наконец-то я могу ответить на ваш вопрос: держит ли еще при себе сеньор Леппринсе того наемного убийцу. Да, он по-прежнему при нем, живет у него в доме и ходит за ним по пятам. Есть и другая новость, которая, возможно, вас заинтересует: несколько дней назад выпустили из сумасшедшего дома Немесио Кабра Гомеса. От одного из своих приятелей, который служит в управлении, я узнал, что Немесио арестовали за то, что он делал сигары из табака окурков, которые подбирал с земли и придавал им форму гаванских сигар. Кажется, Немесио сослался на вас, но ему это не помогло, и его упекли за решетку. Приятель (тот самый из управления, о котором я только что упоминал) сказал мне, что Немесио похож на мертвеца и что на него нельзя смотреть без жалости. А в остальном у нас все по-прежнему, как и до вашего отъезда. Остерегайтесь мавров, они готовы в любую минуту нанести удар из-за спины. Всегда к вашим услугам, уважающий вас

Подпись: Сержант Тоторно.

Трудно смириться с одиночеством, особенно если ему предшествовал период дружбы и приятного общения с таким человеком, как Леппринсе. И вот как-то раз, пресытившись бездельем, допекавшим меня в часы досуга после рабочего дня, и пренебрегая правилами хорошего тона, я пришел к дому Леппринсе, к дорогому мне жилищу на Рамбла-де-Каталунья, чьи липы над бульваром напоминали арку из зелени, изображенную на картине, висевшей над камином в гостиной.

Швейцар с седыми бакенбардами вышел мне навстречу и радушно приветствовал меня. Я немного воспрял духом. Но швейцар сразу же разочаровал меня: сеньоры Леппринсе переехали жить в другое место. Он очень удивился, что я не заметил вывешенного на балконе объявления: «СДАЕТСЯ ВНАЕМ». И выразил сожаление, что ничем не может мне помочь, так как сам не знает — и это после стольких лет преданной службы, — где теперь живет сеньор Леппринсе, такой великодушный, такой учтивый и такой экстравагантный.

— Во всяком случае, — добавил он, пытаясь меня утешить, — признаюсь вам, что я даже рад этому, потому что молодого сеньорито я уважал, хоть он нередко и огорчал меня, а вот его нового секретаря, этого немца или англичанина, который угробил столько людей в театре, просто видеть не мог. В нашем доме он всегда был всеми уважаем.

Он взял меня под руку, и мы стали прохаживаться с ним по подъезду туда-сюда.

— Мне стало страшно за сеньорито, когда здесь поселилась та женщина. Вы знаете, о ком я говорю: та самая, которая поднималась по канатам лифта, словно африканская или американская обезьяна. Разумеется, я готов войти в любое положение. Так я и сказал своей хозяйке. Я сказал ей, что хотя сеньорито Леппринсе по своему поведению и серьезности выглядит старше своих лет, он еще совсем молод и, естественно, теряет голову в делах житейских, будничных. Вы понимаете, с возрастом… сказал я ей, становишься мудрее, разве не так?

— Да, конечно, — ответил я, не зная, как от него отделаться.

— На поверку так оно и вышло. Но этот бледнолицый, уж не знаю, как и объяснить… несимпатичен мне. Мне трудно выразить то, что я думаю.

Я незаметно увлек его к двери и протянул на прощание руку. Он взволнованно пожал ее и, удерживая в своей, плотной, рыхлой, сказал:

— И все же, сеньор Миранда, мне жаль, что сеньор Леппринсе уехал отсюда. Я очень уважал его. А жена у него просто святая! Настоящий ангел во плоти, вы понимаете меня? Воистину святая!

Я поведал о своей неудаче Перико Серрамадрилесу, а он покачал головой так, словно у него были связаны руки и он хотел бы отделаться от очков.

— Бог мой, все рухнуло, все рухнуло! — бормотал он.

Он столько раз повторял это, что я не выдержал и закричал ему, чтобы он замолчал и оставил меня в покое.

— О боже, прекратите ссориться, — вмешалась Долоретас. — Совестно слушать вас. Два молодых человека столько говорят о деньгах, вместо того чтобы работать и думать о своем будущем.

ПИСЬМО КОМИССАРА ВАСКЕСА СЕРЖАНТУ ТОТОРНО ОТ 30–6-1918 ГОДА,

В КОТОРОМ ОН ПРОСИТ ИЗЫСКАТЬ ЕМУ ВОЗМОЖНОСТЬ ВМЕШАТЬСЯ В ЖИЗНЬ БАРСЕЛОНЫ ИЗ СВОЕГО УЕДИНЕНИЯ

Свидетельский документ приложения № 7-г.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Тетуан, 30–6-1918.

Любезный друг!

Сообщаю вам, что получил ваше письмо от 21 числа сего месяца, из которого извлек для себя немало пользы. Теперь у меня нет сомнений в том, что существует далеко зашедший заговор, жертвой которого на сей раз стал бедный Н. Сделайте все возможное, чтобы известие о его аресте дошло до меня официальным путем (через какой-нибудь бюллетень или газетную вырезку), тогда я смог бы вмешаться и потребовать, чтобы его выпустили на свободу. Мною движут самые гуманные чувства, и вы хорошо знаете, дружище Тоторно, что это так. Если я еще пользуюсь хоть каким-то авторитетом (во что я с каждым днем верю все меньше), то сделаю все от меня зависящее, чтобы пресечь такое превышение власти и произвол.

Воздаю должное вашим успехам: вы уже хорошо освоили пишущую машинку. Жизнь — это беспрерывная борьба. Выше голову и всегда вперед! С дружеским приветом

Подпись: А. Васкес Комиссар полиции

Работа тянулась медленно и непродуктивно. Лето наступило в положенный срок и, казалось, никогда не кончится. Моя квартира, находившаяся под самой крышей здания, целыми днями была залита солнцем, а по ночам превращалась в раскаленное пекло. К вечеру, едва жара начинала спадать, увеличивалась влажность, предметы становились липкими, и я, привычный к сухому кастильскому климату, задыхался и обливался потом. Меня мучила бессонница. Когда же сон овладевал мной, мне снились кошмары: будто рядом со мной в постели лежит медведь. И страшило не его соседство — в моих сновидениях медведь был кротким и добрым, — а его близость, которая в раскаленной комнате делалась для меня невыносимой. Я просыпался весь в поту, бежал к умывальнику и пригоршнями плескал себе в лицо воду, которая растекалась по спине, принося минутное облегчение и блаженство.

Стремясь избавиться от медведя, от беспокойных изнурительных бессонниц, я запоем читал допоздна. Когда же мои глаза слипались, я спал мало и плохо. Утром вставал совсем разбитый и в таком гипнотическом состоянии находился весь день до тех пор, пока с наступлением ночи по иронии судьбы ко мне не возвращались просветление и силы.

В те жаркие дни Перико Серрамадрилес и я обычно отправлялись на пляж во время нашего обеденного перерыва, который длился с полудня до пяти часов. Мы добирались туда на трамваях, битком набитых отвратительными потными людьми, съедали по громадному бутерброду и большой пиале риса, от которого, впрочем, вскоре отказались: такая пища нам была не по карману, чересчур отягощала желудки и клонила ко сну, мешая служебным обязанностям. Однажды, вернувшись с пляжа, мы одновременно заснули прямо за столом, что, впрочем, не имело никакого значения, поскольку немногочисленные клиенты Кортабаньеса уехали куда-то на лето, и пустынный покой конторы нарушался лишь назойливыми мухами, которых Долоретас истребляла свернутой газетой.

ПИСЬМО СЕРЖАНТА ТОТОРНО КОМИССАРУ ВАСКЕСУ ОТ 12–7-1918 ГОДА,

В КОТОРОМ ГОВОРИТСЯ О ТОМ, КАК ОН ВЫПОЛНИЛ ПОРУЧЕНИЕ

Свидетельский документ приложения № 7-д, добавление 1.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Барселона, 12–7-1918.

Досточтимый и благородный шеф!

Простите, что не сразу выполнил ваше всегда приятное для меня поручение. Вам уже известно, что официальное положение, которое я теперь занимаю, не связано с повседневной жизнью Управления, и это помешало мне выполнить ваше задание своевременно. Немало поломав голову, я, на мой взгляд, придумал, наконец, каким образом переправить вам сообщение об аресте несчастного Немесио. Мне удалось сделать так, чтобы ваше письмо попало в руки Немесио. Теперь он знает, где вы находитесь, и я буду не я, если он не сумеет связаться с вами и получить вашу поддержку. По-моему, я неплохо придумал, верно?

Премного благодарен вам за то, что вы проявляете такой интерес к моим успехам в печатанье на машинке. Вы всегда были для нас примером на нашем трудном пути выполнения долга. Как видите, моя техника печатанья на машинке все еще оставляет желать лучшего. Не имея ничего больше сообщить вам, всегда остаюсь к вашим услугам.

Подпись: Сержант Тоторно.

ПИСЬМО НЕМЕСИО КАБРЫ ГОМЕСА КОМИССАРУ ВАСКЕСУ ОТ ТОГО ЖЕ ЧИСЛА,

В КОТОРОМ ГОВОРИТСЯ О ЕГО ПЕЧАЛЬНОЙ УЧАСТИ

Свидетельский документ приложения М 7-д, добавление 2.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Барселона, год господень 1918

Покров день 12 июля.

Сеньор мой и брат во Христе нашем господнем!

Иисус Христос через одного из своих ангелов сообщил мне, что вы находитесь в Тетуане. Известие это повергло меня в уныние и отчаяние, потому что я сразу же вспомнил его слова:

Накажет нас за неправды наши и опять помилует и соберет нас из всех народов, где бы мы ни были рассеяны между ними.

(Книга Товита, гл. 13, ст. 5)

Услада моей души и умиротворенность духа моего позволили мне решиться написать вам это письмо, чтобы вы могли причаститься, как сам господь наш бог, многочисленных несчастий, которые преследуют меня за мои грехи. Знайте, сеньор комиссар, что ученые люди с помощью святого духа излечили меня от моих недугов и позволили снова вступить на путь господень, где не отделить плевел от зерен. И вот я по вине и слепоте своей избрал дурной путь, который привел меня к этому заточению точно так же, как привел раньше в омерзительную камеру, уже вам знакомую, от которой я, слава богу, избавился. Да и, откровенно говоря, здесь мне намного лучше, потому что со мной обращаются, как с христианином: не бьют, не обливают ледяной водой, не истязают, не грозят. И грех жаловаться на их манеры — все они человеколюбивые я достойны милосердия господа нашего бога. Но так уж случилось, сеньор комиссар, что мне стали известны великие тайны; они являются ко мне во сне то облаком, то пламенем, то нисходят божьей благодатью, и только вам могу я их доверить, а для этого мне надо как можно скорее вырваться из оков, которые меня связывают. Сделайте что-нибудь, Христа ради, молю, сеньор комиссар. Я не преступник и не сумасшедший, как все утверждают. Я всего-навсего жертва соблазна лукавого. Помогите мне, и господь бог воздаст вам должное на этой земле и ниспошлет вечное здравие.

Каждый день я молю господа бога, чтобы он уберег вас от мавров. Нижайший мой поклон вам

Н. К. Г.

Вы получите это письмо из рук посланника. Не спрашивайте его ни о чем и не смотрите ему пристально в глаза; так вы можете заразиться неизлечимой хворью. Прощайте.


Д. После покушения на Леппринсе были еще попытки убить его?

М. Нет.

Д. Значит ли это, что террористы отказались от своего возмездия?

М. Не знаю.

Д. По имеющимся у меня сведениям, это не похоже на тактический ход с их стороны.

М. Я же сказал: не знаю.

Д. Судя по тем данным, которыми я располагаю, в Барселоне за 1918 год произошло восемьдесят покушений, именуемых «социальными», жертвами коих стали предприниматели: убитые — 4, раненые — 9; рабочие и торговые агенты: убитые — 11, раненые — 43. И это не считая материального ущерба, причиненного людям многочисленными пожарами и динамитными взрывами. В мае происходили чудовищные ограбления продовольственных магазинов, продолжавшиеся в течение нескольких дней, пока в стране не ввели военное положение.

М. Без сомнения, то были годы кризиса.

Д. Не кажется ли вам странным, что ситуация, сложившаяся в эти месяцы, не вызвала повторных покушений на Леппринсе?

М. Не знаю. Да и вряд ли мое мнение на этот счет будет иметь большое значение.

Д. Тогда поставим вопрос так: не могли бы вы ответить нам, чем вызвана была внезапная ссылка комиссара Васкеса?

М. Это не была ссылка.

Д. Поставим вопрос иначе. Могли бы вы объяснить, чем было вызвано внезапное назначение Васкеса на другую должность?

М. Так ведь… он был кадровым полицейским.

Д. Да, это верно. Но меня интересуют истинные причины, побудившие отстранить его от «дела Савольты».

М. Я их не знаю.

Д. Не связан ли как-то отъезд комиссара Васкеса с прекращением покушений?

М. Не знаю.

Д. И наконец, не готовилось ли покушение на Леппринсе как часть акции, которая укрывала другие беззакония?

М. Не знаю.

Д. Не знаете?

М. Не знаю, не знаю.


Депрессия, охватившая меня, обострялась с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой. Если я отправлялся гулять, чтобы немного развеяться, меня охватывала странная апатия, затмевавшая мой рассудок и заставлявшая идти неведомо куда семимильными шагами. Случалось, я вдруг оказывался помимо своей воли где-нибудь на окраине, не понимая, как меня туда занесло, и вынужден был расспрашивать прохожих, чтобы найти обратную дорогу. А иногда, выйдя после работы на улицу, останавливался на перепутье, не зная, куда направиться, и стоял неподвижно, словно статуя или попрошайка, пока голод или усталость не заставляли меня сдвинуться с места. Если я покидал знакомые, близкие моему сердцу места, меня охватывала мучительная тревога, я начинал дрожать, точно осужденный на смерть, глаза мои наполнялись слезами, и я устремлялся домой, чтобы укрыться в четырех стенах и дать волю слезам, оплакивая всю ночь свое одиночество. То и дело я просыпался и обнаруживал, что щеки мои и наволочка мокры от слез. Мне всерьез приходила мысль о самоубийстве, и если я не покончил с собой, то скорее от трусости, чем от привязанности к жизни. Чтение мне опротивело, а если я выбирался в кино или театр, то не в силах был усидеть на месте. Я перестал ходить на прогулки с Серрамадрилесом, и наши отношения свелись к обычной форме вежливости.

ПРОШЕНИЕ КОМИССАРА ВАСКЕСА В МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ 17–7-1918 ГОДА О ТОМ,

ЧТОБЫ ВЫПУСТИЛИ НА СВОБОДУ НЕМЕСИО КАБРУ ГОМЕСА

Свидетельский документ приложения № 7-е.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Его превосходительству сеньору Министру

Министерство Внутренних Дел.

Мадрид.


Дон Алехандро Васкес Риос, комиссар полиции Тетуана с уверением в совершеннейшем почтении к Вашему Превосходительству ДОКЛАДЫВАЕТ,

что получил письмо от некоего Немесио Кабры Гомеса от 12–7-1918 года, ныне содержащегося под арестом по правительственному приказу в одиночной камере полицейского управления Барселоны. Что несколько месяцев назад я, податель сего прошения, будучи еще комиссаром этого управления, имел случай познакомиться и беседовать с вышеупомянутым Немесио Каброй Гомесом и обнаружил у него все признаки умственного расстройства, которые впоследствии были засвидетельствованы врачами и послужили поводом к тому, чтобы поместить его в одно из лечебных заведений, существующих у нас в стране для подобных больных. Что впоследствии, ввиду частичного выздоровления и учитывая, что он не представляет опасности для общества, врачи выписали его из больницы и вернули к нормальной жизни, чтобы работа и общение с людьми помогли ему восстановить пошатнувшееся здоровье и рассудок. Что несколько недель тому назад он был арестован якобы за подделку сигар. Что вышеупомянутый Немесио Кабра Гомес является слабоумным, неспособным отвечать за свои поступки, уголовно не наказуемым, и заточение его в тюрьму может лишь усугубить болезнь, которой он страдает, и сделать ее неизлечимой.

С уверением с совершеннейшем своем почтении к Вашему Превосходительству.

Просит:

Содействовать освобождению из тюрьмы вышеупомянутого Немесио Кабры Гомеса с тем, чтобы он мог как можно скорее вернуться к нормальной жизни и завершить свое лечение.

Заранее благодарен Вашему Превосходительству и да хранит Вас бог на долгие лета.

Подпись: Алехандро Васкес Риос Комиссар полиции Тетуан, 17 июля 1918

ВЫРЕЗКА ИЗ БАРСЕЛОНСКОЙ ГАЗЕТЫ, НАЗВАНИЕ КОТОРОЙ НЕ УСТАНОВЛЕНО.

ДАТА НАПИСАНА ОТ РУКИ: 25–7-1918

Свидетельский документ приложения № 9-а.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Назначение

Дон Алехандро Васкес Риос, блестяще выполнявший обязанности комиссара полиции нашего города, а затем переведенный на ту же должность в Тетуан, назначается комиссаром полиции в городе Бата (Гвинея).

Мы, барселонцы, с любовью и благодарностью вспоминающие его пребывание среди нас, пользуемся случаем, чтобы выразить восхищение его таланту, бескомпромиссности и гуманности, проявленным им при выполнении своего служебного долга, желаем ему приятного пребывания в этом прекрасном городе и от всего сердца поздравляем с заслуженным назначением.


Я пристрастился к вину и начинал его пить сразу же после работы, надеясь, что винные пары притупят мои чувства и помогут скоротать время. В действительности же все происходило иначе. Моя восприимчивость обострилась, время тянулось бесконечно, а по ночам меня мучили кошмары. Я внезапно просыпался и плыл в каком-то дурмане. К горлу подступал ватный ком, до предела заполняя рот; руки тщетно пытались ухватиться за какие-нибудь предметы: движения были не подвластны мне. Я боялся ослепнуть и даже при свете лампочки не мог различить знакомые очертания мебели в своей спальне, не обретал покоя. Иногда вдруг я пробуждался, уверенный в том, что оглох, и нарочно швырял на пол первый попавшийся мне под руку предмет, желая убедиться в том, что страхи мои напрасны. А то вдруг мне казалось, что я лишился дара речи, и я принимался говорить вслух, чтобы услышать собственный голос. Я прекратил пить, но состояние мое не улучшилось. Как-то раз я проснулся ночью в сильном ознобе. В висках стучало, глаза болели, а лоб пылал. Я почувствовал себя таким одиноким, что решил немедленно вернуться в отчий дом, к своим родным, Кортабаньес предоставил мне отпуск на неограниченный срок, пообещав сохранить мое место вакантным, а в случае, если я не вернусь, просто отказаться от него, посетовав при этом, что не может оплатить отпуска, поскольку год выдался тяжелым и малые поступления не позволяли ему подобного расточительства. Я не обиделся. В конце концов у Кортабаньеса были свои недостатки и свои достоинства, и одно стоило другого. Удалось мне также уладить свои квартирные дела: владелец дома согласился никому не сдавать мою квартиру при условии, что я буду регулярно платить за нее каждый месяц в свое отсутствие, и я возложил эту обязанность на Серрамадрилеса.

Я сел в поезд и через два дня был в Вальядолиде. Мать не слишком обрадовалась моему появлению, зато сестры пришли в такой восторг, словно к ним пожаловал сам король. Они щедро одаривали меня вниманием, закармливали самыми вкусными яствами, уверяли, что я плохо выгляжу, что мне надо поправиться, а, стало быть, есть и спать побольше, пока не появится нормальный цвет лица. Возвращение домой вернуло мне силы и спокойствие. Весть о моем прибытии мгновенно облетела город. Каждый день к нам являлись знакомые и незнакомые мне люди. Они тепло отнеслись ко мне, расспрашивали о моем житье-бытье и особенно о том, что происходит в Барселоне. Я рассказал им о покушениях анархистов — злободневная тема местных газет, — утрируя подробности и, разумеется, выставляя себя главным действующим лицом во всех этих событиях.

Однако теплота, с которой они ко мне отнеслись, была чисто внешней. С друзьями детства давно уже прервались добрые отношения. Время изменило их; они казались мне постаревшими, хотя и были моими ровесниками. Кое-кто из них женился на девицах с претензиями на элегантность и корчил из себя отцов семейства. Сначала меня это рассмешило, а потом стало раздражать. Большинство из них, заняв довольно посредственное положение в обществе, удовлетворилось малым, и меня это приводило в негодование. С новыми знакомыми дело обстояло еще хуже. Они люто ненавидели Каталонию и все, что с ней было связано. Общение с малоприятным, чванливым местным торгашом, ярым шовинистом, создало у них однобокое представлении обо всех каталонцах, и они ни за что не хотели менять своего мнения. Потешались над каталонским акцентом, иронизировали и глумились над их провинциализмом, раздраженно критиковали за сепаратизм, докучая мне своими доводами, словно я был олицетворением каталонских недостатков. По-моему, они специально провоцировали меня встать на защиту подрывной, антипатриотической деятельности каталонцев, чтобы потом иметь возможность излить свои враждебные чувства. Если же я не делал этого и соглашался с ними, они приходили в ярость и удваивали натиск своих атак с жаром проповедников.

Девушки были некрасивы, одевались плохо и говорили банальности. Когда я находился рядом с ними, меня переполняла досада, и я с тоской вспоминал Тересу. Они беспрерывно подшучивали над моим холостяцким положением, а их мамаши обхаживали меня, приглядываясь с видом оценщиков и ублажая медовыми речами своден.

Моя семья жила более чем скромно не только из-за недостатка денег, но и потому, что в доме царил монастырский дух. Картезианский образ мыслей[20] заставлял их отказываться, я уж не говорю, от роскоши, но даже от элементарных удобств. В доме всегда стоял полумрак: солнце казалось им греховным и «пожирало ковровую ткань». Еда не имела вкуса, поскольку они не употребляли специй и приправ. А мерилом всего служила «просвирка». Мои сестры обрели вид монашек и скользили по комнатам, словно души в чистилище, касаясь стен и пытаясь пройти незамеченными. Они терпеть не могли выходить на улицу, а на людях начинали вести себя как патетичные марионетки, и страдали от собственной робости и неумения противостоять окружающему их миру.

И хотя они относились ко мне с нежностью, которой так жаждала моя душа, родной город надоел мне. Если бы я осел в нем на долгое время, мне пришлось бы искать себе работу, восстановить старый круг знакомств, жить в семье, отречься от женщин, отказаться от своих привычек. Поразмыслив как следует, я принял решение вернуться в Барселону. Сестры умоляли меня встретить с ними хотя бы Новый год. Я согласился, но решительно отверг их просьбы задержаться дольше. На следующий же день после Нового года, пресытившись ролью денди и тем, что меня здесь никто не понимал, я собрал свои вещи и снова сел в поезд.

ПИСЬМО СЕРЖАНТА ТОТОРНО КОМИССАРУ ВАСКЕСУ ОТ 30–10-1918,

В КОТОРОМ СООБЩАЮТСЯ НОВОСТИ И ДАЮТСЯ НАСТАВЛЕНИЯ

Свидетельский документ приложения № 7-ж.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).


Барселона, 30–10-1918.

Уважаемый шеф!

Извините, что я не сразу ответил, слишком уж мало было новостей, заслуживающих вашего внимания. Но несколько дней тому назад случилось нечто, на мой взгляд, важное, о чем и спешу вас уведомить. Дело в том, что снова арестовали Н. К. Г. за то, что он в голом виде попрошайничал на главной галерее собора. Так что он опять среди нас, но теперь его приговорили к шести месяцам лишения свободы, и он еще никогда не был таким взвинченным. Но самое главное, что у него изъяли личное имущество, среди которого, судя по словам моего приятеля из управления (о нем я уже писал вам в предыдущих письмах), оказались кое-какие бумаги, якобы не представлявшие ценности, и разные мелочи. Я сильно подозреваю, что «бумаги, не представлявшие ценности», на самом деле очень важные, вот только не знаю, как до них добраться. Что вы мне посоветуете? Всегда остаюсь к вашим услугам.

Остерегайтесь мавров, они сущие варвары и очень кровожадны.

С уважением

Подпись: Сержант Тоторно.

ПИСЬМО КОМИССАРА ВАСКЕСА СЕРЖАНТУ ТОТОРНО ОТ 10–11-1918 ГОДА

В ОТВЕТ НА ПРЕДЫДУЩЕЕ

Бата, 10–11-1918.

Дорогой друг!

Я слег в постель, измученный какой-то странной болезнью, которая изнуряет меня. Врачи говорят, что это тропическая лихорадка и что она пройдет, как только я покину здешние неприветливые края, но я уже не верю в свое выздоровление. Я заметно похудел, глаза ввалились, лицо стало небесно-голубого цвета и покрылось пятнами, которые страшно зудят. Всякий раз, глядя на себя в зеркало, я с ужасом замечаю, что болезнь моя прогрессирует. Я совершенно потерял сон, желудок отказывается принимать пищу, которую я с трудом заставляю себя проглатывать, в голове непрерывно звучит грохот барабанов, и стук этот, кажется, отдается во всем теле. Боюсь, что мы уже никогда не увидимся.

Что касается Н. К. Г., то пусть ему дадут кровяной колбасы с рисом и луком.

С приветом

Подпись: Васкес.

Часть вторая

I

Была половина десятого ненастного декабрьского вечера. На улице шел мерзкий проливной дождь. Роса Лопес Феррер, известная больше по прозвищу «Роса-Идеалистка», профессиональная проститутка, дважды судимая (один раз за продажу краденых вещей, а другой — за укрывательство опасного преступника, разыскиваемого полицией и впоследствии арестованного за участие в террористических действиях), отхлебнула глоток вина и тут же выплюнула, обрызгав посетителя, который вот уже некоторое время молча смотрел на нее.

— С каждым днем вы все больше разбавляете вино водой и подмешиваете туда какой-то бурды, кобели вонючие! — завопила она во всю силу своих леших, обращаясь к хозяину таверны.

— Может быть, сеньора маркиза хочет лечь со мной в постель? — невозмутимо парировал тот, убедившись прежде, что никто не слышит его откровенного выпада, кроме посетителя.

— Придержи язык, приятель! — прервал свое молчание посетитель.

Роса-Идеалистка посмотрела на него так, словно только теперь заметила его, хотя он уже больше двух часов сидел на низком табурете, не поднимая глаз.

— А ты не суй нос, куда тебя не просят, воришка! — съязвила Росита.

— С вашего позволения, я только хотел восстановить справедливость, — извинился посетитель.

— Так катись отсюда к шлюхам на панель, там будешь ее восстанавливать, если тебе так приспичило, паскуда! — крикнул хозяин таверны, возвышаясь над стойкой в полтуловища. — От таких гнид, как ты, вся торговля застопорилась! Торчишь здесь весь вечер, а не истратил ни сантима. Пугало огородное! Тобой только ворон стращать, а вони — не продохнешь!

Всей своей скорбной позой посетитель выражал боль, причиненную ему этим жестоким оскорблением.

— Я ухожу, ухожу, только не ругайся.

Росе-Идеалистке стало жаль его.

— На улице дождь. У тебя есть зонт?

— Нет, но ты не беспокойся за меня.

Росита приблизилась к хозяину таверны, который все еще злобно смотрел на посетителя.

— Слушай, у него нет зонта.

— А мне какое дело? Не сахарный, не растает.

— Пусть переждет здесь, пока дождь не утихнет, — попросила она.

Хозяин таверны вдруг потерял всякий интерес к происходящему и занялся своими обычными делами. Посетитель снова уселся на табурет и молча уставился на Роситу.

— Ты ужинал? — спросила она его.

— Нет еще.

— «Еще» с каких пор?

— Со вчерашнего утра.

Великодушная проститутка, воспользовавшись тем, что хозяин таверны отвернулся, стащила с прилавка кусок хлеба и дала посетителю. Затем протянула ему тарелку с тонко нарезанными ломтиками ветчины.

— Возьми несколько кусочков, пока он не видит, — шепнула она.

Посетитель запустил руку в тарелку, но хозяин заметил его воровской жест и заорал:

— Клянусь матерью, я выпущу из тебя кишки, ворюга паршивый!

И выскочил из-за прилавка, размахивая кухонным ножом. Посетитель спрятался за Роситу-Идеалистку, успев при этом отправить в рот несколько ломтиков ветчины.

— Гони его в шею, Росита, иначе я проткну его ножом! — кричал хозяин, намереваясь осуществить свою угрозу.

И в ту же минуту дверь таверны отворилась и вошел пожилой господин среднего роста, седовласый, хмурый. Элегантная одежда хорошего покроя, сшитая из дорогого материала, свидетельствовала о его достатке. Он остановился и с любопытством оглядел помещение и его обитателей. Заметно было, что он не привык к такого рода заведениям, и хозяин, Росита и посетитель сразу предположили, что незнакомец ищет укрытия от дождя, так как пальто и шляпа на нем промокли.

— Чем могу служить, сеньор? — угодливо спросил хозяин таверны, пряча под передник нож и подобострастно сгибаясь. — Милости прошу, входите, погода сегодня собачья.

Господин недоверчиво посмотрел на хозяина и его передник, из-под которого торчало острие ножа, сделал несколько шагов вперед, снял с себя пальто, шляпу, повесил на замусоленный крюк и, не проронив ни слова, решительно направился к испуганному посетителю, спасенному благодаря внезапному приходу незнакомца.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Немесио Кабра Гомес, к услугам вашим и господа бога.

— Идем-ка сядем где-нибудь в сторонке, чтобы нам никто не мешал. Есть дело.

Хозяин таверны подошел к господину и заискивающе произнес:

— Да простит меня сеньор, но этот мошенник только что стащил у меня ветчину, однако учитывая, что вы…

Господин окинул его суровым взглядом с головы до ног и вынул из кармана несколько монет.

— На, возьми.

— Премного благодарен, сеньор.

— Принеси ужин этому человеку. Мне ничего не надо.

Немесио Кабра Гомес, не упускавший ни одной детали из происходящего, довольный, потер руки и шепнул на ухо Росите:

— Настанет день, Росита, я разбогатею и тогда, клянусь святой девой милосердия, воздам тебе должное.

Великодушная проститутка не верила своим глазам. Неужели этот оборванец и господин знакомы друг с другом?


Перико Серрамадрилес взмахнул перед моим носом членским билетом республиканской партии реформистов: пятая по счету, в которую вступал мой сослуживец.

— Интересно знать, — заявил он, — куда деваются все наши взносы?

Перико Серрамадрилес горел желанием поговорить со мной, я же не имел на то ни малейшей охоты. Вернувшись из Вальядолида, я с молчаливого согласия Кортабаньеса вновь занял свое место в конторе. Из деликатности он ни о чем меня не спрашивал. И без того было ясно, что я потерпел постыдное поражение. За внешним равнодушием моих сослуживцев скрывалось их явное сочувствие мне.

— Хорошенькое дело! — продолжал Серрамадрилес. — Не успеешь вступить в партию, сразу же начинается: «Плати за это, плати за то, голосуй за этого, голосуй за того». А потом вдруг заявляют: «Нам осточертели консерваторы, нам осточертели радикалы». Вот я и спрашиваю, куда уходит столько взносов. Если ничего не меняется ни сегодня, ни завтра: цены растут, а жалованье остается прежним.

Перико Серрамадрилес в зависимости от обстоятельств становился революционером и готов был крушить монастыри и дворцы или же, как это случилось два года назад, ратовал за то, чтобы огнем и мечом положить конец забастовкам и стачкам.

В действительности же положение в стране в том, 1919 году, обострилось как никогда. Заводы и фабрики простаивали, забастовки росли, а переселенцы из деревень потоком хлынули в город, который едва мог прокормить собственных жителей. Те, кто прибывали в город, заполняли собой улицы и, голодные, призрачные, бродили по ним в жалких отрепьях в поисках хоть какой-нибудь работы, пристанища, еды, милостыни. Истощенные, полуголодные ребятишки попрошайничали, набрасывались на прохожих; проститутки нагло предлагали себя мужчинам. Само собой разумеется, профсоюзы и общества сопротивления дали прорваться трагическим волнам забастовок и покушений. Люди митинговали в кино и театрах, на улицах и площадях. Народ штурмом брал пекарни. Смутные слухи, проникавшие из Европы, приносили с собой вести о событиях в России, вдохновляя обездоленных и будоража их умы.

Что касается политиков, то они, если и были обеспокоены волнениями в стране, тщательно скрывали это. Раздувая мыльный пузырь демагогии, они пытались привлечь бедняков на свою сторону обещаниями столь же кровожадными, сколь и великодушными. За неимением хлеба они кормили их словесами, и несчастным ничего не оставалось, как питаться тщетными надеждами. Но под маской крикливого, напыщенного чванства политиков таилась ненависть, заквашивалось насилие.

И вот на этом скорбном фоне передо мной вырисовывается образ Перико Серрамадрилеса в тот мрачный февральский день.

— Знаешь, что я тебе скажу, дружище? Политики только ищут способа разжиться за наш счет, — заключил он, тяжело кивая в подтверждение своих слов.

— Почему же ты тогда не выйдешь из партии?

— Республиканской?

— Разумеется.

— Выйти из партии! — воскликнул он обескураженно. — А в какую же ты предлагаешь мне вступить? Они ничем не отличаются друг от друга.

Как относился я ко всему этому? Я оставался равнодушным ко всему, что не имело ко мне прямого отношения. По-моему, я принял бы как избавление самую хаотичную революцию, откуда бы она ни пришла, лишь бы она хоть немного изменила мою будничную, однообразную, бесперспективную жизнь, мое медленное умирание от одиночества, мое убийственное отчаяние. Скука, словно ржавчина, разрушала меня и в рабочее время, и в часы досуга; жизнь проходила стороной, постепенно ускользая от меня.

Но то ли на мое счастье, то ли на беду, непредвиденный случай перевернул всю мою жизнь.


Все началось с того вечера, когда мы с Серрамадрилесом решили немного пройтись после ужина. Зима уступала место весне, погода стояла переменчивая, но довольно мягкая. Мы с Перико поужинали в столовой рядом с конторой Кортабаньеса позже обычного, так как нас задержал явившийся в неурочное время клиент. В одиннадцать вечера мы уже брели по улице без всякой цели, куда глаза глядят, и как-то само собой получилось, что мы оказались в Китайском квартале, уже пробудившемся от зимней спячки. Тротуары здесь были заполнены хмурыми оборванцами, искавшими для себя в этой порочной атмосфере мимолетных утех. Пьяные горланили песни, едва держась на ногах; проститутки беспардонно продавали себя, стоя между колоннами порталов, освещенных тусклым зеленоватым светом газовых фонарей; сутенеры, заняв наблюдательные посты на углах улиц, грозно выставляли напоказ острия своих навах. Смиренные китайцы в шелковых одеяниях монотонно выкрикивали, предлагая свой необычный, дешевый, благоухающий товар: острые подливки, змеиную кожу, изящно выточенные статуэтки. Из баров вырывались наружу, сливаясь воедино, голоса, музыка, табачный дым, чад и запахи жареных блюд. Время от времени ночь прорезал вопль.

Почти не разговаривая, мы с Перико все глубже и глубже проникали в лабиринт этих растленных улочек. Он — с жадным любопытством, я — безучастный к жалкому зрелищу, которое нас окружало. Каким-то непостижимым образом, — возможно, то был перст судьбы, — мы очутились на удивительно знакомой мне улице. Дома, неровная брусчатка, некоторые заведения, запахи, освещение пробуждали во мне полузабытые воспоминания. По сравнению с теми улицами, которые остались у нас позади, здесь было тихо и пустынно. Мы оказались близ порта, и легкий, пропитанный солью и дегтем туман делал воздух более насыщенным, затрудняя дыхание. Раздался пароходный гудок, и его стон глухими волнами прибился к земле. Я все решительнее устремлялся вперед, увлекая за собой растерянного, испуганного Перико, не отстававшего от меня ни на шаг. Какая-то подсознательная, неукротимая сила, которой я не мог противостоять, толкала меня, хотя я уже знал, что меня подстерегает недобрая судьба, возможно, даже смерть. Перико был слишком обескуражен, чтобы воспротивиться моей решимости, к тому же он боялся отстать и заблудиться. Наконец, я остановился, и он последовал моему примеру.

— Могу я узнать, куда мы идем? Здесь ужасное место, — сказал он, едва переводя дух.

— Мы уже пришли. Видишь?

И я указал на дверь мрачного кабаре. Грязное, рваное объявление гласило: «Изысканное разнообразие» — и включало в себя перечень цен. Изнутри доносились унылые звуки расстроенного пианино.

— Надеюсь, ты не собираешься туда войти? — спросил он, и на лице его отразился откровенный страх.

— Вот именно собираюсь. Ради этого мы и пришли сюда. Убежден, что ты здесь никогда не был.

— За кого ты меня принимаешь? Конечно, не был. А ты?

Вместо ответа я толкнул дверь, и мы вошли.


— Матильде! Хотелось бы знать, куда ты запропастилась?

— Сеньора звала меня?

Сеньора вздрогнула и обернулась.

— Как ты меня напугала! — и одарила служанку девичьей улыбкой. Она ждала ее появления со стороны двери, соединявшей комнату с коридором. — Ну что ты встала разинув рот?

— Жду ваших распоряжений, сеньора.

Сеньора откинула с лица прядь белокурых волос, и они рассыпались золотым дождем по ее спине. Зеркала отражали их блеск, заставляя искриться в лучах полуденного весеннего солнца. Привлеченная этим зрелищем, сеньора устремила свой взор в зеркало и оглядела комнату, которая в таком виде представлялась ей образцом совершенства и безупречности. Стеклянная раздвижная дверь выходила на широкую галерею, откуда лестница с каменной балюстрадой вела к волнистой эспланаде нежного газона. Прежде перед этой эспланадой возвышался густой лес многолетних деревьев, который ее муж по каким-то своим необъяснимым соображениям велел выкорчевать; то были высокие тополя, меланхолические ивы, величественные кипарисы, кокетливые магнолии, липа и радующие глаз лимонные деревья. На газонах росли самые разнообразные цветы: нарциссы, анемоны, гиацинты, голландские тюльпаны, розы, пионы, не говоря уже о неприхотливой, стойкой герани. Здесь же находился пруд неопределенной формы, выложенный изразцами и кафелем; посреди него четыре ангелочка из розового мрамора лили воду на четыре стороны света. На мгновенье картина, увиденная сквозь стеклянную дверь, вызвала у нее воспоминания о счастливом детстве и томительном отрочестве. Она представила себе отца, ведущего ее за руку по саду, показывающего ей бабочку, ругающего кузнечика, который неожиданно уселся на нее: «Уходи прочь, противная козявка, не пугай мою девочку!» Давно ушедшие времена. Теперь уже это не тот дом и не тот сад, а отец умер…

— Матильде, куда ты запропастилась?

— Сеньора звала меня?

Мария Роса окинула суровым взглядом фигуру служанки. Каким образом это грубое, неотесанное, хмурое, курносое, зубастое, усатое существо оказалось в этой зале, где буквально все, каждый предмет сам по себе состязались между собой в изысканности и утонченности? Кому взбрело в голову облачить ее в этот накрахмаленный чепчик, эти белые перчатки, этот передник, обшитый ворохом кружев? — спрашивала себя сеньора. И бедная Матильде, словно угадывая мысли своей сеньоры, опустила глаза и переплела свои костистые пальцы, ожидая взбучки и заранее готовая признать свою вину. Но у сеньоры было хорошее настроение, и она залилась мелодичным, как трель, смехом.

— Добрая моя Матильде! — воскликнула она, но тут же с серьезным видом спросила: — Ты не знаешь, когда придет парикмахерша?

— Знаю, сеньора. В пять часов, как вы велели.

— Дай бог, чтобы мы все успели! — И остановив взгляд на своем отражении в зеркале, поинтересовалась: — Как по-твоему, Матильде, я пополнела?

— Да что вы, сеньора. С вашего позволения, сеньора, вам следует побольше есть.

Мария Роса улыбнулась. Беременность еще не проглядывала сквозь ее худобу. И хотя в Испании по-прежнему была мода на пышнотелых женщин, кино и иллюстрированные журналы вводили новый женский тип с легкими очертаниями фигуры, тонкой талией, узкими бедрами и маленьким бюстом.


В тот момент, когда мы вошли в кабаре, пианистка, окончив бренчать по клавишам, встала со стула и пронзительным голосом объявила следующим номером программы выступление непревзойденного юмориста, имени которого я теперь уже не помню. Редкие посетители не обратили на него внимания, привлеченные нашим появлением. Мы с Перико Серрамадрилесом на цыпочках пробрались среди пустых столиков и заняли места поближе к сцене. И сразу же были осаждены двумя толстухами, которые обняли нас за шеи и жеманно улыбались.

— Составить вам компанию, красавчики?

— Не теряйте времени, сеньоры. У нас нет денег, — ответил я им.

— У всех у вас одна и та же песенка! — проворчала толстуха.

— Но это действительно так, — поддержал меня напуганный Перико.

— Когда нет денег, сидят дома, — упрекнула нас другая толстуха. И обращаясь к своей приятельнице, позвала: — Пойдем отсюда, нечего метать бисер перед свиньями.

Но та, что повисла на шее Перико, и глазом не моргнула. Она высоко задрала подол юбок и сказала ему:

— Ты только взгляни, какие ляжки, милок!

Бедный Перико едва не лишился сознания.

— Говорю же, вам не удастся выудить у нас ни одного сантима, — повторил я.

Они махнули на нас рукой и отошли. Перико снял очки и вытер со лба пот.

— Проклятые акулихи, — пробурчал он, — я боялся, как бы они нас не проглотили.

— Им просто хочется честно заработать себе на жизнь.

— Неужели им это когда-нибудь удастся?

— Сюда приходит грубый народ, не такой разборчивый, как ты.

— По-моему, даже спьяну не польстишься… на таких чудовищ. Ты видел, что она сделала? Задрала юбки… Боже мой!

На нас зашикали, и мы замолчали. Юморист, которого так разрекламировала пианистка, уже стоял на сцене. Это был самый заурядный человек, который заунывно, механически рассказал серию острот и пикантных анекдотов, отчасти политических, отчасти похабных, смысл которых в основном ускользнул от понимания публики, неспособной вникать в сущность подтекста и намеков. И все же кое-что вызвало смешки и жиденькие аплодисменты. Едва юморист покинул сцену, вспыхнули огни и пианистка заиграла вальс. На подмостки вышли танцевать парочки. Партнершами были местные гетеры, партнерами — моряки и сутенеры со зловещими лицами.

— Может быть, ты все же объяснишь мне, какого черта мы сюда пришли? — спросил Перико.

Меня забавляла реакция друга. Он испытывал такой же страх, какой испытывал я несколько лет назад, когда меня впервые привел сюда Леппринсе. Теперь хозяином положения был я, а в моей шкуре оказался Перико.

— Уходи, если хочешь, — сказал я ему.

— Один? По этим закоулкам? Мне еще жить не надоело!

— Тогда оставайся, но предупреждаю, я намерен досмотреть до конца представление.

Представление возобновилось. Пианистка прекратила играть танцевальную музыку, огни погасли, и прожектор конусом осветил сцену. Пианистка вышла на середину, несколько раз призвала к тишине и, когда стулья перестали скрипеть, а голоса смолкли, прокричала:

— Почтеннейшая публика! Имею честь представить вам испанский, а также всемирно известный аттракцион, имевший успех в лучших кабаре Парижа, Вены, Берлина и других столиц; аттракцион, который несколько лет назад уже демонстрировался с успехом в нашем заведении, неизменно вызывая горячие аплодисменты у зрителей. Итак, уважаемая публика, после своих триумфальных гастролей к нам вновь вернулась Мария Кораль!

Она провела по клавишам, извлекла аккорды, от которых по телу пробежали мурашки. Несколько секунд подмостки пустовали, а затем, словно из-под земли или откуда-то из потайных уголков сна, появилась Мария Кораль, цыганка, закутанная в тот самый черный плащ, украшенный фальшивыми драгоценными камнями, в котором она выступала два года назад, в тот вечер, когда я познакомился с Леппринсе…


— Вы знакомы с сеньором Леппринсе?

— С сеньором Леппринсе?.. Нет, я никогда не слышал этого имени, — сказал Немесио Кабра Гомес, не в силах оторвать глаз от жаркого, которое ему только что принесли.

— Возможно, ты говоришь правду, а, может быть, и нет, — произнес таинственный благодетель, — но мне все равно. — Он покосился на Роситу и хозяина таверны, которые лезли из кожи вон, чтобы подслушать их разговор, и понизил голос: — Я только хочу, чтобы ты в точности выполнил все, что я прикажу тебе, понятно?

— Конечно, сеньор, приказывайте, — ответил Немесио Кабра Гомес, набив рот едой.

Таинственный благодетель говорил шепотом и, по-видимому, очень нервничал: он то и дело посматривал на свои массивные золотые часы, привлекавшие алчные взоры обитателей таверны, и оглядывался на дверь. Едва договорив, он встал, вручил несколько монет Немесио, торопливо попрощался со всеми и вышел на улицу, не обращая внимания на сильный ливень. Как только дверь за ним закрылась, Роса-Идеалистка подскочила к Немесио и елейным голоском проворковала:

— Немесио, голубчик, какой же ты скрытненький!

Хозяин таверны благодушно улыбался и кивал головой в знак согласия, давая понять, что недурно было бы почаще иметь таких важных посетителей, как только что ушедший господин.

Немесио доел ужин, тщательно вытер тарелку оставшимся хлебом и поднялся, собираясь покинуть таверну.

— Ты уходишь, Немесио? — спросила Росита. — На улице льет как из ведра!

— Да, ночь сегодня — хуже не придумаешь, — подтвердил хозяин таверны.

— В такую ночь хорошо лежать в тепленькой постельке… в приятном обществе, — заключила Росита.

Немесио порылся у себя в карманах, выудил оттуда монету и протянул ее Росите.

— Я обязательно приду за тобой, — пообещал он и, выскользнув на улицу, громко рассмеялся, разинув свой беззубый рот.


Мария Роса Савольта вошла на кухню в сопровождении преданной Матильде, неотступно следовавшей за ней. Повар, специально приглашенный по поводу такого торжественного случая, чтобы блеснуть своим кулинарным искусством, и пятеро женщин, взятых ему на подмогу, всецело были поглощены своим занятием. Бесчисленное множество запахов витало в воздухе. Жара стояла как в аду. Повар, которому прислуживала пунцовая, смущенная девушка, отдавал приказания и изрыгал проклятья, которые прерывал лишь на мгновенье, когда пил большими глотками белое вино, прикладываясь к горлышку бутылки, стоявшей на краю, кухонной плиты. Дородная матрона, похожая на гиппопотама, раскатывала скалкой тесто. Кухарка пронесла в руках высокую гору тарелок, каким-то чудом сохраняя равновесие. Бряцание столовых приборов напоминало о средневековых турнирах или столкновении двух кораблей. Среди царившего здесь гама никто не заметил появления сеньоры. Нестерпимая жара позволила женщинам оголить руки и тело. У толстой деревенской служанки, которая ощипывала цыплят, между грудями набился пух совсем как в гнезде. У другой — белые как мука груди почти вывалились наружу, а третья — еще совсем юная крестьяночка — подпирала своими упругими грудями дуршлак, наполненный свежим салатом. Все галдели одновременно. Служанки препирались между собой, подтрунивали друг над другом, сдабривая свою болтовню непристойными словечками и вызывающим хохотом. И над всей этой вакханалией господствовал, словно черт на шабаше, потный, пьяный, ликующий повар, который подпрыгивал, приплясывал и богохульствовал.

Мария Роса Савольта почувствовала, что сейчас ей станет дурно. На лбу выступила испарина.

— Пойдем отсюда, приготовь мне ванну, — попросила она Матильде.

Оставшись одна в тихой спальне, она пришла в себя и стала разглядывать сад, раскачивавшийся от легкого ветра, который ерошил траву на газонах и пригибал к земле хрупкие стебли цветов. Статуи вокруг беседки, казалось, вошли в тайный сговор с солнцем и ароматным ветром, долетавшим сюда с поросшего густым лесом склона Тибидадо. Прислонившись лбом к стеклу, забыв о необыкновенных приготовлениях к предстоящему торжеству, Мария Роса разглядывала сад, поддавшись всесильной и притягательной ласке солнца. Впервые в жизни она испытывала такое чувство. Даже в годы, проведенные в пансионе, она не ощущала ничего подобного. Времени оставалось в обрез, и Мария Роса направилась в ванную, наполненную паром от горячей воды и приятным ароматом.

— Достаточно, Матильде, нам надо торопиться. Пойди взгляни, не пришла ли парикмахерша, и приготовь мне что-нибудь перекусить… Чуть-чуть: несколько пирожков, немного фруктов и лимонад. Или стакан какао. Мне все равно! Выбери сама, только что-нибудь не очень сытное. После кухни у меня в животе все подвело. Ты ведь знаешь, что я люблю. Ну, иди! Что ты стоишь? Разве не видишь, я уже здесь, в ванной?

Она подождала, пока Матильде уйдет, заперла дверь на задвижку и разделась. Вода была очень горячей, и пар мешал ей дышать. Осторожно, медленно она погрузилась в воду по самые плечи. Кожа горела. И вдруг почувствовала, как по ее бедрам и животу словно прошел электрический ток.

«Нет никаких сомнений, — подумала она. — Все говорит о том, что скоро я стану матерью».


День уже клонился к закату, когда парикмахерша легкими прикосновениями пальцев заканчивала укладывать волосы Марии Росе. Это была сорокалетняя вдова, худая, с удлиненными чертами лица, коровьими глазами и торчащими вперед редкими зубами, которые не давали ей правильно произносить букву «с». Она овладела своей профессией еще до замужества, но занялась ею уже после смерти мужа — человека эгоистичного, отъявленного негодяя и мота, которого стоически терпела при жизни и которому теперь мстила, превознося в своих воспоминаниях, с безотчетной святой яростью, примитивно идеализируя его и заставляя посмеяться клиентов, вынужденных слушать ее, так как приходилось сидеть не двигаясь.

— Все эти моды, — говорила она Марии Росе после долгих разглагольствований на разные темы, в которых петляла с такой же дерзостью, с какой знаменитый исследователь Ливингстон проникал в дебри африканских джунглей, — пустые бредни, придуманные специально для того, чтобы выставлять женщин на посмешище, а мужчин заставлять раскошелиться. Иисус Мария! Чего только не выдумают французы! Хорошо еще, что мы, испанки, не лишены тонкого вкуса и здравого смысла, а не то… не знаю уж, сеньора Леппринсе, к чему бы привело женское тщеславие. Еще мой покойный Фернандо — царство ему небесное! — говорил, а уж у него была ума палата (хватило бы на всех политиков вместе взятых), что нет ничего прекраснее строгого, отлично сшитого платья, обнаженного женского тела, хорошей прически, а на особый случай какого-нибудь скромного ювелирного украшения или цветка.

Преданная Матильде слушала парикмахершу разинув рот, согласно кивала, взмахивая своей деревенской челкой, и тихонько бормотала: «Так-то оно так, донья Эмилия, так-то оно так». При этом подавала заколки для волос, расчески, зеркальца, щипцы для завивки, красивые гребни и бигуди. Марию Росу забавляла бестолковая болтовня вдовы, сетовавшей на нахальную ложь бесстыжего Фернандо, который вдалбливал все это в глупую голову жены, чтобы она не тратила денег на свои наряды.

Внезапно Мария Роса прислушалась и призвала их к тишине, приложив палец к губам. Она услышала знакомые шаги в коридоре. Пауль-Андре вернулся с работы пораньше, как и обещал ей, чтобы проследить, все ли готово к вечернему торжеству. Мария Роса заторопила донью Эмилию, и та, недовольная тем, что кто-то посмел посягнуть на ее священнодействие, быстро завершила искусное творение своих рук, а Мария Роса не стала расточать похвал и панегириков его создательнице, только легонько притронулась к прическе, вышла в коридор, на цыпочках пробралась к кабинету мужа и осторожно приоткрыла дверь. Леппринсе сидел за столом, спиной к ней, и не заметил ее появления. Он уже успел снять с себя пиджак и набросить удобный шелковый халат. Мария Роса спросила:

— Дорогой, ты занят?

Леппринсе вздрогнул и быстрым движением спрятал что-то в широких полах халата.

— Почему ты не стучишь, прежде чем войти? — раздраженно спросил он, но, увидев жену, перестал хмуриться и изобразил на лице некое подобие улыбки. — Прости, любовь моя, я непростительно рассеян.

— Я тебе помешала?

— Конечно нет, но почему ты еще не одета? Ты знаешь, который час?

— Еще больше двух часов до прибытия первых гостей.

— Ты ведь знаешь, я терпеть не могу спешки в последнюю минуту. Сегодня все должно быть безупречно.

Мария Роса скорчила недовольную гримасу, показывая, что ее незаслуженно обидели.

— Это ты мне говоришь? А сам даже не побрился! Посмотри, на кого ты похож? Сущий дикарь!

Леппринсе провел рукой по подбородку; при этом полы его халата распахнулись и показалось блестящее дуло револьвера. При виде его у Марии Росы застыла в жилах кровь, но она промолчала.

— Я буду готов через несколько минут, любовь моя, — сказал Леппринсе, раздосадованный своей оплошностью. — А сейчас, если не возражаешь, оставь меня ненадолго. Я жду секретаря, чтобы обговорить кое-какие детали до начала нашего торжества. Есть дела, которые не терпят отлагательства, понимаешь? Тебе что-нибудь надо?

— Нет, нет, дорогой… Не задерживайся, — ответила она, затворяя за собой дверь.

По дороге к себе в комнату Мария Роса встретила Макса, направляющегося в кабинет Леппринсе. Она холодно поздоровалась с ним, а он низко склонил перед ней голову, прищелкнув каблуками лакированных туфель.


Пианино рассыпало мелодичные звуки, которые, казалось, неслись откуда-то издалека, словно из-за стены или из мира сновидений, и кабаре наполнилось очарованием, овеянным магической силой таланта и ослепительной красотой Марии Кораль. Перико Серрамадрилес застыл на стуле, поглощенный чудесным, завораживающим зрелищем. Воцарилась та необыкновенная тишина, которая возникает всякий раз при созерцании чего-то запретного. Создавалось впечатление, — во всяком случае у меня, — будто малейший шум способен все разрушить, а мы превратились в хрупкие, хрустальные фигурки. Движения Марии Кораль казались оптическим обманом. Ее грубо размалеванное лицо светилось несказанной чистотой, а ровные зубы, обнаженные в насмешливой улыбке, словно впивались в вас на расстоянии. Она кружилась, кувыркалась, и плащ ее развевался, обнажая части тела: смуглые, округлые, как два кувшина, груди, нежные детские плечи, гибкий девичий стан и бедра. Зрителей охватил святой трепет; даже самые грубые из них, видимо, испытывали нестерпимую боль от этой сверхъестественной, недоступной красоты.

Окончив выступление, цыганка поклонилась, накинула на плечи плащ, послала публике воздушный поцелуй и исчезла. Раздались слабые аплодисменты, и снова наступила тишина. Вспыхнули огни, осветив пораженные, бледные лица людей, обреченных на тоску и одиночество. Перико Серрамадрилес уже далеко не в первый раз вытер со лба и шеи пот носовым платком.

— Ну и ну, дружище! — воскликнул он.

— Не зря я тебя привел сюда, — ответил я, прикидываясь равнодушным и желая скрыть свое смущение: меня не покидала мысль, что эта женщина принадлежала Леппринсе, а сейчас, возможно, принадлежит кому-то другому. И вместе с тем я, словно одержимый, внушал себе, что лучше умереть, чем жить, боясь вкусить запретный плод наслаждений.

Мы шли домой погрустневшие, почти не разговаривая друг с другом. Я хранил молчание, продаваясь смутным чувствам, Перико Серрамадрилес интуитивно угадывал мое душевное состояние. В ту ночь я едва сомкнул глаза, а в те редкие минуты, когда погружался в короткий сон или забытье, меня мучили кошмары.

На следующий день я чувствовал себя потерпевшим крушение в этом мире, пошлость которого не сумел распознать и к рутине которого не смог приспособиться, несмотря на все свои усилия. Перико Серрамадрилес тщетно пытался выяснить, что со мной происходит, а Долоретас спрашивала о моем здоровье, полагая, что я простудился. На все их участливые вопросы я бурчал что-то невнятное. Вечером, съев безо всякого аппетита бутерброд всухомятку в каком-то неуютном трактире, я твердо решил отправиться в кабаре и в корне изменить свою жизнь или хотя бы попытаться это сделать, чего бы это мне ни стоило.


До рассвета оставалось совсем немного, когда Немесио Кабра Гомес вошел в таверну. От спертого воздуха, пропитанного дымом дешевого табака, человеческого пота и вина, у него помутилось в голове. С виду таверна выглядела пустой, но Немесио Кабра Гомес, немного оглядевшись, решительно направился к замусоленной холщовой занавеске. Трактирщик посмотрел на него сонными глазами и крикнул:

— Куда лезешь, жулик?

— Я на минуточку, сеньор дон Сегундо, мне надо поговорить с одним сеньором. И сразу уйду, — попросил Немесио.

— Того, кто тебе нужен, здесь нет.

— Прошу прощения, сеньор, но откуда вы знаете, кого я ищу, ведь я не называл имени?

— За версту чую, понятно?

Выслушав брань трактирщика и униженно кланяясь, Немесио Кабра Гомес попятился к зловонной занавеске, Достигнув ее, он отдернул конец дерюги и очутился в помещении за прилавком, не дав возможности хозяину таверны помешать ему туда проникнуть. Помещение освещала масляная лампада, свисавшая с потолка над круглом, довольно обширным столом, за которым сидело четверо чернобородых мужчин в деревенских куртках из бурой фланели и в фуражках, надвинутых на глаза. Они курили желтоватые, плохо скрученные сигареты. Никто не пил. Один из них держал в руках сложный часовой механизм, похожий на будильник, к которому был аккуратно привязан шнурок. Другой читал книгу, двое остальных разговаривали вполголоса. Немесио Кабра Гомес съежился, молча застыв у входа, пока один из присутствующих не заметил его.

— Гляди-ка, кто сюда заполз! — воскликнул он вместо приветствия.

— Да это же червяк! — подхватил другой, впиваясь в Немесио маленькими глазками, разделенными шрамом, который пересекал лицо от левой брови к верхней губе.

— Надо срочно произвести дезинфекцию, — вмешался третий, открывая нож нажатием кнопки.

Так они оскорбляли Немесио, а тот угодливо склонялся на каждый их выпад и улыбался беззубым ртом. Когда все высказались, наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часового механизма, похожего на будильник.

— Зачем пришел? — поинтересовался, наконец, худощавый молодой человек с пепельно-серым болезненным лицом, который читал книгу.

— Надо поговорить, Хулиан, — ответил Немесио.

— Нам не о чем разговаривать с такой мразью, как ты, — ответил Хулиан.

— Но на этот раз речь идет совсем о другом: надо сделать доброе дело.

— Тоже мне проповедник нашелся! — съязвил один из мужчин.

— Разве я хоть раз вас предал? — тихо возразил Немесио.

— Если бы ты это сделал, тебя бы давно не было в живых.

— А сколько раз я помогал нам? Разве же я предупредил тебя, Хулиан, когда ищейки рыскали у тебя в доме? А кто достал для тебя удостоверение личности и одежду, чтобы замаскироваться? И разве я делал это не по дружбе?

— В тот день, когда мы узнаем, для чего ты это делал, можешь заказывать по себе панихиду, — отрезал мужчина со шрамом. — А теперь хватит трепаться, выкладывай, зачем пришел, и мотай отсюда.

— Я ищу одного человека… просто так, честное слово.

— И тебе нужны сведения о нем?

— Я хочу только предупредить, что ему грозит опасность. Он будет мне благодарен. У него семья…

— Имя этого человека? — перебил Хулиан.

Немесио Кабра Гомес приблизился к столу. Свет лампады осветил его бритую голову и придал фиолетовый оттенок его ушам. Заговорщики устремили на него грозные взгляды. Часовой механизм зашипел, и стрелка остановилась. На улице часы пробили пять раз.


Дворецкий доложил о приходе Пере Парельса и его супруги. Мария Роса выбежала им навстречу и от души расцеловала сеньору Парельс и более робко самого Пере Парельса. Старый финансист знал Марию Росу со дня ее рождения, но теперь обстоятельства изменились.

— А я решила, что вы не придете! — воскликнула молодая хозяйка.

— Во всем виновата моя жена, — ответил Пере Парельс, пытаясь скрыть свое раздражение, — она боялась прийти первой.

— Девочка, ради бога, обращайся к нам на «ты», — попросила сеньора Парельс.

Мария Роса залилась легким румянцем.

— Мне как-то неловко…

— Конечно, — вмешался Пере Парельс, — как ты этого не понимаешь, жена? Мария Роса молода, а мы с тобой — старые развалины.

— Господь с вами! Я ничего подобного не говорила! — запротестовала Мария Роса.

— Прошу тебя, Пере, — возразила мужу сеньора Парельс, притворяясь рассерженной, — отвечай только за себя. Лично я чувствую себя в душе совсем молодой.

— Правильно, сеньора Парельс, главное не постареть душой.

Сеньора Парельс, бренча браслетами, похлопала Марию Росу по щекам кончиком веера.

— Ты говоришь так, девочка, потому что тебя еще не одолевают недуги.

— И вовсе нет, сеньора Парельс! Последнюю педелю я чувствую себя неважно, — призналась Мария Роса и опустила глаза.

— Не может быть, дорогая! Мы с тобой еще обсудим это наедине. Ты не ошибаешься? Какая приятная новость! А твой муж знает?

— Вы о чем? — полюбопытствовал Пере Парельс.

— Да ни о чем, милый. Пойди лучше послушай свеженькие анекдоты, — ответила ему сеньора Парельс. — И не забывай о том, что советовали тебе врачи насчет вина!

Пока сеньора Парельс увлекала за собой Марию Росу, обняв за талию, финансист вошел в залу. Оркестр играл танго, и несколько молодых пар танцевали, прижавшись друг к другу, в такт аккордам аргентинских мелодий. Пере Парельс терпеть не мог бандонеонов[21]. К нему подошел слуга, держа на подносе сигареты и сигары. Пере Парельс взял сигарету, прикурил ее о канделябр, протянутый ему маленьким пажем, одетым в пурпурный бархат, окинул взглядом залу, заполненную бесчисленным множеством слуг, разодетых господ, сверкающих своими драгоценностями; музыкой, огнями, великолепной мебелью, толстыми коврами, уникальными картинами, роскошью, и помрачнел. Глаза его затуманились печалью. Он увидел Леппринсе, который шел к нему поздороваться, вытянув вперед руку, сияющий, в безупречном фраке, шелковой рубашке с бриллиантовыми пуговицами, и невольно одернул манжеты своей рубашки, застыв у колонны, которая с годами согнулась, и едва приоткрыв рот в улыбке, чтобы скрыть отсутствие недавно вырванного коронного зуба. Но едва церемония приветствия закончилась, Пере Парельс, словно повинуясь какому-то безотчетному порыву, в сердцах смял сигарету.


Было еще рано, и кабаре, когда я туда пришел, пустовало. Пианино покрывал чехол, а стулья стояли вверх ножками на столах, чтобы облегчить работу дородной толстухи, которая с остервенением подметала пол метлой. На ней был цветастый, заштопанный во многих местах халат, на голове повязал чалмой яркий платок, а с нижней губы свисал погасший окурок.

— Больно ты прыток, голубчик, — сказала она, увидев меня, — представление начнется не раньше одиннадцати.

— Я знаю, но мне надо поговорить с хозяйкой вашего заведения.

Толстуха снова принялась с остервенением подметать, вздымая облако пыли и пепла.

— Она где-то здесь. А зачем она тебе?

— Я хочу ее кое о чем спросить.

— Ты из полиции?

— Нет, нет. Я по личному делу.

Толстуха приблизилась ко мне и ткнула в грудь кончиком метлы. Я узнал в ней одну из тех женщин, которые одолевали нас здесь вчера вечером.

— Да ты никак тот самый щедрый парень, который отшил нас вчера?

— Да, вчера вечером я был здесь, — ответил я.

Толстуха захохотала, и окурок вывалился у нее изо рта.

— Тогда признавайся, зачем тебе нужна наша хозяйка.

— По сугубо личному делу.

— Ладно, банкир, ступай, она там готовит напитки. У тебя сигарета найдется?

Я дал ей сигарету, и она снова принялась мести пол. Пустое кабаре выглядело еще более мрачным и скорбным. Пыль, поднятая толстухой, липла к нёбу. Как часто случалось со мной в подобных ситуациях, тот душевный подъем, который переполнял меня до сих пор, внезапно исчез. Я стоял в нерешительности. И только желание довести начатое дело до конца да насмешливый взгляд толстухи заставил меня сдвинуться с места.

Хозяйка — ею оказалась та самая пожилая женщина, которая музицировала ночью на пианино, — действительно, колдовала за занавесом среди бутылок и графинов. Занятие ее было предельно просто: она наполняла бутылки из-под известных марочных вин какой-то сомнительной жидкостью, которая стекала в них через ржавую воронку. Подделка напитков, продаваемых в кабаре, была настолько очевидной и так мало волновала посетителей, что операция не имела никакого смысла, и я осудил ее чисто формальный характер.

Увидев меня, пианистка перестала наполнять бутылку, зажатую между коленями, и поставила на пол громадный графин. Она тяжело отдувалась, и насупленное выражение ее лица не сулило мне ничего хорошего.

— Зачем пожаловал?

— Прошу прощения, что явился к вам в такое неподходящее время, — начал я издалека.

— Ну раз уж явился, говори зачем?

— Видите ли, дело в том… Здесь выступает молодая женщина, балерина или акробатка по имени Мария Кораль.

— Ну и что?

— Я хотел бы повидать ее, если это возможно.

— Зачем?

Я подумал, что будь я богат, мне не пришлось бы терпеть эти унизительные расспросы, а достаточно было бы сунуть ей в руку деньги, чтобы машина тут же сработала, как хорошо смазанный механизм. Но я не был богат и понимал, что мое падение в преисподню еще только начиналось. И вскоре убедился, насколько прав был в своих предположениях.

— Помогите-ка мне поднять этот графин!

— С удовольствием, — ответил я, желая ее задобрить. И, подняв графин, стал наполнять его содержимым бутылку под равнодушным взором пианистки.

— Тяжело?

— Конечно. В нем не меньше тонны, — сказал я, едва переводя дух.

Каково-то мне поднимать его каждый день. В мои-то годы.

— Вам нужен помощник.

— Я тоже так считаю, дружок. Но где взять денег, чтобы платить ему?

Я молча продолжал наполнять бутылку, пока жидкость с бульканьем не полилась через край, растекаясь по полу.

— Виноват.

— Ничего, ничего. У тебя нет сноровки. Теперь наполни эту.

Я выполнил все ее указания, а она сидела на стуле и смотрела, как я работаю.

— Ума не приложу, какого черта далась вам эта женщина, — задумчиво произнесла она, словно рассуждая сама с собой. — Упрямая, ленивая, невежественная, бессердечная.

— Вы имеете в виду Марию Кораль?

— Да.

— Почему вы так плохо о ней думаете?

— Потому что я хорошо знаю таких женщин, как она. Не жди от нее ничего хорошего: она ядовитая змея. Для меня, разумеется. Что же касается вас, то это уж не моя забота.

— Вы скажете мне, где ее найти?

— Скажу, дружок, скажу, не беспокойся. Уж если я дала ее адрес одному, то почему бы мне не дать другому. Правда, тот был щедрее, нельзя этого отрицать, но ты больше мне по душе. Ты добрый, хороший малый. А в моем возрасте доброта дороже всяких денег, понимаешь?

Я наполнил еще несколько бутылок, прежде чем она соизволила дать мне желанный адрес. Поблагодарив ее и распрощавшись с обеими женщинами, я отправился на розыски Марии Кораль.


Холодный ветер подметал улицы, заставляя дрожать фонари, подгоняя прохожих. Ночные гуляки покидали тротуары и скрывались в тавернах, поближе к печкам и вину. Люди хранили молчание, только ветер завывал в эти поздние часы. Немесио Кабра Гомес открыл дверь таверны, и вместе с ним в помещение ворвались ветер и облако пыли. Посетители жалкой лачуги хмуро уставились на вошедшего оборванца.

— Ах, чтоб тебе провалиться, ворюга паршивый! Посмотри, что ты сделал с чистым полом! — в сердцах воскликнул хозяин таверны и сплюнул на пол.

— Приютите меня ненадолго, — сказал Немесио Кабра Гомес. — Ночь бессонная. Я совсем закоченел.

— Пожалуйте ко мне, добрый человек! — позвал его кто-то из глубины таверны. — Приглашаю вас выпить со мной стаканчик вина!

Немесио Кабра Гомес направился к незнакомцу.

— Премного благодарен, сеньор, за вашу любезность. Сразу видно, вы добрый христианин.

— Это я-то? — усмехнулся незнакомец. — Да я самый ярый безбожник. Впрочем, такая ночь, как сегодня, не располагает к спорам, верно? Лучше выпить вина! Эй, хозяин, подай-ка вина моему другу!

— Сеньор, я не хочу пугать вас, — предостерег хозяин таверны, — но этот тип хуже всякой твари. Послушайте моего совета, возьмите его за руку, я — за другую, и вышвырнем его отсюда вон, пока он ничего не натворил.

Незнакомец улыбнулся.

— Принесите ему стаканчик вина и не надо делать из мухи слона.

— Как вам угодно, сеньор, мое дело предупредить. Этот человек приносит несчастье.

— Ты и впрямь так опасен? — спросил у Немесио незнакомец.

— Плюньте ни них, сеньор, они не любят меня потому, что я в дружбе с томи, кто наверху, и боятся, как бы я не раскрыл их темные делишки.

— У вас есть друзья в правительстве?

— Берите выше, сеньор, гораздо выше. Эти люди живут во грехе. Идет борьба света с мраком, и я — свет.

— Не давайте ему морочить вам голову своими бреднями, — сказал хозяин таверны, поставив стакан с вином под нос Немесио.

— Он не кажется таким уж вредным, — возразил незнакомец. — Небольшое завихрение мозгов, только и всего.

— Не доверяйте ему, не доверяйте, — твердил хозяин таверны.


Район, указанный в адресе, который дала пианистка, был мне совершенно незнаком, словно он находился где-то в чужом городе. Мне пришлось без конца приставать с расспросами к прохожим, прежде чем я добрался до нужного мне места, которое, на счастье, оказалось не слишком далеко от кабаре. Три мысли не давали мне покоя, пока я разыскивал цыганку: первая, разумеется, застану ли я Марию Кораль дома; вторая, — как я объясню ей свое внезапное появление, а третья — кем мог быть тот человек, который до меня узнавал адрес акробатки. На первый и третий вопрос я ответа не находил: время и обстоятельства покажут. Что касается второго, то как я ни обмозговывал его, ничего путного придумать не мог. Помню, что для храбрости я выпил в попавшемся мне на пути питейном ларьке стакан рома, который обжег мне внутренности и вызвал тошноту почти до рвоты. И это, пожалуй, все, что мне запомнилось о тех тревожных поисках.

Когда я нашел то, что искал, то увидел нечто вроде нищенского пансиона или дома, в котором сдавались внаем комнаты, который, как я заподозрил сначала и в чем потом убедился, был также домом свиданий. Входная дверь вела в узкий подъезд с небольшой каморкой, в которой сидел инвалид.

— Ты к кому?

Я ответил, и он без дальнейших расспросов указал мне этаж, квартиру и номер комнаты. Вероятно, он ждал от меня какого-нибудь вознаграждения, но я был так рассеян, что ничего ему не дал и стал подниматься вверх по сломанным ступенькам лестницы, то освещая себе путь зажженной спичкой, то впотьмах. Царивший вокруг меня мрак не действовал на меня угнетающе, ибо свидетельствовал о плачевном положении Марии Кораль, которое не давало ей права презирать меня. Вместо чувства сострадания я испытывал в душе радость от того, что ее участь столь печальна. До сих нор, когда я вспоминаю об этом, мне становится стыдно за свой эгоизм.

Я подошел к двери с табличкой: «Комнаты Хулии», а чуть ниже, у самой щеколды: толкайте от себя. Я толкнул, и дверь со скрипом отворилась. Я очутился в прихожей, едва освещенной масляной лампадой, стоявшей в нише перед образом святого. Мебели здесь не было, за исключением фаянсовой подставки для зонтов. Вправо и влево ответвлялся темный коридор, по обеим сторонам которого вытянулись в ряд комнаты. На каждой двери медом был написан номер. Я зажег оставшуюся у меня последнюю спичку и быстро обежал правую, а потом левую часть коридора, остановился у двери под номером одиннадцать и сначала легонько, а затем более настойчиво постучал. Никто не отозвался; тишину нарушили лишь бульканье воды из водопроводного крана да необычное пение щегла. Спичка догорела, и я подождал несколько секунд, которые показались мне часами. У меня возникло два предположения: либо в комнате никого нет, либо у Марии Кораль тот самый человек, который предусмотрительно опередил меня, и они, застигнутые врасплох, затаились. Любое из этих предположений повелевало мне по всем законам логики немедленно уйти, но я действовал вопреки всякой логике. В жизни мне не раз приходилось испытывать нечто подобное: будучи от природы очень робким, я, преодолев вдруг эту робость, терял над собой власть и способен был на любое безрассудство. Обе эти крайности явились причиной всех моих несчастий. Часто, в минуты размышлений, я убеждал себя в том, что нельзя изменить собственный характер, что я родился неудачником. Но теперь, когда зрелость сделала меня более мудрым, к сожалению, уже невозможно исправить ошибки юности и остается только скорбеть о том, что я их совершил.

Как бы сложилась моя жизнь, откажись я тогда от своих намерений, устыдись своих безрассудных порывов или откажись от той безумной мысли, которая меня влекла? Этого я никогда не узнаю! Вероятно, можно было бы избежать гибели множества людей и я не оказался бы там, где теперь нахожусь. Мне ясно только одно: открыв дверь в комнату Марии Кораль, я открыл новую главу не только в своей жизни, но и в жизни тех, кто меня окружал.


На меня вдруг снизошло свыше мое истинное назначение на земле, — продолжал Немесио Кабра Гомес. — Ангел исчез, и померк свет, который он источал. Я погрузился в полный мрак, хотя горела керосиновая лампа. И тогда я ушел из дома, из своей родной деревни, сел в поезд без билета, потому что, да будет вам известно, я обладаю способностью становиться невидимым, когда перемещаюсь, и приехал в Барселону.

— А почему в Барселону? — поинтересовался незнакомец, который, по-видимому, с интересом слушал собеседника.

— Потому что именно здесь больше чем где бы то ни было ежедневно совершается множество грехов. Вы видели улицы? Это коридоры ада. Женщины потеряли всякий стыд и нагло предлагают по дешевке то, что должны беречь пуще всего на свете. Мужчины грешат если не делами, то помыслами. Законы не уважаются, власти зажрались, дети бросают своих родителей, церкви пустуют, а на человеческую жизнь — наивеличайшее творение божье! — покушаются.

Незнакомец осушил свой стакан, заново наполнил его вином из бутылки, опустошив ее до конца, и снова прикурил от окурка. Глаза его налились кровью, губы почернели, лицо опухло.

— А не кажется ли вам, что причина всех пороков кроется в нищете? — едва слышно спросил он.

— Как вы сказали?

— Не кажется ли вам, что проклятая бедность заставляет этих несчастных женщин… — тут силы изменили ему, и, не договорив, он рухнул на стол, громко ударившись о него лбом. При этом бутылка и стаканы полетели на пол и разбились вдребезги.

Разговоры в таверне сразу прекратились, и воцарилась мертвая тишина. Все взоры устремились на колоритную пару, которую составляли Немесио Кабра Гомес и его пьяный друг. Немесио, заметив, что они попали в неловкое положение, легонько тряхнул незнакомца за плечо и сказал:

— Сеньор, пойдемте немного прогуляемся. Вам надо подышать свежим воздухом.

Незнакомец поднял лицо и уставился на Немесио, силясь его понять.

— Пойдемте, сеньор. Мы слишком засиделись, это вредно. Тут все провоняло табаком и чадом.

— Еще чего! — незнакомец отмахнулся от Немесио и нечаянно угодил ему рукой прямо под дых. — Оставь меня в покое, узколобый апостол, опереточный ханжа.

Посетители снова заговорили, но уже вполголоса, украдкой поглядывая в сторону стола, за которым происходил столь выразительный диалог. Удар в живот, заставивший Немесио комично хватать воздух широко открытым ртом, рассмешил окружающих. Услышав смех, пьяный приподнялся, опершись на руки, и оглядел всех горящими глазами.

— Над чем смеетесь, идиоты? Плакать надо, а не смеяться, если ваши дырявые котелки ничего не варят! Посмотрите на себя, жалкие, нищие пугала! Вы смеетесь надо мной, а не видите, что я всего-навсего ваше отражение!

Посетители снова разразились хохотом.

— Хорошую компанию ты себе нашел, Немесио! — крикнул кто-то из глубины таверны.

— Хороша парочка: сумасшедший и пьяница! — подхватил кто-то еще.

— Смейтесь, смейтесь! — продолжал пьяный, описав пальцем вытянутой руки угол в девяносто градусов, но потерял равновесие; не придержи его Немесио, он свалился бы со стула. — Смейтесь надо мной, если от этого вы чувствуете себя мужчинами! Рано или поздно вы превратитесь в мое подобие! Когда-то и я был другим. Много учился, читал, но не стал от этого умнее. Я, как и вы, веселился, верил ближнему и потешался над неудачниками. Но теперь пелена спала с моих глаз!

— Стяните с него штаны! — снова раздался чей-то голос.

Два дюжих молодчика вскочили с мест, готовые осуществить угрозу, но Немесио Кабра Гомес преградил им путь.

— Дайте ему договорить, — попросил Немесио тоном, не лишенным некоторого достоинства. — Он честный, образованный человек и многому может вас научить.

— Пусть заткнется и не портит нам настроение!

— Пусть катится отсюда!

— Ну, нет! Я не уйду! — вскипел незнакомец. — Прежде я скажу вам кое-что. Вот этот человек, — он ткнул пальцем в Немесио, — утверждает, что ваша распущенность породила бедность, которая разрушает вас, заставляет болеть ваших детей и жен. Но это не так! Вы все страдаете от нищеты, невежества и болезней не по своей вине, а по их вине, — он снова ткнул куда-то пальцем, словно те, на кого он указывал, находились по ту сторону таверны. — Они притесняют вас, эксплуатируют, предают, а может быть, и убивают. Я могу назвать их имена. Они известны всем. Их руки обагрены кровью рабочих. Да, да! Но вы не увидите этого, потому что они надевают белые лайковые перчатки. Перчатки, купленные и привезенные сюда из Парижа на деньги, заработанные вами! Вы думаете, на заводе вам платят за работу, которую вы там выполняете? Черта с два! Вам платят, чтобы вы не подохли с голода и могли вкалывать от зари до зари, пока не упадете замертво. А деньги, жалованье?… Нет, они вам его не платят! Они оставляют его себе! Вы думаете, они покупают дома, автомобили, драгоценности, меха, женщин на свои деньги? Ничего подобного! На ваши! А вы? Что делаете вы? Взгляните друг на друга и скажите, чем вы занимаетесь?

— А чем занимаешься ты? — спросил кто-то. Посетители уже не смеялись. Все слушали его с притворным равнодушием и натянуто улыбались, словно были охвачены каким-то внезапным беспокойством.

— Со мной покончено раз и навсегда! Я — неудачник. Я хотел бороться с ними по-своему и потерпел поражение. А знаете почему? Потому что надеялся, что смогу убедить этих ничтожных людишек своими доводами. Напрасные иллюзии! Я хотел раскрыть им глаза на правду, но это была непростительная глупость с моей стороны. Они все знают от рождения и все прекрасно понимают. Я оказался слепцом, простофилей, но теперь я поумнел, потому так и говорю. Хотите послушать моего совета? Выслушайте его: он основан на моем горьком опыте. Не топите ваши страдания в вине! — голос его зазвучал неколебимо, пламенно. — Топите их в крови! Кровью должны они заплатить за то, что вам пришлось покинуть свои деревни! Кровью должны смыть страдания ваших детей! Рубите им головы! Не давайте затуманивать вам мозги! Их слова — ложь! Не верьте их обещаниям, иначе они подкупят вас и ослабят вашу волю. Не смотрите на них, иначе вам захочется подражать их элегантным манерам, и они вас развратят. Не испытывайте к ним сострадания, потому что они безжалостны. Они знают о ваших мучениях, о ваших детях, умирающих от недостатка медицинской помощи, но это не мешает им развлекаться у себя в салонах, сверкающих ослепительными огнями, пить из бокалов вино, сделанное на ваших виноградниках, поедать цыплят, выращенных на ваших хуторах. Они одеваются в одежды, купленные на ваши деньги, живут в домах, которые по праву должны принадлежать вам, и разрушают ваши лачуги. Они презирают вас за то, что вы не посещаете театр, оперу, не умеете пользоваться столовыми серебряными приборами за едой! С ними надо бороться! Их надо уничтожать! Никто из них не должен остаться в живых! С ними надо покончить раз и навсегда!..

Пьяный смолк и без сил повалился на стол, разорвав глубокую тишину душераздирающими рыданиями. Люди оцепенели.

Спустя несколько секунд хозяин таверны подошел к столу, за которым сидел пьяный, обласканный Немесио Каброй Гомесом, и, кашлянув, сказал с нарочитой строгостью:

— Уходите, сеньор. Я не хочу иметь неприятностей у себя в доме.

Пьяный по-прежнему горько плакал и ничего не отвечал. Немесио Кабра Гомес, подхватив его сзади под мышки, проговорил:

— Пойдемте отсюда, сеньор, вы устали.

— Пусть уходит, пусть уходит! — неслось отовсюду. Некоторые посетители испуганно поглядывали на дверь. Другие злобно смотрели на пьяного. Немесио, желая разрядить накалившуюся атмосферу, увещевал их:

— Ради бога, не волнуйтесь! Мы уже уходим, правда, сеньор?

— Да, да, — пробормотал наконец пьяный, — мы уходим… Помогите мне…

Хозяин таверны и Немесио помогли пьяному встать на ноги. Постепенно силы возвратились к нему, и он уже мог удерживать равновесие. Посетители делали вид, что не обращают на них внимания. Пьяный и Немесио благополучно пересекли помещение таверны и вышли на улицу. Ночь стояла холодная, сухая, безлунная. Пьяного охватил озноб.

— Идемте, сеньор, иначе мы окоченеем, — уговаривал его Немесио.

— Мне нее равно. Идите один, я останусь тут.

— Нет, нет, сеньор. Я не могу бросить вас в таком состоянии. Скажите мне, где вы живете, я провожу вас.

Пьяный отчаянно замотал головой. Немесио все же заставил его сдвинуться с места. Пьяный сделал несколько неуверенных шагов, но не упал.

— Далеко отсюда ваш дом, сеньор? Может, наймем извозчика?

— Я не пойду домой. Я не хочу туда возвращаться… Моя жена…

— Она вас простит, сеньор. Чего мы не делаем спьяну.

— Нет, нет, только не домой, — печально твердил пьяный.

— Ну тогда просто пройдемся. Не надо стоять. Хотите надеть мой пиджак?

— Почему вы обо мне так заботитесь?

— Вы — мой единственный друг. Только не надо стоять, сеньор.

Пере Парельс, держа в одной руке бокал с хересом, а в другой сигарету, находился в компании двух безбородых юнцов, старика-поэта и мужеподобной сеньоры — культурного атташе при голландском посольстве в Испании. Поэт и сеньора с жаром обсуждали культуру Испании и культуру других европейских стран.

— С прискорбием должна заметить, — говорила сеньора на чистом кастильском наречии с едва уловимым иностранным акцентом, — что высшее аристократическое общество в Испании — чего никак нельзя сказать о других странах Европы — расценивает культуру не как достижение народа, а как язву. Мало того, иные даже похваляются своим невежеством и отсутствием всякого интереса к искусству, смешивая утонченность с изнеженностью. В светских кругах никто не говорит о литературе, искусство или музыке; музеи и библиотеки пустуют, а тот, кто любит поэзию, предпочитает скрывать это как нечто зазорное.

— Вы совершенно правы, сеньора Ван Петс.

— Ван Пелтс, — поправила сеньора.

— Вы совершенно правы. Только что, в октябре, состоялся мой персональный вечер поэзии в Лериде. И можете себе представить? Зал наполовину пустовал!

— Это лишь подтверждает справедливость моих слов. Культуру попирают здесь в угоду невеждам. Точно так же, как это происходит, не в обиду будет сказано, с гигиеной.

— Два наших самых прославленных гения — Сервантес и Кеведо — познали годы страданий в тюрьме, — вставил свое слово один из безбородых юнцов.

— Испанская аристократия упустила благоприятный момент, чтобы завоевать мировую славу. Церковь же, напротив, повела себя гораздо умнее в этом смысле: Лопе де Вега, Кальдерон, Тирсо де Молина, Гонгора и Грасиан пользовались милостью клерикального государства, — подчеркнула сеньора Ван Пелтс.

— Урок истории, который не мешало бы взять на вооружение нынешним богачам, — заметил Пере Парельс с кривой усмешкой.

— Увы! — воскликнул поэт. — На них рассчитывать не приходится! Они ходят в оперу храпеть и покрасоваться там своими драгоценностями, а ценными картинами обзаводятся, чтобы задавать тон. Сами же не способны отличить оперу Вагнера от журнала «Параллель».

Ну, вы уж хватили лишку! — возразил Пере Парельс, которому чтение этого журнала, как, впрочем, и некоторых других, доставляло особое удовольствие. — Все хорошо в своем роде.

— И вот, — продолжала сеньора Ван Пелтс, не склонная к такому легкомысленному разграничению, — художники в пику аристократии создали тот самый натурализм, который мы терпим и который есть не что иное, как стремление идти на поводу у народа, ублажая его низменные инстинкты.

Пере Парельс, не склонный к подобным разговорам, отошел от них и присоединился к компании промышленников, с которыми имел шапочное знакомство. Приперев к стене тучного, насмешливого банкира, они срывали на нем скопившееся в них раздражение.

— И пожалуйста, не уверяйте меня в том, что банки не повернулись к нам задом! — восклицал один из них, тыча в сторону банкира кончиком своей сигары.

— Мы вынуждены действовать осторожно, сеньоры, очень осторожно, — отвечал банкир, не переставая ухмыляться. — Вы не должны забывать, что у нас в руках не свои сбережения, а чужие. И то, что, по вашим понятиям, всего-навсего смелый шаг, для нас безрассудная авантюра.

— Уловочки! — кипятился другой промышленник, то краснея, то покрываясь смертельной бледностью. — Когда ваши дела на мази, вы вздуваетесь от прибылей…

— И извлекаете для себя выгоду! — поддержал его первый.

— …а чуть что не так, поворачиваетесь к нам спиной…

— Задом, задом!

— …и становитесь глухи. Разоряете страну и еще смеете утверждать, что действовали как хорошие коммерсанты.

— Мне платят жалованье, которое не меняется от месяца к месяцу, сеньоры, — парировал банкир. — Если мы поступаем так, а не иначе, то не из личной выгоды. Мы распоряжаемся деньгами, которые нам доверили.

— Уловочки! Вы спекулируете на кризисах.

Мы тоже переживали крахи, не забывайте этого и не вынуждайте меня вспоминать о трагических случаях.

— А, это ты, Парельс, — заметил его наконец один из промышленников, — а ну, дружище, иди-ка сюда и сломай свое копье в этом споре. Что вы скажете по поводу банка?

— Благородное заведение, — уклончиво отвечал Пере Парельс, — хотя связывающие его узы и мешают ему действовать достаточно решительно и смело, как нам того хотелось бы.

— А не считаете ли вы, что банк повернулся к нам задом?

— Задом?.. В прямом смысле этого слова… не думаю. Хотя, возможно, и создается такое впечатление.

— Парельс, вы увиливаете от ответа.

— Да, вы правы, — согласился финансист, почувствовав вдруг смертельную усталость и желание оказаться подальше от этого спора.

— Бросьте увиливать, черт подери! А верно, что предприятие Савольта идет ко дну? — не унимался первый промышленник, желая подогреть разговор, который, очевидно, доставлял ему удовольствие.

— С чего вы это взяли? — спросил Парельс так поспешно, что не успел скрыть свои слова за иронией.

— Да тут все об этом говорят.

— Правда? И что же говорят, позвольте узнать?

— Не прикидывайтесь святой наивностью.

— И будто ваши акции обесцениваются?

— Обесцениваются? Нет, насколько мне известно.

— А верно, что Леппринсе собирается вскрыть пакет с завещанием, которое его жена унаследовала от Савольты? Поговаривают даже, будто какое-то предприятие в Бильбао заинтересовано в покупке…

— Сеньоры, все это плод вашей неуемной фантазии.

— А верно, что мадридский банк отказался принять у вас вексель?

— Спросите об этом в банке. Я понятия не имею.

— Ха! Эти щеголи ничего нам не скажут.

— Ах, да, — согласился Пере Парельс, подмигивая банкиру, — я совсем забыл, что они всегда поворачиваются к вам задом.

И, похлопав каждого из промышленников по плечу, он любезно улыбнулся смеющемуся банкиру и пошел бродить по зале. Ему вдруг нестерпимо захотелось вернуться домой, закутаться в халат, надеть шлепанцы и отдохнуть в своем кресле. В глубине залы, у двери, ведшей в библиотеку, он увидел Леппринсе, дававшего какие-то указания камердинеру. Дождавшись, когда слуга отошел от него, он решительно направился к французу.

— Леппринсе, мне надо немедленно поговорить с тобой.


— Сеньор, скажите мне свой адрес, я отведу вас домой, — настаивал Немесио Кабра Гомес. — Вот увидите, завтра все образуется. — Пьяный дремал, обняв фонарь. Немесио в сердцах тряхнул его. Пьяный открыл глаза и покосился на него.

— Который час?

Немесио Кабра Гомес поискал глазами городские часы, но нигде их не увидел.

— Уже очень поздно. И холод пробирает до костей.

— Нет, еще рано. Мне надо сделать одно очень важное дело.

— В такой поздний час, сеньор? Все закрыто.

— То, что нужно мне, не закрывается. Это почтовый ящик. Пойдемте на почту.

— А это по пути к вашему дому?

— Да.

— Тогда пошли.

Он подхватил пьяного под мышки и сразу же согнулся под его тяжестью. Хилый от рождения, Немесио едва удерживал его, и, покачиваясь из стороны в сторону, они двинулись вперед, каким-то чудом удерживаясь на ногах.

Трижды пробил колокол.

— Пять часов! — воскликнул пьяный. — Я же говорил вам, еще рано.

— А не могли бы мы отложить ваше дело до завтра?

— Завтра может быть слишком поздно. То, что мне надо сделать, совсем нетрудно. Всего-навсего опустить в почтовый ящик письмо. Оно при мне. Обычный клочок исписанной бумаги, но… Ах, мой дорогой друг, много голов слетит с плеч, когда оно дойдет до своего адресата. Который час?

— Не знаю, сеньор. Осторожно, здесь край тротуара.

Они медленно двигались к почте. Дорога отняла у них более получаса, хотя почта находилась в каких-нибудь двухстах метрах от них. Время от времени Немесио останавливался, чтобы перевести дух или отдохнуть, присев на ступеньку колоннады. Пока Немесио отдыхал, пьяный горланил песни. Когда они добрались до почтамта, пьяный принялся шарить руками по стене, пытаясь засунуть письмо в одну из щелей между камнями. Наконец Немесио обнаружил почтовый ящик.

— Давайте письмо, сеньор, я опущу.

— Нет, нет, я сам. Вы не должны видеть, кому оно адресовано.

— Я не буду смотреть.

— Его нельзя никому доверить, оно очень важное. Где почтовый ящик?

— Здесь, только приоткройте щелку.

Он помог пьяному опустить письмо в ящик, стараясь при этом разглядеть адрес на конверте. Но конверт был сильно помят, замусолен, и Немесио успел только заметить, что оно адресовано кому-то в их городе. Завершив столь важную операцию, пьяный, казалось, несколько успокоился.

— Я исполнил свой долг, — торжественно произнес он.

— Тогда пошли к вашему дому, — сказал Немесио.

— Хороню, пойдем. Который час?

Теперь они пошли быстрое по направлению к Рамблас. Заморосил дождь, но тут же прекратился. Воздух потеплел, ветер стих. На скамьях бульвара спали пьяные и бродяги. Со стороны Борне ехали телеги с овощами, запряженные першеронами. У ног Немесио залаял пес, оборванец вскочил на скамью, чтобы избежать укусов. В основном же они проделали этот путь без особых происшествий. Дойдя до угла Рамблас и улицы Уньон, пьяный попрощался с Немесио:

— Не провожайте меня дальше, я уже протрезвел и теперь дойду сам. Я живу вон в том доме, — и он махнул рукой в глубину улицы. — А вы идите спать и не беспокойтесь обо мне. Я и так достаточно хлопот причинил вам этой ночью. Вы даже не представляете, как я вам благодарен за все, что вы для меня сделали.

— Сеньор, меня не за что благодарить. Если поразмыслить, то мы с вами не так уж плохо провели время.

Пьяный вдруг погрустнел.

— Да, возможно, вы и правы. Иногда даже было забавно. Но теперь все изменится. Жизнь скупа на передышки.

— Как вы сказали?

— Я хочу попросить вас об одном одолжении. На вас можно положиться?

— Вполне…

— Видите ли, у меня дурное предчувствие. Если со мной вдруг что-нибудь случится, запомните хорошенько, если со мной что-нибудь случится… понимаете?

— Конечно, сеньор, если с вами что-нибудь случится…

— Разыщите моего друга — имя его я вам назову, — как только узнаете, что со мной что-то произошло. Разыщите его и скажите, что меня убили.

— Убили?

— Да, убили, а кто, он знает сам. Передайте ему, чтобы он позаботился о моей жене и сыне и не бросал их. Его зовут, запомните хорошенько, его зовут: Хавиер Миранда. Запомнили?

— Да, сеньор, Хавиер Миранда. Я не забуду.

— Разыщите его и расскажите все, что я говорил этой ночью. Но только в том случае, если со мной произойдет беда. А теперь уходите немедля.

— Вы можете положиться на меня, сеньор. Клянусь богом, я вас не предам!

— Прощайте, друг, — произнес пьяный, пожимая руку Немесио.

— Прощайте, сеньор, и будьте осторожны.

Они расстались. Немесио увидел, как тот побрел неторопливым, но твердым шагом. И счел бестактным со своей стороны шпионить за ним. Помедлив секунду, Немесио пошел в обратную сторону. Когда он дошел до угла Рамблас, его ослепили фары автомобиля, который в эту минуту сворачивал на улицу Уньон. Какая-то смутная догадка промелькнула и голове Немесио Кабры Гомеса, какое-то смутное беспокойство охватило его. Но он продолжал идти дальше, пока догадка эта не выкристаллизовалась в его сознании: этот автомобиль преследовал их. Сначала он стоял у двери таверны, потом — напротив почты, а затем следовал за ними, ловко лавируя среди телег, груженных овощами, когда они шли вверх по Рамблас. Тогда Немесио не придал этому значения, но теперь, после слов незнакомца, сказанных ему на прощание, таинственное совпадение вселило в него предчувствие неминуемой беды. Немесио повернул обратно и побежал к улице Уньон. Он бежал до тех пор, пока не услышал крики. В ста метрах от него, при тусклом свете газового фонаря толпились люди в домашних халатах. А те, у кого не нашлось под рукой халатов, чтобы накинуть на себя, стояли на балконах в ночном белье. Два жандарма пробирались сквозь толпу зевак. В какой-то миг безмолвная до сих пор улица ожила. Немесио осторожно приблизился и спросил у какой-то женщины:

— Простите, сеньора, что случилось?

— Сбили молодого человека. Говорят, насмерть.

— А кто он?

— Журналист. Он жил тут в доме номер двадцать два. С женой и маленьким сыном. Какое несчастье! Погибнуть в двух шагах от собственного дома!

— Сам виноват, — вмешалась в разговор женщина, торчавшая в окно нижнего этажа, — нечего было шляться по ночам. Сидел бы дома, как все порядочные люди.

— Дурно так говорить о покойниках, сеньора, — ответил ей Немесио.

— А вы помалкивайте, сразу видать, одного поля ягодки, — отбрила его женщина с нижнего этажа.

Жандармы велели зевакам расступиться и вызвали врача с санитарной машиной. Немесио Кабра Гомес спрятался за женщину, сообщившую ему о происшествии, и, воспользовавшись том, что полицейские отвлеклись, незаметно скрылся.

II

Я отворил дверь в комнату Марии Кораль и очутился в затхлом помещении, где царила такая же кромешная тьма, как и в коридоре. В первую минуту мне показалось, будто там никого нет, но, прислушавшись, я уловил чье-то тяжелое дыхание и даже тихие стоны. Я позвал: «Мария Кораль! Мария Кораль!» Но вместо ответа слышались только стоны. Разыскивая номер комнаты, я сжег последнюю спичку, а потому мне пришлось вернуться в прихожую и взять масляную лампаду, которая горела в нише перед святым. Вооружившись ею, я вернулся в комнату и осветил помещение. Мои глаза, привыкшие к темноте, сразу же различили в глубине комнаты контуры железной кровати, а на ней очертания женской фигуры. Это была Мария Кораль. И слава богу, одна! Сначала я подумал, что она спит и бредит во сне. Но, взяв ее за руку, почувствовал, что она холодная и влажная. Я поднес лампадку к лицу цыганки и вздрогнул: Мария Кораль была бледна как смерть; только слегка подрагивавший подбородок да, стопы, вырывавшиеся из ее приоткрытого рта, свидетельствовали о том, что она еще жива. Я потряс ее за плечи, пытаясь привести в чувство. Но моя попытка не увенчалась успехом. Тогда я похлопал ее по щекам, но и эта попытка оказалась тщетной. Стоны стали еще жалобнее, а лицо — бледнее. Я позвал на помощь, но это был глас вопиющего в пустыне. Дом словно вымер. Я растерялся, не зная, что делать. Хотел взять цыганку на руки и отнести куда-нибудь, где бы ей оказали помощь, но тут же отказался от своего намерения. Не мог же я появиться среди ночи на улице с умирающей женщиной на руках и стучать в двери домов в поисках врача. Знакомых врачей у меня не было. Все настойчивее и настойчивее приходила в голову мысль о Леппринсе. Наконец, решившись, я выбежал из комнаты, закрыл дверь, поставил на место лампадку и в несколько прыжков спустился с лестницы. Привратник удивленно воззрился на меня из своей конуры. Должно быть, он не привык, чтобы кто-нибудь покидал пансион столь странным образом. Я спросил у него, не знает ли он, где тут поблизости телефон-автомат. Он ответил, что телефон есть в соседнем ресторане, и поинтересовался, не случилось ли что-нибудь. Я сказал, что все в порядке, и опрометью кинулся к ресторану, который на самом деле оказался зловонной харчевней, где дюжина мошенников хлебала постный суп из двух кастрюль. Уже у телефона я вдруг осознал, что не знаю, по какому номеру звонить Леппринсе. Однако обстоятельства требовали от меня решительных действий, и мне пришло в голову позвонить в контору Кортабаньеса в надежде, что старый адвокат все еще сидит в своей берлоге, не желая возвращаться в постылую холостяцкую квартиру. Набрав помер, я с замиранием сердца стал слушать гудки. Когда на том конце провода раздался голос Кортабаньеса, у меня вырвался вздох облегчения.

— Кто говорит?

— Сеньор Кортабаньес, это я, Миранда.

— А, Хавиер, как дела?

— Простите, что побеспокоил вас так поздно.

— Ничего, ничего, дружок, я все еще здесь канителюсь, никак не выберусь пойти поужинать. Тебе что-нибудь нужно?

— Дайте мне, пожалуйста, помер телефона Леппринсе.

— Леппринсе? А зачем он тебе? Что-нибудь случилось?

— У меня к нему срочное дело, сеньор Кортабаньес.

Адвокат пыхтел и мялся, желая выгадать время и сообразить, стоит ли ему признаваться в том, что он знает номер телефона и адрес Леппринсе.

— А ты не мог бы подождать до утра, дружок? Уже поздно звонить людям. Да я и не уверен, есть ли он у меня. Ты ведь знаешь, после женитьбы он перебрался жить в другое место.

— Возможно, это вопрос жизни или смерти, сеньор Кортабаньес. Дайте мне помер телефона, потом я вам все объясню.

— Подожди, дай-ка мне припомнить, есть ли он у меня. С возрастом память стала совсем никудышной. Не терзай меня, Хавиер, дружок!

Поняв, что его нерешительность и препирательства могут длиться всю ночь (Кортабаньес способен был заморочить голову кому угодно), я решил ввести его в курс дела. Тем паче, что ему было все или почти все известно и я не раскрывал ему никакой тайны.

— Видите ли, сеньор Кортабаньес, Леппринсе имел когда-то affaire[22] с одной девицей, выступавшей в кабаре. Она была связана с убийцами, которых Леппринсе нанимал несколько лет назад для одного неблаговидного дельца. Теперь эта женщина снова появилась в городе, но, по-видимому, без убийц. Я обнаружил ее случайно, и, по-моему, она тяжело больна. Если она умрет, полиция начнет расследование и может всплыть история, которая скомпрометирует Леппринсе и предприятие Савольты, понимаете?

— Конечно, понимаю, дружок, конечно, понимаю. Ты сейчас у нее?

— Нет, я звоню из автомата, здесь, по соседству с пансионом, где она живот.

— Она одна дома?

— Да, то есть была одна несколько минут назад.

— Кто-нибудь видел, как ты входил в пансион и выходил оттуда?

— Только привратник, но он не из любопытных.

— Послушай, Хавиер. Я не хочу впутывать тебя в историю. Дай мне адрес пансиона, я попробую сам разыскать Леппринсе. А ты туда не возвращайся, жди где-нибудь поблизости и следи за тем, кто туда входит и выходит оттуда. Мы скоро приедем, ясно?

— Да, сеньор.

— Делай то, что я тебе велю, и не волнуйся.

Он записал адрес и повесил трубку, а я, выйдя из харчевни и следуя указаниям Кортабаньеса, обосновался напротив пансиона и стал курить одну сигарету за другой, считая секунды, которые казались мне вечностью. Наверное, прошел час, прежде чем кто-то окликнул меня с соседнего угла, не называя по имени. Человек был мне незнаком, но я сразу отозвался. За углом укрылся черный лимузин. Человек знаком велел мне подойти к машине, Я подчинился. За прикрытыми занавесками нельзя было увидеть, кто сидит внутри. Но едва я подошел, дверца машины отворилась. Там находились Леппринсе и Кортабаньес. Место шофера пустовало: по всей вероятности, тот человек, который меня подозвал, теперь сторожил снаружи. Впереди сидел Макс. Леппринсе предложил мне занять одно из откидных сидений.

— Ты уверен, что это Мария Кораль? — спросил он, даже не поздоровавшись со мной.

— Абсолютно. Я видел ее вчера вечером во время представления в кабаре.

— А ее партнеры?

— Никаких следов. Она выступала одна, и я нигде их не видел.

— Ну что ж! — произнес он властно. — Тогда проводи туда Макса и шофера, а мы подождем здесь. Да поживее!

— Хорошо бы взять с собой фонарик, — сказал я. — В пансионе нет света.

— Макс, — обратился он к своему телохранителю, — возьмите фонарик в багажнике и постарайтесь все провернуть как можно быстрее.

Макс вышел из машины, достал из багажника фонарик, сделал знак шоферу, чтобы он следовал за нами, и мы втроем отправились в пансион. Я шел впереди. Дойдя до подъезда, я остановился и сказал:

— Надо прикинуться пьяными. Если привратник станет расспрашивать, я отвечу сам.

Они согласно кивнули.

Привратник даже не посмотрел в нашу сторону. Мы поднялись по лестнице и вошли в прихожую. Макс отдал фонарик шоферу, а сам сжал в руке пистолет, спрятав его в складках пальто. В прихожей было пусто, но если бы там кто-нибудь и оказался, то, наверное, умер бы от страха, увидев нас. При трепетном свете лампадки, поставленной по обету перед образом святого, мы, должно быть, являли собой отнюдь не мирное зрелище. Шофер зажег фонарик и дал его мне. Не проронив ни слова, я провел этих двух прислужников Леппринсе в комнату Марии Кораль. Ничто не изменилось здесь за время моего недолгого отсутствия: цыганка по-прежнему лежала на кровати, тяжело дыша, и стонала. При свете фонарика комната выглядела еще более убогой и заброшенной: огромные пятна сырости на обшарпанных стонах настолько разрослись, что невозможно было определить первоначальный рисунок обоев. По углам свисала паутина, а из мебели стояли лишь сосновый стол и два стула. В одном из углов виднелся раскрытый картонный чемодан, повсюду валялась одежда Марии Кораль, но нигде не было заметно ни плаща, ни перьев, которые она надевала во время представления в кабаре. Слуховое окно у изголовья кровати выходило в унылый патио, такой же мрачный, как и весь этот дом.

Я поднес фонарик к Марии Кораль, и ее осунувшееся лицо, полуприкрытые веки и мертвенно-бледные губы напугали меня еще больше, чем прежде. Сам того не замечая, я дрожал, словно в ознобе. Макс, заметил мое состояние, прикоснулся к моему локтю и жестом велел посторониться. Я посторонился, а Макс и шофер приподняли Марию Кораль. На цыганке была поношенная ночная рубашка, мокрая от пота. В таком виде ее нельзя было выносить на улицу. Я снял с себя пальто и накинул на нее. Бедняжка даже не подозревала, что происходит вокруг нее. Прежде чем выйти, Макс показал на маленький потрепанный бархатный кошелек, лежавший на столе. Я сунул его в один из карманов пальто. Макс взял Марию Кораль за ноги, шофер подхватил ее под мышки, и мы вышли в коридор. Когда мы миновали прихожую, я выглянул на лестничную площадку и, увидев, что путь свободен, позвал своих спутников. Вчетвером мы спустились вниз по лестнице, никого не встретив. Уже внизу я шепнул Максу:

— Нельзя так идти мимо привратника. Посадите ее, и притворимся пьяными.

Мы прикинулись пьяными. Я погасил фонарик и с веселым видом подвыпившего человека, покачиваясь из стороны в сторону, подошел к каморке, где добрый привратник бесцельно проводил время. Стремясь отвлечь его внимание и загородить проход от лестницы к выходу, я стал прощаться с ним, похлопал его по плечу и выложил на стол несколько мелких монет, как бы в знак благодарности. Привратник обернулся к странной процессии, состоявшей из двух мужчин и женщины, перевел на меня отсутствующий взгляд и снова погрузился в свою бессмысленную летаргию. Тем временем я уже подошел к двери, и мы вчетвером направились к машине. По пути я подумал: хорош же этот пансион, если привратник даже не удивился тем странным событиям, которые происходили у него на глазах.

Подойдя к автомобилю, Макс и шофер положили Марию Кораль на заднее сиденье. Леппринсе и адвокат пересели на откидные скамейки. Оба прислужника француза заняли передние места, мотор легко заработал, и Леппринсе, перед тем как захлопнуть дверцу, сказал мне:

— Иди домой и никому ничего не рассказывай. Я дам о себе знать.

Он закрыл дверцу и поехал в неизвестном мне направлении. Я забыл забрать свое пальто, а ночь была холодной. Подняв воротник пиджака, я засунул руки в карманы брюк и быстро зашагал домой.


Немесио Кабра Гомес прогуливался взад-вперед, поглядывая на величественные часы, висевшие у него над головой, и каждый раз останавливаясь у витрин Эль Сигло, чтобы поглядеть на них. Витрины крупных магазинов изобиловали заманчивыми товарами, и, словно сами по себе продукты не являлись рекламой, их декорировали цветными лентами, фольгой, ветками омелы и другими рождественскими украшениями. Покупатели бесконечным потоком вливались в магазин и выплескивались оттуда. Те, кто входил с пустыми руками, выходил, нагруженный пакетами, а те, кто уже был нагружен, выходил, погребенный под живописной, радужной пирамидой. Но, казалось, никто не сетовал на багаж, который превратил их в добровольных случайных носильщиков. Правда, некоторые чванливые дамы возлагали свою ношу на слуг и лакеев, но большинство покупателей предпочитало собственноручно нести драгоценный груз своих будущих иллюзий. Немесио Кабра Гомес смотрел на них с завистью и с некоторой грустью. На вывеске возле базара громадными буквами было написано:

СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА И НОВОГО 1918 ГОДА!

Немесио Кабра Гомес снова посмотрел на часы. Они показывали шесть часов сорок минут. Свидание было назначено на половину седьмого, но он привык ждать и не волновался. Да и зрелище было замечательное. Какая-то молоденькая мать с ребенком на руках подошла к Немесио и, улыбаясь, протянула ему несколько монет. Немесио сосчитал их и, склонившись в глубоком поклоне, пробормотал: «Да хранит вас бог!» И опять зашагал, чтобы не замерзнуть от холода вечерних сумерек. Прошло еще десять минут. У базара останавливались извозчики, которые привозили и увозили людей. Без десяти семь Немесио услышал, как кто-то тихонько окликнул его из кареты. Он подошел, и ему сделали знак, чтобы он сел в нее. Немесио безропотно подчинился, и карета тронулась с места. Занавески были задернуты изнутри, и он не мог определить, в каком направлении они поехали.

— Ты что-нибудь узнал, Немесио? — спросил человек, сидевший напротив него.

И хотя в карете было довольно темно, Немесио без труда узнал в нем того благородного кабальеро, который несколько дней назад имел с ним деловой разговор в таверне.

— Да, сеньор, я нашел его, — ответил Немесио. — Хотя это было совсем не просто, но настойчивость и сноровка…

— Хватит болтать, ближе к делу.

Немесио Кабра Гомес проглотил слюну и еще раз прикинул, насколько ему выгодно говорить правду. Он боялся, что новость, которую он принес, разочарует благородного кабальеро и ему велят прекратить слежку, а стало быть, лишат возможности заработать. Однако соврать он тоже боялся, поскольку кабальеро рано или поздно обнаружил бы ложь, а Немесио по опыту знал, какова месть сильных мира сего, и страшился ее пуще всего на свете.

— Видите ли, сеньор, то, что я скажу, не понравится вам. Совсем не понравится.

— Да говори же, наконец, черт возьми! — нетерпеливо потребовал кабальеро.

— Его убили, сеньор.

Кабальеро подпрыгнул с места и открыл рот от удивления. Прошло несколько секунд, прежде чем к нему вернулся дар речи.

— Что ты сказал?

— Его убили, сеньор. Убили бедного Пахарито де Сото.

— Ты уверен?

— Я видел это собственными глазами, чтоб мне ослепнуть, если я вру.

— Видел, как его убили?

— Да… то есть не совсем так. Я провожал его домой, но он не позволил мне довести его до самого подъезда. Возвращаясь, я увидел автомобиль, на который сначала не обратил внимания, но потом вдруг вспомнил, что автомобиль этот преследовал нас всю ночь. Я кинулся назад, сеньор, но Пахарито де Сото уже лежал мертвый посредине улицы.

— Был там кто-нибудь еще, когда это случилось?

— В момент происшествия нет, сеньор. Вы же знаете, каково нынешнее милосердие. Но когда я подбежал к нему, там уже собралась толпа.

— И он был мертв?

— Лежал совсем бездыханный, сеньор, уже труп.

Несколько минут кабальеро хранил молчание, которым Немесио воспользовался для того, чтобы по уличному шуму определить место их нахождения. Он услышал звон трамваев и тарахтенье моторов. Карета продвигалась вперед медленно. И Немесио заключил, что они еще не миновали торгового центра и, возможно, с трудом пробирались вверх по Пасео-де-Гарсиа.

— Вы о чем-нибудь говорили с ним перед смертью? — спросил, наконец, кабальеро.

— Да, сеньор, мы проболтали с ним всю ночь. Сначала Пахарито де Сото разбушевался, потому что много выпил.

— Он был пьян?

— Да, сеньор, он здорово напился. И поднял бучу в таверне, где я его нашел.

— Что ты подразумеваешь под словом «буча»?

— Он стал ругать всех и сказал, что многих следует убить.

— А кого именно, называл?

— Нет, сеньор. Он сказал только, что многих, но имен не называл.

— А за что, говорил?

— Говорил, что его обманули и обманут всех, если их не уничтожить. По правде говоря, мне показалось, что он сильно преувеличивает. Не думаю, чтобы кого-нибудь следовало убивать.

— Что он еще говорил?

— Больше, пожалуй, ничего. Посетители таверны потребовали, чтобы он замолчал, и мы ушли. На улице он уже ничего не говорил об этом. Только пел и мочился посреди улицы.

— И так до тех пор, пока ты с ним не расстался возле его дома?

— Нет, сеньор. Перед тем, как нам расстаться, он вдруг стал серьезным и погрустнел. Он сказал мне, что его, наверное, убьют. Должно быть, предчувствовал, верно?

— Без сомнения, — согласился кабальеро.

— И попросил меня об одном одолжении, только вот не знаю, должен ли я вам об этом говорить.

— Конечно, болван. За то я и плачу тебе.

— Видите ли, он попросил, чтобы я обо всем рассказал его другу, если с ним стрясется какая-нибудь беда.

Кабальеро, казалось, несколько оживился.

— Он назвал тебе имя своего друга?

— Да, сеньор, но я не знаю, должен ли я…

— Переставь мямлить, Немесио. Как его друга зовут?

— Хавиер Миранда, — прошептал Немесио.

— Миранда?

— Да, сеньор. Вы его знаете?

— Не твое дело, — отрезал кабальеро и погладил свою бородку рукой, затянутой в перчатку. — Так говоришь, Миранда? Конечно, я знаю его. Это пес сеньора Леппринсе.

— Как вы сказали, сеньор?

— Тебя это не касается, — он постучал тростью в потолок кареты, и она тут же остановилась. — Можешь идти и помни о том, что мы никогда не виделись и я тебя знать не знаю, понятно?

Он вручил Немесио несколько бумажных купюр и указал на дворцу. Немесио ожидал подобного исхода и все же не мог скрыть своего разочарования. Кабальеро по-своему истолковал его.

— Что с тобой? Тебе мало денег?

— О нет, сеньор! Я думал, что…

— Что ты думал?

— Разве мы оставим это дело так, сеньор? Не доведем его до конца? Убили бедного человека. Это большое преступление, сеньор!

— Я не из тех, кто вершит правосудие, Немесио. Полиция найдет виновного и накажет его по заслугам. Меня интересовали лишь некоторые сведения, но теперь, к сожалению, их уже невозможно получить.

— А Миранда? Вы не хотите, чтобы я разыскал его? Я могу это сделать. У меня повсюду есть друзья.

— Не лги, Немесио. На тебя плюют даже собаки. К тому же я сам отдаю приказы. Иди отсюда, пожалуйста.

Немесио Кабра Гомес решил пустить в ход свой последний козырь.

— Я не все рассказал вам, сеньор. Кое-что я утаил.

— Ах, так? Ты хотел надуть меня?

— Не сердитесь, сеньор. Нам, беднякам, приходится бороться за свое существование.

— Вот что, Немесио. Ты хитрая бестия, но меня больше не интересует это грязное дело. Если бы случилось что-то еще, ты бы выложил мне как миленький.

— Это очень важные сведения, сеньор! Очень важные!

— Я сказал тебе: уходи! И не вздумай путаться у меня под ногами, понятно? Ты меня знать не знаешь и видеть не видел, не испытывай мое терпение. Иди подобру-поздорову, если не хочешь, чтобы тебя постигла та же участь, что и Пахарито Де Сото.

Он открыл дверцу и не глядя вытолкнул Немесио из коляски. Немесио несколько раз споткнулся, прежде чем обрел равновесие. Двери магазинов уже закрывались. Карета, проехав квартал, свернула за угол. Немесио бросился за ней вдогонку, но людской поток закружил его. Он сосчитал деньги, полученные от кабальеро, засунул их поглубже в карман брюк и зашагал, расчищая себе путь локтями.


Адвокат сеньор Кортабаньес сунул в рот сразу две котлетки, и его толстые щеки энергично задвигались. Он поискал взглядом салфетку, чтобы вытереть пальцы, и, обнаружив предмет своих поисков на противоположном конце длинного стола, потянулся за ней, стараясь никого не задеть. Но путь ему преградил сухопарый, седовласый кабальеро, у которого нос походил на луковку, а на груди красовалась орденская лента неизвестного адвокату рыцарства. Кортабаньес, натолкнувшись на руку кабальеро, отдернул свою. Кавалер ордена смутился, а адвокат, извиняясь, изрыгнул поток мельчайших частиц котлеток, обрызгав ими орденскую ленту кабальеро.

— Прошу прощения, — прошамкал Кортабаньес с полным ртом.

— Что вы сказали?

Кортабаньес показал на свои щеки, набитые едой.

— Кушайте спокойно, мой дорогой Кортабаньес! — воскликнул кавалер ордена. — Кушайте спокойно. Поспешность — бич нашего времени.

Кортабаньес дотянулся, наконец, до салфетки, вытер пальцы, губы и проглотил котлетки. Кавалер ордена похлопал его по спине.

— Приятного аппетита.

— Спасибо! Большое спасибо! Простите меня великодушно, но я запамятовал ваше имя.

Кортабаньес на таких многолюдных сборищах блаженствовал. Царившая здесь атмосфера внешней учтивости, этикета, лишенная прямолинейных вопросов, профессиональных советов и коварных предложений, придавала ему особую уверенность. Ему нравилось вести непринужденные беседы, сплетничать в компаниях, злословить, отпускать фривольные шуточки. Нравилось наблюдать, делать выводы, предсказания, знакомиться с новыми людьми, оценивать весомость тех, кто приобретал власть, и тех, кто ее терял, высказывать суждения относительно тайных сделок, салопных предательств, социальных преступлений.

— Касабона, Аугусто Касабона, к вашим услугам, — представился кавалер ордена, тыча себя в грудь большим пальцем.

Кортабаньес пожал ему руку, и они смолкли, не зная, о чем говорить.

— Что вы скажете, — пробормотал наконец кавалер ордена, — по поводу последних слухов, которые здесь ходят?

— Никогда не говорите «последних» слухов, дружище Касабона, потому что «последних» не бывает.

— Ха-ха-ха! Гениально сказано! — рассмеялся кавалер ордена, но тут же с видом оракула важно изрек: — Я имею в виду слухи по поводу назначения на пост алькальда Барселоны нашего общего друга Леппринсе.

Толстые телеса Кортабаньеса заколыхались от сдержанного смеха.

— Какие только слухи не ходят, дружище Касабона!

— Да, но некоторые из них оправдываются.

— Когда я играю в лотерею, я тоже убеждаю себя: какой-нибудь выигрыш да падет на мой билет. Но почему-то он никогда не выпадает.

— Дружище Кортабаньес, вы уклоняетесь от ответа, а это верный признак того, что нет дыма без огня. Впрочем, не буду злоупотреблять вашим доверием, сеньор.

— Дружище Касабона, если бы я хоть что-то знал, непременно сказал бы вам. Но видит бог, я ничего не знаю. Не стану врать, слухи эти дошли и до меня, но я не придал им значения, как не придаю слухам вообще.

— И все же согласитесь, дружище Кортабаньес, если слухи оправдаются, это будет равносильно взрыву бомбы!

На таких сборищах Кортабаньес не боялся чужой бестактности. Он не собирался отвечать и вполне мог бы замять разговор. Однако ему захотелось помучить кавалера ордена.

— Как вы изволили выразиться? Равносильно взрыву бомбы? Позволю себе заметить, что ваше сравнение несколько неудачно.

Касабона покраснел.

— Я хотел сказать… Вы меня прекрасно поняли, дружище Кортабаньес. Я питаю самую глубокую симпатию к нашему общему другу Леппринсе. И если я… если я завел этот разговор, то исключительно потому, что хотел просить сеньора Леппринсе о небольшом одолжении, совсем пустяковом… Если бы он соблаговолил…

Кортабаньес упивался его смущением.

— А в чем состоит ваша просьба, если не секрет?

— Видите ли, у меня есть филателистический магазин на улице Фернандо. Вы, наверно, тысячу раз проходили мимо него. Если вы любитель марок, то непременно должны его знать. Могу сказать без ложной скромности, что являюсь обладателем уникальных почтовых марок, не говоря уже о клиентуре — самой лучшей не только в Барселоне, но и во всей Европе.

— Прошу прощения, дружище Касабона, но мои скромные денежные ресурсы позволяют мне интересоваться только «ходовыми» марками.

— Ходовые марки! — воскликнул кавалер ордена, бледнея и принужденно смеясь, чтобы снискать расположение адвоката. — Ха-ха-ха! Гениально сказано! Я бы ни за что не додумался! Ходовые марки! А, каково? Непременно расскажу жене. — Он откланялся. — С вашего позволения. — И отошел, тихонько смеясь.

Кортабаньес увидел, как он затерялся среди гостей, стоявших группками и оживленно болтавших, пользуясь тем, что оркестранты устроили себе передышку. Они пили шампанское, поднимая бокалы то в сторону сеньора Леппринсе, то Марии Росы Савольты, которая грациозно кланялась им и улыбалась, довольная. Рядом с ней кланялась и улыбалась жена Пере Парельса. Ужин запаздывал. Кортабаньес снова поискал на столе котлетки, но взгляд его остановился на Леппринсе, который, стоя в дверях библиотеки, знаком подзывал его к себе. Издали усталые глаза адвоката не могли определить по выражению лица француза, доволен он или раздражен.


Лимузин остановился на улице Принсеса, рядом с салоном Сан Хуан — тогда новым трехэтажным зданием с высокими окнами. Сквозь матовую стеклянную парадную дверь, окантованную свинцом, виднелся свет в вестибюле. Над дверью, перпендикулярно к стене висела вывеска:

 ОТЕЛЬ МЕРИДА

Полный комфорт

Леппринсе и Макс вышли из автомобиля, и француз дернул за рукоять, торчавшую из отверстия в притолоке. Внутри сразу же зазвонил колокольчик, послышалось шарканье шлепанцев и хриплый голос: «Иду, иду, иду». Щеколда отодвинулась, стеклянная дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволяла цепочка, и в щелке показалась половина заспанного лица; кто-то разглядывал их. Леппринсе и Макс насмешливо переглянулись.

— Что угодно сеньорам? — последовал вопрос.

— Я — месье Леппринсе. Вы меня помните?

Полузакрытый глаз мгновенно приобрел нормальную величину.

— А, месье Леппринсе, прошу прощения, я не узнал вас спросонок. Сейчас открою.

Дверь захлопнулась, послышался скрежет отодвигаемого засова, и она распахнулась настежь. Человек, встретивший их, был одет в серый шерстяной халат поверх мятого костюма.

— Входите, пожалуйста, и простите, что я принимаю вас в халате. Я никого не ждал в такой час и дал погаснуть огню в камине. Но я мигом затоплю снова. По ночам теперь погода очень неустойчивая.

— Мы привезли с собой гостью, Карлос, вы ее знаете.

Карлос сложил перед собой ладони и возвел очи к потолку.

— Неужели вернулась сеньорита! Какая радость!

— Надеюсь, у вас найдется свободная комната?

— У нас в отеле всегда найдется комната для месье Леппринсе. Правда, не та, что в прошлый раз. Если бы вы предупредили заранее… Но это не имеет значения. У меня есть другая, хорошо обставленная. Немного поменьше, зато удобная и тихая. Très, tre mignon[23].

Леппринсе и Макс вернулись к лимузину.

— Можешь подождать здесь, — предложил Леппринсе Кортабаньесу. — Мы не очень долго.

— Ну уж нет, — воспротивился адвокат. — Я не намерен торчать один на этой темной улице. К тому же я ужасно продрог.

Леппринсе и шофер вытащили Марию Кораль из автомобиля; за ними вылез Кортабаньес. Четверо мужчин со своей ношей вошли в отель, и хозяин, затворив за ними дверь, снова запер ее на засов.

— Сеньорита больна, — объяснил Леппринсе. — Мы отнесем ее в комнату, и они поедут за врачом. Я останусь с ней здесь и, конечно, все расходы возьму на себя.

Хозяин отеля, помрачневший было при виде безжизненного тела цыганки, снова заулыбался.

— Следуйте за мной, сеньоры. — И он направился вперед, указывая путь. — Осторожно, тут ступенька.

Он шел, освещая керосиновой лампой сначала лестницу, потом коридорчик. Дойдя до последней двери, он достал из кармана жилета ключ и отпер дверь. Комната, как и все остальные в отеле, была чистой, но в ней пахло сыростью.

— Здесь немного прохладно. Если позволите, я разожгу жаровню. Комната небольшая, мигом согреется, — предложил хозяин.

Пока Леппринсе и шофер укладывали Марию Кораль в постель, он разжег жаровню. Уложив цыганку, Леппринсе вручил хозяину деньги и жестом дал понять, что он больше не нужен.

— Большое спасибо, месье. Если вам что-нибудь понадобится, я внизу. Зовите меня без стеснения.

Леппринсе снял с Марии Кораль пальто, которым она все еще была накрыта, и накинул на нее простыни. Макс внимательно обследовал окно и осмотрел с высоты все вокруг. Кортабаньес грелся, потирая руки над жаровней.

— Поезжайте за доктором Рамиресом, — приказал Леппринсе шоферу. — Его адрес: улица Салмерон, 6, первый этаж. Но прежде отвезите сеньора Кортабаньеса домой. С вами поедет Макс, он знает доктора. Макс, скажите ему, что срочно нужна его помощь. В подробности не вдавайтесь. Если он все же станет допытываться, вы сами сообразите, что сказать. И постарайтесь обойтись без вмешательства его жены. Если вдруг он окажется у кого-нибудь на приеме, поезжайте туда и привезите его во что бы то ни стало. А с тобой мы поговорим завтра, — добавил он, обращаясь уже к Кортабаньесу.

Мужчины попрощались и ушли. Оставшись наедине с Марией Кораль, Леппринсе сел на край постели и стал задумчиво рассматривать ее лицо.


Наутро небо по-прежнему было пасмурным, моросил мелкий дождь. Экипажи скользили по брусчатой мостовой, оставляя за собой черные борозды, а кони месили копытами слякоть. Из окна виднелось два потока зонтов, циркулировавших вверх и вниз по улице. Хмурый день не располагал к радужным мыслям, и мое вчерашнее спокойствие за Марию Кораль, которая, по моему мнению, находилась в надежных руках, улетучилась. Бреясь, я хладнокровно анализировал события минувшего дня и остался неудовлетворен. Во-первых, Леппринсе проявил ко мне необычное равнодушие, хотя мы не виделись с ним несколько месяцев. Он даже не вышел из автомобиля, а послал вместо себя Макса и шофера. Шофер был для меня новостью, потому что Леппринсе сам водил машину не хуже любого шофера и испытывал при этом большое удовольствие. Какую роль играл при нем этот неприятный тип с обезьяноподобной внешностью? Еще один телохранитель? Зачем ему понадобился Кортабаньес, явно лишний в подобной ситуации? И почему, наконец, он не предложил подвезти меня на машине домой, ведь там было достаточно свободного моста? Что они сделали с Марией Кораль?

Я быстро позавтракал и отправился на работу с твердым намерением перехватить Кортабаньеса, как только он появится в конторе, и заставить его выложить все начистоту. Но такой случай мне не представился. Хотя я пришел раньше обычного, Кортабаньес опередил меня и уже беседовал с каким-то клиентом у себя в кабинете. Это была еще одна загадка: Кортабаньес никогда не появлялся на работе раньше десяти или половины одиннадцатого, а мои часы показывали без четверти девять.

Я метался по залу-библиотеке, не переставая курить одну сигарету за другой. В десять минут десятого пришла Долоретас и завела со мной разговор о том, сколько неприятностей причиняют дожди, но, услышав мои невразумительные, сказанные невпопад ответы, смолкла, сняла чехол с пишущей машинки и принялась печатать. Без четверти десять явился Перико Серрамадрилес. Он принес с собой экземпляр сатирической газеты и хотел показать мне несколько крамольных карикатур, но я не отреагировал на них, и он удалился в свою конуру. Ровно в десять Кортабаньес вызвал меня к себе в кабинет. Я ринулся туда. Неурочным посетителем оказался Леппринсе.

— Заходи, Хавиер, голубчик, садись, — пригласил Кортабаньес.

Но Леппринсе встал и жестом остановил меня.

— Не стоит садиться, Хавиер, мы с тобой сейчас уедем.

— Как себя чувствует Мария Кораль? — спросил я.

— Хорошо, — ответил Леппринсе.

— Это правда?

Леппринсе снисходительно улыбнулся. Должно быть, мой тон показался слишком необычным для человека, который не привык, чтобы его слова ставились под сомнение.

— Так говорит доктор, Хавиер, а у меня нет оснований не верить ему. Да ты и сам убедишься в этом, потому что мы сейчас поедем к ней.

— Где она?

— В отеле. Она ни в чем не нуждается и зря ты так тревожишься. Болезнь совсем не тяжелая.

Он похлопал меня по плечу, пристально посмотрел в глаза и улыбнулся. От моих утренних страхов не осталось и следа. Я взял с кресла свое пальто, которое принес и положил туда Леппринсе, и мы вышли на улицу. Лил дождь, и мы остановились под навесом крыльца. К нам величественно подкатил лимузин. Шофер вылез из автомобиля и, держа перед собой зонт, точно знамя, раскрыл его над Леппринсе. Мы сели в машину. Там уже был Макс. Мы вышли из машины перед маленьким отелем на улице Принсеса. Я испытывал некоторое замешательство.

— Мне неудобно идти к ней, — шепнул я Леппринсе, когда мы проходили через маленький вестибюль.

— Не говори глупостей. Как только Мария Кораль пришла в себя, она, разумеется, поинтересовалась, что с ней случилось и каким образом она попала сюда. Мы все ей объяснили и, конечно, не преминули рассказать, какую роль сыграл ты в событиях прошлой ночи. Она не оставила меня в покое до тех пор, пока я не пообещал привести тебя к ней.

— Правда? Она действительно хочет меня видеть? — спросил я с такой откровенной радостью, что Леппринсе расхохотался. Я покраснел до корней волос и испугался тех чувств, которые меня переполняли.

Мы подошли к двери, Леппринсе постучал в нее согнутым пальцем, и женский голос изнутри пригласил нас войти. Женщина, откликнувшаяся на стук, была сиделкой. Мария Кораль лежала в постели с закрытыми глазами, но не спала, судя по тому, что сразу открыла их, как только мы вошли. Лицо ее уже не покрывала бледность, а взгляд обрел часть присущей ему живости. Я пожал руку, которую она мне протянула, и она удержала ее в своей.

— Рад видеть вас выздоравливающей, — произнес я несколько нарочито.

— Ты спас мне жизнь, — проговорила она, слегка улыбнувшись.

Леппринсе и сиделка вышли в коридор. Я окончательно смутился и опустил глаза, чтобы избежать устремленного на меня пристального взгляда цыганки.

— Сеньор Леппринсе… — пролепетал я, — тоже сразу приехал, как только я ему позвонил, и помог вам. Это вас спасло.

— Нагнись ко мне, я плохо тебя слышу.

Я склонился к лицу цыганки. Она по-прежнему держала мою руку в своей.

— Я хочу кое-что спросить у тебя, — прошептала она.

— Спрашивайте, — ответил я, уже догадываясь, какой вопрос последует.

— Зачем ты приходил ко мне вчера вечером?

Я не ошибся. И почувствовал, что снова краснею. В ее взгляде я не уловил ничего, кроме любопытства.

— Вы не должны думать ничего дурного, — начал я. — Позавчера ночью мы с приятелем зашли в кабаре, где вы выступали. Я узнал вас и на другой день решил засвидетельствовать вам свое почтение. Но не застал там, и мне дали ваш адрес. Когда я постучал в дверь вашей комнаты, мне никто не ответил, и я подумал, что вы куда-то ушли или просто не хотите никого принимать, но вдруг — тут я слегка погрешил против истины — послышались стоны. Я открыл дверь и увидел вас в постели в таком состоянии, что испугался и сразу же позвонил Леппринсе. Остальное вам уже известно.

— Ты рассказываешь, как все было, но не говоришь, зачем приходил.

— Зачем?

— Ты хотел меня видеть?

Мне показалось, что в зрачках ее промелькнул насмешливый огонек, и я снова опустил глаза.

— Когда я увидел вас в этом омерзительном пансионе, — я опять уклонился от ответа, — то испугался еще больше.

Мария Кораль выпустила мою руку, вздохнула и сомкнула веки над набежавшей слезой.

— Что с вами? Вам хуже? Позвать сиделку? — воскликнул я встревоженно и вместе с тем облегченно.

— Нет, нет, ничего. Просто я вспомнила пансион и то, что со мной произошло. Сейчас все кажется таким далеким, а прошло всего каких-нибудь несколько часов. Я подумала… но тебе, наверное, это неинтересно?

— Совсем напротив! Говорите.

Она отвернулась к стене, чтобы я не видел ее слез, но судорожные всхлипывания выдали ее.

— Я подумала, что скоро мне снова придется туда вернуться. Уж лучше умереть… только не смейся надо мной, пожалуйста… Уж лучше умереть здесь, в этом чистом отеле, в окружении добрых людей, таких, как ты.

Я не выдержал: опустился перед постелью на колени и взял ее за руку.

— Не говорите так, я запрещаю. Вы никогда больше не вернетесь ни в тот омерзительный пансион, ни в кабаре, ни к той унизительной жизни, которую вели до сих пор. Не знаю еще как, но я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы вы могли вести жизнь, достойную вас. Если вы только захотите, Мария Кораль… если вы только захотите, я сделаю для вас все, что только в моих силах.

Мария Кораль повернула ко мне лицо и посмотрела с такой нежностью, что теперь уже на моих глазах навернулись слезы. Она погладила меня по волосам, щекам и сказала:

— Не надо. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Ты уже и так достаточно сделал.

Дверь в комнату открылась, и я мгновенно вскочил на ноги. Вошли Леппринсе, сиделка и пожилой, тучный, лысый мужчина, тщательно выбритый и благоухающий кремом для лица. Леппринсе представил мне его как доктора Рамиреса.

— Он пришел узнать о здоровье Марии Кораль.

Доктор Рамирес широко улыбнулся мне.

— За девушку не беспокойтесь. У нее крепкий организм, она быстро поправится. Есть, конечно, небольшая слабость, но она скоро пройдет. А теперь, если не возражаете, оставьте нас. Я дам ей успокоительного, пусть поспит. Ей нужен покой и хорошая еда: лучшее средство от всех болезней в мире.

Леппринсе и я покинули отель. Дождь прекратился, но небо все еще хмурилось, а воздух был насыщен влагой.

— Скоро кончатся дожди и наступит весна, — сказал Леппринсе. — Ты обратил внимание на деревья? Они вот-вот распустятся.


Кортабаньес подошел к Леппринсе, и они уединились в библиотеке. Адвокат пребывал в отличном расположении духа, чего никак нельзя было сказать о французе.

— Я только что разговаривал с одним избирателем, — начал Кортабаньес, — человеком весьма влиятельным. Он владелец крупного филателистического магазина. Кажется, его зовут Касабоной.

— Представления о нем не имею.

— Но ведь он один из твоих гостей?

— Здесь девяносто процентов из ста мне совершенно незнакомы, и, думаю, они меня тоже не знают, — ответил Леппринсе.

— Но этот знает, и притом хорошо… Он спрашивал у меня, когда ты станешь алькальдом, чтобы обратиться к тебе с какой-то просьбой.

— Алькальдом? Как быстро разносятся слухи. И что же ты ему ответил?

— Ничего определенного. Но убедил его в том, что ты купишь у него в магазине марки. Избирателей следует ублажать, — и Кортабаньес рассмеялся.

Леппринсе прервал адвоката нетерпеливым жестом.

— Ты в последние дни разговаривал с Пере Парельсом?

— Нет. А что-нибудь случилось?

— Он только что докучал мне насчет этой истории с акциями, — проворчал Леппринсе.

Камердинер открыл дверь библиотеки и застыл на пороге. Леппринсе метнул в него злобный взгляд.

— Прошу прощения, но сеньора спрашивает, не пора ли приглашать гостей к столу.

— Скажите, пусть приглашают, и не мешай мне, — распорядился Леппринсе, а затем, обращаясь к адвокату, спросил: — Кто бы мог рассказать ему об этом?

— Кому? Пере Парельсу? Во всяком случае, не я.

— И не я, — тупо повторил за ним Леппринсе. — Но от кого-то он узнал, стало быть, слухи просочились.

Кортабаньес поправил галстук и вытянул потертые манжеты рубашки.

— Что будем с ним делать? — невозмутимо спросил адвокат.

— Оставь этот тон, Кортабаньес, — огрызнулся Леппринсе.

Кортабаньес улыбнулся.

— Какой тон, дружок?

— Ради бога, не прикидывайся дурачком. Мы оба погрязли во всем этом по уши. Теперь ты не можешь отступиться.

— Кто говорит о том, чтобы отступаться? Ну, ну, успокойся. Ничего особенного не произошло. Посуди сам. Что, собственно, случилось? До Парельса дошли какие-то слухи. До Касабоны, филателиста, — дошли другие. И что же? И ты не алькальд, и акции предприятия Савольты не обесценились. Обыкновенные сплетни, только и всего.

— Пере Парельс предоставил кредит. Он в ярости.

— Отойдет. Что еще ему остается?

— Он может причинить нам большие неприятности, если захочет.

— Если захочет, конечно. Но он этого не захочет. Он стар, одинок. После смерти Савольты и Клаудедеу он потерял силу. Осталась одна видимость, поверь мне. Нам выгодно иметь его при себе. Он престижен, пользуется влиянием. Он… как бы это тебе сказать?.. Традиция, Лисео, Богородица Монсеррата[24].

Леппринсе то закидывал ногу на ногу, то опускал ее, то сплетал пальцы, не сводя пристального взгляда с адвоката.

— Ну хорошо, я успокоился, — наконец произнес он, глубоко вздохнув. — Но как быть дальше?

— Что ты сказал ему в ответ на его выпад?

— Что он — дурак и чтобы катился ко всем чертям. Да, да, я знаю, что поступил не дипломатично, но сказанного не воротишь.

— Ты слишком погорячился, — ответил ему Кортабаньес добродушно. — Ты не дорожишь тем, что имеешь. Подумай, ведь ты — общественный деятель, ты не можешь позволять себе ругаться всякий раз, когда что-то или кто-то выводит тебя из равновесия. Хладнокровие, дружок. Ты богат, не забывай того. И обязан быть сдержанным. Рассудительным. Никогда ни на кого не нападай, пусть на тебя нападают. Ты должен только защищаться, мало того, ты должен внушить всем, что неуязвим.

Леппринсе сидел неподвижно, понурив голову. Кортабаньес похлопал его по плечу.

— Вы, молодежь, слишком нетерпимы! — воскликнул он. — Ну, ладно! Выше голову, уже зовут ужинать. Это поднимет нам настроение. Постарайся, чтобы Пере Парельс сел за стол среди почетных гостей, и будь с ним любезен. Потом уведи его в сторонку, угости коньяком, сигарой и помирись. А если надо будет, попроси прощения. Он не должен покинуть твоего дома с черными мыслями. Понял?

Леппринсе кивнул головой.

— Ну а теперь вставай, перестань хмуриться и пойдем в столовую. Тебе нельзя запаздывать к ужину: это твой праздник. И обещай, что будешь держать себя в руках.

— Обещаю, — произнес Леппринсе едва слышно.


Немесио Кабра Гомес был голоден. Уже час бродил он по тихим улицам, и холод пробирал его до костей. Проходя мимо таверны, он остановился и заглянул внутрь через мутные стекла дверей. Сквозь грязные, запотевшие стекла ничего нельзя было разобрать, но судя по гулу, доносившемуся изнутри, там царило праздничное оживление. Была ночь святого Сильвестре накануне Нового года. Немесио сосчитал оставшиеся у него деньги. Их хватало на скромный ужин. Дверь распахнулась, пропуская подвыпившего толстяка, одетого по-праздничному: он шел пошатываясь, под руку с молодой пышнотелой женщиной, источавшей резкий аромат духов. Немесио Кабра Гомес посторонился, укрывшись в тени. Но он зря старался, поскольку мужчина не заметил бы его, даже если бы на него наткнулся, так как единственным его желанием было удержаться на ногах и обнять женщину, которая уклонялась от грубых ласк клиента и, кисло улыбаясь, прикидывалась довольной. Зато Немесио не смог не увидеть всех прелестей женщины, не почувствовать аромата ее духов и запаха жареной рыбы, исходившего из таверны.

Соблазны оказались сильнее его разума. Он толкнул дверь и вошел. В таверне стоял невообразимый гам. Все говорили одновременно, пьяные горланили песни, каждый на свой лад и во всю силу своих легких, заставляя слушать себя с упорством нетрезвых людей. Немесио застыл на пороге, созерцая это зрелище. Казалось, его никто не замечал, все шло хорошо. Но оптимизму его суждено было сразу развеяться. Голоса постепенно стихли, пьяные замолчали, и в течение нескольких секунд воцарилась глубокая тишина. Мало того: посетители, сгрудившись вокруг стойки, расступились, образуя коридор, с одной стороны которого застыли в ожидании любопытствующие и Немесио, а с другой — чернобородый, мускулистый тип в куртке из овчины и в баскском берете.

Немесио Кабра Гомес мгновенно сообразил, какая опасность нависла над ним. Он круто повернулся, открыл дверь и бросился бежать. Чернобородый мужчина в куртке из овчины и баскском берете устремился за ним.

— Немесио! — гаркнул он громовым голосом, прозвучавшим подобно выстрелу из пушки. — Все равно от меня не уйдешь!

Немесио мчался по улицам, лавируя среди прохожих, преодолевая препятствия, но оборачиваясь, уверенный в том, что преследователь не отстанет от него, пока не настигнет. Он припустился еще быстрее. Кто-то окатил его из ведра грязной водой, с ноги слетел ботинок. Силы покидали его, легкие разрывались на части. Снова раздался зычный голос:

— Немесио! Бесполезно бежать, я поймаю тебя!

Немесио сделал еще несколько прыжков, взгляд его помутнел, и, ухватившись за скамью у ворот, он медленно осел на землю. Чернобородый мужчина подбежал к нему запыхавшийся, схватил за плечи и потянул на себя, чтобы поставить на ноги.

— Ну что, удрал?

Он несколько раз пытался поставить Немесио на ноги, но оборванец снова падал. Чернобородый мужчина уселся на скамью и стал ждать, пока тот придет в себя. Дожидаясь, он расстегнул куртку, вынул цветастый платок и вытер пот с лица. При этом из куртки показалась черная рукоять пистолета.

— Я не сделал ничего плохого, клянусь пресвятой троицей, — едва переводя дух, проговорил Немесио, хватаясь за скамью. — Моя совесть чиста.

— Чиста? То-то ты задал такого деру, — съязвил чернобородый.

Немесио глотнул воздух и пожал плечами.

— В наше время никому нельзя доверять.

— Об этом мы еще поговорим. А теперь вставай и пойдем со мной. Да не вздумай делать глупостей. Если попытаешься сбежать, я всажу в тебя пулю. Ты меня хорошо знаешь.

III

Леппринсе был прав, когда говорил, что весна уже наступает. Все вокруг благоухало, приятно дурманя голову. В течение двух дней (о них я вспоминаю как о самых приятных в моей жизни) я приходил на улицу Принсеса навестить Марию Кораль. В первый день я принес ей цветы. Смешно вспоминать теперь, сколько сомнений, колебаний пришлось мне преодолеть, чтобы собраться с духом и купить скромный букетик цветов, а потом вручить его, краснея, боясь выглядеть смешным, сентиментальным, вызвать досаду, напомнив о другом букете, дорогом и большом (разумеется, от Леппринсе), и этим подношением только подчеркнуть свою бедность и зависимое положение. К горлу подступает комок, когда я вспоминаю, с какой серьезностью она приняла от меня букет. Ни тени насмешки или недовольства, лишь благодарность, отразившаяся не столько в ее словах, сколько в лучистых ее глазах и в том, как она взяла его, прижав к лицу, а затем положила рядом с собой на постель и пожала мне руки. Мы почти не разговаривали: надо было или молчать, или говорить слишком много, чтобы поддержать беседу. Я ушел довольно быстро и пробродил по улицам до позднего вечера. Помню, мне было тогда очень грустно, я проклинал свою судьбу, но чувствовал себя счастливым.

На другой день я снова навестил ее. Мои цветы стояли в стеклянной банке на самом видном месте. Мария Кораль выглядела прекрасно и была в превосходном настроении. Она стала объяснять мне, что ей не разрешили держать цветы в комнате с наступлением вечера и до утра, потому что цветы в темноте поглощают кислород. Мне это было хорошо известно, но я позволил ей высказаться до конца, выслушав все подробности. Я принес с собой коробку конфет. Она отчитала меня за транжирство, открыла коробку, угостила меня и сама съела конфету. Вскоре явился доктор Рамирес и, сунув в рот сразу три конфеты, принялся прощупывать пульс у больной. А потом, улыбнувшись, сказал:

— Ты здоровее меня, детка.

Он велел ей сесть на постели и расстегнуть ночную рубашку, чтобы прослушать. Я вышел в коридорчик и дождался там доктора, который подтвердил мне, что Мария Кораль совершенно здорова и может в любой момент подняться с постели, и если захочет, то и приступить к работе. Последние слова кольнули меня в сердце словно нож. Я еще немного посидел у Марии Кораль и вернулся домой, намереваясь хорошенько все обдумать, но в голове моей царил невообразимый хаос. Я строил тысячу самых безрассудных планов, но по существу ничего не решил. Спал я плохо, мало, урывками. Утром мой пессимизм несколько развеялся, как это нередко бывает после бессонной ночи. На работе у меня все валилось из рук, я не мог найти нужных мне бумаг, натыкался на мебель. Кортабаньес был, пожалуй, единственным, кто, казалось, не замечал моего душевного состояния. Остальные поглядывали на меня с любопытством, сдержанно молчали и старались сгладить мою неловкость. Сразу же после работы я помчался в отель. Хозяин остановил меня в вестибюле.

— Если вы пришли навестить сеньориту, можете не подниматься. Она ушла еще в полдень.

— Ушла? Вы уверены?

— Конечно, сеньор, — произнес он, делая вид, что мое недоверие его обижает, — мне незачем вводить вас в заблуждение.

— И не оставила мне никакой записки? Меня зовут Миранда, Хавиер Миранда.

— Сеньорита никому ничего не оставляла.

— Скажите, а она ушла одна? Кто-нибудь заходил за ней? Она не говорила, куда идет?

— Простите, сеньор, но я не уполномочен давать какие-либо сведения относительно жителей нашего отеля, — проговорил он извиняющимся тоном.

— Видите ли… это особый случай, мне очень важно знать, будьте так добры…

— Сочувствую вам, сеньор, но я уже сказал: сеньорита никому ничего не велела передать, — повторил он, замыкаясь в себе, и это показалось мне подозрительным.

Я мгновенно принял решение, даже не обдумав его как следует.

— Могу я позвонить отсюда? — спросил я.

— Пожалуйста, сеньор, — ответил старик с готовностью человека, который, не уступая в главном, спешит уступить в мелочах, — вот телефон.

Он отошел в сторону, а я позвонил Кортабаньесу, намереваясь узнать у него телефон и адрес Леппринсе. Я сомневался, что он мне его даст, но готов был любым способом заставить его это сделать, хотя и не представлял себе, как именно. Но попытки мои дозвониться оказались напрасными: на том конце провода молчали. Я повесил трубку и вышел на улицу. Первым моим побуждением было пойти в кабаре. Но зачем? Что я стану делать, узнав адрес Марии Кораль? Я не находил ответа на эти вопросы. Не успел я сделать и нескольких шагов, как возле меня притормозил автомобиль, и послышался знакомый голос:

— Сеньор! Эй, сеньор!

Я обернулся: из окошечка лимузина мне подавал знаки шофер Леппринсе. Занавески изнутри были задернуты, из чего я сделал вывод, что Леппринсе находится внутри. Я остановился.

— Садитесь, сеньор, — сказал мне шофер.

Я влез в машину и оказался в роскошном салоне, обтянутом кожей гранатового цвета и освещенном мерцающим светом лампочки. Я разглядел улыбающееся лицо Леппринсе и его элегантную фигуру. Автомобиль снова тронулся с места.

— Что с Марией Кораль?

— Привет, Хавиер. Тебе не кажется, что разговор между друзьями должен начаться по-иному, — начал француз, обворожительно улыбаясь.


Немесио Кабра Гомес последовал за чернобородым мужчиной, который не спускал с него глаз. Они углубились в темные улочки, хорошо знакомые Немесио Кабре Гомесу — обитателю самых низменных трущоб. Оборванцу стало не по себе, так как это означало, что преследователь уже не боится, что Немесио сможет повторить еще раз этот путь и найти то место, куда его вели, а стало быть, ему такой возможности уже не предоставят.

Он поискал взглядом часы: улицы, по которым они шли, были пустынны, но из таверн и внутренних двориков доносился праздничный шум. Если бы пробило двенадцать и народ хлынул на улицы поздравлять друг друга, у него появилась бы реальная возможность спастись бегством. Где же, черт побери, часы? Они проходили мимо церкви, и Немесио, посмотрев вверх, увидел на колокольне белый циферблат с римскими цифрами. Стрелки показывали одиннадцать. Эта деталь впоследствии поможет ему прийти к определенным выводам. Чернобородый мужчина резко подтолкнул Немесио, шедшего впереди, и сказал:

— Помолишься, когда придет время.

Немесио обрывал кончики сухих веточек, пытаясь выгадать время, несмотря на угрозу еще раз получить пинки. Но все его старания оказались тщетными, потому что они уже пришли.

— Стучи: два раза, пауза и еще три раза, — приказал чернобородый.

— Послушай, Хулиан, ты ошибаешься. А все потому, что не хочешь разобраться. Ты думаешь обо мне совсем не то, что есть на самом деле.

— Стучи.

— Ты возьмешь грех на душу, если не внемлешь голосу разума. Хочешь быть Кайфой?[25]

— Стучи, а не то я воспользуюсь твоей башкой вместо колотушки.

— Не хочешь выслушать меня?

— Нет.

Немесио Кабра Гомес постучал, как ему велел бородатый. Вскоре приподнялась клеенчатая занавеска и показалось хмурое лицо мужчины, который, удостоверившись в том, что пришли свои, отпер дверь, заставив зазвенеть колокольчики, свисавшие с притолоки. По всей видимости, Немесио очутился в фотоателье. В одном конце помещения стояла на треножнике фотокамера. С нее свисали черный рукав и болтавшаяся на проводе резиновая груша. В другом конце виднелись величественное кресло, золоченая колонна, чучела голубок и несколько букетов бумажных цветов. На стенах висели фотографии, но из-за темноты на них с трудом можно было различить свадебные пары и детей, запечатленных во время их первого причастия. Трое мужчин хранили молчание. Тот, кто открыл им дверь, опустил клеенчатую занавеску, зажег спичку и повел их к лестнице, скрытой от постороннего взгляда небольшим прилавком. Они спустились вниз, спичка погасла, и дальше пришлось идти на ощупь, пока не очутились в лаборатории, судя по тазам, наполненным мутной жидкостью и по прочей утвари, необходимой фотографу. За столом, где светилась керосиновая лампа, сидело двое мужчин, тех самых, с которыми десять дней назад Немесио Кабра Гомес вел таинственный разговор. Немесио хорошо знал их, а они его. Чернобородый — все называли его Хулианом — подтолкнул Немесио к столу и уселся рядом с товарищами. Тот, кто открывал им входную дверь, тоже сел за стол. Все четверо молча уставились на пленника, Немесио не выдержал:

— Не смотрите на меня так. Я знаю, в чем вы меня подозреваете, но нельзя основываться только на предположениях.

— Собака тявкает — знает, чье мясо съело, — заключил один из них.

— Да посмотрите на меня! Вы знаете меня не первый год, — продолжал Немесио, прикидывая глазами расстояние, отделявшее его от лестницы (достаточно большое, чтобы спастись бегством, не получив прежде пули в спину), я умираю с голода, я бедняк из бедняков. Взгляните на мои ребра, — он задрал на себе лохмотья и оголил дряблую кожу и тощее тело, — их можно было пересчитать по пальцам, как говорится в священном писании духа святого. А теперь скажите, жил бы я так, голодал бы, если бы был осведомителем Объединения предпринимателей? Зачем мне враждовать с вами, предавать своих и навлекать на себя ваш гнев? Что они для меня такого сделали? И чем я обязан полиции?

— Хватит балаболить, сорока! — прервал его Хулиан. — Тебя привели сюда не ораторствовать, а отвечать на вопросы.

— И расплачиваться за свои поступки, — поддержал его другой, судя по всему, главный из них.

Холодный пот покрыл дряблую кожу Немесио Кабры Гомеса. Он еще раз измерил расстояние глазами, мысленно прикинул, как ему прикрыться имевшимися в помещении предметами во время бегства, и попытался вспомнить, заперта ли входная дверь на ключ или нет. Однако авантюра была слишком опасной, и он решил не рисковать.

— Давай выкладывай все начистоту, — приказали ему, — и не вздумай врать или что-нибудь скрыть от нас… ты знаешь, чем это тебе грозит.

— Клянусь господом богом, я говорю вам все как на духу. Мне нечего добавить к тому, что вы знаете: его убили.

Человек со шрамом на лице стукнул рукой по столу с такой силой, что тазы и посуда подпрыгнули со своих мест.

— Кто убил Пахарито де Сото? Тебя спрашиваю.

Немесио Кабра Гомес скорчил виноватую мину.

— Я не знаю.

— Зачем тогда ты приходил расспрашивать о нем?

— Какой-то кабальеро, с виду очень благородный, разыскал меня приблизительно две недели назад. Он меня знал, а я его нет. Он мне не назвался. И заверил в том, что мне нечего бояться, что он не полицейский и никак не связан с Обществом предпринимателей, что ему противно насилие и что он хочет предотвратить ненавистную ему расправу и разоблачить злодеев.

— И ты поверил?

— Но ведь и вы мне поверили.

— Ты прав, — согласился человек со шрамом: он казался наиболее беспристрастным. — Продолжай.

— Благородный кабальеро спросил у меня, не знаю ли я Пахарито до Сото — царство ему небесное! — и я ответил, что не знаю, но мне ничего не стоит найти его. «Я в этом не сомневаюсь», — сказал благородный кабальеро, а я спросил: «Зачем он вам?» «У меня есть достаточно оснований полагать, что ему грозит опасность». «А что он сделал?» «Не знаю, — ответил он. — Именно это тебе и предстоит узнать». «А почему именно мне? Почему не полиции?» «Вопросы здесь задаю я, — сказал он. — И все же отвечу тебе: во-первых, пока у меня нет явных улик для того, чтобы заявлять об этом публично, а во-вторых…» «Что во-вторых?» — спросил я. «С тебя достаточно и во-первых», — ответил он и замолчал, нахмурившись. Видя, что он не хочет говорить, я спросил: «А что должен делать я, когда найду Пахарито де Сото?» «Ничего, — ответил он. — Следовать за ним повсюду, запоминать, а потом докладывать мне все, что он делал». «А как же я с вами снова свяжусь?» «В день рождества, в половине седьмого вечера ты будешь ждать меня у входа в Эль-Сигло. Ты успеешь выполнить просьбу до встречи со мной?» «Не беспокойтесь, сеньор». Мы сговорились с ним о вознаграждении, по правде говоря, не слишком большом, и расстались.

— Кто же этот благородный кабальеро? — спросил мужчина со шрамом.

— Знать не знал и не знаю. Чтоб мне ослепнуть, если я вру! — поклялся Немесио.

— И ты, который во все сует свой нос, не смог этого разнюхать? — ехидно спросил Хулиан.

— Вы же знаете, среди кого я вращаюсь. Этот кабальеро совсем из другого мира, туда мне, бедняку, никогда не было и не будет дороги, проживи я хоть тысячу лет. Можно мне сесть? Я еще не поужинал.

— Постоишь. Недалек уже час твоего отдыха.

По спине Немесио Кабры Гомеса пробежали мурашки, но, несмотря на испуг, он слегка успокоился: конспираторы скорее были склонны к разговорам, чем к действиям.

— Продолжать?

— Да.

— Я никогда не слышал о Пахарито де Сото и сначала решил, что он недавно появился в здешних краях. Я спрашивал о нем везде и, наконец, пришел к вам. Вы мне сказали, где его искать.

— Потому что ты уверил нас в том, что собираешься предупредить его об опасности.

— Так оно и было.

— Но как только ты нашел Пахарито де Сото, его убили.

— Я нашел его слишком поздно.

— Врешь! — проговорил Хулиан.

— Молчать! — приказал человек со шрамом. И, обращаясь к Немесио, продолжал: — А теперь слушай. Пахарито де Сото был глупцом, он только прибавил нам хлопот и ничего больше. Но он боролся за наше дело по доброй воле. Мы не можем оставить его смерть безнаказанной. Конечно, нам проще прикончить тебя, но этим мы ничего не добьемся, его убийца только посмеется над нами. Мы должны целиться выше, понимаешь? В голову, а не в ноги. Надо узнать, кто заставил его убить, и это сделаешь ты.

— Я?

— Да, — продолжал человек со шрамом с ужасающим спокойствием. — Слушай и не перебивай. До сих пор ты продавал нас богачам за деньги, теперь плата будет иной: ты продашь их, а расплачиваться будешь собственной жизнью. Даем тебе неделю. Запомни хорошенько: одну неделю. И не вздумай увиливать, а тем более пытаться нас обмануть. Ты намного хитрее, чем прикидываешься, и привык дурачить проституток и бродяг. Но с нами этот номер не пройдет. Мы сделаны из другого теста. Ровно через неделю мы снова встретимся, и ты скажешь, кто убил Пахарито де Сото и почему, что произошло на предприятии Савольты и какая каша там заварилась. Если ты исполнишь наше поручение, тебе ничего не грозит, но если ты попытаешься обмануть нас, сам знаешь, что произойдет.

И как бы завершая его слова, все городские часы пробили двенадцать раз. И звону этому суждено будет долгие годы звучать в голове Немесио Кабры Гомеса. Улицы мгновенно наполнились радостным ликованием, зазвучали рожки, трубы, трещотки и прочие музыкальные инструменты. В соседних кварталах взрывались ракеты, фейерверком рассыпаясь по небу.

— А теперь проваливай, — приказал человек со шрамом.

Немесио Кабра Гомес попрощался со всеми присутствующими и покинул фотоателье.


— Скоро на свет появится маленький Леппринсе, — проворковала сеньора Парельс.

Сгрудившись в небольшом музыкальном салоне, дамы, предпочитая сплетни танцам, смаковали лимонад и сладкий херес. Щеки Марии Росы то покрывала смертельная бледность, то заливал алый румянец. И сразу же на нее набросились с советами, пожеланиями, поздравлениями.

— У таких родителей ребеночек родится просто загляденье!

— Тебе следует побольше есть, детка, ты очень худенькая.

— А вдруг там близнецы…

— Что бы ни говорили, а малыш будет настоящим каталонцем!

Мария Роса, оглушенная потоком возгласов и поцелуев, умоляла всех говорить потише и не переставала улыбаться.

— Ради бога, не так громко! Муж услышит.

— Он еще ничего не знает?

— Я готовлю ему сюрприз, но ради бога тише, я не хотела бы, чтобы меня кто-нибудь опередил.

— Не волнуйся, детка, от нас никто ничего не узнает, — хором отозвались сеньоры.

Но в узкий дамский кружок незаметно прокрался мужчина и молча слушал, улыбаясь. Это был Кортабаньес. Адвокат имел обыкновение проникать в женское общество, справедливо полагая, что желание и упорство помогут узнать ему от женщин не одну сокровенную тайну. И в этот вечер его теория подтвердилась. Кортабаньес жевал котлетки и обдумывал новость, о которой только что слышал. Одна сеньора хлопнула его веером по щеке.

— Ах, плут, вы тут шпионите?

— Я подошел, сеньоры, засвидетельствовать вам мое почтение.

— Тогда поклянитесь, что сохраните тайну.

— Я всегда храню профессиональные тайны, — ответил Кортабаньес и, обращаясь к Марии Росе, проговорил: — Примите первое поздравление от представителя мужского пола, сеньора Леппринсе.

Адвокат наклонился, чтобы поцеловать руку будущей матери, но под чрезмерной тяжестью собственного тела свалился на софу, придавив животом Марию Росу, которая испуганно вскрикнула, а потом рассмеялась. Дамы кинулись на помощь хозяйке дома и, схватив Кортабаньеса за руки, за ноги, за фалды неопрятного фрака, принялись оттаскивать от софы к пианино. Наконец им это удалось, и адвокат навалился обеими руками на клавиши, которые разом зазвучали.


Лимузин двигался по улицам, но так как занавески были задернуты, я не мог определить, в каком направлении мы едем. Леппринсе угостил меня сигаретой, и довольно долго мы хранили молчание. Неожиданно мотор стал глохнуть, машина накренилась, и я понял, что мы поднимаемся в гору.

— Куда мы едем? — спросил я.

— Скоро узнаешь, — ответил Леппринсе, — не волнуйся, ты не пленник.

На крутом повороте я навалился на Леппринсе. Но сила инерции вернула меня в исходное положение, чтобы тут же снова отбросить в противоположную сторону. Я приподнял занавеску, но ничего не увидел, кроме ночной темноты, зарослей кустарников и сосен.

— Ты удовлетворен? — спросил Леппринсе. — А теперь задерни занавеску; мне нравится ездить инкогнито.

— Мы за городом? — поинтересовался я.

— Это только кажется на первый взгляд, — объяснил он.

Помотав нас как следует на крутых поворотах и при резком торможении, автомобиль вскоре остановился, и Леппринсе знаком дал понять, что мы приехали. Шофер открыл дверцу, и до нас донеслись звуки вальса, исполняемого на скрипках, прямо посреди поля.

— Что это? — удивился я.

— Казино. Выходи, — ответил Леппринсе.

Каким же надо было быть идиотом, чтобы сразу не догадаться об этом. Правда, я никогда не бывал в казино Тибидадо и даже не мечтал когда-нибудь в него попасть. Разумеется, я знал, где оно находится. Сколько раз я с восторгом разглядывал его величественные купола, освещенные огнями; представлял себе царившую там атмосферу, громадные суммы денег, ставившиеся на рулетку и лежавшие на столах из белого мрамора.

— Ты не возражаешь? — спросил Леппринсе.

— О, разумеется, нет, — поспешно ответил я.

Мы вошли в казино. Вероятно, все слуги этого заведения хорошо знали Леппринсе, а он в свою очередь здоровался с ними, называя по именам, которыми их нарекли при рождении. В окружении свиты слуг мы подошли к столу, зарезервированному в укромном уголке. Леппринсе заказал вина и блюда, по обыкновению не спросив меня, и стал интересоваться моими делами, работой, планами.

— До меня дошли слухи, что ты уезжал к себе на родину, в Вальядолид, это верно? Я боялся, что мы больше не увидимся с тобой. К счастью, ты одумался. По-моему, Барселона — чудесный город. Есть в нем что-то… Как бы это лучше выразиться? Что-то притягательное. Иногда он кажется мне неуютным, неприятным, враждебным, даже опасным, но согласись, его невозможно покинуть. Ты замечал это?

— Возможно, вы и правы. Но я вернулся потому, что мне нечего было делать в Вальядолиде. Конечно, тут у меня тоже дел не слишком много, но здесь во всяком случае я хоть в какой-то мере принадлежу самому себе.

— Ты говорить об этом как-то безрадостно, Хавиер. У тебя неприятности?

Я понимал, что он интересуется моими делами просто из вежливости, что причина нашей встречи совсем другая, но в его словах звучало такое участие, а мне так недоставало друга, которому я мог бы излить свои горести, что я поведал ему обо всех своих думах, мечтах, надеждах и переживаниях. Моя исповедь длилась в течение всего ужина, пока нам не принесли счет, который Леппринсе оплатил, даже не взглянув. Затем мы перешли в соседний зал, где нам подали кофе и коньяк.

— То, что я услышал от тебя, Хавиер, — возобновил он прерванную беседу, — очень огорчило меня. Я даже не предполагал, что твои дела столь плачевны. Почему ты не обратился ко мне за помощью? Для чего тогда существуют друзья?

— Я пытался это сделать, заходил к вам домой, но привратник сказал, что вы переехали и он не знает куда, а может быть, просто не захотел дать мне вашего адреса. Я пробовал разузнать его также через Кортабаньеса и даже хотел написать письмо нам на завод, но побоялся быть слишком назойливым. Вы не подавали никаких признаков жизни, и я решил, что вы не хотите со мной больше знаться…

— Как ты мог подумать такое, Хавиер? Очень обидно, если ты действительно такого мнения обо мне, — он выдержал паузу, пригубил коньяк, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Впрочем, ты по-своему прав. Признаюсь, я вел себя не лучшим образом. Иногда, сам того не желая, я бываю не очень справедлив к людям, — проговорил он почти шепотом. — Прости меня.

— Ну что вы…

— Да, да. Сам того не желая, я лишил тебя своего участия, предал тебя. А предательство — зло, поверь мне. Позволь хотя бы объясниться. Нет, нет, не перебивай, я должен тебе все объяснить, — он смолк, закурил сигару и продолжал: — Ты знаешь, после своей женитьбы на Марии Росе я унаследовал акции предприятия, которые покойный Савольта завещал дочери. Эти акции вместе с теми, которые были у меня, сделали меня потенциальным владельцем предприятия, тем более, если учесть, что после смерти Клаудедеу законной его наследницей стала жена — женщина в летах, тихая, не способная войти в мир деловых людей. С одной стороны, можешь себе представить, какие это сулило мне выгоды, а с другой — на меня возложена громадная ответственность и воистину непочатый край дел. Есть еще одно обстоятельство, менее важное, но не менее существенное: после женитьбы на Марии Росе мое социальное положение изменилось. Я вошел в элиту именитых семейств города и превратился из пришлого иностранца в общественного деятеля, а отсюда и все вытекающие последствия. Это, пожалуй, еще более непосильная ноша, чем та, о которой я только что говорил.

Он одарил меня улыбкой, глубоко затянулся сигарой и медленно выпустил струю дыма.

— Для меня это были тяжелые месяцы, Хавиер, но они уже позади. Теперь все входит в свое русло. Я устал и нуждаюсь в передышке; хочу вернуться к прежнему образу жизни, восстановить старый круг знакомств, возобновить беседы, которые мы вели с тобой за ужином, помнишь?

К горлу моему подступил комок, я не мог проронить ни звука, только кивнул в ответ.

— Теперь я позабочусь о тебе, не беспокойся. Но сначала… — он пристально взглянул мне в глаза. Я знал, что рано или поздно мы коснемся вопроса, ради которого он со мной встретился, и затаил дыхание. Сердце мое бешено колотилось, руки похолодели и стали влажными от пота. Я отпил глоток коньяка, чтобы успокоиться. — Ты догадываешься, о чем?

— Вероятно, о Марии Кораль, да?

— Вот именно, — ответил он, помолчав немного, и, когда снова заговорил, в его голосе послышались высокопарные, фальшивые нотки, совсем как у актера в тот момент, когда занавес поднимается и он начинает говорить свою роль. — Начнем издалека. Мария Кораль рассказывала тебе свою историю? Нет? Ничего удивительного. Ей мешает гордость. Бедняжка и мне ничего не хотела говорить, но я постепенно все у нее выудил. После того, как я бросил ее… — тут он широко взмахнул рукой, словно хотел отмахнуться от неприятных воспоминаний, — с моей стороны, конечно, это было неблагородно, но что теперь поделаешь? Я был слишком молод и, хотя считал себя взрослым мужчиной, — он вздохнул и продолжал без всякого перехода: — Мария Кораль снова присоединилась к своим партнерам, тем двум силачам, ты их знаешь. Они по-прежнему ездили по разным городам и выступали в третьеразрядных кабаре и во время праздников, где только могли, пока этих двух убийц не посадили за решетку, обвинив в каком-то мелком преступлении: то ли за кражу, то ли за драку. Марии Кораль пришлось уехать из того города и самой давать представления. Когда ее партнеров выпустили из тюрьмы, они решили уехать из Испании. Помнишь, в прошлом году они были замешаны в одном неблаговидном деле, носившем политический характер. Возможно, когда они сидели в тюрьме, эта история всплыла наружу, и они, опасаясь, как бы не поднялся шум, а, может быть, подстрекаемые полицией, сочли благоразумным покинуть страну. И ничего не сказали Марии Кораль, которая, впрочем, все равно не смогла бы уехать с ними по причине своего несовершеннолетия. Бедняжке пришлось самой зарабатывать на жизнь и заботиться о себе. Скитаясь из города в город, она снова попала в Барселону, где ты ее и обнаружил в пансионе, полуумирающей от голода и болезни. Так закончилась ее короткая, печальная история.

— Закончилась? — спросил я, убежденный в том, что Леппринсе поймет смысл моего вопроса.

— Вот об этом я и собираюсь с тобой поговорить, — произнес он, опускаясь с заоблачных высот на землю. — Понимаешь, ведь я до некоторой степени в долгу у Марии Кораль. Нет, формально, конечно, нет. Но я уже сказал тебе, что ненавижу предательство. И очень хочу ей помочь. Но как?

— По-моему, в вашем положении и при ваших деньгах это совсем нетрудно.

— Гораздо труднее, чем ты полагаешь. Разумеется, мне ничего не стоит дать ей немного денег и отделаться от нее. К чему это приведет? Деньги быстро тают в наше время. Спустя несколько месяцев, в лучшем случае год, все вернется на круги своя, и мы ничего не добьемся. К тому же Мария Кораль еще совсем юная и нуждается не столько в деньгах, сколько в покровительстве. Разве не так?

— Так, — вынужден был я согласиться.

— Какой же выход? Взять ее на содержание? Снять жилище? Купить лавчонку? Невозможно! Я не могу себе этого позволить. Рано или поздно все откроется и никто не поверит, что мое великодушие бескорыстно. Я человек женатый, общественный деятель. Я не могу допустить, чтобы вокруг моего имени велись сплетни. Подумай о моей жене, которую я обожаю. Каково будет ей узнать, что я содержу на свои средства несовершеннолетнюю девицу, с которой путался будучи холостяком? Нет, об этом и речи быть не может!

— Почему бы вам не устроить ее на какую-нибудь работу? Тогда бы она могла зарабатывать себе на жизнь честным трудом, — предложил я с самыми лучшими намерениями.

— На работу? Марию Кораль? — Леппринсе тихонько расхохотался. — Посуди сам, Хавиер, какую работу она способна выполнять? Она ведь ничего не умеет делать, кроме своих пируэтов. Абсолютно ничего. Куда же ее пристроить? Судомойкой? На ткацкую фабрику? Но ты сам знаешь, какие там условия труда. Уж лучше пусть выступает в кабаре.

Откровенно говоря, я и сам не представлял себе Марию Кораль подчиняющейся изнурительному рабочему расписанию, железной дисциплине, злоупотреблениям управляющих. Одна только мысль об этом приводила меня в негодование, о чем я не замедлил сказать Леппринсе, который лишь улыбнулся в ответ, молча куря сигарету и глядя на меня с ласковой насмешкой. Видя, что я молчу и явно расстроен, он заключил:

— Стало быть, положение безвыходное?

По его тону я почувствовал, что мы вплотную подошли к тому вопросу, к которому он клонил.

— Зачем темнить? Я уверен, что вы уже нашли выход из положения.

Он снова тихонько засмеялся.

— Я и не собираюсь темнить, дорогой Хавиер. Я только хотел, чтобы ты следовал за ходом моих мыслей. Да, я нашел выход, и выход этот, если говорить откровенно, — ты.

Я поперхнулся коньяком.

— Я? Но что я могу сделать?

Леппринсе склонился ко мне, внимательно заглядывая в глаза, взял меня за руку повыше локтя.

— Женись на ней.


Никто не станет отрицать, что единственным связующим звеном между честными людьми и преступниками является полиция. Немесио Кабра Гомес был не настолько глуп, чтобы не понимать этого: если сильные мира сего могли найти дорогу к тем, кто внизу, с помощью полиции, то тот же путь можно проделать и в обратном порядке, надо только приложить максимум усилий и проявить достаточно такта. Вот почему после долгих колебаний он пришел к выводу, что сведения, которые от него требовали взамен жизни, следует добывать в полиции. План, составленный им, был довольно рискованным, но выбирать не приходилось: на карту была поставлена жизнь. Ранним зимним утром, первого января, Немесио Кабра Гомес явился в полицейское управление и заявил, что хочет видеть комиссара. Немесио знал кое-кого из управления. Если бедственное положение или угрозы вынуждали его, он не брезговал оказывать небольшие услуги властям, хотя никогда не вмешивался в дела политические, а касался лишь мелких уголовных преступлений, которые никого не компрометировали. До сих пор все шло гладко. И если он не пользовался ничьим уважением, то хотя бы добился того, что полиция и бандиты оставили его в покое.

— Добрый день вам и счастливого Нового года, — приветствовал Немесио Кабра Гомес полицейского агента, войдя в здание управления.

Агент недоверчиво оглядел его.

— Чего тебе надо?

— Я — Немесио Кабра Гомес и здесь не в первый раз.

— Оно и видно, — ответил агент, ехидно ухмыляясь.

— Вы меня не так поняли. Я хочу сказать, что нередко оказывал услуги блюстителям порядка, — униженно объяснил Немесио.

— А сейчас зачем пожаловал? Тоже оказать услугу?

Немесио кивнул.

— Ну что ж, говори, коли пришел.

— Дело очень важное, сеньор, вы уж не обессудьте, но при всем уважении к вам я хотел бы поговорить с кем-нибудь рангом повыше.

Агент склонил голову набок, сощурил глаза, смешно выгнул брови дугой и дернул себя за ус.

— Министр внутренних дел сейчас в Мадриде, — последовал ответ.

— Я хочу поговорить с комиссаром, начальником бригады общественного порядка, — уточнил Немесио, поняв, что насмешкам не будет конца.

— С комиссаром Васкесом?

— Да.

Агент, которому надоела болтовня Немесио, пожал плечами.

— Второй этаж. Надеюсь, у тебя нет при себе оружия?

— Можете обыскать, если хотите. Я человек мирный.

Агент обыскал его и пропустил. Немесио поднялся на второй этаж и спросил у секретаря, где можно найти комиссара Васкеса. Секретарь ответил, что комиссар еще не приходил, записал его фамилию и велел подождать в коридоре. Комиссара долго не было. Наконец он появился. Лицо у него было сумрачное. Прошло еще немало времени, прежде чем секретарь вызвал Немесио в просторный, но неуютный кабинет, который при свете ясного зимнего утра выглядел по-казарменному уныло. Подробности встречи между комиссаром Васкесом и Немесио Кабра Гомесом нам уже известны из первой части повествования.


— Жениться? — изумился я. — Жениться на Марии Кораль?

— Не так громко, пожалуйста. Совсем не обязательно, чтобы нас слышали, — шепнул Леппринсе, не переставая улыбаться.

К счастью, оркестр по-прежнему играл, и мои слова заглушила музыка.

Бурно отреагировав, я замолчал. Предложение показалось мне настолько нелепым, что исходи оно от кого-либо другого, а не от Леппринсе, я отверг бы его без колебаний. Но Леппринсе никогда не совершал опрометчивых поступков, и если он заговорил со мной об этом, следовательно, все хорошенько обдумал и взвесил. Я решил не торопить ход событий, сохранять спокойствие и дать ему возможность изложить свои аргументы.

— Почему я должен жениться на ней?

— Потому что ты ее любишь.

Если бы купол казино обрушился на мою голову, я был бы не так ошарашен. Я готов был услышать любой ответ, любой довод, любой намек, но… этого я никак не ожидал. Моей первой реакцией, как я уже сказал, было потрясение. Потом меня охватило негодование и, наконец, оцепенение. На сей раз мое замешательство вызвано было не необычностью слов Леппринсе, а тем, что раскрыли мою тайну. Разве это не было правдой? Разве не любовь руководила всеми моими поступками, заставила найти Марию Кораль, неумолимо влекла в кабаре, в пансион, в ее мрачное пристанище, вопреки всякой логике, вопреки человеческому благоразумию? И разве не одолевали меня в последние дни сомнения, нелепая робость и слепое упрямство, отвергавшее перст судьбы? Разве?.. Нет, я не хотел думать об этом. Мне казалось, будто у моих ног разверзлась земля и я, охваченный страхом, балансирую на самом краю пропасти. Мне не хватало решимости поверить в такую возможность. Леппринсе же, напротив, не боялся бросить вызов судьбе. Как я завидовал и завидую по сей день той твердости духа, которую он проявлял в решающие минуты.

— Ты заснул, Хавиер?

Его спокойный, участливый голос вывел меня из раздумий.

— Прошу прощения, но… Ваши слова повергли меня в смущение.

Он рассмеялся, считая мое замешательство ребячеством.

— Ты ведь не станешь отрицать, что я прав?

— Я… я почти совсем не знаю ее. Как вы могли подумать?

— Хавиер, — возразил он, — мы ведь не дети. Существуют факты, а факты упрямая вещь. Они неколебимы, как эта колонна. Я понимаю твои сомнения, но, отвергая факт, ты не решаешь проблемы, уверяю тебя.

— Нет, нет! Это безумие! Пусть все идет своим чередом!

— Ну хорошо, оставим этот разговор, — сказал он, вставая. — Извини, мне нужно пойти позвонить. Только не убегай, ладно?

— Не беспокойтесь.

Он намеренно оставил меня одного, чтобы дать возможность поразмыслить. Не знаю, о чем я думал в те минуты, но когда он вернулся, в голове моей все еще царил полный хаос, хотя я несколько успокоился.

— Прости, что задержался. Так о чем мы говорили? — спросил он с ласковой иронией.

— Послушайте, Леппринсе, в голове у меня полная неразбериха, не терзайте меня.

— Я же сказал, оставим этот разговор.

— Боюсь, что теперь уже поздно. Вы правы: факты упрямая вещь.

— Так, значит, ты признаешь, что любишь Марию Кораль?

— Нет… не совсем так. И именно это меня смущает. Я еще не разобрался как следует. Не отрицаю, я испытываю к ней довольно глубокие чувства. Но любовь ли это или нечто преходящее, не знаю. К тому же одно дело любить, а другое — жениться. Любовь воздушна, эфемерна, а женитьба — дело серьезное. На нее не решишься с бухты-барахты.

— Тебя никто и не заставляет решать с бухты-барахты. Взвесь все как следует и поступай, как подсказывает тебе здравый смысл. В конце концов не на мне же ты собираешься жениться, — пошутил он, — так что можешь передо мной не оправдываться.

— Я советуюсь с вами как с другом, — сказал я, отнюдь не склонный к шуткам. — Во-первых, кто такая Мария Кораль? Мы ее почти не знаем, а то немногое, что нам известно, вовсе не располагает к столь ответственному шагу.

— Да, ты прав, прошлое у нее туманное. Но мне кажется, да по-моему, тебе тоже, что она только и мечтает порвать со своим прошлым и начать новую, достойную жизнь. Мария Кораль чиста и добра душой. Но так или иначе, ты сам должен решать такой вопрос. Упаси меня бог давать тебе советы, я не хочу, чтобы ты потом в чем-нибудь меня упрекал.

— Пусть так. Теперь перейдем ко второму вопросу. Что я могу предложить ей?

— Достойное имя, отличную репутацию, а главное, себя самого, честного, доброго, умного, образованного молодого человека.

— Благодарю за комплимент, но я имею в виду деньги.

— Ах, деньги… Всюду эти деньги!..

Наш разговор прервало появление Кортабаньеса, который пересекал зал, шаркая по ковру ногами, словно был обут в домашние шлепанцы. В отличие от прочих обитателей казино на нем был лоснящийся, мятый, замусоленный костюм, а сам он имел довольно жалкий вид. В довершение всего он жевал потухшую сигару.

— Добрый вечер, сеньор Леппринсе. Добрый вечер, Хавиер, дружок, — приветствовал он нас, проходя мимо. Леппринсе встал, пожал руку адвокату, и, признаюсь, меня задела его учтивость, о которой впоследствии я еще не раз вспомню. — Как подвигаются дела на заводе петард?

— Как всегда, выше и выше, сеньор Кортабаньес, — ответил Леппринсе.

— В таком случае это уже не петарды, а ракеты.

Мне стало неловко за эти его потуги на остроту, но, к моему величайшему удивлению, Леппринсе и несколько случайно оказавшихся рядом мужчин громко рассмеялись его шутке. Я подумал, что они смеются из вежливости, чтобы не обидеть адвоката.

— А как идут дела у вас в конторе, сеньор Кортабаньес?

— Разваливаются помаленьку, сеньор Леппринсе. Не не буду вам мешать. Вы, молодежь, наверное, беседуете о женщинах, да оно и понятно.

— Не хотите ли составить нам компанию? — предложил ему Леппринсе.

— Нет, спасибо. Меня ждут перекинуться в картишки. Не на деньги, разумеется.

— На бобы, сеньор Кортабаньес, не так ли?

— Точно так, сеньор Леппринсе, на самые обыкновенные бобы. Видите, сколько их у меня?

Он вынул из оттопыренного кармана жилета горсть бобов. Несколько штук упало и покатилось по полу. За ними устремился один из слуг, встав на четвереньки.

— Ну, что ж, беседуйте, а я, раз мне нечего вам рассказать, пойду поиграю в картишки.

И он пошел дальше, шаркая ногами по ковру, раскланиваясь налево и направо, а за ним последовал, держа в руке подобранные бобы, слуга.

— Я не знал, что сеньор Кортабаньес посещает казино, — заметил я Леппринсе.


В просторной столовой супругов Леппринсе за столом в форме подковы разместилась добрая сотня гостей. При свете канделябров сверкали серебряные приборы, фаянсовая посуда и хрусталь. Вытянувшиеся вереницей цветы оживляли и украшали стол. Гости лихорадочно искали свои имена на карточках, разложенных на столе. Суета и смятение, возгласы и жесты разочарования и обиды — все слилось воедино.

Мария Роса остановила мужа, когда тот направлялся в столовую.

— Пауль-Андре, подожди минуточку. Я должна тебе кое-что сказать.

— Дорогая, все уже собрались за столом, нельзя ли отложить разговор?

Мария Роса залилась алой краской.

— Нет, я должна поговорить с тобой немедленно. Пойдем.

Она взяла мужа под руку и повела через залу, где уже никого не было, кроме оркестрантов, которые складывали музыкальные инструменты в чехлы, приводили в порядок ноты, вытирали пот с лица, собираясь пойти на кухню, чтобы вместе с челядью перекусить немного и выпить прохладительных напитков.

— Иди сюда и закрой за собой дверь, — попросила Мария Роса, входя в библиотеку. Леппринсе повиновался, не скрывая насмешливой гримасы.

— Что случилось?

— Садись.

— Гром и молния! Да скажешь ты наконец, что произошло? — повысил голос Леппринсе.

У Марии Росы задрожали губы.

— Ты никогда со мной так не разговаривал, — всхлипнула она.

— Ради бога не плачь! Прости, но ты заставляешь меня нервничать. Я уже сыт по горло бесконечными тайнами. Я лезу из кожи вон, чтобы сегодняшний праздник прошел хорошо, а эти помехи выводят меня из себя! Взгляни, который час! Почетный гость может явиться с минуты на минуту и застать нас за столом!

— Ты прав, Пауль-Андре, тебе приходится одному обо всем думать. Я глупая.

— Ну хорошо, не плачь больше. Возьми платок. Что же ты хотела сказать?

Мария Роса вытерла слезы, вернула платок мужу и удержала его руку в своей.

— Я жду ребенка, — сообщила она.

На лице Леппринсе отразилось бесконечное удивление.

— Что ты сказала?

— Я жду ребенка, Пауль-Андре, ребенка.

— Ты уверена?

— Неделю назад я ходила с мамой к врачу, а сегодня утром он подтвердил. Нет никаких сомнений.

Леппринсе высвободил свою руку, которую все еще держала Мария Роса, сплел пальцы и заскользил взглядом по ковру.

— Не знаю, что и сказать… это так неожиданно. Вроде бы обычное явление, но оно всегда потрясает.

— Ты не рад?

Леппринсе поднял на нее глаза.

— Я рад, очень рад. Я всегда мечтал о ребенке, и вот он есть. Теперь, — проговорил он вдруг решительно, — меня уже ничто не остановит.

Он тряхнул головой и встал.

— Идем, сообщим всем эту новость.

Он поцеловал жену в лоб, и, обняв друг друга за талию, они направились в столовую. Гости, удивленные тем, что хозяева запаздывают к столу, стали перешептываться, пока наконец женщины, хранившие тайну и по-разному объяснявшие отсутствие молодых супругов, не раскрыли тайны. Голоса смолкли, все взгляды устремились на дверь. Растроганные гости улыбались. Когда супружеская пара Леппринсе вошла в столовую, их встретили овацией.


Комиссара Васкеса не интересовало, кто убил Пахарито де Сото. Его вниманием всецело завладела мысль о том, кто мог убить такую важную персону, как Савольта. Речь шла не просто о преступлении, которое ему поручили расследовать, а о подрыве общественного порядка, о государственной безопасности страны. Комиссар Васкес был полицейским методичным, настойчивым, хотя и любил покрасоваться. Если следствие по делу Пахарито де Сото прекращено, значит, так и надо было. В данную минуту мысли сконцентрировались совсем на другом. К тому же Немесио Кабра Гомес не внушал ему никакого доверия. Вот почему комиссар Васкес не придал значения словам так некстати явившегося осведомителя и вполуха выслушал его путаные объяснения.

Немесио словно окатили ушатом холодной воды. Он не ожидал подобной встречи и стремглав покинул управление. Убийство Савольты могло сыграть для него роковую роль. «Савольта, Савольта», — твердил он про себя. «Где я слышал это имя»? Утренний холод проветрил ему мозги и помог вспомнить слова человека со шрамом: «Через неделю мы снова встретимся, и ты скажешь, кто его убил и почему, что произошло на предприятии Савольты и какая там каша заварилась». Что связывает Савольту с Пахарито де Сото? И не вызвано ли убийство Савольты смертью Пахарито де Сото? Занятый своими размышлениями, он добрался до знакомых кварталов. Телеги развозили мелкие товары в только что открывшиеся магазины. Женщины с корзинами шли на рынок и возвращались оттуда. Таверна еще пустовала. Немесио постучал ладонью по прилавку.

— Да ниспошлет вам господь бог добрый день! Есть тут кто-нибудь?

Ему пришлось немного подождать, прежде чем появился парень в фартуке, неся в руках тяжелую бочку.

— Чем могу сложить? — спросил он.

— Я хотел бы повидать хозяина.

— Хозяина? Да он еще дрыхнет, как боров! — ответил слуга.

— Я к нему по очень важному делу. Разбудите его.

— Будите сами, если вам жить надоело, — дерзко огрызнулся парень и указал на узкую сырую лестницу, которая вела во внутреннее помещение.

— Хорошенькое воспитание, нечего сказать, — ворчал Немесио Кабра Гомес, поднимаясь наверх. Звуки ни с чем несравнимого концерта привели его через коридорчик к низкой двери, плохо прилаженной к петлям. Немесио легонько постучал в нее согнутыми пальцами. Концерт продолжался. Немесио толкнул дверь и вошел.

Спальня хозяина таверны являла собой темпов, затхлое чердачное помещение, где из мебели не было ничего, кроме стула, вешалки и кровати, на которой в данный момент спал хозяин рядом с женщиной сомнительного поведения. Вглядевшись в темноту, Немесио увидел бородатого мужчину со сросшимися на переносице бровями. Его волосатые, могучие руки обнимали рыжую женщину с пышным бюстом, торчащим из-под одеяла.

Немесио на ощупь обошел кровать, приблизился к мужчине и потряс его за плечо. Видя, что он не просыпается, Немесио окликнул его по имени, похлопал рукой по щеке, а затем вылил содержимое стоявшего на полу стакана ему в лицо, полагая, что там вода, но в нем оказалось вино.

Как нередко случается с людьми, погруженными в глубокий сон, пробуждение было резким, и взмахом руки хозяин таверны отбросил Немесио к стене.

— Что такое? Кто здесь? — испуганно вскрикнул он.

— Это я, не бойтесь, — ответил Немесио.

Хозяин таращил глаза, признав непрошеного гостя.

— Ты?

Женщина тоже проснулась и пыталась, как могла, прикрыть свое обнаженное тело.

— Простите, что помешал, но у меня очень срочное дело. Иначе бы я не посмел…

— Вон отсюда! — гаркнул хозяин таверны.

Женщина то ли спросонок, то ли от испуга или стыда плакала.

— Дон Сегундино, ради пресвятой девы прикажите ему уйти! — умоляла она.

Хозяин порылся под подушкой и вытащил оттуда револьвер. Немесио отступил к двери.

— Дон Сегундино, не горячитесь, речь идет о жизни и смерти.

Хозяин выстрелил в воздух, Немесио опрокинул стул, уронив лежавшие на нем вперемешку мужские брюки и нижние женские юбки, подпрыгнул, выскочил в коридор и пулей слетел с лестницы.

— Я же говорил вам, — пробормотал слуга.

Но Немесио уже и след простыл. Он бежал по улице, лавируя среди женщин и корзин, преграждавших ему путь.


Я осушил третью рюмку коньяка, зажег уже не помню какую по счету сигарету (сигары мне никогда не нравились), глубоко затянулся и посмотрел на Леппринсе. На меня вдруг напала усталость, и только усилием воли я заставил себя не уснуть в кресле прямо в казино.

— Так говоришь, все упирается в деньги, — проговорил Леппринсе раздумчиво.

— В деньги?.. Ах да, конечно. Я едва свожу концы с концами, где уж тут думать о женитьбе.

— Друг мой, за деньгами дело не станет. Хочешь еще коньяка?

— Нет, нет, не надо. Я и так слишком много выпил.

— Тебе плохо?

— Нет, просто немного устал. Я вас слушаю.

— Как ты догадываешься, я уже думал о материальной стороне этого вопроса. У меня есть к тебе предложение. Правда, не знаю, стоит ли теперь говорить… Ты можешь превратно истолковать мои слова. Хотя одно никак не связано с другим. И не имеет никакого отношения к твоей женитьбе на Марии Кораль… напротив, мне бы не хотелось, чтобы ты подумал, будто я тебя уговариваю.

Он сделал жест, который мог означать все, что угодно, и погасил сигару в пепельнице, которую слуга тут же заменил другой, безупречно чистой. Затем, удостоверившись в том, что его никто не слышит, продолжал:

— Но то, что я скажу тебе сейчас, должно остаться сугубо между нами. Нет, нет, я в тебе не сомневаюсь, — опередил он мое желание заверить его в этом. — То, о чем я скажу, еще не решено окончательно, я хочу, чтобы ты это понял и у тебя потом не было разочарований. Видишь ли… несколько различных политических группировок — не стану пока их называть — предложили мне выйти на широкую политическую арену. Каждая из них пыталась заманить меня в свою партию. Но у них ничего не вышло. Видя, что меня не уломать, они изменили тактику. Одним словом, они хотят сделать меня алькальдом Барселоны. Да, да, не удивляйся, алькальдом. Нет надобности объяснять тебе, какая на меня взвалится ответственность. Сам понимаешь. Я еще не дал им своего согласия, но, опережая события, могу тебе признаться, что собираюсь выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах. И думаю, без ложной скромности, сумею сослужить хорошую службу городу, а стало быть, и стране. Я иностранец и притом совсем недавно приехал сюда. Казалось бы, мне это должно помешать, но, в действительности, мне это только поможет. Народ уже сыт по горло всеми существующими партиями и политиками. Я же человек новый, ни с кем не связан, ни от кого не завишу, понимаешь? В этом моя сила.

Он смолк, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели на меня его слова. Честно говоря, я не среагировал должным образом. Все, что он говорил, проходило мимо моего сознания. Просто я решил: раз Леппринсе говорит, значит, так оно и есть, и воздержался от высказываний.

— Все это только преамбула к тому, что я намерен тебе предложить. Возможно, подчеркиваю, возможно, я займусь напряженной подготовкой к предстоящим выборам, но так, чтобы не пострадали остальные мои дела. Во всем должен быть порядок. Поэтому я надумал создать некое учреждение… что-то вроде секретариата, который будет заниматься исключительно моей политической деятельностью. Для создания такого секретариата и руководства им необходим преданный мне человек. И лучшей кандидатуры, чем ты, мне не найти.

— Позвольте, — встрепенулся я, пробуждаясь от своей спячки. — Насколько я вас понял, вы хотите втянуть меня в политику?

— В политику? Нет, во всяком случае в том смысле, в каком это понимаешь ты. Я хочу, чтобы ты делал для меня ту же работу, какую ты сейчас делаешь для Кортабаньеса.

— Но тогда мне придется уйти из конторы?

— Конечно. А тебе жаль?

— Нет… Просто я подумал о Кортабаньесе. Мне не хотелось бы его обижать. Как бы там ни было, я многим ему обязан.

— Рад слышать это. Твои слова лишний раз доказывают, что ты человек порядочный, а главное, положительно отнесся к моему предложению.

— Я этого не говорил.

— Ну, ну, насчет Кортабаньеса не беспокойся. Я все улажу.

Он резко поднялся, расслабил мышцы лица, потянулся, делая вид, что устал так же, как я, и зевнул.

— Ты заразил меня. На сегодня хватит. Мы еще вернемся к нашему разговору. Подумай как следует и не отказывайся. Ах да, совсем забыл, — проговорил он, доставая из кармана бумажник и вынимая из него визитную карточку, — здесь мой адрес. И запиши номер моего рабочего телефона, чтобы ты мог найти меня в любое время дня и ночи.

Лимузин отвез нас в город. Мы проговорили о многом, но ни о чем не договорились.

IV

Мы поженились весенним утром в самом начале апреля.

Зачем я это сделал? Что побудило меня принять столь безумное решение? Не знаю. Даже теперь, после стольких лет раздумий, мои собственные поступки кажутся мне непостижимыми. Любил ли я Марию Кораль? Думаю, что нет. Скорее всего, я принимал за любовь (моя жизнь соткана из бесконечной сумятицы чувств) страсть моей молодой, неподвластной мне плоти. Сыграли немаловажную роль мое одиночество, недовольство жизнью, сознание того, что бесцельно уходят молодые годы. Отчаянные поступки свойственны людям, склонным к меланхолии. Но окончательное решение заставили меня принять неопровержимые доводы и обещания Леппринсе.

Леппринсе, будучи человеком неглупым, не мог не замечать вокруг себя несчастных и старался в меру своих возможностей (а их у него было не так уж мало) помочь им. Но только в меру. Он не относился к числу мечтателей, стремившихся переделать мир, и не испытывал вины за их страдания, хотя и считал себя в глубине души ответственным за них. Именно поэтому он и решил протянуть руку помощи Марии Кораль и мне. Для него это было наилучшим выходом из положения: Мария Кораль и я вступаем в брак (разумеется, если он добьется нашего согласия), и тогда все проблемы цыганки мгновенно разрешаются, не запятнав доброго имени Леппринсе, а я оставляю работу в конторе Кортабаньеса и поступаю на службу к Леппринсе, где мне будут платить жалованье, достаточное для того, чтобы прокормить будущую семью. И, таким образом, Леппринсе обеспечивает нас, не прибегая к благотворительности, поскольку моего заработка хватит на все наши нужды. Леппринсе оказывает нам услугу, а не дает денег. И волки сыты, и овцы целы. Выгоды, которые извлекает для себя Мария Кораль, настолько очевидны, что о них нет надобности говорить. Что же касается меня, конечно, без вмешательства Леппринсе я бы никогда не отважился на подобный шаг. Да и что, собственно, я терял? На что мог рассчитывать человек в моем положении? Самое большее, на какую-нибудь паршивую, плохо оплачиваемую работенку, на жену, подобную Тересе (чтобы сделать ее такой же несчастной, какой сделал свою жену бедный Пахарито де Сото); или же на soubrette[26] из тех, за которыми Перико и я увивались на улицах и танцах, а потом я доходил до исступления от их пустопорожней болтовни. Жалованье я получал нищенское, мне едва хватало его на жизнь, а семья требовала больших расходов. Перспектива же вечного одиночества ужасала меня и ужасает даже теперь, когда я пишу эти строки…

— Откровенно говоря, не знаю даже, что тебе сказать. Если встать на твою точку зрения и рассуждать хладнокровно…

— Только, пожалуйста, без прописных истин, Перико, я просто хочу знать твое мнение.

Перико Серрамадрилес отпил глоток пива и вытер пену, осевшую на его едва пробивавшихся усиках.

— Трудно советовать в подобных случаях. Женитьба мне всегда казалась серьезным шагом. На нее так вот сразу не решишься, тем более ты сам говоришь, что не уверен, влюблен ли в эту девушку.

— А что такое любовь, Перико? Любил ли ты когда-нибудь по-настоящему? Чем дольше я живу на белом свете, тем больше убеждаюсь, что любовь — это голая теория. Она существует лишь в романах и кинофильмах.

— Если нам еще не довелось полюбить, это вовсе не значит, что любви не существует вообще.

— Я и не говорю, что она не существует. Я говорю, что любовь не существует, если не облекается в какую-то плоть. То есть в женщину.

— Несомненно, — согласился Перико.

— Любовь не существует сама по себе, существует женщина, в которую при определенных обстоятельствах на какой-то период я влюбляюсь.

— Ну, если ты так считаешь…

— Скажи, много ли женщин, в которых мы могли бы влюбиться, встретится нам на пути? Ни одной. В лучшем случае гладильщицы, портнихи, дочки таких же, как мы с тобой, обездоленных служащих, или девиц, которым уготована судьба Долоретас.

— Но почему же обязательно они. Есть и другие.

— Да, конечно. Есть принцессы, королевы красоты, звезды киноэкрана, женщины утонченные, независимые, образованные… Но они, Перико, не про нашу честь.

— В таком случае следуй моему примеру: не женись, — произнес он напыщенно.

— Пустое бахвальство, Перико! Это ты сейчас так говоришь и считаешь себя героем. Но пройдут годы, и однажды ты почувствуешь себя таким одиноким, что попадешься на удочку первой попавшейся на твоем пути женщине. Она нарожает тебе дюжину детей, быстро растолстеет и состарится, а ты будешь надрываться от непосильной работы, чтобы прокормить детей, иметь возможность лечить их, одевать, оплачивать их скромное образование, чтобы вырастить из них честных, бедных служащих, таких же, как мы с тобой. А они, в свою очередь, наплодят других бедняков, и так далее…

— Не знаю, дружище… ты все рисуешь слишком мрачно. Неужели все женщины одинаковы?

Я смолк, потому что передо мной пронесся уже изгладившийся из памяти образ Тересы. Но и он не поколебал моих убеждений. Я воскрешал его в памяти и впервые спрашивал себя, какое место занимала Тереса в моей жизни. Никакого. Испуганный, беспомощный зверек, пробудивший в моей душе нежность, такую же хрупкую, как цветок, выращенный в оранжерее. Тереса была несчастлива с Пахарито де Сото и со мной. В жизни ей достались лишь страдания и разочарования. Она хотела посеять любовь, а пожала измену. Но в том не было ни ее вины, ни вины Пахарито де Сото, ни моей. Что с нами сделали, Тереса? Какие дьявольские силы управляли пашей судьбой?


Покончив с закусками, рыбой, дичью, фруктами и сладостями, гости вышли из-за стола. Мужчины — тяжело отдуваясь и удовлетворенно поглаживая себя по животам. Дамы — мысленно прощаясь с лакомствами, от которых отказались, скрывая свою жадность под маской отвращения. Оркестранты уже заняли свои места на небольшой сцене и заиграли мазурку, под которую, впрочем, никто не пошел танцевать. Разговоры, прерванные на довольно долгое время, возобновились.

Леппринсе взглядом поискал среди гостей Пере Парельса. За столом он наблюдал за ним: финансист сидел хмурый, молчаливый, к ужину почти не притронулся, сухо отвечал на вопросы соседей. Леппринсе нервничал и вопросительно поглядывал на Кортабаньеса, занимавшего место на противоположном конце стола. Но адвокат оставался безучастен к его взглядам, не придавая им особого значения. Сразу после ужина Кортабаньес и Леппринсе подошли друг к другу.

— Иди к нему сейчас же, не откладывая, — посоветовал адвокат.

— Может, подождать до более подходящего случая? — сказал Леппринсе.

— Нет, именно сейчас. У тебя в доме он не посмеет затеять публичного скандала. К тому же он мало ел, а выпил больше обычного. Выведай у него все, что сможешь, нам это будет на руку. Ну, иди.

Леппринсе нашел Пере Парельса возле оркестра, одного, погруженного в свои мысли. Лицо его покрывала смертельная бледность, бескровные губы слегка дрожали. Леппринсе не мог понять, было ли то проявлением его негодования или причина заключалась в нарушении пищеварения, свойственном его возрасту.

— Пере, ты не мог бы уделить мне несколько минут? — смиренно попросил француз.

Старый финансист, даже не потрудившись скрыть своего раздражения, не удостоил его ответом.

— Пере, я очень жалею, что нагрубил тебе. Мои нервы совсем сдали. Ты ведь знаешь, как обстоят наши дела в последнее время.

— Ты так полагаешь? Так как же они обстоят? — проговорил Пере Парельс, не глядя на своего собеседника.

— Не упрямься, Пере. Тебе это известно не хуже меня.

— Ах, вот оно что! — произнес старый финансист не без издевки.

— Согласись, с тех пор как кончилась война, мы зашли в тупик. Пока еще я не знаю, как мы из него выберемся, но мы обязательно найдем выход из создавшегося положения. Всегда где-нибудь воюют. И, думаю, у нас нет особых оснований для беспокойства, если, конечно, мы будем действовать сообща и помогать друг другу в реорганизации предприятия.

— Ты, разумеется, хочешь сказать: помогать тебе.

— Пере, — терпеливо продолжал Леппринсе, — сейчас я, как никогда, нуждаюсь в твоей помощи, в твоем опыте… и ты хорошо это знаешь. Несправедливо будет с твоей стороны свалить на меня одного всю ответственность за то, что может произойти. В конечном счете я не виноват в том, что американцы выиграли войну. Ты ведь сторонник Антанты…

— Пойми, Леппринсе, — перебил его Пере Парельс, не меняя позы и не глядя на своего молодого компаньона, — я создавал это предприятие на пустом месте. Савольта, Клаудедеу и я работали не покладая рук, не жалея ни времени, ни сил, прежде чем нам удалось сделать его таким, каким оно было еще совсем до недавнего времени. Предприятие для меня — нечто очень важное. В нем — вся моя жизнь. Я видел, как оно зарождалось, как дало свои первые всходы. Вряд ли ты способен это понять, ведь ты явился на все готовенькое, но не в том суть. Я знаю, обстоятельства сейчас складываются неблагоприятно, вот-вот все может рухнуть. Савольта и Клаудедеу погибли, я слишком стар, но я не настолько глуп, — голос его зазвучал по-иному, — я не настолько глуп, чтобы не понимать, к чему все это может привести. В жизни своей я пережил много провалов, чтобы страшиться еще одного. Более того, хоть вы и убеждаете меня в том, что крах неминуем, хоть я и чувствую себя совершенно разбитым, я без всякого колебания начал бы все заново, отдал бы все свое время и силы предприятию.

Он замолчал, и Леппринсе подождал, пока он заговорит снова.

— Но запомни хорошенько то, что я тебе сейчас скажу, — продолжал старый финансист спокойно, — я своими руками уничтожу то, что мне так дорого, но не позволю, чтобы совершалось то, что происходит.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Леппринсе почти шепотом.

— Ты знаешь это лучше меня.

Леппринсе оглянулся по сторонам. Несколько гостей с наглым любопытством наблюдали за ними. Игнорируя совет Кортабаньеса объясниться с Пере Парельсом на людях, Леппринсе предложил старому финансисту уединиться в библиотеке. Пере Парельс, встретивший было это предложение с явным неудовольствием, вдруг, исполненный решимости, согласился. И эта тактическая ошибка ускорила трагическую развязку.

— Объясни, что ты имеешь в виду? — уже без всяких церемоний потребовал Леппринсе.

— Объясни сам! — сорвался на крик Пере Парельс, отступая от всяких проформ, которых до сих пор придерживался. — Объясни, что происходит и происходило в последние годы! Объясни то, что ты скрывал от меня до сих пор! Может быть, тогда мы сможем продолжить наш разговор.

Леппринсе побагровел от ярости. Глаза его метали молнии, челюсти сжались.

— Пере, если ты думаешь, что я занимаюсь какими-то махинациями, мы можем сейчас же отправиться в контору и вместе проверить все счета и бухгалтерские книги.

Пере Парельс первый раз за весь вечер пристально посмотрел в глаза собеседника. И взгляды двух компаньонов скрестились, словно шпаги.

— Я имею в виду не только бухгалтерию, Леппринсе.

Пере понимал, что говорит лишнее, но уже не мог сдержаться. Выпитое вино, гнев, скопившийся в нем, заставили его сказать все, что он думал. И как бы слушая себя со стороны, старый финансист остался доволен собой.

— Я имею в виду не только бухгалтерию, — повторил он. — Давно уже я заметил целый ряд аномалий в наших торговых операциях, да и не только в торговых. Я собственным умом дошел до этого.

— До чего?

— Лучше уж молчать о том, что я обнаружил. Со временем узнаешь.

Леппринсе вскипел.

— Вот что, Пере, я хотел выяснить наши отношения, полагая, что мы недопонимали друг друга, но теперь вижу, дело принимает совсем иной оборот, и я не намерен продолжать разговор в таком тоне. Твои намеки оскорбляют меня, и я требую немедленных объяснений. Что же касается твоих страхов насчет дальнейшей участи предприятия, то ты можешь покинуть корабль когда только пожелаешь. Я готов скупить у тебя акции за любую цену. Но я не желаю больше видеть тебя в конторе, понимаешь? Не желаю! Ты дряхлый, выживший из ума старик. Никому не нужная рухлядь. И если до сих пор я еще терпел твое вздорное вмешательство, то лишь из уважения к твоим прежним заслугам и в память о моем тесте. Но с меня хватит, понимаешь? Хватит! Заруби себе это на носу!

Перо Парельс побледнел, потом посерел. Казалось, ему не хватает воздуха, и он схватился за сердце. Глаза Леппринсе полыхали диким огнем. Наконец, старый финансист пришел в себя.

— Я испепелю тебя, Леппринсе, — пробормотал он глухо. — Клянусь, я испепелю тебя! У меня слишком много доказательств.


Росита-Идеалистка, великодушная проститутка, возвращалась с рынка одна, ворча и понося дороговизну. Из корзины, которую она несла, торчал кочан капусты и буханка хлеба. Она остановилась купить козьего молока и сыра. А затем побрела дальше, обходя лужи. «Улицы бедняков всегда мокры», — думала она на ходу. По брусчатке струилась грязная, вонючая жижа, стекая с заунывным бульканьем в сток для нечистот. Росита сплюнула и выругалась. На маленькой скамеечке, перед которой стояла металлическая мисочка, сидел слепой, наигрывая на гитаре унылую, печальную мелодию.

— Узнаю тебя, Росита, по грациозной походке, — прокаркал он, точно ворон.

— Как ты меня узнал? — спросила Росита, подходя к слепому.

— По голосу.

— А откуда тебе известно, что я грациозна? — поинтересовалась она, уперев в бок руку, свободную от корзины.

— От людей слышал, — ответил слепой, вытягивая ладонь и шаря ею в воздухе. — Дай мне дотронуться до тебя.

Росита отрицательно покачала головой, точно слепой мог ее видеть.

— Нет, дядя Басилио, сегодня мне неохота.

— Ну немножечко. Бог тебе воздаст.

Росита отступила на шаг и стала недосягаема для слепого.

— Я сказала нет, значит нет.

— Ты беспокоишься за Хулиана? — спросил слепой, придурковато улыбаясь.

— А тебе какое дело? — огрызнулась она.

— Скажи ему, пусть держит ухо востро, его разыскивает комиссар Васкес.

— Из-за Савольты? Но Хулиан тут ни при чем.

— Остается только, чтобы этому поверил комиссар Васкес, — заключил слепой.

— Он не найдет его. Хулиан в надежном месте.

Слепой снова начал перебирать струны гитары. Росита-Идеалистка пошла дальше, но, подумав, вернулась и протянула дяде Басилио кусок сыра.

— На, возьми. Сыр свежий, только что купила.

Слепой взял у нее сыр, поцеловал его и спрятал в карман.

— Спасибо, Роса.

Оба помолчали мгновенье, а потом слепой как бы невзначай равнодушно произнес:

— У тебя гость, Роса.

— Полиция? — испугалась проститутка.

— Нет. Осведомитель… ты его знаешь. Твой поклонник.

— Немесио?

— Я не знаю имен, Роса. Я не знаю имен.

— Неужели ты ничего не сказал бы мне, не дай я тебе сыра?

Слепой скорчил жалобную гримасу.

— Я совсем забыл, Роса. Не думай обо мне плохо.

Росита-Идеалистка вошла в темный подъезд дома, огляделась по сторонам, но, никого не увидев, стала с трудом подниматься вверх по крутой лестнице. На третий этаж она добралась, запыхавшись. В глубине площадки виднелась скорчившаяся фигура.

— Не прячься, Немесио. Тебе нечего бояться.

— Ты одна, Росита? — шепотом спросил Немесио Кабра Гомес.

— Конечно. Разве ты не видишь?

— Дай я помогу тебе.

— Прочь руки, скотина!

Проститутка поставила корзину на пол, порылась в складках нижних юбок, извлекла оттуда ключ и отперла дверь. Подняла корзину и пошла в комнату. Немесио последовал за ней и закрыл за собой дверь. Комнату разделяла на две половины занавеска, за которой скрывалась железная кровать. В той части, которая обозревалась со стороны двери, находился стол с жаровней для согревания ног, четыре стула и керосиновая лампа. Росита зажгла ее.

— Зачем пришел, Немесио?

— Мне надо поговорить с Хулианом, Росита. Скажи, где его найти.

Роса неопределенно махнула рукой.

— Я его уже месяц не видела. Он теперь путается с другой.

Немесио сокрушенно покачал головой, не поднимая взгляда от пола.

— Не ври, Росита. В прошлое воскресенье я видел, как вы вместе входили в этот дом.

— Значит, ты шпионишь за нами? И можно узнать, кто тебе за это платит? — равнодушно и вместе с тем презрительно спросила Роса, опуская на пол корзину.

— Никто, Росита, клянусь! Ты же знаешь, я для тебя…

— Ладно, — отрезала проститутка, — проваливай отсюда!

— Скажи мне, где Хулиан. Это очень важно.

— Не знаю.

— Скажи, ради его же пользы. Убили какого-то Савольту. Не знаю, кто он, но это очень важная птица. Думаю, Хулиан замешан в этом деле. Я не говорю, что он убивал его, но он что-то имел против Савольты. Васкес ведет расследование. Я должен предупредить Хулиана, понимаешь? Ради него же самого. Мне-то все равно.

— Оно и видать, раз ты так паникуешь. Но я не знаю, где он. Уходи, оставь меня в покое. Я устала, а дел еще по горло.

Немесио взглянул на Роситу с любовью и уважением.

— Да, ты неважно выглядишь уже с утра, это никуда не годится. Такая жизнь не по тебе, Росита.

— И что же ты мне предлагаешь, несчастный? Доносить за деньги в полицию?

Немесио ушел от нее с тяжелым сердцем, предчувствуя, что надвигается неминуемая беда.


Леппринсе вызвался поговорить с Марией Кораль. Сам бы я никогда не отважился на такой шаг, и его посредничество обрадовало меня. Прошло три недели, прежде чем он с радостью сообщил мне, что цыганка согласна выйти за меня замуж. Свадебные приготовления совпали с началом моей службы у Леппринсе. Наконец-то я покинул контору Кортабаньеса. Долоретас прослезилась, прощаясь со мной, а Перико Серрамадрилес дружески похлопал по плечу. Все желали мне счастья. Кортабаньес держался со мной холодно, вероятно, ревниво отнесясь к моему переходу на другую работу: многие шефы испытывают подобное чувство к своим подчиненным, несомненно полагая, что они их собственность. Вначале работа, которую поручил мне Леппринсе, обескуражила меня. Но постепенно я привык, погрузившись, словно в мягкое кресло, в будни канцелярской рутины, копаясь в бесконечном множестве объемистых, но совершенно никчемных документов. К тому же, поскольку политические проекты Леппринсе были еще очень далеки от осуществления, моя работа сводилась исключительно к подбору и классификации газетных статей, писем, памфлетов, сообщений и тому подобных текстов. Подготовка к свадьбе занимала у меня еще больше времени. Как только Мария Кораль дала свое согласие на наш брак, мы принялись делать из нее достойную супругу молодого, подающего надежды секретаря будущего алькальда. Приобретали самые модные наряды и обувь, завезенные в Испанию из Парижа, Вены, Нью-Йорка. По совету Леппринсе я стал на свой лад прививать цыганке хорошие манеры, так как ее поведение оставляло желать много лучшего. Лексикон у нее был непристойным, а замашки вульгарными. Я учил ее, как вести себя за столом и в обществе. Мои уроки были довольно элементарными, но их пока вполне хватало. Мария Кораль с такой жадностью все впитывала, что я просто диву давался. Казалось, она ослеплена до предела, словно попала в какой-то сказочный, волшебный мир. И делала заметные успехи, так как обладала острым умом и железной волей, свойственной людям, привыкшим вести беспорядочную жизнь и вращаться в самых низких кругах человеческого общества. Такая жизнь многому набила ее.

В месяцы, предшествующие нашей свадьбе, я развил кипучую деятельность. Помимо воспитания Марии Кораль, я с величайшим наслаждением занимался благоустройством нашего будущего жилья. Обставил новую квартиру в современном духе, оснастив ее всем необходимым, вплоть до телефона. Сам делал покупки. Подготовка к свадьбе не оставляла мне времени для раздумий, и я чувствовал себя почти счастливым. Обновил свой гардероб, перевез книги и прочие свои вещи со старой квартиры на новую, воевал с каменщиками, малярами и столярами, с поставщиками, обойщиками и портными. Время пролетело незаметно, и свадьба застала меня врасплох. Откровенно говоря, мы хоть и общались с Марией Кораль в те безумные дни, наши с ней отношения по каким-то неосознанным, но дальновидным причинам носили чисто формальный, я бы даже сказал, официальный характер учителя и ученицы. Казалось, неминуемое приближение нашей свадьбы должно было бы сблизить нас, но мы оба делали вид, что игнорируем этот факт, и вели себя так, словно сразу же после завершения ее обучения должны будем расстаться навсегда. Я был деятелен и учтив, она — покорна и почтительна. Не имея ни рода, ни титула, лишенные каких-либо моральных или общественных устоев, — я был отщепенцем, а Мария Кораль самой вульгарной актрисой кабаре, — мы вели себя, как это ни парадоксально, удивительно целомудренно, точно находились под бдительным оком стыдливых матушек, добропорядочных дуэний или строгих надзирательниц.

Мы поженились апрельским утром. На свадебной церемонии, кроме Серрамадрилеса, присутствовало несколько незнакомых мне служащих Леппринсе, которые играли роль посаженых родителей. Леппринсе в церковь не зашел, а ждал нас у двери. Он пожал руку мне, потом Марии Кораль и, отозвав в сторону, спросил, все ли прошло благополучно. Я ответил ему утвердительно. И тогда он признался, что его беспокоило, как бы цыганка в последнюю минуту не изменила своего решения. Мария Кораль, действительно, на какой-то миг помедлила, прежде чем произнести «да», и голос ее прозвучал вяло и не очень уверенно. Но благословение священника отрезало ей все пути к отступлению.

Так начался наш медовый месяц. Леппринсе, не предупредив меня, устроил нам свадебное путешествие. Я не котел принимать от него такого щедрого подарка, но он насильно всучил мне два билета на поезд, сказав, что забронировал места в отеле. После довольно утомительного пути мы, наконец, приехали. В поезде мы с Марией Кораль не словом не обмолвились друг с другом. Вероятно, по нашему виду легко было догадаться, что мы молодожены, так как на нас иронически поглядывали и под любым предлогом оставляли одних в купе.

Курорт, выбранный для нас Леппринсе, находился в провинции Херона, куда мы добрались от станции в почтовой карете, запряженной четверкой полудохлых кляч. Он состоял из отеля и нескольких окрестных домов. При отеле имелся обширный, хорошо ухоженный сад во французском стиле, со статуями и кипарисами. Он заканчивался лесочком, через который тропа вела к горячим источникам. Сельский пейзаж радовал глаз, а воздух был чист и прозрачен.

Нас встретили с чрезмерной любезностью. Мы приехали во время полдника, когда под разноцветными зонтами, за столиками из кованого железа и мрамора, пили чай отдыхающие, сидя небольшими группками или семьями. Все вокруг дышало покоем и умиротворенностью.

Наши апартаменты располагались на втором этаже и, как видно, были самыми фешенебельными и дорогими. Они представляли собой люкс из спальни, ванной и гостиной. Громадные окна выходили на террасу, где цвели розовые кусты в голубых керамических горшках. Мебель отличалась изысканностью, а огромную кровать, в ширину больше, чем в длину, покрывал балдахин, с которого свисал полог от москитов. В каждой комнате имелся электрический вентилятор — он проветривал помещение и колыхал бумажные ленты, отпугивая мошкару, залетавшую из сада.

Мария Кораль принялась распаковывать багаж, а я отправился побродить по саду. Когда я проходил мимо столиков, мужчины встрепенулись, здороваясь со мной, дамы поклонились, а девушки скромно потупили очи, уставившись в чашки с дымящимся чаем, словно в гуще этого настоя могли прочитать свое романтическое будущее. Я весело отвечал на их церемонные приветствия, снимая с головы панаму.

Жена Пере Парельса и еще несколько дам разбирали по косточкам гостей, попадавших в поле их зрения, сопровождая свои замечания язвительными ухмылочками или категорическими жестами, в зависимости от объекта их обсуждения. Приближение старого финансиста заставило их смолкнуть.

— Пойдем, — сказал он жене.

— Как? — удивились дамы. — Вы уже уходите?

— Да, нам пора, — ответила супруга Пере Парельса, вставая. Долгие годы супружеской жизни приучили ее не задавать лишних вопросов мужу. Их супружество было счастливым. Уже в вестибюле она спросила у него, в чем дело.

— Потом расскажу. А сейчас пойдем. Где твое пальто?

Служанка принесла сразу несколько пальто и предложила сеньорам выбрать из них свои. При этом она извинилась за свою нерадивость, оправдываясь тем, что недавно служит в здешнем доме и еще не освоилась как следует. Пере Парельс принял ее нелепое оправдание и попросил найти им извозчичью карету. Служанка не знала, как это сделать. Тогда старый финансист попросил ее позвать камердинера. Тот тоже отказался им помочь, ссылаясь на то, что поблизости нет извозчиков, и посоветовал дойти до площади, где, по его мнению, находилась стоянка.

— А нельзя ли кого-нибудь послать за извозчиком?

— Прошу прощения, сеньоры, но все слуги заняты сейчас по дому. Я бы и сам с удовольствием пошел, но мне категорически запретили покидать дом. Очень сожалею, сеньоры.

Пере Парельс открыл дверь, выходившую в сад. Ночь была звездной, ветер стих.

— Ну что ж, мы прогуляемся. Спокойной ночи.

Они пересекли сад. У ограды нес охрану какой-то человек. Старый финансист и его жена думали, что он отворит им калитку, но он даже не шелохнулся. Пере Парельс хотел было сам открыть ее, но она не поддалась.

— Калитка заперта на ключ, — пояснил им этот человек. Своими манерами он не походил на слугу, хотя и был одет в ливрею.

— Я вижу. Отоприте.

— Не имею права. Таков приказ.

— Чей приказ? Вы что тут, с ума посходили? — не выдержал старый финансист.

Незнакомец достал из кармана полосатого жилета удостоверение и предъявил его.

— Полиция.

— Ну и что? Разве мы арестованы?

— Нет, сеньор, но дом находится под охраной. Никто не имеет права входить сюда и выходить отсюда без разрешения, — ответил полицейский, пряча удостоверение в карман.

— Чьего разрешения?

— Главного инспектора полиции.

— А где ваш инспектор? — сорвался на крик Пере Парельс.

— В доме, на торжестве. Но я не могу пойти за ним, он там инкогнито. Придется подождать. Таков приказ, — еще раз повторил блюститель порядка. — У вас не найдется сигареты?

— Нет. И будьте добры немедленно открыть нам калитку, иначе вы еще вспомните обо мне. Я Пере Парельс! В конце концов это смешно, понимаете? Смешно! Кому нужны все эти меры предосторожности! Уж не думаете ли вы, что мы унесем отсюда серебряные ложки?

— Пере, — спокойно произнесла жена, — вернемся в дом.

— Никуда я отсюда не пойду! Нечего водить меня за нос!.. Пусть откроет калитку!

— Если вы тут побудете немного, я воспользуюсь случаем и отлучусь в туалет, — сказал им страж.

Старый финансист и его супруга, ничего не ответив ему, вернулись в дом, поговорили там с камердинером, а тот с Леппринсе. Наконец один из гостей, который с важным видом прогуливался в одиночестве по комнатам, подошел к ним.

— Моя жена плохо себя чувствует, мы хотим уйти домой. Полагаю, в этом нет никакого криминала? Я Пере Парельс, — резко проговорил старый финансист. — Прикажите, пожалуйста, выпустить нас.

— Конечно, конечно, — ответил главный инспектор. — Позвольте проводить вас и простите за причиненное вам беспокойство. Мы ждем прибытия важных особ и должны принять соответствующие меры предосторожности. Мне очень жаль, что так произошло. Уверяю вас, нам они причиняют гораздо больше хлопот, чем кому бы то ни было.

Полицейский, охранявший садовую ограду, мочился, когда подошла супружеская пара Парельсов в сопровождении главного инспектора полиции.

— Эй, караульный, отопри калитку! — приказал инспектор. Полицейский поспешно застегнул брюки и побежал выполнять приказ. Уже на улице Пере Парельс дал волю своему гневу.

— Грязные свиньи! — воскликнул он.

Повсюду на тротуарах стояли полицейские, на перекрестках виднелись всадники со шпагами, в плащах и треуголках.

Полицейские провожали супругов Парельс недоверчивыми взглядами. Когда Пере Парельс со своей женой подходили к площади, послышался глухой рокот, земля задрожала, и они прижались к ограде какой-то виллы. Вверх по холму взбирались кони, впряженные в кареты. Полицейские на тротуарах потянулись к кобурам, готовые ко всякой неожиданности. Всадники, охранявшие перекрестки, обнажили шпаги и сделали на караул. Свита приближалась, громко цокали конские копыта о брусчатку. Звучали корнеты. Кое-кто из жителей, напуганные этим неожиданным духовым оркестром, выскочили на улицу, но были тут же водворены по своим домам. Даже на деревья взобрались вооруженные люди. Густой туман придавал кортежу призрачный вид.

Застигнутые врасплох и прижатые к ограде, Пере Парельс и его супруга увидели перед собой отряд кирасиров и несколько карет, сопровождаемых гусарами, чьи копья срывали листву с нижних веток деревьев. В одних каретах занавески были задернуты, в других — открыты. В карете с открытым окошечком Пере Парельсу удалось разглядеть знакомое лицо. Кавалькада миновала ошарашенных супругов, окутав их облаком пыли. Когда Пере Парельс пришел в себя от изумления, он вполголоса воскликнул:

— Ну, уж это слишком!

— Кто там ехал? — спросила жена с легкой дрожью в голосе.

— Король. Пойдем.


— Комиссар Васкес, выслушайте меня, и не пожалеете. Преступление всегда есть преступление.

Комиссар Васкес швырнул на стол бумаги, которые читал, и метнул испепеляющий взгляд на нищего осведомителя, который стоял перед ним, нервно сплетая руки и покачиваясь то на одной ноге, то на другой в отчаянной попытке привлечь к себе его внимание.

— Какого черта его впустили ко мне в кабинет? — прорычал комиссар, закатывая глаза к обшарпанному потолку.

— Никого не было, и я осмелился… — объяснил осведомитель, приближаясь к столу, заваленному газетами, папками, фотографиями.

— Во имя распятого господа бога! Во имя вечного спасения моей… — взмолился комиссар, но вдруг осекся, поймав себя на мысли, что пользуется лексикой назойливого посетителя. — Оставишь ты меня, наконец, в покое? Пошел вон!

— Комиссар, вот уже пять дней я обиваю ваши пороги.

Было всего два дня до истечения срока, отпущенного Немесио Кабра Гомесу заговорщиками, а он так и не узнал ничего о том, кто убил Пахарито де Сото. Убийство Савольты спутало ему все карты: полиция сбилась с ног, занимаясь только этим преступлением. Усилия Немесио разыскать заговорщиков и предупредить о том, что их разыскивает комиссар Васкес, тоже не увенчались успехом: он натолкнулся на упорное молчание всех, к кому обращался с расспросами в течение этих пяти роковых дней.

— Пять дней? — прорычал комиссар Васкес. — Мне они показались пятью годами. Вот что, приятель, убирайся-ка отсюда подобру-поздорову и чтобы я больше тебя никогда не видел. Если ты еще хоть раз попадешься мне на глаза, я прикажу немедленно тебя арестовать, понятно? А теперь вон отсюда!

Немесио Кабра Гомес, охваченный мрачным предчувствием, покинул кабинет и спустился на нижний этаж. Внезапно мысли его были прерваны. Внизу царила суматоха: слышались возгласы, со всех сторон сбегались полицейские агенты. «Что-то произошло! — подумал он. — Надо поскорее сматываться». Но как только он попытался ускользнуть, один из полицейских схватил его за руку и оттащил в дальний угол зала.

— Прочь с дороги, — приказал он.

— Что случилось? — спросил Немесио.

— Привезли опасных преступников, — ответил полицейский.

Немесио замер на месте, затаив дыхание. Из его угла хорошо просматривалась входная дверь и стоявшая перед ней металлическая тюремная карета без окошек. От нее в глубь здания выстроились двойной шеренгой вооруженные полицейские агенты, образуя нечто вроде живого коридора. Арестованных вытолкали из тюремной машины. Немесио обомлел. Он хотел скрыться, но полицейский крепко держал его. В наступившей тишине раздавалось лишь позвякивание наручников. Арестантов ввели в здание. Их было четверо. Самый молодой из них плакал. Хулиан потерял где-то берет, вокруг его глаза красовался фиолетовый синяк, а куртку на овечьем меху покрывали пятна крови. Он шел, держась за бок закованной в наручники рукой, едва стоя на ногах. Мужчина со шрамом выглядел спокойным, но глаза его, окаймленные черными кругами, ввалились.

— Что они сделали? — шепотом спросил Немесио полицейского.

— Кажется, убили Савольту.

— Но ведь Савольту убили в полночь под Новый год.

— Заткнись!

Немесио не посмел сказать, что в тот самый час находился вместе с этими людьми в фотоателье, куда Хулиан силой привел его. Страх оказаться замешанным в эту историю заставил его замолчать. Несмотря на все усилия Немесио остаться незамеченным, мужчина со шрамом увидел его и подтолкнул локтем Хулиана. Хулиан поднял глаза и посмотрел на Немесио.

— Ты предал нас, сукин сын! — выругался Хулиан в гневе, который, казалось, исходил из самых глубин его души.

Полицейский, сопровождавший Хулиана, ударил его прикладом мушкета, и Хулиан упал на пол.

— Убрать! — приказал человек в штатском.

Печальная процессия проходила мимо Немесио. Двое полицейских, подхватив Хулиана под руки, поволокли его за собой: за ним стелился кровавый след. Мужчина со шрамом, поравнявшись с Немесио, остановился и устремил на оборванца леденящий, презрительный взгляд.

— Зря мы тебя не прикончили тогда, Немесио. Но кто бы мог подумать, что ты способен на такое!

Жандармы подтолкнули его вперед. Немесио, на мгновенье остолбенев, вдруг вырвался из рук полицейского и бросился вверх по лестнице. На площадке он столкнулся с комиссаром Васкесом.

— Комиссар, эти люди не виноваты!.. Я могу подтвердить! Они не убивали Савольту!

Комиссар Васкес посмотрел на него, словно на таракана, заползшего к нему в постель.

— Ах, так ты еще здесь! — побагровел он от ярости.

— Вам придется выслушать меня, комиссар, хотите вы того или нет! Эти люди не виноваты, эти люди…

— Убрать его отсюда! — закричал комиссар, отталкивая Немесио и продолжая свой путь.

— Комиссар! — умолял Немесио, пока двое здоровенных полицейских волокли его к выходу. — Комиссар! Я был с ними, я был с ними, когда убили Савольту! Комиссар!!!


Кортабаньес и Леппринсе уединились в библиотеке. Леппринсе с мрачным видом нервно шагал по комнате, бурно жестикулируя. Кортабаньес, отяжелевший после обильной пищи, внимательно слушал, лениво развалясь в кресле, оттопырив нижнюю губу и полуприкрыв веки. Когда француз кончил говорить, адвокат протер кулаками глаза и, слегка помедлив, спросил:

— Знает ли он больше того, что говорит, или говорит больше того, что знает?

Леппринсе остановился посредине комнаты и в упор посмотрел на адвоката.

— Сейчас не время каламбурить. Так или иначе, он очень опасен.

— Если у него нет никаких доказательств, он не опасен. Я говорил тебе, он стар и одинок. И вряд ли решится на какую-нибудь авантюру. Какой ему в этом прок? Если же он основывается лишь на подозрениях, ему лучше помалкивать. Сегодня он лез в бутылку, а завтра успокоится и все увидит в другом свете. Зачем ему нарываться на скандал? Мы уговорим его уйти на покой, и он согласится с приятной возможностью стричь купоны.

— А если это не просто подозрения?

Кортабаньес вырвал несколько редких волосков, в беспорядке торчавших у него на затылке.

— Что он может знать?

Леппринсе снова зашагал по библиотеке. Спокойствие адвоката вселяло в него уверенность, но раздражало.

— Какого черта ты спрашиваешь об этом у меня? Думаешь, он нам скажет? — и вдруг, застыв на месте, раскрыл рот, устремив взгляд куда-то в пространство, поднял руку и проговорил: — Постой-ка… Постой-ка… Помнишь о письме Пахарито де Сото?

— Да. Ты думаешь, оно у Пере Парельса?

— Вполне возможно. Должно же оно быть у кого-то.

— Нет. Маловероятно. Прошло слишком много времени с тех пор. Зачем было Перо Парельсу молчать три года, а теперь?.. Может быть, от того, что пошатнулись наши коммерческие дела, — тут же ответил он сам себе со свойственной ему привычкой. — Но это только гипотеза. И она малоправдоподобна. Прежде всего — и мы с тобой уже тысячу раз говорили об этом — я не убежден, что такое письмо вообще существует. Какой-то сумасшедший сообщил об этом Васкесу… Ну и что?..

— Васкес поверил ему.

— Да, но Васкес сейчас далеко отсюда.

Леппринсе ничего не ответил. Некоторое время оба хранили молчание.

— Что ты намерен делать? — спросил наконец Кортабаньес.

— Еще не решил.

— Я бы посоветовал тебе…

— Знаю: сохранять спокойствие.

— А главное, никаких…

В зале по соседству началось всеобщее смятение. Оркестр прекратил играть, послышались звуки корнетов и фырканье лошадей в саду.

— Они уже здесь, — сказал Леппринсе. — Присоединимся к гостям, а потом продолжим наш разговор.

— Послушай, — остановил адвокат Леппринсе, когда тот уже достиг двери.

— Что?

— Так ли тебе необходимо, чтобы Макс повсюду ходил за тобой по пятам?

Леппринсе улыбнулся, распахнул двери библиотеки и направился к гостям. Камердинер потребовал внимания, дождался полной тишины и громогласно и торжественно возвестил:

— Его величество король!


Мы поужинали в столовой при отеле, а потом прошлись по залам. В одном из них оркестр играл вальс, но поскольку отдыхающие приехали на курорт лечиться, а не развлекаться, танцующих пар было очень мало и танцевали они плохо. В другом — у горящего камина беседовали чопорные дамы, увенчанные немыслимыми прическами и утопающие в многочисленных фалдах платьев. Третий зал был игорный. Когда мы вернулись в свои апартаменты, неловкость нашего положения стала еще очевиднее. Мы слонялись по нашей маленькой гостиной точно неприкаянные. Наконец, Мария Кораль прервала молчание самой обыденной фразой, вполне логичной в подобной ситуации:

— Я устала, пойду спать.

Начало было положено, и я с радостью готов был ее поддержать. Взяв из шкафа пижаму и халат, я направился в ванную комнату. Там я стал неторопливо переодеваться, давая возможность Марии Кораль сделать то же самое. Завершив приготовления, я закурил сигарету, надеясь, что она поможет мне привести в порядок мысли, однако голова моя оставалась такой же пустой, какой была все эти последние недели. В ванной было холодно. Ноги у меня закоченели, по спине поползли мурашки. Глупо было сидеть на краю ванны, прячась неизвестно от чего. Наконец я решился, невзирая ни на что, придать достойный ход событиям. Открыл дверь и прошел в спальню. Там было темно, но свет, падавший из ванной комнаты, позволил мне разглядеть очертания кровати. Я выключил его и впотьмах двинулся вперед. На ощупь обошел кровать, поскольку Мария Кораль лежала с того края, который находился ближе к ванной комнате, а перелезть через нее я не посмел. Она дышала ровно, глубоко, и я понял, что она спит. Решив, что так даже лучше, я скинул с себя халат, шлепанцы, проскользнул под одеяло, закрыл глаза и попытался уснуть. С величайшим трудом мне это удалось. Но прежде чем погрузиться в сон, я еще успел подумать о разных мелочах: завел ли я часы, заплатил ли Леппринсе вперед за отель, надо ли давать чаевые прислуге и о том, что не отнес грязное белье в прачечную перед отъездом. Не знаю, сколько времени я спал, но, вероятно, сон мой был недолгим и неглубоким, потому что пробуждение наступило внезапно, голова моя была ясной, а нервы напряжены. Я ощущал близость теплого тела, чувствовал прикосновение шелковой ночной рубашки. Во мне боролись два начала, но бог и дьявол, казалось, были изгнаны с поля сражения. Я знаю, в жизни есть такие минуты, когда все зависит от интуиции и решимости, и такой момент настал, но я растерялся. Где-то далеко дважды пробили часы. У меня было такое чувство, как у путника, заблудившегося в непроходимых дебрях леса, который, выбиваясь из сил, вдруг обнаруживает на склоне дня, что топчется на том же самом месте. Наконец все же сон одолел меня.

Вопреки ожиданиям я проснулся в хорошем настроении. Утро было радужным; солнечные лучи проникали сквозь щели штор, образуя круги на полу, точно крохотные сцены. Я вскочил с постели, прошел в ванную комнату, побрился и оделся, тщательно выбрав из своих туалетов наиболее подходящий для столь торжественного весеннего дня. И снова вернулся в спальню. Мария Кораль по-прежнему спала, странно задрав лицо кверху, натянув до самого подбородка одеяло, положив на него руки. Своей позой она напоминала мне собаку, которая, лежа кверху брюхом, ждет от хозяина ласки. Возможно, это и был тот самый момент? Я поколебался. А в подобных случаях, как известно, сомнения равносильны отступлению. Или поражению. Я распахнул шторы, и солнце залило своими лучами всю комнату, проникая в каждый уголок. Мария Кораль приоткрыла глаза и издала какой-то невнятный звук: то ли стон, то ли рычание, то ли фырканье.

— Вставай, соня! Посмотри, какой чудесный день! — воскликнул я.

— Кто тебя просил меня будить! — раздался ее недовольный голос.

— Я думал, ты рада будешь понаслаждаться солнышком.

— Напрасно. Скажи, чтобы мне принесли сюда завтрак, и задерни шторы.

— Шторы я задерну, а насчет завтрака говорить не буду. Я пойду в сад, если захочешь позавтракать вместе со мной, приходи, а если нет, дело твое.

Я задернул шторы, взял трость, шляпу и спустился в столовую. Стеклянные двери были распахнуты настежь, кое-кто уже завтракал, сидя за столиками на террасе. Несколько старичков предпочли остаться в помещении, оберегая себя от довольно свежего, кристально чистого воздуха. Прерывистый ветерок раскачивал деревца в саду.

— Сеньор желает позавтракать? — спросил у меня официант.

— Да, пожалуйста.

— Какао, кофе, чай?

— Кофе с молоком, если кофе хороший.

— Отличный, сеньор. Желаете поджаренные croissants[27], сеньор, или сдобные булочки?

— Всего понемножку.

— Завтрак подать только сеньору или сеньоре тоже?

— Только мне… Или нет, принесите то же самое сеньоре.

Пока я завтракал, появилась заспанная, недовольная Мария Кораль. Судя по всему, она намеревалась позавтракать вместе со мной. Я встал, подал ей стул, чтобы она могла сесть, сказал, что нам подадут на завтрак, и углубился в газету. Досада, которую я испытал этой ночью, вновь охватила меня; напряжение вот-вот должно было разрядиться, не суля мне ничего хорошего. Я решил ускорить события. Сразу же после завтрака я предложил Марии Кораль подняться в наши апартаменты «понежиться». Она пристально посмотрела на меня и ответила:

— Я знаю, к чему ты клонишь. Давай прогуляемся и поговорим.

Мы молча дошли до конца сада и сели на каменную скамью. Скамья была холодная, вокруг шелестела листва деревьев, щебетали птицы. Я никогда не забуду этой сцены. Мария Кораль объявила мне, что хочет выяснить наши отношения и поставить точки над «и». Она призналась, что вышла за меня замуж по расчету, не питая ко мне никаких чувств. Что совесть ее чиста, потому что и я не был жертвой обмана, так как вступил с ней в брак с выгодой для себя. Что наш союз можно было бы считать недостойным, не будь он оправдан тем, что в противном случае нас ждали испытания в тысячу раз страшнее.

— Люди сначала хорошо узнают друг друга, а потом женятся, — добавила она, — мы же с тобой вступили в брак, чтобы лучше узнать друг друга.

Она говорила, что наши отношения носят сугубо условный характер и нам следует сохранять благоразумие. Поспешное сближение может лишь осложнить наши отношения, породить ревность, которая даст нездоровую пищу сплетням и пересудам. К тому же она, как женщина достойная (при этом она скромно потупила глаза и слегка покраснела), не может опуститься до подобного распутства.

— Конечно, жизнь, которую я вела, не дает мне права требовать уважения к себе. Я работала акробаткой в самых отвратительных заведениях, но в остальном я всегда вела себя достойно.

В глазах ее светилась надежда на то, что я ей верю. На ресницах нависла непрошеная слеза, словно первое дуновение весны, словно первая снежинка, словно росток цветка.

— Если я сблизилась с Леппринсе, то потому лишь, что полюбила его. Меня, девчонку, ослепило его богатство, его личность. Но я не сумела возвыситься до него. Я из кожи вон лезла, ублажая его, но в ответ видела одно только раздражение, присутствовавшее в каждом его жесте, в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом поступке. Когда он выгнал меня, я приняла это как должное. Он был первым мужчиной в моей жизни… и последним до сего дня. Если ты будешь относиться ко мне с уважением, я тоже буду уважать тебя. Если же ты потребуешь от меня близости, я не стану тебе противиться, но тогда я, наверное, уйду от тебя. И виноват будешь ты один, потому что ты меня унизишь. Ты — мужчина, поэтому тебе решать. Но только знай, решение, которое ты примешь, надо будет выполнять.

— Я готов принять твои условия! — воскликнул я.

Она наклонилась и поцеловала мне руку. Так проходили наши дни на курорте. Тогда они казались мне приятными, теперь я вспоминаю о них, как о самых счастливых в моей жизни. И это сущая правда. Часто о событиях, которые кажутся счастливыми в момент их совершения, вспоминаешь с горечью, а бывает и так, что о самых банальных событиях вспоминаешь потом как о самых счастливых. Первые забываются мгновенно, вторые — заполняют собой всю жизнь и утешают в несчастье. Я лично отдаю предпочтение вторым. Соглашение, заключенное между мной и Марией Кораль, я выполнял неукоснительно. Наши отношения были весьма натянутыми, хотя мне по крайней мере не требовалось особых усилий соблюдать условия договора. Мария Кораль оказалась на редкость молчаливой и скромной спутницей. За день мы едва перебрасывались полдюжиной реплик. Гуляли порознь, и, если вдруг сталкивались где-нибудь в лабиринте сада, задерживались на мгновенье, обменивались парой слов и снова пускались в путь каждый сам по себе. Однако слова, которыми мы обменивались, были отнюдь не любезными. Обедали и ужинали мы вместе, придерживаясь принятых в обществе условностей и еще потому, что Мария Кораль предпочитала, чтобы меню заказывал я, так как французские названия блюд приводили ее в замешательство.

— Ты, наверное, никогда ничего не ела, кроме бутербродов с колбасой, — как-то съязвил я.

— Зато, — парировала она, — я, по крайней мере, не пытаюсь делать вид, что всю жизнь питалась икрой и омарами.

Я рассмеялся, оценив ее находчивость, ибо в такие минуты в Марии Кораль проявлялись лучшие черты ее характера, свойственные простой, бедной, запуганной девушке. Тогда ей было всего девятнадцать лет. Она и не подозревала, что я ее понимаю как никто другой. Со своей стороны, хотя я и не хотел себе в этом признаться, я надеялся в глубине души, что рано или поздно моя нежная сдержанность по отношению к ней будет вознаграждена. Тихая атмосфера курорта располагала к подобным мечтам. Нас окружали покой и безмятежность. Мария Кораль и я были единственными молодоженами среди всех этих больных людей. Многие обитатели курорта, как я потом узнал от официанта, никогда не покидали комнат, а некоторые из них даже постелей, дожидаясь своего смертного часа. И кроме нас двоих никто не доходил до конца сада во время прогулок, разве что кого-нибудь возили туда в колясках или доводили под руку заботливые слуги. Среди этого общества человеческих развалин я подружился с престарелым математиком, который представился как изобретатель нескольких революционных открытий, почему-то проигнорированных правительством. Он разглагольствовал о непрерывном движении и, переливая из пустого в порожнее, как никто умел толочь воду в ступе. Беспорядочность мыслей и невнятная речь придавали его рассказам поэтичность детской легенды. Познакомился я также с престарелым политиком-радикалом, который заставил меня слушать рассказы о его многочисленных любовных похождениях, несомненно, являвшихся плодом его необузданной фантазии, вызванной длительным заточением на курорте, порождением одиночества, проросшего, словно вьюнок, на потрескавшихся стенах заброшенного монастыря. Как-то раз перед заходом солнца мы сидели с ним сонные на террасе. Сад выглядел пустынным. И вдруг из-за густо посаженных, стриженых кипарисов с решительным видом возникла Мария Кораль, в одиночестве гулявшая по саду. Политик мгновенно водрузил на нос очки, дернул себя за остроконечную бородку и, подтолкнув меня локтем, сказал:

— Поглядите, какой бутончик!

— Эта дама — моя жена, — ответил я.

V

Занималась заря, и чистое, безоблачное небо рассеяло разреженный полусвет на пустынные улицы. Автомобиль остановился на повороте улицы, и два человека в пальто, предохранявших их от утренней прохлады, вышли из машины, одновременно взглянув на свои ручные часы. Не проронив ни слова, они подошли к полицейскому в униформе, который стоял у подъезда, охраняя вход. Полицейский встал по стойко «смирно». Один из подошедших достал из кармана кисет с табаком и бумагой и предложил остальным закурить. Полицейский принял угощение, и несколько минут они молча скручивали сигареты.

— Это произошло у вас на глазах? — спросил обладатель кисета.

— Нет, инспектор. Мы услышали взрыв и сразу бросились сюда.

— Свидетели есть?

— Пока нет, инспектор.

В окнах соседних домов из-за жалюзи и занавесок выглядывали лица любопытных. Нетвердой походкой к мужчинам подошел тучный, немолодой сторож, волоча за собой палку с острым наконечником, которая казалась неотъемлемой его частью. Прокуренные усы сторожа уныло обвисли, глаза таращились, а нос был багрового цвета.

— А, явились. Очень кстати, — сказал ему инспектор.

Сторож молчал, пряча лицо под козырьком своей фуражки.

— Назовите мне ваше имя и номер. Вы же едва держитесь на ногах.

— Я немного вздремнул, сеньор. В моем, возрасте, сами понимаете… — оправдывался сторож.

— Вздремнул? Вы хотите сказать, налакались! От вас несет за версту.

Пока инспектор записывал имя и номер провинившегося сторожа, с грохотом подкатила карета «скорой помощи». Из нее вышли два заспанных санитара, открыли заднюю дверцу кареты, вытащили оттуда носилки и прямо на тротуаре стали неторопливо их раскладывать. Затем подхватили с двух сторон и, шаркая ногами по земле, направились к стоявшим в отдалении мужчинам.

— Сюда?

— Да. А кто их вызывал? — поинтересовался инспектор.

— Слуга, — ответил полицейский.

— Раненые есть? — спросил один из санитаров, почесывая небритый подбородок.

— Нет.

— Зачем же тогда нас вызвали?

— Есть мертвый. Следуйте за нами, — приказал инспектор, входя в подъезд.


Возвращение в Барселону вернуло нас к почти забытой действительности. Сойдя с поезда после долгого отсутствия, я сразу почувствовал, как накалена в городе обстановка, вызванная разразившимся кризисом. Вокзал кишмя кишел попрошайками и безработными, предлагавшими свои услуги пассажирам. Оборванные ребятишки шныряли по перрону, выклянчивая у всех милостыню; уличные торговцы громко зазывали покупателей, жандармы следили за прибывающими поездами и шеренгами выстраивали нищих переселенцев. Дамы из благотворительных обществ раздавали им сдобные булки, которые несли в корзинах их слуги. Повсюду на стенах и заборах были развешаны разные лозунги, призывавшие главным образом к выступлениям и забастовкам. По пути к дому нам повстречалась небольшая демонстрация рабочих, требовавших повышения заработной платы. Они забросали камнями какой-то автомобиль, из которого с визгом выскочила дама с окровавленным лицом и скрылась в подъезде.

Мое пребывание на курорте было небольшой интермедией, и теперь здесь, в Барселоне, передо мной вновь разворачивалась трагедия с той же остротой и ненавистью, скорбно и бесцельно. После долгих лет постоянной жестокой борьбы все борющиеся силы (рабочие и предприниматели, политики, террористы и конспираторы) прекратили отстаивать свои позиции, забыли о своих целях, отказались от своих завоеваний. Скорее объединенные антагонизмом и скорбью, чем разобщенные идейными разногласиями, мы, испанцы, беспорядочной толпой нисходили по перевернутой лестнице Иакова (ступени которой являлись местью за месть, а уток — запутанным клубком доносов, репрессий и измен), в ад непримиримости, основанной на страхе и преступлениях, порожденных отчаянием.

Как только мы переступили порог нашего нового жилья, Мария Кораль принялась усердно переставлять мебель в соответствии с нашим независимым сосуществованием, навязанным ее волей. Не без злобы — ее перестановка разрушала тщательно созданную мною меблировку — смотрел я, как она передвигала мою кровать — почему бы не свою? — из нашей общей спальни в темную комнату. Она великодушно предоставила в мое распоряжение половину двустворчатого платяного шкафа и отдала в мое личное пользование маленькое кресло, два стула и торшер. Меня приводило в бешенство ее пренебрежительное отношение к той гармонии, которую я создал, обставляя нашу квартиру. Но, поразмыслив как следует, я пришел к выводу, что так даже будет лучше. Между нами сохранялись прежние отношения, и жизнь потекла спокойно и невозмутимо. Теперь мы виделись еще реже, вернее, почти совсем не виделись, но хотела она того или нет, ее присутствие в доме ощущалось постоянно: запах духов, свет, проникавший сквозь щели ее двери, доносившаяся из-за стены мелодия, напеваемая ею, вздох, кашель.

Я снова приступил к работе в маленькой конторе, которую Леппринсе обосновал на нижнем этаже дома, расположенного в квартале Энсанче, неподалеку от конторы Кортабаньеса. Работа была однообразной и довольно скучной. Помимо меня, в конторе служила старая дева, которая с молчаливым усердием перепечатывала на пишущей машинке карточки, написанные мной от руки, да желторотый юнец, весь день сновавший по городу и приносивший под вечер газеты, журналы, брошюры и бог весть откуда-то взятые листовки.

Так проходило мое время в конторе. После работы я проводил его по-разному, как и прежде. Однажды, вернувшись под вечер домой, я услышал, что меня зовет из своей комнаты Мария Кораль. Я постучал в дверь и получил разрешение войти.

Мария Кораль лежала в постели: ее знобило. По-видимому, она заболела, поскольку выглядела совсем как в тот раз, когда я обнаружил ее полумертвую в омерзительном пансионе.

— Что с тобой?

— Не знаю. Мне очень плохо. Было жарко, я спала, не укрывшись, и, наверное, простудилась.

— Я вызову врача.

— Не надо. Сходи купи трав и сделай настой.

— Каких трав?

— Любых. Они все хорошие. Только не вызывай врачей. Я не хочу иметь с ними никакого дела.

— Не глупи. От всех этих трав и пойла нет никакого прока.

Мария Кораль закрыла глаза и сжала кулаки.

— Если хочешь помочь мне, делай так, как я велю, — процедила она сквозь зубы, — а если ты пришел сюда читать мне нравоучения, то катись на все четыре стороны.

— Ну, хорошо, не кипятись. Принесу тебе трав.

Я отправился в лавку, где продавались целебные травы, и попросил у ее хозяйки что-нибудь от простуды. Мне вручили бумажный пакетик с размельченными, сухими листиками, очень душистыми, но не внушавшими мне никакого доверия. Возвратись домой, я приготовил отвар и напоил этим зельем Марию Кораль. Она сразу же погрузилась в тяжелый сон и так сильно вспотела, что я испугался, как бы она не простудилась еще больше. Я накрыл ее несколькими одеялами, сел в кресло возле кровати и читал книгу до тех пор, пока ее дыхание не стало ровным, а сон спокойным. Около полуночи Мария Кораль вдруг вскочила: книга вывалилась у меня из рук, а вместе с ней чуть было не свалился на пол и я. Мария Кораль уткнулась головой мне в плечо и заплакала. Я охранял ее покой до самого утра и вздремнул только на рассвете. Проснувшись, я не обнаружил Марии Кораль в кровати и пошел искать ее по квартире. Она оказалась на кухне. Сидя на скамеечке, она ела ломоть хлеба с сыром.

— Что ты тут делаешь? — изумился я.

— Я проснулась голодная и пришла сюда что-нибудь перекусить. Ты так сладко спал в кресле. Неужели ты всю ночь провел в нем?

Я кивнул.

— Очень любезно с твоей стороны. Спасибо. Я совсем здорова.

— Возможно, но тебе лучше полежать в постели, а не разгуливать раздетой по квартире. Ты действительно не хочешь, чтобы я вызвал врача?

— Нет. Иди на работу. Я сама о себе позабочусь.

Я отправился на работу. Когда я вернулся домой, Марии Кораль не было. Она пришла поздно, холодно поздоровалась со мной и заперлась у себя в комнате, даже не потрудившись дать мне хоть какие-то объяснения. Сам же я не захотел ни о чем ее расспрашивать. Да и вряд ли она смогла бы мне ответить, почему плакала ночью. Вероятно, ей что-нибудь приснилось. А может быть, то были слезы облегчения после выпитого настоя из трав? Я предпочел забыть от этом случае, но мне еще долго вспоминалась Мария Кораль, плачущая на моем плече.


Немесио Кабра Гомес свернул с тропинки и углубился в заросли кустарников и ежевики. Местность нельзя было назвать дикой, но ночь делала пугающим и величественным то, что при свете дин выглядело совсем иначе. Немесио падал, вставал и снова падал, оставляя лоскутки своей и без того рваной одежды на ветвях и вереске. Начался крутой подъем, и доморощенный скалолаз стал задыхаться и кашлять, но не остановился. Ночь была холодная, пасмурная, безлунная. Немесио карабкался вверх по косогору, пока не достиг эспланады. Он уселся перед ней среди зелени на корточки и, съежившись и отбивая дробь зубами от страха и холода, стал ждать. Когда его покрасневшие глаза заметили на горизонте первые проблески рассвета, он поднялся, пересек эспланаду и прижался к стене из красноватого камня, чтобы его не заметили часовые. Крепость спала. Светало. Скользя вдоль наружной стены, он добрался до запертой потайной двери, от которой ответвлялась зубчатая стена, на фоне которой вырисовывались в пасмурном утре две фигуры, закутанные в плащи. Перебежав на четвереньках открытое пространство, Немесио прижался к стене за выступом. В нескольких метрах от него пролегал ужасающий ров Монтхуика. По тропе, ведущей к потайной двери крепости, ехал, сидя по-дамски на осле, капеллан. Он назвал себя по имени, и часовые открыли потайную дверь. Из своего укрытия Немесио увидел две приближающиеся к крепости кареты, запряженные лошадьми: в одной из них ехали люди в штатском, в другой — военные. Уже совсем рассвело, и город открылся взору притаившегося Немесио. Прямо перед ним виднелась портовая пристань, справа, потонув в дыму заводских труб, простирался индустриальный район Оспиталет, слева — Рамблас, Китайский квартал, древние развалины, чуть выше, почти за спиной — буржуазный и господский район Энсанче. Крепость оживала: отдавались приказания, звучали горны, слышалась барабанная дробь, топот солдат, звон засовов, щеколд, висячих замков, цепей и железных решеток. Боковая дверца открылась, и оттуда вышла процессия. Церемониальным маршем прошел отряд солдат, за ним следовали один за другим осужденные; замыкали шествие капеллан и представители власти. Мужчина со шрамом шел хмурый, вперив взгляд в землю, погруженный в свои мысли; Хулиан был бледен, глаза его глубоко ввалились, ноги подгибались, потому что жандармы, зная о близкой его смерти, даже не перевязали ему ран. Молодой парень, который плакал в полицейском управлении, теперь уже не плакал: он, словно уже переселился в мир иной, двигался автоматически, а его широко раскрытые глаза, казалось, упивались голубизной неба. Немесио не выдержал, выскочил из своего укрытия и закричал. Но его никто не заметил, а крик потонул в грохоте барабанов. Осужденным завязали глаза. Священник приблизился к несчастным, пробормотал молитву, и солдаты выстроились шеренгой. Офицер отдал соответствующий приказ, прогремел сухой залп, и Немесио потерял сознание.

Когда он пришел в себя, солнце уже стояло высоко. Не чувствуя уколов шипов, Немесио пробрался сквозь заросли ежевики к тропе и уселся на скамью у ворот крепости. Там его и обнаружил вечером возница, доставлявший провизию в крепость. Увидев полуголого, окровавленного Немесио, с отвисшей челюстью, устремившего взор в бесконечность, он принял его за больного. Сообщил жандармам, и те выслали за ним караульных. Врач засвидетельствовал у него потерю рассудка, и Немесио, так и не вымолвившего ни единого членораздельного слова, отправили в сумасшедший дом Сан-Баудильо-де-Льобрегат, где он и провел больше года в одиночной камере, испытывая мучительные угрызения совести и преследуемый страшными видениями. Только спустя год, когда комиссар Васкес просматривал архивные документы по делу Савольты, пытаясь разобраться в этом запутанном лабиринте, он вспомнил о Немесио и отправился навестить его.

Мария Роса вскрикнула и уронила чашку с кофе на ковер. Леппринсе с невозмутимым спокойствием нажал несколько раз на кнопку звонка. Сразу же явился управляющий, кутаясь в халат и торопливо снимая с усов чехольчик, зацепившийся за уши.

— Вы меня звали, сеньор?

— Уберите это, — приказал ему Леппринсе, делая вид, что не замечает наусников.

Управляющий поднял чашку с блюдцем, ложечку, накрыл салфеткой коричневатое пятно, от которого исходил пар, вышел, снова принес кофе, поклонился и снова ушел.

— Прости меня! Я такая неуклюжая! Сама не знаю, что со мной творится. У меня вдруг закружилась голова. Я просто в отчаянии.

— Незачем извиняться, дорогая, — живо перебил ее Леппринсе. — Такое может с каждым случиться.

При этом он украдкой взглянул на меня, давая понять, чтобы я перевел разговор на другую тему. Мы находились в превосходном особняке, купленном Леппринсе на склоне холма Тибидадо. Однажды мы с Марией Кораль получили по почте приглашение, которому немало удивились. В нем черным по белому было написано, что супруги Леппринсе имеют честь пригласить супругов Миранда отужинать в ближайшую среду у них в доме и так далее и тому подобное. Мария Кораль решительно воспротивилась:

— Не хватает еще, чтобы я участвовала в этой комедии. Добрый вечер, сеньора, превосходный ужин, сеньора, — передразнивала она с комичными ужимками и расхаживала по комнате, смешно покачивая бедрами. — Дерьмо все это!

— Зачем ты так! Просто Леппринсе захотел повидать нас и приглашает к себе в гости. Мы не виделись уже целую вечность, он ничего не знает о нас. С нашей стороны не очень-то вежливо по отношению к нему. В конце концов, мы ему многим обязаны, верно?

— Нечего пресмыкаться перед ним и рыть носом землю. Ты честно зарабатываешь деньги.

— Ерунда, — возразил я, не повышая голоса. — С моими способностями сам по себе я бы никогда не достиг того положения, какое занимаю теперь. К тому же речь идет всего-навсего о том, чтобы принять приглашение в гости, провести спокойно вечер, пожелать им всего доброго и уйти.

— Ты как хочешь, а я не пойду, — решительно заявила она.

Разумеется, в назначенный час мы с ней отправились в гости. Я чувствовал себя не в своей тарелке, опасаясь, как бы Мария Кораль не выкинула какой-нибудь номер. Но страхи мои оказались напрасными, ничего подобного не случилось. Леппринсе встретил нас радостно, а Мария Роса держалась вежливо и просто. Он расцеловал Марию Кораль в обе щеки, а потом во всеуслышание заявил, что я выбрал себе «веселую, красивую и благородную жену». Я с ужасом посмотрел на Марию Кораль, ожидая от нее какого-нибудь выпада, но она только покраснела и опустила глаза. И весь вечер держала себя сдержанно и скромно. Леппринсе увел меня в другую комнату и предложил выпить бокал хереса.

— Ну, а теперь выкладывай все начистоту… мне не терпится узнать, как вы живете.

Мы находились с ним в небольшой комнате, где Леппринсе устроил себе кабинет. На одной из стен я увидел знакомую мне картину, ту самую, которая год назад висела над камином в квартире на Рамблас-де-Каталунья. Тот же мост, та же река, тот же покой.

— Теперь, когда ты работаешь у меня, — продолжал Леппринсе, — мы стали видеться еще реже, чем когда ты работал у Кортабаньеса.

— Как видно, — сказал я, — у каждого свой путь, как у этой реки. — Я показал на картину. — Жизнь спокойно течет по своему руслу.

— Я вижу, ты не очень доволен.

— Напротив, мне не на что пожаловаться. И все благодаря вам.

— Ерунда.

— Вовсе не ерунда. Мы с Марией Кораль никогда не забудем, чем мы вам обязаны.

— И слышать ничего не хочу. К тому же, если вы считаете себя обязанными мне, у вас есть отличная возможность отплатить мне с лихвой.

— Чем мы можем быть вам полезны? Говорите.

Речь шла о его жене. Мария Роса, счастливая в своем замужество, не могла забыть недавно пережитого ею горя: трагическая смерть отца оставила глубокий след в ее хрупкой душе. Время от времени она впадала в уныние, становилась ко всему безразличной, во сне и наяву ее мучили кошмары. В данный момент, правда, не было серьезных опасений за ее здоровье, но Леппринсе, всегда заботившийся о благополучии своей супруги, боялся, как бы ее состояние не ухудшилось и она не лишилась рассудка.

— Упаси боже! — ужаснулся я.

— Конечно, незачем волноваться раньше времени. Возможно, все эти странные симптомы вызваны роковым стечением обстоятельств.

— Будем надеяться. А что говорит врач?

— Мне не хотелось бы показывать ее врачу сейчас. Жестоко было бы с моей стороны подвергать сомнению ее разум, обращаясь к специалистам. К тому же я не слишком доверяю современным эскулапам. Приставая с расспросами к больному, они лишь заставляют больного уверовать в свою болезнь, разве это не бессердечно? И разве не гуманнее во сто крат держать больного в неведении относительно его недугов и ждать, пока ласка и покой не окажут на него благотворного действия?

Вероятно, он был прав.

— Но чем, собственно, можем помочь мы? — спросил я.

— Вы животворный источник. Молодая, счастливая супружеская пара, никак не связанная по своему происхождению с людьми, имеющими отношение к предприятию Савольты и к добропорядочному барселонскому обществу, в чьей среде ей пришлось столько пережить. Для нее вы явитесь целебным эликсиром, чистой, свежей струей. Так могу я на вас рассчитывать?

— Конечно! Мы оба к вашим услугам.

— Спасибо. Ничего другого я от тебя и не ожидал. Да, и еще одна просьба, последняя: жена не должна ничего знать о том, что я тебе рассказал. Марию Кораль тоже не стоит посвящать в это: женщины не умеют хранить тайн. Отношения между вами должны быть сердечными, но не жалостливыми.

Управляющий позвал нас к столу. Мария Роса и Мария Кораль вошли, когда мы уже сидели за столом. Мария Роса извинилась:

— Я показывала нашей гостье дом.

— У вас замечательный дом. Все обставлено с таким изысканным вкусам.

«Ну и ну, — подумал я. — Откуда у этой девчонки берутся такие выражения?» И мысленно посмеялся, представив себе выражение лица Марии Росы, знай она, какими словами и ужимками было встречено цыганкой ее приглашение. Но все это были мелочи.

Леппринсе обрел присущую ему веселость: шутил и легко поддерживал разговор. После ужина отослал слуг и сам стал угощать нас кофе в небольшой гостиной по соседству со столовой, делая это с нарочитой комичной нерасторопностью, чтобы нас насмешить. Мария Роса предложила ему свою помощь, но он гордо отказался, давая понять, что задето его профессиональное достоинство, подмигивал мне, тихонько посмеивался и от души наслаждался хорошим настроением, которому не так-то часто мог дать волю, занятый повседневными заботами. Выполнив в очередной раз миссию гостеприимного хозяина, он закурил сигару, блаженно крякнул и возобновил разговор, интересуясь кое-какими подробностями моей работы. Я рассказал ему, и он заметил:

— Не думай, Хавиер, что твой труд напрасен. В ноябре, как тебе известно, состоятся муниципальные выборы и, вполне вероятно, я выставлю свою кандидатуру.

— Это было бы замечательно! — воскликнул я.

— Возможно даже, нам с тобой придется поехать в Париж. Мне надо собрать там кое-какие данные о себе.

Я чуть было не лишился чувств от восторга. В Париж! Женщины запротестовали против подобной дискриминации, и Леппринсе, попав под двойной обстрел, засмеялся и стал молить о пощаде. Но они не оставили его в покое до тех пор, пока он не пообещал им сделать все возможное, чтобы отправиться в путешествие вчетвером. Обе женщины бурно зааплодировали.

Мы засиделись допоздна. Мария Роса уронила на ковер чашку, расстроилась, попросила прощения и, любезно распрощавшись со мной и поцеловав еще раз Марию Кораль, отправилась к себе в комнату в сопровождении заботливого мужа. Оставшись наедине с Марией Кораль, я спросил:

— Не правда ли, очаровательная пара?

— Будет тебе! — воскликнула она.

— Мне показалось, что ты довольна сегодняшним вечером.

— Этот тип действует мне на нервы. Слишком много о себе воображает. Все-то он знает, на все у него есть ответ. Он самый обыкновенный самовлюбленный выскочка, поверь мне. А жена его просто несносна, разве не так? И не отрицай, она пресна, как…

— Прекрати сейчас же…

Возвращение Леппринсе прервало нашу перебранку. Он вошел, улыбаясь, извинился от имени жены за ее внезапный уход.

— Мария Роса слаба здоровьем, ей надо отдохнуть. Она просит извинить ее и передает вам поклон.

Перекинувшись еще несколькими незначительными фразами, принятыми в таких случаях, мы тоже попрощались. Леппринсе проводил нас до выхода. У подъезда нас ждал лимузин; за рулем дремал шофер. По дороге домой я заметил Марии Кораль:

— Странно, за весь вечер я ни разу не видел Макса. Может быть, его уволили?

И тут мне показалось, а может быть, это лишь плод моего воображения, что шофер иронически усмехнулся.


На лестничной площадке стоял еще один полицейский, который при появлении начальства тоже встал по стойке «смирно». Из двух дверей, выходивших на лестничную площадку, одна была закрыта, а другая распахнута настежь. Инспектор проник в открытую дверь и, принюхавшись, сразу же почуял знакомый резкий запах. Затем вернулся на площадку и снова посмотрел на свои часы.

— Когда это произошло? — спросил он у полицейского.

— Точно не могу сказать, инспектор. Нам не пришло в голову тогда посмотреть на часы. Мы патрулировали на улице, как вдруг раздался взрыв. И мы сразу же побежали сюда. Из окна валил дым, и кто-то истошно кричал. Мы стали стучать в дверь и звать сторожа, но никто не отзывался. Тогда мы взломали замок прикладами, поднялись по лестнице и увидели все это. Там был мертвый. Мы позвонили вам и вызвали санитарную карету. Не знаю, сколько времени прошло, приблизительно минут двадцать-тридцать, не больше.

— Откуда неслись крики?

— Из этого дома, сеньор инспектор. Здесь жила пожилая супружеская пара и служанка. Служанки нет. А жена жива и невредима. Она-то и кричала.

— Она все еще здесь?

— Нет, сеньор. Она у соседей, — и он указал на запертую дверь. — Мы разрешили ей туда пойти, она слишком испугана. Хотите, я приведу ее?

— Нет, пока не надо. Служанка вернулась?

— Нет, сеньор инспектор. Она вернется только через несколько дней. Кажется, она уехала еще в субботу к своим родным в деревню на какое-то торжество. Думаю, на забой борова.

— Хорошо. Ты оставайся тут на страже, а мы войдем.

Кроме едкого запаха пороха, в квартире не было заметно никаких следов насилия. Большие цветочные вазы и другие украшения в прихожей и коридоре оставались в целости и сохранности.

— Бомба, разумеется, была небольшой взрывной силы, — заключил спутник инспектора, — иначе взрывная волна разбила бы фарфор вдребезги.

Инспектор согласно кивнул. Они подошли к массивной темной двери в глубине коридора.

— Здесь?

— Наверное.

— Дверь дубовая, прочная, добротная, — заметил спутник инспектора, ощупывая дверные петли. — Теперь уже таких не делают.

Инспектор открыл ее, и оба мужчины вошли. Санитары остались в коридоре. Комната, по всей видимости кабинет, являла собой жалкое зрелище. Мебель превратилась в обломки, картины свалились, ковер на полу прогорел посередине и обуглился по краям; обои на стенах, сорванные взрывной волной и осколками, болтались лоскутами, обнажая штукатурку. Под столом красного дерева лежало безжизненное тело. Инспектор склонился над ним.

— Крови нет ни на лице, ни на одежде.

Человек, сопровождавший комиссара, вероятно эксперт по взрывам, измерял расстояние сантиметром.

— Скорее всего, он заметил бомбу и отпрянул назад. Бомба взорвалась на полу в том месте, где ковер прогорел дотла. Взрывной волной опрокинуло стол, и тело оказалось внизу, под его прикрытием.

— Значит, он мог остаться в живых?

— По-моему, да. Я склонен думать, что он умер не от бомбы, а от разрыва сердца. Бомба была маленькой. Взгляните на потолок: ни плафон, ни лампочка не пострадали.

Из коридора послышался голос:

— Можно войти?

И, не дожидаясь ответа, в кабинет вошли еще двое мужчин. Один из них среднего возраста, другой — старик. Старик со спутанной бородой, в массивных роговых очках, который держал в руке докторский саквояж, был судебным врачом, а тот, что помоложе, одетый во все черное, — судья.

— Добрый день, сеньоры! Что тут произошло? — спросил судья, который, наверное, еще только начинал свою деятельность в Барселоне.

Судебный врач опустился на колени перед трупом и стал тщательно его ощупывать. Затем спросил, где можно помыть руки.

— Я не смог предупредить судебного исполнителя, чтобы он явился сюда, — объяснил судья. — Два часа назад он пошел пить кофе и до сих пор не вернулся. В этой стране нет порядка.

— Доктор, какова причина его смерти? — спросил инспектор у врача, когда тот, вымыв руки, вернулся и вытирал их на ходу носовым платком.

— Откуда я знаю. От бомбы, наверное.

— Но ведь на трупе нет никаких следов насилия?

— Ах, нет?

— Фотограф не приходил? В Англии всегда делают фотографии на место преступления, — заявил судья.

— Нет, сеньор, тут не свадьба, чтобы фотографировать.

— Послушайте, здесь я диктую, что надо делать, а чего не надо. Я — судья.

Один из санитаров, заглянув в дверь, спросил:

— Можно забирать покойника или вы ждете, пока он начнет разлагаться?

— Имейте уважение! — устыдил его судья.

— С моей стороны все готово, — заявил врач.

— Сделайте, по крайней мере, зарисовку, — потребовал судья.

— Нет уж, увольте, я не художник, — ответил инспектор.

— Может быть, вы сумеете? — обратился он к эксперту по взрывам.

— Нет, нет, — отозвался тот рассеянно: маленькой лопаточкой он наполнял пеплом и осколками вынутые из кармана пробирки.

— Не смейте ни к чему прикасаться, пока не придет судебный исполнитель, — потребовал судья, увидев, что санитары подхватили труп.

— Мы не собираемся торчать здесь все утро, — ответили санитары.

— А я сказал — не трогать, — повторил судья. — Мне надо составить акт.

Оркестр заиграл «Королевский марш», и его величество дон Альфонсо XIII вошел в залу вместе со своей супругой — королевой Эухенией в сопровождении свиты и приближенных. Король был в кавалерийской форме, и огни отражались в золотом шитье его мундира. Гости стоя встречали его бурными, продолжительными овациями. Леппринсе поспешно вышел им навстречу, чтобы воздать королевские почести почетному гостю. Король, добродушно улыбаясь, пожал французу руку и похлопал его по плечу.

— Ваше величество…

— У тебя превосходный дом, — похвалил дон Альфонсо XIII.

Леппринсе поцеловал руку донье Виктории-Эухении. Мария Роса, словно парализованная внезапно охватившей ее робостью, стояла в окружении дам, пока муж повелительным жестом не велел ей приблизиться. Вся трепеща, она вышла вперед и склонилась в глубоком реверансе перед августейшими особами. И в ту же минуту свита расступилась и король с королевой и своими приближенными смешались с гостями.

— Вы оказали мне великую честь, посетив мой дом, — проговорил Леппринсе, фамильярно обращаясь к королю на «вы», решив, что такое обращение будет наиболее приемлемым в частном разговоре.

— Дорогой друг! — ответил монарх, беря его под руку. — Ты думаешь, я не понимаю, что своим визитом даю тебе возможность приобрести больше голосов избирателей на предстоящих в ноябре муниципальных выборах? Но и я надеюсь с твоей помощью завоевать расположение каталонцев. Мне необходимо приобрести популярность в этом захолустье, — и оба засмеялись, очень довольные собой.

— Вы давно женаты? — спросила донья Виктория-Эухения у Марии Росы. — У вас дети есть?

— Нет, но я жду, ваше величество, — ответила Мария Роса, смутившись, — и хотела просить вас о высочайшей милости стать крестными нашего будущего ребенка.

— Ну что ж! — воскликнула королева. — Я непременно поговорю об этом с Альфонсо, можете на нас рассчитывать. У нас уже двое детей.

— Я знаю, ваше величество. Я видела их фотографии в иллюстрированных журналах.

— Ах да, конечно.

В ту пору мы часто навещали супругов Леппринсе. Весна подходила к концу, но летняя жара еще не наступила. Я чувствовал себя счастливым в обществе Леппринсе и этих двух женщин, таких красивых и таких разных. Мне кажется, будь это в моих силах, я никому не позволил бы хоть что-нибудь изменить. Среди приятных воспоминаний той поры, которые слились теперь для нас в один счастливый миг, мне особенно запомнилось одно. Леппринсе, всегда неугомонный, находивший все новые и новые забавы и уголки природы для пикников, предложил вам в одно из воскресений отправиться за город.

— Мы слишком много времени проводим в четырех стенах, — выставил он неопровержимый довод в ответ на возражения своей жены. — Нам необходимы свежий воздух, общение с природой и небольшая физическая нагрузка.

Итак, мы договорились. Они возьмут с собой провизию и заедут за нами на машине в десять утра.

Точно в назначенный час лимузин дожидался у подъезда нашего дома. Мы сели, и автомобиль тронулся. Вскоре город остался позади, автомобиль устремился в гору, преодолевая крутые подъемы, стал фыркать, но не сбавил скорости. Я сидел на откидной скамейке спиной по ходу движения автомобиля и через стекло увидел, что за нами едет какая-то машина. Вначале я не придал этому значения. Но потом, видя, что в течение часа, несмотря на бесконечные повороты, развороты и зигзаги, преследователь не отстает от нас, я, немного встревоженный, обратил на это внимание Леппринсе.

— Да, я знаю, что за нами едет машина, но пусть это тебя не беспокоит, и позволь мне пока не раскрывать тайны, я готовлю вам сюрприз.

Я не стал больше ни о чем его расспрашивать и принялся обозревать окрестности. Вокруг возвышался сосновый лес, на иглах которого повисли солнечные лучи. Когда лес поредел, перед нашим взором раскрылась под горой большая зеленая долина, окруженная горами и лесами. Автомобиль устремился вниз. Съехав в долину, он еще немало покружил нас по ней, прежде чем выехать на луг, поросший травой и кустарником. Ровная широкая долина, в конце которой бил родник с прозрачной холодной вкусной водой, очень понравилась нам. Мы устремились к нему, прихватив металлические кружки, чтобы попробовать эту, казалось, живительную влагу. И тут подъехала та самая машина, которая нас преследовала. Я сразу догадался, о каком сюрпризе идет речь, потому что таинственный автомобиль оказался старым моим знакомым: лимузином красного цвета.

— Так вот оно что! — воскликнул я, радуясь ему так, словно повстречался со своим давним другом. — А кто в нем?

— Не догадываешься? — спросил Леппринсе.

В нем приехал Макс.


Оба автомобиля расположились на краю луга. В нескольких метрах от них шофер расстелил скатерть и стал расставлять на белой льняной скатерти тарелки, столовые приборы, бутылки, корзинки с холодными закусками. Макс сел под сосной и, прикрыв лицо шляпой-котелком, дремал. А мы бродили по лугу, выискивая в траве четырехлистный клевер, наблюдали за полетом птиц и с любопытством разглядывали какую-нибудь диковинную гусеницу или жука. На стебельках стрекотали кузнечики, родник журчал, а густая зелень слегка колыхалась от легкого ветерка, нашептывая старинную, божественную симфонию. Мария Роса, вконец обессиленная, устроилась на трапе, на которую ее муж предварительно подстелил платок, желая уберечь одежду жены от грязи, сырости и насекомых.

— Какое блаженство! — воскликнул Леппринсе, стоя возле жены и раскинув руки, словно хотел обнять весь пейзаж. Мария Роса подняла лицо и посмотрела из-под шляпки, предохранявшей ее от солнца, на мужа. Прозрачный свет, просеиваясь сквозь зелень, придавал ему исступленно-восторженный вид.

— Да, это верно, — поддержал я, — мы, горожане, разучились по-настоящему ценить природу.

Но неугомонный Леппринсе не мог долго сосредоточивать внимание на одном и том же. Он вдруг тряхнул головой, прищелкнув языком, и воскликнул:

— Эй, Хавиер, хватит панегириков! Разве я не говорил, что готовлю вам сюрприз?

Он сделал знак шоферу, и тот, уже закончив приготовления к трапезе, сел за руль красного автомобиля, завел мотор и тихонько подкатил к нам.

— Садись, — велел мне Леппринсе, когда шофер остановился возле нас и вылез из машины.

— Куда поедем? — поинтересовался я.

— Никуда. Весь секрет в том, что машину поведешь ты.

Я увидел в его глазах выражение насмешки, смешанной с нежностью и невинным вызовом. Выражение, очень свойственное его глазам.

— Вы шутите? — не поверил я.

— Не трусь! В этой жизни надо все испытать. И особенно испытать острые ощущения.

Я никогда ни в чем не мог отказать Леппринсе. А потому занял место шофера в машине и стал ждать его указаний. Мария Роса, смотревшая на нас с добродушной снисходительностью, вдруг поняла, что мы затеваем.

— Эй, что вы собираетесь делать?

— Не бойся, душенька! — откликнулся Леппринсе. — Я хочу научить Хавиера водить машину.

— Но ведь он никогда ее раньше не водил!

Я выдавил из себя покорную улыбку и пожатием плеч дал ей понять, что действую не по своей воле.

— Мы немного повеселимся, вот увидишь! — ответил Леппринсе.

— Вы разобьетесь, только и всего! — и она обернулась к Марии Кораль, надеясь найти у нее поддержку. — Скажи ты, может, они тебя послушают. Упрямцы!

— Пусть делают, что хотят, не маленькие, — ответила Мария Кораль, вероятно, вдохновленная предстоящим аттракционом.

Между тем Леппринсе и шофер объясняли мне, как обращаться с машиной, споря друг с другом и по очереди садясь за руль. Однако все эти объяснения были для меня китайской грамотой. Мария Роса, поняв, что ей не удастся отговорить мужа, смиренно произнесла:

— Нам остается лишь молить бога, чтобы он сжалился над этими безумцами.

— Вы можете молиться, сеньора, а я поеду с мужем, — последовал решительный ответ Марии Кораль.

В несколько прыжков она достигла автомобиля, взобралась на заднее сиденье и съежилась там, словно оно было предназначено не для людей, а для багажа. Леппринсе, очень довольный, включил зажигание, а я обеими руками крепко вцепился в руль. Куртки свои мы окинули еще раньше, а мое канотье покатилось по земле, как только машина рванула с места. Леппринсе с криком «урра!» подбросил в воздух свое английское кепи и вскочил на подножку поехавшей машины. Шофер что-то крикнул мне, но я не расслышал его слов. Леппринсе свалился в машину головой вниз и стал дрыгать ногами в воздухе, умирая от смеха. Я изо всех сил пытался направить машину прямо, но она не переставала кружить. Я увидел перед собой Марию Росу, пригвожденную к платку, скрестившую в мольбе руки на груди и опустившую взгляд вниз; шофера, пытавшегося мне что-то объяснить жестами. Тогда Леппринсе примял нормальную позу, схватил руль и каждый на нас стал тянуть его в свою сторону: автомобиль поехал зигзагами, преследуя шофера по пятам, словно привязанный к нему, и раздавил во время одного из своих пируэтов мои канотье. Внезапно мотор сам по себе заглох, и машина остановилась. Леппринсе соскочил на землю и снова включил зажигание. Я воспротивился:

— Ну уж нет! С меня довольно!

— Ничего, ничего, еще немножечко, — попросил он.

Не успел он договорить, как автомобиль снова тронулся с места и поехал сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, увозя с собой меня и Марию Кораль.

— Хавиер, сделай что-нибудь с этой колымагой! — взмолилась Мария Кораль, съежившись на заднем сиденье.

— Я и сам хотел бы этого, — отвечал я, пытаясь объехать деревья и надеясь на то, что автомобиль еще раз остановится сам по себе. Леппринсе и шофер, то забегая вперед, то отставая, натыкались друг на друга и что-то кричали. Только Макс, казалось, был погружен в сон, сидя на пеленой траве под сосной, и оставался равнодушным к трагедии, которая вот-вот могла разыграться на лугу.

Наконец, к моему великому удивлению, автомобиль покорился мне и стал ехать тем путем, который я ему указывал. Я остановил машину, спрыгнул на землю и помог Марии Кораль выйти. Подбежал запыхавшийся Леппринсе.

— Я научился водить машину, — проговорил я, пытаясь подавить охватившую меня дрожь. Он засмеялся.

— Ты хорошо начал. Не хуже, чем я в первый раз. Теперь тебе остается только попрактиковаться и преодолеть свой страх.

Я так подробно рассказываю об этом эпизоде, потому что, как вы увидите впоследствии, он сыграет в моей жизни немаловажную роль.

За едой и на обратном пути все только и говорили о моем подвиге. У Леппринсе было превосходное настроение, Мария Роса успокоилась, а Мария Кораль, насколько я успел заметить краем глаза, восхищалась мной. Всю весну, во время наших частых поездок за город, я учился водить машину, пока не овладел этим искусством, прошу простить меня за нескромность, в совершенстве.


— Часовой механизм? — поинтересовался судья.

Эксперт по бомбам присвистнул и потер руки.

— Нет, не думаю. Рано, конечно, делать окончательные выводы, но я склонен полагать, что это хорошо известная всем бомба Орсини. Она взрывается от прикосновения к твердому предмету. Такими бомбами легко может пользоваться любой дилетант, они действуют без запального шнура, без механизма. Они самые популярные и никогда не дают осечки, — заключил он тоном пропагандиста.

Инспектор вышел на балкон. На тротуарах не было ни души, кроме полицейского, стоявшего на страже у парадного подъезда. Издалека доносился звон колокольчика тряпичника.

— Наверное, бомбу забросили с улицы через открытый балкон.

— А почему вы решили, что балкой был открыт? Утро ведь холодное, — заметил судья.

Инспектор пожал плечами и уступил место судье, который стал прикидывать, какое расстояние отделяло балкон от проезжей части улицы.

— От шоссе до балкона довольно далеко, как по-вашему?

— Да, не близко, — согласился инспектор. — И вряд ли они воспользовались лестницей.

— Скорее всего, бомбу бросили с крыши какой-нибудь кареты, а еще вероятнее, из машины, — уточнил эксперт.

— Почему вы так решили? — спросил судья.

— Потому что карета менее надежна. Лошади могли понести, и тот, кто был наверху, рисковал упасть на землю вместе с бомбой в руках.

— Пожалуй, вы правы, — согласился судья, оживившись. — Надо сопоставить факты. А кто, по-вашему, мог это сделать, инспектор?

Инспектор покосился на судью.

— Кто знает! Его враги, его наследники, анархисты… может быть тысяча самых разных предположений, будь они прокляты!

Явившийся наконец судебный исполнитель делал зарисовки. Эксперт наблюдал за его художеством, надменно ухмыляясь. Санитары унесли труп. Судебный врач попрощался, пообещав дать свое заключение в самый короткий срок. Закончив набросок, судебный исполнитель, а имеете с ним судья удалились. Инспектор и эксперт остались одни.

— Не попить ли нам кофейку? — предложил инспектор.

— Не мешает.

Уже на улице они натолкнулись на двух мужчин, споривших о чем-то с полицейским, стоявшим у входа в дом.

— Что здесь происходит? — спросил инспектор.

— Эти двое кабальеро требуют пропустить их наверх, сеньор инспектор. Говорят, что они — друзья покойного.

Инспектор оглядел незнакомцев. Один из них, молодой, элегантный, держался самоуверенно. Другой — пожилой, толстый, неряшливый — не переставал дрожать и строить страдальческие мины.

— Я — адвокат Кортабаньес, — представился пожилой, — а этот кабальеро — сеньор дон Пауль-Андре Леппринсе. Мы — друзья покойного сеньора Парельса.

— Откуда вам стало известно о происшествии?

— Нам только что позвонила вдова покойного, и мы сразу же приехали. Прошу извинить нас за назойливость и вмешательство, но, сами понимаете, мы очень взволнованы. Бедный Пере! Всего несколько часов назад мы еще беседовали с ним!

— Несколько часов назад?

— Сеньор Парельс был среди гостей на приеме у меня в доме, — пояснил сеньор Леппринсе.

— А не заметили ли вы в его словах и поступках нечто настораживающее вас?

— Не знаю, трудно сказать, — простонал Кортабаньес. — Мы сейчас очень расстроены.

— Позвольте нам подняться и повидать вдову, — попросил Леппринсе, отнюдь не выглядевший расстроенным.

Инспектор немного подумал и ответил:

— Хорошо, можете подняться, но не заходите в квартиру покойного. Вдова у соседей по этажу в квартире напротив. Там полицейский, он вам укажет. И обязательно дождитесь меня. Я скоро вернусь.

Полицейский, стоявший на лестничной площадке, преградил им путь. Он заявил Леппринсе и адвокату, что не велено никого пропускать без разрешения начальства. Но те ответили, что комиссар назначил им здесь свидание, чтобы допросить, так как они были последними, кто видел покойного накануне его смерти. Вежливым, но решительным жестом отстранив растерявшегося полицейского, они вошли в квартиру Парельса. Когда они очутились в кабинете старого финансиста, адвоката охватила нервная дрожь.

— Не могу, не могу, — причитал он, всхлипывая. — Это выше моих сил.

— Ну, пожалуйста, Кортабаньес, я все сделаю сам, у нас больше не будет такой возможности. Помоги мне поставить стол на место. Видишь, здесь нет ни пятен крови, ни чего-либо в этом роде. Помоги, мне одному не справиться.

Они перевернули стол. Ящики оказались незапертыми, и Леппринсе принялся в них рыться, а оцепеневший Кортабаньес смотрел на него, покрывшись мертвенной бледностью, приоткрыв рот.


Бедный Парельс! Если бы кто-нибудь сказал мне в тот вечер, что мы с ним прощаемся навсегда, я бы никогда не поверил! По каким-то необъяснимым причинам, которые мне еще долго не суждено будет понять, он не питал ко мне особой симпатии, хотя я относился к нему с глубоким уважением не только за его ум, но и за его неповторимую индивидуальность, за его обходительность, за его культуру… Теперь уже нет таких людей, как он.

В последний раз мы виделись с ним на том памятном приеме, который Леппринсе устроил в честь короля. Мы с Марией Кораль были в числе приглашенных. Когда мы, испытывая чувство неловкости, преодолевая робость, явились туда, мы еще не знали, что это общественное событие станет одной из важных вех в нашей жизни. И после этого званого ужина отношения между нами станут совсем другими. Но тогда в роскошных залах, среди аромата дорогих духов, шелков и драгоценностей, знакомых лиц промышленников и финансистов, гнусная действительность казалась очень далекой, а ее опасности предотвращенными.

— К Дювалье? Вы очень любезны, сеньор, но вам следует посоветоваться с моим мужем.

— Ради бога, Мария Кораль! — упрекнул я ее в одну из тех редких минут, когда мы остались наедине, вдали от назойливых мужчин. — Не допускай, чтобы с тобой обращались как с кокоткой.

— Кокоткой? — переспросила она, восполняя свое невежество догадливостью, достойной всяческого уважения. — Ты хочешь сказать, изысканной проституткой?

Я кивнул, не переставая хмуриться.

— Но, Хавиер, я ведь и есть проститутка! — весело произнесла она, отвечая улыбкой на подмигивание дряхлого, фатоватого генерала.

Экзотическая красота моей жены привлекла к себе внимание мужчин, едва мы переступили порог дома Леппринсе. Даже самые степенные из них теряли голову в ее присутствии и вели себя с комической развязностью опереточных кавалеров. Я испытывал тщеславие и ревность, которая выводила меня из себя.

— Как жизнь, дружок? Ты чем-то озабочен? — спросил у меня Кортабаньес, подходя с одним из своих клиентов, который ходил за ним по пятам.

— Как видите, — ответил я, показывая на Марию Кораль, которая в эту минуту кокетничала со священником, — теряю время и достоинство.

— Терять может тот, кто что-то имеет! — изрек адвокат. — А как двигаются дела на работе?

— Медленно, но неумолимо, — ответил я как бы в шутку.

— Тогда их следует поторопить, дружок. Сегодня вечером ожидаются важные события.

— Какие же?

— Скоро узнаешь, — произнес он, приглушая голос и прикладывая палец к губам.

— А что вы скажете по поводу войны в Марокко? — вступил в беседу клиент Кортабаньеса, не намереваясь прерывать начатой с адвокатом беседы.

Кортабаньес жестом попросил меня вмешаться в разговор, желая отделаться от назойливого собеседника.

— По-моему, она омерзительна.

— И не говорите, — подхватил клиент, цепляясь за новую жертву, словно утопающий за соломинку. — Просто невероятно! Какая-то горстка черномазых побивает страну, которая завоевала Америку!

— Времена меняются, сеньор.

— При чем тут времена, — возразил увалень с горячностью, которая никак не вязалась с царившей вокруг безмятежностью. — Дело в людях. Просто теперь нет таких политиков, как прежде!

Появление короля положило конец нашей беседе. Гости поспешили припасть к ногам высочайших особ, и Кортабаньес не преминул заметить мне:

— Видишь? Припали к его ногам, словно куры к фермеру, который сыплет им корм. — И сокрушенно покачал головой. — Так мы далеко не уедем. Помнишь, как они хотели линчевать Камбо?

Я ответил ему, что помню. Теперь Камбо занимал пост министра финансов в правительстве, возглавляемом Маурой.

Король милостиво отвешивал поклоны и с одинаковым безразличием выслушивал лесть и просьбы, прогуливаясь по зале тяжелой поступью, уныло опустив плечи, состарившийся в расцвете молодости, приторно улыбаясь с некоторым оттенком печали.


— На полу валяются бумаги. Посмотри их, не теряй времени. Успеешь наплакаться во время похорон.

Кортабаньес опустился на колени и принялся просматривать разбросанные на полу бумаги.

— Бедный Пере! Мы познакомились с ним тридцать лет назад. Он был честный, добрый, не способный на вероломство. Я хорошо помню тот день, когда умер его сын Матео… Какая несчастная семья. Пере мечтал дать сыну настоящее образование и послал его учиться в Оксфорд. Он собирал деньги буквально по сентиму, чтобы иметь возможность оплатить его учебу. Но Матео схватил там воспаление легких, и болезнь доконала его. Он вернулся сюда, вот в этот самый дом, чтобы умереть здесь.

— К чему ты вспоминаешь сейчас все эти жалобные истории? — рыкнул на него Леппринсе.

— Вот, взгляни, — и Кортабаньес протянул ему вместо ответа исписанные листки, подобранные с пола. — Бедный Пере читал их, когда его убили.

Леппринсе взял протянутые ему листки, пожелтевшие от времени и от того, что их часто держали в руках, и прочел:

«Дорогие родители! Получил от вас весточку и очень рад, что вы живы-здоровы. Мне не на что пожаловаться, хотя суровые зимы, которым, кажется, не будет конца, не дают мне как следует оправиться от простуды. Да, здесь совсем как пишут в романах: беспрерывно льют дожди…»

Письмо было датировано 15 марта 1889 года. Леппринсе бросил его на пол и стал читать следующее:

«Дорогой отец! Прошу тебя, не показывай это письмо маме, но я сильно расхворался. Уже целую неделю у меня держится высокая температура. Врачи говорят, что нет особых причин для волнений и во всем виноват местный климат. К счастью, до экзаменов осталось совсем немного времени, и я скоро приеду к вам на каникулы. Вы даже не представляете, как мне вас не хватает. Одинокий и больной, в этой замечательной, но чужой мне стране. Я только и мечтаю о Барселоне…»

— К черту! — выругался Леппринсе. — Помоги мне поставить стол, как он стоял.

Вдвоем они перевернули его, стараясь не производить шума. Кортабаньес громко плакал.

— Пойдем отсюда, — сказал Леппринсе. — Здесь ничего нет. Подозреваю, что этого проклятого письма и не было.

VI

Вслед за весной пришло ослепительно яркое, тяжкое, влажное лето, которое терзало город и его обитателей. Климат пагубно сказался на хрупком здоровье беременной Марии Росы, плохо переносившей немилосердный зной. У нее началась гипертония. Мы уже не посещали супругов Леппринсе и виделись лишь во время воскресных прогулок. Но вскоре прогулки тоже прекратились, и мы совсем перестали видеться с супругами Леппринсе. Мария Роса не выходила из дома и почти не покидала своей спальни. Время от времени она, поражая слуг, появлялась словно призрак, молчаливая, больная, с застывшим лицом, едва передвигая ноги, устремив куда-то неподвижный взгляд. Растрепанная, бледная, в пеньюаре, она обходила дом, напуганная неотвратимостью рока, словно рыба, обозревающая края аквариума. Мы с Марией Кораль, разлученные с супругами Леппринсе, потерявшие всякую связь с обществом, оказались замкнутыми в свой мир вежливых отношений и связывавших нас неосязаемых уз. И тогда вдруг все мое существо воспротивилось уготованной мне судьбе. Во мне пробудилась злоба, которую я еще как следует не осознавал, но теперь, по прошествии многих лет, спокойно оглядываясь в прошлое, хорошо понимаю: она явилась следствием постоянно сдерживаемых мною чувств и слишком быстро развеянных аллюзий. С каждым днем мое раздражение возрастало. Я стал груб с Марией Кораль и жестоко, язвительно насмехался над ней. Вначале Мария Кораль делала вид, что ничего не замечает, но потом сорвалась. Обладая живым умом, Мария Кораль не лезла за словом в карман. Мы ссорились по пустякам и ругались до изнеможения. Как-то июньским вечером в ночь праздника Иоанна Крестителя разыгралась драма.

Случилось так, что мы повздорили, и я обрушил на нее все упреки, какие только приходили мне в голову. Я был в страшном гневе и чувствовал свою правоту. Мария Кораль насупилась, глаза ее увлажнились, плечи втянулись. Она походила на нокаутированного боксера. Наконец срывающимся голосом она попросила меня замолчать. Но, должно быть, в меня вселился бес, потому что я ополчился против нее с новой силой. Мария Кораль встала со стула и вышла из гостиной. Я последовал за ней по коридорчикам, но она, пойдя в комнату, заперла дверь на задвижку. Меня это взорвало. Я разбежался и изо всех сил надавил на дверь плечом. Створка треснула, петли соскочили. Мария Кораль стояла у кровати, явно напуганная. Я подошел к ней, обнял и поцеловал. Может быть, для того, чтобы унизить? Кто знает? Она не сопротивлялась, даже не шелохнулась, словно мертвая. Я опустился перед ней на колени и обнял за талию, но колено мое подогнулось, и я свалился. Но тут же мгновенно вскочил. Мария Кораль лежала на кровати, прикрыв веки, тяжело дыша. Если бы я опомнился вовремя, то поспешил бы удалиться из комнаты. Тогда бы козыри были в моих руках. Но я не внял голосу разума, приблизился к кровати и склонился над Марией Кораль, прижав к себе ее желанное тело. Мария Кораль словно окаменела.

— Я уже говорила тебе, если ты захочешь овладеть мной, я не стану сопротивляться, — процедила она сквозь зубы, — но тогда пеняй на себя.

Я отдернул руки и пристально посмотрел на нее.

— Как ты смеешь так говорить? Неужели ничего не изменилось между нами? И за все эти месяцы ни на йоту не поколебалось твое решение?

— Мое нет. А вот твое — кажется, да.

— Как можно быть такой эгоистичной? По-твоему, ты ничем мне не обязана?

— Хочешь предъявить мне счет?

— Нет. Я только хочу, чтобы ты поняла, до какой степени несправедлива ко мне. Я женился, принял твои условия и чту их. Когда ты болела, я заботился о тебе, как добрый муж. В конце концов, ты находишься на моем иждивении. Неужели этого мало?

Мария Кораль приподнялась в кровати, опершись на руки.

— Ты так думаешь? Как можно быть таким идиотом? Ты все еще веришь, что тебе платят за твою работу и помогают по дружбе? Все еще ни о чем не догадываешься?

— О чем я должен догадываться? На что ты намекаешь?

Мария Кораль уткнулась лицом в колени и заплакала так, как не плакала со дня своей болезни.

— О боже, до чего ты глуп, слеп и беспомощен!

И вот что она мне рассказала:

— Все началось с отеля на улице Принсеса, где я выздоравливала после болезни, которая стоила бы мне жизни, не приди ты вовремя. Врач вылечил меня, и я должна была покинуть отель через каких-нибудь несколько часов. И тут явился ко мне Леппринсе, против своего обыкновения один. После довольно долгого вступления он затеял глупый разговор о том, как он одинок, не понят своей женой и разочарован в ней. Что он ненавидит ее и женился только ради денег и стремления завладеть предприятием. Потом он предложил мне вернуться к прошлому, снять для меня где-нибудь квартирку, выделить небольшую ренту. Я отказалась. Жизнь была слишком сурова ко мне в последние годы, и я научилась извлекать выгоду из сделок. Предложение его было великодушным, но ненадежным: Леппринсе человек непостоянный и, кто знает, что взбредет ему в голову через месяц или год. Поэтому я поставила ему свои условия: я отказывалась от денег, квартиры и даже торгового заведения и акций, которые он мне предлагал, а взамен потребовала достойного мужа, с хорошим положением, трудолюбивого. Леппринсе рассмеялся и ответил: «Ну раз так, считай, что дело в шляпе». Вероятно, говоря это, он имел в виду тебя. В голове его созрел неплохой план: ты работаешь на него, содержишь меня, и, таким образом, я достаюсь ему даром. Когда он предложил мне тебя в качестве будущего мужа, мне стало очень любопытно, каков же этот человек, согласившийся на столь постыдную сделку? Я решила, что ты либо циник, либо круглый дурак, либо несчастный, погрязший в долгах. Но мне и в голову не приходило, что ты окажешься влюбленным идеалистом. Когда же я поняла это, мне стало жаль тебя и по сей день я испытывала к тебе даже уважение. При таких обстоятельствах, сам понимаешь, я никогда не могла стать твоей. Все эти месяцы я старалась не омрачать твоего существования и скрывать правду. Но ты заставил меня сегодня признаться тебе во всем. Что мне еще оставалось? У меня было множество мужчин, им нет числа. Мне пришлось бежать из родной деревни, чтобы меня не забросали камнями до смерти. Потом меня подобрали цирковые силачи. За еду и кров, которые они мне давали, я должна была спать с ними по очереди. Сначала с одним, потом с другим. Часто они приходили пьяные и не хотели соблюдать очередности. Нередко они били меня. Затем появился Леппринсе. И еще многие другие. Только с тобой у меня сохранились чистые отношения. Вот почему я поставила тебе определенные условия и плакала тогда на курорте. Моя жизнь превратилась в сплошной ад. Когда ты уходишь на работу, вместе с тобой уходит мой покой. Через несколько минут сюда является Леппринсе с Максом. Иногда он проводит здесь час, а иногда задерживается надолго. Без умолку говорит о себе, своих коммерческих делах, политических планах, а главное — о своем будущем ребенке, которого ждет не дождется. В таких случаях он здесь обедает, проводит сиесту, а потом читает газеты и пишет письма до самого вечера. Даже вызывает сюда секретаря, если ему нужно. Когда он задерживается здесь до вечера и боится, что ты можешь прийти и застать нас вместе, он звонит своим людям и велит им дать тебе какую-нибудь срочную работу. Вот видишь, как все просто, когда имеешь деньги и власть. Думаю, если бы ты все же явился, несмотря на предосторожности, Макс пристрелил бы тебя из пистолета. У этих людей нет сердца.

— А у тебя оно есть? — спросил я.

— Не знаю. Я совсем запуталась.

Я встал и, не проронив ни слова, покинул свое жилище и вышел на улицу. Перед домом, посреди улицы жгли праздничный костер. Слышались взрывы петард, вспыхивали в небе ракеты, играл духовой оркестр, повсюду виднелись нарядно одетые люди; некоторые в маскарадных костюмах и масках. Потрясенный, я брел по городу среди всеобщего ликования, пока не добрал до Рамблас. Набережная походила на огромную танцевальную залу, на арену цирка, на сумасшедший дом. Весельчаки грохотали на все лады трещотками, бубнами, кастаньетами и другими музыкальными инструментами, солдаты водили хороводы, море людских голов в бумажных шапках наводняло все вокруг. Даже дежурные полицейские пели и кидали шутихи под ноги танцующим девушкам. Я шел, глядя на красочное зрелище праздничного города, униженный, оскорбленный, разгневанный, как вдруг чья-то рука опустилась на мое плечо с такой силой, что я едва удержался на ногах.

— Хавиер, это ты! — услышал я чей-то окрик среди оглушительного гвалта.

— Перико Серрамадрилес! — воскликнул я, не сразу признав своего приятеля, лицо которого скрывалось за гротесковым картонным носом.

— Веселишься? — спросил он, глядя на меня покрасневшими глазами и обдав запахом винного перегара.

— Ничего подобного! Если бы ты только знал…

— Что случилось? У тебя такой убитый вид! Да говори же!

— Не стоит портить тебе праздник. Ты здесь с кем-нибудь?

— Да, с веселой компанией, и, честно говоря, там есть несколько модисточек, от которых я кое-чего жду.

Он показал мне на шумную группу цветущих, молоденьких, полненьких девушек, смешно пародирующих канкан: они танцевали, смешно подпрыгивая, задирая юбки до колен и вызывающе вытягивая губки дудочкой.

— Иди к ним, Перико, я не хочу портить тебе праздник.

— Перестань, я найду их потом. Подожди минутку, я только скажу им пару слов.

Он что-то сказал наиболее серьезному из мужчин, послал воздушный поцелуй девушкам и снова вернулся ко мне.

— Ну, а теперь рассказывай все как на духу, Хавиер. Мы ведь были с тобой друзьями, хоть ты и стал сторониться меня в последнее время.

— Да, это верно. Но только давай пойдем в какой-нибудь укромный уголок, хорошо? Я угощу тебя вином.

Мы нашли тихую, полутемную, унылую таверну, где никого не было, кроме двух пьяных в полосатой униформе ветеранов кубинской войны. Крепко обнявшись, чтобы не упасть, они петляли между столами, напевая вполголоса. Мы сели в сторонке и попросили принести нам бутылку вина и два стакана. Выпив первый глоток, я почувствовал тошноту: с самого полдня у меня не было во рту ни крошки. Но по мере того, как вино оседало у меня в желудке, самочувствие мое улучшалось, возвращалась уверенность в себе и даже появилась готовность противостоять ударам судьбы.

— Ах, Перико, — заговорил я, — сегодня мне нанесли смертельный удар.

— Какой же?

— Я узнал, что моя жена путается с другим.

— Твоя жена? Ты имеешь в виду Марию Кораль?

— Естественно.

— И поэтому расстроился?

— По-твоему, этого мало?

Он посмотрел на меня так, словно я свалился с луны.

— Послушай, но… я думал…

— Что ты думал?

— Я думал, ты знаешь, что твоя жена… и Леппринсе…

— Ну, ну, добивай меня!

— Но, Хавиер, об этом знает вся Барселона.

— Вся Барселона! И ты ничего не сказал мне?

— Мы думали, ты знал об этом, когда женился. Неужели ты действительно ничего не знал до сего дня?

— Клянусь жизнью матери, Перико!

— Ну и ну! Эй, парень, подай-ка еще бутылку вина!

Парень принес нам вина, и мы мгновенно осушили бутылку.

— А о том, что произошло в казино, тоже ничего не знал? Об этом даже писали в газете, не называя имен, конечно, хотя и так и без того все было ясно. Разумеется, в левой прессе.

— А что было в казино?

— Я вижу, ты паришь в облаках. Леппринсе публично дал пощечину своей… твоей жене в казино Тибидадо. Она хотела прикончить его ножом, который принесла с собой в кармане. Полиция чуть было не арестовала ее, но в дело вмешался Кортабаньес.

— Быть того не может! А за что ударил ее Леппринсе? Что она ему сделала?

— Не знаю. Из ревности, наверное.

— Стало быть, есть кто-то еще?

— Возможно. Не к тебе же он ее ревновал, прости меня.

— Чего уж там, не церемонься со мной. Раз я стал посмешищем всего города.

— Не стоит преувеличивать, Хавиер. Большинство считает тебя негодяем. Им и в голову не приходит, что ты ничего не знаешь.

— Лучше уж так.

Пьяные уже перестали петь и громко храпели, лежа на полу. На улице по-прежнему царило веселье. Перико положил мне руку на плечо.

— Я плохо думал о тебе, Хавиер, прости.

— Тебе незачем извиняться передо мной. Ты сослужил мне добрую службу. Я предпочитаю слыть негодяем, а не круглым дураком.

— Плюнь! Всегда можно найти выход из любого положения.

— Но только не из моего.

— Утро вечера мудреней. Давай-ка устроим сегодня грандиозную попойку. Как ты на это смотришь?

— Давай! Что еще мне остается!

— Тогда хватит болтать. Плати и пойдем развлекаться. Присоединимся к моим дружкам. Вот увидишь, компания феноменальная…

Я заплатил, и мы покинули таверну. Расчищая себе путь локтями, мы пробирались сквозь толпу: Перико впереди, я — за ним. Время от времени он оглядывался назад и делал мне знак, чтобы я не отставал. Наконец мы добрались до мрачного дома на улице Арксг-де-Санта-Эулалия. Подъезд оказался открытым, и мы проникли внутрь. Зажгли спичку и, преодолевая крутые, узкие стертые ступеньки, стали подниматься по лестнице. Не знаю, сколько времени продолжалось наше восхождение, сколько поворотов мы сделали и сколько спичек извели, пока достигли асотеи[28], слабо освещенной японскими фонариками и украшенной бумажными гирляндами. Здесь собрались друзья Серрамадрилеса: семеро мужчин и четверо женщин. С нами — ровно дюжина. Мужчины уже осоловели от выпитого вина, зато женщины вошли в раж и, когда мы появились, набросились на нас, схватили за руки, за фалды пиджаков и потащили танцевать.

— Девочки, девочки, — хохотал Перико, — как же вы собираетесь танцевать без музыки?

— А мы будем напевать, — закричали «девочки» и загорланили каждая на свой лад, подпрыгивая, бегая и заставляя Перико вертеться волчком. Одна из них обняла меня за талию, крепко прижалась губами к моему подбородку и, заглянув в глаза, спросила:

— Ты кто?

— Я — самый главный рогоносец Барселоны.

— Ты шутник! А как тебя зовут?

— Хавиер. А тебя?

— Грасиела.

Грасиела ухаживала за мной по-матерински. Поила из бутылки, словно принца из молочного рожка, а потом укачивала на своих упругих грудях. Один из дремавших на полу мужчин подполз к нам и сунул руку под юбку Грасиелы, но она отбрыкнулась от него, словно от назойливой мухи. Грасиела ни на минуту не переставала смеяться, и ее хорошее настроение передалось мне. Склонившись к пьяному, я сорвал с его лица маску и увидел невзрачное, жалкое лицо сорокалетнего мужчины, который силился улыбнуться своим беззубым ртом.

— Какие упругие ножищи, да? — сказал я, чтобы не молчать.

— Да уж, — ответил он, показывая туда, где покоилась его рука, которая, как я полагал, впивалась в упругую голень. — И какая панорама проглядывается! Ну-ка, ну-ка.

Я улегся рядом с пьяным, и мы оба заглянули под юбку Грасиелы. Но ничего не увидели, кроме черного купола, заполненного роскошными тенями.

— Меня зовут Андрес Пуиг, — представился он.

— А меня Хавиер. Я — самый главный рогоносец Барселоны.

— Очень любопытно.

— Вы проведете ночь здесь? — спросила Грасиела, которой надоели обследования.

— Моя жена удивительное существо: у нее со мной ничего… Понимаете? Ничего.

— Ничего, — повторил за мной пьяный.

— Зато с другими… знаете, что у нее с другими?

— Ничего.

— Все.

— Вот здорово! Познакомьте меня с ней.

— Нет ничего проще. Хоть сейчас.

— Сейчас я не в состоянии. Так пьян, что не в состоянии…

— Ерунда, приятель. Моя жена воскрешает даже мертвых!

— Ну-ка, ну-ка, расскажите, это интересно.

И я рассказал ему, как познакомился с Марией Кораль: она работала в кабаре, в самом отвратительном кабаре на свете. Выходила на сцену голая, разукрашенная большими, разноцветными перьями. Два силача подбрасывали ее в воздух и ловили, срывая после каждого ее пируэта по перу. А под конец представления она оставалась совсем облаженной.

— Совсем, совсем?

— Я же сказал, совсем.

— Вот здорово! Должно быть, хороша птичка!

— Почему я вам все это рассказываю?

В ту ночь, помню, я оспаривал у Андреса Пуига, пьяного, пальму первенства в своих ухаживаниях за Грасиелой и одержал победу. Помню, что после некоторых колебаний она поддалась моим уговорам и дерзким поползновениям и пригласила к себе домой, но я почему-то не принял ее приглашения. Помню, что допивал остатки вина из всех бутылок подряд и не переставал болтать, пока наконец не угомонился.

Вернулся я домой на рассвете, хотя и был полон решимости никогда больше туда не возвращаться, но ноги сами собой привели меня к родному очагу. Я возвращался довольный, насвистывая веселую мелодию, но когда сунул ключ в замочную скважину, почувствовал губительные пары, заставившие отпрянуть в сторону. Потом уже я понял, что меня спас от верной смерти большой картонный нос, все еще закрывавший мое лицо. В ужасе кинулся я вниз по лестнице, но тут же опомнился, повернул назад, сделал глубокий вдох и ринулся в квартиру. Почти теряя сознание, я продвигался вперед, с трудом различая предметы в густом мареве, заполнявшем помещение. Мне недоставало воздуха. Я добрался до окна и кулаком выбил стекло. Но этого оказалось недостаточно. Тогда я побежал по коридорам к окну напротив и тоже выбил стекло в окне, чтобы устроить сквозняк. Затем перекрыл газовый кран и бросился в комнату Марии Кораль. Она пластом лежала в той самой ночной рубашке, которая была надета на ней в ту памятную первую ночь на курорте. И во мне всколыхнулись далекие, горестные воспоминания.

Однако было не до воспоминаний. Я завернул Марию Кораль в простынь, схватил на руки, ослабевшие после попойки, с трудом слез вниз по лестнице и вышел на улицу. Свежий утренний ветерок немного взбодрил меня. Я метался по пустынным улицам в поисках извозчика. На перекрестке тлели догорающие угли костра. И вдруг из-за поворота, разрывая густой утренний туман, поднимавшийся от порта к горам, появилось ландо, запряженное двумя белыми лошадьми. Я окликнул кучера, и коляска остановилась. В ответ на мое сбивчивое объяснение, что мне нужно срочно попасть в больницу, что речь идет о жизни и смерти человека (тут я показал на Марию Кораль, все еще надеясь, что она жива), кучер согласился подвезти нас. В карете сидел вразвалку мужчина в плаще и цилиндре.

— Садитесь спокойно, он спит как убитый, — сказал кучер, кнутом указывая на своего хозяина.

Я забрался в коляску, положил Марию Кораль на переднее сиденье, а сам пристроился рядом со спящим сеньором, бесцеремонно потеснив его: случай требовал от меня решительности. Кучер ударил хлыстом лошадей, и ландо рванулось с места. Сеньор открыл глаза и уставился на мой картонный нос.

— С попойки?

Я показал на Марию Кораль, завернутую в простыню. Сеньор в плаще и цилиндре задержал на ней свой взгляд, и его одутловатое лицо скривилось в понимающей усмешке. Он подтолкнул меня локтем и сказал:

— Неплохой тючок, старик, — и снова погрузился в сон.

VII

Прошло только два часа с тех пор, как я расстался с Перико Серрамадрилесом, но нам суждено было снова встретиться при еще более странных обстоятельствах. Я дожидался в коридоре больницы врача, а Перико попал туда, разбив голову при падении с лестницы в пьяном виде. Голова его была забинтована, лицо опухло от ушибов, изменившись до неузнаваемости. Мы сидели на скамейке, курили оставшиеся у него сигареты, смотрели в окно на восход солнца, слонялись по коридору, коротая часы, исполненные физических и душевных страданий.

— Я даже завидую тебе в чем-то, Хавиер. Твой эмоциональный накал делает жизнь не такой однообразной и противной.

— Пока этот эмоциональный накал, как ты изволил выразиться, доставляет мне только одни страдания. Я искренне убежден, что мое положение не из завидных.

— Но даже зная то, что с тобой произошло, я охотно поменялся бы с тобой местами. Конечно, все это пустая болтовня. Что тебе на роду написано, того не изменишь, даже если это нам не по душе…

— Ничего не поделаешь, приходится с этим мириться…

Молодой врач в белом халате, забрызганном кровью, проходивший мимо нас, спросил:

— А вы что здесь делаете?

— Я разбил голову, — объяснил Перико Серрамадрилес.

— Но, по-моему, вам уже оказали помощь, не так ли?

— Как видите.

— Тогда идите домой. Здесь вам не казино.

— Сейчас, доктор.

— А вы что разбили? — обратился он ко мне.

— Ничего. Моя жена пострадала от несчастного случая, и я жду результатов осмотра.

— Хорошо, можете остаться, но не путайтесь под ногами у санитаров с носилками. Ну и ночка! И это называется праздником Иоанна Крестителя.

Он удалился, бранясь и строя недовольные гримасы.

— Придется идти, — сказал Перико. — Я позвоню тебе потом, узнаю, как дела. Держись!

— Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен за все.

— Оставь, дружище, и заходи к нам в контору.

— Обязательно. Как там Кортабаньес?

— Ничего.

— А Долоретас?

— Ты ничего не знаешь? Она серьезно больна.

— Что с ней?

— Не знаю. Ее лечит какой-то столетний эскулап. Если он ее не доконает, будет просто чудо.

— На какие же средства она живет, если не работает?

— Кортабаньес время от времени посылает ей немного сентимов. Ты бы навестил ее. Она будет очень рада. Ведь она относилась к тебе как к сыну.

— Обязательно зайду, честное слово.

— Прощай, Хавиер, желаю счастья! Я всегда к твоим услугам, можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, Перико, я никогда не забуду то, что ты для меня сделал.

Перико Серрамадрилес ушел, и время потянулось медленно. Но вот появился врач и пригласил меня в кабинет.

— Как ее самочувствие, доктор?

— Она спаслась чудом, но пока еще в очень тяжелом состоянии. Ей необходим хороший уход и забота. Есть болезни, перед которыми медицина бессильна, все зависит от воли пациента. Это именно такой случай.

— Я готов сделать все, что необходимо.

— Скажите откровенно, вы убеждены, что она не хотела покончить с собой?

— Абсолютно убежден, доктор.

— У нее нет причин для волнений? Вы не ссоритесь между собой?

— О, нет, доктор. Еще не прошло года, как мы поженились.

— И тем не менее, насколько я понял, этой ночью вы веселились вне дома и оставили ее одну, не так ли?

— У нее болела голова, а я не мог не пойти на вечеринку, куда нас пригласили. Нам очень не хотелось расставаться, но мы не ссорились. Я уверен, это просто несчастный случай. Невероятный, признаю, но ведь несчастные случаи всегда таковы.

Доктора позвали. Он должен был оказать помощь другим пострадавшим, и разговор сам собой оборвался. В полдень явился Макс.

— Сеньор Леппринсе интересуется здоровьем сеньоры.

— Скажите сеньору Леппринсе, что моя жена чувствует себя хорошо.

Я возблагодарил бога за то, что у него хватило такта самому не прийти в больницу, но при этом подумал, что он мог бы выбрать для этой цели другого посланника.

— Сеньор Леппринсе говорит, что все расходы возьмет на себя.

— Сейчас мне не до этого! Что еще?

— Ничего.

— Тогда оставьте меня одного, пожалуйста, и передайте сеньору Леппринсе, что если будут какие-нибудь новости, я уведомлю его.

— Ясно.

В последующие дни мне ничего не было известно ни о Леппринсе, ни о его людях. Только сеньор Фольятер зашел ко мне на несколько минут, принес небольшую коробку шоколадных конфет, рассказал, что все служащие предприятия молят бога о скорейшем выздоровлении Марии Кораль. Но все это было уже позже. А в то утро, когда солнце взошло уже довольно высоко, меня снова пригласил в кабинет врач и спросил, не хочу ли я видеть Марию Кораль. Я сказал, что хочу. Предупредив меня, чтобы я с ней не разговаривал, он провел меня в палату, освещенную проникавшими туда сквозь окна солнечными лучами. Палата с высокими потолками, узкая и длинная, походила на вагон поезда. В ней двумя рядами выстроились кровати, на которых покоились больные. Мертвую тишину нарушали печальные стоны, вздохи, всхлипы. Мы прошли сквозь двойной ряд кроватей, и доктор показал мне на одну из них. Приблизившись, я увидел Марию Кораль: кожа ее пожелтела, став почти зеленой, руки лежали поверх простыни, напоминая лапки мертвой птицы. Дышала она с трудом, прерывисто. От волнения у меня сдавило горло, и я дал понять доктору, что хочу уйти. Уже в коридоре он сказал мне:

— Сейчас вам лучше всего отправиться домой и попытаться уснуть. Выздоровление ее будет медленным и потребует от вас немало сил.

— Мне бы хотелось побыть тут. Я не буду мешать.

— Я вас понимаю, но вы нуждаетесь в отдыхе. Сделайте это ради нее.

— Хорошо, доктор. Я оставлю вам помер своего телефона. Звоните в любое время.

— Не беспокойтесь.

— И спасибо за все.

— Я лишь выполняю свой долг.

В моей жизни, полной предательства и лжи, этот великодушный человек был маяком среди мрачного моря.

При виде пустой квартиры у меня сжалось сердце. Я обошел комнаты, прикасаясь к предметам, которые вызывали в моей памяти отдельные события, напоминая о разных мелочах, и спрашивал себя, что же теперь с нами будет, какой неожиданный поворот произойдет в нашей жизни? И с горечью размышлял о том, что могло побудить Марию Кораль к самоубийству. Немного вздремнув — сон был коротким и беспокойным, — я в тот же вечер снова явился в больницу. Там все оставалось по-прежнему: те же пустынные коридоры, те же врачи, обменивавшиеся короткими репликами, те же монашки, скользившие по тенистой галерее с подносами, уставленными пузырьками и медикаментами. Однако лишенная прежней сутолоки, больница приобрела присущую ей академичность и строгость. Врача я застал в кабинете. Он сообщил, что Мария Кораль чувствует себя лучше, и позволил мне навестить ее, попросив при этом, чтобы я действовал на нее благотворно и поднял ей настроение. Я вошел в палату и нерешительно приблизился к своей жене. Мария Кораль лежала с закрытыми глазами, но не спала. Я окликнул ее, она взглянула на меня и слабо улыбнулась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я почти шепотом.

— У меня большая слабость и очень неприятное ощущение в желудке, — ответила она.

— Доктор говорит, что ты скоро поправишься.

— Я знаю. А ты как?

— Хороню. Только ты меня здорово напугала.

— Ты еще никак не придешь в себя, да?

Я опустил глаза, чтобы она не увидела слез, невольно навернувшихся мне на глаза. Но тут же вспомнив, что должен поднять ей настроение, решил сострить.

— В этом месяце счет за газ будет стоить нам целого состояния.

— Ради бога, не вспоминай про газ! Как ты можешь?

— Прости, я пошутил.

— До шуток ли нам теперь?

— Доктор сказал…

— Оставь его в покое. Что он может знать! Мы должны поговорить с тобой о более серьезных вещах.

— Да?

Мария Кораль снова приуныла, и я встревожился. Но она тут же взяла себя в руки и, пристально посмотрев на меня взглядом умирающей, спросила:

— Хавиер, ты меня любишь?

К моему великому удивлению, поскольку я считал, что у меня на этот счет сохранились те же сомнения, что и год назад, — сомнения, которые так шокировали Перико Серрамадрилеса, когда я сообщил ему о том, что женюсь — слова вырвались сами собой:

— Да, я всегда любил тебя. Любил с первого взгляда, а теперь люблю еще сильнее и буду любить всю свою жизнь, как бы ты ко мне ни относилась.

Мария Кораль вздохнула, закрыла глаза и прошептала:

— Я тоже люблю тебя, Хавиер.

Дверь палаты открылась, и доктор направился к нам с явным намерением прекратить свидание. Я поспешил проститься с Марией Кораль.

— До свидания. Завтра я приду пораньше. Принести тебе что-нибудь?

— Нет, у меня все есть. Ты уже уходишь?

— Приходится. Сюда идет доктор.

Его приближение положило конец нашему прощанию, чему я очень обрадовался, так как меня стало лихорадить от волнения.

— Нашей больной пора отдохнуть, сеньор Миранда. Завтра приходите. Милости просим.

— Не тревожьтесь за меня, доктор, — проговорила нам вслед Мария Кораль. — Теперь я выздоровлю окончательно.

Очутившись на улице, я облегченно вздохнул. Наконец-то Мария Кораль сказала мне правду. И вместе с тем я испытывал какое-то смутное беспокойство.

Здоровье Марии Кораль шло на поправку. Настроение у нее было прекрасное, и вскоре врач позволил ей встать с постели и гулять по саду, который окружил больницу. Погода стояла теплая, в ясном голубом небе не было ни единого облачка. Во время наших спокойных прогулок по саду мы говорили о пустяках, стараясь избегать интимных тем из нашего прошлого. После посещения Максом больницы мы ничего не слышали о Леппринсе. Перико Серрамадрилес время от времени звонил мне домой по телефону и интересовался нашими делами. Однажды, когда мы собирались на прогулку, явился доктор и сообщил, что здоровье Марии Кораль вполне удовлетворительно и завтра ее выпишут из больницы.

— Радуйтесь, сеньора, — сказал доктор с самыми лучшими намерениями. — Завтра вы вернетесь домой и сможете возобновить свою прежнюю жизнь.

Как только мы остались одни, она сразу же почувствовала себя хуже. Лицо ее омрачилось.

— Что ж нам теперь делать, Хавиер? — спросила она.

— Не знаю. Что-нибудь придумаем. Верь мне, — ответил я, желая ее успокоить, хотя и разделял ее страхи. С того дня, как Мария Кораль попала в больницу, я не выходил на работу, приближался день получки, а денег у нас не было. Что делать? Мы молча шли по аллеям, окаймленным забором и клумбами. Больные в колясках робко раскланивались с нами. Внезапно Мария Кораль остановилась передо мной.

— У меня есть идея!

— А ну выкладывай.

— Мы эмигрируем в Соединенные Штаты.

— Эмигрируем?

— Вот именно: соберем пожитки и махнем туда.

— А почему именно туда?

— Я слышала много чудес об этой стране. И всегда мечтала туда поехать. У молодежи там большое будущее. Можно заработать много денег, там полная свобода, делай что хочешь, никто тебя не спрашивает, кто ты, о чем думаешь, откуда приехал.

— Но, милая моя, в Штатах говорят по-английски, а мы с тобой не знаем по-английски ни слова…

— Чепуха! Там полно иммигрантов со всех стран. К тому же мы поедем туда не читать лекции, да и язык можно выучить, разве не так?

— Конечно, можно. Но что я там стану делать, не зная языка?

— Ты можешь пасти скот!

— Пасти скот? Какая чушь!

— Ну хорошо, не обязательно пасти скот, можно делать что-нибудь другое. Знаешь что? Ты станешь учить язык, пока не овладеешь им как следует, а я тем временем буду работать за двоих. Я могу выступать со своим старым акробатическим трюком.

— Ну уж нет!

— Не будь смешным! Ведь это же замечательно! Мы могли бы поехать в Голливуд, я бы устроилась там на работу: снималась бы в боевиках и детективах акробаткой или наездницей. Ты тоже стал бы киноактером. Для этого вовсе не надо говорить на каком-то языке.

Я прыснул от смеха, представив себя киноактером в широкополом сомбреро, скачущим верхом на коне по степи, под градом пуль.

— Я слишком некрасив для этого, — возразил я.

— Подумаешь! Том Микс тоже не блещет красотой, — парировала Мария Кораль с самым серьезным видом.

Ее так вдохновила эта идея, что мне не хотелось ее разочаровывать. В ту ночь, один, в пустой квартире, я долго размышлял, взвешивал, прикидывал до самого рассвета, но ничего не придумал. Днем я заехал за Марией Кораль и привез ее в извозчичьей карете. Квартиру я украсил цветами, но ее мучили воспоминания, повергая в печаль. Она легла в постель, приняла успокоительное, прописанное ей врачом, и крепко проспала до самого вечера.

Вечером нас навестил Перико Серрамадрилес. Он принес букет гвоздик, старался держаться непринужденно, но разговор никак не клеился. Я понимал, что происходит с моим приятелем, но не пришел ему на помощь, по опыту зная, что все мои усилия в этом смысле окажутся тщетными. Я вспомнил, какое неотразимое впечатление произвела на меня Мария Кораль, когда я увидел ее впервые в кабаре. Порочная, таинственная атмосфера кабаре, окружавшая ее, пробуждала в несчастной неодолимое желание предаться чувственным наслаждениям, стараясь угодить толстосумам. Перико Серрамадрилес, слишком неискушенный в подобных вещах, лишенный цинизма, который приходит с опытом, наверное, не отважился разрушить эту преграду, смалодушничав, совсем пал духом, не в силах противостоять легенде, превращенной в реальность. Встреча была короткой и натянутой. Прощаясь с ним, я уже знал наперед, что мы больше никогда не увидимся. Вернувшись в комнату, я под влиянием того впечатления, которое Мария Кораль произвела на моего приятеля, посмотрел на нее, словно на запретный плод, недоступный бедному помощнику адвоката, а припасенный на десерт богачам, таким, как Леппринсе. Я был раздражен, Мария Кораль кипела от гнева.

— Что с твоим другом? Почему он смотрел на меня, как на редкое насекомое? — спросила она.

— Он очень застенчив, — ответил я, не желая причинить ей боль.

— Ты хорошо знаешь, что дело не в этом, — проговорила она. — Я внушаю ему страх.

Я хотел сказать: «И мне тоже», но промолчал. В подобные минуты я чувствовал себя укротителем, который, входя в клетку со львами, понимает, что никто не посмеет войти туда вместе с ним, и хорошо сознает, что рано или поздно ему могут откусить голову. Но жребий был брошен, как сказал бы Кортабаньес, и оставалось лишь ждать, чем все это кончится.


Спустя несколько дней после визита к нам Перико Серрамадрилеса я, пресытившись сиденьем дома, решил навестить Долоретас и сказал об этом Марии Кораль. Она не возражала:

— Иди, а я посижу дома, если ты не против. Я еще очень слаба. Только не задерживайся долго.

Долоретас жила на улице Камбиос Нуэвос в мрачном, неприглядном доме, насквозь пр