Book: Хомотрофы



Хомотрофы

Annotation

Журналист Сергей Лемешев едет в отпуск на машине, но в дороге происходит авария. Он отправляется за помощью и оказывается в мрачном городе-ловушке, окруженном непреодолимой невидимой гранью, которую невозможно пересечь в обратном направлении.

Череда событий постепенно втягивает Лемешева в царство кошмаров, где сны сливаются с явью, а призраки указывают путь к воротам потустороннего мира, за которыми ожидает своего часа безымянная тварь.

Окажется ли случайный приезжий тем, кого так долго ждали сумрачные обитатели города, пропитанного страхом и отчаянием?


Юлия Скуркис, Александр Соловьёв

1


Юлия Скуркис, Александр Соловьёв


Хомотрофы


Сколько же их, остающихся во славе земли,

которые есть и не увидят смерть до тех пор,

пока дом не падет и дракон не уйдет на дно?

Возрадуйтесь! Ибо короны храма и одеяния его,

что был, есть и будет коронован, уже более не разделимы!

Выйди! Появись!

На ужас земле и во успокоение подготовленным!

Восьмой енохианский ключ

1


Ночная дорога пустынна. Именно поэтому и захотелось мне продолжить путь. Изредка я обгонял фуры дальнобойщиков и несся в темноту. По обеим сторонам дороги за кюветами высились черные стены леса. В больших городах не бывает настолько темно. И там никогда не увидишь такого неба, не ощутишь его глубины.

Пока днем тащился по МКАДу, пока в толчее таких же страдальцев удалялся от Москвы, я слушал радио. Потом, когда вырвался на простор, его бубнеж и рулады показались чем-то инородным. Выключил. Звук мотора, шуршанье колес, изредка голос навигатора. Женский, но какой-то невыразительный. Я назвал ее Сусанной. Один раз в такие дебри завела.

Старая восьмидесятка «ауди» увозила меня все дальше от Москвы. Мысленно я уже предвкушал, как растянусь на пляже, и первый день буду просто расслабляться. А вот на второй или даже на третий – начну бросать поверх очков заинтересованные взгляды.

Мог бы, как все нормальные люди, сесть в самолет и через несколько часов наслаждаться цивилизованным отдыхом за границей. Не захотел. Решил прокатиться по местам детства и юности.

Оглушительный хлопок – и машину резко дернуло в сторону. Очнулся я висящим на ремне безопасности вниз головой, физиономией в подушку. Черт – съездил в отпуск!..

Судорожно нащупав застежку, я нажал клавишу и рухнул вниз, на потолок. Повезло, что дверь не заклинило.

Я выбрался из машины и съехал вниз по мокрой холодной резине. Что это? Кладбище автомобильных покрышек? А сверху моя «ауди» зарылась капотом в эту гору отходов брюхом в небо. Некоторое время я тихо матерился, игнорируя факт удивительного везения.

В голове шумело, из носа шла кровь, и я, похоже, оглох от взрыва пиропатронов. Так что, вполне возможно, что ругался я громко, просто плохо себя слышал. Вроде цел. Несколько ушибов и синяков не в счет. Сообразил вернуться и выключить двигатель. Разыскал Сусанну, барсетку с документами. Телефон тоже нашел, но он развалился на части. Как ни удивительно, машина встала на сигнализацию.

Елки-палки! Надо же так попасть! Осматривать машину не стал. Много ли увидишь с маленьким брелочным фонариком. И так понятно, что лопнуло правое переднее. А ведь новые колеса, три месяца назад купил. Вот вернусь!.. Захотелось съездить кому-нибудь по физиономии. Желательно по справедливости, то есть тому, кто в ответе за эту аварию.

Я оценил длительность полета в головокружительном сальто-мортале и внутренне содрогнулся. А если бы там оказалась не гора покрышек, а деревья. Я преодолел заросший осокой кювет и выбрался на дорогу. Ни единого огонька на трассе.

Ну и где мы? Сусанна показала в трех километрах отсюда городок. Никодимовск. Что за дыра, интересно? Я задал новый маршрут и, прихрамывая, пошел по обочине, то и дело шмыгая разбитым носом. Дорогу я подсвечивал навигатором. «Через пятьсот метров поворот направо», – сообщила Сусанна, мигнула пару раз и выключилась.

– Эй! Ты не можешь так со мной поступить! – Трясти навигатор и стучать по нему оказалось бесполезно.

Поворот я нашел. Перед ним даже указатель имелся: «г. Полиуретан 2,5 км». Погодите-ка, а где же Никодимовск? Хотя, какая, хрен, разница! Посветил брелком на часы. Около четырех утра. Самое время стучать в окна и просить о помощи. Хотя, пока дойду…

Два с половиной километра показались мне бесконечными. Я устал, да еще голова разболелась. Все-таки сильно меня тряхануло. Я присел на влажную от росы обочину передохнуть и, пораскинув мозгами, остался дожидаться рассвета.

Свежо, воздух удивительно чистый, хотя примешивается какой-то техногенный аромат.

Я уже и забыл, какие они – предрассветные часы на природе. Надо только избавиться от головной боли. Я сел удобнее, выпрямил спину и постарался вспомнить, чему меня когда-то учили. Давненько не практиковался.

Я проснулся, когда солнце показалось над горизонтом. Поднялся, отряхнул одежду и продолжил путь. Даже не заметил, как уснул, и не почувствовал, что завалился на бок. Судя по безоблачному небу, день обещал быть жарким. Я шел и шел по плавно поворачивающей дороге, а город все не показывался. Вот уже асфальт начал парить, избавляясь от ночной влаги. Я различил звук собственных шагов и обрадовался, что вновь слышу.

Наконец я увидел город. В колеблющихся испарениях он казался призрачным. Не город, а городок, обычный районный центр, я бы даже сказал поселок городского типа. Он весь утопал в зелени. Водонапорная башня и несколько старинных зданий высились над гущей деревьев. Местами среди пышных крон проглядывал частный сектор. Он широкой полосой раскинулся по кругу, то подымаясь на покатые холмы, то проваливаясь в балки.

Подойдя ближе, я различил в центре что-то вроде парка и в его зарослях скопления построек. Одни, похожие на жилой район, примыкали к башне, другие напоминали заводские сооружения.

Минут через десять я увидел мост через речку Никодимовку. Серебристой змейкой она извивалась между мохнатыми берегами и в отдалении впадала в небольшое озерцо. А город, значит, переименовали. Зря.

Мне нравилась местность. Однако было несколько необычное ощущение ирреальности, какое иногда возникает перед грозой. Шагая по дороге, я вдруг сделал для себя открытие: до чего удивительно живописный городок – Полиуретан, хоть название паршивое. Холмистый ландшафт подчеркивал плодородие земель – отовсюду обозревались тучи зеленой массы. Я на минуту остановился посреди моста, облокотился на перила, заглянул вниз.

Речка была мутной. В ней неясно различались водоросли. Они, как ленты на ветру, трепетали, вытягивались по ходу быстрого течения. Берега под водой неравномерно закруглялись, уходили в потемки. По поверхности воды плыли пушинки и насекомые. В гулком пространстве под мостом что-то тихо подвывало, несмотря на безветрие.

Вдруг я уловил чей-то взгляд и вздрогнул от неожиданности. Из самой глубины кто-то внимательно смотрел на меня. Я еле сдержался, чтобы не отпрянуть назад. Приглядевшись, понял: там, в воде, мое собственное отражение. Похоже, недолгий сон не очень-то меня освежил.

Я осмотрелся по сторонам: видел ли кто-то мой испуг? Нет, к счастью, на мосту никого, кроме меня, не было. Я вздохнул с облегчением. Ладно, ничего. Это все шок и переутомление, но не такое, от которого я бежал из Москвы, взяв первый отпуск за пять лет.

Несколько месяцев я мучился бессонницей, которая приводила с собой вереницы мыслей сумбурных, тоскливых и неотвязных. Например, о том, что я постарел (в двадцать-то восемь лет), и от этого картина мира, некогда казавшегося таким привлекательным, потекла грязными потоками, обнажая серую пустоту.

В какой-то момент я осознал: если ничего не предпринять сейчас, потом наверняка уже будет поздно. Навеки поздно. Но что предпринять? Об этом я и собирался подумать. Заставил себя вырваться из Москвы, из привычной жизни, которая стала напоминать бег в колесе.

Я ведь, на самом деле, не ищу приключений, я хочу постоянства. И определенности…

(Не обманывай себя! Это и есть то место, куда ты ехал.)

М-да, а сейчас мне нужен телефон.

Я оттолкнулся от перил. До города рукой подать, вон за мостом уже виднеется дорожный знак с надписью: «ПОЛИУРЕТАН», а впереди ни души.

Я постепенно продвигался вглубь городка. Дорога шла в гору, все время петляя. Плотный частокол тополей рос по обеим ее сторонам. По тому, как линия тополиных верхушек поворачивала и извивалась вдали, можно было угадать направление дороги.

Косые утренние тени изломанными мазками падали на заборы и крыши домов. Окружающее почему-то напоминало мне пожелтевший от времени фотоснимок. Виной ли тому янтарный солнечный свет или усталость – я не знал.

Я шагал по самой середине дороги. Вокруг были земельные участки. Вправо и влево разбегались узенькие улочки, мощеные брусом. В конце улочек появлялись и тут же пропадали из виду темные фигурки горожан.

Я попытался войти в чей-нибудь двор, чтобы постучаться в дом, но все попадающиеся мне калитки оказались заперты. На крики никто не отзывался. Вся надежда, что в центре, вблизи административных зданий удастся с кем-то переговорить.

Единственная старушка, у которой я спросил через забор, откуда я могу позвонить, услышав мой голос, испуганно вздрогнула, выронила из рук тяпку и, не оборачиваясь, поковыляла к дому. Дикость дремучая.

Странные люди, похожие на тени, населяли это место. Кажется, они намеренно не хотели попадаться мне на глаза, как будто знали, что я чужой. Я не мог точно сказать действительно ли здесь такая невообразимая первозданная тишина или у меня до сих пор не полностью восстановился слух.

Прошагав наугад еще немного, я оказался на широком перекрестке и свернул на тротуар, идущий вдоль прямой улицы – границы частного сектора. По другую сторону от нее тянулся высокий металлический забор, за ним темнели вековые дубы и липы в окружении высокой – до пояса – густой травы.

Я долго шел по проезжей части вдоль ограждения, надеясь добраться до поворота или обнаружить проход, на худой конец – лаз. Мне надо было пересечь этот лесопарк. Не оставалось ничего другого, как попытаться перелезть высоченный, кажущийся бесконечным забор.

Только я хотел свернуть в его сторону, как меня с ревом обогнал бог весть откуда взявшийся мотоцикл. Я успел заметить, что это была тяжелая модель старого образца.

Солнце било в глаза, я не мог рассмотреть мотоциклиста как следует. Видел только его растопыренные локти и поднятые плечи, и еще мне почудилось, что у него нет головы. Что-то холодно кольнуло в груди. Звук мотора утих через несколько мгновений. Мотоциклист исчез так же неожиданно, как и появился.

Куда он свернул? Я даже не успел заметить…

Дорога просматривалась вперед на добрых полкилометра. Нигде не было видно поворотов.

Может, этот мотоциклист плод моего воображения? Да нет же! Не отрицаю, я слегка контуженный, но не сумасшедший же. Наверняка впереди, метров через сто, есть поворот или какой-нибудь проем в заборе.

Я поспешил вслед за призраком. Но ни через сто, ни через триста метров проема не обнаружилось. Вдобавок справа оказался глубокий овраг. Значит, либо мотоциклист мне померещился, либо на какое-то время я отключился и бредил. Стало неприятно и тревожно.

(Мотоциклист – был! Не пытайся это опровергнуть.)

Дорога начала плавно сворачивать влево. Еще через час ходьбы до меня дошло, что она идет к центру по спирали. Полоса парка шириной около сотни метров, огражденная с одной стороны забором, тянулась вдоль дороги. Я не мог уразуметь, с какой целью так замысловато спроектировали городок.

Мне стали попадаться закрытые магазинчики, ателье, крошечные безлюдные рынки. Здесь же плотными рядами стояли двухэтажные коттеджи, построенные, судя по стилю, в разное время. В этом районе, наверное, жили рабочие. Тут уже не было земельных участков, только кое-где у крылец виднелись жалкие подобия клумб. За ними явно не ухаживали – так буйно разрослись сорняки, из их тучной массы кое-где выглядывали чахлые многолетники.

Перед одной из таких клумб на скамейке, развалившись, сидел крупный широкоплечий парень. Я с энтузиазмом поспешил к нему.

– Подскажите, откуда можно позвонить.

Парень вперил в меня долгий отсутствующий взгляд. На какое-то время мне показалось, что он смотрит мне за спину, ожидая кого-то. Я оглянулся, но за мной никого не было.

– Телефон, – сказал я, поднеся руку с оттопыренными большим пальцем и мизинцем к уху.

– Нету, – вяло проговорил парень после некоторой паузы.

Я немного опешил и стал осматриваться. У меня не было желания вытягивать информацию из этого одурманенного здоровяка. Но вокруг больше никого не было.

– А где почтовое отделение, не подскажете?

– Не работает, – последовал ответ.

– Мне надо позвонить, – сказал я, теряя терпение.

– Там… На заводе… – И парень снова замолчал, кажется забыв, что с кем-то разговаривал.

– Как пройти к заводу?

– А никак, провались он к черту … – Фраза продолжилась невнятным бормотанием.

Я нагнулся, намереваясь взять парня за плечо и слегка встряхнуть, но неожиданно здоровяк перехватил мою руку.

Он склонил голову набок, вновь посмотрел куда-то мимо меня. В его глазах запылали злобные огоньки, вздрогнул массивный небритый подбородок, и лицо обезобразила зловещая ухмылка.

– Смерти ищешь?.. – прошипел он.

В следующий миг его взгляд затуманился. Парень качнул взлохмаченной головой и ослабил хватку.

Я стоял, наклонившись и слушая его неровное дыхание. Похоже, здоровяка одолевали неприятные видения.

– По той дороге… по ней иди… туда все автобусы ездят… Только никуда не сворачивай… – вдруг сказал парень.

Он отпустил меня, и взгляд его опять потух.

Я заспешил в указанном направлении. Несколько раз оглянулся. Парень все также сидел на скамейке в оцепенении.

Изнемогая от жары и усталости, я брел по спирали, теряя время и силы. Короткая дорога не попадалась. Голосовать было бесполезно: за все время пути единственным транспортом, повстречавшимся мне, был тот призрачный мотоцикл со всадником без головы.

Дома и другие постройки остались далеко позади и теперь меня с обеих сторон окружали густые заросли. Временами удавалось пролезть через щель в заборе и пройти по лесопарку, сокращая путь.

Однажды я проворонил автобус. Он был до отказа набит людьми и прополз мимо, пока я барахтался между металлическими прутьями. Два других проехали вслед за ним спустя несколько минут; я слышал шум моторов, когда продирался сквозь кусты. Напрасно я ждал автобусов на следующем витке дороги, они так и не появились.

Вновь и вновь я протискивался через ограду, а, выбравшись из зарослей, опять оказывался на пустынной дороге. В одном месте встретился знак, похоже, обозначавший остановку. На жестяной табличке было написано краской «4-я заводская».

Кто и зачем поставил этот странный знак в лесопарковой зоне?

На часах было уже десять, а я по-прежнему блуждал в безлюдных местах. Солнце светило то в лицо, то в спину. Чем дальше я продвигался к предполагаемому центру города, тем реже мне попадались признаки цивилизации. Парадокс!

Дубы вокруг становились все выше, все раскидистей. Землю под ними устилала сухая прошлогодняя листва. Кроны деревьев смыкались над дорогой. Здесь было не жарко, не то что на открытом пространстве. Хотелось забрести туда, где тень самая густая, и отдохнуть. Я бросил взгляд на джинсовую куртку, которую нес на плече. Расстелить бы ее на мягкой траве, прилечь. Так бы я и поступил, если бы не хотел пить, да и есть тоже.

Ноги от усталости подкашивались, но я уже почти не хромал – расходился. Но вымотался до чертиков. Я не заметил, как вышел из-под крон высоких деревьев и оказался в полосе кустарников. Через десяток метров она оборвалась, и я вышел на большой пустырь. Вдали краснел кирпичный забор.

Размякший от жары асфальт закончился, и теперь я волочился по перекошенным бетонным плитам. Полоса парка слева начала истончаться и, в конце концов, оборвалась, открыв панораму местности. Любоваться красотами у меня не было ни малейшего желания.

Пройдя еще немного, я увидел, что добрался до самой вершины холма, до его обширного плато. Посредине находилось трехэтажное здание неправильной формы, оштукатуренное и выкрашенное охрой. К нему прилегали небольшие пристройки, от которых тянулся длинный кирпичный забор. За ним виднелись закопченные трубы и купола ангаров. По всем признакам – промзона.

2


Близость цели придала мне сил. Неожиданно послышался звук приближающегося автомобиля. Мимо меня, не спеша, проехала серая «Волга», модель «ГАЗ 31–01». Сквозь тонированные стекла я не мог видеть, кто сидел внутри, но по скорости, с которой перемещался автомобиль, догадался: меня внимательно рассматривали. Проехав еще немного вперед, «Волга» остановилась. Дверца водителя открылась, и из машины высунулась коротко стриженая рыжая голова.



– Приезжий?! – глухо крикнул водитель.

– Ну, допустим, – ответил я. – А вам что?

Я заметил, как в глазах рыжего водителя мелькнуло недоумение. Лицо его перекосилось. Вдруг он нашелся и проговорил с интонацией робота, как заученное правило:

– Я не охранник, но, как член общества блюстителей порядка, обязан проверить ваше регистрационное свидетельство. Вы незаконно вторглись на территорию корпорации.

Корпорация… Как неожиданно для этих мест. И каков тон!

Я почувствовал, как вспыхнули щеки. На миг захотелось устроиться на этот завод, сделать молниеносную карьеру и во что бы то ни стало занять такое место, откуда бы я мог, как следует проучить этого наглеца. А что? Как нечего делать – с моим-то IQ в 115 балов и двумя высшими образованиями.

Я подавил в себе всплеск тщеславия.

– Простите, я не думал… – начал я.

– Думать и не надо, – уныло проговорил собеседник, следя за моими действиями. – Вход по пропускам. Без пропуска могут проходить только начальники и водители служебных машин. Ваши документы.

Я засомневался: человек это или компьютерная программа?

– Послушайте мне нужно позвонить в страховую компанию. Моя машина в трех километрах от города лежит колесами вверх.

– Ваши документы, – повторил он.

– Вы сказали: вход? Но я не вижу здесь никакого входа. Это, во-первых, – я говорил спокойно. – А во-вторых, если у вас имеются ко мне какие-то претензии, будьте добры, предъявите собственные документы.

В ответ водитель скорчил уродливую гримасу, он просто задохнулся от злости.

– Сейчас… позвоню, куда следует!.. – угрожающе закричал он.

Я понял, что продолжать разговор бессмысленно, и пошагал к административному корпусу.

Рыжий бросился в машину так резво, как будто объявили тревогу. Тут же, схватив рацию, он выскочил обратно и начал вопить: «Диспетчер!.. Диспетчер!..»

Надпись на входе была снята. На ее месте красовались поржавевшие крепления.

Я поднялся по ступеням, отшлифованным тысячами подошв. Сразу возле входа наткнулся на небольшой столик, на котором стояла баночка с супом и торчащей из нее ложкой. Рядом в пакете лежала половинка хлеба, нарезанная толстыми неровными ломтями. Воровато оглянувшись, я вытащил один.

Обойдя препятствие, я не прельстился темным коридором, а свернул направо на лестницу. Интуиция не подвела. Поднявшись на второй этаж, я прочитал на стене: «Отдел кадров». Ниже, под табличкой, висел клочок бумаги: «Сегодня приема нет».

Я провел ладонью по горячему влажному лбу и только сейчас обратил внимание, что футболка у меня украшена побуревшими пятнами крови. Неудобно как-то в таком виде посещать администрацию. Я огляделся и обнаружил то, что искал: туалет.

В зеркале отразился помятый измученный тип с распухшим носом и слегка заплывшими глазами – не хило меня долбануло подушкой безопасности. Я умылся, попил неприятной на вкус воды из-под крана, застирал футболку. Не могу сказать, что после этого стал выглядеть иначе, но почувствовал себя лучше. Особенно после того, как умял хлеб. Надо было взять два куска.

Я застегнул джинсовую куртку на все пуговицы и толкнул тяжелую железную дверь отдела кадров. Она со стоном подалась внутрь. Открывшаяся взгляду пустота удивила меня. Это был огромный холл с низким потолком и слабым освещением. В стенах ни одного окна. Мрачновато. Впечатление усиливал ряд металлических дверей – серьезное учреждение.

Тюрьму напоминает. Неужели вся эта угрюмая галерея – всего лишь заводской отдел кадров? Кто там, за этими дверьми?

Я шагнул вперед. И тут же – словно потолок обрушился мне на плечи – такая тяжесть навалилась.

Внезапно повеяло холодом.

Я стою внутри гигантского склепа.

Серые каменные стены сочатся потеками.

Запах разлагающейся плоти разносится сквозняками.

Слышится унылый монотонный звук низкой частоты – слившийся воедино стон тысяч мертвецов, чья смерть наступила в адских муках.Сумрачный свет угасает; пространство искривляется в сгущающейся тьме; пути к отступлению перекрыты. Реальность суживается, стискивает меня и начинает поглощать…

Я закричал, и в это время одна из дверей вдруг распахнулась. Из освещенного помещения выпорхнула девушка.

Это вернуло меня обратно. Сердце в груди бешено колотилось, а в горле пересохло, будто и не пил только что.

Я потер лоб рукой. Впервые со мной случилось такое наваждение. Это мрачные стены подействовали. До чего же тут уныло.

Стуча каблучками, девушка – эфемерное создание, настолько худенькая – направилась к одной из дверей напротив. В руках она держала открытый скоросшиватель с документами. Заметив меня, девушка остановилась, и на ее лице появилось странное выражение. Я еще не мог отойти от пережитого наваждения, но обратил внимание на то, как девушка болезненно бледна, точно белилами помазана. Только вокруг глаз темные круги.

Сам я тоже не в лучшем виде, да что там – в гораздо худшем. Но что в моем облике могло вызвать такое изумление, я не понимал. Хорошенькая в своем удивлении, приправленном легким испугом, девушка буквально остолбенела.

Я решил ее опередить.

– Здравствуйте. Мне нужен начальник отдела кадров.

Почему я это сказал? Бог весть, для чего такие сложности. Может, интуитивно почувствовал, что девушка вообще ничего не решает, и обращаться к ней бесполезно. Вот и произнес привычную для нее фразу, чтобы не хлопнулась в обморок – судя по виду, она была на грани этого. Хотя, что такого в просьбе позвонить. Я бы даже заплатил. Или, как водится, вручил жертвенный шоколад, если бы только мне подсказали, где его купить. Я расстегнул барсетку, вынул паспорт и обратил внимание, что всей наличности у меня триста рублей. Смутное подозрение, что кредитки здесь не в ходу, тут же пустило корни в моем сознании.

Девушка по-прежнему выглядела потрясенной.

Неужели все в этом проклятом Полиуретане такие заторможенные?

– А они не принимают… А кто вас привел? – в ее голосе слышался ужас.

«Теперь ясно – это военный завод, – промелькнула мысль. – Почему я раньше не догадался?»

– Никто меня сюда не приводил, – ответил я, стараясь быть приветливым. – Я сам пришел.

– Что вы здесь ищете? – тихо спросила она.

– Работу, – пошутил я. – Для чего же еще приходят к начальнику отдела кадров? – И я подбоченился. Ну, форменный мачо с разбитой мордой.

– Кто вам сказал, что для вас найдется работа? – Она говорила очень быстро, видимо, боясь, что ее застукают за этим разговором.

– Если есть завод, а при нем – отдел кадров, значит, должна быть какая-то работа. Я так понимаю. А что у вас за предприятие? Я хотел спросить, что здесь выпускают?

– Уходите! – строго сказала девушка.

– Кто там?! – раздалось из полуоткрытой двери.

Девушка съежилась.

– С кем ты разговариваешь, Эмма? – послышался тот же голос.

– Это посторонний! – собравшись, выговорила девушка. – Вызвать охрану, господин начальник?

За дверью зашелестело, как будто со стола убирали журналы. Затем раздался голос:

– Пускай зайдет.

Кабинет оказался просторным и светлым. На стенах, оклеенных белыми обоями, висели картины в темных рамках. За столом сидел маленький человечек и пил чай с бубликами.

– Здравствуйте, – сказал я, остановившись посреди кабинета и с вожделением поглядывая на допотопный телефонный аппарат.

– Здравствуйте, – равнодушно прошелестел начальник.

Он был полноватым, лысым и носил тонкие усики. В его маленьких глазках поблескивали неприятные огоньки. Я сделал усилие, чтобы не замечать их.

Поскольку он молчал, я представился:

– Лемешев Сергей Петрович.

Лысый отставил кружку, взял ручку и что-то записал.

Я взглянул на репродукции на стене. Теплое чувство всколыхнуло мне душу, как бывает при встрече со старым знакомым.

– Превосходная коллекция, – я указал на картины. – Если не ошибаюсь, Жоан Миро? Двадцатые годы.

Лысый поморщился.

– Не я их сюда цеплял… – он вновь взял кружку и шумно отпил. – Чего вы хотите, молодой человек?

– Я приезжий.

– Продолжайте.

Он разломал бублик, отщипнул кусочек и отправил в рот.

– Ищу работу, – ляпнул я. Не потому что был не в силах выйти из образа мачо в присутствии девушки-секретарши. Мне стало интересно – включилось профессиональное чутье. Все равно отпуск пошел прахом. – У меня два высших – юридическое и журналистика, – сказал я. – Но могу делать все.

– Ну и что дальше?

– Есть какие-нибудь вакансии?

– Кто вас пригласил в Полиуретан?

– Да никто. Я сам.

На лице лысого появилось выражение досады.

– Сами?! Вы что, бродячий?..

– Что вы имеете в виду? – опешил я.

– Беглец? Рветесь в провинцию. Страхи? Долги? Преступления?

– С чего вы взяли?

– Последний автобус пришел час назад. Где вы болтались все это время?

– Вообще-то я пешком сюда пришел.

Когда человек тебе не верит, это сразу видно. Я даже немного растерялся.

Здесь не принято ходить пешком?

– Кто-то вас все же пригласил, иначе как бы вы здесь оказались, – начальник отдела кадров не стал сверлить меня глазами, чего я боялся, а перевел взгляд на девушку. Та стояла у меня за спиной, прижимая скоросшиватель к груди.

– Подойдите, Эмма.

Девушка подошла, опустив плечи. В выражении лица ее была покорность.

– Видели надпись на входе? – спросил он устало.

– Да, господин начальник, видела. Сегодня приема нет.

Лысый сощурил глаза и, попивая чай, долго на нее смотрел. От этого взгляда у меня внутри разлилось чувство досады.

Я осмотрелся, куда бы сесть. Но других стульев, кроме того, на котором сидел начальник, в кабинете не оказалось.

– Если читали надпись, – он еще раз, не спеша, отпил, – то почему этот человек здесь?

– Простите, господин начальник.

Он остановил на ней долгий взгляд. Вдруг глаза его закатились, он вытянул шею, будто принюхиваясь, и по телу его прошла дрожь.

Девушка в это время стояла, тоже странно подрагивая. Ее колени немного согнулись, и выглядела она так, словно получила дозу наркотика.

После этого лысый молчал минуту или две, и только потом сказал:

– Вы провинились, и за это лишаетесь… обеда! – и опять захрустел бубликом.

Необходимо было как-то вмешаться. Я сделал шаг вперед.

– Эта девушка ни в чем не виновата. Говорю же вам: я ищу работу. И вошел я сюда самовольно.

На круглом лице лысого появилось скучающее выражение.

– Вы, я вижу, не очень понятливый молодой человек, – констатирующим тоном сказал он. – Сегодня я не могу вас принять. И разговариваю я не с вами, а со своей подчиненной.

– Но нельзя же девушку наказывать за то, в чем она совсем не виновата, – сказал я и тут же осекся.

– Что? – лысый мрачно улыбнулся. – Зачем вы зарываетесь раньше времени? Эмма, будьте добры, скажите мне, кто виноват в том, что этот человек сейчас отвлекает нас от работы.

– Я, господин начальник, – кротко ответила Эмма.

Что, черт возьми, творится?!

– Понятно, – сказал я. – Извините, господин начальник, но раз уж я здесь, вы можете хотя бы сказать мне, что это за производство, и есть ли у вас какие-то вакансии?

– Простите, к сожалению, в данный момент я не могу предоставить вам такую информацию, – он вдруг заговорил с нарочитой вежливостью. – Я бы рад, но не могу, поскольку сегодня у меня не приемный день.

– Хорошо. А завтра вы сможете мне сказать?

– Я-то смогу. Завтра у меня приемный день. Вопрос в том, сможете ли вы завтра снова прийти в этот кабинет. – Он ехидно улыбнулся.

– Не понимаю вас. Это какая-то угроза?

– Не понимаете? Хорошо, я вас просвещу. Скажем так, ваше завтра может существенно отличаться от моего.

– Что вы хотите этим сказать?

– Так, всего лишь небольшое предостережение. Вы подумайте и приходите, если сочтете нужным! Только… – лысый ухмыльнулся, в его поросячьих глазках блуждали злые огоньки. – Вот вам совет: спрячьтесь получше этой ночью. У некоторых обитателей Полиуретана очень хороший нюх на таких, как вы неучтенных гостей. Может, вас пригласили, а может, вы и сами пришли. В любом случае это выяснится. И, если вы – это вы, то сами понимаете… Я опять насчет вашего завтра. Наступит оно или?.. На мой взгляд, гарантий никаких.

Я подавил раздражение и даже умудрился выдавить улыбку, сделал три быстрых шага к столу начальника и схватил трубку.

– Могу я от вас позвонить? – спросил я, уже крутя диск.

Разрешения я так и не дождался, но и возражений не последовало. «Котельная», – раздалось в трубке. Видимо, лицо у меня недоуменно вытянулось, потому что начальник с гаденькой усмешкой сообщил:

– Это внутренний телефон, молодой человек. Эмма, проводите посетителя.

Я вышел из кабинета вслед за секретаршей.

– Эмма, – окликнул я ее, как только дверь закрылась, – мне срочно нужно позвонить в страховую компанию, чтобы приехали за машиной. Я попал в аварию в трех километрах от города.

Девушка обернулась. Могу поклясться, она посмотрела на меня с еще большим испугом, чем раньше. Я ничего не понимал.

– Это невозможно, – едва слышно прошептала она, ускорила шаг и открыла передо мной такую же безликую дверь, как и все остальные. Чувствовалось, что девушка ждет не дождется момента, когда от меня избавится.

Бред какой-то! Полиуретан! Одно название чего стоит. Не сомневаюсь, что здесь проводят испытания нового психотропного оружия. Неспроста же у меня были галлюцинации. Стукнулся головой? Еще как стукнулся, но не до такой степени, чтобы не видеть всей странности происходящего. Это, наверняка, законспирированный военный объект. А тот мерзавец с бубликами – какой-нибудь майор или полковник. А секретарша – младший лейтенант. Но что это за обращение: «Господин начальник»? Господин начальник, черт побери! Диковинные здесь отношения между руководством и подчиненными?

(Лишаетесь обеда!)

Я вошел в кабинет, поздоровался с его обитательницей – пожилой женщиной в очках с толстенными линзами. Она положила телефонную трубку и кивнула в ответ безо всякого удивления, видимо только что получила указания свыше относительно моей персоны. Женщина поднялась из-за стола, неторопливо подошла к сейфу и, слегка приоткрыв дверцу, долго рылась в его недрах.

Можно подумать, там хранится что-то ценное, чего нельзя видеть постороннему. Я придушил ехидство, и ни один мускул не дрогнул у меня на лице, когда она извлекла пожелтевший от времени бумажный прямоугольник.

А чего стоит многокилометровая спираль той бессмысленной дороги, где исчезают автобусы с мотоциклами! И почему жители похожи на зомби? Должно быть, это какой-нибудь закрытый город. Лепрозорий? Чушь! И где, позвольте узнать, доброжелательность и уют провинции?

Ну и ну!По своей журналистской работе мне приходилось бывать во многих городках и поселках Подмосковья. Все они как братья-близнецы, за редким исключением, вроде Дмитрова с его фонтанами или Балашихи с ее Ледовым Дворцом.

Так вот как принимают столичных в Полиуретане. Сами вы зарываетесь. Я ведь стреляный воробушек. Разве вам с вашими застойными провинциальными мозгами со мной тягаться?

Собирался ли я в действительно проводить частное журналистское расследование? Не уверен. Но как бы то ни было, меня задело. И так сильно, как еще никогда в жизни не задевало. Оказаться в средоточии маразма вкупе с идиотизмом – железные нервы надо иметь. А мои, знаете ли, поржавели в последнее время. Я ведь в отпуск не по собственной инициативе отправился.

Была у нас в редакции уборщица. Надо признать, эта толстая неповоротливая тетка всегда меня раздражала, но я этого не показывал. Терпимость и вежливость – мое кредо. И вот в один злополучный день я вернулся в кабинет, после того как она там похозяйничала, и обнаружил, что стул передвинут. Мне вдруг так ясно представилось, как эта слониха забиралась на него ногами, когда вытирала пыль с кондиционера. Но по-настоящему я вышел из себя, когда не нашел справочник Розенталя. И тут мимо двери прошла уборщица.

Я бросился в коридор и заорал так, что из кабинетов повыскакивали сотрудники. Таким они меня еще никогда не видели. Толстуха замерла, перепугано бормоча оправдания и перебирая в руках мокрую тряпку, а я надрывался и вопил, пока не охрип. Сотрудники начали переглядываться, затем постепенно стали расходиться. В конце концов, мы с уборщицей остались в коридоре одни. Махнув рукой, я вернулся в кабинет и сразу обнаружил своего Розенталя.

После этого случая редактор и предложила мне пойти в отпуск. Перед уборщицей я так и не извинился.

Женщина в очках долго и аккуратно выводила несколько слов. Я оценил ее каллиграфический почерк. Вместо того чтобы как можно быстрее покинуть город, я терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу, пока она выписывала мне одноразовый пропуск на завтрашний день.



Если бы завод был военным, разве они выдали бы мне пропуск? Итак, одна из моих теорий потерпела фиаско.

Я взял пропуск, бережно опустил его в карман. Сказал себе: вот, единственная реальность, дающая какую-то определенность.

На выходе бросил удивленному охраннику, доедавшему суп:

– До свидания.

3


Я вышел из административного здания и направился к тому кирпичному забору, за которым возвышались заводские трубы и ангары. Надеялся отыскать стоянку служебного автотранспорта и дождаться рейса в город. Пешие переходы меня доконали.

Впереди маячила проходная. Сторож меня, разумеется, на завод не впустил и про автобус почему-то ничего не сказал. Сколько я ни пробовал раскрутить его на разговор, он все время повторял одну и туже фразу:

– Пропуск!

Я показывал ему ту бумажку, которую мне выписали в отделе кадров, но он говорил:

– Нет фотографии. Не установленная форма.

– Это правда, что тут изготовляют противотанковые мины? – спрашивал я. – Не поможете мне приобрести ящик? Хорошо заплачу.

Его лицо делалось как камень.

Я побродил вдоль забора; он был высоковат, чтобы через него перелезть. Я попробовал. Да, не ниндзя я, не ниндзя. Пройдя вдоль всего периметра, я не обнаружил в нем ни одного прохода и вновь оказался у главного корпуса. Видимо, автобус, если таковой появится, проедет через ворота проходной. Больше негде.

Я высмотрел невдалеке навес, под которым были сложены бочки, и направился туда. Подкатив бочку к стене, я поставил ее вертикально, влез на гулкое днище и начал карабкаться наверх. До того мне хотелось узнать, что производят на этом дурацком заводе. А заодно убедиться, что на территории стоит парочка автобусов.

В тот момент, когда я уже повис на заборе, сзади раздался резкий скрип тормозов. От неожиданности я разжал руки и свалился в траву.

В десяти метрах от меня стоял черный джип. Из машины выскочили двое громил в камуфлированной форме и двинулись ко мне, на ходу отстегивая дубинки.

– Пропуск! У меня пропуск!!! – неистово заорал я первое, что пришло в голову, и выставил вперед руку с клочком бумаги.

Подбежавший справа громила вырвал бумажку у меня из рук, поднес ее к лицу и тут же швырнул на траву. Листок упал рядом со мной.

Я бросил на него взгляд. Это был просроченный билет в ночной клуб «Потерянный рай», которым я так и не успел воспользоваться. В горячке я достал его вместо пропуска. Хотя, думаю, пропуск теперь мне мало помог бы. Приготовившись получать удары, я сжался, подтянул колени к животу. Внутри кипела злость. Ничего, перетерплю.

Увидев, что я лежу и не сопротивляюсь, охранники подняли меня и, ухватив за подмышки, поволокли к машине. Я для приличия перебирал ногами, едва касаясь земли. Весу-то во мне почти восемьдесят пять кило, а этим хоть бы что. Меня швырнули спиной на капот. Громилы отступили на шаг.

Один спросил:

– Это ты разговаривал с водителем на территории второго участка?

– Не знаю, о каком участке идет речь, – ответил я. – Мне даже неизвестно, что это за учреждение.

– Зачем на стену лез? – бесстрастно спросил другой.

Меня в который раз охватило ощущение бессмысленности происходящего. Заныла ушибленная нога и вернулась головная боль.

Обыскав с ног до головы, парни запихнули меня в машину, на двери которой было написано «Общество Блюстителей Порядка. г. Полиуретан». Подняв тучу пыли, джип рванул с места.

Иногда мы сворачивали с главной дороги и проезжали через узкие тоннели. Их купол был разомкнут; наклонные железобетонные плиты соединялись наверху металлическими фермами. В пространстве между ними синело небо.

Эти тоннели заметно сокращали дорогу. Я не понимал, как мог их не заметить раньше, но зато теперь до меня дошло, куда подевались автобусы.

Меня отвезли в город. Вернее, депортировали за пределы спирали и отпустили. Я шел и прислушивался, двинется ли машина с места. Но машина не уезжала. Я чувствовал спиной взгляды охранников. Прежде чем завернуть за угол, повернулся и помахал им рукой.

Я стал заговаривать с редкими прохожими, намереваясь узнать, где в городе находится железнодорожный вокзал. Мне всякий раз указывали другое направление. В конце концов, я выбрал наугад и прибавил ход.

Я пытался выйти на ту дорогу, по которой пришел, но все время попадал в незнакомые места. Хотелось есть – один кусок хлеба это же ничто, но работающих магазинов на моем пути не встречалось. Меня опять окружали заборы частных дворов. Людей за ними не было видно.

Заметив черешню, перевалившую ветви через штакетник, я остановился набрать ягод. Пока набивал ими карманы куртки, ни одна собака на меня не залаяла. У меня закрались подозрения, что их вообще нет в Полиуретане. Странно.

Неожиданно среди ветвей проглянул мост, по которому сегодня утром я вошел в этот странный город. Вот ведь угораздило. Подкрепляясь на ходу черешней, я сразу же устремился в его сторону, но тут улочка запетляла и оборвалась. Вернее, она трансформировалась в узкую, едва заметную стежку, заросшую репейниками. Тропка привела меня в балку размером с огромный стадион. На склонах ютились дома. Они казались покинутыми, но ощущение, что за мной наблюдают, не оставляло ни на минуту.

На ватных от усталости ногах я сбежал по тропинке вниз к ручью, обросшему кустарниками терна и ивняком. Остановился на берегу и огляделся. Четко очерченные края балки напоминали волнистую линию, проведенную темно-зеленой гуашью.

Вдруг мне показалось, что тысячи людей, выйдя из домов, стоят надо мной, повернув ко мне бледные лица, на которых отсутствуют черты. Просто неподвижные белые пятна.

Я опустился на колени и умылся в ручье. Вода оказалась теплой. Среди камней резвились мальки, над бархатными верхушками камышей сновали стрекозы. Я огляделся. Видение исчезло.

Выбравшись из балки, я почувствовал себя обессиленным. Теперь моста не было видно. Более того, я потерял даже направление, в котором нужно двигаться. Опять пришлось идти наугад.

Я обходил какое-то кирпичное сооружение, как вдруг двое нетрезвых полиуретанцев преградили мне дорогу.

Вперед выступил долговязый парень с вытянутой, как веретено, головой.

– Мужчина, помогите нам в одном деле, – без всяких предисловий прогундосил он.

Уши у него были сильно оттопыренные, глаза наглые и презрительные.

Я попытался его обойти, но второй, низкорослый и лохматый, вынырнул из-за спины первого.

Втянув голову в плечи, разведя руками, он плаксиво проговорил:

– Че те, трудно помочь, что ли?

– Мне это неинтересно, – сказал я и попытался отстранить его рукой. Но лохматый уперся. Он даже наклонился под углом, чтобы противостоять мне.

– Да ладно тебе, ладно, – долговязый просунул между нами руку. – Слушай. Это ж дело плевое совсем.

Я похолодел и отшатнулся, увидев на его руке свежую кровь.

– А, пардон, минуточку, – долговязый достал из кармана самый грязнейший на свете платок и вытер им руку.

– Это курица! – сказал он, обращаясь одновременно ко мне и своему напарнику.

– Да-да! Он курицу зарезал! – подтвердил коротышка.

– Меня это не касается, – я вновь попытался пройти.

Долговязый хлопнул себя руками по тощим бедрам.

– Да что же это такое! Я же говорю вам, мужчина: дело-то плевое. Тьфу и все.

Он плюнул и попал мне на ногу.

Мы встретились с ним взглядами. Воспаленные глаза странного шафранового цвета. В них злоба и шакалья осторожность.

– Уйди с дороги, – сказал я.

Не думаю, что это прозвучало достаточно твердо, но, в голосе была хриплая усталость, придавшая моим словам нахальство и небрежность.

Долговязый оценивающе посмотрел на меня.

– Хорошо. Тогда предлагаю сделку, – он улыбнулся, и по его скулам пробежали морщинки.

Мне не хотелось никаких сделок. Я намеревался уйти. Но парень вдруг мягко положил руку мне на плечо.

– Слушай, ты же хочешь узнать, что у нас тут за дела происходят?

На какое-то время воцарилось молчание.

– Вас послали за мной следить? – спросил я, вытирая носок туфли о траву.

– Да ты че?! – встрепенулся лохматый. – Нас никто не может никуда посылать! Даже его превосходительство господин директор не могут нас никуда посылать, а только просить. Потому как мы…

Он ухмыльнулся, и в темноте его рта мелькнули редкие и тонкие, словно собачьи, зубы.

Мне показалось, что десны у него тоже покрыты темной кровью.

– Брательник, помоги, – примирительным тоном сказал долговязый. – А мы тебя до вокзала доведем. Домой-то охота вернуться?

– Что вам от меня надо? – сердито спросил я.

Ситуация совершенно сбила меня с толку. Кто им сообщил, что я интересуюсь заводом? Охранники? Начальник отдела кадров?

– Пройдемте за склад, на задний двор. Это рядом.

На какое-то время я, наверное, частично потерял самоконтроль.

«Задний двор… задний двор…» Слова продолжали звучать в голове. Я был словно под гипнозом.

– Идемте, мужчина, идемте, – говорили, пятясь, долговязый с лохматым.

Ноги задвигались сами собой. Мы завернули за угол сооружения и вошли в железные ворота.

– Ну, иди, иди, славный ты наш, – лохматый схватил меня под руку и потащил быстрее. Я споткнулся. Внезапно сбоку раздался женский крик:

– Менги!

Рядом, в стене склада, с шумом захлопнулся металлический ставень. Незнакомцы оглянулись на звук.

Неожиданно для себя я схватил коротышку за шиворот и, оторвав его от земли, швырнул в долговязого.

Я бежал некоторое время вдоль заборов, сворачивая в переулки, но скоро выбился из сил и перешел на шаг. Убегая, я не думал о направлении и теперь, вытирая со лба пот, стал осматриваться.

Шума погони не было слышно. Выйдя из заросшего бурьяном переулка, я оказался на довольно широкой, прямой дороге и пошел так быстро, как только мог. Если двигаться только вперед и никуда не сворачивать, рано или поздно выберешься из города. Я в это верил. Солнце уже клонится к западу. Я посмотрел на часы. Половина пятого.

Мне уже было все равно, где ночевать. Поле, обочина дороги, лес – все равно, главное, чтобы это было за пределами Полиуретана. Плохо только, что нет еды. Немного кружится голова. Может, все-таки, мне еще встретится работающая лавка. Я упрямо переставлял ноги.

Полиуретан – самое сумасшедшее место на свете, где среди бела дня на тебя нападают пьяные уроды, где нет телефонов, не работают магазины, а жители напоминают живых мертвецов. Идея остаться здесь и устроиться на завод была откровенно глупой. Никакой репортаж не стоит подобных страданий.

Размышляя о своих злоключениях, я подошел к одноэтажному дому, утопавшему в зелени. Он стоял немного поодаль от других, окруженный таким низким забором, что его можно было просто переступить.

Я внезапно почувствовал, как сильно хочу пить, и потому решил войти во двор и попросить у хозяев воды. Толкнув маленькую калитку, которая оказалась не заперта, я оказался в тени увитой диким виноградом аллеи. Густая тень освежала приятной прохладой.

Аллейка была вымощена красноватым гранитом, между камнями пробивались пучки травы. Дорожку давно не подметали, под подошвами хрустел песок, и шуршали палая листва, преждевременно зачахшая от жары. Я дошел до конца аллейки и остановился перед некрашеными дубовыми ступенями. На первой – стоял пустой глиняный горшок.

– Есть кто-нибудь? – негромко позвал я, смотря по сторонам.

Справа и слева от меня росли два пышных нестриженных самшита, скрывавшие двор. Высота кустов превосходила мой рост. Казалось, из гущи их лакированных листочков за моими движениями следят чьи-то глаза. Рядом с одним из кустов торчал ржавый фонарь. Картину завершали нити паутины, тянувшиеся от навеса над крыльцом до самшитов, и от самшитов к виноградной арке.

Можно было подумать, что дом заброшен, если бы не новый веник, стоящий возле двери. Я постучал еще раз, позвал.

– Заходи, ежели не боишься! – Послышался где-то близко старушечий голос.

Тогда я потянул старую филенчатую дверь, и она отворилась. Озираясь, я вошел в дом. В прихожей столкнулся лицом к лицу с хозяйкой. Она будто принюхалась ко мне и выдала: «Не нашенский». Старуха была примерно с меня ростом, то есть около метра восьмидесяти, только шире в плечах, в старой мужской майке и шароварах. Ее лицо так исковеркали морщины, что трудно было распознать черты.

– Ну, проходи. У меня жилец уже имеется, – проскрипела она. – Так что тесновато будет. Поселю, но с условием: не пьянствовать. Терпеть не могу алкашей.

Я хотел возмутиться таким предположением, но потом вспомнил, как выглядит моя физиономия, и промолчал. Мысль о том, что прямо сейчас можно лечь на настоящую кровать, отдохнуть, показалась заманчивой.

– Вообще-то, я хотел у вас воды попросить… Я не собирался оставаться. А как насчет одной ночи? – спросил я.

– По двойной цене, – угрюмо ответила хозяйка и назвала цифру. – Воду найдешь в кухне. Удобства во дворе. Телевизора нету.

Я еще стоял в нерешительности, но она уже закрыла за мной дверь. Надо же, на мои гроши тут вполне можно перекантоваться.

В доме пахло сыростью, уксусом и еще чем-то неприятным – то ли собачатиной, то ли кошатиной. Потолки были довольно высокими. Стены, искривленные временем, покрывали отслаивающиеся обои. Возле самого входа стояли старинные часы, издающие мерное скучное тиканье.

Кончиками пальцев старуха подтолкнула меня в спину, другой рукой указывая на темный коридор. Из приоткрытой двери на ковровую дорожку падал тусклый свет.

– Туда, – сказала она. – Давай-давай.

Я прошел по коридору и свернул в маленькую комнатушку. Трудно было себе представить более унылое зрелище. Посреди комнаты стоял старинный шифоньер. По бокам от него располагались две пружинные кровати с никелированными решетками.

На одной, подперев седую голову, лежал пожилой мужчина громадного роста и мощного телосложения. Веки его были полуопущены, рот приоткрыт, из уголка стекала слюна.

– Это Андриан, – сказала хозяйка. – Заходи. Вон твоя кровать.

Я помахал Андриану рукой, представился и сел на кровать. Пружины подо мной тут же со скрипом просели, колени оказались вровень с глазами.

Старуха нависла надо мной и, скрестив на груди могучие руки, спросила:

– Ты не из тюрьмы сбег?

– Нет, – ответил я, неприятно удивившись, что в Полиуретане все кому не лень видят во мне беглого заключенного. Возмущаться по этому поводу у меня уже не было ни сил, ни желания.

– Ладно, – проворчала хозяйка. – Постельное белье в тумбочке… А деньги вперед.

– Благодарствуем, – буркнула она, получив требуемое, и сразу вышла. Через секунду ее морщинистое лицо снова мелькнуло в дверях.

– Меня Зоей звать. Ежели понадоблюсь, я на чердаке.

Я вытащил из-под покрывала подушку (она оказалась сырая и тяжелая) и подсунул себе под спину.

– Давно здесь живете? – спросил я у Андриана.

Он поглядел непонятливо по сторонам, как будто вопрос мог относиться еще к кому-нибудь. Я повторил. Сосед молчал некоторое время, что-то мучительно обдумывая, затем мрачно проговорил:

– Три года.

Голос был глухой и звучал так, словно он перенес контузию. Мы помолчали минут пять, потом я спросил:

– Часом не на заводе работаете?

– Да… Я – водитель автобуса, – ответил Андриан.

– А здесь временно квартируете, – заключил я. – Есть какие-то перспективы на жилье?

Андриан смотрел на меня стеклянным взглядом, изредка мигая. Он производил впечатление человека, которому сделали лобэктомию.

Я пытался его как-то расшевелить, но безуспешно. Спросил, какую продукцию выпускает местный завод, но ответа не получил.

– Видал сегодня ваши автобусы, – сказал я. – В полвосьмого везли на смену рабочих.

Я долго ждал какой-нибудь реакции, и, не дождавшись, начал уже задремывать, как вдруг сосед пробурчал:

– Да нет, это не рабочие. Рабочих раньше везут.

Я вопросительно уставился на него, но он больше ничего не объяснил.

Оставалось лечь спать. Я вытащил из тумбочки постельное белье. Лучше просто отосплюсь, решил я, чем пытаться разговаривать с таким собеседником. Андриан за мной наблюдал. Я чувствовал его взгляд на себе, особенно когда отворачивался. Стоило вновь повернуться к нему, как Андриан отводил глаза в сторону.

Перед тем, как лечь, я вышел на кухню попить воды. Тут же наткнулся на стремянку, приставленную к стене. Вверху чернел квадратный проем.

– Зоя! – крикнул я в проем. – Где в этом городе покупают продукты?

Старуха вмиг оказалась надо мной. Я даже вздрогнул от неожиданности. Упершись в края проема крепкими напряженными руками и покачиваясь, как паук, она уставилась на меня.

– А какие именно продукты тебя интересуют? – спросила хозяйка.

Оттого, что лицо ее смотрело вниз, кожа на нем обвисла еще сильнее. Желтушные глаза налились кровью.

– Те, которые можно есть, – ответил я. – Варенка, например.

– А тушенка? Тушенка тебе не подойдет? Отдам за полтинник.

И она достала из-за спины пол-литровую банку. Я от природы брезгливый. Боясь, что она предложит мне домашней тушенки, я сказал:

– Да нет, спасибо. Я привык к колбасе. А еще мне и на завтра надо запастись.

– Про завтра будешь говорить завтра, – старуха убрала банку. – Магазин далеко… У нас на весь город два продуктовых магазина. Работяги едят в столовых, остальные жрут, что выросло в огороде. Никому здесь не нужны магазины.

– Ну а хлеб как же?

– Хлеб-то?.. Ну, ты б глаза разул. Напротив дома ларек.

Выйдя во двор, я глянул сквозь виноградную арку на Зоин огород, там росли только лопухи и чистотел. Видно, бабка живет за счет квартирантов, да еще плюс пенсия.

Странно, как я мог не заметить этот киоск? Он был прямо напротив калитки. Я подошел и заглянул в окошко. Спиной ко мне сидела девушка с черными волнистыми волосами и читала книгу.

– Привет! – сказал я. – Буханка белого хлеба найдется?

Девушка обернулась. Взгляд ее голубых глаз был таким ясным, не похожим на мутные взоры жителей этого бескровного города. Но даже на этой ясноглазой красавице лежала все та же тень отрешенности.

– Привозной закончился, только полиуретанский серый остался. – Она говорила с приветливым равнодушием. Ее взгляд скользнул по моему лицу и стал как бы невидящим.

– Давайте!

Я расплатился, но не уходил. Мне хотелось, о чем-нибудь ее спросить. Увидев, что я мешкаю, девушка посмотрела вопросительно.

– Еще что-то?

– Скажите… как вас зовут?

Она на миг застыла, затем ответила с тем же безразличием:

– Меня зовут Эфа.

– Эфа? – повторил я. – Какое необычное имя. Не встречал никогда. А меня – Сергей.

Эфа только пожала плечами, ничего не ответила. Я постоял еще немного, переминаясь с ноги на ногу.

– А я живу как раз напротив лавки.

Девушка посмотрела на меня усталым и немного раздраженным взглядом, будто я сказал жуткую банальщину; в уголках ее губ появились нетерпеливые ямочки: верно, я оторвал ее от какого-то важного занятия.

– Красивое имя, – сказал я, вертя в руках буханку. Ничего не оставалось, как уйти. – До свидания, Эфа.

Она коротко кивнула и даже не улыбнулась.

Я вернулся в дом. Было семь часов вечера.

Хлеб оказался свежим и хрустящим. Я съел почти полбуханки, запивая водой из почерневшей эмалированной кружки. Наевшись, почувствовал, что меня клонит ко сну. Но я таки совершил последний подвиг: выстирал носки и повесил их сушиться на спинке кровати. После этого я лег в постель и сразу провис до самого пола, точно в гамаке. Простыни пахли мышами, сыростью и еще чем-то.

– Спокойной ночи, – сказал я Андриану. Тот не ответил.

4


Никак не могу сообразить, чего хочет от меня Андриан. Он трясет меня за плечо и объясняет, что ко мне пришли какие-то люди. Приподнимаюсь на локте. В комнате стоят двое мужчин в камуфлированной форме. Нет, это не те блюстители порядка, которые были в джипе. Это два близнеца с бесстрастными казенными лицами.

Подойдя, они вежливо объясняют мне, что я немедленно должен покинуть это место. Оказывается, без особого разрешения, выдаваемого в канцелярии завода, в городе никому не разрешается находиться.

– Как же так? – возмущаюсь я. – А туристы?

– Какие такие туристы? – мужчины странно переглядываются. – Здесь их отродясь не бывало. Да и вы, кстати, не турист.

Спорю:

– Завод не может иметь такое влияние на городскую жизнь. Горожане – свободные граждане, как и гости Полиуретана, кем бы они ни были.

– Нет, может, – отвечают они. – Все жители города, равно как и приезжие, являются собственностью завода.

Я не могу с этим согласиться, упираюсь, говорю, что никуда отсюда не уйду. В ответ на это меня предупреждают, что будут вынуждены применить силу. Я смеюсь в лицо этим камуфлированным здоровякам, а они норовят вытащить меня из постели.

В конце концов, дело доходит до потасовки, силы неравны, и я вынужден бежать. Если бы Андриан мне помог, мы бы вышвырнули этих людей из дома, но сосед, кажется, на их стороне. Он поднимает огромные лапы, насупливает брови и медленно идет на меня, раскачиваясь, как медведь.

Я отступаю в коридор. На мне, кроме трусов, ничего нет. Хватаю сапоги, стоящие у стены и забегаю в кухню. Пробую закрыться, но замок не работает.

Надо выбить окно. Бросаю в него огромные тяжелые сапоги, раздается звон битого стекла, слышатся крики хозяйки. Разбежавшись, выпрыгиваю в окно вперед головой…

И в ту же минуту просыпаюсь…

Кажется, будто чей-то дальний крик меня разбудил.

Хочется выйти на свежий воздух. Не спеша натягиваю одежду, выхожу на улицу и бреду куда-то.

Дорога, окруженная деревянными заборами, приводит к лесопарку. К тому самому. Узнаю его высокую металлическую ограду. Подхожу. В этом месте щели между стальными прутьями настолько широки, что без труда удается пролезть сквозь них.

Меня окружают громадные черные деревья. Среди ветвей проглядывает луна. Глядя только себе под ноги, уверенно продвигаюсь вперед. Я охотник. Но меня ведет не тропа и не тайные знаки. Сейчас я полагаюсь только на собственную интуицию.

Неужели нашелся короткий путь?!

Скоро (слишком скоро!) натыкаюсь на высокий заводской забор, нахожу в нем дыру и проникаю на территорию. Прохожу вдоль мрачных, освещенных луной, конструкций. Приближаюсь к железной стене.

Где же дверь? Я должен пробраться в ангар. Двери нет.

Брожу по округе, пока не попадаю на открытую, плохо освещенную территорию. Мне вдруг начинает казаться, что за мной следят. Слышу чей-то шепот. Вижу длинные тени, что мелькают повсюду.

Я уже не рад, что забрался сюда и пытаюсь вернуться обратно. Мне страшно.

Где же дыра в заборе? Как ее теперь отыскать?

Неожиданно выбегают люди, хватают меня и… тут же прижимают головой и грудью к плахе. Это даже не плаха, это деревянная колода, на которой рубят мясо. Она посыпана солью и пахнет кровью.

«Руби, – говорит кто-то. – Хватит церемониться».

Ветерок шевелит волосы у меня на затылке. Это надо мной взлетает тяжелый топор. Чудом вырываюсь, уношусь прочь, не чувствуя под собой ног. Страх душит меня, пытаюсь выкрикивать его из себя порциями. Тяжело со стоном вдыхаю и выдыхаю. Ноги движутся неправильно – слишком раскидисто. Стараюсь быстрей, а получается медленно. Страх отнимает силы.

Дождь моросит, небо высокое и серое. На востоке сквозь него серебристым пятном пробивается восходящее солнце. Во время бега это пятно раскачивается из стороны в сторону.

Господи, как мне страшно!

На улицах лужи. Мне некогда их обегать, туфли промокли, но я не обращаю внимания. Улица с домами и заборами заканчивается, теперь несусь по траве, падаю, скатываюсь в канаву. Выбираюсь из нее, промокший до нитки, испачканный в глине, снова лечу сломя голову.

На какое-то время останавливаюсь, осматриваюсь. Ага, вот он, частный сектор, справа. Сворачиваю немного наискосок, бегу к пустырю, за которым возвышается насыпь – дорога к мосту.

Страх в груди по-прежнему нарастает, и к нему добавляются болезненные спазмы в животе.

Насыпь заросла травой, по ней трудно подниматься. Сдирая на пальцах кожу, взбираюсь на дорогу. Задыхаюсь. Легкие наполнены страхом и кровью. Вот и автодорожный знак, на котором значится название городка. Пробегаю мимо и совершенно обессиленный выскакиваю на мост.

Боже мой, как мерзко! От страха подкашиваются колени, и я ничего не могу с этим поделать. Неожиданно испытываю приступ головной боли невероятной силы, как будто голова попала в тиски. Хочу стиснуть ее руками, но хватаю пустоту. Головы нет, ее отрубили.

Захлебнувшись беззвучным криком, я проснулся. Темно, хоть глаз выколи. Кошмар внутри кошмара, сон во сне, такого со мной раньше не было. Для верности побольнее прикусил указательный палец – точно проснулся. Отер со лба липкий пот, прислушался.

Андриан спал на удивление тихо. Я ожидал, что его богатырский храп будет сопровождать меня всю ночь. Но он сопел безмятежно, еле различимо.

Я уже почти задремал, как неожиданный звук, похожий на хрип, разбудил меня. Звук доносился из коридора или из кухни и становился все настойчивее. Я сел на кровати, принялся тереть глаза.

Звук повторился опять, и тут я понял, что это задыхается человек. Вскочив, я наугад бросился к двери, пробежал по коридору и оказался на кухне. Странный сладковатый запах ударил в нос.

Так. Где же здесь выключатель? Я шарил руками по стенам, а под ногами у меня что-то чавкало. Когда, наконец, вспыхнул свет, невероятная картина открылась моим глазам. На полу среди кусков сырого мяса, разбросанного на широкой клеенке, лежала, корчась и держась за горло, хозяйка. Ее одежда была перепачкана кровью, лицо покраснело и настолько раздулось, что даже морщины немного разгладились.

Выбрала же время для разделки мяса!

Выпученными испуганными глазами старуха смотрела на меня. Посиневшие губы безуспешно хватали воздух.

Я не сразу сообразил, что случилось. Некоторое время я бегал вокруг старухи, то хватая в руки полотенце, то пытаясь набрать в кружку воды. А Зоя, держась одной рукой за горло, все время показывала корявым пальцем себе в рот, делая при этом страшные глаза.

Наконец, я понял: бабка чем-то подавилась. Мне стоило большого труда перевернуть ее на живот, тем более что она постоянно упиралась. Бабка была тяжеленная. Я взял ее повыше пояса и стал поднимать. Живот был по-старчески мягким, руки проваливались в него, а Зоя никак не хотела отрываться от пола. Расставив широко ноги и собрав силы, я единым рывком приподнял бабку и крепко сдавил ее. При этом головой она глухо стукнулась об пол.

Старуха захрипела сильней и стала ослабевать. Она уже не могла так сильно сопротивляться. Майка ее была в крови, и мои пальцы постоянно скользили. Пытаясь поднять старуху выше, я нечаянный ее уронил. Тут же вновь бросившись к ней, я обхватил ее туловище руками, поднял его так высоко как мог, и вновь резко сдавил.

Неожиданно бабка закашлялась, что-то сдвинулось в ее горле.

Я поставил Зою на колени и на всякий случай несколько раз кулаком стукнул между лопаток.

Бабка еще раз кашлянула, изо рта у нее выскочила и упала на пол маленькая косточка, похожая на фалангу человеческого пальца. Я потянулся подобрать ее, чтобы рассмотреть. Зоя схватила меня за руку, сама сцапала то, что чуть не стало причиной ее смерти, и вышвырнула кость в открытое окно.

Я еще раз внимательно посмотрел на старуху. Она была перепугана.

Мы сидели на полу, обнявшись и тяжело дыша, оба перепачканные кровью. Постепенно краснота сходила с ее лица, к морщинам возвращался их прежний рельеф.

Удивительно, что после всего этого я сумел заснуть.

Будильник на часах разбудил меня в полшестого. Умывшись на улице под краном, я вернулся в дом и застал хозяйку в хорошем расположении духа.

Сегодня Зоя была одета в допотопный, но довольно чистый, сарафан. Губы ее старательно накрашены помадой темно-кофейного цвета. От этого рот на бледном сморщенном лице казался черной дыркой.

Увидев меня, хозяйка расплылась в улыбке, показав шеренгу редких, но вполне еще крепких зубов.

– Заходи, спаситель мой! – приветливо сказала она, скалясь все шире. – Окочурилась бы старая Зоя, ежели б не ты. Судьба, стал быть, послала тебя. – Голос у нее после ночного происшествия был осипший.

Хозяйка предлагала мне попеременно то чаю, то оладий, то голубцов, то еще чего-то, улыбаясь до ушей и не давая пройти. Я отказывался, несмотря на то, что был голоден. Есть в такой грязи для меня хуже смерти.

– Скромненький какой, – страшным голосом произнесла она и больно потрепала меня за щеку.

Наконец, мне, как школьнику, удалось проскользнуть у нее под мышкой. Я вытер шею и плечи полотенцем и прошел в комнату.

Андриан проснулся и лежал в той же позе, в которой я застал его вчера. Точно так же тонкой струйкой у него по подбородку стекала слюна.

– Здрасьте, Андриан! – помахал я ему рукой.

Ноги побаливали после вчерашнего марш-броска. Но, в общем-то, я чувствовал себя отдохнувшим.

Посидев некоторое время на кровати, я хлопнул себя по коленям: пора собираться. Носки еще влажные, футболка оставляет желать лучшего. Я надел джинсовую куртку, по привычке проверил карманы, в верхнем – обнаружил сложенный вдвое листок.

«Пропуск одноразовый», значилось в нем. Далее от руки записана моя фамилия и сегодняшняя дата, четырнадцатое июня. Ниже печатные буквы: «Начальник отдела кадров», рядом размашистая подпись. И все.

Я закрыл глаза. Внезапно сны, видения и реальность смешались в моей голове. Я убрал пропуск в карман. Не то чтобы мне хотелось сохранить его как сувенир на память об этом ужасном городишке с его заводом, просто не любил мусорить.

– Как мне добраться до моста, Андриан?

– Да поздно уже, – с обычной паузой ответил сосед.

– Что значит поздно?

– Сутки прошли.

– Какие сутки, Андриан, о чем ты?!

Сосед не ответил, он прикрыл глаза и погрузился в то состояние полубессознательного бытия, в котором проводил почти все время. Я выскочил из комнаты, зовя хозяйку:

– Зоя! Зоя, как добраться до моста?

Она обернулась, прожевала оладью и, посмотрев на меня с тоской и некоторым недоумением, повторила слова Андриана:

– Сутки прошли, Сереженька. Назад ходу нет.

– Я хочу добраться до моста, – упрямо повторил я.

– Изволь, мой родной. Могу даже проводить, как особо дорогого жильца и благодетеля.

– Буду признателен.

Старуха шла так быстро, что я едва за ней поспевал. Всю дорогу мы молчали, но она пару раз тяжело вздохнула.

Вот он указатель с надписью «ПОЛИУРЕТАН», а впереди мост через речку Никодимовку. Я прибавил шагу. Зоя остановилась, не дойдя до указателя десятка метров.

– Я тебя тут подожду, – сказала она. Сказала так серьезно, что у меня по спине забегали мурашки. Но я не остановился.

– Спасибо за гостеприимство, всего хорошего, – произнес я скороговоркой, полуобернувшись на ходу. Сейчас я готов был идти пешком хоть до самой Москвы, главное, поскорей вырваться из Полиуретана.

Я приблизился к мосту, ступил гулкий металлический настил. Внезапно я почувствовал слабость, в висках застучало, перед глазами поплыли круги. Следующие два шага сделал по инерции. Ноги у меня вдруг стали подкашиваться. Я растерянно оглянулся.

Зоя стояла со скорбным выражением на лице.

– Назад! – крикнула она. – Давай назад, не то погибнешь!

Не успев вскрикнуть, я упал на четвереньки.

Кожа на руках вдруг потемнела; она стала трескаться и облезать, словно ее погрузили в концентрированную кислоту, оголилась плоть, показались кости. Из моей груди вырвался хрип, я не мог даже громко закричать: легкие запылали огнем, сердце пронзила острая боль, оно затрепыхалось в сбившемся ритме.

Воздух наполнился запахом тлена и пепла, сгустился туманным смогом. В его удушливой непроглядной взвеси метались гибкие тени. Одна из них бросилась в мою сторону, промахнулась. Тонкие ложноножки-хлысты полоснули возле самого горла.

Во рту разлился металлический солоноватый привкус. Внутри у меня все заледенело, тело немощно затряслось, с каждой секундой теряя силы.

– Назад! – опять откуда-то издалека донесся до меня крик.

Стоя на четвереньках, я попятился, роняя нити вязкой слюны, смешанной с кровью.

Я был слишком слаб, чтобы быстро убраться с этого зловещего места, но страх умереть заставил меня двигаться из последних сил. Наконец я сполз на крупнозернистый асфальт, покинув мост.

Бессильно распластался на дороге, перевернулся на спину. Полежав несколько секунд, в унынии поднес к глазам изуродованные руки.

Из груди тут же вырвался вздох облегчения: кожа на руках цела. Все это было жутким видением. Или нет?

Боль в сердце по-прежнему не отпускала.

С трудом поднявшись, я постоял некоторое время, осматривая себя и прислушиваясь к состоянию.

То, что случилось со мной, не имело объяснения. Если бы не предупреждение старухи, я списал бы все на вчерашнюю аварию, авитаминоз или синдром эмоционального выгорания, связанный с работой. Но происшедшее не было просто видением. Это был результат внешнего воздействия на сознание либо…

…относилось к влиянию какого-то жуткого потустороннего мира.

Я посмотрел в сторону моста, но повторить эксперимент уже не решился и побрел назад к указателю.

Я не мог говорить, мрачные мысли одолевали меня.

– Нельзя отсюда уйти, миленький, – услышал я голос старухи.

Я не ответил ей и прошел мимо. Старуха поплелась следом.

– Так что обживайся, – говорила она своим скрипучим голосом.

– Не буду я тут жить. Должен быть другой путь, чтобы убраться отсюда.

– Будешь-будешь, милый. Плату я с тебя буду брать, как и с Андриана.

– Нет, – пробормотал я. – Не буду. И денег у меня осталось всего пятьдесят рублей. Но я могу вам заплатить. Я вам дам денег, сколько захотите, только покажите дорогу! У меня с собой кредитка. Где тут банк?

– Нету здесь банков и уйти никак невозможно. А деньги заработаешь, Сереженька. На заводе. Идем, провожу тебя до остановки, как раз успеешь к автобусу.

5


Странно и дико… Будто кошмар, перетекший в реальность.

Cтою на автобусной остановке в плотной толпе молчаливых людей. По виду большинство из них – служащие. Это клерки той самой конторы, где я был вчера. Сонные, поникшие, аккуратно одетые и словно давшие обет молчания. Некоторые держат в руках кейсы или папки.

Почему я оказался среди них? Ведь я должен бежать отсюда, искать выход. У меня отпуск. Я ехал на отдых, к морю. Мне не место здесь, в этой зловещей толпе. Безусловно, должна быть другая дорога, по которой можно уйти.

Но, предавшись, какой-то странной апатии, я стою среди этих людей и жду вместе с ними автобус.

Оборачиваюсь, боязливо приглядываюсь к стоящим рядом. Здесь собралось человек сто пятьдесят, но не удается поймать ни единого взгляда. Смотрю на их бледные молчащие тени, словно в далекое прошлое человечества.

Теперь знаю, что первым рейсом в пять часов везут рабочих. Затем в половине восьмого отправляют служащих. Контора открывается в восемь. Автобусы ходят строго по расписанию.

Толпа подхватывает меня под руки и втаскивает в один из них. Двери с лязгом захлопываются. Я вдруг обнаруживаю безусловную корпоративность сдавившей меня толпы-амебы. Кажется, еще немного и она поглотит меня и благополучно переварит. Иерархия обозначается прямо в автобусе. Замечаю, что каждый из вошедших, несмотря на большое количество народа в салоне, занимает строго определенное место, словно клетки в организме.

Вот сидит молодой мужчина. Престарелая женщина, вцепившись в сумочку, нависает над ним. Ее тройной подбородок и складки над локтями трясутся во время движения. О том, чтобы уступить место, нет и речи. Дама по рангу ниже этого молодца и прекрасно знает свое место. Кто он? Должно быть, ведущий специалист, маленький начальник. А престарелая женщина? Секретарь? Помощник архивариуса? Машинистка? У нее на лице отсутствует выражение досады, которое в схожих случаях можно наблюдать в общественном транспорте. Всем своим видом она показывает готовность выполнить любые задачи.

Полчаса, затраченные на дорогу в корпоративном автобусе, вполне можно добавить к рабочему времени. Значит, здесь все должно быть так же, как на работе. Вероятно, если меня все-таки примут, я буду самой мелкой сошкой, ниже этой женщины…

Вцепляюсь в поручень, зажатый с обеих сторон пассажирами.

Еще одна остановка. На ней такое же количество людей. Люди втискиваются в салон. Становится труднее дышать. Три автобуса трогаются. И вот они, набитые до отказа, выруливают на знакомую мне спираль.

Следующая остановка – завод.

На этот раз прохожу в административное здание по пропуску. Благодарю вахтера за попытку объяснить, где находится отдел кадров. Поднимаюсь по знакомой лестнице. Ощущение такое, будто я повторно вижу ночной кошмар.

Другая девушка, не Эмма, провожает меня в кабинет заместителя начальника отдела кадров. Как и полагается, это комната меньше и хуже обставлена, к тому же вкус ее хозяйки оставляет желать лучшего. Многочисленные календари и плакаты с кошками и котятами украшают стены. Точнее, уродуют их, делая похожими на доски объявлений или афишные тумбы, на которых истлела половина бумаги. На самых ранних картинках изображения выгорели, края обтрепались, некоторые плакаты застыли волнами, пострадав от протечки.

В кабинете витает смесь тяжелых запахов: растворимого кофе, дешевых духов и пота. Заместитель – величавая полная дама массивная и бесформенная, как туча. Гигант по сравнению с начальником. Часть ее работы – проводить первичное собеседование. С высоты иерархического положения со всей должной суровостью зам поглядывает меня поверх очков. Наверное, это должно вызывать у посетителей трепет.

Она задает короткие вопросы о том, что я умею делать. Понимаю ее затруднения: ни дипломов, ни трудовой книжки у меня при себе нет. Зам промокает испарину платком, но спустя минуту бисеринки пота вновь проступают на лбу, при этом в кабинете довольно прохладно.

– Чем вы занимались на последнем месте вашей работы? – спрашивает меня зам.

Свожу брови к переносице. Отчего-то начинаю волноваться.

Журнал «And» был последним, пятым по счету, местом моей работы в журналистике. Редактором отдела была женщина. Замом главреда тоже была женщина. Я этим пользовался.

– Выполнял то, что мне поручало начальство, – отвечаю деловито.

Я был доволен работой, старался довести свои умения до совершенства. И всегда стремился быть первым. Работалось легко – этому содействовало мое усердие, личные чары и некоторое чутье. Я никогда не сочинял сенсаций, писал о том, что видел. Но… Мистицизм – вот призма, через которую я постоянно смотрел на мир. И читателям это нравилось.

В «And» я проработал три года и все это время ни разу не был в отпуске, как и два года до этого.

– Есть место рассыльного, – сообщает зам.

– Отлично!

Мне все равно, какую работу предложат. Я – временное явление. Не может быть, что нельзя уйти из этого города. Не хочу в это верить.

– Что выпускает ваш завод?

Зам снимает очки. Смотрит так, будто я над ней издеваюсь.

– Вы до сих пор не поинтересовались профилем нашей корпорации, молодой человек?

Делаю непорочное выражение лица.

– Да. Так уж вышло.

Она с заметным самодовольством сообщает:

– Завод выпускает поролон, эластичный газонаполненный пластик на основе полиуретана. Кроме того, мы изготовляем спандекс, полиуретановое волокно.

Страшная тайна разгадана. Расследование завершено.

– Замечательно, – говорю. – Теперь я рассыльный поролонового завода.

В ее взгляде появляется подозрительность.

– Самого крупного в Европе! – сообщает она. – Двадцать пять цехов и аппарат управления. Это корпорация. И… вы должны знать еще кое-что.

Она сурово предупреждает, что с этого момента я принадлежу заводу. Даже такая мелкая должность, как рассыльный, может быть очень значимой для предприятия, и мне теперь, хочу я того или нет, надлежит считать себя частью большого организма. И, между прочим, администрация может использовать мой труд ради общего блага даже в мое личное время.

У меня начинается тихая истерика.

– А в чем же тогда отличие капиталистического строя от рабовладельческого?

Если сознательно лезешь на рожон, тебя не берут на службу. Для этого можно придумать сто отговорок. Но зам не собирается этого делать. Она ограничивается рекомендацией впредь быть поосторожнее со словами. Сама терпимость и благорасположение, но подергивание века выдает ее с головой. Зам достает из объемной сумки новый платок, отирает лоб.

Спокойным тоном – всегда завидовал тем, кто умеет держать себя в руках – она советует уяснить, что о каждом лишнем слове будет известно администрации.

Покорно опускаю глаза. Вдруг начинает казаться, что все движется по заранее продуманному сценарию. В эту минуту в кабинет всовывается упитанное лицо молодого служащего.

– Что такое?! – резко вскрикивает зам. Ни о какой терпимости уже нет и речи.

– Вырлова здесь! – В его полушепоте звучит тревога.

Тучная женщина с прыткостью, которой я от нее никак не ожидал, вскакивает с места.

Собеседование окончено. В руки мне пихают обходной лист и спешно выпроваживают из кабинета. Даже не успеваю спросить о жалованье.

Когда я вернулся домой, еще в прихожей услышал голоса, доносящиеся из спальни. Стараясь не скрипеть досками, я прошел по коридору, остановился у двери и прислушался. Кроме Андриана в комнате находились еще двое мужчин.

– Не верю! – услышал я высокий голос. – Никто – ни ты, Андрияшка, ни Вася, ни кто другой, – понимаете? – меня никто не убедит. Стал-быть, ребята, тут ошибка. Может быть, он бабкин родственник. Ты настаиваешь на том, что он сам пришел в город. Он что, псих ненормальный? Послушайте, нас-то заманили неправдой. Я сам почти всю родню в эту яму перетянул. Приведи друга – тебя отпустят! Хе-хе! Теперь нашу лачугу все зовут бараком Петровых, нас там одиннадцатеро на сорока шести метрах живет. Что, Вася?

– Одиннадцатеро, – подтвердил другой голос.

– Вот как, стал-быть, получается! – продолжал первый. Он говорил очень быстро. – Вот как! И куда его причислит руководство? К шатунам? Или он сам по себе будет? Почему он здесь, в этой грязи поселился? Говорю вам: это какая-то ошибка. Он тут случайно. Никакой это не избавитель. Да и вообще не верю я в эти сказки.

Пауза. Через минуту тот же голос продолжил.

– Наверняка он законченный идиот. Ведь сразу все понятно становится, стоит несколько часов тут побыть. Видал я не раз этих случайных залетных пташек. Все упорхнули вовремя.

Я вошел в комнату. Оставалось только сделать вид, что я ничего не слышал, потому что одно дело, когда величаешь идиотом самого себя, и совсем другое – когда нелестную оценку дают окружающие.

Рядом с кроватью Андриана были поставлены два стула, на них расположились гости. Один худой, с всклокоченными волосами и маленьким обезьяним лицом. Другой тучный и невыразительный.

Увидев меня, они на миг стушевались, но худой тут же вскочил и вежливо протянул руку:

– Николай Петров!

Он галантно отступил на шаг. Я тоже представился.

– Откуда прибыли? – спросил тучный.

– Из Москвы. Прекрасная у вас природа, мне нравится. А водится ли рыба в озере? – Я попытался прикинуться рубахой-парнем, но судя по тому, как переглянулись гости Андриана, сморозил глупость. Хотя они и до этого считали меня идиотом.

– Рыба? – быстро прошептал Николай. – Может, она и водится. Но ловить ее нельзя.

– Запрет на ловлю? – спросил я. – Сезонный или постоянный?

– Никто не станет ничего ловить в этом озере. Даже сумасшедший. У нас тут рыбаков нет.

Его тонкие губы были окружены проступающим под кожей мышечным кольцом. Оно находилось в постоянном нервном движении. Смотреть в глаза Николай избегал.

– Озеро-то заводское… – пояснил его товарищ.

– Вот у меня дядька был, тот любил рыбалить. Рыбалка – дело недурное. А здесь у нас нет рыбаков. Блюстители не позволяют. Что, Вася?

Немногословный Вася кивнул. Он сидел на стуле прямо, с застывшей гримасой страдания. Большая лысая голова напоминала мотоциклетный шлем. Бесцветное лицо украшали отвислые щеки.

Андриан, как всегда, лежал на кровати. У него был томный как у сенбернара взгляд.

Каждому из них лет под пятьдесят.

Я присел на обшарпанный сундук и сказал, приобщаясь к компании:

– Сегодня устроился на работу. Пока что буду рассыльным.

Они посмотрели на меня с печальным недоверием. Николай, похлопав меня по плечу, сказал сочувственно:

– Крепитесь, дружище. Может, повышение когда-нибудь заслужите.

– Благодарю, – сказал я. – Меня пока все устраивает.

– Э-э… – Николай погрозил пальцем. – В начальниках-то оно всегда лучше. Особенно у нас на заводе. Я вот механик. Андриан с Васей – водители. Стал-быть, мы – привилегированный класс. А вы простых работяг-то из цеха уже видели? А служащих из аппарата?

Я кивнул.

– Вот то-то и оно.

В коридоре что-то громыхнуло. Вася вздрогнул. Мужчины перешли на шепот.

– Ты же говорил, Зои дома нет, – быстро сказал Николай.

– Спал я… Отвара напился… – начал оправдываться Андриан. – Тихо было.

Открылась дверь, и в комнату вошел еще один мужчина. Судя по реакции, его ждали. Пришедший оказался не совсем трезвым негром с широким носом и выпяченными крупными губами. Звали его Оливейра, и принес он пиво.

6


Кажется, прошло восемь дней. Иногда мне чудилось, что один и тот же отрезок времени прокручивается несколько раз подряд. На полу перед стулом, на котором я порой отдыхал от беготни по отделам, точно маленький коврик лежал четырехугольник света, падающего из небольшого окна. По его перемещению я довольно точно определял время. Своего рода развлечение.

В мои обязанности входило собирать разную писанину из отделов, сортировать ее и вновь разносить; множить приказы, распоряжения, опять разносить и так до бесконечности. Только из черных ящиков я не имел права брать письма. Черные ящики были в каждом отделе, они предназначались для анонимных обращений.

В конце дня – иногда пешком, иногда на служебной машине с водителем, – я отвозил письма в городскую управу. Оттуда такой же рассыльный, как и я, относил их прямо к поезду, с прицепным почтовым вагоном. Едва остановившись, поезд моментально трогался, даже минуты не стоял в Полиуретане. В него никогда никто не садился, но, к несчастью, бывало, кто-то выходил.

Деловод канцелярии, моя коллега, прикрепила мне на униформу бирку с надписью «КУРЬЕР. Таб. № 4327». Бирка была крупная, и номер напечатан очень большими цифрами. Стоило мне впервые войти в незнакомый кабинет, все тут же могли прочитать, кто я такой.

Все рабочие и служащие, кроме руководителей, были поголовно пронумерованы. Каждый носил свою бирку, напоминающую тавро.

Ноги мои еще не привыкли к беготне. Я жутко уставал и, чтобы восстановить силы, спать укладывался не позднее восьми. Ночью мне часто снился один и тот же сон: побег из Полиуретана, вампиры, предлагающие помощь, белокурая женщина, ведущая меня по узкому, темному коридору. И еще безголовый мотоциклист.

Утром, разбитый и заспанный, я вновь оказывался в канцелярии.

Мой теперешний начальник носил необычное имя. Его звали Доргомыз Владимирович Бирюкинг. Этот человек был почти двухметрового роста с парафиново-бледным лицом и глазами навыкате. Из-за сходства с высохшей мумией, я прозвал его Тутанхамоном.

У начальника имелся отдельный кабинет, но ему больше нравилось, когда мы – я и пожилая безликая женщина-деловод – находились под его постоянным присмотром.

На локти грозного Тутанхамона были натянуты черные нарукавники с резинками. Он безмолвствовал, как и подобает мумии, и в его молчании чувствовалось напряжение: кто посмеет нарушить ритуал рабочего дня? Бирюкинг-Тутанхамон – жрец таинственной церемонии, смысла которой мы, непосвященные, не в силах были постичь.

Допущенная кем-то из нас двоих погрешность в работе могла неожиданно вывести его из себя. И тогда Тутанхамон издавал душераздирающий вопль, от которого в оконных рамах дребезжали стекла.

В мой первый рабочий день он величественным жестом подозвал меня к себе. Я стоял перед ним и переминался с ноги на ногу. Тутанхамон взял ручку и начал трудиться над запиской. Он писал, а я, склонив голову, читал его каракули.

Корявым почерком Тутанхамон нацарапал следующее: «Для Куксина. Ув. г. Куксин! Щета неподписаны, вам надо явица к замдеректору лично. Бирюкинг». Он вручил мне лист и сержантским тоном скомандовал:

– В отдел производства! Быстро! Одна нога здесь, другая там!

Видимо, заприметив улыбку на моем лице, Бирюкинг проревел:

– Вопросы?!

– Вы не могли бы передать это по телефону?

Он скривил рот и пожал плечами.

– А ты мне на кой?

Канцелярия располагалась на первом этаже. Чтобы попасть в отдел производства, надо было выйти во двор, обогнуть здание и войти в него с торца.

Я выбрался на улицу и побрел вдоль корпуса, щурясь от яркого солнца. Бросив случайный взгляд на беседку для отдыха, я заметил в ней темноволосую девушку. Лицо ее было закрыто руками, и я не мог его разглядеть. Худенькие плечи вздрагивали.

Я подошел к беседке и остановился.

Девушка сидела ссутулившись, длинные волосы рассыпались по плечам. Быть может, мне показалось, но я почувствовал это пугающее отчаяние. Его источала не только согбенная фигурка, само это место было пропитано им.

Я тихонько прокашлялся.

Девушка отняла руки от заплаканного лица, осторожно на меня взглянула. Из груди ее вырвался всхлип.

– Оставьте меня в покое! – крикнула она.

Иногда прогнать меня бывает непросто.

Я положил папку на перила и зачем-то обнял руками деревянную колонну.

– Но мне кажется, вам нужна помощь, – я старался, чтобы голос звучал как можно мягче, несмотря на то, что мне становилось все более неуютно в этой беседке. Она совершенно не располагала к отдыху.

Девушка не ответила. Она вскочила со скамейки, ожесточенно толкнула меня, так, словно я был причиной ее несчастья, и убежала.

Я машинально шагнул вслед за ней и почувствовал, как земля ушла из-под ног.

Падение никак не прекращается, я проваливаюсь в желтую пустоту. Инстинктивно пытаюсь схватиться за колонну, но ее нет, пропала. Испуганно оглядываюсь и не обнаруживаю ничего. Небо и земля перестали существовать, и нельзя определить, где низ, а где верх. Пугающим и мучительным оказывается то, что я не могу крикнуть: воздух не набирается в легкие, губы не размыкаются. Я пытаюсь найти руками лицо, но сами руки куда-то исчезли! И что с глазами? Они то ли открыты, то ли закрыты, то ли вовсе их нет!.. Несмотря на это, я могу видеть: всем своим преображенным существом.

В желтоватой мгле, что-то непрерывно видоизменяется. Вокруг носятся белесые тени, то приближаясь, то удаляясь. Иногда я почти чувствую прикосновение их развевающейся эфирной рвани.

Вдруг движение прекращается, точно время остановилось. И в следующее мгновение начинает рассеиваться туман. Марево истончается, ветшает. Сквозь образовавшиеся дыры проступает явь, но я не могу определить, та ли это реальность, в которой я минуту назад находился.Неожиданно прямо из остатков еще не развеявшегося марева появляется юноша – совершенно эфемерный. На нем белая рубаха, сиреневый галстук, очки в серебристой оправе. Я успеваю заметить наглаженные стрелки на коротких рукавах. Он проходит сквозь меня, – горло и грудь сдавливает спазмом. Я вскрикиваю и, секунду спустя, обнаруживаю себя стоящим в беседке посреди ясного летнего дня.

Сердце отчаянно билось, и его стук отдавался в висках. Я вглядывался в зелень деревьев, стоящих поодаль, дожидаясь, пока утихнет дрожь в коленях. Ни девушки, ни других людей поблизости не было.

Я растер лицо и взял папку. Если не задумываться об этих странностях, что происходят со мной с тех пор, как я оказался в Полиуретане, то вполне можно существовать. Где-то я читал, что удары головой не проходят бесследно. Но больше всего мне хотелось бы списать это на влияние ядовитой атмосферы производства. На худой конец – на ауру города-ловушки.

Постояв еще немного и придя в себя, я развернулся, чтобы уйти, но вдруг заметил обрывки бумаги на полу беседки. Быстро нагнулся, зачем-то собрал их и сунул в карман.

Пора было возвращаться к работе.

Нигде я не встречал такого количества проходных и вахтеров, как на этом заводе. В крыле здания, куда я направился, был отдельный вход, который сторожил человек с мрачным, неподвижным лицом. Показав удостоверение, я поднялся на третий этаж. Здесь находился отдел производства.

Металлическая табличка над входом предостерегала надписью, выведенной красными буквами на черном фоне: «Твой завод – твой дом. Сохраняй в нем порядок!»

Лишь только я вошел в просторный зал, молодой клерк, сидевший ближе всего к двери, отложил в сторону ручку и спросил:

– Новичок?

– Да, – ответил я и достал из папки листок с каракулями Тутанхамона. – Вот записка для Куксина. Кто это такой?

Клерк посмотрел в сторону.

– Есть тут один… Вышел.

– Ваш босс? – Я сунул записку в нагрудный карман. Строгое правило – вручать адресату.

Клерк обреченно вздохнул, и мы обменялись рукопожатиям, знакомясь и заключая маленький тайный союз.

Жора Цуман был инженером второй категории. Я прочел это у него на бирке. Его внешность показалась мне приятной: тонкие черты лица, густые черные волосы, туманный меланхоличный взгляд. Он был на несколько лет моложе меня.

Узнав о моем столичном происхождении, он слегка ободрился и предложил подойти к окну для разговора.

– Этот участок не захватывает камера наблюдения, – сказал он мне на ухо.

Цуман открыл форточку, закурил. Я бросил папку на подоконник. Мы переговаривались полушепотом, угадав друг в друге единомышленников и опасаясь, что нас услышат.

Жора уже третий год работал в аппарате поролонового завода. Он от души костерил руководство и систему. Его, разумеется, не устраивали ни царящие тут порядки, ни зарплата. У него была куча предложений по реконструкции всего. Конечно, никто из администрации не прислушивался к его мнению.

Особую нелюбовь Жора питал к заместителю директора по финансам Вырловой, которую боялся до одури. Он говорил монотонно и непрерывно, часто повторяясь, как заевшая пластинка. Через пять минут стало ясно, что Жора никогда не сможет выговориться. Он вещал, как заведенный. Иногда не предложениями, а лишь их обрывками. Я вдруг почувствовал, что как бы далеко не зашла наша с ним откровенность, есть нечто такое, о чем он говорить не станет.

Все, что он сказал, звучало поверхностно и неубедительно, как скверная актерская игра. Несмотря на то, что он говорил об интересующих меня проблемах, я не узнал ничего нового.

После того, как я спросил, не может ли он объяснить мне, кто такие менги и какое отношение они имеют к поролоновому заводу, он занервничал и перевел разговор на тему инертности профсоюзов.

– Стопроцентные крысы, – убежденно сказал он.

– А за что вы так не любите Вырлову?

Уже не в первый раз я слышал о ней. Что это за женщина, одно упоминание о которой заставляет людей бледнеть?

– Это исключительная стерва, – скривился Жора. – Вы видели ее?

– Еще нет.

– Поднимитесь на два этажа. Она в вашем крыле сидит. И тогда вы сами все поймете, – он наклонился ко мне и прошептал:

– Прожорливая гадина. У нее среди акционеров крыша. Думаю, даже директор ее опасается. Сама же она ни черта не боится. Разве что избавителя, которого все ждут.

Он стал уверять меня, что замдиректора виновна в самоубийстве некоего Андрея, бывшего служащего из финансового отдела.

Я спросил его о директоре.

Похоже, это была любимая Жорина кость.

– Артур Присмотров на публике появляется раз в году, на заседании акционерного общества, – сказал он. – Я его ненавижу, этого крота. Сидит в своей норе и читает доносы, которые строчат такие, как Грязин. Но он-то начальник службы безопасности, ему по должности полагается. А пишут все. Любого начальника взять – пишет, сволочь!

Он снова наклонился ко мне, и сказал шепотом:

– Слушайте… Пока вы в карантине…

Неожиданно открылась дверь, от чего Жора вздрогнул. Вошел человек в строгом черном костюме без бирки на груди. Мне показалось, глаза его вспыхнули красным огнем. Я догадался, что это Куксин, которому принес записку от Тутанхамона. Нужно было срочно возвращаться к своим обязанностям.

Куксин вырвал у меня записку и сунул в карман, затем поманил пальцем Цумана. Тот неохотно, но, вместе с тем, беспрекословно подошел. Куксин задрожал, у него закатились глаза. Я тотчас вспомнил лысого начальника отдела кадров, он выглядел так же.

Куксин вытянул шею, и мне показалось, он хочет поцеловать Жору, который вдруг стал покачиваться на полусогнутых ногах. Мой новый знакомый выглядел так, словно ловил кайф от какой-нибудь дури. По телу его время от времени пробегала дрожь. Тело шефа тут же содрогалось в ответ.

На меня накатила волна отвращения, и я выскочил, чтобы не видеть эту сцену. Сбежал по лестнице вниз и тут вспомнил: папка! Я оставил ее на подоконнике. Пришлось вернуться.

Когда я опять вошел в отдел производства, Жора Цуман уже сидел за рабочим столом. Он трудился усердно, хотя и вяло. На меня даже не взглянул. Сейчас им владело тупое безразличие к окружающему, которое я часто замечал его на лицах работников корпорации.

Папка, никем не тронутая, так и лежала на подоконнике. Я взял ее и направился к выходу. Хриплый вскрик заставил меня обернуться. В дальнем конце помещения что-то происходило. Даже вялый Цуман заинтересовался. Я подошел ближе.

В окружении ничего не предпринимающих работников на полу корчился начальник отдела производства. Тело Куксина то выгибалось дугой, то опадало и тряслось мелкой дрожью. Он хрипел, изо рта ползла пена. Ближе всех к нему стояла девушка в синем костюме, покачиваясь на полусогнутых ногах. Она постепенно приходила в себя.

«Неудобоваримая», – прошептал кто-то рядом. Я оглянулся. Служащие неотрывно смотрели на корчащегося начальника.

«Что там? «– раздалось с другой стороны.

«Первая проба», – объяснил кто-то.

Куксин неожиданно сел. Он сплюнул пену и глянул затуманенным взором на девушку, вернее на бирку, приколотую у нее на груди. Поднявшись, начальник отдела производства нетвердым шагом направился к себе в кабинет. На пороге он оглянулся и поманил кого-то пальцем. Меня? Я бросил взгляд по сторонам. Любопытные уже разошлись. Я один все еще топтался на месте, даже девушка в синем костюме куда-то подевалась. Мне стало не по себе.

Когда я вошел, Куксин, аккуратно выводя буквы, писал. Голову он придерживал рукой, уперев лоб в узкую ладонь, а бледностью превосходил Тутанхамона. Поставив подпись, Куксин положил записку в конверт и, запечатав его, сказал:

– В приемную директора.

Он даже не подписал конверт, потому что забыть адресата я бы не смог. Такая почта первостепенной важности, так что мне сейчас надлежало топать прямо в директорскую приемную. Я положил письмо в папку и вышел.

На лестнице я остановился, глянул по сторонам – никого. Очень хотелось взглянуть на послание Куксина хоть одним глазком. Я вынул конверт из папки, повертел в раздумьях и сунул письмо обратно. Не вскрывать же. Есть и другие способы.

Я в очередной раз пересек двор, с опаской поглядывая на беседку.

В приемной директора мне бывать еще не доводилось. Каково было мое удивление, когда я вошел и увидел темноволосую девушку-секретаря, ту самую, которую полчаса назад пытался утешить.

– Что вы хотите? – спросила она и только после этого оторвалась от бумаг, чтобы взглянуть на посетителя. На мгновение лицо ее сделалось испуганным.

– Письмо для господина директора. – Я подошел к столу.

Она взяла конверт.

– Можно мне выпить воды? – спросил я, заметив на журнальном столике графин и стаканы.

– Пожалуйста.

Пока она распечатывала конверт, я наполнил стакан.

Секретарское место располагалось между двух высоких окон.

– Красивый отсюда вид, – заметил я, подходя к ее столу. – Это вокзал вон там?

– Что? – спросила девушка рассеянно, и отложила письмо Куксина. Она была благодарна, что я не напомнил о беседке. При этом было совершенно не важно: не узнал или делаю вид. Она поднялась и тоже посмотрела в окно так, словно делала это впервые. Девушка сощурилась, вглядываясь. Я, не теряя времени даром, пробежал взглядом по строчкам письма.

«Директору ЗАО «Полиуретан» г-ну Присмотрову А.И.

За добросовестное выполнение должностных обязанностей, с целью мотивации труда предлагаю премировать инженера отдела производства Ясневу М.М. таб. № 3466 в сумме 50 % оклада. С уважением, нач. отд. производства Куксин Е.Г.»

– Да, вокзал, – подтвердила секретарь и вернулась на рабочее место.

Я допил воду, вежливо попрощался и вышел из приемной. Странное дело, – думал я о Куксине и его записке. – Похоже на какое-то извращение. Или он становится таким добрым после приступов?

В обеденный перерыв я не пошел в столовую, а достал из кармана скомканные обрывки, которые подобрал в беседке. Я разложил их на столе, разгладил и стал складывать, как детские пазлы. Через пять минут передо мной лежало письмо.

«Директору ЗАО «Полиуретан» г-ну Присмотрову А.И.

За добросовестное выполнение должностных обязанностей, с целью мотивации труда предлагаю премировать ведущего инженера отдела производства Цумана Ж.В. таб № 3413 в сумме 50 % оклада. С уважением, нач. отд. производства Куксин Е.Г.»Я задумался. Письмо порвано, может, даже не донесено до адресата. Кем? Секретарем? Очередная загадка.

7


Я человек вполне свойский. Всегда интересуюсь, чем живут окружающие люди. Если это работницы ткацкой фабрики, обязательно надо узнать, как функционируют станки, чем зарабатывают на жизнь мужья, довольны ли начальством, и может ли быть счастливым тот, кто всю жизнь простоял у станка. Может? Я очень хочу это знать. Если это начинающий шоумен, то надо выяснить, как скоро надеется он вскарабкаться на вершину Олимпа, что ему для этого потребуется, какие преграды стоят на его пути. При этом как бы влезаю в шкуру собеседника. Всякий раз хочется увидеть мир его глазами. Одним словом, в общении я легок и любой конфликт всегда готов перевести в шутку.

Так и в Полиуретане я приобрел одного за другим новых приятелей. Это были делопроизводители, клерки, начальники бюро, иногда замы начальников отделов. Вот категории работников, которые могли подавать мне руку. Начальники отделов и выше – никогда: исключено. Для них я был неприкасаемым. Они могли позволить себе лишь бросить, не глядя: «Отнесешь в канцелярию!», «Положишь на стол!»

Я увидел ее, когда принес почту в финотдел. Еще в коридоре понял, что это Вырлова. Замдиректора шла легкой походкой в сопровождении свиты. Такие люди, как она, не ходят по коридору в одиночку. Я как раз отворил дверь в ее приемную, и вдруг раздались эти решительные шаги.

Повернувшись, я так и застыл вполоборота.

Это была интересная сорокалетняя блондинка.

Я замешкался и даже на миг растерялся: как поступить правильнее – войти и поздороваться в приемной или отойти назад и пропустить ее?

Она шла прямо на меня, и при каждом ее шаге завитки белоснежных волос слегка пружинили. На ее лице было мягкое, умиротворенное выражение. Неужели эта дама с модельной внешностью тоже способна закатывать глаза и, дрожа от экстаза, пить чью-то энергию?

За ней, отстав на полшага, двигались, как два адъютанта, две хмурые женщины, пожилые брюнетки.

Мы встретились с Вырловой глазами. Это длилось несколько мгновений: она смотрела на меня, как порочная госпожа – смесь материнства и вожделения.

Затем взгляд соскользнул. Не вниз, не вверх и не в сторону, а туда, куда с портретов устремляют взгляды великие люди – в грандиозные планы.

Я все же отступил и зацепился папкой за дверной откос. Папка выскользнула у меня из рук, и я принялся поспешно собирать разлетевшиеся документы.

Замдиректора замедлила шаг, остановилась, насмешливо посмотрела на меня сверху вниз.

– Курьер, – сказала она необыкновенно мягким голосом, – надо лучше выполнять свою работу. За что я тебе плачу?

Она коротко улыбнулась, а женщины за ее спиной нахмурились еще больше.

Я подобрал бумаги и резко выпрямился. Теперь уже я смотрел на нее сверху.

Она не двигалась с места, наверное, ждала извинений или еще чего-нибудь. Может, хотела увидеть мое смущение. Но я молчал и внимательно рассматривал ее. Судя по тому, как напряглись за спиной замдиректора наперсницы, мое поведение было вопиюще неприличным. Я представил, как не спеша откидываю белокурые пряди с ее плеча, как обнажается шея. И, кажется, она это уловила.

– Идем, – негромко сказала Вырлова и шагнула в приемную.

Стуча каблуками, свита двинулась за ней.

Конечно, она не мне сказала «идем», а сопровождающим. Но все же произнесла это, глядя на меня, хотела увидеть мое замешательство. Я разгадал ее хитрость. Молча отдал бумаги секретарше и ушел.

И все-таки она меня зацепила. По сравнению с остальными замдиректора по финансовым вопросам казалась такой свободной, вольной поступать, как ей вздумается. Она могла позволить себе взять то, чего желала, и ни на кого не оглядываться. В ней не было этой всеобщей затравленности, что понятно, учитывая ее положение в корпорации. Но ведь подобных высот потому и достигают, что обладают качествами, которые выделяют из толпы. Вырлова – личность яркая, волевая, а что до стервозности – меня это всегда интриговало. К тому же, она чертовски красива.

Вечером пришлось задержаться и помочь деловоду канцелярии, тихой женщине: Доргомыз подкинул работу.

Маленькие боссы, чтобы выслужиться перед большими и показать свою занятость, нарочно накапливают задания и раздают их подчиненным в конце дня. Если не успеваешь окончить работу до пяти, то приходится ждать восьми, когда подают дополнительный автобус. Как правило, в него набивается человек семьдесят.

В автобусе было душно, и я вышел из него на первой же остановке, чтобы немного пройтись и подышать воздухом. Видимо, я выбрал неверное направление и оказался не на той улице. Мне пришлось возвращаться обратно, и я потерял много времени. Стало смеркаться.

На перекрестке, где я должен был повернуть, меня остановил женский крик. Я осмотрелся и заметил в шагах пятидесяти от меня три фигуры. Испытывая внутренние колебания, не спеша двинулся в их сторону.

Двое парней держали за руки невысокую девушку, прижав ее спиной к шиферному забору. Увидев меня, хулиганы замерли в ожидании.

– Помогите! – слабо крикнула девушка, и я ускорил шаг, на ходу глядя по сторонам в поисках какой-нибудь палки или камня. Но не заметил ничего подходящего для драки.

Что-то знакомое было в фигурах парней. Один был высоким, другой маленького роста. Приблизившись, я сразу узнал в них тех алкашей, которые цеплялись ко мне в тот злополучный день, когда я пришел в Полиуретан.

Наскоро прикинув план действий, я побежал к ним и схватил того, что поменьше, за шиворот. Хотел, как и в прошлый раз, отшвырнуть его в сторону. Рванул, но тот остался на месте. На этот раз он точно к земле прирос. Одежда его затрещала по швам, но сам он остался неподвижен, как будто весил целую тонну.

Я ударил его по руке, которой он держал девушку, и зашипел от боли. Не думал, что отобью себе кисть. Ощущение было такое, будто я опробовал силу на бронзовой статуе.

– Камикадза, – сказал он высоким, хриплым голосом и оскалился. В сумерках блеснули острые, как у хищника, зубы. – На этот раз ты от нас не уйдешь.

Я мельком взглянул на девушку и тут же узнал. Это была секретарша директора, та самая, что плакала в беседке.

– Отпустите ее! – заорал я.

Подскочив к долговязому, изо всех сил ударил его по лицу. Опять тот же эффект, но теперь, кажется, я их разозлил.

Грубо отпихнув девушку в сторону, менги (тот выкрик застрял в памяти) стали надвигаться на меня. В эту минуту я осознал неотвратимость гибели.

– Не прикасайтесь ко мне! Вы, чертовы твари! – крикнул я, сорвавшись на фальцет.

Меня захлестнул ужас. Я буквально захлебнулся в нем. Он сочился отовсюду: из меня самого, из девушки, из окружающего пространства и неумолимо нарастал, словно что-то его генерировало. Даже земля и асфальт источали видимые глазу тонкие струйки отвратительной субстанции. От этого сгущающегося запредельного страха я начал задыхаться.

– Уйдите… – не своим голосом простонал я, отступая. – Оставьте меня…

Нога попала в выбоину на асфальте, и я упал.

Менги нависли надо мной черными тенями. Это были уже не люди. Исполненные плотоядной злобы, они поочередно издавали зловещее рычание. В сумраке их глаза блестели желтоватыми огоньками, рты увеличились, обнажив клыки, и стали похожи на пасти ротвейлеров.

Я обессилел. Только руки еще немного слушались. Перебирая ими, я начал отползать назад, но вскоре упал на локти и, не в состоянии больше двигаться, оцепенел.

– Теперь проси… – сказал долговязый и вдруг запел унылым гекзаметром: – Проси, чтобы мы тебя съели. Проси…

– Проси, чтобы мы тебя съели, – как эхо, повторил коротышка.

– Проси!.. – вновь протянул долговязый. – Проси!..

Их голоса раздавались сперва глухо, как бы отдаленно. Но с каждым словом ритмичные заклинания менгов сливались воедино и звучали уже как хор. Их морды приблизились ко мне, глаза округлились и глядели пристально, не мигая. Голоса все громче и громче отдавались в голове и, наконец, стали раскатисто громыхать во всем моем существе, парализуя остатки воли.

– Проси, чтобы мы тебя съели, проси!.. Проси, чтобы мы тебя съели, проси!..

Где-то в глубине родилась ответная фраза: «Съешьте меня…»

Страх начал отступать, его сменило предчувствие блаженства. Я развел плечи, чтобы сделать последний вдох. Губы разомкнулись сами собой. Менги замерли в ожидании. По их телам пробежала нетерпеливая дрожь.

В тот миг, когда я хотел уже произнести слова собственного приговора, нечеловеческая сила отшвырнула менгов.

За мгновение до этого я увидел Зою.

– Фуф! Вовремя поспела. – Гигантская старуха, держа рычащих монстров за шкирки мощными руками, в умилении смотрела на меня. – Батюшка Сергей свет Петрович! Что же ты, сердешный, в такое-то время дома не сидишь? Да кабы бабушка рядом не оказалась, не было бы уж тебя на этом свете! Горькие слезы пришлось бы лить тогда старой Зое.

Старуха с неприязнью посмотрела на долговязого. Он уже не выглядел так хищно.

– Отморозок, – сказала она, и тон был соответствующий – ледяной.

Отпустив коротышку, Зоя наотмашь ударила долговязого по лицу. Тот свалился на колени, издав глухой стук. Старуха резко повернулась к коротышке, оскалилась.

Маленький не убегал. Он покорно стоял, замерев и прижимая руки к груди. Зоя захватила его лицо в пятерню, сжала и толкнула коротышку на забор. Проломив затылком толстый шифер, менг ополз на землю.

Только теперь я заметил, что девушки поблизости нет.

– Так! Ишшо раз увижу, что задеваете моего Сережку, мозги вышибу, – грозно сказала Зоя, помогая мне подняться. Затем наклонилась к долговязому.

– А ты что развалился. А ну, встать с колен!..

Долговязый поднялся. Зоя заговорила поучительным тоном:

– Паренек этот, – она указала на меня пальцем, – маменьку вашу от смерти лютой спас, и я у него в долгу. А скажите, кто из вас, дурней, слышал, чтобы нашего брата люди спасали от смерти? Было такое? А вот он взял и спас. Пример с него берите, а они пасти свои поганые поразевали. А ну вон отседова, алкашня!

Менги вскочили на ноги и в одно мгновение скрылись в густеющих сумерках.

– Мало им на откорм всякой падали кидают, шакалам?.. Так нет же, надобно им нормального человека скушать.

Зоя приняла гордую осанку, подняла меня, взяла под руку, и мы двинулись к дому. Я еще не совсем пришел в себя и толком не разбирал дороги.

– Кто это? – негромко спросил ее.

– Да сыновья мои. Ихний район здесь, вот и ошиваются, – сказала Зоя немного виновато и добавила как бы про себя: – Да ты ж еще и порядков тутошних не знаешь совсем. Ах ты ж, заблудшая овечка.

Она крепче сжала мое плечо, приблизила ко мне лицо. Я почувствовал ее тошнотворное дыхание.

– Не ходи ты здесь по ночам, Сережа. Опасно для тебя. Слаб ты, человек, чтоб от нас отбиваться. Тем паче, ночью, когда силы у нас приумножаются. Эти-то двое тебя уж больше не тронут, их ты не боись. Но кабы они тут одни были, то еще ничего. Таких, как мои Сева и Вовик, десятки в Полиуретане. Все мы семья, и фамилия у нас одна – Морховиц. Я, конечно, тебе кой-какую протекцию могу оказать, особливо в ближних районах. Только ненадежно это. Иные наши родственнички как зальют себе зенки водкой, злые делаются, точно волки.

«Значит, и ты тоже одна из этих тварей? Значит, вы людоеды? И в ту ночь ты косточкой подавилась самой настоящей человеческой? А я еще спасал тебя…» – Я чуть было не произнес это вслух; что-то меня заставило сдержаться. Превозмогая подкатившую к горлу тошноту, я ускорил шаг. Меня всего трясло.

Теперь мне стало ясно… Я вспомнил безропотные лица местных жителей. Вот в чем причина их молчания. Этот город живет в страхе. По ночам здесь орудуют монстры, пожирающие людей.

А я… Я поселился в доме каннибала.

Наверное, почувствовав мое волнение, Зоя ласково со мной заговорила:

– Испужалси, что ли? Дурашка… да не бойся ты меня. Хотела бы тебя съесть, давно бы уже в баночки закатала. Что ж ты, думаешь, я на всех подряд кидаться стану, как собака бешенная?

Видя, что я сник, она затараторила бодро и радостно:

– Вона, смотри, квартирант у меня живет, Андрияшка. Ничего… Второй год, как завлек его сюда дружок-механик. Ну вот. Живет у меня Андрияшка и хорошо ему. А что с ним станется под моей-то крышей? Порядки он соблюдает. По ночам по городу не шатается. Да и зачем? Вот я и не даю его в обиду. Нам хотя мяса и впритык, но хватает. Хозяин здешний нам список кажный месяц дает. Еще и с адресами…

Тут бабка прикусила язык. Видимо, она мне и так сказала лишнего.

– Заболталась я… Ладно уж, хватит нам с тобой трепаться. Что было, то было. Ты, Сереж, домой иди лучше. А я еще погуляю маленько. Ну, ступай, ступай, – подтолкнула она меня. Я сделал пару шагов, обернулся. Улица пуста, будто и не было тут старухи. Я поежился.

Вдруг показалось, что тротуар подо мной задрожал. Следом раздался утробный звук, эхом раскатившийся в пространстве. Так иногда завывает голодное нутро. А следом из-за угла послышалась твердая поступь. Так прогуливаются хозяева, обходя свои владения.

Я бросился бежать, вмиг преодолел расстояние до Зоиного дома. Навалился на дверь – не подалась. Да что же это?! Сердце колотилось уже где-то в горле. Шаги все ближе. Я вцепился в ручку и принялся трясти дверь. Она вдруг неожиданно легко распахнулась. Идиот! Пытался открыть не в ту сторону.

Трясущимся руками я защелкнул задвижку и опустился на пол прямо у двери, привалился с ней спиной. Кто-то поднялся на крыльцо. Я услышал сопение, словно собака принюхивается. Поздний гость постучал.

Ага, как бы не так! Сейчас возьму и открою. Собственноручно подам себя на блюде.

Прислушался. Гость потоптался на крыльце в ожидании.

Я встал на четвереньки и выглянул в замочную скважину. На меня уставился глаз, который даже при беглом взгляде не покажется человеческим.

– Открой, открой… – послышался настойчивый шепот.

В горле в один миг пересохло. Я все смотрел в потустороннюю глубину зрачка и не мог оторваться. Я тонул в этой черноте, погружался в нее, падал.

– Ты что это? – Андриан подошел сзади, шаркая тапками, но я никак не мог заставить себя обернуться. – Охренел?! – Он схватил меня за шиворот и отволок в сторону.

– В дом к родне соваться у них не принято, а вот наружу выманить – легко могут.

Я несколько раз моргнул и пришел в себя. Поднялся и побрел вслед за Андрианом, вяло бормоча слова благодарности.

Ночью долго не мог уснуть, сидел, завернувшись в одеяло – меня бил озноб – и прислушивался к потусторонним стонам и хрипам города-желудка.

8


Я приметил ее сразу. Она стояла на другой стороне улицы, напротив остановки. Высокая красивая, но, похоже, абсолютно равнодушная к нарядам. Бесформенная мятая футболка с выцветшим рисунком и шорты камуфляжной расцветки были бы хороши для бунтующего подростка. Если я не ошибся, ей было немногим более двадцати. Розовые сабо вносили нотку женственности, но звучала она фальшиво. Длинные загорелые ноги могли бы приковать взгляды сотен мужчин, но только не в этом городе, где импотенция завладела самой жизнью.

Девушка откинула волосы назад, и солнечные блики пробежали по этой черной волне. В толпе, что ожидала автобуса, ее темные глаза разыскивали кого-то. Могу поручиться – она посмотрела прямо на меня и чуть улыбнулась. Глаза были карие с каким-то необычным отливом. Захотелось плюнуть на трудовую дисциплину и провести время с этой красавицей в дурацкой одежде. Но вот она отвела взгляд, и наваждение развеялось.

Показался автобус. Я отвлекся буквально на пару секунд, а когда вновь посмотрел туда, где стояла девушка – там уже никого не было. Может, показалось от недосыпа.

Двери автобуса с лязгом и скрежетом распахнулись. Толпа селевым потоком потекла внутрь, подхватила меня и поволокла. Каждый раз при этом я испытывал стойкое ощущение дежа вю: тот же автобус, те же лица, всегда на одних и тех же местах. Замкнутый круг.

Целый день я вяло бродил по отделам с неизменной папкой. Она то полнела, то худела до полной дистрофии.

Молодая машинистка с испуганным взглядом быстрым движением сунула мне неподписанный конверт. Соображал я сегодня из рук вон плохо. Пока я крутил запечатанный конверт, девушка вышла из отдела. Я растерянно оглянулся и сообразил, наконец, что письмо для меня.

Туалет не самое подходящее место для чтения корреспонденции, но зато уединенное.

«Здравствуйте, Сергей.

Вы живы!!!

Я видела Вас на остановке, но постеснялась подойти и намеренно села в другой автобус. Просто не верится, что Вы смогли спастись. Благодаря Вам жива и я. Надолго ли?.. Возможно, этим только продлены мои страдания. Как бы там ни было, Вы меня спасли, и я хотела бы Вас поблагодарить.

Вы не могли бы выйти к той беседке, где мы впервые встретились? Я жду возле окна. Если увижу Вас, немедленно спущусь. Вета».

Я вернулся в свой отдел и тут же получил от Тутанхамона очередное задание, но уйти немедленно, как мне того хотелось, не вышло. Иногда начальника пробивало читать морали. От чего это зависело, трудно сказать. Может быть, так на него действовали фазы луны. Как бы то ни было, сегодня Тутанхамон был в ударе, и мне пришлось вынести его словоизвержение на предмет «Корпорация über allem!». Конечно, я не слушал. Сколько можно. Для того чтобы понять его точку зрения, достаточно было и одного раза. Но делать вид, что я вниманию со всем подобострастием, стало необходимым элементом игры. Наконец, Тутанхамон иссяк и милостиво махнул рукой, отпуская меня.

Я повертелся возле беседки, пробежал взглядом по одинаковым рядам прямоугольных окон. На некоторых были опущены жалюзи, на других подняты. Пребывание на площадке перед корпусом в рабочее время считалось нарушением трудовой дисциплины. Чтобы скрыться от любопытных глаз, я зашел в беседку.

Вдруг застучали каблучки. Ко мне, прижимая к груди сумочку, быстро шла Вета. Она была одета в белую юбку и фиолетовую блузку. Длинные темные волосы собраны в хвост. Ей это очень шло.

Я встал и сделал шаг навстречу.

– Хорошо, что пришли, – сказала Вета, подавая мне руку.

Я подержал в руке маленькую прохладную ладошку.

– Еще раз спасибо.

Она смотрела отсутствующим взглядом сквозь меня.

– Не стоит благодарностей. Если речь идет о вчерашнем эпизоде, то считайте, что это пустяк. Избавлять девушек от зловредных менгов – для меня привычное дело.

– Не шутите так, – сказала она. – Не знаю, как вам удалось выбраться. К сожалению, то, что вы сделали, не принесет вам признания, а мне избавления. Я обречена. Мы все здесь обречены. Но вижу, вы еще не поняли этого.

Вета села на скамейку, достала из сумочки длинную коричневую сигарету и закурила. Я присел рядом.

– Жорж говорил о вас, – сказала она. – Вы странный… Впрочем, вы ему нравитесь.

– Он ваш муж? Я знаю его немного. Мы перекинулись парой слов.

Вета посмотрела на меня и грустно улыбнулась.

– Жорж и я – мы собирались пожениться. Хотя, здесь никто никогда не женится. В этом проклятом городе даже загса нет. Можно, правда, обвенчаться в церкви, но – Боже упаси! – только не в этой! К тому же Жорик еврей.

Неожиданно ее глаза наполнились слезами.

– Что я говорю?! Нас ведь скоро не станет, меня и Жоры. Артур уже подыскал себе новую секретаршу. Та женщина сейчас оформляет документы. Жорж сломлен. У него депрессия, которую он пытается скрыть. А недавно забился в истерике прямо на работе. Начальник надавал ему оплеух, чтобы привести в чувство. Я рассказала обо всем директору. По телефону. Надеялась на его поддержку. Наивная дура!

Она достала из сумочки платок. Руки ее дрожали.

– Если то, что мне говорили о вас, правда… Скажите, Сергей, вы… вас действительно никто не звал в город? Вы сами, да?..

Я кивнул с таким видом, как будто это был подвиг.

Она на секунду задумалась.

– Раз так, то, может быть, у вас есть шанс, – Вета вдруг оживилась. – Вырвитесь отсюда, умоляю вас. Пока не закончился карантин.

– Карантин? Что это такое? Я слышу об этом уже второй раз.

– Вам нужно уехать! – сказала она. – Я подумала, может быть, они вас отпустят?.. Вы ведь журналист. Напишите о том, что здесь творится.

– Поздно пить боржоми, когда почки отказали! – послышалось за спиной.

Мы оглянулись. В зарослях жасмина стоял черт знает как пробравшийся сюда Бирюкинг.

– Доргомыз Владимирович… – Вета выронила сигарету и умоляюще прижала руки к груди. – Ради всего святого…

Бирюкинг ухмыльнулся.

– Ах, Вета-Веточка… Ну, вы прям как дитя малое. Зачем глупости болтаете? У него уже есть номер. – Он ткнул в мою сторону пальцем. – С какой стати нам его выпускать? Он теперь имущество корпорации. Да? – Бирюкинг зло посмотрел на меня. – А я и не знал, что ты журналист. То-то, смотрю, умный слишком, сволочь. Очень странно, что мне об этом не сообщили.

– Прошу Вас, Доргомыз Владимирович. Он ни в чем не виноват. Это все я… – У нее в лице появилась покорность. – Вы сами, наверное, знаете: моя участь полностью решена.

– Зачем же так мрачно, девочка моя? Ведь господин директор любил вас. Может, еще и простит.

– Он… не простит!

– Ну да, конечно. Ведь вы не оценили его доброту.

– Доргомыз Владимирович!..

Бирюкинг поднял бровь, выпятил губу.

– Что вы сказали? Разумеется, вы будете на всё согласны. Я правильно понял?.. В обмен на то, чтоб я какое-то время вас не выдавал, Вета.

Доргомыз оскалился, обнажив гнилые зубы.

У меня непроизвольно сжались кулаки. Как мне хотелось ударить это неприятное лицо!

Вета закивала. Девушку просто трясло от волнения.

– Да! Разумеется. Все, что захотите. Страх… Пожалуйста… Его еще много осталось.

То, что она плела, казалось полной бессмыслицей.

Доргомыз отвратительно оскалился и посмотрел на нее затуманенным взглядом старого волокиты.

– Поди-ка сюда, – он протянул к ней длинные руки. – Для начала глоток. Давно ждал… – Он закрыл глаза, расплылся в мерзкой улыбке. – Я ж тебя ни разу не пробовал, детка. А хотел… Упрашивать надо, ваше величество, выслеживать. Как же, как же, кто я для вас? Всего лишь начальник канцелярии. А ты была директорской штучкой. Но ничего, и начальник канцелярии кой-чего значит. Теперь тебе даже за счастье будет…

Вета нервно хихикнула и намерилась идти к нему.

Я вскочил, преградил дорогу.

– Стоп! Что, черт возьми, происходит?!

Девушка бросила на меня умоляющий взгляд.

– Не надо, Сергей Петрович, – тихо попросила она. – Лучше не надо… они сейчас помучат и отпустят. Мне обязательно нужно с вами договорить.

– Тебе чего, щенок? – небрежно бросил Бирюкинг. – Ты в карантине. Твое время еще не настало. Я и до тебя доберусь, будь спок. А сейчас отвали от нее.

Он говорил по-солдафонски развязно.

Я вспыхнул. Вчера так лихо защитил Вету от жутких монстров, а сегодня, стало быть, должен уступить какой-то прокуренной канцелярской крысе?

Уловив мои мысли, Вета прошептала:

– Забудь об этом. Возьми бумаги и скорее уходи. Потом я тебя сама найду… Менги – ничто по сравнению с ним. Он – чудовище.

Я с трудом сдержал приступ смеха. Туповатый придурок в нарукавниках не вызывал во мне трепета. Оставив без внимания предостережения Веты, я прыжком перемахнул через перила и вплотную подступил к Доргомызу.

– Послушайте, вы! Тутанхамон! Шли бы вы лучше назад, в канцелярию. Тут и без вас хорошо.

Он резко изменился в лице.

– Я знал, что с тобой будут проблемы…

Бирюкинг потянулся ко мне руками.

– Брысь! – процедил я сквозь зубы. – Карантин еще не окончился.

Доргомыз, спохватившись, отпрянул. Бросил горящий злобой и ненавистью взгляд на меня, потом на Вету.

– Ну, смотри!.. – Погрозил он ей.

Он повернулся к нам сутулой спиной и, раздвигая кусты, ушел.

– Что вы наделали?! – Вета была бледна.

Мне не хотелось говорить о Бирюкинге. Я просто пожал плечами. Возвратился в беседку. Вета опустилась на скамейку, она казалась обессиленной.

Присев рядом, я взял ее руку, слегка пожал.

– Вета…

Она подняла заплаканные глаза.

– Вета… Я ценю твое отношение ко мне. Здесь, на этом заводе, да и в самом городе, действительно происходит что-то странное. Мне надо еще немного времени, чтобы во всем разобраться… Ты спрашивала, правда ли, что я журналист. Безусловно, журналист. Хотя нет, теперь просто рассыльный. И как рассыльный, обязан выполнять свою работу.

Я нес какую-то чепуху и рассердился на самого себя. Девушка прекратила плакать. Она стала вся как ледяная.

– Вета, – сказал я. – Вы скоро поженитесь. Если не здесь, то…

– Глупый! – Она гневно вырвала руку. – Как же вы не понимаете?! Нас убьют! Они уже все решили. Если мы попытаемся отсюда уйти, то все равно умрем. – Она поднялась и выбежала из беседки, оставив меня в полной растерянности.

Я вернулся к себе. Бирюкинг не подавал виду, что между нами что-то произошло. Я, как всегда, разносил документы, ставил штампы, а в конце дня на служебной машине повез корреспонденцию в городскую управу. Ровно в пять освободился, отпустил водителя и двинул пешком. Было искушение попросить его подбросить меня до дома, но не хотелось праздновать труса. Как бы не пожалеть о своем решении.

Я брел по улице, невольно прислушиваясь к окружающим звукам. Чья-то уверенная поступь заставила меня обернуться. Я и думать забыл о черноволосой девушке с остановки. Высокой девушке. Когда она приблизилась, оказалось, что я ниже сантиметров на десять. Никогда еще не чувствовал себя низкорослым, а тут как-то вдруг неуютно сделалось.

– Ты тот, кто явился без приглашения? – спросила она. Голос оказался довольно низким.

– Тот самый.

Хм, «тот, кто явился без приглашения» – звучит как имя индейца.

Девушка некоторое время пристально меня рассматривала. В ее карих с золотым отливом глазах читалось сомнение. В чем, интересно? Бывает, я заливаю и довольно успешно, но сейчас не тот случай. Вернее, не та девушка.

– Идем со мной, – сказала она.

– Куда? – Как мне кажется, в некоторых случаях любопытство – не порок. Только вот могу ли я рассчитывать на честный ответ.

– Мой брат хочет с тобой познакомиться.

– А его фамилия, часом, не Морховиц? – пошутил я.

Да у меня паранойя! Этим я еще не болел.

– Морховиц, – ответила девушка.

Какая потрясающая, можно сказать, убийственная честность. Надеюсь, я вздрогнул почти незаметно. Не часто встретишь столь откровенную девушку. Я посмотрел в ее золотистые глаза. Что я хотел в них увидеть? Свой приговор?

Я осознал, что иду с ней по улице, вернее, она меня ведет.

Самое время паниковать. – Мысль накатила и тут же отхлынула, как легкий прибой.

Девушка стиснула мне руку выше локтя. Железная хватка Морховицей. Но стоит ли беспокоиться о том, что останутся синяки.

Мы петляли по улицам, уходя все дальше от Зоиного дома. В захолустье, куда она меня привела, я еще не бывал. За покосившимся забором пряталась такая же кривобокая лачуга. В полумраке я едва рассмотрел старика, лежащего под кучей тряпья в углу.

Она сказала брат? – Я с недоверием покосился на черноволосую.

– Подойди. – Голос был очень слаб.

Я приблизился и присел на корточки. Страха я не испытывал.

Старик приподнял голову – на месте глаз у него зияли два темных провала. Он выпростал из-под кучи тряпья сухую руку. Я отшатнулся, но девушка не позволила мне подняться. Старик ощупал мое лицо. Некоторое время он будто смотрел на меня отсутствующими глазами, а потом вздохнул и лег. Я ждал, думал, он что-нибудь скажет, объяснит, зачем хотел со мной встретиться.

– И что ты увидел? – спросила девушка у старика. Она оказалась более нетерпеливой, чем я.

– Ничем не отличается от остальных, – прошамкал он.

– А должен? – полюбопытствовал я, угадав, что интерес этих двоих не гастрономический. – Что вы надеялись увидеть?

– Вряд ли… – проговорил старик, продолжая собственную мысль. Он совершенно меня не слушал. – Но не стоит отметать даже ничтожную возможность.

– Почему же ты сам ее отметаешь? – В голосе девушки звучало огорчение, смешанное с досадой.

– Я так решил, – ответил старец. – Традиции нужно чтить.

– Если позволите… – я попытался вклиниться в разговор и все-таки выяснить, зачем понадобилась эта встреча. Но девушка посчитала, что больше нам разговаривать не о чем. Она дернула меня за шиворот, заставив подняться, и выставила за дверь.

Я даже не успел возмутиться тем, что меня – как-никак мужчину – вышвырнули без всяких усилий, как нашкодившего котенка. Это было унизительно.И вдруг накатил страх. Я весь пропитался им, как губка водой. Он сочился из пор кожи, тек по сосудам. Я припустил от лачуги так, будто получил пинка. До самого дома не сделал ни одной передышки.

9


Я был просто ошеломлен, когда узнал, что Зоя по воскресеньям ходит в Дом молитвы!

Я не мог в это поверить и потому уговорил Оливейру, с которым успел сблизиться, отвести меня на службу: хотел убедиться в религиозности старухи лично.

Мой новый друг был родом из Анголы и говорил с заметным португальским акцентом. В глазах его поблескивало благородное нахальство, что мне очень импонировало. Оливейра был невысокого роста, коренастый, имел обо всем собственное мнение, но делиться им не торопился.

Первым порывом, когда я увидел Севу с Вовчиком, было развернуться и уйти. Братья-менги стояли в тени клена, росшего неподалеку от входа в здание современной постройки. Кроме таблички, уведомлявшей, что это Дом молитвы, ничто не указывало на его принадлежность к религиозному культу.

Какая-то редкая разновидность сектантства? Интересно, что исповедуют менги?

Но я ошибся, предположив, что сюда приходят лишь они.

Один за другим люди проходили через ворота, подавали нищенкам и продвигались к Дому молитвы. Среди них было немало руководящих работников завода. Даже Доргомыз, не заметив меня, медленными гигантскими шагами прошел мимо.

Появилась Зоя. Летний желтый пиджак с коротким рукавом делал старуху еще более широкоплечей и угловатой. Она вежливо мне кивнула.

Среди прихожан я увидел Эфу, девушку из хлебного ларька. Заметив меня, она покраснела и быстро отвернулась.

Пришли сюда и другие Морховицы. К Севе с Вовчиком присоединилась ватага небрежно одетых парней. Большинство из них были навеселе. Они стояли, раскрасневшиеся и шумные, оживленно разговаривая с братьями.

Вдруг Сева посмотрел на меня и что-то негромко сказал остальным. Вовчик также, повертев головой, остановил на мне взгляд. Вслед за ними все остальные менги принялись внимательно меня разглядывать.

К ним подошел невысокий лысый человек. Я узнал его. Это был начальник отдела кадров Кикин. О чем-то поговорив с менгами, он оставил их перешептываться. Но стоило ему отойти, как его тут же окликнули, о чем-то спросили. Я не расслышал, но в душу закралось подозрение, что речь обо мне. Словно в подтверждение этой догадки, начальник отдела кадров и менги вновь повернулись в мою сторону. Посмотрев на меня, Кикин перевел взгляд на людоедов, отрицательно покачал головой и отошел.

Что бы все это значило? Вспомнились слова Вовчика, которые прочно засели в памяти и не давали покоя: «Даже сам господин директор не может нас посылать». Какая связь (а, может, противостояние?) между сектой жутких маньяков и структурой завода?

– Старик, а давай по пивку? А? Сэрвэйжа? Выпить за наш горький доля, – сказал Оливейра. – Зачем тебе ходить внутрь?

Я пожал плечами и поинтересовался:

– А ты там бывал?

– Бывал. Не надо туда ходить.

– Но ведь ты ничего не расскажешь, Оливейра. Может, там я узнаю больше?

– Конечно, там ты узнать больше.

Оливейра был ничего парень. Два или три раза мы пили с ним пиво. Правда, он не так разговорчив, как Жора Цуман или Николай, но он приятен мне своим простодушием. Правда, иногда негр тоже водил меня по кругу. На вопросы, которые я задавал в лоб, он не очень-то любил отвечать.

Я по-прежнему мало что понимал. И все же, поневоле оказавшись в игре, продолжал в нее играть, делая вид, что кое-что знаю.

Мы еще постояли какое-то время.

Люди начали понемногу заходить внутрь. Перед входом останавливались.

Возле самых дверей, топтался Вовчик. Он что-то говорил входящим, и некоторые из них поворачивали голову в нашу сторону.

– Почему они пялятся? – спросил я.

– Fila da puta! Они не на нас смотрят, а на тебя. Думаю, решают кое-что, – сказал Оливейра. – Ты пришел в город сам, здесь боятся таких. Других заманили.

– И тебя?

– Ну да.

– А почему боятся?

Оливейра пожал плечами:

– Предрассудки.

Это ничего не прояснило, но расспрашивать далее было бесполезно. Когда Оливейра не хотел о чем-то говорить, он отделывался обтекаемыми односложными фразами и менял тему.

– Меня приятель, студент пригласить. Только его уже нету, – сказал он, вернувшись к первому вопросу.

– Съели?

– Давай не говорить этот слово… Он быть рассыльный.

– Черт!

Я плюнул и пошагал прочь.

– Подожди! – крикнул Оливейра.

Он догнал меня.

– Я не хотеть тебя расстроить, Сергей. Матеуш, правда, быть рассыльный.

– Ты боишься их, Оливейра?

Он сверкнул глазами.

– Я хорошо устроиться. Котельная. Жара, скука, начальник, мастер. Я думать, мой круг ада не самый плохой. А там, где ты…

– Что?

– Плохой круг. Три неделя назад один парень из окна выброситься.

– А что милиция, прокуратура?

– Они формальный, никто туда не ходить. За год на заводе четырнадцать самоубийц, два в цехах, остальной в конторе. А еще пятьдесят горожан погибать на улице. Все подстроено.

– Как они погибают? Почему?

Но тут Оливейра неожиданно решил поставить точку. Информацию для меня он дозировал по своему усмотрению.

Я опять плюнул и ушел от него. Ждал, что он окликнет. Но на сей раз это не подействовало. Я побрел в одну сторону, Оливейра – в другую.

Почему бы не сходить на речку? Или даже на озеро. Туда от силы полчаса ходьбы по короткой дороге мимо городского кладбища.

Вдоль низкой ограды шла тропинка. Кладбище заросло туями и можжевельником. Я шел, вбирая запах хвои, и чувствовал эфирность во всем теле. Хотелось найти уединенное место и поразмышлять. Из того, что говорили мне Оливейра, Вета и Жора трудно было составить более-менее целостную картину.

На самом верху пирамиды власти находился директор. Я склонен был приписать ему владение мистической силой. Но что это на самом деле? Массовый гипноз? А, может, он применяет какие-нибудь психодислептики, вроде ЛСД, только распространяемые, скажем, воздушно-капельным путем? В таком случае, возможно, и я уже нахожусь под их воздействием.

Мне вспомнились бледные парализованные лица служащих, которых я встречал в приемных разного начальства.

Постоянное ожидание пощечины придает человеческой физиономии особое, непередаваемое выражение. Клерки приходят с бумагами, томятся в очереди, и даже секретарши смотрят на них сверху вниз. А каково подавать себя, точно на блюде, начальнику-вампиру? Ни одна тупая овца не пойдет добровольно к волку. Может, в этом городе все свихнулись, утратили инстинкт самосохранения? Почему население Полиуретана не поднимется против кучки менгов и руководства корпорации? Не понимаю.

Тропинка нырнула в узкое пространство между оградой кладбища и тылами старых развалившихся сараев. Я ступил в прохладную тень и в эту самую минуту навстречу мне вышли Морховицы. Это была та же орава, которую я видел только что у Дома молитвы. Менги меня опередили. Значит, я шел по длинной дороге.

Морховицей было не меньше десяти человек. Впереди всех выступал Сева. Глаза его зловеще поблескивали.

Меня прошиб холодный пот. За миг до этого я вспомнил об упомянутых Оливейрой пятидесяти горожанах, что ежегодно погибают на улицах Полиуретана. Я хотел убежать. Остановила меня вовсе не гордость. Я оглянулся, и на меня нахлынула сумрачная тоска: пути к отступлению были перекрыты. Сзади поспешно приближался громила с огромной лысой головой.

– Стой, – сквозь зубы процедил Сева, хотя и так нельзя было пройти. Он подошел почти вплотную и ощерился.

Теперь я был в ловушке.

– У меня карантин!.. – отчаянно взвизгнул я. Это была последняя попытка спастись.

Вокруг меня прокатился ехидный смех.

– Нам плевать на твой карантин… – сказал кто-то.

Я покосился на ограду. Перескочить – и деру через кладбище? Может, еще не поздно… Но я не успел ничего предпринять: на плечо мне легла тяжелая рука.

Развернувшись, я увидел широкую физиономию громилы. Он был на голову выше меня и выглядел как сильно увеличенный младенец. Редкие брови, светло-карие глаза и массивные красные губы делали его лицо неприятно инфантильным.

Я представил себе того кровожадного монстра, который скрывается за этим уродством. От накатившегося ужаса потемнело в глазах. Я сделал над собой усилие, чтобы не упасть.

Вокруг установилась гробовая тишина. Менги не двигались: все, замерев, посматривали то на громилу, то на меня.

Младенец-гигант смотрел изучающим взглядом, постепенно приближая лицо, словно хотел меня обнюхать. Я отстранился.

Гигант прищурился, и по его мясистому розовому лицу расползлась безобразная улыбка.

– Si vis pasem, para pasem, – проговорил он и подмигнул. – Значит, вот вы какой. А мы ведь очень на вас надеемся.

И он протянул мне широченную ладонь.

– Будемте знакомы! Меня зовут Илья! Я… главный среди менгов Полиуретана.

Я сглотнул и опасливо подал руку, ожидая чего-то скверного. Гигант ее стиснул. Ладонь у него была как большая воронка, моя рука в ней утонула, это вызвало у меня приступ отвращения и нового ужаса. Стоило немалого труда вытащить руку обратно.

– Вы можете не представляться, мы знаем, кто вы такой, – сказал он.

Я, не знал, что на это ответить, и только пожал плечами. Желтоватые глаза менга подозрительно блеснули.

– Что-то не так? Кто-то вас огорчил? – Он медленно обвел взглядом стоящую тесным кругом свору собратьев-менгов. – Да-да, конечно… Манеры некоторых из моих ребят оставляют желать лучшего. Но, Сергей Петрович, будьте к ним снисходительны. Ведь большинство из них – молодежь, которую толком никто не воспитывал. Тем не менее, они очень вас уважают и в любую минуту готовы прийти на помощь. Более того, для каждого из нас большая честь быть вашим соратником. Мы знаем о вашем предназначении. Ваше появление предвидел оракул.

Прокашлявшись, я пробормотал что-то невразумительное вроде «вы меня с кем-то путаете».

– О, Сергей Петрович! – Илья поднял редкие, кустистые брови. – Вы не хотите признавать себя тем, кто вы есть? Скромный вы, однако, человек! – В его голосе зазвучала насмешливость. – А ведь, сколько я тут живу, не слыхал еще о более знаменитом горожанине, чем вы. За одну неделю сколько шуму наделать!

– Это преувеличение, – выдавил я.

– Сомневаетесь? – Тут менг стал загибать толстенные пальцы. – В таком случае давайте посчитаем… Вот вы пришли в Полиуретан по собственной воле и решили остаться – это раз! Прежде никто добровольно этого не делал. Даже тот, предыдущий спаситель был привезен насильно. Ну а все залетные валили отсюда в первый же день. Но вы изучили территорию, обосновались, – кстати, мне до сих пор не ясно, как вы на Зою вышли, – и решили на время затаиться, понаблюдать. Не сомневаюсь, что уже раздобыли сведения о чем-то таком, чего даже мы не знаем! Так?.. Дальше. Вас ловила заводская охрана – два!.. Разумеется, вам известно, что в истории завода охрана впервые кого-то ловила. Тут просто не бывает правонарушителей. Далее. Вы взбунтовались против начальника – и как с гуся вода. Ну, это без комментариев. Три! Между прочим, по данному пустячку в верхах была сходка – мне все достоверно известно, как, впрочем, и вам. Надеюсь, у вас уже везде свои люди. На повестке дня стоял вопрос о досрочном снятии с вас карантина. Того, что вы натворили, достаточно, чтобы подписать приговор. Вы – великий Восставший. Пришли сюда не случайно, а по предназначению. И сейчас собираетесь с силами и обдумываете план.

Пока он говорил, я чувствовал, как пот, выступивший у меня на спине, начал остывать. Если меня и хотели сожрать заживо, то, наверное, не сейчас. Главный менг говорил хорошо поставленным голосом; было видно, что в жизни этому человеку (вернее, существу) приходилось немало ораторствовать. Если бы не странный блеск желтоватых глаз и какая-то демоническая язвительность тона, можно было бы подумать, что передо мной типичный высокопоставленный горожанин-провинциал – какой-нибудь директор школы или служащий муниципалитета.

Менг вплотную приблизил ко мне лицо, и я понемногу стал отступать, пока не уперся копчиком в ограду.

– Уважаемый, – сказал Илья. – Вы – то, что нужно этому городу и нам в частности. Другого такого, как вы, нет. Простите за фамильярность, но надо быть совершенным безумцем, чтобы ночью в одиночку наброситься на двоих изголодавшихся менгов. Никто не решится на подобное, ведь против нас человек бессилен.

В толпе одобрительно зашумели.

– Итак, вы никого не боитесь, ни хозяев, ни менгов, – продолжал людоед. – Ваша храбрость граничит с безумством. Стало быть, либо вы невменяемы, либо… вы – тот, кого мы ждали.

Он посмотрел на меня гипнотически, и от его взгляда я испытал приступ тошноты.

– Признайтесь, вы – Восставший? – произнес менг. Его тон был смесью доверительности и сарказма. Я не знал, к чему он клонит, и как мне себя вести. Все, на что я сейчас был способен – это следить за тем, чтобы подбородок и руки не стали выплясывать нервную дрожь.

– Кстати! – воскликнул менг. – Большая вам лично от меня благодарность за то, что не дали умереть тетушке. Вдело в том, что я сиротой рос, Зоя мне была в те далекие-далекие годы за мать. Она из меня и сделала настоящего менга.

Он широко оскалился, обнажив острые, как лезвия бритв, зубы и вкрадчиво произнес:

– Позвольте вас обнять.

Прежде чем я попытался увернуться, он заключил меня в свои хищные объятия. На несколько секунд я утратил способность дышать.

После того, как он меня отпустил, я еще долгое время ощущал его нечеловеческий запах – псина, уксус и еще что-то специфическое.

Я вновь вспомнил о пятидесяти съеденных.

– Этого момента мы ждали несколько месяцев, – произнес Илья, и его пухлые губы как-то странно вздрогнули. Казалось, менг пытается преодолеть в себе желание цапнуть меня за горло. – А теперь позвольте пригласить вас в гости.

10


Сперва мы шли всей толпой вдоль кладбища, не доходя до поворота на озеро, свернули вбок, на извилистую улицу. Среди ухоженных участков я увидел один заросший бурьяном. Здесь мы и остановились.

Двое Морховицей навалились на серые раздвижные ворота, сваренные из металлического листа. Мы вошли на широкую заасфальтированную площадку. Ворота за спиной с лязгом затворились.

Во дворе, перед высоким одноэтажным домом, стояла покрытая коррозией «Нива».

В Полиуретане транспорта вообще было на удивление мало: служебные автомобили у руководства завода, автобусы и два тяжелых грузовика, которые доставляли сырье со склада в цеха. Готовую продукцию грузили на товарный состав, что приходил за ней раз в неделю.

Заметив удивление на моем лице, Илья сказал:

– Не ездит. Ржавая.

Двери открылись нам навстречу, из дома выскочила девушка-подросток. За ней двое мальчишек лет семи. Один из них проскользнул между мной и Ильей. Илья отправил вслед ему воздушный подзатыльник и хитро подмигнул мне.

– Мои гвардейцы.

В большой полутемной прихожей пахло сыростью и зверинцем. Не разуваясь, мы проследовали мимо приоткрытой двери (я успел заметить женщин, сидящих прямо на полу, и среди них ту самую – черноволосую) и вошли в большую залу. Тут было светло. На полу лежал потертый шерстяной ковер. У стен стояли два широких дивана.

– Прошу вас, господин Восставший! – сказал Илья.

Я находился в самом логове фантастических тварей, питающихся человеческим мясом. Что будет со мной, если я попробую убедить их, что я не тот, за кого они меня принимают? Может, лучше включиться в их игру? Но голова моя отказывалась работать. И кажется, пропали остатки той решительности, с которой я еще недавно бросался на менгов, делящих добычу.

Я сел. Морховицы тоже расселись.

Теперь, когда я мог рассмотреть их в спокойной обстановке, мне подумалось, что они мало походят на родичей. Илья по дороге знакомил меня со всеми, но я не запомнил ни одного имени. Только обратил внимание, что некоторые из имен были хоть и славянские, но не наши.

Между собой менги разговаривали мало, некоторые из них использовали странное наречие, коверкая слова до неузнаваемости. Одеты они были небогато, многие даже убого. Я вспомнил о черноволосой девушке в заношенной футболке и розовых сабо. Видимо, одежда не в числе их приоритетов. Они встречают друг друга не по ней. А как? По запаху?

– Войчишек, скажи, чтобы принесли вина и закуски, только… не мясной, – сказал Илья.

Самый младший из присутствующих неохотно встал и вышел. Илья, сидевший рядом, придвинулся вплотную.

– Отметим! Вы же первый живой человек в этом доме!

Вновь по моей спине пробежал холодок.

– Не волнуйтесь, – криво улыбнулся Илья. – Здесь с вами ничего дурного не случится.

Через несколько минут молодая женщина, одетая во все черное, принесла кувшин с вином, хлеб, рыбу и молча вышла.

Я проследил за ней взглядом, бегло оценив ее фигуру, и тут же уловил, как недобро сверкнули глаза Севы и двоих его соседей.

Вовчик и Матей, перенесли из угла круглый стол. Войчишек выставил из шкафа посуду. Илья налил вино, подал мне бокал.

– За приход Восставшего! – провозгласил он. – И за наше с вами общее дело!

Стараясь не замечать плотного звериного запаха, стоявшего вокруг, я пригубил вино. Оно было терпким, горьковатым.

Опустошив бокал, Илья прокашлялся и без всяких предисловий заявил:

– А теперь, уважаемый наш Сергей Петрович, поведайте о вашем плане.

Он смотрел на меня глазами умного зверя, с которым можно дружить до тех пор, пока инстинкт или голод не станут причиной его внезапной ярости.

Я не спеша допил вино.

– Каждый из нас хочет знать свои функции, – заметил менг, пользуясь тем, что я молчу. – Вы же не рассчитывали провернуть дело в одиночку. Вам нужны помощники.

Я почувствовал, как желудок мой наполнился теплом. Зная, что в подпитии бываю словоохотлив, а главное, склонен вдохновляться безумными идеями, я решил прибегнуть к этому проверенному средству. Одно было трудно предсказать: сколько придется выпить, чтобы представить себя во главе восстания людоедов.

– Доброе вино, – похвалил я и, помедлив, добавил: – Давайте еще по одной.

После третьего бокала, когда свора менгов приглушенно загудела, я сказал:

– Прежде всего, мне хотелось бы знать ваше видение проблемы. И еще… Мне непонятна ваша природа.

Илья закинул ногу на ногу, поднял бровь. В его фигуре и выражении лица появилось что-то профессорское.

– Природа наша темна для человеческого понимания… Игрою случая, Сергей Петрович, мы с вами оказались по одну сторону баррикады. Хозяева, как мы вынуждены их называть, навязали нам варварский принцип. Сами-то мы подходим к вопросу выбора жертвы максимально осторожно. Наша точка зрения в этом отношении крайне деликатна. Она шлифовалась веками и основана на наших моральных убеждениях. Из поколения в поколение мы несем традиции прошлого и не должны ничего менять.

Присутствующие закивали.

– В каждом большом городе живет семья менгов. Мир поделен между нами таким образом: один менг на каждые сто тысяч жителей. Города и районы передаются по наследству. В связи со спецификой пищевого рациона мы вынуждены контролировать свою рождаемость. Нас не так уж и много. Да и вообще… мы ведь эзотерический народ. Само слово «менг» не должен слышать ни один смертный. Это закон. И теперь он нарушен. Вы, люди, узнали о нас. Мы, сидящие тут, стали жертвой измены. Предатель ходит совсем близко, но мы не в силах его покарать.

– Предатель? Кто он?

– Вы познакомитесь с ним. Это менг, но он не среди нас…

Внезапно безобразное лицо Ильи исказила судорога; губы его вздрогнули, и два ряда зубов обнажились в плотоядном оскале.

С меня вмиг слетел хмель. Я с испугом глянул на остальных людоедов: их лица стали свирепы и вытянуты, глаза пожелтели, и я ощутил себя жертвой, попавшей в волчье логово, хоть и понимал, что гнев относится не ко мне.

– Хозяева заманили нас обманом, – продолжил Илья, когда ярость отхлынула. – Мы нужны заводу для поддержания страха среди масс. Хозяевам нужен страх, а нам нужна человечина.

Он резко схватил меня за руку – словно сковал стальным наручником. Я дернул изо всех сил, и он отпустил. К хищному огню в его взгляде примешалось странное растерянное чувство.

– Мы вынуждены есть человеческое мясо раз в месяц, иначе умрем, – выговорил он. – Это инстинкт самосохранения. Но хозяевами движут другие мотивы.

Какие? – хотел спросить я, но голос мой куда-то пропал.

– Мы живем здесь пятый год, – продолжал Илья. – Нас используют так же, как и горожан. Внутри нашей семьи все чаще происходят столкновения. Населения в городе всего тридцать пять тысяч. Даже на одного менга положено в три раза больше. А нас здесь уже… Впрочем, сейчас это не важно. Дело в том, что нарушен баланс, и это грозит внутренней войной. Войной между менгами.

Я вновь украдкой посмотрел на лица людоедов.

– Не все прежде были Морховицами, – сказал Илья. – В город призвали три бродячих семейства одновременно. Ничего гаже нельзя было придумать.

Из последующих слов я понял, что это был беспрецедентный случай. Некий менг заключил сделку с людьми. Предателя именуют Поваром за его пристрастие к изысканной стряпне: он знает толк в блюдах из человеческого страха.

Говоря об устройстве пищевой иерархии, можно допустить, что люди сотворены для того, чтобы обеспечивать энергией своего страха хозяев и быть пищей для менгов. В таком случае менг и хозяин составляют тандем. В некотором смысле налаживается безотходный процесс потребления физического и энергетического тела человека.

Но есть некоторое «но». Менги не приемлют идеологии хозяев… Главный менг не говорил об этом прямо, но я кое-что понял.

Когда людоеды, придя в город, встретились, произошла война за территорию, в результате которой необходимо было стать одним родом. Дрались беспощадно. И, в конце концов, все стали Морховицами. Образовалась своего рода диаспора, которую надо кормить.

Илья снова подчеркнул, что мне не стоит и пытаться понять природу менгов, но все же мне надо знать, что они не преследуют цели убивать людей ради развлечения. Убивая, мы придерживаемся того морального кодекса, который нам передали наши предки. Он предписывает строгие ограничения. Однако обстоятельства вынуждают изменять принципам, иначе менги не смогут выжить.

– Так обстоят дела, господин Восставший. Теперь, когда появились вы, настало время действовать. Власть хозяев должна быть низложена. Вы не думайте, мы не собираемся устанавливать в городе свои порядки. Хозяева, пользуясь нашей зависимостью, диктуют нам правила. Но это противоречат нашему кодексу, в соответствии с которым мы существуем. Директор устроили террор, а мы помогаем порождать ад в душах людей. Страх – это живительный эликсир для директора и его помощников. Тот же, кто «сердцем радостен» – отрава для них…

Меня распирали противоречивые чувства. Эти твари занимались людоедством и при этом рассуждали о гуманизме и о каком-то кодексе. Мораль их была чуждой и зловещей. Мне стало казаться, что я горю в огненной геенне. Каждое слово, произнесенное менгом, эхом прокатывалось по моему существу, бросая меня в дрожь. Несколько раз я заново покрывался холодным потом и, в конце концов, меня охватил такой ужас, что я, потеряв контроль над собой, крикнул:

– Вы порождения тьмы?!

Лысый гигант скривился в ухмылке, глаза его стали желтыми, как янтарь.

– Мы – менги, – понизив голос, сказал он. – А вы – тот, кто пришел без приглашения. Это все, что нам нужно знать друг о друге. Есть в городе старик-оракул. Он силен и не подвластен ни нам, ни хозяевам, ибо имеет сходную с нами природу. Он возвестил пришествие человека, который поможет победить хозяев. Если дословно, он сказал: «Великий Восставший – Сочинитель-Который-Явится-Незванный-Пешком-Издалека». Вы – журналист, стало быть, сочинитель. Кажется, вы явились пешком? Это еще не все. Вы сами преодолели спираль. Но она непроходима. Спираль – это дорога в никуда, по ней невозможно прийти к центру. Маршрут проложен был иначе. Он известен только привилегированной кучке водителей, которых просветила, как поговаривают сама… Простите, менги суеверны и никогда не называют по имени то, что по самой своей сути не имеет имени. Мы верим оракулу, к тому же ясновидящий Слепец подтвердил ваше предназначение. Когда кто-то из нас решает добровольно умереть, а происходит это в течение месяца, после отказа от человеческого мяса, наши способности трансформируются: открывается истинное зрение. Итак, вы и есть Восставший.

Видимо, настал момент истины. Все смотрели на меня с нетерпеливым ожиданием чуда.

– Сергей Петрович. С вашей помощью мы сможем освободиться. Вы разгадаете секрет. К тому же, оракул говорил, что вы обладаете защитой.

– Защита-то у меня есть, – не очень уверенно начал я врать, вернее, подыгрывать менгам. – Но чем вы можете мне помочь?

– У нас опыт и многовековая история. Доверьтесь нам. Не смотрите, что живем как… цыгане.

Я задумался, усиленно растирая виски руками.

– Вы оказались в ловушке, – произнес я. – Вас контролируют. Силы могут оказаться неравными.

Илья оскалился в ухмылке.

– Да, город окружает невидимая Грань. Пытаться ее пересечь – верная смерть. Стоит к ней подойти – начинаешь чувствовать симптомы… Каждый находится под воздействием особых полей, даже мы. Никто не может выбраться из Полиуретана по своей воле: ни человек, ни менг. Мы это тоже хорошо уяснили. В далеком прошлом я был врачом. Представление о человеческом организме имею. Но моих знаний не хватает, чтобы разобраться в том, что происходит.

Менг – врач? Я пораженно смотрел на него.

– Я хирург по образованию, – сказал Илья. – Правда, закончил институт еще до войны, в тридцать восьмом году. Потом работал, хотел побольше узнать о людях. Все это в прошлом. – Он махнул рукой. – Полиуретан – черная дыра. Бермудский треугольник. Тот секрет, который вы один сможете разгадать. А мы поможем. Терять нам нечего. Иначе всем кранты.

– Я не знаю, с чего начать, – честно признался я.– Нам достаточно того, что мы знаем, кто вы. Вы мыслите иначе. Здешняя невротичная толпа особо остро чувствует инакомыслящих. За вами пойдут массы.

Сидящие вокруг, чем-то напоминали мне этнических кочевников, хоть они и не были людьми. Кто они? Раса хищников? Демоны? Я собственными глазами видел, какие превращения происходят с ними по ночам. Господи, да что им нужно от меня?.. Как я могу решить их проблемы? Очень скоро эти твари разоблачат меня; не так уж они глупы. Не по наивности, а, видимо, от отчаяния, они ухватились за нелепое предсказание. Но я не тот человек! Когда они осознают эту горькую правду, их вера в меня сменится яростью.

Меня передернуло от мыслей о том, что людоеды сделают с моим телом. Вдруг подумалось о том, сколько всего не успел, не доделал, не исправил. Э нет, мы еще повоюем.И тогда я прочистил горло и понесся на волне экспромта, излагая план действий по подготовке к восстанию…

Проводить меня вышли всем кланом.

От семейства отделилась девушка – та самая, черноволосая, с глазами, отливающими позолотой, – и пошла рядом со мной. От выпитого меня слегка покачивало, а говорил я так долго, что язык больше не хотел ворочаться. Вдохновение опять же иссякло. Мы просто шли рядом на расстоянии вытянутой руки и молчали. Неожиданно она произнесла:

– Я обещала брату никому не рассказывать правду. В этом городе практически умерла надежда на избавление. Брат видел будущее, он видел свободу.

Я залюбовался ее точеным профилем, упрямством во взгляде, устремленном в грядущее. Вот, кому следовало бы играть роль Великого Восставшего. Я не решился намекнуть, что увиденная Слепцом свобода из той же серии, что и мое избавительство. Я не имел права убивать надежду.

И вдруг ее лицо потемнело, а черты преобразились до неузнаваемости. Подбородок изменил очертания, стал прямоугольным и вытянутым.

– Хочу, чтобы ты знал, – прорычала тварь. – Если у тебя ничего не выйдет – ты станешь моей добычей. Старайся изо всех сил.

Сказав это, она метнулась в проулок.Я постоял некоторое время, удрученный. Затем опустил голову и побрел, погруженный в мрачные мысли.

11


В понедельник с утра и до самого вечера шел дождь. Свет, падающий на пол, был не в состоянии образовать четырехугольник и расплывался неровным овалом.

Бирюкинг весь день помалкивал, только иногда косился в мою сторону. Деловод тяжело вздыхала.

Я чувствовал себя разбитым после вчерашних посиделок у менгов, но вида не показывал. Время от времени, чтобы взбодриться, начинал мурлыкать себе под нос популярные мотивчики, вызывая недоумение. В атмосфере всеобщей подавленности едва слышное пение звучало как смех на похоронах.

Я принес почту в финотдел, после чего зашел в приемную замдиректора забрать очередную кипу бумаг. Увидев меня, секретарша подала знак задержаться. Сделала озабоченное лицо, взяла трубку.

– Елена Сергеевна, в приемной рассыльный, тот самый. Вы просили сообщить, как придет. Больше никого. Да. Нет. Хорошо, – секретарша вскинула на меня строгий взгляд. – Вас вызывает заместитель директора. Проходите.

Через двойную дверь я вошел в просторное помещение и тут же остановился, удивленный необычной обстановкой. У меня создалось впечатление, что кабинет Вырловой обустроен не для создания спокойной рабочей обстановки, а для развлечений и неофициальной встречи гостей. Перламутровый паркет, стены декорированы золотистыми панелями и украшены крупноформатными художественными фотографиями высокого качества, вставленными в полированные рамки. Потолок, щедро оборудованный иллюминацией, походил на перевернутый эстрадный подиум. Мой взгляд упал на телефоны.

Кое-кому в Полиуретане доступен внешний мир. Жаль, что для меня это уже не имеет никакого значения.

– Заинтересовались дизайном? – спросила Вырлова. Она едва кивнула в ответ на мое приветствие, поставила на документах несколько подписей и только после этого посмотрела на меня.

Елена Сергеевна сидела в кожаном кресле с высокой спинкой. Она была одета в черный костюм с серебристыми разводами. На груди красовалась дорогая подвеска. Для провинциальной бизнес-леди она выглядела очень даже ничего. Я невольно улыбнулся, сделал туманный жест рукой.

– У автора безупречный вкус.

Замдиректора одарила меня ответной улыбкой, и я обнаружил в выражении ее глаз откровенный интерес.

– Вы больше не роняете документы? Простите, как вас зовут?

Я собрался, прижал папку к груди, слегка наклонил голову: предупредительная поза, в которой должен находиться рассыльный, случайно очутившийся в кабинете замдиректора.

– Благодарю. Замечание справедливо. Стараюсь выполнять свою работу добросовестно. Меня зовут Лемешев Сергей Петрович.

Елена Сергеевна уловила сарказм. Она вытянула руки и положила их на стол, демонстрируя длинные изящные пальцы, увенчанные шикарным маникюром. Сесть Вырлова мне не предложила: рядовые должны докладывать стоя.

– Сергей Петрович… – задумалась она. – С кем бы вас проассоциировать?.. Ах, да! Гольдман из банка – он тоже Сергей Петрович.

Она взяла карандаш, что-то записала на листке бумаги.

Мне было неприятно, что она меня с кем-то ассоциирует, но я промолчал, отметив то, как быстро сровнялся счет.

Сегодня утром я думал о ней. Я и не надеялся на столь скорое везение. Любопытно, с чего это она вздумала со мной познакомиться?

– Как же так случилось? – спросила Елена Сергеевна. – Приятный молодой, неглупый человек становится курьером. Приезжает из столицы в захолустье безо всяких приглашений и устраивается… куда? – в канцелярию, под начальство ограниченного, заплесневелого Бирюкинга? Вам это не кажется, по меньшей мере, странным?

Она брезгливо поморщила нос.

Я по-прежнему стоял перед ней в позе гарсона, готовя себя к психологическому поединку.

Слегка поклонившись, я спросил:

– Елена Сергеевна, правильно ли я понял: вы хотите предложить мне работу в вашей структуре?

Она сощурилась, хмыкнула. Ее пальцы погладили ламинированную поверхность стола.

– Какой шустрый вы, однако. Увы! У меня в штате нет вакансий. Да и чем вы можете быть мне полезны?

Я упрекнул себя за нетерпеливость.

– Слышала, что раньше вы работали в какой-то редакции? Вы… как это у вас называется? Папарацци?

Теперь ясно: разумеется, она знала обо мне все, что можно узнать из личного дела в отделе кадров, и намеревалась получить еще больше информации.

Какие варианты?

Она кормится человеческим страхом. Ей надоело однообразное меню из ее старых вымученных клерков. Желает ощутить новый вкус. Но прежде чем заказать у пресловутого Повара экзотическое блюдо (хотел бы я знать, как их готовят?), решила поближе посмотреть на еще живую рыбку? А может, – если отставить в сторону небылицы, рассказанные Ильей, – все намного проще, и она видит во мне потенциальную фигуру для одной из своих корпоративных интриг?

Что ж, был бы неплохой шанс.

– Интересы поменялись, – проговорил я. – Прежнее ремесло осталось в прошлом. И с нынешней работой оно никак не связано. Я – рассыльный.

– Вы хотите сказать, что твердо намерены до самой старости разносить по этому зданию бумаги?

– Что? Разве на этом заводе можно дотянуть до преклонного возраста? Слыхал, что смерть наступает тут внезапно и чаще всего прямо на рабочем месте. Это правда?

Замдиректора бросила насмешливый взгляд.

– Думайте, что говорите, папарацци!

Она быстро поднялась и, обдав меня тонким ароматом дорогих духов, подошла к окну.

– Хм… По-вашему, это смелость. Нет, это просто глупо. Никто из работников не смеет говорить при мне подобного. Я – замдиректора, вы – рассыльный. Чувствуете разницу?

За окном виднелся поросший кустарником склон, убегающий вниз, к широкой равнине, покрытой лесом. Вырлова застыла, глядя вдаль. С минуту она молчала.

– Осторожней, – сказала, наконец. – Вы и впрямь представляете большую опасность. Для себя.

– Благодарю за предупреждение, – ответил я, разглядывая ее бедра. Под облегающей юбкой четко прорисовывались резинки трусиков.

– Не благодарите, – ее пальцы нетерпеливо забарабанили по подоконнику.

Наш разговор начинал заходить в тупик. Чтобы продлить его, я поинтересовался:

– Не могли бы меня просветить? Что такое карантин? Правда ли, что город окружен невидимой гранью?

Елена Сергеевна даже не изменилась в лице, только вскинула завитками волос и, показав мне точеный профиль, поинтересовалась:

– Вы жизнь свою цените?

Что за дурацкий вопрос!

– Или вы из этих… любителей неоправданного риска? Пресытились жизнью и теперь нуждаетесь в экстриме? Ваше любопытство, Сергей Петрович, не принесет вам ничего, кроме неприятностей. Советую умерить свой пыл.

– Я уже в списке?

– В каком списке?

Она резко обернулась и, не дожидаясь моего ответа, спокойным тоном поинтересовалась:

– Было ли у вас какое-нибудь занятие, кроме журналистики? Учились чему-нибудь еще?

– Да. Юридический факультет, – ответил я. – Хотя ни дня не работал в этой сфере.

– Не думаете попробовать?

– Работать юристом? Здесь?.. Нет, это невозможно. Место занято. Тот человек, трудится в вашей службе. Я успел с ним познакомиться. Отец двоих детей. Прикажете его убить?

– Рассыльный… – Вырлова посмотрела мне в глаза, и я увидел, как сузились ее зрачки.

– Да, Елена Сергеевна?..

Она была старше меня лет на десять. Очень искусно наложенный макияж. Ухоженное лицо. Едва заметные морщинки у глаз. Не столько тонкие черты, сколько особое выражение аристократического достоинства, придавало этому лицу красоту.

Она неожиданно улыбнулась. Я понял, что именно улыбка смягчала неприступность ее красоты. И глаза – глубокие, умные. Глаза человека, ставшего палачом поневоле.

Такой я вдруг увидел ее.

– Вы, на самом деле, хотите уничтожить Артура?

Ее вопрос вывел меня из оцепенения.

– Артура Присмотрова?.. С чего это вы взяли? Я его даже в глаза не видел.

Она внезапно вскипела.

– Разве вы еще не поняли?! Посмотрите же… Я на вашей стороне. И пытаюсь вам помочь. Неужели не кажется странным уже то, что я пригласила вас к себе в кабинет?

Я рассмеялся.

– И я должен на это клюнуть? Но вы же одна из них!

– О, господи!.. Я – жертва обстоятельств.

– И вы, значит, жертва, да? Но позвольте, Елена Сергеевна, ведь вы находитесь почти на самой вершине власти, – я развел руками, показывая на шикарное убранство кабинета.

– Власти над чем? Над этим кладбищем душ? – в ее голосе послышался гнев. – Так знайте же, у меня свои счеты с руководством! Но я не собираюсь рассказывать, как попала в этот проклятый городок. Речь идет о вас. Ведь именно вам, а не мне, угрожает опасность. Так что соображайте быстрей.

Глаза ее сверкали, на щеках появился румянец. Кажется, я сильно ее разозлил. Но до чего она хороша в гневе. Нет, не просто хороша – прекрасна.

– Допустим, у вас действительно счеты с директором. Но, Елена Сергеевна, вы располагаете куда более сильными фигурами. Я могу быть всего лишь маленькой пешкой в игре.

– Совершенно верно. Пешкой, которая мыслит по-своему и, безусловно, метит в дамки.

– К сожалению, это не так. Вы угадали: мной управляет только любопытство, которое может дорого мне обойтись.

– Я рассчитывала на сотрудничество, а встретила упрямого, самолюбивого мальчишку, который прикидывается филантропом, но на самом деле не видит ничего, кроме самого себя.

Неожиданно мне захотелось довериться ей. Я приблизился к Елене Сергеевне. Она в свою очередь тоже сделала шаг мне навстречу и спросила, глядя прямо в глаза:

– Вы в самом деле, тот, о ком говорил прорицатель?

– Вы и об этом знаете, Елена Сергеевна?

– По долгу службы я обязана знать не только обо всем, что происходит в стенах этого здания, но и о том, что совершается за их пределами. Вы уже, наверное, заметили: городская жизнь тесно связана с жизнью завода. И еще… – в ее голосе вдруг зазвучало неподдельное волнение. – Я ждала вас. Именно вас, человека, которого называют избавителем.

Несмотря на то, что это звучало, как детская сказка, мое сердце забилось.

Я и сам начал искать причины странной связи между предсказанием местного светила астрологии и моим приходом в город. На какой-то миг мне показалось, что между мной, менгами, ясновидящим и Еленой Сергеевной, действительно, существуют какие-то сложные кармические отношения. Теперь ее лицо представлялось мне до боли знакомым. Только где и когда я мог его видеть?

Сон! Женщина с белыми волосами, берет меня за руку, ведет за собой. Следую за ней, опускаюсь по каменным ступеням, далее идем по темному сужающемуся коридору, сворачиваем…

– Елена Сергеевна, если бы в этом городе нашлось хотя бы одно место, где можно чувствовать себя свободно… Ресторан, кафе… или что-нибудь в этом роде, – я говорил сбивчиво. – Мои апартаменты в настоящий момент не позволяют принять вас.

– Бедняжка… Как же мне хочется вам помочь!

Я не отвечал. Елена Сергеевна подошла ко мне. Ее взгляд был полон огненной лавы.

Мной овладели глубинные чувства.

Слиться с ней. Сделаться невольником.

Пасть перед ней на колени, коснуться губами стоп.

Елена Сергеевна остановила меня, и, прижимаясь всем телом, впилась в губы.

Ее всю затрясло. Она обвила мою шею руками. Губы ее были горячими и быстрыми.

Не соображая ничего, опьяненный страстным желанием, я схватил ее и заметался в бессознательном поиске опоры. Наконец, я прижал ее к подоконнику. Но тут же ее руки, в которых появилась неожиданная сила, оттолкнули меня.

– Не сейчас.

Она быстро пришла в себя. Взгляд ее выражал полное спокойствие и одновременно свидетельство того, что между нами установлена тайная связь.

– Завтра в девять вечера возле входа на рыночную площадь. Я буду на желтом авто.

12


Возле Зоиного дома кто-то припарковал ГАЗ. Я не придал этому значения. После разговора с Еленой Сергеевной в голове у меня был туман. Я торопил завтрашний день и мысленно уже десятки раз уселся в желтое авто.

На кухне горел свет. Я подумал, что это Зоя хозяйничает, и заглянул поздороваться, но обнаружил Андриана. Он сидел, сложив руки на столе и ссутулив круглую спину.

– Привет, парень. Там к тебе из службы безопасности, – проговорил он. – Гавинский. Андриан опустил взгляд в пустую грязную тарелку и замер. Я медленно выдохнул. Ничего хорошего от подобных визитеров ждать не приходилось.

В комнате все оказалось перевернуто вверх дном. На моей кровати, провалившись до самого пола, сидел лысоватый мужчина. Мы уже встречались.

Несколько дней назад, когда я заносил приказ в приемную коммерческого директора, этот тип делал ревизию сумочки секретарши. Бедная девушка так перепугалась, что не могла даже говорить. Глаза ее бегали, а пальцы дрожали, когда она расписывалась в моем журнале.

– Проходите, Лемешев, – сказал Гавинский, как будто не он, а я пришел в чужой дом.

– Что вам угодно? – спросил я.

В тот же миг с обеих сторон ко мне подступили двое крепких мужчин: один появился из-за шифоньера, другой шагнул из-за шторы. Помощники Гавинского цепко схватили меня за руки, завели их за спину и с силой усадили на стул. На запястьях защелкнулись наручники.

Сопротивляться было бессмысленно. Я оценил оперативность и профессионализм.

– Ребята, к чему такие крайности? Я открыт для общения.

Гавинский, скрипя пружинами, поднялся и подошел ко мне.

Я успел заметить, как начал разворачиваться его корпус. В следующий миг на меня нахлынула темень.

Когда я очнулся, волосы и одежда были мокрыми. К горлу подкатила тошнота. Голова болела и, похоже, была разбита нижняя губа. Я поводил взглядом по сторонам, непонимающе хлопая глазами. Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы вспомнить, что со мной произошло.

Гавинский стоял немного в стороне и задумчиво курил. Неторопливо затягивался, глядя куда-то за окно. Наверное, всегда так делал во время допроса.

– Курить будете? – сухо спросил он.

– Нет, – ответил я и проверил кончиком языка все ли зубы на месте. Во рту стоял привкус крови.

Гавинский облокотился о шифоньер. Он стряхивал пепел прямо на пол.

– Итак, уважаемый, – он говорил очень спокойно. – Сейчас вы ответите на некоторые вопросы. Советую вам быть откровенным. Предупреждаю: кем бы вы себя не считали, для меня вы мясная порода скота.

– Чего вы от меня хотите? – Собственный голос показался мне чужим.

– Давайте сразу договоримся. При мне вы будете открывать рот только в том случае, если вас о чем-то спросят. Это правило будет действовать с этого момента всегда и везде – дома, на работе, где угодно. В противном случае я буду вынужден применять физическую силу. Надеюсь, вы поняли?

– Понял, – поспешил ответить я, стараясь погасить возникшую в воображении малоприятную картину крошения зубов.

– Тогда вопрос первый: кто за пределами зоны вас информировал о заводе и его внутренних делах?

Какой еще зоны? – хотел спросить я, но, вспомнив о предупреждении Гавинского, сказал:

– Там… за пределами зоны я не знал о существовании завода. Я попал сюда случайно.

В тот же момент Гавинский сделал резкий выпад и изо всех сил саданул меня кулаком в грудную клетку. На какое-то время я утратил способность дышать. В глазах потемнело. Я завалился вперед и, наверное, съехал бы со стула, но помощники Гавинского усадили меня обратно.

– За каждый неправильный ответ вы будете получать такой удар, – хладнокровно сказал мой палач. – Вы поняли?

Я кивнул.

– Почему вы задерживаетесь подолгу в приемных? Что вы там пытаетесь раскопать? – спросил Гавинский.

В ответ я только закашлялся: дыхание еще не вернулось ко мне окончательно.

– Я просто пытаюсь побыстрей вникнуть в свою работу, – наконец выдавил я. – Мне надо знать имена работников, запомнить названия отделов.

– Кому вы передаете эти имена?

– Я никому ничего не передаю. И ни с кем не общаюсь.

– Где ваш телефон?

Тут я заметил, что на столе лежат мелкие вещи, вынутые у меня из карманов: бумажник, документы, ручка, блокнот.

– У меня нет телефона.

– Вы внештатный сотрудник какого-нибудь периодического издания? Собираете информацию для газеты?

– Нет.

– Какую организацию вы представляете?

– Никакую.

– О чем вы говорили на прошлой неделе с Цуманом?

– Ни о чем. Спрашивал его, где можно развлечься.

– Врете.

– Не вру. А что, запрещено разговаривать с Цуманом?

Я прикусил язык, но было поздно. Очередной удар в грудь заставил меня умолкнуть минут на пять. Помощникам пришлось снова лить мне на голову холодную воду.

– Я вижу, вам нравится, – сказал Гавинский и вдруг насторожился. – Вы провокатор? Что вы испытываете, когда вас бьют? Каков механизм?

Он тут же подскочил ко мне, наклонился и с озабоченным видом стал меня обнюхивать. Видимо, ничего не обнаружив, он успокоился и отошел назад.

– Уже разговаривали со Шпачковым?

– Нет. И никогда его не видел.

– Расскажите о вашей защите?

– Какой защите? – вырвалось у меня. – Черт! Я другое хотел сказать. Это случайно…

На этот раз он метнулся ко мне так яростно, что я зажмурился и весь сжался, готовясь принять удар.

Но вместо того, чтобы проломить мне грудную клетку, Гавинский схватил меня за грудки и встряхнул так, что зубы лязгнули.

– Я правда не знаю ни о какой защите, – признался я.

– Я все равно раскопаю, как работает ваша защита, – сказал он, выпрямляясь. – Не сейчас, так позже.

Он сделал помощникам жест рукой, и меня освободили от наручников.

– Мы предполагаем, что вы тот, кого ждут в городе. Надеюсь, вы понимаете, что мы вынуждены тщательно это проверить. Ваш карантин закончен. Пора узнать, что вы такое. Наши специалисты работали, что называется, не покладая рук, и я с удовольствием сообщаю, что ваши Р-частоты, наконец, определены, а приборы настроены. На случай, если у вас имеется защита, мы удваиваем силу воздействия веяния. Пока удваиваем… Мы можем ее утроить, учетверить – и так до тех пор, пока вас просто не расплющит. За вами будет установлено строгое наблюдение. При малейшем подозрении на угрозу с вашей стороны, мы немедленно усилим веяние. Кроме того, применим и другие методы, вплоть до устранения. Мы пока не выяснили, какую опасность вы для нас представляете. И некоторое время в лаборатории будут исследовать ваше поведение. А теперь, – сказал он, – я предлагаю вам добровольно во всем признаться и открыть карты. Признание будет расценено как смягчающее обстоятельство. В ответ с нашей стороны вам будут гарантированы помилование и должность, например, консультанта.

Даже если бы мне было, в чем сознаться, я бы этого не сделал. Не дождетесь!

Как сильно я жалел в эту минуту, что я всего лишь Сергей Лемешев, обыкновенный журналист, а не избавитель, не человек с мифической защитой. Даже то обстоятельство, что на моей стороне целый отряд недовольных людоедов и, возможно, один из лидеров корпорации – Елена Вырлова, сейчас не играло никакой роли. Если бы Гавинский пришел меня убить, я был бы уже мертв. Изучать они меня собираются, нашли себе подопытного кролика!

Я молча растирал кровь по подбородку.

Гавинский посмотрел на часы и поднялся.

На выходе он обернулся.

– Да, совсем забыл. Администрация хочет открыть газету, рассматривают вашу кандидатуру как временного редактора. Мне было поручено сообщить вам об этом.

Я оглядел опустевшую комнату, в которой мне никогда не было и не будет уютно и спокойно. Полиуретан стал моей тюрьмой, где я проведу остаток недолгой жизни. Я вдруг понял: будущего больше нет, и внутри у меня похолодело от мучительного осознания этого факта.

Наивный дурак! Что же я наделал? Как допустил, что меня приняли за героя в сверкающих доспехах? Неужели и правда поверил, что могу стать им? Успел-таки ввязаться в игру, зарегистрировался по всем правилам, всюду наследил. Всем успел глаза намозолить, рыцарь печального образа. Убьют ведь, и поминай, как звали. Внутренности скрутило в тугой узел, а сердце застучало, как боек пулемета. В голове пульсировала нестерпимая боль.

Я встал и быстро заходил по комнате, растирая то грудину и солнечное сплетение, то виски. Постепенно холод заполнил грудную клетку, сдавил горло, пережал яремные артерии, отчего потемнело в глазах. Меня затрясло, тело покрылось холодным потом. Мысли начали путаться и беспорядочно повторяться, делиться на фрагменты.

Минут через пять стало еще паршивее. Вдруг я ощутил чье-то присутствие. Огляделся, но рядом никого не было. Я бросился на кровать, укутался с головой в байковое одеяло, сжался в позе зародыша. Нет, это не помогало.

13


Смертная тоска…

Раз, два, три, четыре, пять…

Раз, два, три, четыре, пять…

Раз, два…

Я пытаюсь остановить тяжелое колесо. Считаю камни, которые под него подкладываю. Это колесо соединено с тяжелыми черными жерновами. От них исходит угроза. Жернова наступают. Колесо ускоряет ход.

Я считаю свои шаги, считаю секунды.

Камней не хватает. Ношусь по кругу в поиске маленьких и больших булыжников, постоянно натыкаюсь на один и тот же гладкий неподъемный валун, хватаюсь за него. Нет, не идет. Дальше! Мелкая щебенка. Загребаю ее. Ломаются ногти. Несу бережно, как воду.

Раз, два, три…

Подбегаю к колесу, подбрасываю под него щебенку… Нет, надо больше. Надо много камней.

Четыре… пять…

Мотаюсь по кругу, опять попадается валун. Он не поддается. Снова загребаю, снова несу, подбрасываю и так много раз…

– Вставай!..

Страшный хруст все нарастает. Кости, металл, чувства, мысли – все перемалывается в жерновах, превращаясь в сплошную массу, формируется в маленькие аккуратненькие брикетики, которые выбрасываются на конвейер и перемещаются на склад. Там они сами собой укладываются на поддоны.

С большим трудом выковыриваю холодный серый валун из земли, волоку его, толкаю под колесо времени. В последний момент замечаю, что у валуна есть лицо, оно подвижно, глаза смотрят на меня, кажутся мне знакомыми.

Что же я наделал? Ведь этот камень – я сам!

– Вставай же!..

Костяшки домино установлены вертикально – одна, потом другая, третья… Их миллионы. Кто-то уже сделал роковое движение…

Я не замечал раньше, что все мое тело состоит из многочисленных странных конструкций. Я – сотни эйфелевых башен, переплетенных между собой самым непостижимым образом. Жуткое нагромождение! Есть во мне этажи панельных зданий и многоярусные крыши, выстланные чешуйками-пластинами, винтообразные лестницы и просторные ангары-склады, в которых размещаются выложенные рядами контейнеры, содержащие точные копии меня.

Раз, два, три, четыре…

Время неумолимо.

Мне кажется, я тоже начинаю разваливаться. Узлы, которые соединяют элементы тела, ненадежны. Это всего лишь человеческие руки, сомкнутые кисти, раньше они держались за металлические трубы, крепко, как могли. Теперь наступает усталость. Крепления теряют целостность, распадаются. Падают балки, реи…

Мир качается из стороны в сторону.

– Ох, и тяжелый же ты, парень… – говорит кто-то.

– Надо считать, – хочу ответить я, но язык не слушается.

Считаю мысленно.

Раз, два, три, четыре…

Вокруг темнота. Из нее выступают сотни людей, смотрят на меня. Они чего-то ждут. На их бледных лицах отсутствуют черты. Просто неподвижные белые пятна.

– Очнись, парень, – слышится мне чей-то знакомый голос.

Когда Андриан тряхнул меня за плечо, я ненадолго приоткрыл глаза.

Тело было словно парализовано, я все слышал, осознавал, что происходит вокруг, но не мог пошевелиться. Нашатырь, который Зоя периодически совала мне под нос, мало помогал.

Когда я в следующий раз сквозь ресницы взглянул на мир, то увидел Илью. С ним пришли и другие менги. Вокруг собралось как минимум пятнадцать человек, точнее пятнадцать человекоядных хищников, нетерпеливо ожидающих, как я стану объяснять свое позорное бегство. В комнате, коридоре, на кухне звучали негромкие голоса.

Да, вот ваш избавитель, спаситель города, который чуть не покончил с жизнью от первой же порции веяния.

Я опять закрыл глаза, прислушался к себе. Голова раскалывалась. Тяжело стучало в висках, но страха уже не было. Я сглотнул. Может, прикинуться бессознательным?

Вспомнился побег, мост, люди Гавинского, прячущиеся в кустах. Наверняка их задачей было убедиться в моей недееспособности как спасителя. Гавинский отрапортует Повару, а тот выше, что произошла ошибка. На самом деле никакой угрозы курьер № 4327 для корпорации не представляет.

Интересно, что испытает Елена Сергеевна? Легкое разочарование?

Оправданием может быть лишь то, что мне назначили двойную дозу.

Каков же порог страха, наивысший уровень веяния? Что это вообще за штука? ХААРП-излучение? Скалярные волны? На что они воздействуют? На какие клетки мозга? Зачем в современном мире, в европейском государстве, применять такой продвинутый и вместе с тем варварский способ влияния на людей? Что это? Изуверская мотивация труда? Научный сатанизм? Ферма страха?

Для того чтобы противостоять этому, нужен человек невероятный во всех отношениях, умеющий выстраивать блокаду против любых эгрегоров и флюидов. Да что там человек? Нужна армия, или, как минимум, хорошо вооруженный отряд. Одним словом, не я.

– Ку-ку! – громко сказал я, открывая глаза. – Все собрались? Ну, бон аппетит!

Увидев, что сознание ко мне вернулось, менги радостно зашумели.

– Сергей Петрович! Восхищаюсь вашим мужеством! – медленно произнес Илья с интонацией, которая показалась мне напускной подобострастностью. – Мы знаем, вы терпели все это ради конспирации! Теперь хозяева расслабятся.

Я резко приподнялся и, опершись на локоть, запротестовал:

– Все. Выхожу из игры. От меня проку мало. Недавно я принял двойную пилюлю и уяснил, как здесь развлекаются. Ваши вытягивающиеся при лунном свете морды и клыки, ваше пессимистическое «Проси, чтобы мы тебя съели» – чепуха по сравнению с этим. Здесь все свихнулись, и даже вы, у которых нет человеческой психики. Воплощение «Осеннего каннибализма» Дали. Психоделический бред плюс суеверие. Читали Кафку? Черт!.. Вижу, вы меня не поймете, господа фаталисты. Вы верите, что перед вами разворачивается действие, в котором моя невзрачная персона сыграет главную роль. Вы думаете, я спаситель? Нет. Я так же слаб, как и остальные представители моего вида. Пророчества оракулов не обо мне. То, что я сюда явился пешком не является подтверждением ваших болезненных фантазий. Покончим с этим.

Я представил, как ярость обезображивает лица менгов, как, наступая друг другу на ноги, они все разом бросаются на меня и рвут на части, вгрызаясь в теплое мясо. И – мне не стало страшно.

– А как же наш план? – вид у Ильи был скорей растерянный и подавленный, чем свирепый.

Я рассмеялся.

– Идею я вам подсказал. Пусть меня наградят за нее посмертно!

– Слыхали? – сказала Зоя. – Мальчишка двойное поле получил. Ему сейчас покой нужен.

Менги одновременно вздохнули. Они стали похожи на уставших зверей, которые только что совершили длительный переход и обнаружили лес, к которому шли, вырубленным.

– Ладно, не будем спешить, – тихо сказал Илья. – Сейчас вам нужен отдых. Вы впервые боролись с веянием. Только помните, Сергей Петрович: без вас ведь мы никак. Знайте, что в нашем деле вы по-прежнему остаетесь лидером.

Мне по-прежнему казалось, что он в его словах звучит затаенное коварство. Я просто не мог поверить в серьезность подобных утверждений.

– Почему я?! Кто-то другой должен может сыграть роль героя. Главный игрок в этом сражении – не я, это уж точно. Для такого дела нужен настоящий опытный агент-террорист. Двойной игрок.

Илья взял меня за руку своей холодной железной лапой. Что ему стоит дернуть за нее резко, впиться зубами в горло?

– Все верят именно в вас, и мы тоже, – сказал менг и вдруг подмигнул. – Загоним их за Можай!

– Не пытайтесь меня обольстить, Илья. Если я поддамся – это будет самой большой глупостью с моей стороны. Мы никогда в жизни не выиграем.

Губы Ильи дрогнули в ухмылке.

– Vivere est militare! Мы ведь таки выиграем. Вы это хотели сказать на самом деле.

– Чушь. Вы тешите себя наивной мыслью. Вчера я тоже верил, что мы сможем их одолеть, но сегодня мое мнение изменилось. Мы проиграем!

В один миг огромная фигура менга нависла надо мной. Лапа его сжалась, и я почувствовал, что кости вот-вот треснут. Менг распахнул огромную клыкастую пасть, и оттуда вместе с ужасным медвежьим рыком на меня низверглись брызги зловонной слюны.

– Илья! – завопила старуха и бросилась на него, но менг уже и сам выпустил меня и, отвернувшись, закрыл лицо руками. Он мгновенно пришел в себя и, когда убрал руки, лицо его уже обрело прежний вид. Илья с независимым видом, но с достаточной вежливостью, отстранил старуху.

Я откинулся на спину и стал потирать руку. Веяние выжало из меня весь адреналин, поэтому бояться я уже не мог. Я притих и уставился в потолок, пытаясь понять, способен ли еще каким-то образом противостоять превратностям судьбы или окончательно превращен в робкое покорное существо.

Зоя положила мне руку на плечо и ободряюще сказала:

– Ты герой у нас, Сережа, не сомневайся.

Я перевел взгляд не нее, затем на Илью.

– Прошу прощения за срыв, – сказал главный менг после некоторой паузы. – Я понимаю вас, Сергей Петрович. Вы испытали действие веяния. Да, мы допустили промах, оставив вас без охраны. Но имейте в виду, мы не сидели, сложа руки. Мы собирали материалы, готовились, учли все ваши пожелания.

Он посмотрел на меня пристально, и его светлые глаза хитро и зловеще сверкнули. Неужели менг осознанно пытался повергнуть меня в ужас, или эта его манера смотреть и говорить лукаво-насмешливо просто одна из генетических черт?

– Вы учитывали отношение к реальности? – задал я вопрос, понятный только мне и Илье.

– Да, все как вы сказали: не больше, чем игра, полностью отречься от веры в реальность происходящего.

– И как?

– Я работаю над этим. Кое-что разработал и для остальных. У нас было собрание.

– Вы помните слоган?

– Хаос против порядка.

– А главное правило?

– Безусловная аморальность. Позволено все.

Я приподнялся на локте. Я был опустошен. Пьеса не заканчивалась. Есть меня не собирались. Комбинация, родившаяся в моей голове, была настолько иррациональна, что я никак не мог ее изложить. Я бредил, я ступил одной ногой во что-то темное, потустороннее, нес околесицу и поднимал на битву свирепых демонов, темная природа которых была непостижима для моего понимания.

– Знаете что, Илья? Давайте поговорим с глазу на глаз.

– Разумеется.

Жест был странным: Илья негромко хлопнул себя по бедру ладонью. Все вышли. Даже Зоя. Андриана среди менгов не было видно. Вероятно, он боялся оставаться в компании людоедов и сбежал раньше.

Я сел на кровати. Илья достал блокнот и ручку.

– Движемся дальше? – В его голосе была не столько надежда, сколько подковырка.

Я не хотел быть их символом. Я не фаталист, никогда им не был и не хочу становиться. Меня не увлекают размышления о том, есть в случайном событии перст судьбы или нет. Однако колесо Фортуны сделало оборот, и стрелка вновь указывает на меня. Чертово колесо!

– Ладно, – сказал я, потирая виски. – Но я вам ничего не обещаю. Не переоценивайте меня.

– Как вам будет угодно. – Он смотрел на меня в ожидании, этот мой огромный зловещий соратник.

– Итак. Поиски слабого места противника. Что вы узнали о директоре? Обстоятельно, так, как я просил. В чем его самая большая слабость? Я должен знать все.

Илья сделался очень серьезным.

– Отсутствие гибкости, если это можно назвать слабостью.

– Гибкости?

– Да. Мы попытались проанализировать его поведение. Он отличается своего рода прямолинейностью.

– У вас штат психологов? – съязвил я.

– У некоторых из нас по четыре-пять высших образований. Не забывайте, менги живут долго.

– Так значит, негибкость?

– Да.

– Можете привести пример?

– Директор никогда не меняет тактику. Он не привык к этому. Здесь, в нашем маленьком мирке, действует закон подавления. Он доминирует во всем. И никаких отклонений ни в какую сторону. Вся эта система создана еще до директора. Он…

– Тоже кукла, как и я?

– Он – да.

– Вы видели его когда-нибудь?

– Не доводилось.

– Откуда же такое заключение?

– Он не имеет лица. Порядок на заводе и в городе существует сам по себе. Ничего не меняется. Директор сидит на своем троне, как глиняный фараон. Его мозг атрофирован, сам он превратился в огромный желудок, поглощающий страх, который течет к нему беспрестанно.

– Таковы ваши выводы?

– Таковы выводы.

– Стало быть, все просто?! Достаточно добраться до директора и загадать ему загадку со сломанной логикой, и у куклы-фараона тут же отвалится голова?

Я представил себе это и рассмеялся. Илья сощурил янтарные глаза.

Менги – хитрые твари, но их способность рассуждать логически уступают человеческой, – вот к какому выводу я вдруг пришел. Слишком старомодные, слишком наивны для нашего времени. Этики. Утописты. Может, они это чувствуют, и потому так за меня держатся?

– Нет, не верю, – сказал я. – Ничего не существует само по себе. Директор не глиняный фараон. Это ложное мнение. Полагаю, Повару выгодно было убедить нас в этом. Не верьте ему. Нельзя его недооценивать. Помните: лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует.

Илья что-то черкнул в своем блокноте. Я услышал, как у него заурчало в животе: словно где-то далеко гром загремел.

– Даже если он негибок, нам не на чем его ловить, – продолжал я. – Контроль в корпорации поставлен на высшем уровне. Подобная система должна быть авторитарной. Корпорация поглощает страх. В данной работе гибкость не нужна. Нужны постоянство и бесперебойность. Вот Присмотров и следует установленному порядку. Это конвейер. Не надо ничего менять, когда все идет по плану.

– Какие же слабые места могут быть у директора?

– Именно это и следует выяснить. Знание о слабостях противника делает нас более сильными. Мы не побрезгуем ничем. Подойдет все: чревоугодие, прелюбодеяние, тщеславие. Вы понимаете, о чем я? Ищите его слабые стороны. Любые пороки порождают преступления, измены, заговоры, трусость… Я полагаю, что все существа подвержены влиянию определенной морали. Это касается всех – и меня, и вас, и хозяев, какая бы природа не создала нас, будь мы созданы Творцом или вышли из бездны ада.

При этих словах глаза Ильи сверкнули, а лицо перекосила судорога, но он смолчал. Я вспомнил, как он говорил о суевериях менгов и внутренне усмехнулся. Всякое преимущество над видом людоедом приносило удовлетворение.

– Чего боится пожиратель страха? – спросил я вслух самого себя. – Мы должны это узнать. Впрочем, ладно. Теперь это я беру на себя.

Илья, начавший было уже записывать мои мысли, банальность которых вызывала у меня отвращение, остановился.

– Вы уверены, Сергей Петрович?

– Да. Этим вопросом я займусь сам.

Существо, которое, вероятно, было старше меня в несколько раз, имело огромный жизненный опыт и слопало массу народу, смотрело на меня с почтением.

– Сергей Петрович, предупреждаю вас как врач: после такого удара, который вам сегодня пришлось пережить, необходимо некоторое время для восстановления. Могут возникнуть проблемы со здоровьем.

– Так это в качестве лечебной процедуры вы демонстрировали мне свои клыки? – спросил я.

И вдруг, вопреки предостережению Ильи, я чувствовал прилив сил и вдохновения. Я встал и прошелся по комнате. А затем стал говорить. Мысли выплясывали фламенко, речь за ними не поспевала.

– Вы сильны, Илья, но в этом процессе останетесь только катализаторами. Нам понадобится сила другого рода. Помните, мы боремся не с армией. Нам не следует становиться во фланг и строем наступать на противника. Люди должны объединиться духовно и бороться, прежде всего, с самими собой! Сейчас мы тождественны своему страху и являемся связующим материалом, на котором держатся кирпичики здания. Мы – известковый раствор. Это сырье должно быть испорчено. Не станет страха – здание развалится! Страх нельзя потрогать, но он крепче, чем можно себе представить. Страх этот, видимо, измеряется в количественном и качественном отношении. Вот еще одна догадка: страх в большинстве своем однороден, его намеренно отбирают, удаляя ненужные примеси. Так он становится удобнее для употребления. Не удивлюсь, если мне скажут, что существует специальный отдел технического контроля, который следит за качеством страха. Думаю, его могут продуцировать люди сходного психологического типа – те, для кого страх – система. Речь идет о страхе перед разрушением. Это самый коварный страх, он сам создает для себя защитный механизм – цикл. Можно предположить, что мы имеем дело с большим контингентом людей одного и того же психотипа. Правда, бывают и другие страхи. Вы врач и знаете это. Например, страх потерять себя или страх подчиниться порядку. Такие страхи слишком опасны, поскольку могут привести к бунту. Продуценты этих страхов – неудобоваримые – все уже мертвы, их просто отсеивают, отдают вам на съедение.

– Я в вас не сомневался, – сказал менг, пропустив мимо колкость.

Нет, Илья не понимал смысла моей сумбурной речи, но, кажется, он верил мне. И, как ни странно, я тоже начинал себе верить!

Если передо мной стоит житейская проблема, всегда трудно сделать единственно правильный вывод. На каждый вопрос рождается несколько независимых и вполне равноценных, хоть порой диаметрально противоположных, вариантов ответа. Причем выбирать обычно приходится методом тыка. Лучший помощник в таких случаях – дефицит времени. Это не дает слишком сильно развернуться уму, и подсознательно я выбираю наиболее действенные варианты.

– То, что вы говорили о людях, в полной мере касается и нас, – очень серьезно сказал Илья. – Мы тоже боимся и так же как вы стремимся ощущать постоянство и защищенность. У нас есть семьи. Моему младшему сыну восемь лет, старшей дочери девяносто два.

Я начал проникаться интересом к этому фантастическому существу. Захотелось более полно прочувствовать, что мы с ним находимся по одну сторону баррикады. Я пребывал в таком состоянии, что, казалось, сама суть вещей открывается мне. Я не сомневался в собственной правоте. Сложность заключалась в том, как передать мое понимание Илье. Слова, как я не старался выстраивать их в ряды, не могли приблизиться к сути.

Я присел на край кровати. Зевнул.

Страх то ли прошел окончательно, то ли был вытеснен чем-то другим. Я не умер, а, если и сошел с ума, то сознанием находился целиком в деле подготовки восстания. Правда, появилось ощущение невероятной усталости, и продолжала болеть голова.

– Атакуем один раз – первый и последний, наносим массированный удар. – Илья вновь стал записывать. – Все, как договорились. Призыв к бунту по компьютерной сети поручите Цуману, у него есть доступ. И вот еще, запишите… Три составляющих удара: непредсказуемость атаки, правильное создание линии фронта и отсекание путей к отступлению.

Увидев, что я постоянно подношу руки к вискам, Илья опять попытался меня прервать и перенести разговор на завтра.

– Нужен отдых, – уже категорично сказал он. – И хотя бы временная изоляция.

Я не сопротивлялся.

Ильявытер салфеткой, смоченной спиртом, запекшуюся кровь с моего лица, достал из шкафа джинсы и чистую рубашку, попросил переодеться.

Мы вышли из дома, и меня куда-то повели.

Воздействие веяния не прошло бесследно. К головной боли добавилось еще кое-что: синие искорки. Они то и дело вспыхивали перед глазами.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Не волнуйтесь. Место надежное. Туда веяние не проникает.

– Зачем мне туда? – не понял я.

– Заводские не отвяжутся. Ночью они повторят эксперимент, у них такое правило. Во сне это особенно эффективно.

Я подчинился и больше не стал задавать вопросов. Очень хотелось спать.

Принимают ли меня всерьез или нет? – думал я, борясь с сонливостью. Почему-то мне казалось, что менги надо мной втайне насмехаются. Что я смыслю в политике, заговорах, интригах, переворотах?

Ладно. Во-первых, буду считать, что я прав. Только истину можно утверждать безапелляционным тоном. Рыцарь в сверкающих доспехах не сомневается. Вперед, на ветряные мельницы, на чертовы жернова! Никаких сомнений, никаких внутренних споров. Во-вторых, теперь я принадлежу всем, как и подобает настоящему герою-спасителю. Потому: от самокопания – к лаврам. И, в-третьих, мне на все наплевать.

14


Мы зашли во двор. Было темно, хоть глаз выколи, невозможно определить бывал ли я здесь раньше. Обошли дом. Кто-то – мне показалось, что это был Сева, – включил фонарик. Скрипнула старая дверь. Один за другим – всего нас теперь было шестеро – мы стали заходить в темноту сарая.

Стены были выложены из камня, в углу стоял старый велосипед. Круг света скользнул по полу, заваленному хламом. Чья-то рука отбросила старое пальто, освобождая квадратную крышку люка.

Лестница вела в пустоту. Первым полез здоровенный оборотень по имени Миша. За ним в темноте скрылся Володя, потом Войчишек. Илья сказал:

– Прошу вас, Сергей Петрович. Почти полночь. Не исключено, что с минуты на минуту заработает веяние.

Я нащупал ногой металлическую скобу и, пятясь, начал спускаться. Пахнуло затхлостью. Следом за мной тут же кто-то затопал, и я поспешил, боясь, что мне наступят на руки. Становилось прохладнее. Насколько глубок колодец? Что там? Убежище? А может склад человеческого мяса?

Вдруг меня сильно затрясло. Нет, это не было опасением, что меня съедят заживо. Подтвердилось предположение Ильи: включили веяние.

Знакомый холод в груди. Все внутри сжимается. Начинает кружиться голова. Я ускоряю движение. Нога соскальзывает, еле успеваю ухватиться за скобы. Чертовы хозяева! Быстрее вниз. Опять подташнивает. Сердце бешено колотится. Как бы не вырубиться.

Вниз. В убежище. Там спасение.

Двигаюсь еще быстрее.

Не останавливаться! Крепче держаться.

Ничего не видно. Здесь абсолютная темнота.

Но становится немного легче.

Внезапно под ногой не оказывается опоры, рука соскальзывает, и я лечу вниз…

К счастью я пролетел не более двух метров и шлепнулся на подстилку из соломы. Приподняв голову, увидел свечение в нескольких шагах от себя.

Слава богу, кажется, все кости целы.

Я пошел на свет, что падал из-за поворота тоннеля. Металлическая крепь, подпирающая грунт, была установлена основательно через каждые полметра. Пространство между крепью заполняли деревянные не струганные обрезки.

Сзади кто-то спрыгнул с лестницы.

– Сергей Петрович! Эта шахта – убежище от веяния.

Илья включил фонарь, взял меня за локоть и повел по коридору. В эту минуту я сообразил, что никакого страха нет.

– Значит, существует некая система, – начал рассуждать я, – график включения веяния. Вы можете предугадывать?

– Только иногда, – сказал Илья. – Хозяева ничего не знают об этой шахте. Когда они начинают травлю, мы отсиживаемся здесь.

– Но веяние и та преграда, что не выпускает из города – Грань – это ведь не одно и то же?

– Слой земли защищает только от веяния. Догадываюсь, о чем вы думаете, Сергей Петрович. Грань – сфера, не подкопаешься.

Мы дошли до конца коридора. Здесь горела тусклая электрическая лампочка. Вправо и влево расходились два неглубоких штрека. Мы свернули в один из них и почти сразу попали в довольно просторный бункер. Лампа дневного света, стол, скамейки, несколько кушеток, холодильник и даже маленький телевизор.

– Тут мужчины, – сказал Илья. – Женщины и дети в другом помещении.

Я был поражен.

– Кто соорудил эту шахту?

– Мы сами, – с некоторой гордостью сказал он. – Хозяева о ней ничего не знают.

Значит, представители хищной расы боятся не меньше, чем люди, пожалуй, куда больше. Разумеется, они ведь не привычны к страху. А может, я ошибаюсь.

Я сел на кушетку и глаза сами собой стали слипаться. Потрогал рукой клеенчатую подушку. И, не долго думая, лег и уснул.

Мне снилась Эфа, девушка из хлебного киоска.

Проснулся я оттого, что заработал будильник на моих электронных часах.

Шесть утра.

Рядом никого не было. Я вышел в темный коридор шахты, осторожно заглянул во второй бункер. Пусто.

Пора убираться отсюда.

Подниматься, как ни странно, было легче, да и дорога вверх показалась мне более короткой. Правда, здесь была полная темнота. Глянул вниз – даже отсвета никакого.

Добравшись до выхода, я вдруг почувствовал беспокойство: вдруг люк забаррикадирован? Но крышка подалась без усилий.

Я вылез, закрыл за собой люк, накинул сверху валявшиеся поблизости тряпки и огляделся. Приоткрыв дверь, я поглядел в щелку. Знакомый двор. Пусто. Я вышел. Вот стоит старая ржавая «Нива». За ней железные ворота. Так и думал. Это дом Ильи. Еще рано. Людоеды спят.

В округе кое-где раздавались крики петухов, в отдалении им вторила одинокая собака. Все-таки есть какая-то живность в полумертвом городе.

Я посмотрел в небо. Боже! Все что мне нужно – дожить до той минуты, когда эти места вернуться во власть людей. В их полноправную власть.

В голове по-прежнему пульсировала боль, сон принес лишь некоторое облегчение. Я порылся в карманах, вытащил из них мелочь. На аспирин хватит.

Единственный аптечный киоск был на станции. Я вполне успевал туда прогуляться. В Полиуретане круглосуточно работали производственные цехи завода, винно-водочный магазин и – о чудо! – аптечный киоск.

Железнодорожные вокзалы, запах просмоленных шпал, рельсы, убегающие вдаль и сливающиеся на горизонте, всегда вызывали у меня желание отправиться в путешествие. Сейчас, оказавшись на платформе, я ощутил почти физическую боль отчаяния. Так, наверное, смотрит узник через ячейки решетки.

Я подошел к зданию вокзала и постучал в металлический ставень окошка аптечного киоска. Заспанная фармацевт показалась через несколько минут, когда я начал колотить громко и нетерпеливо. Ни малейшего недовольства она не высказала, выдала аспирин, отсчитала сдачу и закрыла у меня перед носом ставень. Только после этого я сообразил, что надо было купить воды, чтобы запить таблетку. Стучать второй раз я постеснялся, в конце концов, могу напиться из-под крана в туалете.

В зале ожидания стояла гнетущая тишина. Пустые ряды скамей в некоторых местах еще поблескивали остатками лака. Здесь давно поселилось запустение. Несколько тусклых лампочек изливали болезненно-желтоватый свет. Они ютились рядом с десятком перегоревших в тяжелой массивной люстре.

Свет падал так, что на схеме движения поездов ярким пятном выделялся Полиуретан, железнодорожная ветка ныряла в него из тени, выныривала и вновь уходила во мрак, точно обрывалась. Я даже не знал, что за станции находятся с той и с другой стороны. Хотя, какой смысл этим интересоваться. В моей реальности нет ничего, кроме Полиуретана.

Я брел по мертвому залу ожидания, шаги гулким эхом разносились под высокими сводами. Вдруг над чередой спинок скамей показалась чья-то голова. Я знал, что шатунам не позволяют ночевать на вокзале, и если кто-то заметил нарушение, обязан сообщить о нем блюстителям. У меня не было ни малейшего желания кому-то о чем-то доносить. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Простите, – окликнули меня. – Может, вы мне подскажете, как добраться до Тисовой улицы. Меня должны были встретить…

Я оглянулся. Заспанная женщина поднялась со скамьи, поправила одежду. Выглядела она потерянной. Я не знал, где находится Тисовая улица. Внезапная догадка заставила мои внутренности похолодеть.

– Вас пригласили в Полиуретан? Кто-то из родственников или знакомых?

– Подруга.

– Уезжайте отсюда! Уходите пешком и немедленно!

Моя горячность ее напугала.

Объяснить что бы то ни было я не успел. Дверь в зал ожидания распахнулась, и вошел Гавинский в сопровождении тех самых мордоворотов, что выкручивали мне руки.

У меня внутри что-то оборвалось, вчерашние впечатления были очень свежи. Лицо Гавинского на мгновение странно перекосилось.

– Госпожа Петрова? – обратился он к женщине.

Та кивнула.

– Простите, что не встретили вас вчера. Мне поручено показать вам производство. Идемте.

– А что же Галочка?.. – спросила женщина о своей подруге.

– Галина Аркадьевна приболела.

Гавинский перевел взгляд на меня. Я часто дышал, понимая весь ужас происходящего и то, что я не в силах ничего предотвратить. Спаситель города, который не в состоянии выручить из беды одного единственного человека.

– Не ходите с ними! – крикнул я вслед женщине. Как я мог в двух словах объяснить ей все то, что происходит в Полиуреиане? Этого и тысячей слов не передашь. В такое просто не поверят.

Она оглянулась.

– Уезжайте отсюда, – попросил я.

– Городской сумасшедший, – объяснил ей Гавинский, бросив на меня испепеляющий взгляд. Он взял женщину под руку и увлек за собой. Мордовороты остались.

Поздравляю, Лемешев. Аспирин тебе очень пригодиться. Позже.

А все-таки я бегаю очень быстро. Даже несмотря на разбитое вчера колено, скорость я развил спринтерскую.Этот запал сохранился на целый день. Я носился по отделам, сортировал бумаги как невротик со стажем и подспудно ждал появления Гавинского. Даже предстоящее свидание с Еленой не могло настроить меня на оптимистический лад.

15


Очень трудно было отыскать цветы. И все же, я их нашел.

Блошиный рынок работал только по субботам, да и то не позднее, чем до девяти утра. Привычных старушек-торговок на остановках и около магазинов в этом городе не было.

Я решил обратиться к частникам и стал прохаживаться мимо домов с земельными участками. Но, как ни странно, никто в городе не выращивал цветы. Яркие оранжевые розы я заметил случайно в одном из дворов, окруженном низким забором. Пришлось минут двадцать звать хозяйку. Наконец, из дома вышла пожилая пара.

Мужчина и женщина, одетые во все чистое так, словно собрались в дорогу, с обреченным видом подошли ко мне; хозяин протянул два паспорта.

– Зачем? – удивился я. – Я всего лишь хотел попросить вас об одной услуге.

– Вы не из блюстителей? – недоверчиво спросил старик.

– Разумеется, нет! – я дружелюбно улыбнулся. – Вы не могли бы продать мне несколько роз?

Просьба вызвала странную реакцию. Хозяева замерли на месте, глядя на меня как на призрак. Первой из оцепенения вышла женщина.

– Вы это серьезно?

Она открыла замок и распахнула калитку.

– Молодой человек, заходите, пожалуйста. Розы? Это просто удивительно! – она негромко засмеялась. – Как же, как же… Берите! Выбирайте! Крымские… Простите меня, старую. Сейчас никто их не покупает. Пришлось большинство кустов вырубить.

Она принесла секатор.

– Какую вам? Эту? Или эту? Может, ту? – не обращая внимания, что шипы царапаются руки, женщина бойко выхватывала из кустарника одну за другой оранжевые розы, пока не набрался букет. – Ах! Как же приятно, что хоть кому-то в этом городе дарят цветы!

Ее глаза заблестели от слез.

Ровно в девять часов вечера я стоял у входа в городской рынок.

Минут через пятнадцать подкатил желтый «мазератти-сирокко». Эту машину я уже видел во дворе административного корпуса. Так и думал, что это ее авто. Я открыл дверцу, сел.

– Привет, мой папарацци, – сказала Елена. В ее голосе не было желания обидеть.

– Привет, Елена, – ответил я с улыбкой и передал розы.

Она взяла цветы, присмотрелась к кровоподтеку у меня на скуле, но ничего не спросила. Наклонилась ко мне. Мы поцеловались. Первый раз быстро, второй – немного дольше.

Елена посмотрела на розы, понюхала, повернула голову назад, соображая, куда положить цветы, но, видно, не захотела с ними расставаться.

– Давай, поведу, – сказал я.

– Умница! – обрадовалась она.

Спустя три часа мы лежали в постели на мягкой зеленой простыне из микрофибры.

Спальня Елены так же, как и ее рабочий кабинет, являлась воплощением свободы стиля. Кровать с балдахинами, искусственный камин, дорогая стереосистема, маленький круглый столик возле зеркала – эти вещи как будто только что из магазина. Огромный ковер в виде шкуры фантастического зверя распростерся на красном паркете. Все гармонично, со вкусом.

Порядок нарушала только наша одежда, хаотично разбросанная на полу. Ее точно разметало взрывом – взрывом безрассудных эмоций. Картину довершали две пустые бутылки из-под французского шампанского.

Полночь. Полиуретан погружен во тьму. За окном поют цикады. Ее голова у меня на плече. Золотистые волосы рассыпаны по груди, касаются подбородка. Мне щекотно и тревожно.

Это изумительная ночь, но я чувствую, что угодил в омут. Ощущаю предательскую слабость. Похоже, с Еленой творится то же самое. Целую ее пухлые, отзывчивые губы и мне кажется, что, чего бы она ни желала от сегодняшней встречи, сейчас ей хочется обо всем на свете забыть. Отложить игру на время.

Как мне нравится скользить по ее совершенному телу, рисовать на нем языком и губами бесконечную линию. Это сон, в котором я вижу другую, незнакомую мне планету. Я путешественник. Диковинные леса, темные пещеры – все таит в себе бесконечные загадки. Кто знает, какие опасности подстерегают пришельцев, ступивших на эти благодатные земли?

На нас обоих находит помешательство. Мы немного отдыхаем и вновь набрасываемся друг на друга. Наслаждаемся мгновениями, неожиданным даром судьбы. Растворяемся в потоке страсти, перестаем наблюдать друг за другом.

Но почему я так упрямо думаю о возможности ей доверять? Что если только я утратил над собой контроль? В то время, когда она членит меня анатомическим скальпелем и рассматривает под микроскопом препараты из моих тканей, я заражаю собственный разум странными грезами.

Пытаюсь понять, может ли Елена в эту минуту быть собой? Интуитивно чувствую: в ее прекрасном теле живет душа, которая жаждет любви. Но ведь она жульничает! Рассудок настойчиво твердит, что все – ложь, и предупреждает об опасности.

Два человека в центре вселенной держат друг друга в объятиях. Глубоко в сердцах они прячут коварство. Елена знает, что я ей не поверю, но она способна удерживать меня физически. Я стану ее оружием – выгодным, удобным, зависимым.

Маленькие, быстрые поцелуи один за другим ложатся мне на лицо, – она меня благодарит. Нет, просто хочет сбить с толку. О, эти навязчивые страхи и подозрительность! Разум опять порождает чудовищ. Даже в такие прекрасные минуты они приходят ко мне, чтобы все испортить.

Возможно, я брежу. Нет, я не стану себя контролировать. Будь что будет! Оставлю лишь маленький надзор. Но буду следить не взглядом и не слухом. Тайный язык прикосновений выдаст обман.

Елена не лжет. Ее касания просто нежны.

Вдыхаю аромат волос. Стараюсь забыться. Не получается. Я должен знать дала ли мне эта ночь доступ к информации?

Спасибо тебе, снова говорят ее поцелуи.

Будь все просто в этом городке, я бы не нашел ничего удивительного в том, что старящаяся красивая бизнес-леди решилась на интрижку с молодым приезжим мачо.

Чем она могла бы проявить свой истинный интерес ко мне?

Господи! Да всем!

Елена отключила телефон, отпустила прислугу. Она – если не второе лицо в корпорации, то, по крайней мере, входит в первую пятерку ее лидеров. Я – курьер этой корпорации. Но этот вечер она захотела провести со мной. Кто я для нее? Одноразовый любовник, которого наутро ждет смерть? А может сейчас невидимыми щупальцами она уже впивается в мою сердечную чакру, тянет из меня жизненную энергию?

Я – либо ее потенциальное оружие, либо полуфабрикат для праздничного блюда. Либо и то, и другое. Мысли мешают.

– Ты получил две дозы двойного веяния, – шепчет Елена. – Вторая порция должна была стать смертельной для психики, но ты выжил. Я не могла даже попытаться их остановить. Не осуждай. Ты не можешь знать, как я беспокоилась.

Беспокоилась?..

Мы затихаем. Ее нога лежит поверх моей. На коже в месте соприкосновения выступает пот. Она больше ничего не говорит. Я тоже молчу и слегка поглаживаю ее волосы.

Находит дремота. Я ничего не узнал. Думал, будет разговор, но не вышло.

Нельзя уйти без того, за чем я пришел.

Надо сказать ей прямо… Что именно?

Демонстративно зеваю.

– Думаю, мне пора.

Ее дыхание становится тихим.

– Тебе можно будет уйти рано утром, – она говорит с деланным безразличием. – Ночью в городе опасно.

Условие – нас не должны видеть вместе – не обсуждается. Аксиома.

– Это может быть опасно для обычного человека, – отвечаю серьезно. – Но только не для меня.

Жду смеха или, хотя бы, колкого замечания.

– Я работала на заводе простым экономистом, а он в то время уже был заместителем директора, – говорит она, и я понимаю, о ком идет речь. – Ты знаешь, я весила тогда всего лишь сорок девять килограммов. Представляешь, какая я была?

Корю себя за недоверчивость. Все-таки она первой сделала шаг.

– Ты сейчас очень хорошо выглядишь.

Она пропускает комплимент мимо ушей.

– В те времена Артур два раза приглашал меня к себе домой. С разницей примерно в один год. И я оставалась у него до утра.

Ей было не так просто об этом рассказывать. Может, она говорила о своих отношениях с директором впервые.

Есть ли у нее какие-нибудь родственники, подруги, которым она могла доверять?

– Я знаю, ты пришел его уничтожить. Но я бы хотела, чтобы ты понял: Артур удивительный человек. Когда он пригласил меня к себе, это было очень неожиданно. В ту пору в стране был глубокий кризис. Предприятие разваливалось. Артур создал новый проект и готов был в одиночку его реализовать, тем более что друзья от него отвернулись. Он не мог отвлекаться ни на что, копил деньги, чтобы стать магистром. Тогда еще никто из нас ничего не слышал об основном корпоративном законе и магистрах корпорации. Правление почувствовало опасность и стало объединяться, плести против него интриги. В конце концов, его столкнули с директором. Глупцы, они не знали, что действуют по его плану. У прежнего директора не было никаких шансов удержать власть. Именно в это сложное время Артур стал подбирать себе команду. Он проводил жесткий профотбор. Первый раз, когда он пригласил меня к себе домой, мы так же, как и сегодня, пили шампанское. Потом занимались любовью. Почти целую ночь. А утром он подарил мне свой портрет. Тот самый, что висит у двери.

Я повернул голову и стал рассматривать небольшую картину. Прежде я думал, что это обычная абстракция в манере сюрреалистов, удачно подобранная к интерьеру комнаты. Теперь я увидел, что в изображении угадываются черты мужского лица, наделенные противоречивыми эмоциями: строгостью, удивлением, подозрительностью, страхом, иронией. Я никогда раньше не видел Присмотрова и сейчас с ужасом и любопытством разглядывал портрет.

– Портрет обладает силой. У каждого из нашей команды есть такой же. Артуру потребовалось полгода, чтобы сделать переворот. Еще через полгода я стала его заместителем. Прошло всего несколько лет, и он создал корпорацию будущего. Наш завод является примером для всей отрасли. К нам приезжают за опытом из-за границы. Акционерам мы даем прибыль, государству – налоги, людям – рабочие места и социальные гарантии. Последние три года работаем как корпорация закрытого типа. Мы переживаем эволюцию, превращаясь в единый мыслящий организм. Хоть идея взята у японцев, у которых служение корпорации является делом чести, Артур поставил все на новый уровень. На основании корпоративного закона он создал целую науку. Дело теперь не ограничивается производством материального продукта, его качеством, отстаиванием корпоративных интересов, повышением благосостояния, увеличением прибыли и ростом зарплаты. Более того, заработок теперь совсем не интересует работников! И это первое и основное доказательство правильности наших действий.

Ее глаза горели. Она села, упершись рукой мне в бедро.

– Представь себе ближайшую перспективу человечества. Какой она будет, если государства продолжат развиваться по законам демократии и либерализма? Долго ли старая история сможет противопоставлять свои ценности новой? Скоро весь ее арсенал исчерпается, и прежний опыт человечества станет ненужным. Произойдет мутация морали. Знаешь ли ты, к чему приведет энтропия власти? Тоталитарность в обществе не исчезнет, воля к власти рассеется тысячами спор. Между прочим, основной корпоративный закон был открыт случайно одним из олигархов по фамилии Ширман, потому его и называют законом Ширмана. А еще законом муравейника. В условиях новой морали и новой политики не выживут ни индивидуумы, ни маленькие сообщества, ни города, ни даже государства. Либерализм – это не идеология, это афера наперсточников. Это не шаг к изменению сознания, не этап эволюции. Тем не менее, он становится эпидемией. Словно средневековые эпидемии чумы, он уничтожит большие и маленькие города, забросит человека в его далекое первобытное прошлое. Альтернативой государствам могут стать только корпорации-муравейники, где работники объединены единым духом, эгрегором, как в одной огромной семье. Сейчас мы называем ее Улиткой. И вот, я хочу, чтобы ты принял мои условия. Ты невероятно силен. Никто прежде не выживал после двух доз двойного веяния. Работники считают тебя освободителем, хотя мятеж еще не начался, и никто не знает, на какой день ты его запланировал. А может, ты вообще не станешь его устраивать, и у тебя есть другие меры воздействия, о которых никто не подозревает. Существуют две версии. По первой ты должен уничтожить генератор веяния, разрушить Грань и распустить работников, по второй – совершить переворот и стать магистром. Наши информационные службы не могут определить, к какой группировке ты принадлежишь, и кто тебя послал. Уничтожить тебя физически – значит начать бесконечную войну. Вслед за тобой придут другие, еще более сильные, чей приход никто не сможет предсказать. Если ты вольешься в корпорацию, это будет равносильно победе нашей идеологии над всеми существующими. И через несколько лет биологи, социологи и философы смогут зарегистрировать новый вид, обладающий единым коллективным разумом. Вот, я открыла тебе все карты. Но я ни о чем тебя не спрашиваю. Я хочу, чтобы ты взял у меня эту фотографию.

Она перегнулась через меня, коснувшись моего плеча обнаженной грудью, и достала из прикроватной тумбочки изображение в рамке.

Черт! Черт! Черт!

Инициация!

Я был прав! Она собирается сделать меня своим помощником, может, даже правой рукой.

То, что я не мог называть иначе как мифом, для нее было самой настоящей реальностью. Мой приход был предсказан. С моим именем теперь связывают возможность изменить будущую жизнь нескольких тысяч душ.

До сих пор я не мог освободиться от ощущения сказочности происходящего. Игра в революцию, противостояние нормам антигуманной морали заводчан и даже пребывание в зоне веяние не выходило за пределы личного круга моих интересов. Я боролся не столько с реальными противниками, сколько с собственными страхами. Втайне я вспоминал Джимми Морриса и Лютера Кинга.

Случайность, в результате которой я выжил, стала поводом для того, чтобы записать меня в ранг главного, единственного, сверхмощного врага. Мое предназначение – нарушить ход истории, помешать правильному ее развитию. Я вспомнил, с каким ужасом утром на меня смотрел Бирюкинг и понял, что за эмоция отразилась на лице Гавинского.

– Я предлагаю тебе сотрудничество, – сказала Елена.

Так я и думал!

Если бы я действительно был тем, за кого меня принимают, то, вне всякого сомнения, знал бы все, что она мне сейчас рассказала. Ее мнимая откровенность не выходила за пределы того, что мне должно быть известно, как диверсанту от одной из вражеских группировок. Елена знала, что не сообщает мне ничего нового.

Она отказалась от идеи задавать лишние вопросы. Всего лишь психологический ход. Рано или поздно она надеется вызвать меня на откровенность. Какие силы я могу представлять по ее мнению? Союз либералов? Партию социалистов? Общество церковников?

– При всем моем уважении к Артуру, он не сможет тебя победить. Так или иначе, его участь предрешена. Он давно себя исчерпал. На смену ему придешь ты. Остается только надеяться на твое благоразумие. Поверить в то, что ты убьешь новорожденное существо, младенца, еще не сумевшего себя осознать, я не могу. Пока что Улитка живет страхом. Это нормальное явление для любого существа, только что вынырнувшего в мир из небытия. Это своего рода сенсорная система, в которой информация поступает к мозгу, перерабатывается и возвращается обратно. Она еще не развита. Мы наблюдаем только первые робкие шаги Улитки. Сейчас она легко уязвима, но, тем не менее, уже способна на ответную реакцию в случае воздействия извне. Эта реакция непредсказуема. Представь, чего можно ожидать от существа, обладающего коллективным разумом и телом, состоящим из пяти тысяч индивидуумов, в случае попытки повредить его мозг!

Я не курю, но мне захотелось сигарету.

Сейчас важно не упасть лицом в грязь. Я не должен выглядеть так, будто меня застали врасплох в моем невежестве.

Елена не смотрела на меня. Говоря, она разглядывала свою фотографию.

– Убив Артура и уничтожив генератор, ты поймешь, что совершил ошибку, – продолжала она. – Чтобы стать мозгом Улитки, нужен опыт, у тебя его еще нет. В чем-то ты сильнее нас, но для Улитки ты чужой, как опухоль. Нужно время, чтоб ее иммунная система привыкла к тебе. Ведь не сразу ты сможешь ее… полюбить.

На глазах Елены выступили слезы.

Я взял у нее из рук фотографию. На портрете Елена была вполоборота, уголки губ чуть приподняты, взгляд рассеян – маска Будды.

Она хранит как самую дорогую реликвию портрет Присмотрова. И теперь хочет, чтобы я, словно талисман, берег ее фотографию.

– Артуру пора уйти, – сказала она. – Если бы мы вовремя его поменяли, ты бы не пришел. Но ты здесь. Это значит, что Улитка в опасности, либо…

Елена схватила меня обеими руками за лицо и приблизилась ко мне. В глазах была мольба.

– Помоги мне! – зашептала она. – Мы многое сделаем вдвоем. Ты будешь со мной на вершине власти. Мы вместе изменим структуру. Ты сможешь поменять свои взгляды, посмотреть на корпорацию по-новому. В наших с тобой руках будущее человечества, Сережа!

– Остановись!

Ее глаза тотчас высохли.

– Думаешь, трудно тебя уничтожить физически? Улитка готова к длительной войне.

Елена попыталась вырвать у меня из рук свою фотографию, но я не дал.

– Нет. Ты не поняла. Мне нужно время, чтобы принять решение.

Она успокоилась.

Я посмотрел на часы. Половина первого ночи. Я бережно убрал с себя руки Елены, поцеловал ее и поднялся с кровати. Поднял с пола одежду, стал одеваться.

Елена легла на бок, закрыв лицо рукой. Я оделся и подошел к ней, чтобы попрощаться. Она лежала неподвижно. Я подумал, что она спит. Наклонился к ней, поцеловал ее волосы. Когда выходил из комнаты, Елена сказала:– Тебя можно убить, но я этого не хочу.

Я шел по темной улице. Было тепло. В ночной тишине перекликались цикады. Ничто сейчас не представляло для меня угрозы. Менги – мои друзья и соратники.

Заводские вряд ли повторят эксперимент с двойным веянием. Сейчас это было просто бессмысленно. Вероятнее всего неудачный побег-самоубийство доказал мою ординарность и тактика была пересмотрена; меня решили сломать окончательно, стукнув второй дозой. Когда же на следующее утро я в полном здравии появился на работе, мои конвульсии на мосту были приняты за розыгрыш.

Теперь я для них сверхчеловек, обладающий удивительной защитой от веяния. Каким же еще набором качеств я должен располагать? Умением читать мысли? Видеть сквозь стены? Испепелять взглядом?

Я шел, изредка поглядывая на звезды, и размышлял.И вот, что я подумал: стоит поговорить с предсказателем Шпачковым.

16


На следующий день, когда я относил бумаги Куксину, ко мне подошел Жора и взволнованно сказал:

– Надо встретиться.

– Где?

– Хочу пригласить тебя домой в субботу, завтра то есть, часов в одиннадцать. Как на это смотришь?

Я кивнул.

Цуман протянул мне сложенный листок с адресом, и мы заговорщически перемигнулись. Похоже, он уже виделся с менгами. Илья должен был лично переговорить с ним. Я похлопал Жору по плечу. Нам предстояло работать в одной команде.

Бирюкинг по-прежнему странно на меня косился. Он был недоволен положением. Деловод, к которой он периодически присасывался, закатив глаза так, что были видны только белки, не могла в полной мере утолить его жажду. У нее были совершенно пустые глаза. В них отсутствовала даже затравленность, которая так сильно отличала обычных работников от администрации. Словно паранджу носила деловод рабскую покорность, потому что тупое безразличие могло бы показаться вызывающим, как отголосок не вытравленной индивидуальности.

О чем он, закон Ширмана?

Где-то я читал об одной закономерности. Стремление унизить более слабого – естественная реакция человека, которым тоже кто-то управляет.

Как просто!

Думаю, когда мелкое заводское начальство вроде Бирюкинга предстает перед вышестоящими руководителями, оно становится таким же безвольным и загнанным, как подчиненные ему клерки.

Может, небольшие начальники выполняют функцию пищеварительных трубок, чтобы предоставить высшему руководству материю страха в более чистом виде?

Бирюкинг даже не пытался делать со мной то, что с деловодом. Хотя, скорее всего, это давно уже было его заветным желанием. Неужели на меня опять наложили карантин? Или дело в моем растущем авторитете избавителя? Впрочем, я тоже не старался нарываться. Делал все, что мне велели: клеил конверты, разносил почту, сортировал документы.

Вета до сих пор сидела в директорской приемной. Недавно я узнал, что дверь в кабинет директора никогда не открывается. Что там за ней? – никому не известно. Может быть, дверь всего лишь имитация?

Хоть Вета долгое время была секретарем директора и находилась под непосредственным руководством, с Присмотровым она никогда лично не встречалась. Еще одна странность в копилку сюрреалистичного человека с портрета. Вета получала от него задания письменно или по телефону. Однако многие директорские распоряжения проходили мимо нее. Нередко Присмотров действовал через своих заместителей.

Мне все эти сведения говорили вот о чем: директор человек скрытный, погруженный в себя и недоверчивый.

– Вы придете к нам завтра? – спросила Вета, когда я принес ей отчеты, собранные со всех отделов аппарата. – Я переехала к Жоржу после того случая, когда на меня напали. У них большая семья. Но зато место, где они живут, самое безопасное в городе. Приходите, пожалуйста. У Жоржа сестра. Мы вас познакомим.

Вета говорила оживленно и даже улыбалась, но глаза у нее оставались печальными.

Я взял ее за руку.

– Как ты поживаешь, Вета? – мне хотелось сказать что-нибудь теплое.

– Думаю, с новым секретарем уже все решилось, – она выдернула руку и стала ее нервно растирать. – Мне осталось доработать считанные дни. Потом меня вышвырнут. Я буду жить у Жоржа. В дома они не заходят.

– Да, – кивнул я, – в дома не заходят.

Я оставил ее в подавленном состоянии, как ни странно, чувствуя вину за происходящее.

Бродя целый день из кабинета в кабинет, я замотался и стал подозревать, что мне умышленно дают так много работы, чтобы утомить и ослабить.

За последние два дня, как нарочно, на заводе резко увеличился документооборот.

С другой стороны, меня злило, что люди, работающие в отделах и конторах цехов, куда также приходилось наведываться, воспринимают меня слишком уж просто. Так, будто я для них не больше, чем курьер.

Почему они меня словно не замечают, не заговаривают, не пытаются подружиться, попросту не посылают подбадривающих взглядов? Ведь всем давно уже известно: курьер № 4327 пришел, чтобы изменить их жизнь к лучшему. Только вот вопрос: многие ли этого хотят? Если о свободе мечтают не более одного процента людей, не проще ли эту часть уничтожить, опустошив их души и съев их мясо?

В конце дня, буквально за десять минут до звонка, меня вызвал к себе начальник отдела кадров. Войдя в холл второго этажа, я вдруг оцепенел. Могильной тяжестью навалилось видение – то самое, что накрыло меня в минуты первого посещения этого места. В ушах загудело.

«Не надо бояться, – прошелестел над самым ухом тихий голос. – Здесь то, что ты ищешь. Оно рядом»

Я оглянулся. Поблизости никого не было. Еще несколько мгновений сохранялось ощущение чьего-то присутствия и затем пропало.

Мрачно поблескивали круглые светильники в низком потолке.

Я подошел к железной двери начальника и постучал.

Меня нагрузили папками и отправили в архив. Стопка получилась изрядная. Я придерживал ее подбородком и едва не упал с лестницы, не заметив ступеньки.

В архиве я еще не бывал и с архивариусом не встречался. Распахнув дверь ногой, поскольку руки у меня были заняты, я огляделся. Полуподвальное помещение оказалось огромным с бесконечными рядами стеллажей. Здесь витал запах похожий на библиотечный, и было холодно. Маленькие зарешеченные окна, наполовину закрытые наслоениями асфальта двора, почти не давали света, как и тусклые лампочки под потолком.

– Есть кто-нибудь? – громко спросил я.

Ответа не последовало.

Куда бы пристроить эти проклятые папки?

Я прошел вглубь. Здесь где-то должен быть стол.

Свет неожиданно погас. Я замер. Позади меня с грохотом захлопнулась дверь. С характерным звуком скользнул в петли навесной замок.

Я выронил папки и бросился к выходу.

– Эй! – С криком забарабанил кулаками по дерматину. – Эй, кто там?! Отоприте!

Из прорех выбились клочья утеплителя, точно дверь подразнивала меня высунутыми языками.

– Чтоб вас всех!.. – Я пнул дверь ногой. Подбежал к окну. Двор пуст, некого звать на помощь. Я бросил взгляд на часы – семнадцать десять. Большинство работников уже стоят на автобусной остановке. Кто-то остался. Они проторчат на заводе еще три часа и уедут последним автобусом. Погоди-ка Лемешев, никто не пойдет через этот двор-колодец.

Черт! Замечательно! Лучше просто не бывает – заночевать в архиве.

Злость и досада клокотали во мне.

Я пощелкал выключателем, никакого эффекта – отключили внешний рубильник. Прогулялся вдоль стеллажей. Быстрая ходьба всегда помогала мне сбросить нервное напряжение. Может, побегать? Плохая идея – ноги и без того гудят. Я глянул на датчики противопожарной сигнализации и первый раз пожалел, что бросил курить. Зажигалка сейчас бы очень пригодилась. Интересно за порчу архивных документов меня бы понизили в должности или съели?

Я вернулся к лежащим на полу папкам. Соорудил подстилку и уселся на нее по-турецки. Через некоторое время лег на спину. Сетка трещин на потолке напомнила о засухе. Я представил себя птицей, парящей в поисках воды над выжженной равниной.

Перед внутренним взором проносятся обрывки неясных образов: не лица, не обстановка, а только фрагменты знакомых предметов, связанные с каким-то чувствами и абстрактными представлениями. Я погружаюсь в неописуемую фантасмагорию цветов, линий, вспышек, впечатлений, переживаний, растворяюсь в них.

Проходит еще немало времени, пока я соображаю, что видимая мной изменяющаяся картина несет тайный смысл и, во что бы то ни стало, должна быть мной расшифрована.

В ритмически повторяющемся нагромождении необычных символов явно обнаруживается чье-то страстное желание передать нечто важное. Словно карлик-невидимка, сказочный гомункул, обитающий глубоко в моем подсознании и лишь косвенным образом, через бесформенное, воздействующий на мои ощущения, но лишенный права непосредственно касаться моих мыслей и чувств, пытается до меня достучаться, подает мне таинственные знаки.

Перебираю эти знаки как четки, и с каждым новым кругом их становится все меньше и меньше. Ищу ключ к загадочному коду, интуитивно отвергая все лишнее. Мне нужны лишь два образа, которые я должен соединить как две геометрические фигуры с повторяющими друг друга поверхностями – так, чтобы они прочно сомкнулись.То, что я нахожу, меня не удовлетворяет. Образы никак не желают соединяться.

Я разлепил веки и не сразу понял, где нахожусь. Холодно. Темно. Я, свернувшись калачиком, лежал на полу – скатился с папок. Как страдающий ревматизмом старик, с трудом поднялся.

Надеюсь, не простужусь.

Я нажал кнопку подсветки циферблата – двадцать сорок.

Молодец, Лемешев, проспал последний автобус. А вдруг, пока ты, кретин, дрых тут и сны смотрел, кто-то проходил по внутреннему двору.

И тут новая мысль пронзила меня ударом тока: «Завтра суббота!» Многие службы и цехи работали посменно без простоев, но насчет архива я не был уверен.

Как нехорошо все складывается.

Справа краем глаза я отметил движение, повернул голову – ничего. Слева то же. Взглянул – ничего. По спине пробежал холодок.

Быть может, я по-прежнему сплю? Ай!

Я больно ущипнул себя за руку. Ощущение, что вокруг меня что-то происходит, не оставляло. Казалось, я вот-вот увижу, что творится в сумрачном архиве. Света, проникающего сквозь запыленные окна, с каждой минутой становилось меньше и меньше – солнце нырнуло за холмы. Двор-колодец погружался во мрак.

Возникни у кого-нибудь желание забраться в одно из окон административного корпуса, темнота надежно бы скрыла его. Но здесь никогда не было никаких нарушений, за исключением одного глобального – попрания свободы человеческой личности.

Я на цыпочках дошел до края стеллажа и выглянул за угол. Легкое эфирное движение стало чуть заметнее, еще немного, и я увижу это не только краем глаза. Откуда такая уверенность? Тяжелая форма обострения интуиции? Я и вправду стал чутким, как воспаленный участок тела, я отзывался на потусторонне движение. А может, просто свихнулся?

В полной тишине я ждал, стараясь уловить момент, но все равно пропустил его. Моргнул и оказался перед безликой толпой призраков, вмиг заполнивших архив. Не могу сказать, что ожидал подобного, но мне удалось не завопить от испуга. Молочно-белые пятна вместо лиц, ни глаз, ни носа, ни рта. Где-то я их уже видел, вернее, когда-то, совсем недавно. Призраки стояли у стеллажей, обращенные к папкам, что там хранились.

Зачем они здесь?

Я медленно выдохнул. Эфирные тела заколебались, пропали на несколько секунд. Это я потерял сосредоточенность, утратил внутреннее безмолвие.

Знание просто пришло.

Стало немного лучше видно – бело-лунные лики изливали мутный свет.

Я протянул руку и взял первую попавшуюся папку, открыл, пролистал бумаги. Мое внимание привлекла служебная записка. Я уже видел пару таких.

«Директору ЗАО «Полиуретан» г-ну Присмотрову А.И.

За добросовестное выполнение должностных обязанностей, с целью мотивации труда предлагаю премировать инспектора отдела кадров Романову Д.К. в сумме 50 % оклада. С уважением, нач. отд. кадров Курин».

Среди призраков я заметил движение. Одна полупрозрачная фигура выступила из безмолвных рядов, проплыла мимо меня, в движении обретая черты лица миловидной женщины, и пропала. Внутри у меня что-то оборвалось от страшной догадки.

Я взял другую папку. «…За добросовестное выполнение должностных обязанностей … Кунцева В.А…» Еще один призрак показал мне свое лицо.

«…За добросовестное выполнение должностных обязанностей … Панарина Е.О…»

Бочек Ю.Н., Темникову Т.П., Ясневу М.М.

Я узнал ее. Это была та самая женщина, из-за которой у Куксина случилось «отравление». Неудобоваримая.

Все эти служебные записки о премировании работником были ни чем иным, как шифром ликвидации. Я читал, отбрасывал папку и вытаскивал следующую, переходя от стеллажа к стеллажу. На полу уже образовалась гора. Время от времени с нее сходили лавины.

«…За добросовестное выполнение должностных обязанностей … Добровольского А.А…»

Призрак неожиданно остановился напротив меня, и я узнал его проступившее лицо. Это был тот самый парень в сиреневом галстуке и очках в серебристой оправе.

Я облизнул пересохшие губы.

– Доверься мне. – Это был не голос в привычном понимании. Вокруг меня по-прежнему стояла тишина и определение “гробовая” к ней очень подходило.

Парень протянул ко мне руки. Я рефлекторно отшатнулся. Призрак чего-то ждал. Остальные тоже будто замерли, хоть они и до этого не двигались. Видимо, что-то нужно было сделать по доброй воле и никак иначе.

Я нерешительно протянул ему руки. Парень улыбнулся и обхватил мои запястья. Наверное, я потерял сознание, потому что ничего дальше этого момента не помнил, когда утром открыл глаза. Я лежал на груде папок. Все стеллажи вокруг были первозданно пусты. Вокруг меня возвышались барханы личных дел работников завода.

Звук открываемой двери заставил меня вздрогнуть. Я затаился. Меня удивило, что вошедший не разразился проклятиями, увидев погром. Я осторожно выглянул. В дверном проеме стояла женщина. Глубочайшее потрясение отражалось на ее лице. Она не заметила меня, развернулась и выскочила за дверь, забыв ее запереть.

Я метнулся к выходу по расползающимся под ногами папкам. Скорей убраться отсюда! Мне хватило ума не бежать сразу к проходной, а подняться на второй этаж и затаиться там.

– Да, что стряслось-то?! – Услышал я голос вахтера и шаги двух человек. Когда я увидел их, то понял, почему на мои вчерашние крики и стук в дверь никто не отреагировал. Глухонемая архивариус отчаянно жестикулировала и тянула вахтера за рукав следом за собой.

– Не могу я с поста уходить, – сопротивлялся он.

Когда они спустились на цокольный этаж, я сбежал по ступенькам вниз и, как ни в чем не бывало, вышел на улицу. Какая удача, что архивариус пришла на работу в выходной. Хотя многие так поступали. Их влекло сюда что-то непонятное мне. Ощущение востребованности? сопричастности? преданности? Чему? Улитке? Если некоторые и проводили выходные за пределами завода, то отпусков не брали вовсе.Не опоздать бы к Жоре, – подумал я, взглянув на часы. – Нужно обязательно заскочить домой, привести себя в порядок.

17


– Дядя Сократ не сидел дома зря, – заявил старик в круглой шапочке на затылке. – Он сделал эту карту, по которой ты как Моисей выведешь нас из проклятого города. На карте отмечены возможные слабые места Грани. Только ты сможешь их проверить, потому что ты сильнее всех нас.

Он похлопал рукой по большому листу бумаги, сложенному вчетверо, но не спешил его разворачивать.

– Проверь эти места. Они отмечены красными крестиками.

Мы сидели за маленьким кухонным столом и пили цикорий с пряниками. Старик напротив, Жорж и Вета по бокам от меня.

– Нам не надо уходить, – сказал я. – Мы должны навести здесь порядок.

– Порядок?! – Старик возмутился. Его пальцы затеребили невидимое веретено. – Что ты можешь знать о порядке, мальчишка? Поглядите-ка на него!

Я пожал плечами. Встретили меня здесь странно. Несмотря на то, что я убил полтора часа на поиски дома, на входе меня обругали за опоздание, поставили передо мной тошнотворный напиток, теперь дают идиотские задания и обзывают мальчишкой.

– Бог с тобой, не сердись, – сказал дядя Сократ, видя мое недовольство. Но сам он еще продолжал сердиться.

– Если вы знаете, каким должен быть порядок, расскажите мне. – Я отпил немного горячего цикория и едва сдержался, чтобы не поморщиться.

В эту минуту в комнату вошла Эфа. Сократ кивком головы указал ей на диван.

– Дядя Сократ много чего знает.

Эфа! Откуда она здесь? С тех пор, как я поселился у Зои, хлебный киоск, где я впервые встретил девушку, закрылся. В воскресенье мы мельком виделись у Дома молитвы. В последнее время мои мысли часто возвращались к этой девушке.

– Эфа, знакомься, это и есть тот самый человек, Сергей Лемешев, – представил меня Жорж и повернулся ко мне. – Моя родная сестра Эфа.

Я с улыбкой кивнул, чуть привстав со стула.

– Почему закрылся ваш киоск? – спросил я.

– Сократили количество торговых точек, – ответила девушка. – Теперь я безработная.

– Я тоже вот-вот потеряю место, – произнесла Вета. – И мы все умрем от голода.

– Надо уходить отсюда, – твердо сказал Жорж.

Дядя Сократ, пока нас с Эфой представляли друг другу, сидел с каменным выражением на лице.

– Каков же правильный порядок? – спросил я, обращаясь к нему и специально придавая голосу некоторую иронию. – Либерализм?

– Тот порядок, который существует, тот и правильный, – ответил Сократ. – Иначе бы он не существовал.

– Этот порядок на заводе создал Феликс Грязин, – сказал Жорж. – Все знают, что он не человек.

– Нет, его создал директор, – осторожно возразила Вета.

– Порядок создал Грязин, – уверенно повторил Жорж.

– В чем заключается этот порядок? – спросил я Сократа.

Старик долго таращился на меня, прежде чем начать говорить.

– Видишь, я ношу на затылке кипу? Это и есть порядок, – сказал Сократ. – Большинство живущих тут людей по своей природе территориальные существа. Их главное желание – сохранить то, что у них есть: земля, дом, работа, удобный магазинчик за углом. Все должно быть так, как есть. Такой у них порядок. Страх потерять себя и желание сохранить постоянство создают очень большую энергию, которая по своей сути бесполезна. Для таких людей, как я и как Жорик, она не имеет никакого значения. Мы живем, не тревожась о своем жизненном пространстве, потому остаемся неизменны. Разность потенциалов внутри нас не так велика. Если хочешь знать, мы очень отважный народ, хоть среди нас чаще встречаются сумасшедшие – наши агнцы-искупители.

Все смотрели на меня внимательно и очень строго.

Я отвел взгляд и увидел возле стены три чемодана, видимо приготовленные на случай внезапного бегства.

– Вампиры нашли способ использовать самую ненужную и самую глупую энергию на свете. У Шолом-Алейхема есть придуманный городок. Он называется Глупск. Вот такой они и построили.

– Вы – мудрец! – сказал я, не скрывая раздражения, и указал пальцем на карту. – Почему же тогда хотите сбежать? Не хотите найти способ сломать эту систему?

Не обращая внимания на мои слова, Сократ продолжил:

– Вампиры жрут энергию страха. Посмотри на эту плаксивую девчонку, – он кивнул на Вету. – В ней одной столько страха, что, если его энергию превратить в электрическую, ее хватило бы, чтобы отапливать этот окаянный город целую зиму!

Вета вздрогнула от обиды и начала плакать.

– Зато такие как она здесь в цене! – проговорил Сократ нараспев. – Таких приближают к высшему руководству. А кому нужен Жора, если в нем нет хороших качественных страхов. Он орех-пустышка.

Вета рыдала, но ни Жора, ни Эфа не пытались ее успокоить.

– Я вижу тебя насквозь! – закричал старик. – Ты думаешь, мир принадлежит либералам? Хе-хе! Полнейший бред! Нет совершенных людей. Потому и человеческие законы не совершенны. Миром правит хаос и те, кто ему служит. Все остальные – чокнутые утописты.

– Хаос?! Но разве Улитка – хаос? Ведь она построена по тому же принципу, что и вся наша галактика!

– Что? Какая Улитка?

Меня так и подмывало рассказать им все, что я узнал от Елены, поспорить с ними, но я остановил себя, поймав на мысли, что постепенно начинаю рассуждать категориями своих врагов.

Может, я стал понимать закон Ширмана?

Я сложил карту и попрощался.

Мне показалось, Эфа хочет сказать что-то, но я не стал задерживаться ни секунды.

Выйдя от них, я пошел к Шпачкову. Адрес его я знал от Оливейры.

По дороге думал вот о чем.

Во всей этой истории моими главными покровителями являются менги. Им было бы выгодно за счет меня укрепить позиции, расширить сферу влияния, получить монополию на право выбора жертвы, вырваться из-под доминирования заводских. Когда задача будет выполнена, я стану не нужен. Более того, опасен, как лидер. И еще. Вряд ли они захотят уничтожать генератор, получив к нему доступ. Скорей менги пожертвуют своими пресловутыми моральными принципами, чем потеряют такой шанс обеспечить себе сытое и узаконенное существование.

Зоя, которая относится ко мне бескорыстнее других, не встанет на пути у толпы людоедов, если они решат меня уничтожить.

Елена хочет с моей помощью свергнуть директора, получить его трон. Настоящий игрок. Она подставит директора при первом удобном случае, обвинив его перед акционерами в подготовке проекта, вредного для корпорации. Елена и меня предаст при первой же возможности, только лишь я утрачу для нее ценность. Вряд ли она любит свою Улитку так сильно, как говорит. Власть – вот предел ее мечтаний, настоящая цель.

Начальник отдела кадров Курин, новое действующее лицо в игре, предложил мне место главного редактора заводской газеты. Срок принятия решения – до завтрашнего утра.

Грязин, этот странный оборотень-одиночка, наверняка готовит из меня лакомое блюдо директору. Так в Японии откармливают пивом телят для получения особенно ценных сортов мяса. По его задумке я должен стать таким вот утонченным мясом. Возможно, меня и хотят поднять повыше, но лишь для того, чтобы я стал зависимым, взлелеять мой страх и в нем же, как в соусе, подать к столу. Для этого всего-то и надо втянуть меня в какую-нибудь махинацию, тут же разоблачить и насладиться позорным падением.

Мои лжедрузья – Вета, Жорж, дядя Сократ, Эфа. Они мечтают о своем тихом счастье, покое, уюте. Видят во мне потенциального спасителя, хоть сами, без сомнения, трусливы и в трудный момент легко меня предадут.

Оливейра как-то сказал, что верит в национальных героев. Увидел ли он во мне оплот освободительного движения? Захочет ли стать моим сообщником в случае крайней опасности или спрячет голову в песок?

Андриан слишком медлителен. Даже если он и неплохой парень, вряд ли мы сможем прорваться с ним в лабораторию и уничтожить вражеский штаб.

Кто же мой настоящий друг? – подумал я, и мне почему-то вспомнился призрак парня в сиреневом галстуке и серебристых очках.

Шпачков меня разочаровал.

Он был не старик, каким я его себе представлял, а шестидесятилетний розовощекий фермер, целиком занятый своим яблоневым садом. Я бы назвал его крестьянином, если бы не участок размером с добрую четверть гектара, занятый рядами деревьев.

Сад рос на южном склоне холма и выглядел очень ухоженно. В разных местах трудились несколько наемных работников, несмотря на то, что солнце клонилось к закату.

Дом Шпачкова был зажиточным, каким и подобает быть домам шаманов и колдунов.

Астролог радостно заулыбался, увидев меня, и, идя мне навстречу, крикнул:

– А, спаситель! Здоров будешь!

Глаза у него не были добрыми. Маленькие, темные, как дырочки, они жгли меня своей пустотой.

– Вы и есть предсказатель? – спросил я.

– А то! Чего ж сразу ко мне не пожаловал?

Я остановился и, сунув руки в карманы, огляделся.

– Как вам удается так процветать, – спросил я его, – когда всё вокруг бедствует и вырождается?

– Ха-ха! Меня мой сад кормит. И люди помогают. Я ведь для них тоже не жалею себя. Проходи в дом-то.

Но я не за тем пришел, чтобы сидеть с ним за столом и пить чай.

– Если вы такой сильный и всевидящий, почему не спасете людей от несчастья?

– Ну… – он развел руками. – Не я на них несчастье посылал, не мне, значит, его у них и отбирать.

И, лукаво прищурившись, добавил:

– Тебя ведь все, вроде, ждали. С чего бы мне хлеб у тебя отбирать? Спаситель ты, а не я!

Он дико захохотал, отчего щеки его стали еще краснее.

– Если вы знали, что я приду, то знаете, наверное, и то, как я должен поквитаться с неприятелем?

Шпачков скривил лицо в хитрую гримасу и погрозил мне пальцем.

– У меня нет неприятелей, – сказал он. – Свою работу я выполнил. Дальше дело за тобой. Старый дурак был бы я, если бы надумал ввязываться в вашу возню. Для меня эти страсти-мордасти – все равно, как детские забавы. Ты, парень, должен был сюда прийти – об этом мне давно было известно. Твою цель я изначально уяснил. Но вот для чего ты такую цель себе поставил – этого я в толк себе никак не могу взять. Наверное, ты мне сам потом об этом расскажешь!

И он снова захохотал.

– Что мне теперь делать? – спросил я.

Старик пожал плечами.

– Просто играй короля.

Я постоял немного, затем махнул рукой и, развернувшись, пошагал прочь.

После встречи со Шпачковым у меня осталось ощущение неизбежности чего-то крайне плохого. Я шел домой, не разбирая дороги, и вернулся к девяти часам.

Андриан стелил постель. Его рабочий день обычно оканчивался в три часа, но иногда в автобусе происходила какая-нибудь поломка, и он задерживался, помогая автомеханику. Судя по всему, он пришел совсем недавно. Иначе я застал бы его уже спящим.

Услышав мои шаги, Андриан обернулся, и на его лице появилась благодушная улыбка. С позавчерашнего вечера что-то с ним произошло. После того, как Андриан меня вытащил, он привязался ко мне. Что заставило его идти по моим следам, мне было неясно. Похоже, в глубине души Андриан тоже верил в миф о пришествии избавителя и не хотел дать ему так быстро разрушиться.

– Зачем так долго по ночам ходишь? – спросил он.

– Еще не ночь.

Мой сосед неуклюже наклонился и стал взбивать подушку. Грязная мятая майка его задралась, открыла тучные бока, поросшие редкой седой растительностью.

Я разулся и бросился на кровать. Надо сказать, что в экстремальных условиях я начинаю наплевательски относиться к режиму и правилам гигиены.

Андриан приготовил постель, сел и вытаращил на меня глаза. В его взгляде было куда больше живого интереса, чем в первые дни нашего знакомства.

Мне показалось, он хочет меня о чем-то спросить.

– Что, Андриан?

Он опять улыбнулся и ничего не ответил.

Я думал о своем разговоре со Шпачковым. Старик окончательно сбил меня с толку. После встречи с ним я чувствовал себя разбитым и подавленным. Шпачков ничего не добавил к моему пониманию Улитки. Вместо целостной картины теперь перед моими глазами разноцветным калейдоскопом вертелись отдельные фрагменты ее организма, разобщенные во времени, пространстве и причинно-следственном порядке. Я был поражен, сколько различных мнений может существовать вокруг одного и того же явления.

Елена, дядя Сократ, Илья, Оливейра – каждый из них высказал мне свою точку зрения, которая в корне отличалась от других.

– Опять был с людоедами?

– Нет, Андриан, сегодня был в одной еврейской семье. Познакомился со стариком. Он считает, что миром правит хаос. Почему ты меня спас?

Сосед засопел.

– Тебе тут никто не хочет помочь. – Андриан отвел глаза. – Все хотят, чтобы ты умер.

– Почему ты так считаешь?

Андриан усмехнулся, и на лице нарисовалось беззащитно-глуповатое выражение.

– Я наблюдаю за людьми. И еще я слышу разговоры в автобусе.

– Что говорят? – спросил я.

– Говорят, что если ты не остановишься, они сами тебя остановят. Люди боятся террора.

– Ты тоже с ними согласен? Меня надо остановить?

– Стал бы я тебя тащить домой, парень, когда ты свалился на мосту…

Я посмотрел на него внимательно.

– Откуда люди знают, что я собираюсь делать?

Андриан хмыкнул.

– Парень, тебя все знают. Ты самый знаменитый.

Он подмигнул.

– У меня многие про тебя спрашивают. Сегодня Николай интересовался, как ты поживаешь. Обещал прийти, но некогда ему сейчас. Другие тоже интересовались. У нас автоцех маленький – двадцать человек, пять автобусов, несколько легковушек. Николай говорит, надо бы тебя успокоить. Чтобы ты не сильно рвался, то есть. Делают у нас некоторые мастера настойку против страха. Лучше водки помогает. Для этого специально выращивают такие травы особые. Правда, блюстители по дворам ходят и наказывают за это… В общем, Николай советовал мне подливать тебе настойку в чай. От нее ходишь, как дурак потом, полупьяный. Но на душе спокойно становится. Я сам иногда пользуюсь, хотя перед сменой нельзя, в сон клонит.

Он протянул руку и взял со стола мешочек.

– Вот. Не хочу я тишком подсыпать. Надо тебе – сам бери.

– Что за травы? – спросил я.

Андриан пожал плечами.

– Почем я знаю. Я же не лекарь. Мне до названия нет дела. Главное, что эта дурь помогает. Понимаешь, иногда руководство объявляет час страха по всему городу. Это как раньше субботники. Такое вытье начинается. Я пытался понять, зачем они это делают, да так и не понял. Даже в календаре отмечал дни, когда были часы страха. Думал, может, закономерность есть. Ни черта. Включают поле, когда попало, без предупреждения. В основном для тех, кто работает на заводе. Хоть ты на рабочем месте, хоть у тебя выходной – трах по башке!

Он подкинул на руке мешочек.

– Так что заваришь, выпьешь – и минут через пять все проходит. Правда, втянуться легко. На вот. Лови.

Я поймал мешочек, развязал, понюхал. Запах своеобразный, но довольно приятный.

– Это не Шпачков наделил горожан?

– Не знаю, – сказал Андриан. – Забирай. Тут три дозы. Мне по дешевке поставляют. Я привилегированный класс, водитель. Если надо, что хочешь могу достать. Только не нужно мне ничего.

Он с сопением лег, поворочался и затих.

Не поднимаясь, я вытащил из-под кровати сумку, убрал смесь. Снова откинулся на подушку, стал разглядывать грязный потолок. Некоторое время мы лежали молча. Потом я спросил:

– Андриан, почему люди не хотят, чтобы все стало по-другому?

Андриан не отвечал. Наверное, опять вернулся в свое обычное молчаливое состояние.

– Они не верят, – сказал я. – Полиуретанцы слишком мнительны и неуверенны в себе. Они страдают навязчивыми страхами.

Я посмотрел на Андриана. Мне хотелось продолжить наш разговор, но сосед, как назло, умолк окончательно.

А может они просто перестали быть собой? Даже, когда люди разбредаются по своим хижинам, они продолжают оставаться толпой и мыслят тем же самым разумом толпы. Давно замечено, когда человек находится в большой группе, его интеллект как бы отключается, а чувства возвышенные и утонченные временно утрачиваются, заменяясь грубыми и примитивными. Умы полиуретанцев слились в один большой управляемый разум, – подумал я. Мне стало горько и одиноко.

Я не испытывал злобы к людям, за которых мне суждено пострадать. Но я чувствовал печаль, я сомневался. Мне претила мысль воспринимать себя избавителем, но при этом очень хотелось получить отклик если не в каждом сердце, то хотя бы в сердцах большой и сплоченной группы.

У меня был план, но после минувшей ночи с Еленой, после встречи с дядей Сократом и, особенно, с предсказателем Шпачковым в голове образовалась каша. Будь у меня среди окружающих хоть какая-нибудь поддержка, я мог бы взять себя в руки. Нужен был смелый здравомыслящий человек. Но ни Сократа, сидящего на чемоданах, ни Елену с ее макиавеллевскими планами, ни людоеда Илью, вырывшего с соплеменниками глубокую шахту-убежище, язык не поворачивался назвать здравомыслящими.

Ладно. Завтра опять надо встретиться с Жорой Цуманом.

– Хочу тебе помочь, – хрипло сказал Андриан. – И помогу… Чего бы это ни стоило.Я удивился. Думал, он уже спит.

– Можешь на меня положиться, – голос его стал твердым. – Глубоко внутри многие хотят свободы, но боятся признаться. Мы соберем людей. Не я один тебя поддерживаю. Поговорю с Николаем, с Васей, с Оливейрой. Мы поднимем шатунов, мы поднимем всех, кому нечего терять. Только знаешь, ты людоедам не сильно доверяй. Они коварные. Я долго уже среди них.

Он приподнялся на локте, глаза его расширились.

– Ты знаешь, парень, как дело было? Я тебе скажу. Меня жена бросила. Ушла с дочкой. Жена молодая, дочка маленькая. А я старый. Ушли и стали жить по соседству с моим знакомым. А я не мог так. Я ведь видел их каждый день, своих родных с другим человеком. Ну, а потом меня сюда позвали. Дружки мои бывшие. Вот я уехал.

На глазах Андриана выступила влага.

– Так что я тоже из тех, кому нечего терять. Вот так, парень.

18


Утром меня послали отнести бумаги для Вырловой.

Я вошел в приемную и в открытую дверь увидел Елену. Она сидела за столом, листая документы. На носу поблескивали очки в золотой оправе.

Секретарши на месте не оказалось.

– Елена!.. – шепотом позвал я.

Она взглянула поверх очков.

– А, это вы… – сказала рассеянно. – Проходите.

Я вошел, радуясь неожиданной возможности увидеться с ней.

– Принес вам на подпись решение, два приказа и еще что-то.

Мне захотелось ее поцеловать, но она продолжала задумчиво перелистывать свои документы.

– Положите в приемной. Света зарегистрирует.

Я просто застыл на месте.

– А ты не хочешь со мной поговорить?

Она по-прежнему переворачивала страницы. Вид у нее был усталый, лицо бледное.

– Что-нибудь надумали? – не поднимая головы, спросила она.

– Мне предложили редактировать газету, – сказал я.

– Кто же теперь будет разносить бумаги?

– Ты устроила для меня это место?

– Я занята, господин Лемешев. Если желаете поговорить, выйдите и запишитесь ко мне на прием.

– Елена! Я хочу поговорить об Улитке!

Но и упоминание об Улитке не произвело на нее никакого впечатления. Она только сняла очки, положила их на стол. Холодно на меня посмотрела. Мол, что еще?

А чего она ожидала? Неужели думала, что немедленно брошусь целовать ей руки и кричать: «Jawohl, mein Führer!» Самый тщеславный человек на моем месте вряд ли поверил бы ей. Я всего лишь попросил немного времени для принятия решения.

– Закон Ширмана, – сказал я. – Мне надо изучить его досконально.

По ее губам скользнула вялая улыбка.

– Два дня. Потом вы должны вернуть. И не пытайтесь его размножить. Все копировальные аппараты находятся под контролем службы безопасности. Не вздумайте наделать глупостей.

Она открыла ящик стола, достала потрепанную распечатку, протянула мне.

– А теперь уходите. Мне надо работать. Жду вас у себя дома в субботу.

Я не стал спорить. Убрал распечатку в свою картонную папку, поблагодарил и вышел. Елена ничем не проявила, что между нами что-то произошло. Что это значит? В ее кабинете установили камеры наблюдения? Но тогда бы она не дала мне так просто закон Ширмана. Не назначила бы встречу…

Я спустился по лестнице в отдел кадров. Уныло скрипнула тяжелая дверь. Я вошел и внутренне сжался, предвкушая знакомый могильный ужас. Нет, кажется, сегодня пронесло. Не слышно ни стонов, ни жуткого гула. Только давят низкие потолки и бетонные стены. Вызывают уныние бесчисленные провода сигнализации. Видимо, в этом отделе очень серьезно заботятся о сохранности документов. Все двери изготовлены из толстой стали. В холле нет привычного офисного интерьера.

Первый раз, когда я побывал здесь, мне подумалось, что это военный завод или что-то в этом роде.

На дверях нет никаких названий, только номера.

Вот № 17. Вот № 17/1. Рядом № 8. Следующая дверь большего размера, чем остальные. На ней выведено Г№ 1 ст. д. Что бы могло обозначать это Г№ 1 ст. д.?

Затем дверь с надписью № 18. Дверь полуоткрыта, из кабинета доносится тихая монотонная речь, как будто кто-то кому-то диктует. Вот, наконец, кабинет начальника отдела кадров. На двери написано Г№ 2 ст. Раньше я не обращал внимания на эту странную аббревиатуру.

Стучусь, вхожу. Курин, как обычно, сидел за своим столом и пил чай. Он медленно поднял голову, при этом блики переместились с лысой макушки на лоб. Некоторое время он смотрел на меня бессмысленным взглядом, как будто не узнавал.

– Здравствуйте, – нарушил я тишину.

– Лемешев? – спросил он так, словно в последний раз видел меня не вчера, а лет десять назад.

– Я, Михаил Леонтьевич.

– Ты чего пришел? Я сегодня бумаг не подписываю. Занят.

Перепил он, что ли?

– Вчера вы мне должность предложили. Забыли?

– Что?!

– Должность редактора газеты. Вы предложили мне подумать до утра.

Курин вздохнул и успокоился. Стал рыться в документах. Бумаги на его столе были разбросаны в беспорядке. Я сел. Курин никак не мог найти то, что искал, и я, чтобы не буравить его взглядом, стал смотреть по сторонам. Взглянул на картины на стене.

Определенно это Миро! Жуткие формы. Много черной краски. Когда-то я готовил об этом испанском сюрреалисте небольшой биографический очерк и даже брал интервью у знатоков живописи.

На глянце журнала «And» женщина в шляпе-восьмерке, некая миссис Миллс, смотрелась неплохо. Эти картины были мне неизвестны, но в их авторстве я не сомневался. Кто-то знающий толк в живописи подобрал эту коллекцию репродукций.

Одна из картин была странно смещена, словно была дверцей. Я подумал, что она могла бы маскировать спрятанный за ней сейф. Сегодня Курин рассеян, забыл, наверное, прикрыть. Что он там хранит, в этом сейфе? Досье на таких, как я?

Наконец, Курин положил передо мной лист бумаги и образец.

– Пишите заявление, Лемешев.

Что с ними происходит? И Елена, и Курин, и Бирюкин, и другое начальство, которое я встречал в этот день, – все выглядят обессиленными, выжатыми. Сегодня в них особенная опустошенность. Так выглядит моя коллега-деловод после того, как Тутанхамон высасывает из нее свою ежедневную порцию.

На ум пришла «Война миров» Уэллса, где пришельцы подхватили земную заразу и стали дохнуть один за другим. Если бы так. Но в том, что Елена не пришелец, я не сомневался.

В чем же причина их усталости? Может, они всю ночь решали, как им спасать от меня Улитку? Взвешивали все «за» и «против». Убивать меня или нет?

Убить! – кричал Бирюкинг, – порвать его!

Нет, говорила Елена, убить мы его всегда успеем. Если мы его победим морально, нашу идеологию признают враги, и Улитка получит полное право на существование.

Мы его купим, осторожно предлагал Курин. Дадим должность, и он попадет в зависимость.

Зачем его убивать или покупать? – пожимал плечами Грязин-Повар. – Мы отправим к нему наших людей, и они вытрясут из него всю душу. Он сделает все, что ему прикажут.

Строя планы и споря, они провели всю ночь без сна…

А может, у них сегодня просто постный день и они страдают от вынужденного голода? Прочищают каналы? Накапливают страх?

Как бы там ни было, но сегодня, в четверг, я зарегистрировал общий упадок настроения и духа среди всего руководства поролоновой корпорации.

В обеденный перерыв я встретился с Жорой и пригласил его подышать воздухом, прогуляться до беседки. Каждый раз, когда она оказывалась перед моими глазами, возникало смутное чувство, что мне нужно туда пойти. Эта идея стала такой навязчивой, что внутренний зуд можно было унять, только воплотив ее в жизнь.

Я ступил на серый деревянный пол, затертый множеством ног. Сучки пупырышками торчали из досок, в щелях проглядывали десятки окурков. Ничего не произошло.

– Я не люблю сюда приходить, – неожиданно признался Жора, что топтался позади меня. – Это место гибели моего друга.

– Как-то раз, я впал в состояние, похожее на сон, и встретился с ним.

Я по-прежнему стоял к Жоре спиной и не видел выражения его лица.

– Скажи мне, ты веришь, что я избавитель? – Мне вдруг показалось, что от его ответа будет многое зависеть. Я обернулся.

Жора выглядел бледным, но в глазах светилась решимость.

– Верю, – твердо сказал он.

В этот момент и я вдруг поверил. Не знаю, что это было: минутное помутнения рассудка или прозрение. Я неожиданно для себя самого протянул Жоре обе руки. Он растерялся и вопросительно посмотрел на меня. Я молча ждал и чем больше проникался важностью момента, вряд ли понимая суть происходящего, тем яснее видел, как Жору окутывает белесая дымка. Догадаться, что я увижу через мгновение, было не трудно. Полупрозрачный призрак окутал Жору, и теперь он стоял внутри него, внутри своего погибшего друга. Еще немного и я осознаю суть этого знамения, явившегося мне в образе матрешки.

Жора протянул мне руки. И Андрей, о присутствии которого Цуман не догадывался, а я помалкивал, тоже. Я стиснул его запястья, и едва сам не закричал вслед за беднягой Жорой. В первый раз я потерял сознание. Нас обоих трясло, как при турбулентности, потоки энергии пронизывали тела, уподобившиеся единому организму.

– Андрей! – взвизгнул Цуман. Теперь и он увидел. И тут же призрак уменьшился, будто просочился в Жору. Впору было испугаться, когда я ощутил, что оба они оказались внутри меня. Энергии изменили течение, сконцентрировались, слились, и пришло понимание.

Долго удержать это состояние не получилось. Нужно было встретиться снова, чтобы потренироваться. Я не знал, сколько раз потребуется это повторить, но готов был в лепешку расшибиться, такое посетило меня вдохновение.

Жора, выжатый и очумевший, пришел в себя на полу беседки. Я сидел на лавочке, борясь с дрожанием конечностей, и выглядел, наверное, не лучше, но при этом улыбался.

– Это принцип матрешки Сергея Лемешева, – сказал я Жоре. – Не правда ли, звучит, как достойный ответ закону Ширмана?

Как оказалось, Жора понятия не имел, кто такой Ширман, а я пока не мог ему об этом рассказать. Он был под впечатлением от происшедшего и до краев наполнен желанием бороться. Всегда легче за кем-то следовать и в кого-то верить.

– Это все Андрей, я только проводник. – Пришлось умерить Жорин восторг. Может я и тщеславен, но не до такой степени, чтобы мечтать про обожествление.

Мы договорились встретиться в воскресенье на нейтральной территории – возле водонапорной башни. Потрясение от случившегося никак не давало нам вернуться в обычное состояние, к той реальности, которую большинство из нас почитают единственно существующей. Я видел это по рассеянному взгляду Жоры и чувствовал каждой клеточкой своего тела. Казалось, меня опустошили и вновь наполнили, но чем-то непривычным.

– Ты не заметил, сегодня все руководство точно побитое ходит? – спросил я, уже собравшись уходить – обеденный перерыв закончился, и слышно было, как в цехах надрываются звонки, призывая всех на рабочие места.

– Как? Ты не в курсе? – удивился Жора. – Утром было одно из тех собраний, на котором директор выпивает страх своих замов и начальников отделов. Это наш с тобой праздник. Мы называем его день профилактики. Такие собрания бывают только раз в месяц, всегда тридцатого числа.

– Еще один козырь нам в руки! – обрадовался я, немедленно соображая, что до дня восстания теперь ровно месяц, но, кажется, Жора этого не понял.

– Да, чуть не забыл! Поздравь меня, – вдруг спохватился я.

– С чем?

– С повышением. Я редактор заводской газеты. Как там она называется? Ах, да… «Вестник Полиуретана».

Жора посмотрел на меня странным взглядом, значение которого я не сразу понял, и без особого энтузиазма поздравил с новым назначением. Мы оба вернулись к своим обязанностям, к заводской рутине.

К концу рабочего дня я чувствовал себя еле живым – так много энергии ушло в беседке. Я догадывался, что так не должно быть, нельзя растрачивать себя попусту. Наверняка есть какие-то способы сублимации, но я не имею о них ни малейшего представления. Пока не имею.

Размышления наслаивались одно на другое, пока я трясся в автобусе по дороге домой, пока шел от остановки.

В саду я ненадолго задержался полюбоваться каплями росы на паутине. Несмотря на усталость, все казалось мне невероятно красочным и наполненным жизнью. Возможно потому, что сам я преисполнился надежд.

В кухне оказалось несколько людоедов. Все они сидели на корточках. Около холодильника стоял Войчишек. Кивнув, он шагнул навстречу и, оттеснив меня обратно в коридор, вышел на улицу.

– А где Зоя? – спросил я, раздраженный тем, что вместо нее в доме последнее время хозяйничает полдюжины людоедов.

– Отдыхает. На чердаке, – не оборачиваясь сказал Вовчик.

Я прошел в комнату.

Боже, какой здесь бардак!

Подоконник, шкаф, стол – все в пыли. На полу крошки и мусор. Пора уже начинать организовываться.

У меня появилась жажда деятельности.

Начну-ка со своей кровати. Наведу порядок. Затем поужинаю, а после примусь за изучение закона Ширмана. Мне не терпелось за него взяться. Кроме того, я еще не раскрывал карту Сократа. Иметь в запасе реальные пути к отступлению было бы очень неплохо.

Я стал собирать разбросанные вещи.

Где это запропастился Андриан? Утром он говорил, что сегодня у него выходной. Значит, должен быть дома. Никогда мой сосед в такое время не отлучался. В сердце закралась радостная надежда.

А может, Андриан решил не терять времени и уже начать сбивать команду, собирать людей для восстания? Но ведь я ему еще ничего не говорил о своих планах. Что он знает? О чем он может говорить людям, если не имеет представления о слабостях противника и о том, что требуется для его уничтожения?

И все же было очень приятно.

Человек, который вначале показался мне совершенно деградировавшим, теперь своими действиями вдохновлял меня.

Странность, медлительность, чрезмерная флегматичность, возможно, объяснялась влиянием наркотической смеси, что помогала спастись от веяния. Вряд ли, конечно, такой человек, как Андриан, подойдет для участия в проекте «Матрешка», который я намеревался воплотить в жизнь за месяц. Но вполне вероятно, что он поможет мне найти нужных людей.

Я переоделся, навел порядок в вещах. Взял кружку и отправился на кухню налить себе кипятка.

Людоеды уже не сидели на полу, они суетились кто за столом, кто возле раковины, занимаясь каждый своим делом.

На столе лежала красно-бурая груда внутренностей, и Сева проворно с ними разделывался при помощи большого кухонного ножа. Небольшой столик рядом был заставлен пустыми стеклянными банками. На газовой плите в большой кастрюле закипала вода.

Двое менгов промывали под струей воды большие куски то ли легких, то ли печени. На полу поверх большого лоскута полиэтиленовой пленки лежал Андриан. Он был раздет до пояса. Грудная клетка была вскрыта и зияла пустотой.

Я выбежал из дома. У калитки меня вырвало. Выскочив на улицу, я понесся вдоль заборов неизвестно куда.

Черноволосая возникла неожиданно. Не успев свернуть, я налетел на нее.

– Куда спешишь? – поинтересовалась она.

Я не мог выдавить ни слова. Меня трясло.

– Снова на мост? Какой хлипкий достался нам избавитель.

Отчаяние и ужас отступили, все мое существо наполнилось ненавистью.

– Тварь! – Прозвучало как плевок.

Она улыбнулась, остановившись на тонкой грани, близкой к оскалу.

– Так-то лучше. Твой друг был очень счастлив, перед смертью, поверь.

Я стиснул кулаки. Еще слово, и я за себя не отвечаю. Никогда не бил женщину, но черноволосая не женщина, она – самка менгов, чудовище.

Она склонилась ко мне, будто собиралась поцеловать. Я отшатнулся, но не смог отвести взгляд.

– Страх – изысканный соус, – прошептала она и наклонилась еще ближе. – Но блюдо можно приправить и чем-то иным, создать новые оттенки вкуса.

Мое сердце забилось чаще. Если бы мне однажды пришло в голову стать едой, то только ее. Я подался навстречу, но черноволосая отвела взгляд.– Ты доведешь начатое дело до конца, – сказала она, развернулась и ушла.

19


Оливейра стал моим проводником.

Как в былые времена один поэт водил другого по кругам ада, так сейчас маленький анголец, заброшенный судьбой в проклятый Богом Полиуретан, открывает мне его сумрачные места. В выходные дни мы с моим чернокожим гидом бродим по городу. Всякий раз по новому маршруту.

У Оливейры была привычка заглядывать в магазинчик в подвале одного из двухэтажных коттеджей. Он покупал себе пару баклажек пива. Мой приятель пил часто и много, несмотря на это был строен и подтянут.

– Странно, но сервейжа здесь самый хороший из тех, который я пил, – пожимал плечами негр, будто в оправдание.

Я брал две порции мороженого. Мы выходили на улицу, Оливейра указывал пальцем: «Туда». Брели на заброшенный стадион, к рынку, на озеро или еще куда-нибудь. И все время мне казалось, что рядом с нами шел кто-то еще.

Людей в городе мало даже на выходные. Основная часть работающих жителей попивает, сидя дома. Иногда в переулках попадаются старухи с котомками или небольшие – человека по два-три – компании подростков. Кто бы ни встречался – все норовят обходить нас стороной.

– Глянь, какие тихие, – говорит Оливейра, кивая на двух пацанов. – Сперва никак не мог привыкнуть.

Так оно и есть. Молодежь в городе робкая и скованная, одежды носит старомодные. У ребятни диковинная привычка опускать глаза во время разговора. Спросишь дорогу – в ответ сконфуженное молчание. Это напомнило мне молодых монахов одного захолустного мужского монастыря, где заправлял очень суровый настоятель. Нет, в глазах здешних ребят куда больше отрешенности.

Как-то раз шли от рынка к старой автостанции, на месте которой сейчас поросший молодой порослью пустырь. Двигались в обход. Проходя по краю одной из балок, я заметил небольшой поселок: он висел на южном склоне.

– Лагерь детей умерших полиуретанцев, – спокойно объяснил Оливейра. – Возраст от трех до пятнадцати.

Подойдя ближе, я рассмотрел длинные бараки. Они были выстроены ступенями. В фанерных стенах темнели маленькие окошки.

– Дети на обеспечении, – сказал Оливейра. – Им тут живется неплохо. Детей кормит завод, городской власть и сутенеры.

– Какие сутенеры?

– Сутенеры, fila da puta! Люди, который продавал девушек. Этот лагерь вроде как проект. В него вкладывают деньги.

Я окинул взглядом жалкие одноэтажные лачуги и непонимающе посмотрел на спутника.

– Ха! – негр чавкнул толстыми губами. – Ты у меня дома еще не был.

Оливейра жил в новом рабочем районе, о котором и впрямь ходили самые дурные слухи. Надо признать, что за время, проведенное в Полиуретане, мое представление о жутком городе не прояснилось. С каждым днем оно становилось все туманнее и запутаннее.

– Каким боком причастны сутенеры к детскому лагерю? – спросил я.

– А ты сам не понимаешь?

Он ткнул пальцем куда-то в сторону.

– Площадка за домом культуры. Заведение не работает, но место там довольно живое, особенно по ночам. Там можно выбирал девушку. Недорого. И там охрана от собак.

Собаками Оливейра называл менгов.

– Только туда надо являться затемно, а уходить уже утром.

– Погоди… Что значит охрана? У них что, огнестрельное оружие есть?

– Что ты! – негр сделал гримасу. – Собак же никто не убивал, их только отпугивал?

– Чем отпугивают, Оливейра?

– А поди, узнай…

За детским лагерем, не доходя трехсот метров до бывшей автостанции, была свалка, занимающая, по меньшей мере, три гектара земли. У входа в нее находилась будка сторожа. В ней жил Никита, двоюродный брат Николая. Раньше он работал в котельной вместе с Оливейрой, но по состоянию здоровья был уволен. Теперь его делом стала утилизация твердых отходов, то есть сжигание производственного и бытового мусора.

Никита – гипертоник, пива не пьет: он заварил мне и себе чай из веточек малины. Мы сели на скамейку в тени. Рядом со свалкой соседствовал еще один поселок, названный Городом Шатунов. Это своего рода анклав, маленькое государство. Здесь в землянках, шалашах и крохотных сарайчиках (кто на что горазд) живут сплошь старики и старухи – главным образом те, кому не досталось ни земельного участка, ни места в коттедже, либо такие, кто их потерял. Обитатели этого места как тени шатаются по окрестностям в поисках пищи: для них сгодятся любые отбросы.

Никита пускал шатунов на территорию свалки (здесь можно поживиться вещами), но не более пяти человек за раз. Он знал всех бомжей в лицо, и у него даже был составлен «график заходов», который четко соблюдался. Затем, по возвращении он взимал плату, выбирая из собранного хлама, что приглянется.

Правило такое: каждому дается один час. При появлении блюстителей порядка все в мгновение ока обязаны исчезнуть в лесополосе, окружающей свалку.

Шатуны ходили среди костров и дыма в поисках чего-нибудь практичного, и я думал о постапокалиптических временах. Не то плащи, не то туники, сшитые из обрывков мешковины, старых пальто и курток, бедуинские платки на головах, бахилы из лоскутов грубой материи – все это делало их похожими на ходячие пугала.

– Я знаю, почему ты здесь бродишь, – говорит Никита мне одному, как будто я пришел без Оливейры.

Я посмотрел на него вопросительно.

– Ты надеешься, что где-то в Грани есть проход…

Я пожал плечами и отхлебнул отвара, пахнущего пылью. В кармане у меня лежала потрепанная карта Сократа, цена которой оказалась ломаный грош. В Грани не нашлось ни одной прорехи. Ни одно из отмеченных мест не подтвердилось.

Самое неприятное во всей этой истории поисков то, что приходится делать хорошую мину при очень плохой игре. Избавитель же всеведущий, и все, что он делает, не просто так, все наполнено тайным смыслом и значением. Хорошо хоть объяснений никто не требует. Все просто выжидают.

– Если бы ты нашел проход, первыми бы через него ринулись работяги.

– Это так, amigo, – вздохнул Оливейра.

– Работягам приходится нелегко, – сказал Никита. – У них труд просто каторжный. Я спрашиваю вас: неужели это двадцать первый век?!

Он сплюнул. Оливейра кивнул. Он знал не понаслышке, что такое каторжный труд.

– Оборудование, на котором люди работают, вышло из строя еще в те времена, когда мы были детьми. Знаете, что? Когда я работал, я смотрел на нашу спецодежду и всегда вспоминал кадры старых документальных фильмов о послевоенной разрухе. Спецодежду нам выдавали только один раз – когда принимали на работу. А зарплата?.. Тьфу! С тех пор, как уволился, видеть не хочу проклятый завод!

Я смотрел на него и думал: интересно, который раз он повторяет уже эти слова? Причины его возмущения мелки, избиты в сравнении с настоящим злом, что творится в этой чертовой мясорубке.

Вдруг Никита насторожился, притушил бычок.

– Оливейра! Глянь, кто там? Не блюстители?

Негр встал, вытянул шею, пытаясь из-за кустов рассмотреть, кто идет по дороге.

На его лице появилось выражение ужаса. Так испугать его могут только людоеды.

– Собаки… – сказал он, и я успел схватить его за брючный ремень. Оливейра начал вырываться, но я не пустил.

– Не бойся. Мы не должны их бояться.

Я узнал среди идущих Илью, Мишу и Войчишека.

Никита, хоть и изменяется в лице, но в целом сохранял спокойствие. У него должность государственная, он – охранник свалки, а на государственные должности объявлен мораторий.

Узнав Илью, я почувствовал ярость. Не хотел его видеть. Знал, что он меня везде ищет, чтобы вновь попытаться со мной договориться. Но теперь, когда я переехал в общежитие, ему стало труднее со мной встретиться.

– Сергей Петрович! Предполагаю, вы будете отказываться… Поймите, нам очень нужно кое-что обсудить, – он говорил, как всегда почтительно, но теперь в его голосе звучала неуверенность.

Я не видел его больше трех недель, не ходил даже к Зое.

– Здравствуйте, – сказал Илья, подойдя к нам. Я ощутил, как Оливейру начала бить дрожь.

Запахло собачатиной. Над нами нависли три зловещие фигуры. Войчишек, самый маленький из менгов, моего роста. Илья и особенно Миша закрывают собой полнеба. Даже днем, когда их сила в упадке, они вдвоем запросто могли бы справиться с пятью-шестью обычными людьми. Но вряд ли жители города, даже собравшись толпой, посмели бы переступить внутренний барьер и напасть на монстров.

– Чаю не желаете? – с запинкой спросил Николай несколько упавшим голосом.

– Не беспокойтесь о чае, – сказал Илья, сверкнув своими янтарными глазами. – Нам надо пообщаться с Сергеем Петровичем.

Я смотрел в сторону, делал вид, что не замечаю пришедших.

– Какой здесь отвратительный запах, – сказал Миша.

Ты себя понюхай, подумал я.

– Горят отходы… – объяснил Никита.

– Дышать невозможно, – заметил Войчишек.

– В цехах постоянно такой запах, – пожал плечами Николай. – Бывает и хуже.

Оливейра сидел, сжавшись в комочек. Мне стало жаль негра.

Его угнетала сама мысль о возможности разговаривать с чудовищами. Несколько месяцев назад менги на его глазах задрали женщину.

Я поднялся и отошел подальше от скамейки. Людоеды последовали за мной.

– Чего вы от меня хотите? – спросил я, остановившись.

– Вы правильно поступили, что отошли в сторону, – одобрительно сказал Илья. – Я всегда расстраиваюсь, когда приходится невольно кого-нибудь пугать своим присутствием. Ведь люди не верят, что на самом деле мы не желаем им зла. Они считают нас злыми.

– А вы добрые? – я был возмущен его лицемерием.

– Мы стараемся понимать психологию людей. Это краеугольный камень всей нашей морали.

Мне захотелось плюнуть ему в морду.

– Давайте не тратить времени, – сказал я. – Если вы хотите поговорить о психологии и морали, обращайтесь к тем, кто правит этим городом.

– Мы не снимаем с себя ответственность за смерть вашего друга. Скажу больше. Наши психологи анализировали случившееся и пришли к выводу, что в сложившейся на тот момент ситуации, учитывая…

Я пренебрежительно фыркнул.

Менг замер, ожидая, что я что-то скажу, но я молчал.

– Мы поступили так, как поступили, – продолжал Илья, – причиной этому было наше интуитивное чувство. Мы опасались, что вы предпочтете доверительному сотрудничеству с нами дружбу с тем человеком. Вы индивидуалист.

– И что?

– Вы выбрали бы его. Ведь он человек, как и вы. Это, так или иначе, повлияло бы на наши совместные планы. Нет, Сергей Петрович. Вы должны работать в чуждой вам атмосфере. Дружба смягчила бы вас, слишком расслабила. Возросла бы опасность провала операции.

– Вы сказали, что не снимаете с себя ответственности за смерть Андриана. Но из всего сказанного я понял, что чувства вины за содеянное не испытываете.

– Разумеется, нет. Я ведь только что вам разъяснил целесообразность наших действий. Мы работали по привычной схеме, выполняли задание, поступившее сверху, то есть, от Повара. Теоретически мы могли бы действовать в этом случае неадекватно, иначе говоря, не выполнить задания вообще. Но спонтанного отказа подчиниться не произошло. Анализ показал, что вероятность возникновения отказа составляла восемьдесят два и пять десятых процента. Почему же не сработало? Все просто: включились подсознательные механизмы. Мы уничтожили вашего потенциального друга, жертвуя им во имя общего дела. Лично я усматриваю здесь вот что: мы, менги, всегда стремились к гуманизации. Это была своего рода ревность, одно из человеческих чувств, синдром Каина. Мы убили человека, который мог бы в будущем встать между нами. Мы не хотели, чтобы кто-то мешал нашей дружбе.

– Думаете, я поверю в этот бред? В наши совместные планы дружба вообще не входила.

– Можно ли дружбу планировать? Разве это не естественная потребность тех, кто хочет учиться морали?

– Это ложь. Вы никогда не станете людьми. В человеческом обществе хватает таких, которые используют так называемую мораль исключительно в целях собственного оправдания. В лучшем случае вы будете похожими на них. До той поры, пока вы не испытаете чувства вины – глубокой, пронизывающей и мучительной, – вы не сможете стать настоящими людьми.

Лицо Ильи на мгновение стало звериным, но укротил его.

– Разве не из этого самого чувства вины выросли навязчивые страхи и обессивные состояния – все, что является основой существования хозяев? Не забывайте, я ведь врач и тоже неплохо знаю людей.

– Знать человека и быть им – не одно и то же.

– К сожалению, это так.

На протяжении разговора Миша и Войчишек стояли на почтительном расстоянии.

Мы находились на открытой местности. Солнце палило нещадно. Илья то и дело обтирал лысину платком и от него исходил отталкивающий запах.

– Ближе к делу, – сказал я.

– Вы не сможете все время убегать от собственной совести, – проговорил Илья тихо. – Мы хотим предложить вам вернуться к тому, на чем остановились три с половиной недели назад. Сознаюсь: план, предложенный вами, мы до конца не поняли. Но, возможно, в целом он эффективен. Наши социологи подсчитали…

– Давайте оставим ваших социологов в покое. Они все равно не смогут уразуметь сути, даже если вы вооружите их самыми современными знаниями в области социологии. Это игра в карты. Она построена на интуиции и везении. Мне в этой игре не очень-то везло, и я вовремя из нее вышел.

– Но вы сможете вернуться обратно. Вы вновь станете ведущим игроком. Мы опять распределим роли, осуществим придуманную вами методику и вступим в игру. Я клянусь вам, что менги будут действовать быстро и слаженно, постараются понимать вас с полуслова.

– Ваше мышление не интуитивно, Илья. Потому оно замедленно. В противном случае существа, обладающие огромной физической силой и большим жизненным опытом, не позволили бы так просто себя закабалить. Пугать маленьких детей, строить этические теоремы и пожирать человечину – это все, на что вы способны. Это был камень в его огород. Глаза Ильи блеснули желтым огнем.

Миша с Войчишеком угрожающе шагнули в мою сторону. Но Илья жестом их остановил.

– Сергей Петрович. Это не игра на интерес. Мы предлагаем вам деньги. Подумайте. Речь идет о большой сумме.

– Насколько большой?

– На нашем совещании было принято решение использовать часть средств из основного и резервного фонда. Это пятьсот тысяч долларов.

– Пятьсот тысяч и ваш уход из города, – не долго думая, сказал я.

– Мы согласны, – Илья протянул мне руку. – После того, как будет уничтожена Грань, вряд ли в этом городе останется хотя бы одно разумное существо – будь то человек, будь то менг.

Я не ответил рукопожатием.– Вечером у вас дома, – сухо сказал я. – Вероятно, со мной будут еще люди. Вам потребуется собрать десять самых сильных и надежных чел… ваших бойцов.

Я вернулся к приятелям, сел на скамейку и закрыл лицо руками. Рыданья сдавили горло…

20


Я постучал в ворота. Со времени моего последнего посещения их выкрасили в густой черный цвет.

Со мной были Жора, Николай и Василий.

Жора уже общался с менгами. Николай и Вася, которые поначалу выразили активное желание следовать за мной, теперь явно занервничали.

Николай вопреки привычной для него манере притих и был бледен. Вася же напротив стал оживленнее обычного. Он так и сыпал плоскими шутками в адрес предстоящей встречи.

– Жизнь – это тьфу! – говорил он. – Сегодня ты поэт, завтра – кусок сырого мяса.

Я был в ответе за обман, на который вынужден был пойти, чтобы не потерять вероятных сподвижников. Мне пришлось сказать этим людям, ближайшим друзьям Андриана, что их приятель просто ушел из города. Он сделал это осознанно, даже не приняв наркотической настойки. Выбрал верную смерть. Жалкому рабству предпочел самоубийство.

Андриан стал для них личностью, не пожелавшей смириться с участью раба. Подобно Андрею, выбросившемуся из окна, он был отнесен к списку героев-бунтовщиков. И все же меня мучили угрызения совести. Пройдет время, мы добьемся своего, и я обязательно расскажу им правду.

Ворота открыл мальчишка, сын Ильи.

– Проходите, – ненатурально грубым голосом сказал он.

Мы вошли во двор, обошли ржавую «Ниву». Навстречу нам, расставив руки, словно для объятий, и радостно улыбаясь, вышел главный менг.

Я подумал, что эта встреча и предстоящая сделка оправдывается лишь тем, что в городе нет другой такой мощной оппозиционной силы, как клан людоедов Морховицей. Каким бы вопиюще противоречивым не был союз людей и менгов, мы все-таки вынуждены сплотиться. И еще я подумал, что мышлением стал похож на политика или какого-нибудь хитрого корпоративного интригана-крысу, не брезгующего ничем для достижения своих целей.

Я не подал руки, как и в прошлый раз, при этом краем глаза я уловил удивленный взгляд Цумана.

– Давайте сразу к делу, – сказал я, проходя в дом.

Не разуваясь, сразу прошагал в знакомую мне гостиную. Там на диване и на стульях уже сидело несколько людоедов. Некоторые встали, выказывая этим уважение ко мне.

Я быстро кивнул им и сел в предложенное кресло. Пересчитал присутствующих. Девять персон. С Ильей десять. Все в порядке.

Жора, Николай и Василий, вошедшие вслед за мной, заняли свободные места.

– Знакомьтесь, – бросил я.

Мои компаньоны стали с опаской пожимать руки людоедам. После того, как каждый назвал свое имя, я начал говорить:

– Сегодня двадцать шестое число. Это значит, что до начала действий у нас осталось трое полных суток и одна ночь. А если точнее, – я посмотрел на свои старенькие «Casio», – около восьмидесяти пяти часов.

Илья подал знак. Войчишек достал блокнот и стал записывать.

– За это время мы должны пройти курс полной подготовки. Все присутствующие изучат свои обязанности, которые будут выполнять в строгом хронологическом порядке. В битве участвуют и живые и мертвые. Мы все должны стать единым активным организмом, потому как бороться будем с монолитным, автономным, исполинским и совершенно неизученным существом. С настоящим драконом.

– Петрович, – поднял руку Николай. Бледность понемногу сходила с его лица, мелкие черты приходили в привычное движение. – Вы сказали: живые и мертвые. А что это значит? Я не понимаю.

– Это значит, – проговорил я, – что в битве с драконом будут участвовать не только те, кто ходит ныне по земле, но и такие, кто сейчас уже находится в ином мире.

– Этого только не хватало, – тихо сказал Василий.

– Вы вначале должны выслушать, – с раздражением пробурчал Жора. – Каждый из вас получит задание в соответствии со своими умственными способностями.

Я дождался тишины и продолжал:

– Тридцатого июля, в семь часов утра, начнется совещание руководителей, которое будет проводить директор Присмотров. Я в нем также приму участие. Как нам удалось выяснить, совещание заканчивается тем, что присутствующие отдают директору накопленную энергию. Сам Присмотров называет это подпиткой мозга. В числе доноров, отдающих энергию, буду и я. Меня научили очищать энергию. Не имеет значения, что я представляю совсем маленькую службу. Все дело в подчиненных. Бывает, один единственный человек способен превзойти десяток по качеству и количеству продукта. В течение месяца я пил страх единственной своей подчиненной и теперь должен отдать накопленный экстракт.

– Стал-быть, вы и впрямь это делали, Петрович? – спросил Николай.

– Разумеется, нет. В течение месяца я…

Тут я подумал, сколько времени было упущено из-за моей апатии. Нет, я человек не военный и все-таки далеко не политик. Я никак не мог смириться с предательством людоедов. Только три раза мы с Жорой проводили тренировку и собирались в матрешку, внутренним ядром которой был Андрей. То, на что было отведено четыре недели, мы должны были теперь сделать за три дня.

– В течение месяца мы с Жорой готовили директору ядовитую пилюлю. В двух словах не объяснить, что это такое.

– Расскажете поподробнее? – попросил Илья.

– Разумеется, – ответил я. – Все присутствующие должны быть не только детально посвящены в план наших действий, но и представлять его внутренний механизм.

Я встал и прошелся по комнате.

– Кто чувствует свой страх, тот может им и управлять. Вообразите себе матрешку, все составные части которой соединены так, что в разрезе она представляет собой спираль. Я буду ее внешней оболочкой. Моя задача на совещании руководителей – быть таким, как все эти чинопочитатели. Попробовав меня, директор должен ощутить привычный вкус страха. Не должно быть никаких примесей: ни протеста, ни отчаяния, которым богаты страхи толпы, – я вспомнил последний тренинг по передаче страха, который проводил Гавинский. – В зоне солнечного сплетения я заложил небольшую капсулу очищенной энергии. Разумеется, это мой собственный страх. Но, используя те практические навыки, которые я освоил на тренировках в течение месяца, я смог его очистить и довести до необходимого качества. Надеюсь, директор не сможет почувствовать, что моя капсула отличается от тех, которые приготовили его замы и начальники отделов. Иначе наш план провалится. Важно, чтобы Присмотров успел заглотнуть наживку. За ней, как леска, потянется след – тонкая, но прочная энергетическая нить, соединяющая меня с Жоржем. Находясь неподалеку, в том же корпусе, Жорж, настроенный со мной на одну волну, будет ждать, пока директор не клюнет! Да-да! Это будет выглядеть как ловля на крючок. Без пяти восемь, за пять минут до окончания совещания, Жора выпьет двойную дозу отвара, структура его капсулы изменится, но директор обязан будет ее проглотить вслед за моей. И вот Жора отдает директору свою капсулу, нашу с ним заготовку. Внешне она ничем не будет отличаться от моей, как и матрешка не отличается от своей сестры. Директор ее проглотит, и тогда она станет настоящей костью у него в горле. Он не сможет ее выплюнуть. Ведь Жорина и моя капсулы будут представлять собой неделимое целое.

Людоеды слушали, затаив дыхание. Только ручка Войчишека скрипела, покрывая листки блокнота мелкими каракулями.

– Но это еще не все. Цепочка на этом не обрывается. Она ведет дальше, в мир мертвых, который всегда рядом с нами. Там ждет своего часа еще одна капсула – ядро матрешки.

Войчишек перестал записывать и, открыв рот, уставился на меня. Впрочем, и другие всматривались как-то особенно внимательно, гадая, не сошел ли я с ума. Только Жора, закинув ногу на ногу, гордо глядел в окно.

– Я не смог бы так досконально осмыслить этот метод, если бы не душа (или астральное тело, если вам угодно) того парня, который выбросился из окна. Я говорю об Андрее, Жорином друге. Именно он с его чистой энергией, совершенно лишенной страха, и будет глотком яда. Смертельным вирусом. Бомбой замедленного действия.

Я вернулся к своему креслу и сел.

– А если директор не проглотит вашу наживку, матрешку, все то, что вы только что сказали? – затарахтел Николай. – А если порвется, лопнет эта самая ваша леска? А если он догадается?

– Об этом я уже сказал. Тогда меры со стороны руководства ужесточатся. Меня дискредитируют. Другими словами уничтожат. Вынуждены будут.

– Но как вы сможете поддерживать эту ниточку? Стал-быть, вас есть такие способности?

– А как вы, Николай Петров, автомеханик транспортного цеха, умудряетесь питать своей энергией чудовищное энергетическое создание, корпорацию-фантом, монстра-паразита? Может быть, научились этому в школе?

Николай наклонил голову и задумался.

– Теперь, что касается вас, господа менги. Пока идет совещание, вы движетесь к зданию завода по короткому пути. Дорогу вам будут показывать Николай или Василий. Они водители автобусов. Им известен транспортный маршрут. Задействованы оба на случай внеурочного привлечения одного из них к работам, такое случается часто. Вы подходите к зданию, нейтрализуете охранника и ровно в восемь выводите из строя генераторы.

Людоеды зашушукались.

– Есть одна проблема, – сказал вдруг Войчишек. – Мы не знаем, где расположен генератор.

– Во-первых, генератор не один, их два, – поправил я. – А во-вторых, нам теперь достоверно известно, где они находятся. Жорж потратил целую неделю в поисках мест, к которым подается усиленное электропитание. Он обнаружил три таких места.

Все замерли, приготовившись услышать важнейшие сведения.

– Но прежде я должен вас предупредить, – спокойно сказал я. – Если вы попытаетесь захватить генераторы в корыстных целях, вы все будете немедленно уничтожены. Для этого подготовлена специальная группа.

– Всем сидеть! – крикнул Илья. Его слова, видимо, были обращены к соплеменникам.

Но и так никто не двинулся с места. Только внезапно людоеды ощерились. В животе у меня аж запекло от их хищных взглядов.

– Напрасно горячитесь, Сергей Петрович, – Илья себя неплохо контролировал. Невольно я им даже восхитился, насколько возможно было испытать подобное чувство к убийце моего друга.

– Напрасно или не напрасно – покажет время, – сказал я. – То, что сейчас мы союзники, ни о чем не говорит. Мы относимся к разным племенам, и я не могу предсказать, какими будут ваши действия после того, как битва с общим врагом будет выиграна.

Жора, Василий и Николай смотрели на менгов победоносно, хоть в их взглядах и улавливалась тень страха.

– Местоположение генератора вы узнаете в самую последнюю минуту. Ровно в восемь Жора Цуман разошлет по сети на все компьютеры аппарата и заводских цехов одно простое сообщение: «Веянию конец! Все руководство в зале для совещаний!»

Илья довольно улыбнулся.

– Dictum – factum! – проговорил он.

За ним заулыбались и остальные, даже хмурившиеся только что менги. Атмосфера разрядилась.

– И еще. Для уничтожения генератора понадобится автоген, два тяжелых лома, кувалда и ваша сила, которая умножается по ночам.

Я посмотрел вопросительно на Илью.

– Утром трудно, но возможно, – сказал Илья.

– Хорошо! Теперь я бы хотел получить расписку-договор о передаче мне суммы, которую мы вчера обговорили, в случае успешного завершения дела.

– Об этом мы позаботились, – сказал Илья и хлопнул в ладоши.

Тут же из коридора вывели трясущегося от страха связанного человека.

– Кто это?! – изумился я.

– Государственный нотариус, – сказал Илья. – Наш местный гарант законности.

21


Вместо того чтобы откорректировать статью Лили, своей юной помощницы, я вдоль и поперек исчеркал ее красным маркером и поставил в уголке неумолимую резолюцию: «Переделать!»

Моя контора была дочерним предприятием ЗАО «Полиуретан» и находилась за пределами завода, неподалеку от здания городского совета. Место мне нравилось. Теперь я был избавлен от необходимости каждый день ездить по бесконечно унылой спирали, похожей на многокилометровый кишечник.

Я посмотрел на часы. Семнадцать тридцать две.

Надевая на ходу шлем, я вышел на задний двор. Здесь меня ждал старенький мотоцикл. Мой мотоцикл. Я купил его с рук на прошлой неделе. Руководство, не имея возможности обеспечить меня служебным транспортом, выписало для покупки мотоцикла премию.

Это был черный BMW, модель K-100, 1984 года выпуска, рядная четверка с жидкостным охлаждением и впрыском топлива. Я сел на своего железного коня. Мотаться по пустынным дорогам Полиуретана было сплошным удовольствием. Завел мотор и без прогрева, загнав стрелку тахометра в край шкалы, рванул с места.

В воздухе остался запах гари, а на асфальте черный след каучука.

Поначалу, преодолевая спираль, я каждый раз боялся сбиться с маршрута. Дважды брал в проводники Николая. Я считал, что проходы в тоннели открываются при помощи механизмов, запускаемых дистанционно. Но позже я стал свидетелем невероятного: во время движения транспорта по спирали пространство искривлялось само по себе, открывая поворот к более короткой дороге.

За несколько мгновений до того, как слышался маленький хлопок отворяющегося тоннеля, ухо различало слабое электрическое потрескивание. Эти звуки были настолько тихими, что иногда я сомневался в их физическом происхождении. Скорее всего, они входили в мозг экстрасенсорно, иначе шум двигателя вряд ли позволил бы их услышать.

Первыми эти странные тоннели, видимо, обнаружили водители автобусов. Впоследствии эти проезды были для удобства заасфальтированы, а сверху еще и замаскированы плитами. Только на входе и выходе дорога была грунтовой.

Я запомнил места и научился вовремя сворачивать и, в конце концов, пришел к выводу, что этот фокус не был запланирован создателями корпорации. Создание пространственных тоннелей было своего рода проявлением мимикрии Улитки. Так она прятала от внешнего мира свое ядро.

Мысль была безумна, но по-другому я не сумел объяснить это фантастическое явление. И совсем уже было непонятно: зачем Улитка пропустила меня, пришедшего по собственной воле? Почему не сработал иммунитет, когда я, носитель инакомыслия и чужеродных генов, пешком преодолевал петли спирали?

Я благополучно проехал через все тоннели и, прогрохотав по подъезду из бетонных плит, вкатил во двор административного корпуса. Поставил мотоцикл рядом с беседкой.

Здесь начиналась территория Андрея. Она представляла собой чуть искаженный круг. Центр его приходился как раз на место его гибели. Круг накрывал двор, часть прилегающей парковой зоны и все здание.

Я подошел к центру, закрыл глаза и стал вызывать Андрея.

С самого начала нашей подготовки к восстанию я изгнал из головы представления, относившиеся к чувственному восприятию действительности и доверился интуиции. Просто блокировал рациональную часть себя. Несмотря на то, что приготовление ядовитой капсулы казалось мне абсурдным и никак не обоснованным, я принял эту идею, потому что сомневаться в моем положении – роскошь. Я проводил аналогию с приготовлением волшебной пилюли средневековыми алхимиками.

К тому времени, когда план окончательно сложился у меня в голове, я окончательно стал воспринимать Улитку, как самодостаточное живое существо. Возможно, в этом городе я был единственным человеком, который доподлинно знал о ее существовании, будучи при этом ее настоящим врагом. Потому вряд ли кто-нибудь так мог интересовать ее, как я. От всей души желая ей смерти, без сомнения, я привлекал ее внимание.

Улитка со мной играла. Она навевала мне сказочные сны. Она посылала мне уродливые призраки. Пыталась сбить меня с толку. Она была повсюду – в каждом камне ее улиц, в каждой мысли ее жителей. Улитка втянула меня в свой жуткий ирреальный мир. Никто не знал ее ближе, чем я. Даже Елена, влюбленная в Улитку, как безумный монах Кампанелла в Город Солнца, вряд ли могла чувствовать ее строптивый характер.

Улитка кичилась своей хищностью и опасностью. Ибо она была городом-ловушкой, гигантской личинкой муравьиного льва, вырывшей в песке воронку и затаившейся на дне в ожидании добычи.

И все же порой мне казалось, что я еще слишком далек от понимания Улитки. Даже само это название иногда меня вводило в заблуждение, и когда я начинал о ней думать, то мысленно называл ее Темным Нечто.

Я не мог постичь ее природу, но теперь уже понимал, как уничтожить ее мозг и остановить сердце. Когда Цуман назвал мне три вероятных местоположения генераторов, меня внезапно осенило. Котельная № 1, центральная столовая, отдел кадров…

Я вспомнил голос, принадлежащий, конечно, Андрею.

«Здесь то, что ты ищешь… Оно совсем близко…»

И странные надписи на железных дверях.

Г№ 1 ст. д.

Генератор № 1, Грань.

Г№ 2 ст.

Генератор № 2, страх.

Солнце закатывалось. Тень от здания накрыла меня. Жара стала спадать.

Реальность вздрогнула, и нахлынуло желтое марево.

– Привет, – сказал Андрей, выходя навстречу.

Как всегда, на нем была белоснежная отутюженная рубаха, сиреневый галстук.

– Ну, как? – спросил я.

Андрей поправил очки.

– Жора молодец, – сказал он. – У нас все получится.

Я невольно улыбнулся. Как жаль, что я не мог принять участия в тренировке. Я знаю, что сегодня весь день Жора с Андреем репетировали последний, самый главный, этап нашей борьбы. Если бы я среди рабочего дня вдруг появился на территории завода на своем BMW, это навлекло бы ненужные подозрения. Поэтому мы должны были оттачивать наши действия поэтапно.

– Как твоя капсула? – спросил я.

– Вчера ты говорил людоедам, что во мне нет страха.

– Откуда ты знаешь? Жора рассказал?

– Нет, конечно. Я его ни о чем не расспрашивал. Я наблюдал за вами.

– Как ты мог нас видеть? Находясь здесь.

– Двор только место моего соприкосновения с миром живых. На самом деле я не пребываю здесь. Оттуда, где я нахожусь, можно наблюдать всех моих близких и друзей, всех с кем меня связывали добрые отношения. Я нахожусь в очень мрачном месте и смогу его покинуть только после того, как директор потеряет власть. Знаешь, у меня появилась некоторая неуверенность. Это не страх, я действительно не могу бояться. Но понимаешь… Мы не знаем, что произойдет с директором после того, как он примет пищу, которую не в состоянии переварить. Может, он утратит свои силы. Ну а что, если он умрет?

– Да, это не исключено. И будет вполне справедливо, – с энтузиазмом воскликнул я.

– Но ведь это убийство!

Я долго смотрел на Андрея, пытаясь понять его мысли.

– Безусловно, это убийство, Андрей. Но оправданное. Разве директор человек? Он не человек. Присмотров – дракон. Мы должны его победить, уничтожить, иначе он победит нас! Это битва, понимаешь? Самая настоящая война. А на войне убивают.

– Воевать надо честно. Я – обитатель мира мертвых. В вашем мире нет того оружия, которым я собираюсь воспользоваться.

– А директор, по-твоему, честно поступает? Разве не из-за него ты погиб?

Он нахмурился.

– Я сам себя убил. Смалодушничал.

Так вышло, что этой темы мы ни разу с ним не касались.

– Из-за Елены Сергеевны? – спросил я.

Он вскинул взгляд. В глазах мелькнула боль.

– Я узнал кое-что. Случайно. Подслушал телефонный разговор.

– Что ты узнал? – спросил я. – Скажи мне! Это важно.

Андрей снял очки, протер их и опять надел. Просто машинальный жест.

– Сергей, я был твоим предшественником. Случайным. В городе я появился прошлой осенью. Я пришел еще до предсказания. После того, как астролог распустил слух об Избавителе, стали вспоминать, просчитывать. В службе безопасности составили черный список. И я в него, конечно, попал. За нами установили жесткий контроль. Каждое утро я получал длиннющий список заданий, а в конце дня подавал отчет о выполненной работе. За любую промашку меня унижали, а затем выпивали всю энергию, которая у меня накапливалась в ответ. Я потерял сон, не мог есть. Стал похож на ходячего мертвеца с потухшим взглядом… Ты знаешь, сейчас я больше живой, чем был тогда, когда работал в финотделе.

– Они отобрали у тебя жизнь, – сказал я.

– Да… Но этого было мало. Им казалось, что я по-прежнему представляю для них опасность. Меня решили уничтожить физически. Я нечаянно подслушал телефонный разговор, когда сидел в приемной у Вырловой. Мне собирались отрубить голову.

– С кем говорила Елена Сергеевна по телефону? – спросил я, внутренне содрогаясь.

– Не знаю. Но, думаю, с Грязиным.

– С Поваром?

– Он ее предупредил только для того, чтобы я успел передать свои дела кому-нибудь другому. Счета, отчеты, акты… Понимаешь?.. Чтобы не нарушился процесс работы.

– И что ответила Елена?

– Возмутилась. Сказала: где я за один день найду замену клерку, который тянет на себе работу половины отдела.

– И все?

– Да.

Противоречивые чувства кипели во мне. Я не мог вычеркнуть Елену из своей жизни. Не мог отнести ее к разряду абсолютных врагов. Для меня она была странной, очень умной, расчетливой, безгранично жестокой, но удивительной женщиной.

– Андрей. Почему ты приехал в Полиуретан?

– Меня пригласили.

– Кто?

– Жора.

Он поймал мой взгляд.

– Да что ты, я его простил уже. Не вздумай ему говорить. Мы с ним друзья. Правда, знаешь, окончательно я смог простить его только после своей смерти. Тут действует такой закон. Мертвые прощают. Мы обязаны прощать. Вот почему мне так трудно принимать участие в этой войне.

– В битве, – уточнил я. – В битве с драконом, Андрей.

22


Общежитие, в котором я жил, находилось почти на окраине города. Устроиться сюда помогла мне Елена.

После того, как людоеды убили Андриана, я решил ни одного дня не оставаться у Зои. Думаю, старуха все-таки огорчилась, узнав, что я ушел. Но в тот вечер я не сомневался ни минуты.

Андриана убили по приказу Повара. Людоеды не посмели его ослушаться. Андриан был казнен за то, что спас меня. Мыслимо ли было после всего этого продолжать жить в логове убийц-предателей? После встречи с черноволосой я вернулся, забрал вещи и отправился прямиком к Елене. Конечно, она меня не ждала. Елена подошла к застекленной двери, но открыла не сразу. Она колебалась.

У нее кто-то есть, – мелькнула неприятная мысль, – я не единственная игрушка.

Наконец она отворила.

– Прости, я не вовремя, но мне совершенно некуда податься. Неподходящее время для поисков нового жилья.

Если сейчас она меня выставит – точно развлекается с кем-то другим.

Во взгляде Елены читалось недовольство, почти раздражение, но она пригласила меня войти.

Мне хотелось увидеть того, другого. Второго, третьего?.. Как разыгралось воображение! А может, двоих сразу, а Лемешев?

– Ляжешь на диване в гостиной, – сказала Елена.

Так и знал!

Но я и виду не подал, как задето мое самолюбие.

– Завтра я распоряжусь, чтобы тебе предоставили жилье.

Без макияжа Елена выглядела очень трогательно, хоть явственно проступали следы усталости. И тут до меня дошло: нет никого в ее спальне, она просто неуютно чувствовала себя без “боевой раскраски”. И в спальню не пригласила по очень простой причине.

Когда Елена вышла, я сел на диван, закрыл лицо руками и беззвучно рассмеялся над самим собой. Ай да Лемешев, ай да кретин!

Елена выполнила обещание. Благодаря ее влиятельности, я обзавелся крошечным одноместным номером с собственным санузлом. Вскоре у меня появилась книжная полка с кое-какими экземплярами художественных книг и даже старая пишущая машинка «Ятрань», которую я купил по дешевке у комендантши общежития.

Свой черный BMW я оставлял в маленькой кирпичной пристройке к общежитию. Мне даже не пришлось ничего доплачивать за ее аренду. Теперь, когда я стал небольшим начальником, то мог пользоваться определенными привилегиями.

Я относился к категории руководителей среднего звена. Правда, газета не входила в структуру завода. При приеме на эту должность со мной проводил собеседование сам Грязин. Находясь рядом с ним, я ежился.

Со слов Ильи, Повар был менгом. С виду же он выглядел, как обычный и весьма благодушный старик. Он носил старинные круглые очки, за которыми таились слишком темные для его возраста глаза.

Грязин внимательно расспросил меня о моих прошлых достижениях, поинтересовался, какие у меня хобби. Рассказал, что сам он очень любит живопись и даже коллекционирует картины. В общем, беседа внешне вышла непринужденная. Хотя сердце у меня было не на месте.

После собеседования мне вверили два обшарпанных помещения, дали помощницу Лилю да еще бухгалтершу Зинаиду Павловну. Завезли оргтехнику.

За несколько дней я заключил договор с городской типографией. Все было бы хорошо, но ко мне куратором приставили Гавинского. Он часто меня посещал в конторе, ненароком пытаясь пронюхать, с кем я встречаюсь после работы и в чем же, все-таки, заключается моя пресловутая защита. Впрочем, невзирая на лютую ненависть ко мне, не видя никаких действий с моей стороны, он немного поуспокоился и, насколько я понимаю, занялся планомерной перековкой меня в одного из своих.

На днях в свет должен выйти первый номер газеты «Вестник Полиуретана», предназначенной слопать муниципальную «Эхо Полиуретана».

Новая газета моими устами должна из номера в номер восхвалять успехи цехов, оправдывать нынешнюю идеологию и петь дифирамбы руководству. А руководство будет этот процесс жестко контролировать. Гавинский почти уверен, что прижал меня к ногтю. Он ведет себя со мной, как сержант с новобранцем. Бирюкинг в сравнении с Гавинским – жалкая шавка. Я перед этим грубым, ограниченным, но властным человеком почти пресмыкаюсь. Никогда не думал, что театральная студия, куда я ходил подростком, окажет мне такую неоценимую услугу.

Скоро я попаду на первое совещание руководителей. Кто они, эти странные уродцы, томящиеся жаждой страха? Пришельцы из чужих миров? Хотелось бы знать, сколько таких «улиток» запланировано создать на Земле? А может, все существующие корпорации в мире – дело их рук? Но мир живет за счет корпораций, пользуется их продукцией.

Так ли все это?

Как бы там ни было, наша Улитка – экспериментальная модель. Она скрыта от остального мира за невидимой Гранью. Она самая автономная и самая алчная. И, увы, ее руководители – не пришельцы. Они – типичные люди – мыслящие двуногие существа с бьющимися сердцами. В детстве были вскормлены молоком матерей. Когда же, в какой миг своей жизни, они стали нуждаться в иной пище?

Обучение технике питания страхом началось с вводной лекции. Гавинский сам приехал ко мне в офис. Видимо, я был его единственным подопечным.

Он прохаживался из стороны в сторону и нудно читал с замусоленного листа:

– Ситуации, вызывающие чувство страха делятся на четыре группы: непосредственная угроза жизни, социальная угроза, невозможность собственного выбора активности, нарушение взаимодействия с окружающим миром. Вы записывайте, Лемешев, записывайте, – указал он пальцем на тетрадь и продолжил:

– Таким образом, страх подразделяется на биологический, социальный, моральный и дезинтеграционный. Биологический страх вызывается ситуацией, угрожающей непосредственно жизни. Угроза может исходить извне или изнутри организма. В первом случае угроза осознается ясно, и страх тем сильнее, чем более беззащитным ощущает себя человек. Даже осознание того, что можно самому лишить себя жизни, уменьшает напряжение страха.

Я писал, не поднимая головы, стиснув зубы. Меня тошнило от одного только слова “страх”, а оно встречалось почти в каждом предложении, словно призванное зомбировать сознание. Шуршание листков, скрип туфель Гавинского – правой ногой он все время шаркал, – монотонный голос – доводили меня до тихого бешенства.

– Когда нарушается метаболизм, нарушается внутреннее равновесие организма. Главным элементом обменных процессов является кислород. Кислородная недостаточность сильнее всего отражается на нервной системе и возбуждает состояние страха. Недостаток воды, питательных веществ обычно не вызывает столь сильных реакций, как нехватка кислорода. Нарастание страха во времени до предельного уровня при нехватке одного из вышеперечисленных элементов, выглядит следующим образом: для кислорода минуты, для воды часы, для пищи дни.

Страх очень сильно влияет на течение психических процессов. Наблюдается резкое ухудшение или обострение чувствительности, нарушается восприятие, притупляется мозговая деятельность. Страх влияет на мыслительные процессы по-разному: у одних повышается сообразительность, они концентрируются на поиске выхода из положения, у других наблюдается ухудшение продуктивности мышления, что проявляется в растерянности и в отсутствии какой-либо логики в словах и поступках. Это наши подопечные – слабовольные, не способные что-либо предпринять. Им трудно заставить себя преодолеть это состояние. Речь их становится путанной, голос дрожит.

Страх и тревожность оказывают огромное влияние на внимание. Как правило, внимание рассеянное, человеку очень сложно сосредоточиться или, напротив, наблюдается сужение сознания и, соответственно, концентрация внимания на одном объекте.

Страх очень часто сопровождается такими проявлениями как дрожь, учащенное дыхание, сильное сердцебиение. Многие ощущают постоянное чувство голода или же, наоборот, резкое снижение аппетита. Пробивает холодный пот. Состояние страха имеет очень высокую интенсивность – четыре и семь десятых балла по пятибалльной шкале. Хороший психолог уже по мимике способен определить, кто удобоварим, а кто нет.

Если человек не имеет возможности спастись бегством или напасть, то он оказывается во власти гнева, становится агрессивным, раздражительным. Хронический гнев истощает иммунную систему. Когда человек испытывает страх, а следовательно – гнев и агрессию, у него массово разрушаются Т-лимфоциты. Без них организм становится открытым для любой болезни. Те, кто часто болеет, самые «удобоваримые».

Я продолжал писать.

От общих фраз Гавинский перешел к описанию техники поглощения страха.

– Тот, кто является акцептором страха, должен владеть искусством концентрации и стать визионером. Чтобы увидеть внутреннее, необходимо отбросить внешнее.

Цельность, безотносительность, мощь. Ты просто притягиваешь, к себе то, что видишь, как большие тела притягивают малые.

Для меня это все еще оставалось теорией. На следующий день, между прочим, выходной, мне назначили первую инициацию, что бы это ни обозначало. Никаких подробностей Гавинский не сообщил, только плотоядно поглядывал в мою сторону и щурился, точно смакуя что-то. Мне стало не по себе. Но именно этого он и хочет, чтобы я боялся. В Полиуретане все должны бояться. Страх – единственная приемлемая форма существования в этом городе. Не дождешься, ублюдок!

Гавинский ходил вокруг, потирая лысину, и читал бесконечную лекцию.

– Цельность – это умение быть единым, – диктовал он. – Безотносительность – это недопущение участия иных сил, кроме тебя. Мощь – это ты сам.

У меня уже ныла рука. Может, он знает, что я по-прежнему враг и тоже играет ва-банк, потому что так приказал Повар? Думаю, если бы не его шеф, Гавинский с удовольствием меня уничтожил бы собственными руками.

Я удивился, осознав, что механизм поглощения страха основывается на очень древних истинах. Его главный движущий момент – правило беспощадности. Еще древнеарийские, шумерские и вавилонские жрецы умели питаться энергией страха. Древнейших жрецов сменили античные. Немалый вклад в развитие теории внесли средневековые христиане, затем красные террористы, фашисты, сталинисты. Европейские открытия дополнились восточными находками.

Механизм очень прост. Важно научиться различать страх, как отдельную субстанцию. Когда ты видишь ее, просто забираешь, присваиваешь. Страх является частью живой энергии существа, и человек не хочет с ним расставаться. Нужно отнять эту энергию. По праву силы. Это похоже на убийство по частям.

На другой день, как и предписывалось, я приехал на завод. Гавинский встретил меня в проходной. Его лицо было одухотворенным и торжественным, как у вампира, на мгновение остановившегося перед тем, как вонзить клыки в плоть очередной жертвы. Он повел меня к отдельно стоящему зданию, которое я всегда принимал за трансформаторную будку. Как ни странно, так оно и было.

Гавинский втолкнул меня внутрь, запер дверь. Я ожидал увидеть сборище в плащах с капюшонами, но никого не было. Гудел трансформатор, пауки сидели по углам в своих тенетах. Это что, какая-то шутка? Гавинский наклонился, подцепил выдвижную ручку и открыл зев люка. Ах, вот оно что.

Спускаться мне пришлось первым. Ступени из толстых металлических прутьев, казались мне скользкими. Спешить не хотелось, но Гавинский наседал сверху. Мы спустились довольно глубоко под землю, этажа на два, а то и три. Я увидел коридор и вдоль него шесть дверей, три с одной стороны и три с другой. Первая из них по правой стене была приоткрыта. Гавинский подтолкнул меня. Только войдя в помещение, я понял, что мне предстоит. Подобное оборудование мне доводилось видеть в кинофильме о сумасшедшем доме, за исключением сложнейшего анализатора вроде томографа. Электрошоковая терапия. Я дернулся назад, но дверной проход загородил Гавинский. Бежать было некуда.

В бетонном склепе хозяйничали двое. Они отнеслись к нашему появлению с полнейшим равнодушием. Для них все это такая же рутина, как для меня работа курьера.

– Я отказываюсь! – Голос меня не подвел, слова прозвучали твердо.

– Как же так, дражайший Сергей Петрович? – развел руки в стороны Гавинский, судя по всему намереваясь меня схватить. – Вы не можете отказаться. Вы подписали контракт.

– Какой контракт? – Я начал плохо соображать в преддверии паники.

– А кто у нас главный редактор? Не вы ли? Заделался начальником – не говори, что не дюж. Раньше надо было думать. – Речь Гавинского была приторной и одновременно едкой, как эфир для наркоза.

Я пятился, а когда сообразил, что приближаюсь к столу, где меня ожидают электродные пластины и змеи проводов, было уже поздно. Те двои, что казались безмолвными тенями, скрутили меня с профессиональной сноровкой.

– Вот и славно, Сергей Петрович, – Гавинский похлопал меня по щеке.

Я мог только мычать – штырь между зубами служил отличным кляпом. Упаковали меня быстро и надежно, стянув ремнями конечности и зафиксировав голову.

– Мы не можем позволить себе тратить десятилетия на подготовку новых кадров, как древние. Современные методы куда эффективнее, хоть иногда бывают осечки.

Сволочь! Именно этого момента он ждал – сказать, что я могу не выжить. Или?.. Нет! Я не хочу превратиться в овощ! Не делайте этого! Не делайте этого со мной!

– Бесполезно дергаться, Сергей Петрович. Только хуже себе сделаете.

Гавинский, ублюдок! Рычу, пускаю слюни, вращаю выпученными глазами – все, что я могу. Щелчок и я погружаюсь в боль. Перед глазами полыхает сверхновая звезда. Мышцы скручивает узлами. Захлебываюсь криком.

Очнулся я сидящим в кресле. Вязкая нитка слюны, как паутина спускается на грудь. Жив. И даже что-то соображаю. Руки и ноги развязаны. Голова раскалывается. Скрип открывающейся двери заставил меня содрогнуться и зажать уши. Руки плохо слушались, как будто их оторвали и присобачили чужие.

– Ну-с, как ваши дела, Сергей Петрович.

У меня даже не было сил ненавидеть Гавинского. Я приподнял голову. Свет, просочившийся из коридора, больно резанул по глазам. Я едва успел различить, что Гавинский пришел не один. Цветные пятна долго хороводили под моими веками, прежде чем я снова начал видеть.

Напротив на полусогнутых ногах стоял вахтер. Пряча затравленный взгляд, он трясся, как от лютой стужи.

– Старик – муляж для тренинга, – сообщил Гавинский. – Если первая инициация была успешной, вторая не потребуется.

До меня с трудом дошел смысл его слов. Первое, что я осознал – возможно повторение пытки.

– Вы видите?

Хотелось крикнуть: «Вижу!» Не важно что, не важно где, лишь бы вновь не ощутить воздействие электрошока. Я издал нечленораздельное сипение.

– Смотрите внимательнее, Сергей Петрович. Как только увидите, возьмите то, что принадлежит вам по праву. Сразу полегчает, обещаю.

Гавинский плюхнулся в соседнее кресло и замер в ожидании.

Я покосился на него.

Ты меня не победил, нет.

Сделав глубокий вдох, я закрыл глаза и задержал дыхание.

Цельность, безотносительность, мощь, – повторил я про себя слова Гавинского и на выдохе открыл глаза.

Старик съежился под моим взглядом, но тут же я понял, что этот человек не имеет для меня иного значения, кроме того, что является носителем субстанции, принадлежащей мне по праву.

БЕЗОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ, – снова прозвучало в голове. Внезапно я постиг смысл этого слова. Я и страх этого человека – теперь одно целое. В тот же миг в области сердца старика я увидел пульсирующий сгусток. Предчувствие близкого экстаза охватило меня, и по телу прошла блаженная дрожь. Миг – и я ринусь навстречу этому сгустку, втяну его в себя, как губка. Но…

Господи! Сейчас наступит роковой момент, и я стану одним из них. Возможно, процесс преображения будет необратим, и я уже перестану контролировать себя.

Пальцы мои сжались в кулаки. Стиснув зубы, я с невероятным трудом заставил себя отвлечь внимание от предмета вожделения.

– Э нет! Так не пойдет! – Гавинский внимательно следит за мной. – Не огорчайте меня, Сергей Петрович. И не вынуждайте делать то, чего я не хочу… – Взмахнув рукой, он указал на провода, извивающиеся у меня под ногами.

И вдруг я не смог больше сопротивляться. Все вокруг изменилось. Исчезли пластины электродов и провода, исчез Гавинский с креслом, растаяли в воздухе стены и потолок. Передо мной стоял старик, вернее, его едва различимая оболочка, а сгусток теперь был таким явственным и желанным, что я невольно протянул к нему руки, и он сам собой поплыл ко мне. Вокруг стало абсолютно темно, светился только сгусток. Он источал аромат самых изысканных феромонов, исходящие от него флюиды погружали меня в состояние неизвестного мне доныне наслаждения. Наконец, сгусток коснулся моих рук, и меня охватило блаженство.

Когда я очнулся, я по-прежнему сидел в кресле, старик-вахтер лежал на полу, а Гавинский с кривой ухмылкой и ядом в глазах мерно и беззвучно мне аплодировал.

– Добро пожаловать в команду! – медленно сказал он.

Я отвернулся от него и, прикусив губу, ощутил во рту солоноватый вкус.

Свершилось!

Теперь я такой же, как все эти хозяева.

Я могу убивать доноров страха.

Приносить их в жертву общему делу. Во имя Улитки.Слезы потекли по щекам. Я был противен сам себе.

23


Вернувшись домой, я закатил мотоцикл в пристройку, закрыл ее на ключ и поднялся в свою комнату. Противоречивые чувства переполняли меня.

Несмотря на ощущение вины и собственной мерзости, порция выпитого страха придала мне силы и вернула бодрость. Как и говорил Гавинский.

Теперь я должен был научиться накапливать избыток, очищать и хранить его до нужного момента. Носить в себе этот груз, чтобы затем передать главному кукловоду.

Через полчаса, когда я, приняв душ, лежал на кушетке и читал, в дверь постучали. Я со вздохом отложил книгу, накинул халат и открыл.

В коридоре стояла Эфа. На ней было восхитительное белое платье, такое нарядное, будто она собралась на свидание.

– Привет, – сказала девушка.

– Добрый вечер… Ты ко мне?

Что за глупый вопрос?

Я почувствовал себя немного неловко в тонком фланелевом халате. Отступив назад, жестом предложил ей войти.

Она вошла в мою комнатушку, оглядела обстановку.

– Неплохо ты устроился.

– Ты садись где-нибудь… Я сейчас переоденусь…

Я схватил в охапку одежду со стула и направился в санузел.

Когда я вернулся, Эфа листала книгу, которую я только что читал.

– Может, чай будешь?

– Нет времени, спасибо. Я хочу кое-что сказать. Вернее, попросить тебя об одной вещи, Сережа.

Я – само внимание и готовность помочь, особенно после такого явно не официального обращения. Эфа никогда не позволяла сокращать дистанцию между нами. Что изменилось?

– Можешь сходить со мной… в Дом молитвы?..

– Куда?!

Странная она все-таки девушка. Я вспомнил, что видел ее идущей на службу. Только сейчас до меня дошло, что Эфа – еврейка, и что она ходит отнюдь не в синагогу. Конечно, в Полиуретане ничего кроме этого сектантского Дома молитвы нет… Но зачем ей понадобилось приглашать меня?

– Сейчас, – уверенно сказала она. – Потому что до того, как вы поднимите бунт, тебе надо кое-что понять.

Я вскипел, но прежде чем возмущение Жориным неумением держать язык за зубами прорвалось наружу, она рукой закрыла мне рот.

– Знаю! Вы договорились никому не говорить о ваших планах. Ты можешь ни о чем не беспокоиться. Дядя безвылазно сидит дома. Вета после того, как ее уволили, тоже за калитку ни на шаг, она боится. Соседи к нам не ходят. А мне ты должен доверять.

Она убрала руку и дружелюбно улыбнулась.

– Жора ничего не знает об этом визите. Прошу, не выдавай меня.

– Ты соображаешь, что он… – я хотел обвинить Жору в предательстве по отношению к нашей команде, но раздумал. Я махнул рукой. Команда и так была собрана наспех и состояла черт знает из кого. Я считал, что Жора в ней был самым надежным.

Эфа взяла меня за запястья.

Какой прогресс!

– Да пойми же ты, наконец, – она слегка повысила тон. – Я твой друг. Послушай… Перед тем, как идти на битву – на битву с драконом, как ты ее назвал, – Жора поставил нас в известность. Мы ведь его самые близкие люди. Если бы он нас не предупредил, на какой риск идет, это было бы с его стороны равносильно предательству. Мы его родные, и он только хотел, чтобы мы знали… Он очень тебя уважает, ты даже не представляешь насколько! Мы все тебя уважаем.

Она неожиданно покраснела. Ее небесно-голубые глаза заблестели от слез.

– Ничего не скажешь, – проговорил я. – Десять человек собрались совершить тайную операцию. И целый город, затаив дыхание, теперь будет следить за их действиями.

– Нет. Больше никто не узнает.

– Ладно, – сказал я. – Проехали. Как ты можешь ручаться за остальных девятерых, включая меня?

Мой шутливый тон заставил Эфу улыбнуться.

– Я знала, что ты поймешь. Теперь слушай меня внимательно. Службы проходят по воскресеньям, но и в будние дни Дом молитвы открыт. Ты должен там обязательно побывать. Сейчас же! Почему ты раньше не приходил?

Я пожал плечами.

– Один раз собирался, но не получилось. Передумал. Меня отговорил приятель. Сказал: нет там ничего интересного.

– Это негр, с которым ты дружишь?

– Ну да. А что?

– И ты ему поверил? Он болван! Вот что я тебе скажу! Если ты не побываешь в Доме молитвы, ты не будешь знать, кто твой настоящий враг, и как нужно действовать. – В голосе девушки звучала уверенность.

– Я и без того знаю, кто мой настоящий враг.

– Ты знаешь много, но не все. Далеко не все, Сережа.

Ну вот, опять Сережа. Кажется, Эфа готова давить на любые мои кнопки, лишь бы добиться результата. Почему бы ей все не рассказать сразу.

Она посмотрела очень серьезно.

Я был заинтригован. Чувствовалось, что для Эфы мое посещение Дома молитвы очень важно.

– Хорошо, – сдался я. – Идем.

Эфа схватила меня за руку и потащила за собой, точно боялась, что я передумаю.

Всю дорогу она почти бежала. Мне было неудобно признаться, что я неважно себя чувствую и не расположен к прогулкам трусцой.

Когда мы вошли в Дом молитвы, в приятную прохладу, на меня пахнуло благовониями. Но это был не ладан, не миро и не сандал, а нечто другое, сладковато-пряное и довольно резкое, близкое к запаху ацетона. Этот аромат объял меня и сразу стукнул в голову. Я почувствовал, как сама собой у меня на лице появляется блаженная улыбка.

Мы вошли в полумрак и остановились в нескольких шагах от алтаря.

Внутри стояла полная тишина.

Я огляделся. Обстановка была почти такой же, как в большинстве православных храмов: деревянный двухъярусный иконостас, два клироса, полукруглый амвон, алтарь, – так мне показалось сначала. Когда глаза привыкли к полумраку, я понял, что вместо деталей храмового интерьера передо мной находятся их легкоузнаваемые аналоги.

Так, у иконостаса есть даже привычные створки-врата, зато сами иконы, размещенные на нем, не имеют ничего общего с христианскими образами. Вместо новозаветных тем на картинках сияют лазурью небеса, напоминающие компьютерные заставки корпорации «Майкрософт». И это никакое не масло, а просто цветные фотографии. В середине верхнего яруса висит увеличенное фото известного мне портрета директора.

Но ведь это же вопиющее святотатство, – думаю я. Мысли текут совершенно спокойно – без удивления и прочих эмоций, – я просто констатирую факт.

На стенах вокруг нас также нет ни единой иконы, только небо с летящими по нему облаками.

Кроме нас в храме никого нет.

Эфа стоит рядом, почти касаясь меня. Я чувствую, что она наблюдает за мной, но мне все равно. Я полностью предаюсь власти впечатления, которое на меня производит обстановка храма. Через несколько минут мне становится настолько легко и беззаботно, что я даже немного начинаю беспокоиться о той капсуле, которую приготовил на день профилактики.

Спустя еще какое-то время меня и это перестает интересовать…

Облака на картинах вздрогнули и поплыли – все в разных направлениях. Некоторые летели быстро, гонимые ветром, и рвались на лету, превращаясь в клочья, другие едва заметно ползли.

Мне показалось, будто стою на высокой вершине среди ожившего, дышащего влагой неба. Может, у меня закружилась бы голова, но я совсем перестал чувствовать собственное тело.

Небо, запах благовоний, тишина – слились воедино.

Я сам словно растворился в них. Только душа, неожиданно набравшись силы, расставила крылья и ринулась вперед, к алтарю, от которого теперь расходились в стороны радужные лучи.

Портрет директора тоже пришел в движение.

Линии, круги, краски пробудились и начали растекаться, постепенно занимая окружающее пространство.

В конце концов, изображение распространилось по всей поверхности иконостаса и слилось с ним, приобретая объемную форму.

Облака стали закручиваться в спираль, втягивая в себя цветную ниточку красок портрета.

Я потерялся в пространстве. Огромная спиралевидная воронка, сотканная облаками, из которых вырастали холмы и скалы, то ли стояла стеной передо мной, то ли нависала сверху. Передо мной разворачивались фантастические, непрерывно меняющиеся ландшафты.

Это была Улитка.

Невидимая рука коснулась моего сердца, и я услышал голос. Он не принадлежал ни одному из известных мне земных существ.

– Мой жрец, – прошелестел голос, – теперь ты служишь мне.

Я увидел людей, стоящих рядом со мной. Все мы были вытянуты как полупрозрачные трубки, и по нам двигалась голубоватая субстанция. Тонкие струйки ее возносились вверх, затем, двигаясь в общем направлении, плавно сворачивали и плыли по дуге, становясь одним из витков спирали.

– Я – твое сознание, – шептал голос.

Восхищенный зрелищем, я полностью утратил самоконтроль.

Два самых внутренних круга воронки вдруг сместились и раздвинулись в стороны, изобразив некоторое подобие очков. Внутри замерцал, пытаясь прорваться в реальность, чей-то взгляд.

Это мозг пытается увидеть собственное сознание, думал я. Мозг хочет осознать себя, как живое существо.

– Помоги ему, – сказала Улитка.

– Да, – прошептал я. – Что я должен сделать?

Я постарался выдохнуть из себя еще больше энергии. Голубоватая субстанция сгустилась и пошла более мощным потоком, но это не дало результата. Казалось, я могу выработать гораздо больше субстанции, и это меня нисколько не утомит.

– Нет, – прошелестела Улитка. – Ты должен помочь ему.

Я начал понимать, что представшая передо мной картина не больше, чем мираж. Улитка настолько добра, что дает мне возможность увидеть и понять принцип нашего существования. Я увидел рядом с собой Эфу, а рядом с ней других людей, приходивших прежде нас, в иное время, но каким-то образом видящих нас.

– Это наш новый друг! – объясняла Эфа постоянным прихожанам.

Все кланялись. Лица людей сияли улыбками.

Я позволил им подвести себя к алтарю. Здесь меня стали насильно пригибать вниз. Я улыбался, поворачиваясь к людям, и не понимал, что должен сделать.

– Поцелуй книгу, – ласково сказала мне Эфа.

Я посмотрел на алтарь. Там, где должен был находиться жертвенник, лежала книга, и на ней было написано: «Закон Ширмана».

– Целуй ее, – повторила Эфа.

Я кивнул и наклонился к книге, упрекая себя за то, что так и не успел ее прочесть. В этот миг книга съежилась, затем выпятилась, превращаясь в человеческое лицо.

– Андрей? – удивленно вскрикнул я.

– Что же ты делаешь?! – зловеще прошипел он. – Остановись сейчас же!

Я замер, глядя в глаза Андрею сквозь прозрачные стеклышки очков. Радужная оболочка его глаз сияла всеми цветами, отражая плывущие над нами облака.

– Но как ты здесь оказался? – пробормотал я.

– С кем ты разговариваешь? – строго спросила Эфа. – Тебе нельзя сейчас говорить. Целуй скорее закон!

Я видел, как суживаются зрачки Андрея.

– Ну же! – в голосе Эфы послышалась тревога.

Телесные ощущения стали возвращаться. Я почувствовал, как у меня пересохло в горле. От приторного запаха благовоний болела голова.

– Беги отсюда! – твердо сказал Андрей.

Ощущения блаженства, понимания собственного предназначения оказались иллюзорными и вмиг исчезли. Я почувствовал прилив страха.

«Нет!» – сказал я себе.

– Еще минута – и будет поздно! – крикнул Андрей. – Беги!

И тогда я развернулся, оттолкнул Эфу, еще кого-то и, не видя перед собой ничего, бросился к выходу.

По пути я сбил человека, входившего в Дом молитвы. Он с криком упал на ступени.

Яркий солнечный свет ослепил меня. На подгибающихся ногах я спустился по ступенькам и, шатаясь, побежал прочь.

24


Оказалось, история со стариком-вахтером была не последним испытанием.

Во вторник утром позвонил Гавинский и сообщил:

– Сегодня вечером, в девять часов, вам надо подъехать к Дому молитвы.

– Это еще зачем? – воскликнул я, ужаленный неприятным предчувствием.

– Доверьтесь мне, – сухо сказал Гавинский и положил трубку.

День прошел кое-как. Я готовил себя к чему-то жуткому, хоть совсем не знал, что меня ожидает. Есть ли у меня еще шанс после битвы, к которой я готовился, остаться тем, кем был раньше. Даже если получится поразить дракона, не выйдет ли так, что вместе с ним надо будет уничтожать и меня самого?

С тех пор, как я впервые попробовал вкус страха, в меня вселилось необычное ощущение. Иногда, когда я шел по этажу одного из зданий аппарата управления, неожиданно что-то заставляло меня останавливаться и принюхиваться.

Это было похоже на сон. Я ощущал, как где-то за стеной какой-нибудь нерадивый клерк, не успевший в срок подготовить отчет, безуспешно пытается справиться с ледяным комком, застрявшим у него между горлом и желудком. Я сочувствовал бедняге, но вместе с тем испытывал какое-то странное злорадство. Сам виноват, стоило тебе быть расторопнее, приятель, надо все правильно планировать и вовремя исполнять. Твоя собственная лень тебя погубила, а значит, всю ответственность за нарушение несешь ты сам.

И еще это было похоже на секс. Когда видишь красивую женщину и понимаешь, что природа создала тебя и ее удивительным образом соответствующими друг другу, то с досадой думаешь о тех глупых условностях, которые разделяют вас. Какие-то умники измыслили законы, по которым ты не можешь по своему желанию заполнить пустоту конгруэнтным объемом.

Я чувствовал запах страха, мне хотелось отобрать этот пульсирующий сгусток вместе с прилагающимся к нему количеством жизненной силы, но я не мог это сделать. Я гнал от себя наваждение не потому, что до сих пор оставался самим собой, а только из-за того, что запрещено сосать страх на чужой территории, у чужих доноров.

Очнувшись, я тер себе виски, пытаясь понять, как могло статься, что я, бунтарь, которого считают избавителем, вдруг становился похожим на голодного шакала, почуявшего где-то вдалеке запах больного зверя. Я опасливо озирался: не заметил ли кто, как я, распустив слюни, нюхаю воздух, но к счастью никто ни разу не увидел меня в таком мерзком состоянии.

Хотел бы я знать, какой урок хочет сегодня преподать мне Гавинский? Что, если завтра, проснувшись утром и глянув в зеркало, я увижу ехидную ухмылку и злобу в своих глазах и уже не смогу понять, что хорошо, а что плохо, ибо превращусь в кровожадного вампира, орудие древнего безликого зла, жаждущего людского страха.

Я закрылся в своем кабинете и целый день никого не пускал к себе. Мне хотелось вернуться в свое прежнее состояние, забыть все то, что я усвоил на уроках Гавинского. Но, однажды научившись плавать или ездить на велосипеде, ты уже никогда не разучишься это делать. Чем больше я пытался избавиться от приобретенной способности, тем сильнее становилась потребность вновь почувствовать приближение пульсирующего сгустка.

Несколько раз в течение этого дня я ощущал легкий аромат страха, доносящийся из-за стены. Хоть я и не давал повода бояться себя, сотрудницы, воспитавшие в себе самоотдачу и постоянную боязнь, не могли обходиться без того, чтобы неосознанно вынашивать в себе пищу для таких, как я.

Пару раз у меня возникало желание выйти и крикнуть: «Все, дамы! Сегодня я вас отпускаю пораньше! Шагом марш домой!», но я знал, что фраза, принятая на ура в «And\'е», в структурном подразделении «Полиуретана» может вызвать короткое замыкание.

Я стал продумывать, как будет выглядеть мой первый номер газеты, – не тот, что я предоставлю на рецензирование Гавинскому, а другой, провокационный, что будет выпущен без ведома заместителя начальника службы безопасности. Его задачей будет усилить резонанс в рядах обездоленных полиуретанцев. Выпуск номера я хотел приурочить к нашей победе. В случае провала он будет служить мне некрологом.

Наконец, день подошел к концу. Я вышел из кабинета и позволил сотрудницам уйти, так как без особого разрешения даже после окончания рабочего дня они сами никогда не расходились.

Съездив домой, я принял душ, поужинал и попытался погрузиться в чтение, но так и не смог сосредоточиться на книге. Откинувшись на спину, я закрыл глаза и постарался расслабиться и, в конце концов, уснул, да так крепко, что чуть не прозевал встречу с Гавинским. Проснувшись, я в ужасе увидел, что за окном уже вечереет. Часы показывали тридцать семь минут девятого.

Я быстро оделся, причесался и выбежал на улицу.

Когда я подъезжал к Дому молитвы, Гавинский уже ждал у входа. Рядом с ним переминались с ноги на ногу два его помощника – те самые, что некогда меня усердно избивали. Я остановился, заглушил мотор, слез с мотоцикла и поставил его на подножку. Помощники доброжелательно улыбнулись и отступили в стороны, а Гавинский шагнул мне навстречу, протягивая руку.

– Как себя чувствуете сегодня, Сергей Петрович? – спросил он.

– Как обычно, – ответил я, внутренне насторожившись. – А что?

– Не болит ли голова? Не чувствуете ли сонливости? Не повышалось ли давление или температура?

– Да нет, – сказал я. К чему это он клонит?

– Ну что ж, в таком случае идемте.

Я решил, что меня тотчас поведут в Дом молитвы, привяжут к алтарю, заставят целовать «Закон Ширмана» или что-нибудь в этом роде, но мы, зайдя во двор, двинулись не к главному входу, а свернули в сторону, обошли здание и вошли в маленький флигель.

Коридор вильнул, и мы стали спускаться по длинной лестнице, широкие ступени которой были слабо освещены одним-единственным фонарем.

Куда вы меня ведете? – хотел спросить я, но гордость не позволила мне демонстрировать страх, хотя опытный Гавинский, без сомнения, уже почувствовал мое беспокойство. Впрочем, манера видеть во всех окружающих своих жертв, вероятно, давно уже привела Гавинского к постижению – говоря его же словом – тотальной безотносительности.

Безотносительность, – проговорил я мысленно, а затем с каждой ступенькой стал вновь и вновь повторять это слово, вспоминая то ощущение, которое изведал, когда отбирал остатки силы у немощного старика.

Наконец ступени вывели нас в широкий коридор. По правую сторону располагался ряд дверей, по левую – всего лишь одна в самом конце, и она была открыта. Над ней висел старый плафон с заостренным куполом, грязный-прегрязный, едва пропускающий свет.

– Туда, – сказал Гавинский, указывая мне на дверь.

Мы прошагали с ним в конец коридора, а когда свернули и вошли в дверь, то оказались в большом зале. Внутри никого не было.

– Зачем мы сюда пришли? – спросил я, озираясь.

– Имейте терпение, Сергей Петрович, – ответил Гавинский.

Я снова принялся думать о безотносительности, разглядывая высокие серые стены, украшенные абстрактными картинами. Картин я насчитал одиннадцать. Все они были написаны в желто-коричневых тонах с вкраплениями черных и темно-синих пятен.

Гавинский отослал помощников. Проведя меня в конец залы, где стоял ряд стульев, он велел мне сесть на один из них. Усевшись, я закинул ногу на ногу, но Гавинский сурово покачал головой, и я поставил обе ноги рядом. Достав из кармана какую-то черную тряпку, он сказал:

– Сергей Петрович, сейчас я завяжу вам глаза. Вы не должны видеть то, что здесь будет происходить. Ваша задача – сохранять спокойствие, что бы вы ни слышали и что бы вы ни чувствовали. Таков обряд. Новичок сидит в стороне и внемлет. Вам все ясно?

Я кивнул и мысленно произнес: безотносительность.

Он быстро завязал мне глаза, затянул повязку очень сильно, и она так плотно придавила веки, что я не сумел бы открыть их даже при большом желании. Было слышно, как Гавинский отступил на шаг и застыл на месте. Видимо, он хотел удостовериться, хорошо ли надета повязка. Я почувствовал себя неуютно; мне показалось, он любуется тем, как повязал ее, отклоняясь то вправо, то влево, разглядывая меня со всех сторон. Прошла минута, а он все меня рассматривал. Его сопение действовало мне на нервы, отчего-то мне казалось, что губы Гавинского кривятся в присущей ему отвратительной ухмылке, и я еле сдержался, чтобы не содрать к черту эту дурацкую повязку.

Что должно произойти? У меня не было никаких предположений.

Ведь Гавинский уже научил меня делать то, что делают остальные представители администрации, и даже поздравил со вступлением в команду. Разве теперь я не могу себя с полным основанием считать коллегой Бирюкинга, Курина и иже с ними? Правда, меня еще не представили официально. Быть может, именно теперь это и должно произойти? Но почему здесь, на территории Дома молитвы? Что, если сама Улитка каким-то образом принимает в этом участие. От одной мысли, что мне опять придется с ней встречаться, все внутри похолодело.

Наконец Гавинский отошел, но недалеко. Он сел через несколько стульев от меня, и мы стали ждать. Минут через десять кто-то тихо вошел в зал и медленно двинулся в моем направлении. Я напрягся, но вошедший, не дойдя с десяток шагов, остановился. Я ожидал, что сейчас послышится реплика в мой адрес, но человек молчал.

Через минуту вошел еще кто-то и стал неуверенно приближаться. Гавинский поднялся со стула и двинулся ему навстречу, замедлил шаг и вместе с вошедшим направился обратно. Оба остановились примерно там же, где и тот, что пришел раньше.

Спустя несколько минут опять раздались шаги, и вновь Гавинский помог прибывшему добраться до середины зала. После этого опять наступила тишина.

Неожиданно меня осенило. Да у них всех завязаны глаза! Участники того, что сейчас должно произойти, входят в зал слепцами (помощники в коридоре надевают им повязки) и движутся на ощупь, а потом Гавинский выстраивает их передо мной.

Прошло минут пятнадцать. По моим предположениям, была уже половина десятого. В зале собралось человек тридцать. Кто были эти люди, я не знал. Отчего все они молчали? Зачем Гавинский водил их за руку и выстраивал в ряд?

Я вдруг вспомнил свой первый день в Полиуретане, – то жуткое состояние, которое накатилось на меня, когда я отворил железную дверь и шагнул в полумрак, показавшийся мне сумраком гигантского склепа. Снова где-то вдалеке послышались стоны, они были едва различимы, но постепенно усиливались. Я ощутил отчетливый запах гниения, мне хотелось зажать нос рукой, но я приказал себе терпеть. И вдруг наступила полная тишина. Наваждение отхлынуло.

Кто-то отделился от стоявших передо мной людей, прошел мимо меня и сел невдалеке. Остальные остались на своих местах. Я ждал, что они заговорят обо мне или о том, что меня давно интересовало, а может, станут молиться или петь какие-то мантры, ритуальные гимны или что-нибудь в этом роде, но они молчали.

Это молчание с каждой секундой становилось все более тягостным. Теперь я и сам боялся нарушить тишину, словно мы играли в какую-то жуткую игру. Мне казалось, что если стул, на котором я сижу, издаст хоть малейший скрип, эти люди бросятся на меня, выставив перед собой руки, найдут на ощупь и станут душить и рвать на части.

Я затаил дыхание, прислушиваясь к зловещей тишине.

Новичок сидит и внемлет.

Где-то глубоко в подсознании теплилось предположение, что это намек на то, как я должен поступить.

Может, мне встать и представиться. Ведь есть еще на предприятии люди, которых я не знаю, но кто передо мной – кровопийцы, пришедшие меня поздравить со вступлением в «семью», или жертвы, с которыми я должен сделать то, что сделал со стариком?

Я был погружен в полную тьму и незнание; они обессиливали меня, и я был не в состоянии принять решение.

В какие-то мгновения мне начинало казаться, что никого нет поблизости, и я один сижу посреди пустого и мрачного пространства.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем ощущения мои начали изменяться.

Никто из стоявших так и не издал ни звука, но неожиданно я заметил огоньки. Три десятка тусклых огоньков замерцали передо мной. Их холодный свет проникал сквозь мои закрытые веки и повязку, сквозь одежду пришедших, сквозь их кожу. Огоньки висели на разной высоте и составляли изломанную дугообразную линию.

Они не приближались и не удалялись, просто мерцали и слабо пульсировали, напоминая ночной горизонт.

Какие-то вибрации подступили ко мне. Они входили в мои пятки, ягодицы, двигались вверх по позвоночнику, покалывали локти, затылок… Что-то инородное овладевало моим телом, но я не мог этому препятствовать.

Постепенно я стал испытывать знакомое уже ощущение энергетической жажды. Я чувствовал, что должен отобрать эти огоньки, что теперь они по праву принадлежат мне – или той силе, которая наполняет мое тело. Меня кольнул страх, но тут же растаял.

Я был участником ритуала, я знал это, и вопросов у меня больше не было.

Я положил руки на колени и стал прислушиваться. Ничто не нарушало тишины.

От пришедших исходило мрачное, томительное ожидание, но я уже все меньше его замечал.

Пытаясь еще найти в себе силы бороться, я подумал, что будет, если сейчас я встану, сброшу повязку и выйду из зала. Но то невидимое Темное Нечто, что с каждой минутой все сильнее наполняло меня, тоже нашептывало мне: новичок внемлет.

В иные моменты мне все больше и больше хотелось протянуть руки, испытать восторг предвкушения и заставить эти светящиеся огоньки двигаться ко мне.

Но кто знает, может не так надо входить в семью, может эти служители зла только и ждут, чтобы и я, как они взлелеял в груди крошечный пульсирующий сгусток, чтоб затем позвать своего главного, и тогда мы преподнесем ему свои дары? И если я стану медлить, меня заподозрят в неблагонадежности. Я должен сделать выбор.

Тем временем неведомая сила все больше наполняла меня, и я с трудом уже отличал свои собственные чувства от ее мрачных побуждений.

Зато мне хорошо были слышны мысли тех, кто стоял напротив. Участники ритуала начинали испытывать нетерпение. Хватит тянуть! – шептали они. – Время идет. Ты уже упустил момент истины, и начинаешь накапливать долг перед нами. Мы ясно показываем тебе то, что ты должен сделать. Не смей притворяться наивным! Неужели ты и впрямь не понимаешь, чего от тебя требуют?!

Но то, чего хотели они, отличалось от желания, внушаемого мне неведомой силой.

Огоньки – словно маленькие глазки. Они сверлят меня, вынуждая испытывать страдание, они впиваются в самое сердце холодными жалами, и я превращаюсь в сомнение. Руки мои начинают дрожать. Видят ли пришедшие сквозь свои повязки, как дрожат мои руки? О да, вероятно, они хорошо это видят. Уж Гавинскому точно все видно, я у него как на ладони со всеми своими мыслями, чувствами и желаниями. Из всех, кто присутствует в этом зале, лишь я один слеп, и словно блуждаю в кромешной ночи.

Не думай о них, шепчет откуда-то сзади невидимая сила. И тут меня окончательно окутывает непроницаемая тьма.

«Безотносительность», – было последнее слово, которое я успел произнести мысленно. Потом исчезли все ощущения, включая чувство гравитации.

Я был в пустоте, где меня окружали лишь огоньки, что ПЛАВНО ПРИБЛИЖАЛИСЬ.

Маленькие сгустки энергии, капсулы страха… Это было то, что по праву принадлежит мне. Я протянул руки, вернее, это было похоже на то, будто я протягиваю руки. Огоньки двинулись быстрее, стали сливаться в одно нежное пульсирующее тельце, и я, не в силах больше сдерживаться, ринулся ему навстречу, а в следующий миг вселенная вокруг разорвалась на части, и каждая моя клетка наполнилась ощущением неограниченной мощи, свободы и блаженства.

Когда я пришел в себя, повязка с моих глаз была снята. Я поднял голову, увидел, что лежу на стульях, и тут же вскочил на ноги, выпятил грудь и звучно прокашлялся. Гавинский, стоявший рядом, смотрел на меня странным взглядом. Я понял, отчего так быстро вскочил. Меня переполняла сила. Она была темна, как небо в дождливую ночь, и велика, как океан. Столько силы мне не приходилось еще ощущать в теле никогда. Казалось, я в состоянии был расколоть эти серые стены одним ударом. Персона Гавинского больше не внушала мне опасения. Мне захотелось посмотреть на него уничтожающим взглядом, и я сделал это.

– Не стоит, – возразил Гавинский. – Это временные ощущения, Сергей Петрович. Но… вы все равно меня поразили. Не ожидал.

Мне было наплевать, что он там говорит. Не интересовала и суть прошедшего только что ритуала, как ее воспринимает Гавинский. Я больше не стремился узнать, в чем заключается его мировоззрение, к сторонникам каких концепций он относится. Словом, у меня не было к нему вопросов. Ибо мной двигала сила, и вместе с силой ко мне пришло ее знание. Теперь я обладал иным видением картины мира.

– Вы действительно меня поразили, – снова повторил Гавинский. Но я не собирался продолжать этот бессмысленный разговор. Я протянул руку, чтобы отстранить его, и он отступил. Я пошагал к выходу, наслаждаясь каждым своим шагом.

– Осторожней на дороге, – посоветовал Гавинский мне вслед.

Но я не ответил.На самом деле мне стоило бы вернуться и расспросить его, что за ритуал только что происходил, правильный ли я совершил выбор, но я не сделал этого, и потому ответа не узнал никогда.

25


На следующий день в обеденный перерыв я встретился с Ильей.

Я уже не испытывал в себе вчерашнего всесилия, но тело было по-прежнему необычайно бодрым, а движения быстрыми. Сняв шлем, я повесил его на руль и помахал Илье. Приблизившись ко мне, он насторожился, в его желтых глазах мелькнуло подозрение. Вероятно он заметил в выражении моего лица излишнюю агрессивность. Что ж поделать: я чувствовал себя готовым к бою.

– Как отреагируют на наши действия простые работяги?! – спросил я.

Илья усмехнулся.

– Ваше расположение духа воскрешает в моей памяти образы второго десятилетия прошлого века. В те времена мы часто задавали друг другу подобные вопросы.

Я поглядел в оба конца улицы, убедился, что слежки нет, завел мотоцикл во двор, поставил его у ворот. Мы прошли за дом и сели в небольшой беседке, которая примыкала к известному мне сараю.

– Народ устал страдать, – сказал Илья. – Хозяева сделали жизнь рабочих просто невыносимой. Бесчеловечная политика корпорации приводит к учащении случаев суицида среди работников.

Всякий раз, когда каннибал начинал рассуждать о нравственности и справедливости, все внутри меня восставало. Скрепя сердце, я попросил:

– Приведите какие-нибудь факты. Возможно, придется этим воспользоваться.

– Что вы хотите услышать?

– Илья. Вы врач. Можете объяснить мне, насколько вредно производство полиуретана?

– Видите ли… Сам материал экологически чист. Но рецептура, по которой его здесь производят, не разрешена к применению.

– Вы точно знаете?

– У меня есть доказательства. Я накапливал сведения, которые так или иначе компрометируют хозяев.

– И что, производство поролона вредно для здоровья работающих?

– Достаточно сказать, что диизоцианат вызывает хроническую и устойчивую астму в концентрациях, даже значительно меньших, чем установленные нормы. Здесь же его концентрация превышает норму в пять раз.

– И что, многие страдают астмой?

– Только те, кто к ней предрасположены.

– Тогда в чем проблема?

– Видите ли, полным-полно нарушений. Например, отходы производства, содержащие токсичные вещества, остатки рабочих смесей должны направляться на полигоны захоронения и обезвреживания промышленных отходов. Но они сжигаются прямо на территории завода или той свалке, где мы с вами на днях встречались. Кроме того, воздушные трубы от аппаратов выводят наружу только восемьдесят процентов дыма. У всех, кто работает в цехах, токсический бронхит и дыхательная недостаточность.

– Откуда сведения?

– Мой коллега, санэпидемиолог, поведал.

– Почему санстанция молчит?

– Каждый житель города в базе данных. Все государственные структуры – от мэрии до почтамта – подчинены хозяевам.

Видимо, сказывается нервное напряжение: я начинаю тупеть.

– Да, разумеется. Илья, можете подготовить завтра наутро небольшую, на полстраницы, статью о вредности производства?

– Без проблем. Что вы хотите сделать?

– Пустить статью в газету. Не станете возражать, если авторство я припишу редакции?

– Что вы! Никаких возражений.

– Тогда я к вам заеду часов в девять утра.

И я снова не подаю ему руку.

После посещения Ильи я ненадолго заехал домой перекусить.

Достал из холодильника масло, сыр, сделал бутерброды, сварил кофе.

Откусывая бутерброд, я стал перечислять упущения, которые допустил, обдумывая план.

Мы не смогли изучить характер директора, скрытые стороны его жизни, повадки, привычки. Артур Присмотров так и остался для нас persona incognita. Темная, темная лошадка.

Я даже до сих пор не знаю, как выглядит мой противник. Кабинет, в котором он должен находиться в рабочие дни, не существует. Есть лишь дверь, но ее нельзя открыть. Я не знаю, что почувствую, когда директор вопьется в меня, отнимая собранный для него нектар, который так дорог ему и так противен мне. Я отдам ему все, что приготовил, и даже больше – отдам то, что приготовили мои друзья. Но что произойдет дальше? У директора начнутся судороги? Может, с ним случится инфаркт? Или он превратится в доброго человека? Мы совершенно не представляем, что нас ждет, даже если нам удастся осуществить план.

Итак, в чем слабость Присмотрова, кроме того, что он почитает себя божеством? Теперь я понимал, почему каждому из своего ближайшего круга подчиненных он раздал портреты-иконы. Странно только, что они выполнены в сюрреалистической манере. Цвета – красный, желтый, черный, коричневый. Линии – волнистые, прямые, в них угадывается лицо немолодого человека, искаженное противоречивыми эмоциями.

Не мешало бы посмотреть на портрет еще раз.

Почему Присмотров боится появляться на людях? Он позволяет себе делать это только один раз в месяц. Также, как менги, которые один раз в месяц должны есть человеческое мясо.

Итак, каким он мне представляется, этот отвратительный, извращенный мозг корпорации? Возможно, он талантливый аналитик, умеет оценить ситуацию, предугадать события. Конечно, он пристально следит за моими шагами, дает себе отчет в том, что даже если я не являюсь пресловутым спасителем, то имею вполне реальный шанс занять его место. Значит, он готовит себя к адекватному ответу.

Вероятно, Присмотров без труда мог бы задавить меня в любую секунду. Почему же он этого не делает? Ответ напрашивается сам: директор видит во мне некую нарицательную фигуру, мифический образ побежденного спасителя. Он поднимет меня на самый высокий (из допустимых) уровень, чтобы затем наблюдать мое падение и мою гибель. К всеобщему ужасу. И тогда новые цунами страха захлестнут Полиуретан.

Далее. Присмотров не любит распыляться. Он однонаправлен и, в некотором смысле, скромен. Ему вполне достаточно того, что он имеет в настоящее время. Если это не так, то к осуществлению очередной цели он будет двигаться невидимыми шагами. Именно так: следующий его скачок произойдет неожиданно для всех.

Директор привык держать себя на дистанции. Почему?

Я должен его увидеть. Для начала мне нужен хотя бы тот портрет. Какая-то загадка таится во внешности директора. Может, он безобразен, как Квазимодо? Ничего такого Елена мне не говорила. Возможно, Присмотров страдает какой-то необычной фобией, боязнью показывать собственное лицо. Нет, не лицо, а симфонию чувств, которые оно выражает и которые так мастерски подметил художник.

Я ехал на работу. Асфальт уже немного размяк, и я умерял скорость.

Мысли о портрете не оставляли меня. Я должен его увидеть сегодня же. Я сбросил скорость, развернул мотоцикл и рванул к Елене домой. Мне нужен был портрет. Через несколько минут я уже подъезжал к ее двору. Я не спеша проехал мимо и остановился в пятидесяти метрах в тени старого ореха, стоящего на развилке трех улиц.

Вернувшись к дому пешком, обошел двор сзади, перемахнул забор и притаился возле черного хода. Я знал, что в это время в доме находится горничная. В четыре часа придут повариха и мужчина, выполняющий функции садовника. И горничная, и садовник, и повариха уйдут не раньше, чем вернется хозяйка.

Попросить Елену добровольно отдать реликвию нет смысла. Так я только наведу на себя лишние подозрения. Оставался только один выход. Сейчас, когда старуха-горничная отдыхает от жары в комнате для прислуги, а повариха с садовником еще не пришли, было самое удобное время для кражи.

Я тихо приоткрыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, прошел по маленькому коридорчику, миновал кухню, столовую. Комната для прислуги была закрыта. Затаив дыхание, я пересек гостиную, проскользнул в спальню, снял картину с гвоздика и через главный вход (горничная все равно меня не видит!) вышел из дома. Здесь я сразу свернул вправо, прошел по газону, затем, стараясь не топтать цветы, перебрался через миксбордер, неуклюже прижимая одной рукой картину, перелез известняковый рокарий и, наконец, достиг забора.

Картину я просунул между стальными прутьями, а сам, опершись ногой о перекладину, перепрыгнул забор.

Я достал из кармана солнцезащитные очки, надел их, подобрал картину и, низко наклонив голову, быстро пошел, почти побежал к мотоциклу.

Сунул картину под рубаху, заправил ее в брюки, включил двигатель и, не давая ему разогреться, рванул с места.

В последнее время мы с Еленой почти не встречались. Только на работе. Она обучала меня премудростям взаимоотношений с руководством. Прежде всего, требовала ответственности.

Сама Елена была очень исполнительным работником. Никто лучше ее не мог осуществить задуманного. У нее была исключительная память на детали. Она могла раздать подчиненным задания на месяц вперед и не записывать, но проверки выполнения устраивала строго в намеченный срок.

Несмотря на то, что боялись ее не только рядовые клерки, но и вся верхушка корпорации, видя в ней диктатора, на самом деле Елена вела себя довольно демократично. Никогда на ее лице не возникала непроницаемая маска мизантропа, какую бессменно носили Бирюкинг, зам начальника отдела кадров и многие другие патроны и патрончики.

Вырлова была до глубины души реалисткой. Вряд ли бы она могла заинтересоваться голой теорией закона Ширмана, если бы не удостоверилась в реальности фактов.

И все же моя хищная любовница казалась мне прекрасной.

Рядом со мной она была открытой и мирной. Елена не боялась быть откровенной, если ей этого хотелось. Возможно, я был для нее сорванной веточкой, которой можно прошептать тайные мысли. Или образом, пришедшим во сне.

Все темное, что в ней было, стояло передо мной, как собранные в дальнюю дорогу чемоданы, она не прятала от меня ни коварства, ни честолюбия. Все светлое, что жило в ней, в минуты наших встреч принадлежало мне.

Наперсников не превращают в полководцев, и я не верил в то, что Елена в самом деле планирует поддержать меня.

Я объехал частный сектор по другой улице, выехал на дорогу и так быстро, как только мог, помчался на работу. Минут через пять я подъехал к конторе.

Только после того уже, как оказался в своем кабинете, я бережно достал украденный портрет и стал его рассматривать. Теперь я имел возможность изучить его детально.

Это было похоже на наивный детский рисунок. Желтый фон. Четыре круга: два больших черных, два размером поменьше, коричневых. Один из двух последних кругов сделан нарочито небрежно, слишком быстрым мазком, и имеет неправильную форму. Вверху, в левом углу, маленький желтый квадратик, возле которого все испачкано черным. Глядя на квадрат, я подумал о луне. Что-то страшное происходит среди ночи с этим человеком. В маленьких кругах прячутся, как моллюски в раковинах, два темных глаза. Они словно противоборствуют между собой. В одном живет страх, в другом твердость. Маленькие белые треугольники, расположенные по левому и нижнему краю изображения, это, вероятно, зубы. Вместе с двумя линиями – красной и черной – они передают оскал, улыбку и подозрительность. А еще беззвучный крик.

Передо мной была не репродукция, а настоящее масляное полотно, начавшее покрываться паутинкой трещинок-кракелюров. Это довольно старая картина либо искусно состаренная копия. И нет сомнения в том, что это одно из ранних произведений Миро!

Я положил картину на стол. Что бы это значило? Либо портрет сделан в манере Миро кем-то из современных мастеров, либо он принадлежит кисти самого Миро. Я наклонился над картиной, пытаясь распознать характер трещинок. Но что я мог увидеть? Я не эксперт, не реставратор картин, и, несмотря на знакомства с некоторыми знатоками, совершенно ничего в этом не смыслю.

Где-то я читал, что в качестве одного из способов придать картине антикварный вид используют воздействие на лак разных температур. Сперва картину нагревают над плитой, потом выносят на холод, потом опять нагревают, снова выносят и так до тех пор, пока она не приобретет музейный облик.

Сколько я не присматривался и даже не принюхивался к лаку, нанесенному поверх слоя масляных красок, это не давало мне никакой новой информации.

Почему же я решил считать лежащий перед собой портрет подлинником Миро или копией с его картины? Во-первых, то особое значение, которое директор придавал этому портрету. Елена сказала, что каждый из замов получил подобный экземпляр. Лично мне довелось видеть только этот. Может, он и в самом деле существует в единственном экземпляре? Во-вторых, репродукциями Миро увешаны стены в кабинете Курина. Они выполняют функцию щитов, прикрывающих, по-видимому, пульты генератора страха. Кто, как не сам директор, руководил установкой генератора? Он же и принял решение замаскировать их этими картинами. Похоже, для него они имеют какое-то особое значение. Вот и связь. Ниточка, правда, еще слишком тонка.

Допустим, автор портрета действительно знаменитый испанский художник. Но когда он мог его написать? В такой манере Жоан Миро творил в двадцатые, тридцатые годы прошлого века. Затем его стиль немного изменился.

Сколько лет директору? Я не знаю. Не спрашивал ни разу. Для работников корпорации он, по-видимому, был вневозрастным.

Я еще раз внимательно посмотрел на портрет. Странный, неприятный, вызывающий холодок, взгляд. Где я его видел?

Я рассматривал картину до тех пор, пока черные и коричневые круги не поплыли перед глазами, а холодок в груди не превратился в противную тошноту. Наконец, я спрятал картину в выдвижной ящик стола.

26


Сегодня предстояло сверстать номер «Вестника Полиуретана».

– Лиля! – крикнул я, приоткрыв дверь.

Сотрудницы находились в соседнем кабинете.

Через несколько секунд появилась Лиля.

У нее всегда такое испуганное лицо, как будто она заходит не в кабинет начальника, а поднимается на эшафот. Ну разве я похож на гильотину или виселицу? Может, она считает меня палачом? Честно говоря, это ужасно злит, и я начинаю говорить с ней более строго, хмурить брови. Как ни странно, Лиля воспринимает это как должное. Чинопочитание у нее в крови, поэтому разрядить атмосферу шуткой не получается. Может, у нее нет чувства юмора?

В руках девушка держала кипу бумаг – материал для будущей газеты, который не пойдет в печать. Напрасно Лиля вставала рано утром и ехала на рабочем автобусе в цеха, записывала интервью на диктофон, потом переносила на бумагу.

Юное создание – она старательно удаляла слова, в которых искушенный слух мог заприметить нотки возмущения, протеста существующей системе заводской власти, заменяя их благозвучными и, в конце концов, превращая текст в чистую апологетику.

Я велел положить бумаги на стол.

Тонкие запястья, венки просвечивают под молочно-белой кожей, пальцы едва заметно подрагивают. Девушка полна страха. Около сердца перезрелый плод, а моя капсула не полна. Это голод особого рода, его можно заглушить, можно контролировать, но осознание того, что теперь он всегда будет со мной, угнетает.

А Лиля просто напрашивается, ее страх не нужно отбирать силой, она готова одаривать меня этим нектаром с поразительной щедростью. Это развращает. Сгусток энергии маячит у меня перед носом, как сдобная булочка, как пирожное с вишенкой, утопленной в горку сливочного крема, как…

Отвожу взгляд, но не перестаю чувствовать близость изысканного блюда. На лбу появляется испарина.

– Вы свободны! – бросаю небрежно и остаюсь в одиночестве. Внутри точно ворочается кто-то, он голоден, раздражен. Знаю, что к вечеру буду чувствовать невероятную усталость. Почему бы не взять то, что так настойчиво предлагают? – Бросаю взгляд на дверь. Искушение позвать Лилю назад велико. Но вместо этого достаю из ящика шоколад и с аппетитом за него принимаюсь.

Выброси эти мысли из головы, Лемешев. Работай.

Я не звал ее, но Лиля вернулась. Вряд ли она сама понимала, что именно привело ее снова ко мне в кабинет. Вовсе не авторучка, забытая у меня на столе. У таких как Лиля есть внутренняя потребность в подобных экзекуциях.

Я медленно поднялся, обошел стол. Сгусток ее страха затрепетал, налился вишневым сиянием, будоража мой аппетит. Каждый из нас как наркотик для другого. Один жаждет опустошить, другой – стать опустошенным и на некоторое время освободиться от мучительного ожидания.

Ах, Лиля, как охотно ты идешь мне навстречу.

Когда дверь за ней закрылась, я сел в кресло и долго смотрел в одну точку. Нет смысла обманывать себя – мне нравится это ощущение бодрости, это приподнятое настроение. Чашка отличного кофе не способна дать такого прилива энергии. Неужели я окончательно перешагнул тонкую грань между необходимостью и пристрастием?

Нет, Лиля, больше этот номер не пройдет! Дари плоды своего страха кому-нибудь другому, желающих найдется много.

Самым неприятным было то, что я понимал – глупо и недостойно мужчины злиться на девушку. Моя вина. Пусть это действует сильнее, чем женщина, которая сбросила одежду и манит к себе. Если я не буду питаться астральным телом, то не умру в отличие от Слепца, что отказался поедать людскую плоть. Черт знает почему, но мне захотелось его помянуть. Надеюсь, коньяк для этой цели подходит.

Я достал из шкафчика бутылку, на донышке еще плескалось немного напитка.

Остаток дня я провел, составляя макет газеты. За месяц я подготовил достаточно материала, чтобы состряпать номер. Первую полосу я занял большой статьей-размышлением о жителях Полиуретана, оставив немного места для текста, который назавтра подготовит Илья.

На второй полосе я разместил фотографии лачуг шатунов и несколько интервью, в которых шатуны рассказывали о своем прошлом – кто, где родился, кто, где работал. Были среди шатунов бывшие учителя, врачи, и даже один бывший летчик. Под этими интервью я поместил свою точку зрения на то, почему шатунов не убили, а позволили построить им свой жалкий убогий городок.

На третьей полосе был фейлетон на тему питания человеческим страхом с названием «Поваренная книга каннибала». Фейлетон предлагал несколько блюд и соусов из рабочих и клерков, а в конце размещался рецепт праздничного жаркого из директора корпорации.

Четвертая полоса в нарушение всех правил и законов была посвящена бесплатной рекламе. Из газеты, случайно оказавшейся в моей барсетке, я перенес объявления турагентств, предлагающих путевки в Крым, Анталию, на Кипр, в Грецию и на Майорку. Это было провокацией. На страницах газеты зомбированного города эти манящие названия выглядели кощунственно и беспрецедентно. Реклама была последней моей попыткой отхлестать спящих по щекам.

Газета была сделана ужасно. Я это знал, но не собирался ничего исправлять. В мои задачи не входило понравиться читателю. Надо было вызвать волну возмущения, хаос. Страх и смирение, в котором пребывал город, можно было расшатать чем-то неординарным, бросающимся в глаза.

Завтра с утра я вставлю в макет заметку Ильи, подготовлю бумаги и, минуя стоящую надо мной цензуру, тайно отдам в печать.

Покончив с работой, я взглянул на часы.

Поехать к Жоре, предупредить его о возможной опасности со стороны сестры было бы в настоящую минуту самым логичным поступком. Но я не стал этого делать, отправился домой.

Голова еще болела. Видимо, где-то глубоко внутри я все же противился влиянию храма. Почему же я так сильно поддался внушению Улитки. Глупец! Прежде я думал, что никто не знает Улитку так хорошо, как я. Значит, ошибался. Не важно, враг ты ей или друг. На всякого, кто окажется внутри нее, она в одинаковой мере обратит свое внимание и попытается сделать частью себя.

Только что я вплотную соприкоснулся с ней. Точнее с ее сознанием. Выходит, есть сама Улитка, чистое сознание; есть люди, отдающие свою энергию, – ее тело; есть директор и его ближайшее окружение – ее мозг и нервная система.

В последнее время ко мне часто стали приходить такие внезапные озарения. Я знал что-либо просто так, без всяких доказательств.

Так и сейчас.

Я был вполне уверен в том, что Эфа индивидуалка. Ее никто ко мне не подослал. Никакого отношения к службе безопасности она не имеет. Она не работала в структуре корпорации и с Поваром или Гавинским никогда не встречалась.

В городе нет братства служителей Улитки, которые могли бы использовать ее в качестве миссионера-вербовщика.

Эфа действовала, как подсказывали ей чувства и совесть.

Я думал так. Я был глубоко уверен в этом.

Было уже поздно, когда она ко мне пришла.

У нее был совершенно потерянный вид. Глаза распухли от слез.

– Я не права, – прошептала она. – Ты так и не понял, кто твой враг. Мне нужно было с тобой поговорить. Поговорить, прежде чем вести тебя в Дом молитвы.

– О чем поговорить, Эфа, – я был утомлен и хотел спать. Как мне теперь быть с ней? Если я оставлю ее у себя, Сократ с Жорой не смогут найти себе места от переживаний. Отвозить среди ночи домой было лень.

Я с жалостью посмотрел на девушку, которая поклоняется портрету директора завода, написанному известным художником Ж. Миро, да еще цветным заставкам «Майкрософт».

– Эфа, ты читала закон Ширмана?

– Что? Ты говоришь о Новом Законе?

– Видимо, так.

– Его никто никогда не читал. Ведь Закон нельзя брать с алтаря!

О, Эфа! Ты совсем не похожа на практичную Елену, жаждущую власти, денег и славы, видящую в Улитке прежде всего источник удовлетворения корыстных потребностей. Для Вырловой Улитка представляет научный интерес. Изучать ее шаги, быть среди первых, попасть в историю – вот чего она хочет.

Ты совсем другая, Эфа. Ты маленькое добросовестное насекомое, которое служит хищной невинности голодного растущего птенца.

– Многие посещают Дом молитвы? – спросил я.

– Нет. Только те, кто ходит туда постоянно.

Я вспомнил Зою, Бирюкинга, Курина, которых видел идущими на воскресную службу.

– Людоеды тоже ходят?

– Некоторые из них.

– А руководство завода?

– Всего три человека.

– Но я видел многих рядом с Домом молитвы.

– Не все из них заходили внутрь. Ты мог стать сопричастным таинству, обрести смысл существования…

– Я его не терял, – обрываю ненужную проповедь.

Что такое сознание Улитки? Коллективный разум толпы? Или червь, паразитирующий в ее тонком астральном теле?

– Эфа!.. – кричу я.

Но как сказать, что ее обманули?

Беру ее за плечи.

– Эфа! Есть другая жизнь, она гораздо больше! Ты была за пределами городка?

Трясу ее, пытаюсь докричаться.

– Зачем ты туда ходишь?!

Ее лицо неподвижно, а из лазурных глаз ручьями бегут слезы.

– Те, кто не бывает в Доме молитвы, не могут видеть смысл в своей жизни, – твердо говорит она. – Поэтому вокруг столько несчастных людей. Они варят наркотики. Они деградируют, ведь в их жизни нет бога!

– Эфа, если бог есть, то он должен быть повсюду. Мне нет никакого дела до вашего храма. Я всего только и хочу, что разрушить Грань и дать людям возможность делать выбор. Те, кому нужна такая религия, пусть остаются. А кто здесь жить не захочет, тот сможет покинуть это место. Я говорю о таких, как твой дядя.

– Мой дядя слеп. Так же как и ты. Слепота – ваш враг!

– Твой дядя страдает, и я собираюсь ему помочь.

– Бог не хочет, чтобы ты причинил вред директору. Но он хочет, чтобы я остановила тебя!

Нож в ее руках мелькнул слишком быстро, чтоб я успел увернуться.

К счастью рана оказалась неглубокой. Лезвие пронзило кожу надплечья и уперлось в лопатку. Было больно, но я вполне мог поднимать руку.

Я посмотрел на лежащую девушку. Обороняясь, я дал Эфе увесистую пощечину и этим сбил ее с ног. Выдернув нож, я отшвырнул его в сторону. Затем наклонился к девушке, развернул ее лицом вниз, притиснул коленом к полу.

Огляделся. Веревки не было, но брючный ремень, вполне подошел для того, чтобы крепко связать ей руки. Этого мне показалось недостаточно. Я сдернул с кровати простыню, обмотал ею ноги Эфы. Она сопротивлялась, и пять минут ушло на борьбу. Затянув крепко узел, я выпрямился.

Нужно было продезинфицировать рану.

Пока я был занят Эфой, вся рубашка на спине промокла. Я снял ее и бросил в раковину.

В зеркале я увидел, что края раны разошлись, образовав дыру около сантиметра в диаметре, из которой текла кровь. Я стал вытирать ее полотенцем. В аптечке нашелся йод. Полоской пластыря удалось стянуть края раны и унять кровотечение.

Эфа перестала биться и лежала спокойно. На лице у нее было выражение равнодушия.

Через десять минут я натянул чистую футболку и подошел к ней.

– Девочка. Завтра утром мне ехать на работу, и поэтому я хотел бы выспаться. Но прежде я должен доставить тебя домой. Наверное, будет нелегко везти тебя в таком виде. Поэтому я предлагаю временное перемирие.

Она молчала.

Я подобрал ножик, вытер его, сунул в карман и стал ее развязывать.

Глядя на распухшие и слегка посиневшие кисти девушки, я почувствовал слабые угрызения совести. Можно было и полегче, сказал я себе.

Те, кто избежали самоубийства, нашли свои пути бегства от реальности. Эфа выбрала защитный механизм, победивший в ней желание стать свободной. Теперь она слепее слепых. Девушке нужна будет реабилитация.

Всем горожанам нужна будет помощь.

Я развязал ей ноги, помог подняться, поглядывая на нее с некоторой опаской. Но, кажется, Эфа больше не собиралась покушаться на мою жизнь.

– Приведи себя в порядок, – предложил я. – В ванной зеркало.

Я согнулся от ледяного толчка. Это был первый удар веяния. Всякий, кто хоть однажды его испытал, никогда не спутает это ощущение ни с чем другим. Волны, настроенные на наши личные частоты, ковырялись в наших внутренностях.

– Ну что? Вот он, твой бог? – простонал я сквозь зубы.

Значит, я еще не зачислен в категорию руководства. А может, они по-прежнему уверены, что у меня есть защита.

Лицо Эфы исказила гримаса страха и душевной боли. Она села на пол, опершись о стену, обхватила колени руками и, зажмурив глаза, стала что-то быстро шептать.

Эфа молилась. Я не разбирал ее слов.

После первого толчка, страх немного схлынул и локализовался, стал колючим снежным веретеном, медленно вращающимся в груди, в том самом месте, где я готовил свою капсулу.

Преодолевая дрожь в руках, я начинаю рыться в сумке. Куда же я его подевал?

Вытряхиваю содержимое сумки прямо на пол. Комплекты белья, чистые носки, полотенце… Где же мешочек? Наконец, нахожу его в выдвижном шкафу тумбочки. Включаю кипятильник.

Эфа начинает стонать.

Две трети содержимого высыпаю в кофейник. Мешочек с остатком плотно завязываю.

У Эфы вздрагивают плечи. Она рыдает.

– Так мне и надо, – тихо шепчет она. – Так мне и надо.

Наконец, вода закипает. Завариваю напиток. Накрываю кофейник крышкой. Смотрю на часы. Ровно через минуту разливаю чай в кружки, передаю одну из них Эфе.

– Нет. – Эфа отрицательно мотает головой.

Она отказывается пить.

Обжигаясь, маленькими глотками выпиваю пахнущий тимьяном напиток. В памяти всплывает простодушное лицо Андриана. Чай согревает мне душу. Становится спокойно, страх постепенно уходит.

Надо заставить ее выпить. Беру чай, предназначенный Эфе, охлаждаю его, переливая из одной кружки в другую. Сажусь на пол рядом с девушкой, обнимаю ее за шею, запрокидываю ей голову. Эфа сжимает зубы, чай льется по щекам, попадает в нос. Она захлебывается, открывает рот, кашляет, судорожно глотает, и мне удается ей споить больше половины кружки. Думаю, для ее веса достаточно.

Отставляю кружку, и мы так и сидим, обнявшись, а с ночного неба на нас нисходит вселенское равнодушие.

27


Прежде всего, я должен был отвезти Эфу домой.

Она крепко держалась за меня, прижимаясь всем телом. Ей впервые приходилось ехать на мотоцикле.

У меня жутко болела голова, а во рту стоял горький привкус настоя. Что за дрянь в него намешана?

По пути мы завернули к Илье.

– Я думал, вы, Сергей Петрович, и ночью приедете, – сказал Илья. – Мы нарочно не закрывали люк изнутри. Слишком сильным было веяние.

Значит, Морховицы эту ночь провели в шахте.

– Почему вы не пользуетесь отваром трав? – спросил я.

– К сожалению, это нам не помогает, – Илья развел руками. – Мы отличаемся от вас.

Я посмотрел ему в глаза. «Мы отличаемся от вас». Как же близко подошли менги в своем развитии к людям! Встретишь такого в большом городе где-нибудь в метро и не узнаешь, что перед тобой людоед.

– Текст готов? – спросил я.

– Все в порядке, – ответил Илья.

Он достал из заднего брючного кармана сложенный лист бумаги, развернул его и подал мне. Я пробежал текст глазами, кивнул.

– Инструменты приготовили?

– Все, что вы сказали плюс две монтировки и кувалда.

– Хорошо. Николай с Василием подойдут в шесть. До завтра.

Мы поехали дальше.

Я притормозил у дома дяди Сократа. Эфа слезла с мотоцикла. Она бледна и тоже чувствует себя не важно. Я повесил шлем на руль, потер виски.

Интересно приведет ли меня в чувство аспирин?

Я постучал в дверь. Открыл дядя Сократ, кивнул приветственно и спросил:

– Где это вы загуляли?

Выглядел он бодро в отличие от Жоржа. Бледное усталое лицо, синяки под глазами выдавали, что брат Эфы не спал всю ночь. Несмотря на то, что давно пора было бежать на автобус, Жора был в домашней одежде.

Я не стал ничего рассказывать, просто передал девушку из рук в руки. Только попросил, чтобы за ней как следует присматривали и чтобы никто не выходил из дома.

– Завтра в городе могут быть беспорядки, – сказал я, прощаясь.

Вета пожала мне руку и сказала:

– Берегите себя, Сергей.

А Жорж вышел со мной за калитку.

– Меня уволили, – сказал он с нотками истерики в голосе. – Сегодня менги получат команду уничтожить неблагонадежного.

Я задумался.

– Пропуск не отобрали?

– Нет еще. Надо сдать дела.

– Андрей знает.

– Он теперь все знает.

– Хорошо. Тогда как следует отоспись, а завтра выходи на работу. Дальше – по плану.

Жора замялся.

– Ты ее не обидел? – спросил он.

Чертов интеллигент.

– Да она сама кого хочешь обидеть может!

– Я рассказал семье о нашем плане, – выдавил он из себя. – То, что произошло ночью, было как-то связано с этим?

– Отчасти, – поморщился я. – Как пережили веяние?

Мой деловой тон его успокоил.

– Не привыкать! – уже бодрее ответил Жора.

Мы сверили часы. До операции уже не увидимся. Завтра в семь пятьдесят Жора выйдет на связь.

Через полтора часа я выходил из здания типографии. Предоплата произведена на минувшей неделе. Заказ будет готов к пяти вечера.

Я вставил информацию Ильи в первую полосу и назвал ее «Вредное производство убивает».

Готовые газеты заберут Оливейра с Николаем и оттранспортируют их на повозке. Они передадут половину тиража шатунам и подросткам. Те начнут их разносить по почтовым ящикам в семь утра. Остальное заберут менги.

Я вернулся в контору, сел за стол. Головная боль не сдалась, аспириновая атака ее не сломила. Нужно было все обдумать еще раз, во всех деталях.

А думать-то нечем.

Я уперся лбом в прохладную столешницу.

Все готово для завтрашнего восстания. Мы обезглавим Улитку, парализуем всю ее нервную и эндокринную систему. Разрушим ее оболочку, полностью блокируем процесс пищеварения.

Я приподнял голову. Кое-что не давало мне покоя. Выдвинул ящик стола, достал портрет Присмотрова. Под ним по-прежнему лежала фотография Елены. Она такая далекая на ней, холоднее, чем в жизни. Впрочем, я ее слишком мало знаю.

Я храню ее фотографию, как она и просила. И так же, как она хотела, собираюсь совершить переворот. Только действую по-своему плану.

Елена умна и клялась мне, что знает обо всем, что происходит в корпорации и за ее пределами. Если ей хоть что-нибудь известно о нашем восстании, если она сумела связать пропажу портрета со мной, она постарается мне помешать.

Я набрал номер секретаря Елены Сергеевны, представился и попросил записать меня на прием. Затем спрятал фото, а директорский портрет завернул в бумагу и убрал в большой пластиковый пакет. Обязательно его верну. Позже.

Надо бы заглянуть в медпункт, в голове все пульсирует. Не сейчас. Позже.

Поднимаюсь по лестнице, сердце колотиться как сумасшедшее. Останавливаюсь перевести дыхание. Что со мной?

Не помню, как дошел до кабинета.

На Елене лица нет.

– Что случилось?! – спрашивает она.

Я сажусь на предложенное место и принимаю сосредоточенный вид. В голове, к счастью, проясняется. Надолго ли?

– Говори же, не мучай меня!

Прежде я считал ее слезы игрой. Но сейчас они явно настоящие. Не думал, что Елена станет себя когда-нибудь так дискредитировать. Надо бы радоваться слабостям неприятеля, но почему-то мне становится неуютно.

– Наверное, мы должны с тобой объединиться, – вслух рассуждаю я.

Она перестает плакать. Призрак женской слабости еще некоторое время парит вуалью на ее лице, но глаза смотрят упрямо и немного жестко сквозь высыхающие слезы. Гениальный Миро нашел бы и сумел передать на своем полотне еще что-то, ускользающее от меня в эту минуту. Мне кажется – или хочется надеяться? – что Елена борется с нежным чувством, отнимающим у нее силы. Миро бы знал наверняка. Я сомневаюсь.

Что будет с ней, с этой одинокой женщиной, если мы победим? Но как я могу ее предупредить о восстании? Ведь она мой враг.

– Да, нам надо работать вместе, – повторяю я. – Пока они окончательно не отобрали у нас оружие. – Я сказал «они» заговорщическим тоном.

Елена смотрит на меня изучающе.

– Да, твоя популярность в народе падает, – печально говорит она.

Отлично, попалась на крючок. Надо бы продолжить эту тему. Все, что мне нужно от этой встречи – это отвести от себя подозрения.

Но почему она заговорила о моей популярности? Выходит, она за этим следит? Что она еще знает? Моя вина, что к конспирации я относился крайне пренебрежительно.

Ко мне возвращается подозрительность. Вдруг все это ложь! Елена, как и все остальные, меня разыгрывает. Вся окружающая реальность – не более чем подделка. Не существует никакого плана. Сценарий нашего восстания придуман еще до моего прихода.

Вот сейчас откроется дверь, и войдут, взявшись за руки, Илья, Жора, Николай с Василием, а с ними Грязин, Гавинский, Бирюкинг и все остальные действующие лица, дружно и весело заорут: «Сюрприз!» А затем меня свяжут и, объявив, что игра окончена, поведут… на казнь!

– Я вынужден был затаиться, Елена, – говорю я.

– Теперь у нас очень мало времени, Сережа.

– Мало времени… – вторю ей я.

– Да, я тоже теряю свои полномочия, – сухим тоном говорит она. – Директор отобрал у меня картину. Я вернулась домой, а ее уже нет.

Что это? Проверка? Я постарался сделать беспечное лицо.

– Считаешь, это он? Но зачем ему отбирать у тебя портрет?

– Разве ты не понимаешь?

– Он хочет удалить тебя из своего окружения.

– Это значит, что меня убьют. Им не нужны авторы мемуаров.

– Но тебя нельзя убивать! Улитка не позволит, – я осекся. Елена Сергеевна была еще далека от возможности чувственно воспринимать Улитку. – Я хочу сказать… Ты ведь ревностная защитница Улитки. Они знают это?

– Им всем по большому счету наплевать на Улитку и на весь мир. Они не изучают закон Ширмана.

– Как? Их не интересует теория? – удивляюсь я.

– Она им непонятна.

– А директор?

– Он пытается что-то осмыслить, но не может. Если бы он уразумел суть всех происходящих процессов, то Улитка была бы в безопасности.

– Но он – мозг, – рассуждаю я. – А мозг должен всеми этими процессами управлять. Как бы он смог это делать, если бы не знал всего устройства?

– Наивный мальчик. Не говори о том, чего не знаешь.

Нет, она меня не подозревает.

Кто же из нас наивен?

Когда люди поднимутся на восстание, все руководство корпорации, включая Елену, будет обессилено сидеть на креслах в конференц-зале, не в состоянии сопротивляться судьбе. Господи! Я не хочу, чтобы она пострадала! Неужели я не смогу ее предупредить?

– Ты была в церкви, Елена?

– Я руководила ее строительством, Сережа. Только цель не достигнута. Церковь не действует. Существует миф, будто в ней можно увидеть Улитку. Но это неправда. Я была там много раз, и никакого толку. Скажи, как ты собираешься убить Артура?

– Еще не знаю. Давай, завтра вечером встретимся у тебя и все обсудим, – предлагаю я.

– Нет. Завтра будет тяжелый день.

– Когда же?

– Послезавтра.

– Послезавтра, – повторяю я.

Ухожу, чувствуя себя предателем.

Голова раскалывается, кажется, вот-вот взорвется.

28


Я лежу на чем-то скользком. Ворочаюсь в постели, ищу сухое место. Что это? Кисель? Кто его здесь разлил?

В разум беспардонно врывается пробуждение. Солнце барабанит в сомкнутые веки. Я сильнее их жмурю. Слишком много света. Не хочется открывать глаза. Переворачиваюсь на другой бок. «Нельзя просыпаться», – строго приказываю себе. Но в ту же минуту вихрь подхватывает обрывки сна. Тает иллюзия. С ней в забвение уходит что-то важное.

«Обещание…» – тут же заключаю мысленно, не вдумываясь в значение слова. Глупость, но сразу становится холодно в животе. «Вернись назад!.. – кричу, повинуясь страшному предчувствию. – Надо все немедленно переиграть заново!»

Я не могу разгадать какую-то тайну. Теперь я сопротивляюсь пробуждению насколько могу. Но уже поздно. Суетный шум ночного кошмара, исполненного тревоги и призраков, начинает рассеиваться; на смену ему приходит загадочная тишина, и она шепчет: «Я – единственная правда. Остальное – всего лишь твоя больная фантазия».

Значит, утро все-таки наступило. Значит, сейчас я узнаю нечто страшное. И все же ум не может с этим смириться. Он по-прежнему цепляется за свой сон и не хочет с ним разлучаться с таким животным упрямством, с каким мать не желает расставаться с умирающим младенцем.

Пребывая на грани сна и бодрствования, света и тьмы, я пытаюсь сосредоточиться на сне, но беспрестанно меняю фокус внимания. Свет мешает, он просачивается отовсюду. Уютная чернота, рождающая смутные образы, ускользает, и я преследую ее, все время оглядываясь и отталкивая от себя коварное пробуждение, неумолимо следующее за мной кровожадным чудовищем.

Гонюсь за сном, продолжаю охоту до тех пор, пока не осознаю ее тщетность. Наконец говорю себе: «Стоп!», и чернота окончательно рассеивается.

Суматошная беготня прогнала остатки сонливости. Я вздохнул и пошевелился. Лежа на спине, стал прислушиваться к своим ощущениям. То, что прежде казалось киселем, на самом деле было сбившейся, влажной от пота простыней.

Вспомнить… Там было вот что: лицо, обрамленное седыми волнистыми волосами. Серые глаза. Низкий, тихий голос. Медленные слова. Да, там был пожилой мужчина, благородный, аристократичный. Клубился, перекатываясь слоями, сизый дым. Трубка из темного дерева покоилась в неподвижной руке.

Он меня чему-то учил.

Кто он, этот человек? Гавинский? Да нет, не похож. Возможно, мой старый знакомый, а может быть, незнакомец, встреченный когда-то. Был с этим человеком долгий доверительный разговор о чем-то деликатном, очень интимном.

Только вот о чем? И что было дальше?

Безумная ночь… Борьба, объятия, слезы. А потом опять этот голос: «Дай себе обет… Ты должен сам сделать выбор. Ты почти готов».

Мысли скомканы и обрывисты. Тело в неестественном оцепенении. Если сон не вернется, все равно так и буду лежать, не двигаясь, с закрытыми глазами. Но спустя несколько минут в сердце рождается волнение, затем переходит в трепет. По груди и животу, словно кровь из открытой раны, начинает разливаться страх.

Нет, это невыносимо. Страх истязает с искусством палача, то сжимая горло, то упираясь своим твердым коленом в солнечное сплетение, то лоскутками снимая кожу со щиколоток. Я пытаюсь глубоко дышать. При каждом выдохе, стиснув зубы, я сокращаю до отказа мышцы живота, бедер, напрягаю диафрагму, пока из груди неожиданно не вырвался громкий стон.

В этот самый миг я вспомнил, что лежу дома у Елены, рядом с ней, в ее постели.

Елена – моя любовница, из всех людей самое близкое на свете существо. Даже во сне я не имею права забывать о ней. Но ведь она мой враг! Самое близкое существо – мой враг. Почему же я сейчас думаю не об этом, а о чем-то другом? Наверное, сон был слишком крепок, и я еще не освободился от него окончательно.

Что же все-таки было вчера?

Вероятнее всего, мы вернулись домой немного подшофе. Мы ездили на наше место на озере, прихватив с собой корзину с вином и закуской, и засиделись там допоздна. А потом, когда вернулись, ты дала ключ, я открыл дверь, ты проскользнула вперед и, сбрасывая туфли на ходу, побежала на кухню, чтобы накрыть клетку с попугаем. Я, наспех раздевшись, ринулся в постель. И ждал тебя там под одеялом.

Возможно, все было именно так.

Но что бы значило это звенящее беззвучие вокруг? Слышно, как движется кровь в сосудах головы.

Что за странный запах? Он совсем не тот, что всегда. Я хорошо помню запах пробуждения рядом с тобой, Елена. Миг пробуждения пахнет так же, как твои волосы, шея, губы, подушка. Но в эту минуту я чувствую другой запах. Так пахнет камера хранения или пустая квартира.

Я приоткрываю глаза и узнаю потолок моей комнаты в общежитии. Электронные часы, висящие на стене, показывают семь часов, двадцать две минуты. Мои веки еще как следует не расклеились и между ними по слипшимся ресницам бегают разноцветные искорки.

Комната, как мне кажется, выглядит несколько иначе, чем обычно. Что в ней изменилось – форма, размеры или, может, освещенность – я не знаю…

Я смотрю некоторое время на стену, и ко мне постепенно начинает возвращаться сонливость. Я вновь оказываюсь на тонкой грани между сном и реальностью. Темная глубина сна манит меня к себе, но в мозгу засела мысль, не дающая уснуть. Я начинаю думать о том, что, может, проснувшись, я обнаружу не только собственную комнату изменившейся, но и весь мир вокруг меня, возможно, окажется другим. И может, это пока еще не случилось, и именно в настоящую секунду я делаю выбор, от которого и будет зависеть то, каким суждено быть окружающему миру? Боже праведный!

Начинаю в ужасе искать способ все вернуть, исправить, но не нахожу его.

Пытаюсь концентрироваться на чем-то очень важном, и вновь появляется волнение, переходящее в страх.

СТРАХ!

Теперь он особенно сильно ощущается в области солнечного сплетения. Страх вибрирует, распространяется по всему телу, и, наконец, жгучая тревога впивается своими ледяными зубами мне в сердце.

В этот момент я опять вспоминаю об Елене. У меня возникает непреодолимое желание рассказать ей все, обнять ее, поцеловать и спросить ее совета.

Открываю глаза и поворачиваюсь к ней.

Вижу это сразу, только лишь повернул голову. Елена мертва. Она лежит на спине, лицом вверх. Ее неподвижный профиль заострен сильнее обычного. Кожа отливала молочной бледностью. Рот слегка приоткрыт, а сухие матовые губы подернуты синевой. В мимических мышцах век, щек, лба, бровей нет жизни, как нет дыхания в ее груди. Золотые кудри разметаны по подушке.

В следующую минуту я проваливаюсь в пустоту.

Женщина подает мне руку, и мы вместе с ней идем по темному коридору. Ступени ведут вниз. Мы опускаемся.

Я хочу посмотреть, кто эта женщина. Краем глаза замечаю, что она белокура. Не Елена ли это? Но я вспоминаю, что Елена мертва. Думаю: не может быть. Как же она меня ведет, если мертва?Женщина протягивает руку и приоткрывает дверь.

Когда спустя какое-то время я вновь обнаруживаю себя, мои глаза опять закрыты. Мне не хочется их открывать. Осознанность возвращалась постепенно, не вся сразу, словно я смотрю сквозь узкую скважину, которая мало-помалу расширяется.

Елена мертва, но трагедия меня не убивает, она что-то делает с моим рассудком. Среди темного поля есть маленькое слепое пятнышко – оптический обман. Сколько же времени мне было отпущено для чувственного забвения?

Я занимаю крохотный островок среди бушующего океана. Этот островок не больше поверхности моих подошв. Еще миг – и он уйдет в пучину…

Помню пасмурный день на прошлой неделе. День затишья. В этот день между нами не вспыхнуло ни единой ссоры. Мы шли с ней по узкой улочке. С одной стороны мокрая полоска асфальта заслонена от зданий рядом тополей, с другой ее ограждал низкий бетонный парапет. За парапетом убегает вниз овраг, в глубине которого чернеют полотна заброшенных железнодорожных путей. Вечереет. Людей уже нет. Менги еще не вышли на улицы, но нам они и так не опасны.

Мы шли не спеша, держась за руки, как подростки. Наши пальцы переплелись и вспотели. Время от времени мы притирали ладони друг к другу как можно плотней. Мы молчали, и каждый думал о своем, но чувства наши, как и мы, держась за руки, летели в поднебесье, и нашим сердцам была внятна музыка высших сфер.

А потом мы дошли до широкой дороги и свернули на мост. И в ту минуту, когда мы проходили по мосту, я случайно уловил ее взгляд. Она смотрела в пропасть.

На этот раз я проснулся окончательно.

Выходит, мне приснился кошмарный сон. С этой мыслью поворачиваюсь к Елене. Долго рассматриваю ее лицо. Опираюсь на локоть, чтобы лучше ее увидеть. Какая страшная неподвижность!

Наконец, я взрываюсь рыданиями. Слезы застилают мне глаза, и навек застывший любимый профиль кажется мне расплывчатым мерцающим пятном.

Палец не спеша перемещался по ее профилю. Внимательно, неотрывно слежу взглядом за своим движением. Пытался рассмотреть и запомнить каждую частичку лица Елены. Но моей любимой уже нет на свете. Она мертва. И это лицо – уже не ее лицо. И оттого я не могу его целовать, чужое лицо.

Опять начинаю рыдать во весь голос. Мечусь по кровати, а затем, вцепившись в подушку зубами, вою протяжно и страшно – так страшно, что меня самого от собственного воя продирает мороз по коже.

И внезапно я чувствую присутствие великой темной силы, которая вибрациями входит в меня.

Охрипнув, умолкаю и беззвучно, одними губами, как умею, молюсь.

И слышу голос: «Разорви эту оболочку!.. ты призван, чтобы служить мне! Помоги же мне выйти наружу, и я дам тебе силы столько, сколько ты захочешь!»

И мне кажется, что я знаю, кто со мной говорит. Наполненный живительными вибрациями, я взмываю в воздух, проношусь над серо-фиолетовыми холмами и коршуном падаю с неба на толпу коленопреклоненных людей. И я знаю, кто я.

«Смотрите! – кричу я им. – Я пришел, чтобы уничтожить тех, кто первыми в этих землях посеял зерна зла, потому что они были слишком слабы и невежественны. Они придумали идиотские устройства, чтобы с помощью них получить власть, как калеки придумали для себя костыли. Но я разорву оболочку, и из подземной тьмы выйдет великая сила, которой не нужны никакие приспособления. Она станет неуязвима и ничто не в состоянии ее победить».

И вдруг звучит будильник на моих наручных часах.Открываю глаза и узнаю комнату своего общежития.

29


Я завел мотор, и мой BMW К-100 с ревом сорвался с места.

Солнце отделилось от толпы деревьев и уверенно двинулось в небо. Оно было жгуче-янтарным, как в мое первое утро в Полиуретане.

Ощущение, будто я попал в странный мир старинной пожелтевшей фотографии, вернулось. Серые тени и золотые блики заиграли со мной в прятки, я чувствовал их присутствие, но, оглядываясь по сторонам, не мог понять, что в мире не так.

Я ехал со средней скоростью.

Левое надплечье и лопатка побаливали после удара ножом, немного воспалились края раны. Утром я обработал порез йодом и заклеил пластырем.

Как ни странно, я не чувствовал обиды на Эфу. Что-то такое должно было со мной произойти.

В драке по-настоящему перестаешь бояться после того, как получаешь первый удар. Конечно, этот удар был не первым, полученным мной в Полиуретане, но сейчас, накануне битвы, я вдруг понял, что он пришелся очень кстати.

Где-то в области диафрагмы я сберегал капсулу.

Внутри было еще что-то: блуждающий холодок. Похоже, это легкий недифференцированный «страшок», оставшийся после включения веяния. Но, может, мне и надо его испытывать. У меня такое ощущение, что Гавинский не все рассказал.

Я чувствовал себя как перед экзаменом, к которому не успел как следует подготовиться.

А что, если в зале для совещаний сегодня вообще ничего не произойдет?

Я погрузился в свои мысли и не сразу сообразил – что-то не так, когда на одном из витков спирали обогнал парня. Проехав метров сто пятьдесят, я понял это и тут же быстро оглянулся.

Узнавание и растворение парня в воздухе совпали во времени. Это было похоже на déjà vu. Внутри похолодело еще больше, и я чуть было не пропустил поворот в тоннель.

Тот человек – не кто иной, как я сам, идущий по спирали утром четырнадцатого июня.

Сейчас там, на дороге, я-другой увидел промчавшегося мимо мотоциклиста. У которого на плечах нет головы.

Что это? Намек? Я должен расшифровать некую закономерность появления призраков?

Да это же психическая атака! Меня просто хотят напугать!

Мне символически показывают мое будущее. Надо мной висит угроза.

Я с ревом пронесся сквозь тоннель и выскочил на параллельный виток.

– Будь ты проклята! – крикнул я в пустоту.

Но Улитка на этот раз молчала. Возможно, она попросту могла бы сомкнуть тоннель в тот момент, когда я по нему проезжал, но не сделала этого.

Итак, я получил очередное предупреждение. Плевать. Буду я нервничать или нет – ничто меня уже не остановит. Я и сам знаю, на что иду. Страх, смятение давно стали привычными. Страх теперь для меня разменная монета.

На всякий случай я захватил с собой тонкую фляжку с отваром травы. Она лежала в заднем кармане брюк. Понадобится отвар или нет – я не знал.

Я въехал во двор административного корпуса без пяти семь.

Группа уничтожения генератора уже движется в направлении завода. Людоедов ведет Николай.

Менги еще ни разу не были на территории завода. С тех пор как спираль самоорганизовалась, по ее обычному маршруту нельзя достичь конца. Кроме меня, никто не смог преодолеть этот путь.

Людоеды, вооруженные ломами, монтировками и кувалдой, приближаются к заводу.

Какие искушения зреют в нечеловеческих сердцах?

Я грубо блефовал, угрожая Илье подготовленной группой, которая должна будет принять самые решительные меры в случае нарушения менгами обязательств. Даже если бы мне удалось набрать такую команду, вряд ли в самую решительную минуту люди посмели бы поднять руку на чудовищ, перед которыми испытывали многолетний страх.

Илья, конечно, предполагал, что я блефую. Тем не менее, я высказал ему свою позицию. Теперь оставалось полагаться только на честность Ильи – то качество, которым я сам в этой игре в любое время готов был пренебречь.

Я поздоровался с охранником и свернул в сторону конференц-зала.

В зале разместилось около ста человек.

В переднем ряду располагалось высшее руководство.

На Елене был ее черный с серебристыми разводами костюм. Около нее сидел угрюмый лысый бородач – зам по коммерции, за ним вальяжный здоровяк – зам по технике безопасности, рядом худенький старичок с вытянутым лицом, напоминающим мордочку утконоса, – зам по координации.

Я нашел себе место рядом с выходом – обеспечил путь к отступлению на случай неудачи. Рядом тяжело бухнулся плотный мужчина с усами, начальник одного из цехов.

Люди постепенно заполняли места. Среди них были знакомые, а были и такие, кого я видел впервые. Некоторые сдержанно шушукались, но большинство хранили молчание.

Какие же у всех ответственные выражения на лицах!

Покорность судьбе, понимание неизбежности момента – такими бывают человеческие лица на похоронах, при произнесении некрологов.

Внезапно стало совсем тихо. Сзади послышались шаги, и по проходу в развалку зашагал мужчина. Его белый летний костюм и мягкие туфли молочного цвета резко контрастировали с черно-серой толпой подчиненных.

Директор был не молод, но и не настолько стар, чтобы допустить, что восемьдесят лет назад он позировал Жоану Миро.

Взойдя на подиум, он сел за низенький столик, к которому был подведен микрофон.

Присмотров прокашлялся.

– Доброе утро, – сказал он. – Начнем, как обычно, с информации о кадровых изменениях.

Я нащупал капсулу, стал лелеять этот гадкий шершавый комок, пытаясь убедить себя в его ценности.

Важность происходящего – вот о чем все думали в эту минуту. И я не должен был среди них выделяться.

На подиум поднялся Курин, зашел за стойку трибуны. Отрегулировав наклон микрофона, он поздоровался и сразу начал зачитывать фамилии и должности назначенных за последний месяц руководителей. В том числе он назвал и меня.

Я встал, вежливо поклонился залу и снова сел.

После Курина на выступил зам по коммерции. Он отчитался о совершенных за месяц приобретениях и осторожно предложил наладить контакт с австрийской фирмой для закупки современного оборудования. Старинная, ящичная, технология производства поролона давно утратила актуальность, говорил он, и приобретать износившиеся детали для старого оборудования стало слишком сложно.

– Давайте пытаться модернизировать технологию, – робко проговорил он.

В ответ прозвучал протест с места.

– Артур Михайлович! – сказала Вырлова. – Моя структура продублировала работу коммерческого направления. Мы нашли три фирмы, которые на своих складах имеют необходимые нам товарно-материальные ценности. Но, видимо, коллеги решили проигнорировать интересы корпорации. Вместо того чтобы, оптимизировав производство, экономить деньги для ее развития, они хотят превратить дорогостоящие машины в металлолом.

Завязалась дискуссия.

Зам по коммерции начал спорить с Вырловой.

Елена Сергеевна тоже поднялась на подиум исключительно для того, чтобы растереть в пух и в прах нелюбимого ею бородача.

Казалось, директор был далек от всех этих проблем. Он монотонно кивал головой, дожидаясь конца совещания.

После Вырловой выступал вальяжный здоровяк. Он протараторил сводку несчастных случаев. Оказалось, за месяц их было всего два. Один плотник повредил себе ногтевую пластинку на пальце, другой работник, сторож, подвернул ногу.

А как же тот парень, которому конвейер оторвал обе руки? Это произошло две недели назад. Он умер от потери крови. Но про парня не было сказано ни слова. И все мы сделали вид, что ничего об этом не знаем.

Совещание подходило к концу. Я посмотрел на часы. Семь сорок восемь.

Я закрываю глаза и начинаю искать Жору. Передо мной раскидывается огромное черное поле. Я жду, когда появится голубоватое свечение на горизонте. Оно возникнет неожиданно и тут же метнется ко мне лучом, вопьется в капсулу.

Жду.

Проходит минута. За ней вторая. Третья…

Свечения нет. Ощущаю только далекие подземные толчки.

Проходит еще несколько минут.

Толчки усиливаются, становятся настойчивей. Они то здесь, то там.

И вдруг мое сознание пронзает мысль. Это Жора упрямо тычется в пустоту, не зная, за что зацепиться.

И только тут я соображаю, что капсулы нет!

В груди легко и пусто.

Сперва я попытался ее восстановить. Снежный комок, колючее веретено, распирающее грудь и горло. Кусок льдины. Просто холодный камень.

Страх.

Я вспомнил позавчерашний вечер. Веяние. Но в груди по-прежнему теплая пустота. Мне не страшно.

Директор встает из-за стола. Подходит к самому краю подиума. Он сгибает ноги в коленях, поворачивает кисти рук ладонями вниз. Руки плавно движутся вперед-назад. Со стороны выглядит так, будто директор собирается продемонстрировать залу одно из упражнений китайской гимнастики ушу.

Неожиданно у Присмотрова как у кошки выгнулась спина. Он задрожал всем телом. Глаза закатились. По первым рядам прокатилась волна трепета. У замов беспорядочно задергались головы и плечи, словно все они сидели на электрических стульях.

Я напрасно пытался генерировать в себе страх, испытать хоть какое-то волнение. Все вокруг было таким ненатуральным, что я не смог ощутить ничего, кроме скуки.

Дрожь распространялась по рядам, постепенно приближаясь ко мне.

Жора! – позвал я мысленно. Ничего.

Директор тщательно сканировал ряды, вычищая и забирая себе все, что ему предназначалось.

Вдруг он, взмахнув дугообразно рукой, указал на меня пальцем и застыл. В эту минуту Присмотров был безобразен, как гоголевский Вий.

– Схватите его! – гневно рыкнул он.

Но все вокруг были обессилены. Подергивание голов утихло не сразу. Сидящие, постепенно приходя в себя, медленно поворачивались в мою сторону.

Только откуда-то сбоку совершенно бодрый подскочил ко мне Гавинский. Я заметил его краем глаза, узнал по зеленому костюму. Не поворачивая головы, изо всех сил толкнул его локтем, угодил в грудную клетку.

Гавинский охнул, но устоял.

Еще бы! В нем было, по меньшей мере, сто десять килограммов мышц.

Он схватил меня двумя руками за рубашку так, что стали отлетать пуговицы.

Я стал наносить ему частые удары в лицо, грудь, шею, но он меня не отпускал и все время пытался бросить на пол.

Рубаха затрещала по швам, я вырвался, но тут же получил удар в корпус и еще один – прямо в раненое надплечье.

Я взвыл от боли и попытался увертываться от новых ударов Гавинского.

Краем глаза я заметил медленно поднимающуюся фигуру сидевшего рядом начальника цеха: амбал надумал прийти Гавинскому на помощь.

У меня на руке тонким электронным писком прокричали часы.

Восемь ноль-ноль.

Операция сорвалась, успел подумать я, прежде чем тяжелый удар по голове поверг мир в темноту.

30


Я пришел в себя и обнаружил, что лежу на полу маленького тесного помещения. Стены оклеены пластами поролона.

Пытаюсь подняться, но руки связаны за спиной. На шею надето широкое металлическое кольцо, впивающееся в подбородок.

Ворочаюсь с боку на бок. С большим трудом удается сесть. Я опираюсь спиной о мягкую стену и в эту минуту замечаю, что во многих местах на поролоне чернеют пятна засохшей крови.

– Я вас не боюсь! – ору я.

Звук моего голоса тонет в звуконепроницаемых стенах.

Что это за место?

Осматриваюсь, насколько позволяет ошейник.

В потолок вмонтирована маленькая лампочка. Прямо посреди помещения стоит старинное резное, с инкрустацией, кресло. Кресло инквизитора?

Я представляю себе Повара, сидящего в нем.

Что меня теперь ждет? Неужели игра окончательно проиграна?

Я пошевелил руками, проверил, насколько надежно затянуты узлы. Даже если попытаюсь их развязать, снять с шеи кольцо мне никак не удастся.

Где сейчас Илья? Что случилось с Жорой?

В эту минуту лязгнул засов, дверь заскрипела. В помещение вошел человек.

Он повернулся ко мне, и тусклый свет лампочки упал ему на лицо.

Это был директор.

Он закрыл за собой дверь, вышел на середину помещения и сел в кресло.

Я подполз ближе, чтобы как следует его рассмотреть.

Присмотров удобно расположился, закинув ногу на ногу. Некоторое время мы внимательно рассматривали друг друга, и в течение этих минут никто из нас не произносил ни слова.

Директор был одет теперь во все черное. Когда он успел переодеться? Черный твидовый костюм. Блестящий галстук разделял белоснежный треугольник рубахи на две одинаковые половинки. Лицо его было настолько белым, что сливалось с рубахой.

– Браво, – сказал он. – Вам удалось заслужить личную аудиенцию со мной.

– Я к этому не стремился, – зло сказал я.

– Неужели? – директор изобразил удивление. – А мне казалось, вас интересует моя личность. Что ж, в таком случае наша беседа будет коротка, и нам с вами не жаль будет расставаться. Вы ведь скоро умрете, – он посмотрел на часы. – Полагаю, в течение ближайших пятнадцати минут. Прямо в этой комнате.

В горле у меня пересохло.

– Кем это решено? – чужим голосом спросил я.

– Мной, – спокойно ответил Присмотров.

Он смотрел пристально, чего-то от меня ожидая.

Сердце кольнула боль. Камень шевельнулся в груди, раздвигая внутренности.

Вот же она, капсула! Терпкая, колючая, холодная, взлелеянная мной капсула очищенного страха. Где же ты была раньше?

– Это казнь. Самая настоящая средневековая казнь, – сказал я негромко.

– Да, это казнь, если вам угодно.

Он по-прежнему надеялся меня сломать.

Теплая пустота внутри окончательно заполнилась льдом.

– Перед смертью я имею право на последнее желание! – я старался, чтобы голос звучал спокойно.

Он благодушно улыбнулся. Эта улыбка мне знакома.

– Что ж… Задавайте свои вопросы.

Надо тянуть время. Кто-нибудь должен ко мне прорваться. Ведь ровно в восемь часов Жора разослал по сети призыв к восстанию. Смог ли Илья добраться до генераторов?

– Кто вы такой, Артур Михайлович? Вы тоже не брезгуете человечиной? – Я бросил взгляд на бурые пятна крови на стенах.

– Обижаете, Сергей Петрович! – он развел руками. – Вы – человек просвещенный. Знаете, в чем разница между вещественным и духовным? Истинные хомотрофы не употребляют сырого мяса. Мы поглощаем чистую энергию человека, его духовную плоть. Человек остается жив. Это гуманно.

– Вранье! Не гуманно это! – крикнул я. – Вы чудовище, пожиратель человеческих душ!

– Что вы! Живая душа вечна и несъедобна. Мы поглощаем отпавшие ее части, которые обосабливаются, когда человек пребывает в страхе. Кусочек за кусочком. Вас учили делать капсулу? Это искусство можно сравнить с ремеслом старателя.

– И что дальше?

– Когда энергия уже практически исчерпана, человек меня больше не интересует. Я отдаю его менгам. Им тоже надо как-то существовать.

– За что вы их так любите? Один и тот же биологический вид?

По его лицу пробежала тень.

– Ничего общего! – резко сказал он. – Истинными хомотрофами становятся в процессе посвящения. Мы – не раса, мы – класс.

– В чем заключается посвящение?

– Это ритуал, говорить о нем я не имею права.

– Вы собираетесь меня убить, – заметил я. – Удовлетворите мое любопытство.

Он зло засмеялся.

– В мире десятки таких структур, как наша. Заводы, фирмы, секретные институты и даже школы. Как вам это? А еще есть партии, религиозные секты, общественные организации и так далее. Всех нас связывает информационная сеть. Процесс хомотрофии в мире является вполне контролируемым.

– И кто же его контролирует?

– Всемирный Фонд Хомотрофов. Вам это о чем-нибудь говорит?

Я отрицательно помотал головой.

– Эволюцией корпораций и вообще всей жизнью планеты движет воля к власти. На страницах газет и журналов, принадлежащих нам, мы ведем полемику по этому вопросу. Все человечество разделено на пищеносов и пирующих, для вас ведь это не ново, Сергей Петрович. Но корпорации – это как раз то поле деятельности, где формируются и закрепляются представления о том, кто кому служит. Истинных хомотрофов-магистров немного по сравнению с армией хомотрофов-бакалавров. Истинные магистры, такие, как я, люди очень высокого ранга. Мы питаемся коллективным страхом. У меня в повиновении пять тысяч человек. Это и есть Золотой Минимум Магистра. Мой запас, мои закрома, мой пищевой склад. В корпорации может быть только один магистр. Каждый из нас мечтает о монополии, о большой политике. Ведь одно дело выпивать утренний гоголь-моголь, взбитый из страха пяти тысяч, другое – пожирать страх миллионов. Включите телевизор – и вы увидите нас. Посмотрите на политиков и олигархов. Нет разницы между пятью и пятнадцатью миллиардами долларов, но есть разница между пятью и пятнадцатью миллионами избирателей. Пища делает тебя богом!..

Артур извлек из внутреннего кармана плоскую лакированную коробочку, вынул обрезанную сигару, закурил. В выражении его лица появилось чуть видимое самодовольство.

В памяти всплыла сказка про кота в сапогах. Людоед, пойманный в сети тщеславия, сам превратился в пищу.

На чем же поймать этого страшилу?

– А что бывает с магистрами, которые выходят на пенсию, – спросил я первое, что пришло в голову.

– Они отдыхают на тропических островах, – сказал он.

– Почему вы решили меня уничтожить?

– Вы – неудобоваримый. Ваш вкус, видимо, подпорчен бунтом. Это делает страх непригодным к употреблению. К тому же он заразен, вроде гриппа.

Он улыбнулся.

– Вас нельзя съесть, зато можно убить. Поскольку вы мне мешаете, то именно это я и намерен сделать. Но убивать вас надобно особым способом. Если выстрелить Несъедобному в сердце или, скажем, отравить цианидом, – Артур коротко улыбнулся, – то вещественно он будет разрушен. Но останется невещественная часть, которую по желанию можно сохранить.

Артур со вкусом затянулся.

– Несъедобных надо убивать путем отсечения ума от чувств, – сказал он, выпуская клубы дыма. – Другими словами, головы от туловища. Если Несъедобному отрубить голову, о нем скоро забывают. Ему уже не стать героем. Во-первых, нежные умы Пищеносов не хотят долго помнить страшный безголовый образ; выбросив из памяти отрубленную голову, они забывают о мученике. Во-вторых, когда ум и чувства бывают внезапно разделены физически, душа становится бессильной. В противном случае она еще долго витала бы в привычных для нее сферах и пространствах, наводя смуту на подобных себе.

Директор встал.

– Мне известен ваш главный секрет, – сказал я, глядя на него снизу вверх.

– О чем это вы?

– Вы – менг.

Он усмехнулся, но я заметил в его взгляде плохо скрытое смятение.

– Что вы этим хотите сказать?.. – раздраженно выкрикнул он.

– Хочу этим сказать, что вы людоед – мерзкий повар Грязин. Вы не имеете никакого отношения к виду хомо-сапиенс, а являетесь животным низшим, вроде шакала или гиены, хоть внешне чем-то и напоминаете человека. Грязин – это ваша кличка, а не фамилия, ведь звери не носят фамилий.

Этими словами я задел его за живое. Губы Артура стали вздрагивать, глаза хищно пожелтели.

– Еще вопрос, – сказал я, словно не замечая его ярости. – Где ваши раритетные круглые очки? Те самые, в которых вы были, когда Жоан Миро писал ваш портрет. Вы всю свою долгую и нудную жизнь мечтали стать человеком. Художник подарил вам облик, который имел в себе набор человеческих качеств, непостижимых для вас. Вы хотели за ним спрятаться. Но вы не стали человеком, даже приняв тысячи причастий. Я не принимаю ваших объяснений. Воля к власти и тому подобное. Бред! Пытаясь стать человеком, вы из года в год (а может, из века в век) терпите поражение. Десятки раз вы меняли имена и страны, пытаясь найти себя, вырасти духовно, очеловечится. Но знайте: с того момента, как Миро написал ваш портрет, вы нисколько не изменились. Вы стали еще большим шакалом, Грязин. Все вы, подлые, ничтожные твари, чувствуете свое уродство и пытаетесь себя оправдать. Вы не ищете способы выправить себя. Ничтожные подражатели человечеству, вот кто вы такие! Вы стали очень похожи на нас, людоеды. Оттого мы перестали вас замечать и разрешили паразитировать на своем теле. Впору бы отторгнуть вас, скинуть как блох, но, увы, человечество, эволюционируя, несет в будущее не только сокровища удивительных открытий, а и тяжесть глупейших ошибок.

Артур смотрел на меня, не отводя злобного взгляда. В этом взгляде было все то, что так хорошо восемьдесят лет назад подметил в портрете гениальный Миро. Не доставало в лице Артура только человека.

Директор вынул из кармана очки – старомодные круглые очки Грязина, надел их, и сразу же лицо его осунулось, постарело, стало лицом Повара. Только глаза остались другими – точь-в-точь как на портрете.

– Откуда ты мог все это узнать? – Его голос прозвучал устало, бесцветно.

– Вы боитесь сказать правду даже приговоренному к смерти. Мне вас жаль.

– Я не лгал, – проговорил он. – Я уже давно не питаюсь человеческой плотью.

– Тогда вы должны были умереть, быстро состариться и отдать концы, как Слепец.

– Много лет назад меня взяли, что называется, с поличным и после громкого процесса определили в психиатрическую лечебницу. Что и говорить, я проявил неблагоразумие: начал буйствовать. Электрошок удивительная вещь, он открыл для меня новые горизонты.

Когда меня выписали, я хотел приобщить собратьев к новому способу питания. Я нес благо, прогресс. Потратил десятилетия на изучение феномена и совершенствование метода. Но менги слишком косны, привержены устаревшим традициям и убогой морали, чтобы оценить возможности подобной эволюции. Даже поставленные в условия, когда их же кодекс предписывает самоубийство, они упорствуют. Они готовы предать собственные принципы только бы ничего не менялось.

Грязин встал и вышел.

Я остался один в окровавленной комнате.

Неужели это последние минуты моей жизни?

Я огляделся. Кого здесь казнили прежде? Таких же, как я? Тех, из черного списка, в который был внесен Андрей.

Я попробовал освободить руки. Они были крепко связаны веревкой.

Внезапно дверь снова открылась, и в комнату ввалился Гавинский. За собой он волочил Жору: здоровяк держал его за волосы. Жорины руки были связаны за спиной. Рот заклеен скотчем. Успел ли он разослать призыв?

Борись! – приказал я себе.

На какой-то миг мне показалось, что я чувствую близость Андрея, но тут же ощущение исчезло.

Вслед за Гавинским вошел Присмотров. На этот раз он был без галстука. Верхние две пуговицы рубашки были расстегнуты. На лице – безапелляционность.

– Смотри! – крикнул Гавинский.

Он откинул носком туфли лежащую на полу циновку. Под ней был топор. Не просто топор, а огромная секира палача.

Я явственно увидел Жорин страх. Визуализировал его в виде тонких струек, исходящих отовсюду.

Черт, где же твоя капсула, Жора?

Гавинский толкнул Жору на пол. Тот безвольно стукнулся всем телом, застонал. Гавинский поднял топор, встав на колено, склонился над Жорой, взял его за волосы, запрокинул ему голову.

– Смотри! – опять заорал он мне.

Гавинский провел топором по Жориной шее, демонстрируя остроту лезвия. Из тоненькой царапины потекла кровь.

– Сволочь!.. – прохрипел я.

Здоровяк своей мощной рукой ухватил Жору за рубаху на спине и легко, как куклу, перевернул на живот. Он выпрямился, поставил Жоре на пояснице ногу, прямо поверх связанных рук. Придавил его так, что Жора не мог пошевелиться.

Я пытался вырваться. Цепь гремела у меня на шее, веревки все сильнее впивались в запястья. Я увидел, что деревянный пол в некоторых местах изрублен топором.

– Подожди, не убивай пока, – сказал директор. – Подними его и поставь на ноги.

У Гавинского во взгляде мелькнуло недовольство, но он подчинился. Схватив Жору за подмышки, он рывком его поднял.

Происмотров провел рукой себе по лицу, стирая грим.

– Хотел меня обмануть, раб, – прошептал он, подходя к Жоре вплотную.

Из груди Жоры начал истекать колеблющийся голубоватый протуберанец. Страх!

Ты еще в состоянии бояться? Где же твоя капсула, Жора?!

Запустив руку в черные волнистые волосы, директор с силой изогнул Жору дугой и, ловя подбородком кончик протуберанца, стал с ним играть. Губы его были сомкнуты, глаза полузакрыты. По лицу растекалось блаженство. По телу директора волнами проходила дрожь.

– Тварь ты ненасытная, – прошипел я сквозь зубы.

На меня никто не обратил внимание.

Я закрыл глаза.

Черное поле. По всей его поверхности, издавая свистящие звуки, мелькают огромные синеватые щупальца. Вот они обхватывают маленькое облачко. Это облачко – Жора. Из-за горизонта, словно стрела, летит гигантский хобот. Его устье хищно раскрыто. Сейчас дракон засосет Жору.

Андрей, где же ты?

Все, что я могу сделать, это перебросить нить от своей капсулы к тому маленькому облачку, связаться с ним. Если я это сделаю, директор утянет вместе с Жориным страхом и мою капсулу. Но в этом нет никакого смысла. Моя капсула страха – чистая, питательная энергия, которую дракон мигом переварит.

Борись ЖЕ…

Андрей, это ты?

Остаются какие-то мгновенья.

Нет, мне уже не состряпать за этот краткий промежуток времени новую капсулу – такую, которая сможет разрушить дракона. Я протягиваю нить, и она тотчас прилипает к облачку, которое уже начинает проваливаться в темный зев хобота.

Миг – и нить натягивается. Чувствую рывок, будто клюнула крупная рыба. Меня начинает трясти. Черное поле исчезает. Все вокруг становится голубым, как небо на иконостасе в храме Улитки.

Электрические разряды пронизывают и сотрясают мое тело. Сейчас дракон отнимет у меня то, что ему полагается и я, обессиленный, свалюсь на землю. И буду лежать, ожидая казни.

Надо бороться!..

Найти в себе силы.

Собрать весь свой протест, всю ненависть – так как это делалось на тренировках. Потом примешать к этому самые светлые воспоминания из своей жизни и соединить все в единое ядро.

Протест…

Воспоминания…

Я выплескиваю из закоулков души все, что могу там отыскать, нанизываю одно за другим на нить – и все это улетает в бездонный желудок дракона.

Смерть Андриана…

Ненависть к корпорации…

Смерть Андрея…

Стремление к свободе…

Вспышка, свист и нить натягивается вновь.

Шатуны.

Лагерь бездомных детей.

Все улетает за горизонт, во владения монстра.

Все закабаленные клерки.

Люди, у которых отобрали личности.

Искалеченные рабочие.

Жертвы всех на свете корпораций.

Мое детство.

Моя первая любовь…

Эфа.

Вспышка вдали – и синева уходит. Я опять вижу черное поле. И тонкую нить, на которую мне больше нечего нанизать. Она натянута как тетива. Вот-вот лопнет.

Дракон сожрал все.

Это – конец.

Еще миг и…

…внезапно меня пронзает новый поток синевы. Натяжение слабеет.

Неужели подключился Андрей?!

Я оборачиваюсь и вижу его лицо. Он улыбается мне.

– Удалось! – кричит он.

Теперь мы с ним в одной связке.

Тяжелая бронебойная капсула – посылка с того света – нанизана на нить, уходящую в пасть дракона.

Нить опять натягивается, и меня едва не сносит: прямо сквозь тело пролетает огромный сгусток энергии.

Сейчас что-то произойдет.

Лишь на мгновение все стихает, и тут же вдали звучит раскатистый взрыв. Тысячи вспышек озаряют небо. Нить резко ослабевает, падает змейкой на землю.

– Шеф! Что с вами? – тревожно вскрикивает Гавинский. Пытаюсь открыть глаза, посмотреть, что же происходит в реальности. Но нет никаких сил. Не могу даже понять, в каком положении находится мое тело.

Верчу головой. Где же Андрей?

Но только черное поле вокруг, и я в середине его. Да еще синяя змейка, убегающая к горизонту. И вдруг эта змейка опять угрожающе натягивается. Я повисаю на ее конце, но тяга все сильней. Меня волочит по полю. Сами собой начинают в отчаянии нанизываться части меня – мои чувства, мои черты, все составляющие части моей личности.

Буду бороться до конца. Я не отпущу нить, пока меня всего не втянет внутрь. Пусть подавится, гад!

И внезапно движение останавливается.

– Как дела, парень? Давненько не встречались!

Что-то могучее присоединяется к моей тоненькой ниточке, превращая ее в ровный энергетический поток, на конце которого теперь (я чувствую это) привязана настоящая «бомба».

оборачиваюсь и прямо перед собой В ПЯТНЕ ЖЕЛТОВАТОГО МАРЕВА вижу лицо Андриана.

Дракон натягивает синий канат. Набирая инерцию, «бомба» начинает двигаться.

Не успеваю ответить Андриану улыбкой, как он бросается ко мне, хватает руками, и мы вместе падаем на поле и проваливаемся в темноту. Я теряю связь с синим канатом, и где-то у нас над головами, тяжело ухая, проносится «бомба».

– Сейчас послушаем, как тряханет! – подмигивает Андриан.

Невероятный взрыв сотрясает мир, в котором мы находимся.

Открываю глаза и обнаруживаю себя лежащим на боку. Как раз в этот миг директор падает на руки Гавинскому.

– Что с вами, шеф?..

У Присмотрова изо рта идет пена, начинаются судороги.

Пытаюсь подняться.

Жора уже пришел в себя и стоит на коленях, удивленно глядя на происходящее.

Гавинский бережно укладывает директора на пол, пытается придерживать его, но тот становится совершенно невменяем. Он бьется затылком об пол, выгибается в мостик, издавая жуткий хрип.

Жора что-то соображает и вдруг вскакивает на ноги. Теперь он в выгодном положении в отношении Гавинского. Подскочив к нему, Жора изо всех сил бьет эту сволочь ногой по ребрам. Слышится хруст. Я не знаю, что сломалось – ребра Гавинского или Жорина нога. Гавинский вздыхает, тяжело заваливается набок, прямо поверх директора.

И тут же он получает удар в челюсть. Жорина нога наносит удар за ударом, и скоро лицо Гавинского превращается в кровавое месиво. При каждой попытке подняться, Жора его вновь сбивает, и тогда Гавинский пытается ползти в сторону топора, прикрываясь руками.

С трудом поднимаюсь на ноги. Цепь позволяет мне сделать два шага в сторону Гавинского. Присоединяюсь к молчаливому побоищу.

Через минуту мы с Жорой, тяжело дыша, пинаем уже безжизненное тело.

Устало оседаю, опрокидываюсь навзничь. Голова падает на мягкий вздрагивающий живот Присмотрова.

Несколько минут я отдыхаю, потом зову:

– Жора!..

Но он не отвечает.

Я сажусь, и меня разбирает смех.

Жора сидит напротив. Руки у него связаны за спиной, а рот заклеен скотчем.

С большим трудом я помогаю ему перерезать веревку при помощи острого топора. Жора развязывает мне руки, перерубает цепь.

32


В ту самую минуту, когда мы направлялись к выходу, дверь открылась, и на пороге появился сияющий Николай.

– Грани больше нет! – торжествующе объявил он.

– А страх?! – Жора готов был прыгать от радости.

– Нет его больше! Мы сломали двери и расколотили все ихнее оборудование. Там приборов на тысячи долларов.

– Где Илья? – спросил я.

– Людоеды ушли! – победно объявил Николай.

– Кто-то погиб?

– Пока не знаю. Охраннику пришлось накостылять. Не хотел по-хорошему. После того, как мы высадили двери и стали громить приборы, я услышал шум. Выглянул в окно, вижу, в здание народ ломится.

– Еще бы! – обрадовался Жора. – Знаете, что я написал в призыве? «Веяние снято навсегда. Руководство в конференц-зале! Бей хозяев!»

Я подумал о Елене, и сердце у меня заныло.

– Потом внизу, на первом этаже, в зале для собраний, стали сильно шуметь, – продолжал Николай. – Били там кого или нет – не знаю, но людоеды вдруг начали волноваться. Где запасной выход? – спрашивают. Да чего вы, говорю, боитесь? Общее дело ведь делаем! Нет, говорят, сейчас нам надо уходить, такой толпе ничего не объяснишь. Мы поднялись на третий этаж и спустились по пожарной лестнице.

– И что?

– Говорю же: ушли.

– Как же они дойдут без проводника?

– Так ведь… – Николай хохотнул, почесал затылок и заорал. – Идемте наверх!

Мы обернулись и взглянули на труп Гавинского и вздрагивающее тело директора.

– Да куда он денется? – хмыкнул Жора.

Мы вышли в темный коридор подвального помещения.

– За мной! – бодро скомандовал Николай.

Я перебросил обрывок цепи через плечо, как шарф, и улыбнулся.

Поднявшись по ступенькам, мы попали на потайную лестницу.

– Как вы нас нашли, Николай? – удивился я.

– Да охранник показал после того, как я поведал ему о нашей революции.

Мы поднялись на первый этаж, прошли мимо конференц-зала. Там уже никого не было. Я заглянул. Было сломано пару столов и перевернуто несколько стульев, но крови я не заметил. На душе стало легче.

Мы вышли из здания.

Меня поразила толпа народа. Это был не митинг, не забастовка. Люди просто обнимались, шумели, радовались. Некоторые даже пели. Многие размахивали газетами, и я понял: это мой первый выпуск.

– Как день победы, – улыбнувшись, заметил Николай.

Тут откуда-то сверху, то ли из окон, то ли с крыши, на нас посыпалась новая порция газет. Те, кому не достался экземпляр, подбирали и тут же начинали с интересом просматривать. Я тоже подобрал газетку и сунул ее в карман.

Вдруг я заметил долговязого Бирюкинга. Его голова торчала над горсткой других, таких же, как он, связанных начальничков.

Я подошел ближе, всматриваясь в лица стоящих бакалавров. Заметив меня, Бирюкинг низко опустил голову.

Среди задержанных Елены не оказалось.

Ко мне подошли Жора и Николай.

– Идемте, – сказал Николай и двинулся вперед.

Мы последовали за ним, пробились сквозь толпу, миновали беседку. Затем прошли заводскую автостоянку. На ней еще оставалось несколько машин. Желтого «мазератти» среди них не было.

– Сергей Петрович!

Я обернулся. Это была секретарша Елены. Она протягивала конверт.

– Елена Сергеевна просила передать.

Я достал из конверта записку и стал читать.

«Я – самая настоящая дура! Ты приходил меня предупредить. Как благородно с твоей стороны. Но ты все равно меня переиграл. Ты переиграешь всех. Верю, что все будет хорошо. Если ты это читаешь, значит, Артур свергнут. Поздравляю! Оставь портрет себе на память. Спасибо за все.

P.S.: прошу тебя, выживи!!!»

Господи, она успела уехать!

Николай нетерпеливо тянул нас вперед. Мы пробрались сквозь заросли и подошли к краю плато. Здесь была граница промзоны. Отсюда я как-то раз изучал топографию Полиуретана и разглядывал кольца спирали.

– Да вы смотрите, смотрите! – восторженно воскликнул Николай.

Сейчас местность выглядела по-другому. Воздух казался невероятно чистым. Похожая на змейку, по которой мы посылали дракону свои боевые капсулы, нарушая строй кругов, искорежив и разбросав в стороны холмы, пролегала грунтовая дорога. По ней медленно двигалась большая толпа горожан. Процессия преодолела уже больше половины пути.

– Идемте навстречу! – предложил Жора.

И мы пошли, точнее, побежали по склону, увязая ногами в рыхлый песчаный грунт. Приблизительно через пятнадцать минут мы встретились у подножия высокой насыпи.

Впереди шли шатуны. Многие опирались на клюки. Никогда прежде я не видел такого количества оборванцев одновременно.

– Это он! – закричал кто-то.

Все бросились к нам, обступили и стали наперебой бормотать об избавителе, которым я себя не считал и считать не собираюсь. Некоторые старики плакали навзрыд, другие смеялись сквозь слезы. Иные из них падали на колени, целовали землю у моих ног, и мне было неловко стоять перед ними.

«Вам не нужен был кто-то извне, чтобы стать свободными, счастливыми, – хотел я сказать, – все это уже есть внутри вас, нужно только проснуться».

Но кто я такой, чтобы проповедовать.

Я стал продираться через лес костлявых рук, погрузился в запах немытых тел и нескончаемый шум восхвалений и вдруг увидел Эфу. Она стояла, задумчиво глядя на меня сквозь снующие из стороны в стороны человеческие тени.

Под ногами ее были разбросаны газеты.

– Привет, – сказал я, подойдя к ней. – Твой брат жив и здоров. Он где-то здесь. – Я оглянулся по сторонам. – Ты можешь гордиться Жоржем.

– Я горжусь, – кивнула Эфа.

Она протянула мне книгу, которую держала в руках.

– Возьми вот. Стащила ее специально для тебя. Подумала, что тебе будет интересно.

Я взял книгу, пролистнул. Хорошая бумага, качественная печать. Я засмеялся: это был «Закон Ширмана». Теперь-то уж наверняка прочитаю от начала до конца! Я заткнул книгу за пояс.

– Как ты? – Эфа указала на мое плечо.

– Ерунда, – поморщился я. – Заживает.

– Прости… – Девушка покраснела.

– Забудь…

Она опустила глаза, потом взглянула на меня, и я удивился, увидев, сколько в них чистого лазурного света. Я мог поклясться, что Эфа очнулась от дурмана, в который было погружено ее сознание.

– Воздух стал чище! – сказала она.

Значит, мне это не показалось.

Я улыбнулся в ответ, и вдруг меня осенило:

– Ты знаешь, и у меня для тебя есть подарок. И я тоже его украл. Это картина Жоана Миро. Подлинник.

Она широко, по-детски, улыбнулась.

Мы взялись за руки, и повернулись лицом к городу.

И в эту самую минуту вокруг стало происходить невероятное.

Вздрогнули и закачались холмы; с треском стали ломаться стволы деревьев; загрохотав, рухнуло одно из зданий, стоявшее в трехстах метрах от нас.

– Землетрясение! – крикнули сразу несколько голосов. Люди бросились от подножия насыпи к открытому месту.

– Это не землетрясение, – тихо сказал я, пораженный внезапной догадкой. Схватив Эфу за талию, я прижал ее к себе.

Неожиданно земля вздыбилась горбом на том месте, куда повалила основная масса шатунов, люди стали падать, с криками проваливаться в образующиеся трещины. А горб все поднимался, становился длиннее и дугообразно загибался, уходя вдаль. Поднялась пыль, небо внезапно потемнело, и солнце спряталось за серым маревом, нависшим над землей. Звуки, издаваемые коверкающейся земной корой, стали глухими, словно пространство накрыл невидимый колпак.

Поверхность грунта вокруг искорежилась, как после авиационной бомбардировки, и какое-то время еще двигалась, и люди пытались удержаться за крупные валуны, выступившие из земли, и края глыб. Только вокруг нас с Эфой почва оставалась нетронутой.

Кое-кто из шатунов пытался безуспешно забраться на образовавшийся вал, но вместе с лавиной пыли и гравия скатывался обратно.

Я ощущал вибрацию и сперва принял ее за дрожание земной коры, но потом понял, что природа ее иная.

Мне вспомнились ощущения, испытанные мной во время обряда, когда неведомая сила вошла в меня и заставила отобрать светящиеся огоньки у хомотрофов, пришедших меня инициировать.

Вибрация подступала ко мне отовсюду – со спины, с боков, сверху. Все мое тело мелко сотрясалось, наполняясь мощью преображающегося пространства, и я чувствовал, что становлюсь частью могучего существа.

Мне вдруг стало совершенно ясно: что бы не происходило, участок у меня под ногами останется ровным и не уйдет в тартарары до тех пор, пока я не буду противиться вселяющейся в меня силе. Я сильнее прижал к себе Эфу, чтобы она случайно не сделала шаг в сторону.

Тем временем становилось все сумрачнее. Казалось, еще немного – и наступит ночь. Эфа обернулась ко мне и, обняв меня руками, прижалась сильнее.

Прошло некоторое время, и процесс образования вала стал завершаться, но поодаль в разных местах еще слышался гул, и подземные толчки указывали на то, что происходило что-то грандиозное.

Примерно треть шатунов исчезла в расщелинах земли. Оставшиеся кучками грудились на плоских островках, поддерживая друг друга руками.

Насыпь, под которой стояли я и Эфа, тоже осталась нетронутой. Дождавшись, когда толчки ослабнут, я потащил Эфу наверх.

Мы взбирались по сухим уплотненным руслам дождевых ручьев и вскоре оказались на вершине.

Небо было угрюмым. Густая пелена затягивала его до горизонта, который каким-то сверхъестественным образом был сужен.

В синеватом полумраке было видно все, что произошло.

Мы стояли почти в самом центре четко очерченной спирали. Она складывалась из пяти или шести витков, а общий диаметр ее составлял около трех километров. Здание завода было наполовину разрушено. Вокруг него медленно оседало, расползаясь, облако пыли. Цеха и склады превратились в руины. На территории там и тут муравьями копошились люди.

Я осмотрелся по сторонам. Муниципалитет, прилегающие дома остались целы, в отдалении многие районы тоже практически не пострадали, но это был не Полиуретан, а какой-то другой город – еще более мрачный и унылый. Что-то потустороннее было в серовато-фиолетовых красках, которыми он был нарисован.

– Мне страшно, – прошептала Эфа. Когда она взглянула на меня, глаза ее в ужасе расширились, а лицо исказилось в гримасе плача. Она вырвала руки, которые я держал, закрыла ими рот и начала пятится.

– Постой, – сказал я, но не узнал свой голос: он был гудел так, словно доносился из бочки.

– Постой! – повторил я, упиваясь звучанием собственного голоса.

Я протянул к Эфе руки. Кожа на них потемнела и сморщилась, как у столетнего старика, но это меня нисколько не испугало, ведь тело мое было полно жизненных сил.

Мне казалось, что сейчас я с легкостью подхвачу Эфу на руки и легко сбегу вместе с нею по склону, мимо серой толпы, перепрыгивая через расщелины, я помчусь по узкой извилистой долине, вдыхая лиловую прохладу нового мира, который только что был рожден.

– Мы разрушили оболочку! – догадался я. – Она мешала великой силе прорваться в реальность. Той самой силе, которую хозяева называли… – Э нет!.. Я прикусил язык. – Нет, не смею произносить никаких имен, ведь все они не соответствуют истинной сути безымянного существа, которое мы освободили.

Я испытал неожиданное ликование и рассмеялся. Голос мой звучал как рокот бури и напугал Эфу. На лице у нее появилось выражение неописуемого страдания. Я продолжал наступать, и она, споткнувшись, упала.

– Со мной тебе нечего бояться, – сказал я, протягивая руку, но вместо того, чтобы схватиться за нее, Эфа перевернулась, вскочила на четвереньки и стала карабкаться, сбивая колени об острые камни. Внезапно я потерял к ней интерес.

Я посмотрел вдаль. На краю города все еще происходили какие-то перемещения земной коры.

Вдруг меня осенило: они были правы, я в самом деле Избавитель!

– дети ПЛЕСЕНИ! – крикнул я, обращаясь к толпе, стоявшей в подножии моего пьедестала. – Эй вы, слышите, как гремит? Теперь вам не спрятаться в ваших норах. Ворота уже открыты! Прислушайтесь: Оно приближается. Оно уже здесь! Оно пришло, что бы сожрать вас.

И Я ПОЧУВСТВОВАЛ – Темное Нечто стоит прямо за моей спиной.

Передо мной всплыл отрывок из сна, и я снова расхохотался, а затем, дав ветру ворваться в легкие, помчался по насыпи, едва касаясь поверхности.

Я бросился по склону вниз, к толпе шатунов.

Я ощущал себя черным коршуном, слетающим на землю. Шатуны, будучи не в силах смотреть на меня, падали на колени, закрывали головы руками, и я чувствовал свою неограниченную власть над ними.

– Я разорвал оболочку! – крикнул я им, где-то в глубине надеясь на ответную радость, но они, до смерти напуганные моим голосом, еще теснее прижались к земле и замерли.

Я мог БЫ поглотить их души прямо сейчас, но не хотел торопиться, ведь они только-только оказались во вновь рожденном царстве кошмара и еще не успели понять, что угодили в худшее из мест, когда-либо существовавших на земле. Пусть их страх окрепнет и вызреет.

Я не опустошу эту землю до конца, я заставлю ее обитателей плодиться вновь и вновь, и стану пожирать их жизни, ведь я разумен, и да пусть мой разум служит бессрочно ТЕМНОМУ НЕЧТО – этой великой силе, имя которой назвать я не имею права.

Купить книгу "Хомотрофы" Скуркис Юлия + Соловьёв Александр

Купить книгу "Хомотрофы" Скуркис Юлия + Соловьёв Александр

home | my bookshelf | | Хомотрофы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу