Книга: Все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я



Все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я
Все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я

Альберт Эспиноса

Все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я

TODO LO QUE PODRÍAMOS HABER SIDO TÚ Y YO

SI NO FUÉRAMOS TÚ Y YO

Una novela de ALBERT ESPINOSA

Пролог

ЧУДЕСНЫЙ ПАРЕНЬ

Наши тигры пьют молоко,

Наши соколы ходят пешком,

Наши акулы тонут в воде,

Наши волки зевают перед открытыми клетками.

Нет, это написал не я, но эти строки приходят мне в голову всякий раз, когда я думаю о нем, и тогда я чувствую себя счастливым и храбрым, спокойным и уверенным. Они вызывают у меня широкую улыбку, улыбку номер «три», которую он хорошо знает. У него есть дар распознавать, сколько у тебя лиц, сколько взглядов, вздохов, жестов и улыбок и что означает каждая из них. Другой его дар — умение делиться смирением, счастьем, искренностью, любовью и жизнью с теми, кто его окружает и кого он любит. Он всегда находит подобающие случаю слова и жесты. Он прекрасный и удивительный человек.

Когда я увидел его впервые, я не знал, кто он такой, знал только, что он живет в слишком быстром для человека ритме, что он очарованный жизнью подросток с фигурой крупного парня, что он излагает свои мысли по пунктам — их всегда пять — и большую часть времени тратит на объяснение первого и второго и лишь потом переходит к третьему, четвертому и, наконец, пятому, сопровождая эти объяснения рисунками и надписями на уголках листов бумаги, газет или салфеток.

При первой встрече он приветствует тебя рукопожатием или целует в щеку, а при расставании наверняка заключит в медвежьи объятия.

Я познакомился с ним не так давно, однако за время напряженного общения, сопровождавшегося работой, смехом, волшебными словами и минутами, объятиями, подарками, а порой и слезами, я узнал его лучше. Мы сблизились настолько, что, едва услышав друг друга по телефону, уже знали, что происходит с каждым из нас. Нырнув в глубокое море, именуемое жизнью, я обнаружил в одной из раковин очаровательную сияющую жемчужину, которая была не желтой, а разноцветной и звалась Альбертом Эспиносой.

Альберту удалось написать фантастический роман, полный магии и любви, где все герои не знают преград в своем стремлении находиться рядом с теми, кто им дорог. Это мир обворожительных людей, способных отказаться от снов, но не от любви: «Все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я».

Жизнь для Альберта — это возможность поворачивать дверные ручки. Всю свою жизнь я мечтаю оказаться перед множеством дверей, которые приведут меня в новые места, откроют новые дороги и подарят новые впечатления. Я знаю, что перед каждой из этих дверей встречу надежного друга, возьму его за руку, и мы пойдем дальше вместе, а если он почему-то не сможет меня сопровождать, я попрошу у него совета. Не выпускай моей руки, Альберт.

Рохер Берруэсо,

твой первый странный Актер

1

ОЛЕНИ С ГОЛОВОЙ ОРЛА

Пожалуй, больше всего на свете я люблю спать. Быть может, потому что мне бывает очень трудно уснуть.

Я не из тех, кто, едва оказавшись в постели, мгновенно засыпает. Я не могу уснуть ни в машине, ни в кресле в аэропорту, ни растянувшись в изнеможении на пляже.

Но после того как несколько дней назад я получил одно известие, мне необходимо было выспаться. С детства мне казалось, что сон изолирует тебя от мира, защищает от него. Ведь нападают лишь на тех, кто бодрствует, у кого глаза открыты. Мы же, исчезающие в объятиях сна, ни для кого не представляем угрозы.

Но уснуть мне бывает очень трудно. Приходится признаться, мне для этого нужна кровать, скажу даже больше — моя собственная. Вот почему меня всегда восхищали люди, которые, едва коснувшись головой любой поверхности, уже через две секунды крепко спят. Я восхищаюсь ими и завидую… Но разве можно восхищаться, не завидуя? Или завидовать, не восхищаясь?

Я не могу уснуть в чужой постели. Мне кажется, это правильно характеризует меня или, скорее, мой сон. К тому же я считаю, что кровать, а точнее, подушка играет в нашей жизни очень важную роль.

Порой мне задают бессмысленный вопрос: «Что бы ты взял с собой на необитаемый остров?» И я всегда думаю: «Мою подушку». Хотя почему-то отвечаю: «Хорошую книгу и великолепное вино», — всегда употребляя эти два не слишком удачных эпитета.

И в самом деле, должны пройти годы, прежде чем подушка станет по-настоящему твоей, нужно сто раз с ней переспать, чтобы она приняла особую, неповторимую форму, которая тебя влечет и приглашает ко сну.

Со временем начинаешь понимать, как положить подушку, чтобы сон был крепким, как ее перевернуть, чтобы температура не превышала той, что тебе приятна. Ты даже знаешь, как она пахнет после сладкого сна. Знать бы нам столько о любимых людях, которые спят рядом с нами.

Хотя, признаться, я не верю в любовь, говорю об этом прямо, чтобы у вас не осталось никаких сомнений. Не верю, что можно просто так влюбиться, умереть от любви, сохнуть по кому-то, потерять из-за кого-то аппетит.

А вот во что я верил всегда, так это в то, что подушки вбирают в себя часть наших кошмаров, проблем и мечтаний. Поэтому мы надеваем на них наволочки: чтобы скрыть следы нашей жизни. Никому не хочется видеть свое отражение в каком-нибудь предмете. Как много говорят о своих владельцах машины, мобильники, одежда…

В тот день, когда мне позвонили в дверь, я проспал, вероятно, часа четыре. На время сна я почти всегда отключаю источники внешних звуков.

Когда мы исчезаем в своих снах, в нашей жизни остается много звуков: звук телефона, мобильника, домофона, будильника, текущего крана, компьютера… Они не знают отдыха, они всегда начеку. И либо ты их отключаешь, либо они вторгаются в твой сон.

Не знаю почему, в то воскресенье я оставил включенным домофон, нет, знаю: как раз в тот день мне собирались принести пакет, который должен был изменить всю мою жизнь. А я никогда не отличался терпением.

Еще в детстве, зная, что завтра меня ожидает что-нибудь приятное, я всю ночь не смыкал глаз. Не опускал жалюзи, чтобы рассвет ударил мне в лицо и новый день наступил быстрее, не позволяя сну продолжаться дольше нескольких рекламных роликов. Да, я всегда полагал, что сны — это реклама. Одни бывают длинными, как клипы, другие короткими, как анонсы фильмов, третьи крошечными, как тизеры. И все они говорят о наших желаниях. Однако мы не понимаем их, как будто их снимал Дэвид Линч.

Но вернемся к теме. Я знаю, что нетерпелив, и мне это нравится. Нетерпение вдруг превратилось в ужасный недостаток, хотя все понимают, что это достоинство. Когда-нибудь мир будет принадлежать нетерпеливым. Я надеюсь на это.

Домофон вновь зазвонил и вторгся в мой глубокий сон. Помнится, в тот день мне снились олени с головой орла. Мне ужасно нравится смешивать разные понятия, чувствовать себя в своих снах немножко Богом.

Мне нравится создавать причудливые существа из фрагментов других существ или считать друзьями едва знакомых мне людей и особенно видеть во сне незнакомцев, с которыми я вступаю в близкие отношения. Порой мне кажется, что люди в своих снах совершают надругательство: надругательство над близостью, надругательство над языком, на котором говорят, надругательство над общепринятыми представлениями.

Сколько раз я занимался во сне сексом с какой-нибудь женщиной, а на следующий день не решался даже с ней поздороваться, опасаясь, что в словах «добрый день» прозвучит «доброй ночи, которую мы вместе провели».

Мир, вероятно, стал бы лучше, если бы мы рассказывали о своих эротических снах их главным действующим лицам.

Однако в эпоху, в которую мне выпало жить, это было невозможно. Я даже не мог себе представить, что этот день изменит мой мир — и, разумеется, мир всех остальных. Возможно, такие дни следовало бы отмечать в календаре цветом фуксии. Тогда нам пришлось бы раз и навсегда понять, что с этого момента больше ничего не будет прежним, что этот день затронет всех и породит коллективную память. И тогда мы могли бы решать, стоит ли в день фуксии вставать с постели.

Мой дядя пережил одиннадцатое сентября. В тот день ему было двадцать два. Он говорит, что его особенно потрясло столкновение второго самолета с небоскребом в прямом эфире. Он постоянно задавал себе вопрос: «Второй самолет задержался только для того, чтобы все телеканалы успели показать столкновение первого? Или же оба самолета должны были врезаться в башню одновременно, но второй просто опоздал?» Это его необычайно занимало. Ему хотелось знать, на самом ли деле террористы замышляли, чтобы все, включив телевизор, увидели второе столкновение, или же имела место зловещая случайность. Иногда он отвечал самому себе: «Если верно первое, то человеческая злоба беспредельна». И, клянусь, его глаза наполнялись глубочайшей печалью.

Однако вернемся к тому дню. Когда мне принесли пакет, мне снились олени с головой орла. Я проснулся оттого, что животное смотрело на меня в упор глазами орла и целилось рогами оленя, как будто собиралось наброситься на меня и выцарапать мне глаза своими орлино-оленьими копытами…

Внезапно в мой сон ворвался красный свет, замигавший в глазах оленя и зазвонивший, как домофон. Через пятнадцать секунд я, почувствовав неладное, проснулся. Хотя, возможно, я проснулся быстрее, не стану утверждать наверняка. Время в сновидениях — таинственная вещь, настолько оно относительно…

По-моему, надо быть благодарным этим нестыковкам в наших снах. Порой замечаешь некий сбой непрерывного сюжета, но продолжаешь спать, потому что не хочешь просыпаться. Это доказывает, что, выбирая между жизнью и сном, многие предпочитают сон, хотя и догадываются, что наслаждаются мнимой реальностью.

Я не из их числа. Мне не нравится убеждаться в том, что ощущения, которые я испытываю, всего лишь сон. Если я предчувствую сбой, то сразу просыпаюсь.

Вновь зазвонил домофон. Однако на этот раз он не вклинился в мой сон, я уже проснулся. Я бросил взгляд на часы: три ночи, именно в это время мне обещали доставить пакет.

Я встал с постели, не надевая тапочек. В жизни бывают моменты, когда ты должен шествовать к дверям босым, тем самым придавая происходящему оттенок героизма.

Так и есть, мне принесли препарат, который должен был покончить с моими снами, позволить жить без отдыха круглые сутки…

И, разумеется, его доставка нарушила мой отдых. Расколола мой вымышленный мир сверху донизу.

В конце концов, начиная с этого момента, он, возможно, исчезнет навсегда.

2

МОЯ МАТЬ ПОКИНУЛА МЕНЯ, И Я РЕШИЛ ПОКИНУТЬ ЭТОТ МИР

Подойдя к домофону, я увидел на экране таиландца лет двадцати пяти в джинсах и футболке, а рядом с ним пожилого мужчину лет семидесяти в строгом сером костюме, похожего на голландца. Хотя одному могло быть двадцать, а другому шестьдесят. Не верьте моим оценкам, мне никогда не удается угадать чей-то возраст, хотя я неплохо разбираюсь в национальной принадлежности и чувствах.

Что касается возраста, я принимаю на веру любую цифру, которую мне назовут. Если человек говорит, что ему тридцать, и это звучит правдоподобно, я верю, хотя ему может быть за сорок. По-моему, возраст в этой жизни мало что значит. Моя мать говорила, что об истинном возрасте можно судить по желудку и мозгам. Морщины не более чем следствие волнений и плохого питания. Мне всегда казалось, что она права, и я старался поменьше волноваться и побольше есть.

Я замечал, что людям нравится, когда я высказываюсь по поводу их возраста. Я говорю: «Ты выглядишь моложе», и это сводит их с ума. И еще восхищение загаром — вот за что они бывают особо благодарны. Если сказать: «Ты выглядишь моложе и великолепно загорел», человек не помнит себя от счастья.

Здесь уместно вспомнить шестилетнего сына моего двоюродного брата. Когда ты просишь его определить возраст человека, которому больше двадцати, он поднимает на него глаза, внимательно разглядывает и говорит: «Тебе десять лет». Будь тому семьдесят, пятьдесят или двадцать, мальчик всем дает десять лет. Если твой возраст выражается двузначным числом, для него ты уже немолод. Он прав: когда твой возраст обозначается всего одной цифрой, две — это конец всему.

Когда я вижу очень старого человека, я думаю: «Ему сто лет», три цифры — предел для человека, чей возраст обозначается двумя. Дети не слишком отличаются от взрослых, нас отделяет друг от друга всего одна цифра.

Почувствовав холод под ногами, я не стал возвращаться за тапочками: раз уж ты принял решение выглядеть героически, надо идти до конца. Иначе ты не герой, а дерьмо!

Я с нетерпением ждал, пока лифт поднимется на мой этаж. Его красный огонек мигал, и мне припомнились олени с головой орла. Их глаза тоже мерцали. Я чувствовал, что волнуюсь. У меня слегка задергался левый глаз. Это бывает со мной всегда, когда я волнуюсь или вру. После того как я это понял, я стараюсь никогда не делать этого на людях.

Пока я дожидался лифта, я чувствовал себя очень одиноким. Дело в том, что я не думал, что в этот героический момент окажусь один.

По-моему, если уж ты решился что-то в корне в себе изменить — в данном случае, не спать, — тебе нельзя жить одному. Кто-то должен быть рядом, какой-то человек, который скажет: «Гениально, это твой великий день».

Ведь мы не каждый день принимаем важные решения. На свадьбе всегда бывают люди, говорящие что-то в этом роде. Даже когда ты подписываешь ипотеку на тридцать пять лет, кто-то находит нужные слова, чтобы тебя приободрить. Перед тем как санитар отвезет тебя в операционную, кто-то пожелает тебе удачи, и это особенно ценно.

Но в тот момент рядом со мной никого не было. Я всегда был одиночкой.

Что ж, по-моему, настало время сообщить о том, что со мной случилось несколько часов назад. Не знаю, почему я не сказал об этом раньше…

Нет, знаю: порой человек устремляет взгляд к ветвям, чтобы не смотреть прямо в корень. Особенно если этот корень болен и дерево может упасть.

Вчера умерла моя мать.

Мне позвонили из Бостона, где проходило ее прощальное турне. Она была известным хореографом и чаще бывала за границей, чем дома. Она всегда творила, всегда создавала новые миры, всегда жила искусством и для искусства… Когда я спрашивал ее, почему она столько работает, она приводила мне в ответ слова Джеймса Дина о том, что такое жизнь в театре: «Я не стремлюсь быть лучше всех. Я лишь хочу летать так высоко, чтобы никто не мог ко мне подняться. Не для того чтобы что-то доказать, я лишь хочу попасть туда, где оказываются те, кто посвятил одной-единственной цели всю свою жизнь и самого себя».

Моей матери это удалось. По правде говоря, когда я вчера узнал, что она покинула меня, я понял, что тоже должен покинуть этот мир.

Я решил, что этот мир утратил свой главный капитал, и потерял к нему доверие, потому что ее никто не удержал. Мир даже не остановился, даже не заметил утраты.

Я не хочу сказать, что решил покончить жизнь самоубийством, уйти из жизни. Мне нужно было, чтобы что-то изменилось, чтобы что-то поменялось, потому что я уже не мог жить в том мире, каким его знал.

Моя мать ушла, и боль была нестерпимой. Прежде я не испытывал ничего подобного, клянусь.

Однако не подумайте, что я впервые столкнулся со смертью. Иногда первые в твоей жизни смерти настолько потрясают тебя, что кажутся невыносимыми. В моей жизни их было несколько. Три года назад умерла моя бабушка, всегда обожавшая меня, и это тоже было для меня тяжелым ударом. В последние годы она мало что помнила, но, увидев меня, безумно радовалась. Даже вскрикивала от волнения. Я чувствовал себя таким любимым… Я долго ее оплакивал.

Помнится, однажды ночью на Капри (я обожаю острова, отдыхаю только на них, и чем меньше они, тем лучше, там я ощущаю свою значимость) моя невеста, неожиданно проснувшись, увидела, что я безутешно плачу, потому что мне приснилась бабушка. С ее смерти прошло всего два месяца. Посмотрев на меня с нежностью, которую я не скоро встретил в другом человеке, девушка крепко меня обняла (ее жест был вызван не страстью или дружбой, а состраданием). Я не сопротивлялся. Я был так подавлен, что позволил ей крепко себя обнять. Хотя я никогда не допускаю ничего подобного. Не люблю, чтобы меня обнимали, люблю это делать сам.

Но она крепко обняла меня и прошептала: «Успокойся, Маркос, она знала, что ты ее любишь». После этого слезы полились у меня ручьем.

Я разразился рыданиями. Это выражение приводит меня в восторг. Никто не говорит «разразился весельем» или «разразился завтраком». Разражаются только рыданиями или смехом. По-моему, оба этих чувства стоят того, чтобы как следует постараться ради них.

В ту ночь на Капри мне так и не удалось уснуть. А она уснула у меня на руках, в моих объятиях. Мои слезы высохли, и наши отношения через несколько месяцев закончились.

Я думал, в день разлуки она вспомнит, как обняла меня и успокоила. Сделай она это, я остался бы с ней еще на полгода. Я понимаю, в моих словах сквозит холодный расчет. Одно объятие в ответ на безутешный плач равно полугоду отношений без любви? По правде говоря, я не против таких расчетов. Не в области математики, а в области чувств. Но она промолчала, и я ей за это благодарен.



Мне всегда казалось, что я потерял ее по глупости, хотя никогда не признавался в этом. Я слышал, что потом она вышла замуж на Капри, и у меня возникло ощущение, что мой тик каким-то образом связан с этим, но, возможно, это просто совпадение.

Но я вам не сказал, кого я любил больше всех и поэтому потерял свою девушку. Есть множество вещей, о которых не принято говорить вслух, иначе откроются такие сокровенные тайны, что мы, возможно, не сможем их принять.

Я до сих пор никому не рассказываю, что время от времени горько оплакиваю свою бабушку. Не знаю, сумеют ли люди меня понять, не знаю, попытаются ли они это сделать.

А что касается моей матери, я до сих пор не позвонил никому из близких. Ни с кем не обсуждал свою утрату. Люди понимают только то, что хотят, что их интересует.

Я знаю, может показаться, что я разочаровался в людях. На самом деле так оно и есть.

Когда боль сделалась невыносимой, открылся лифт. Оттуда вышли молодой таиландец в джинсах и пожилой голландец в костюме.

Парень нес серый металлический чемодан, из тех, что берут лишь в тех случаях, когда перевозят что-то ценное. Они оглядели меня с ног до головы. По-моему, их удивило, что я босиком. А может быть, и нет… По правде говоря, когда я чувствую себя не таким, как все, мне кажется, что остальные это замечают, но большинство людей не замечает ничего.

Помню слова одной песни: «Красавцы — странные люди, это знают все, но никто не решается об этом сказать. Они тоже не нравятся себе и страдают от комплексов, потому что не похожи на других». Мне всегда нравился этот текст, я понимаю, что слова о красавцах ложь, но мне приятно думать, что быть красавцем не панацея. Сам я не красавец, это легко понять, иначе мне не нравилась бы песня.

Моя мать говорила, что я похож на Джеймса Дина. Все матери пристрастны. Хотя впоследствии мне говорили то же самое много раз. Я познакомился с Джеймсом Дином на Менорке. Конечно, не в физическом смысле слова, к тому времени он давно погиб в автокатастрофе, но я помню, что моя мать должна была выступить на острове и этому помешал дождь.

Мы сидели в отеле «Форнелс» и наблюдали за тем, как дождь превращает воскресный отдых на пляже в унылый день ожидания. Похоже, в жизни такие дни даже не принимают в расчет.

Мать спросила, не хочу ли я познакомиться со звездой, одной их тех, что сияли на небосводе совсем недолго, но очарованный ими мир не может их забыть. Я, двенадцатилетний мальчишка, страстно желал увидеть сверкающую звезду — все что угодно, лишь бы развеять тоску в дождливый день.

Мы посмотрели «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант» на одном дыхании. Всю его фильмографию за одну ночь. Это было легко. Когда закончился «Гигант», я почувствовал то, о чем говорила мать: мою жизнь пересекла сверкающая звезда, которую нельзя забыть.

Я никогда не знал, действительно ли я похож на Джеймса Дина или же со временем уподобился ему, желая на него походить. Возможно, то же чувство испытывают собаки, обожающие своих хозяев, в конце концов они становятся на них похожи.

Я всегда утверждал, что Дин был не красавцем, а волшебником. И его волшебство принимали за красоту.

Молодой парень с серебристым чемоданом был настоящим красавцем, с черными как смоль волосами. Мне всегда нравились волосы четко выраженного цвета. Этим качеством я тоже не обладаю, У меня волосы тускло-коричневые. Девушка, которая обняла меня на Капри, часто повторяла, что у меня замечательные волосы, но я никогда не знал, действительно ли она так считала. Я не слишком верю комплиментам, которые говорят во время объятий в постели.

— Можно войти? — спросил парень с черными волосами, не подумав представиться.

— Конечно, конечно, — дважды ответил я. Когда я волнуюсь, я всегда повторяю слова, это у меня с детства.

Пожилой голландец молчал. Они вошли.

Сразу за дверью они остановились. Это проявление вежливости всегда представлялось мне странным, особенно если из прихожей можно попасть лишь в гостиную. Такие люди напоминают мне лабораторных мышей, ждущих, когда им укажут дорогу к сыру. Решив не затягивать встречу, я провел их в комнату.

На столике еще стояли остатки вчерашнего ужина. Я до сих пор готовлю на троих. По привычке собрался поднять жалюзи, но ночью это было ни к чему.

Они собирались усесться ровно посреди дивана, но мне не хотелось, чтобы они располагались у меня в гостиной, как близкие друзья. Что-то мне подсказывало, что этого не следует допускать.

— Может быть, выйдем на террасу? — спросил я тоном, не терпящим возражений.

Старик посмотрел на юношу, тот как будто не возражал. Тогда я понял, что юноша — телохранитель старика.

Если не принимать в расчет соображений безопасности, наверняка они приняли мое предложение, потому что им тоже не хотелось сидеть перед остатками чужой лазаньи.

Они снова вежливо дождались, пока я укажу им путь. Я любезно прошел с ними два шага до террасы. На редкость послушные мышки.

За свою жизнь я жил в девяти квартирах. Я менял их с легкостью, только просил, чтобы терраса в следующей квартире была больше предыдущей. Для меня это шаг вперед: более просторная терраса и лучший вид. С моей террасы видна многолюдная площадь Санта-Ана, одна из самых красивых площадей, на которых я жил. Не знаю, почему она так мне нравится, но то, что на ней стоит Испанский театр, сообщает сценическую магию каждому ее уголку.

Даже тогда, в три ночи, посмотрев с террасы вниз, я был поражен кипением жизни на площади. Все магазины были открыты, дети качались на качелях, их матери пили кофе вместе с другими матерями и множество людей наслаждались рэмом, недавно появившимся модным блюдом. Многие утверждают, что лучше рэма ничего нет. Не знаю, может быть, и так. Если взглянуть на это с точки зрения круглосуточного бодрствования, рэм может оказаться превосходной пищей.

Часы показывали три. Я всегда на минуту спешу. Ведь я уже говорил вам, что нетерпелив. В этот час всегда можно заметить бегущих людей в деловых костюмах, они опаздывают на работу. В половине четвертого утра начало одной из рабочих смен.

На площади царил хаос. Что может быть лучше — получить препарат среди этого безумия. Которое ждет, когда я им воспользуюсь.

По-моему, пожилой мужчина даже не взглянул на площадь. Он поставил чемодан на белый садовый столик, стоявший посреди террасы.

В этот момент я вспомнил о матери, что она сказала бы, узнав, что после ее смерти я решил сделать себе инъекцию против сна.

Но я не хотел вновь и вновь переживать во сне свою утрату. Я хотел, чтобы мир преобразился, чтобы мои дни не походили на те, когда она была со мной.

По щеке у меня скатилась слеза. Эти двое, вероятно, решили, что я волнуюсь перед приемом препарата. Узнай они правду, они бы вряд ли ее поняли.

Вероятно, у них были матери, но на первый взгляд это было неочевидно.

Пожилой мужчина сунул руку в чемодан. Через несколько секунд я увижу, какая она, «Сетамина», препарат, от которого девять месяцев назад наш мир сошел с ума.

3

ДУМАТЬ, КАК ВОР, КОТОРЫЙ ИЩЕТ, И КАК ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРЯЧЕТ

Когда рука старика вновь вынырнула из металлического чемодана, его пальцы сжимали две маленькие ампулы из тех, в которых нет иглы. Они прокалывают кожу незаметно, ты даже не успеваешь ничего почувствовать. Размером они были с древние флеш-карты USB, которые мой дядя держал у себя на письменном столе. Он называл их электронными карандашами.

Я возблагодарил судьбу за то, что это не обычные ампулы. Мне никогда не нравились уколы, я их боюсь. Моя мать нередко говорила, что с их помощью жизнь может подарить нам вдохновение, стремление воплотить свои мечты, но никому не нравится, когда ему прокалывают кожу иглой, даже если некоторые смотрят на это позитивно.

Пожилой мужчина протянул мне две необычные ампулы, но когда я захотел их взять, внезапно передумал. Это напоминало сцену в коридоре, только мы поменялись местами. Теперь он знал, куда и как идти, и не собирался давать мне этот препарат без соответствующих инструкций.

Он производил впечатление добросовестного человека. Такие люди настоящие враги нетерпеливых. Я хотел побыстрее уколоться в вену, а он наверняка хотел сообщить мне все необходимые подробности.

Он пристально посмотрел мне в глаза, и мне ничего не оставалось, как отвести взгляд.

— Ты знаешь, как она действует? — спросил он, сильно растягивая каждый слог.

Мне понравились деликатность и тон пожилого господина. По сравнению с молодым он казался более мягким. Было заметно, что он старается мне сопереживать. Он не знал, что я уже давно не стремлюсь расширить круг друзей. Несколько лет назад я перебрал свою квоту по знакомствам.

— Наверно, делаешь инъекцию и все, разве нет? — ответил я.

— Да… Теоретически это верно. Делаешь инъекцию и все. Но на практике все несколько сложнее.

— Что вы имеете в виду?

— Присядем? — очень любезно спросил старик.

Я тут же понял, что мне не надо садиться, не надо его слушать, я просто должен ввести препарат, и пусть он делает свое дело. Но тон голландца вызвал у меня симпатию, напомнив одного старого священника, который в детстве рассказывал мне о Христе. Тогда я слушал его как завороженный. Я принимал за чистую монету все, о чем он говорил: догматы, чудеса, веру. Когда моя бабушка была при смерти, я молился так долго и усердно, что израсходовал все «отче наши», «аве Марии» и «верую». Бабушка умерла, и я понял, что священник научил меня заклинаниям, которые ни на что не годны, абсолютно ни на что.

Я уселся рядом со стариком. Он отодвинул ампулы подальше, словно хотел, чтобы я сконцентрировался на его голосе, на данном моменте. Он походил на ярмарочного мага.

Многие люди чувствуют, что настал их момент, и пользуются этим…

Это чувствуют рыбаки, когда ты просишь у них рыбу, в которой мало костей. Дерматологи, когда ты озабоченно показываешь им темную родинку. Даже уборщица, которая приходит по четвергам и ворчит на меня, потому что пыль скапливается в труднодоступных местах, чувствует, что я обязан ее выслушать.

— Как тебя зовут, парень?

Пока старик старался познакомиться со мной поближе, молодой телохранитель закурил сигарету, отвернулся и стал смотреть на площадь, не интересуясь разговором, который, несомненно, слышал тысячу раз.

— Маркос, — вежливо ответил я.

— Маркос, в рекламе препарата говорится, что если хочешь отказаться от сна, достаточно ввести себе содержимое ампулы; постепенно ты станешь замечать незначительные изменения, которые в итоге приведут к тому, что ты сможешь двадцать четыре часа в сутки обходиться без сна.

— Да, именно так и говорится.

— Что ж, должен предупредить тебя, что это правда, но в то же время… ложь, — изрек он, сделав драматическую паузу.

В этот момент мне захотелось закурить. Я попросил сигарету у юноши. Уже давно сигареты стали не такими, как прежде. Мой дядя, заядлый курильщик, бросил курить, когда бабушка умерла от рака. А потом сигареты покинули людей, из них извлекли весь никотин, и теперь они напоминают карамельки с дымом.

Новое поколение с отвращением отвергло их, а наше, которое успело посмотреть по телевизору классические фильмы Богарта, иногда пытается курить, чтобы не отстать от наших черно-белых героев.

Он любезно протянул мне сигарету, и я медленно ее закурил. Это был уникальный момент, классический черно-белый кадр.

— Что вы имеете в виду? — В конце вопроса я выдохнул весь дым без остатка.

— Что ты не будешь спать, когда применишь препарат, что твое тело не будет нуждаться в отдыхе. Но главное, ты должен понимать, что из этого следует. Как и во всем остальном, на изменения в твоей жизни сначала должна согласиться голова. Понимаешь?

Мне никогда не нравились ни демагогия, ни эти снисходительные «понимаешь». Терпеть не могу, когда другие проявляют ко мне снисходительность. И тем более этот человек, с его профессией.

Он этого не знал, но порядком разозлил меня, усомнившись в серьезности моих намерений и в способности осознать последствия того, что я собирался сделать. И, разумеется, меня покоробила незамысловатость его рассуждений.

— Вы спрашиваете, понимаю ли я, что делаю?

— Более или менее так, — он снова пристально посмотрел мне в глаза.

— Я понимаю, что не буду спать. И я этого хочу. Это все? — спросил я без малейшей симпатии.

Теперь уже он смотрел на меня презрительно. Вероятно, ему не понравилось, что я спешу в столь великий момент.

Он не терпел подлинной простоты, а я не терпел ложной сложности.

— Все, — согласился он. — Мы должны убедиться, что клиенту известны последствия приема препарата. Вы приготовили деньги?

Как только он затронул финансовую сторону дела, его тон изменился. Мягкий тон сменился жестким, внимательный взгляд равнодушным. Я уже не представлял для него никакого интереса.

Я пошел за конвертом с деньгами. Наличными. Они брали только наличные, потому что раньше люди делали себе укол и тут же аннулировали чек или трансакцию и исчезали. И даже если потом их находили, как можно было лишить их того, что они получили навсегда? Перестать спать — это как бы обрести бессмертие: раз уж тебе его дали, его невозможно отнять.

Поэтому плату стали брать наличными.

Деньги лежали у меня дома со вчерашнего дня. Я забрал их из банка, как только узнал о смерти матери. Спустился в банк, расположенный в вестибюле моего дома. Мне даже не пришлось выходить на улицу.

Когда я снял со счета почти все мои сбережения, было около одиннадцати вечера. Придя домой, я не знал, куда их спрятать. Через несколько часов мне должны были принести ампулы, но я боялся, что меня ограбят, пока я буду спать.

Я долго размышлял, куда спрятать деньги. Не знаю, сталкивались ли вы когда-нибудь с подобной проблемой. Это сложно, потому что надо думать как человек, который прячет, и в то же время как вор, который ищет.

Думаешь, что нашел для них хорошее место, но тут же начинаешь думать, как вор, и понимаешь, что здесь-то и надо их искать.

Носки, туфли, внутренности шкафов, разные закоулки, половая плитка, шкафчик в ванной… Все они поначалу казались великолепными местами, но через секунду превращались в тайники, которые легко найти.

Я искал подходящее место почти два часа. Такое место, мысль о котором не придет в голову ни владельцу денег, ни вору. К тому же его должно быть легко запомнить. Сколько раз мы прятали ценные вещи так хорошо, что потом не могли их найти.

Я подошел к своей подушке, снял наволочку и взял пришитый к подушке узкий белый конверт, в котором лежали все мои деньги. По иронии судьбы в подушке хранился ключ к отказу от сна.

Я вернулся на террасу. Мужчины молчали. Мне пришло в голову, что они друг друга не выносят. Я представил себе стычки между ними из-за денег, из-за разницы в характерах и даже из-за каких-то темных дел, связанных с женщинами. Я протянул деньги старшему. Тот сразу же передал их юноше, который стал их пересчитывать.

Закончив эту операцию, он начал пересчитывать их во второй раз. Потом в третий.

В ходе этой проверки никто не проронил ни слова, никто не поднял глаз, слышны были только звуки, доносившиеся с площади. Голоса тех, кто уже получил свое. Деньги в их суетливом движении.

— Все верно, — произнес юноша, словно не было тройного пересчета.

Старший протянул мне две ампулы. Я взял их, ощутив холод его руки. Это мне не понравилось, мне никогда не нравились люди, в теле которых нет тепла.

— Наслаждайтесь, — произнес он без всякого выражения, чтобы я не подумал, что он испытывает то, что говорит.

— Благодарю. Надеюсь, вы сами найдете выход, — ответил я.

Знаю, что, не проводив их до двери, я поступил невежливо, но мне не хотелось возвращаться тем же путем, дожидаться лифта и еще раз прощаться.

Восприняв это как должное, они ушли. Наверняка им предстояло разбудить еще много людей, чтобы те уже больше не спали.

Я опустился на стул, оставшийся холодным после старика, и продолжал курить, жадно втягивая фальшивый никотин своими чистыми легкими.

В левом кулаке у меня были две ампулы, я крепко сжал их.

4

СТРАХИ И ИХ ПОСЛЕДСТВИЯ

Нас терзают страхи. Всех нас терзают страхи, хотя светлая сторона жизни состоит в том, что почти никто нас о них не спрашивает.

Страх чувствуют кожей, нутром, с ним однажды сталкиваются в аэропорту, на темной улице, садясь в автобус или в незнакомом городе… Неожиданно мы понимаем, что боимся летать на самолете, боимся темноты или боимся, что нас ограбят, боимся любить, вкладывая в секс частицу себя.

В ту ночь, сжимая в кулаке ампулы, я испытал смертельный ужас перед возможностью потерять… Потерять свой сон и стать еще одним из тех, кто отказался от сна. Моя мать сказала мне однажды: «Считают ли тебя другим, зависит только от того, сколько таких, как ты».

Не знаю, повлияли ли на меня слова старика, или просто, как часто бывает в жизни, с приближением решающего момента я вдруг начал понимать, что не слишком этого хочу.



Свадьбы, инвестиции, поцелуи, секс… Во всех этих случаях ты по причине разных страхов можешь дать обратный ход.

Признаюсь, я не слишком этого хотел, не считал, что должен это сделать.

Когда появилась «Сетамина», многие говорили, что ни за что ею не воспользуются, что нужно быть кретином, чтобы отказаться от ночного сна, от сиесты, от сновидений.

Однако вскоре появилось немало тех, кто сдался. Они утверждали, что либо ты меняешься, либо попусту теряешь часть жизни.

Были и такие, кто обратился к «Сетамине» из ревности. Да-да, из ревности. Что делал твой партнер, пока ты спал? С кем он встречался, что делал, что видел, что чувствовал? Это случилось со многими людьми, не желавшими пропускать ночные часы, которые, казалось, созданы для прекраснейших на земле вещей. Ощущение того, что твой партнер, вернувшись, может рассказать тебе, что в пять утра, пока ты крепко спал, произошло нечто удивительное, заставило многих, при всем негативном отношении к препарату, расстаться со своими ночными привычками.

Хотя даже слушая эти доводы, я не хотел отказываться от сна. В конце концов, я всегда полагал, что спать — это все равно что путешествовать в будущее. Многие считают, что путешествия в будущее невозможны, но я уверен, что мы их совершаем каждую ночь. Ты спишь и, проснувшись, обнаруживаешь, что, пока ты спал, произошли удивительные вещи: были подписаны договоры, на бирже изменились цены акций, кто-то поссорился, а кто-то влюбился — в других местах на планете, где жизнь продолжалась…

И все эти важные события произошли, пока ты спал. За те две секунды, которые на самом деле равны восьми, девяти или десяти часам — в зависимости от того, сколько тебе нужно, чтобы выспаться, и сколько получается на самом деле. Ведь спишь всегда по-разному.

Сон, если он такой, как надо, всегда зачаровывал меня и казался дыханием времени.

Возможно, из-за того что я всегда верил в сон и в путешествия в будущее, я боялся потерять эти сладостные мгновения, эти ночные полеты.

Скажу вам по секрету: когда я быстро засыпаю, проваливаюсь в сон, не успев этого осознать, я неожиданно со страхом, ужасным страхом, просыпаюсь, как будто мое тело уснуло, а мозг продолжает бодрствовать. Внезапно они оба пробуждаются, и меня охватывает первобытный страх, я чувствую себя маленьким беспомощным ребенком. И тогда я обнимаю того, кто лежит рядом со мной, и в обмен на спокойствие дарю ему всю свою любовь и всю свою страсть.

С годами я понял, что могу контролировать этот страх, если понимаю, что просто спал и внезапно проснулся. Этот первобытный мгновенный страх легко подавить, если его быстро распознать. Но вот что любопытно: на самом деле я не хочу его контролировать, мне нравится чувствовать себя абсолютно беззащитным.

И вот, я собирался сделать то, что еще недавно с негодованием отвергал.

Когда я узнал, что моя мать оставила меня, вся моя философия рассеялась как дым.

Я знал, что, если откажусь от сна, объем моей работы мгновенно увеличится и я возьму новую ипотеку. Говорят, когда не спишь, жизнь меняется. У тебя другой график работы, время идет по-другому. Не знаю, положим, это правда. Хотя люди столько врут… Почти никто не ругает путешествие, которое обошлось в изрядную сумму, или концерт, билет на который стоил бешеных денег. У дорогих вещей есть одно преимущество: мы склонны восхищаться ими или, напротив, скрывать свое разочарование. Нет такого глупца, чтобы платить за то, что ему не понравилось.

Я решил, что хватит с меня страхов. Настало время применить препарат. Я посмотрел на площадь и поднес ампулу к руке.

Но ровно в тот момент, когда я готов был ощутить эту жидкость в своих венах, случилось нечто непредвиденное…

5

ГОЛОСОВЫЕ СВЯЗКИ В ВИДЕ ПАТЕФОННОЙ ИГЛЫ

Свершилось. Я ее увидел. Она стояла посреди запруженной народом площади Санта-Ана. Ровно посередине. Она нашла этот центр интуитивно.

Она кого-то ждала. Искала кого-то взглядом в сотне направлений. Ее глаза пробегали по телам, коже, шагам… Она, волнуясь, ожидала свидания. Я со своего седьмого этажа не мог оторвать от нее глаз.

В ее ожидании, в том, как она ждала, было нечто, властно привлекавшее мое внимание. Я уже говорил вам, что не способен влюбиться, что со мной такого никогда не случалось.

Я не слишком верю в любовь, вернее, я верю в секс. Но было что-то необычное в том, как ждала эта девушка, как она переминалась с ноги на ногу, как двигалась, как искала кого-то взглядом, и это пробуждало во мне неведомые ранее чувства. Возможно, я слишком увлекся ролью героя.

Там, на веранде ранним утром, босой, со странной ампулой в руках, которая вот-вот вонзится в мою кожу, я чувствовал себя наркоманом. Как будто я испытывал побочное действие препарата, предшествующее экстазу.

Неожиданно аккордеонист с гитаристом стали наигрывать джазовую мелодию. Совсем молодой парень, ему не было пятнадцати, с густо набриолиненными волосами, запел в таком устаревшем стиле, что казалось, его голосовые связки служат продолжением патефонной иглы. В самой песне не было ничего особенного, но эти джазовые мелодии обожала моя мать. Когда я был маленьким, она постоянно их слушала.

Я завтракал, обедал и ужинал со звездами мирового джаза. Паркер, «Роллинг стоунз» и Эллингтон были саундтреком моего детства. Моя мать всегда тихонько подпевала им, нашептывая слова. Она никогда не пела в полный голос… Она больше доверяла шепоту, шелесту.

— В жизни почти нет места шепоту, — говорила она. — Мне досталось всего от трех до шести минут шепота. Эти фразы произносили мужчины в соответствующие моменты: «Я тебя люблю… я не забуду тебя… еще… еще…» Шепот имеет такую силу, что его надо запретить в постели. Там все лгут, абсолютно все. Никогда не шепчи в постели, особенно когда занимаешься сексом, — повторила она однажды шепотом в такси по дороге из пекинского аэропорта.

Да, вероятно, пора вам рассказать: моя мать говорила со мной о сексе. Мне повезло, с тринадцати лет в наших разговорах появилась тема, которую другие родители боятся как огня.

Поначалу это меня смущало. В тринадцать лет не хочется вести разговоры с матерью, а уж тем более о сексе. Но моя мать всегда была очень либеральной. Мне не очень-то нравится слово «либеральный», ей оно тоже не нравилось. Она считала себя «свободным» человеком.

Я восхищался своей матерью и еще многими «свободными людьми». Не знаю, удастся ли мне стать свободным.

Помнится, когда мне было четырнадцать, мы остановились в отеле-небоскребе. Нас поселили на сто двенадцатом этаже. Это был первый небоскреб, в котором я оказался. Я был потрясен, мне казалось, я действительно попал на небо. Это было необычное и сильное впечатление, хотя потом я так часто жил в небоскребах, что оно потускнело и стерлось из памяти.

Поэтому, когда я захожу в самолет и вижу человека, летящего в первый раз, я начинаю пристально наблюдать за ним. Я наслаждаюсь тем, как остро он переживает взлет, обыкновенный полет на высоте одиннадцать тысяч метров, как впадает в панику при посадке. Я стараюсь напитаться его чувствами, его страхами, его первым разом. Да, следует признаться: в том, что касается первичных эмоций, я немного вампир.

Но в тот день, в том нью-йоркском отеле, свободным оказался только номер с двуспальной кроватью. Мне было почти пятнадцать, и мне совершенно не хотелось спать в одной постели с матерью, мне было очень стыдно. Я так ей и сказал. Она посмотрела на меня, как только она одна умела смотреть. Просто на десять секунд задержала на мне взгляд, скривила губы, и я почувствовал страх.

— Не хочешь спать рядом со мной? — Она скривила рот, и я проглотил слюну.

— Мама, мне почти пятнадцать лет.

— Мне тоже было почти пятнадцать, когда мне впервые пришлось спать рядом с тобой. И еще следующие девять месяцев, хотя от тебя меня тошнило и ты все время брыкался. Но если ты не хочешь, можешь спать в кресле. Мы свободны, мы свободные люди, и выбор остается за нами.

У меня перехватило дыхание. Она поставила одну из своих старых джазовых пластинок и закурила сигарету.

Она не дожидалась моей реакции, не считала нужным кого-то принуждать или уговаривать.

Я улегся в постель рядом с ней. Слушал музыку и вдыхал сигаретный дым.

Я всегда чувствовал себя необыкновенным подростком.

В ту ночь, когда я собирался раз и навсегда отказаться от сна, на террасе с видом на площадь Санта-Ана звучала та же песня, что и тогда, в мою первую ночь в небоскребе, когда я спал в одной постели с матерью.

Набриолиненный парень исполнял ее в таком синкопированном ритме, что я как будто ощутил присутствие своей матери. Возможно, это было знаком, не знаю, что-то должно было произойти.

Девушка продолжала ждать. Ее спокойное и вместе с тем оживленное лицо очаровало меня.

Она не догадывалась о моем присутствии, не замечала, что мои глаза неотрывно следят за ней.

Мой взгляд, мое присутствие, неровное биение сердца ее не касались.

Она медленно стала удаляться из центра площади.

Она направилась к Испанскому театру. Потом долго смотрела на афишу замечательной пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера», которая шла в тот день.

Внезапно ее походка стала решительной, и она направилась прямо ко входу в театр.

Я тут же поставил фильм. Она кого-то ждала, тот все не приходил, спектакль вот-вот должен был начаться, и она приняла решение.

Если кто-то не пришел к тебе на свидание в три ночи, а ты хочешь посмотреть спектакль, ты должен принять решение. Я думаю, в этот миг в ней победила гордость, а не печаль.

Она торопливо вошла в театр. Мне даже показалось, что я слышал, как кассирша отрывает ей билет, а билетерша шепчет: «Ряд шестой, место пятнадцатое, идите за мной».

Я почувствовал, что она исчезла из моего мира, и не знал, что делать.

Но я был в восторге от того, что она пошла в театр. Моя мать говорила, что никому не позволено портить тебе настроение. Никому и никогда.

Однако исчезновение девушки в стенах Испанского театра подействовало на меня угнетающе. Как будто у меня что-то отняли. Мрачное и тягостное чувство — тосковать по тому, что тебе не принадлежит.

Телефонный звонок вернул меня к реальности. По длинным звонкам и коротким промежутками между ними я догадался, что случилось что-то серьезное. Мне всегда казалось, что телефонные аппараты обладают разумом и, собираясь передать плохие новости, стараются предупредить нас соответствующим тембром звонка.

Я поднял трубку на шестом звонке.

Уход с террасы был равносилен отказу от своей судьбы. Запах деревянного пола вернул меня к повседневности. Вид гостиной заставил на миг забыть о пережитом на террасе.

— Да? — Когда я поднимаю трубку, мне нравится быть строгим.

— Приезжай немедленно, только что случилось нечто невероятное, — сказал мой шеф раздраженным тоном, свидетельствующим о крайней степени озабоченности.

— Что именно? — спросил я.

— Ты не знаешь?

— Нет… я спал.

— Включи телевизор и увидишь. Ошеломительная новость. О ней сообщили десять минут назад. Приезжай быстрее, ты нам нужен.

Мой шеф уже отказался от сна. Это чувствовалось по тону, которым он со мной говорил, как будто сейчас было утро, а не три часа ночи с минутами. Независимо от того, сколько было времени на самом деле, люди, отказавшиеся от сна, всегда говорили так, словно было десять часов утра. Я почувствовал себя глупцом из-за того, что признался, что спал.

Я включил телевизор. Я ожидал увидеть все, что угодно, но не это. Я был ошеломлен, как и предупреждал мой шеф.

Я стал переключать каналы, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Заголовок новости на первом канале впечатлял и говорил сам за себя: «Подтверждено прибытие первого инопланетянина на планету Земля». Заголовки на других каналах отличались только манерой изложения, но везде повторялось слово «инопланетянин».

Никаких фотографий. Только диктор, читавший текст в студии, и архивные кадры из знаменитых фильмов.

Я сел, нет, я буквально рухнул на диван. Минута за минутой я ошалело смотрел на заголовок и тот цирк, который устроили по телевизору за неимением другой информации. Ни одного факта, ни одного изображения, ни одного человека, подтверждающего это сообщение. Абсолютная пустота, которая тебя засасывала.

Эту ошеломительную новость сообщили всего десять минут назад, и уже можно было вообразить, как этот заголовок переиначивают на все лады, не прибавляя ничего к тому, что уже и так известно.

Наверняка рейтинг каналов зашкаливал.

Бабушка рассказывала мне, что, когда первый человек высадился на Луне, она ни на миг не отходила от телевизора. Она всегда вспоминала, что моя мать тогда непрерывно плакала, потому что у нее резались зубки, к тому же день был невероятно жарким, как будто солнце всеми силами старалось воспрепятствовать этому событию.

Кто бы мог тогда сказать, что другое жаркое лето ознаменует собой появление на Земле первого инопланетянина? Я прислушался, не раздастся ли за окном плач младенцев со стоматологическими проблемами, но услыхал только тихий лай.

Я знал, что ждет меня, когда я приеду на работу, и решил соответственно одеться. Я сразу догадался, зачем мне позвонили, и разволновался, но вместе с тем почувствовал себя незаменимым человеком.

Я выбрал темные тона. Двумя глотками, прямо из бутылки, выпил полтора литра молока.

Я спустился вниз по лестнице пешком, так как мне надо было подумать. Не знаю почему, короткая, но интенсивная физическая нагрузка идет мне на пользу.

Все рутинные занятия: мыть посуду, крутить велотренажер или спускаться пешком по лестнице — помогают мне яснее мыслить и пробуждают воображение.

На площади Санта-Ана я заметил, что кто-то уже успел узнать о случившемся.

Новость передавалась шепотом, из уст в уста, и, словно по воздуху, достигла тех, кто сидел на террасе.

Бармены передавали ее официантам, те — посетителям, а последние — прохожим. Постепенно, оставляя недопитые стаканы на столах, люди, словно загипнотизированные, столпились вокруг телевизора. Каждодневные дела и важные встречи были забыты ради этого ошеломительного события, изменившего их жизнь.

Я пошел ловить такси. Увидев свободную машину, я поднял руку, но… тут же ее опустил.

Испанский театр, равнодушный к великой новости, манил меня к себе.

Я сразу же подумал: «Знает ли она, что случилось? Когда она вошла, что шепнула ей билетерша, показывая ряд и место? А может быть, смотря на сцене «Смерть коммивояжера», она не замечала ничего вокруг? Я подумал, что в этот миг Вилли Ломен, наверное, уже рассказывает своей жене о неполадках с автомобилем или, быть может, ругает Бифа. Бедняга Биф…

Я приблизился к каменной громаде театра. Он был похож на бункер. Все двери закрыты. Я направился к афише, где мелким шрифтом были указаны исполнители и продолжительность спектакля. В театре никогда нельзя сказать наверняка, когда закончится спектакль, но на афише значилось: «Около двух часов». Я подумал, что в течение этих двух часов она будет погружена в перипетии смерти путешествующего торговца, не подозревая о прибытии путешественника с другой планеты, которое, возможно, положит конец той нашей жизни, какой мы ее знаем.

— Так вам нужно такси или нет?

Таксист, от которого я спрятал руку, заметил меня, притормозил и жадно на меня смотрел. Краем глаза я заметил, что он уже включил счетчик. Мне никогда не нравились таксисты. Я им не доверяю. Моя мать часто ездила на такси и говорила, что у нее нет другого выбора: «Таксисты это как члены семьи. Вроде свекрови или дяди. Понимаешь, что они могут тебе напакостить, но испытываешь к ним привязанность».

— Если не нужно, не поднимайте руку.

Смертельно не хотелось к нему садиться, но на этой площади всегда либо полно такси, либо нет ни одного. Мне не хотелось рисковать.

Я медленно забрался в такси, продолжая прислушиваться к могучему дыханию театра, к тому звуку, который вроде бы неуловим, но полон напряженной мощи. Он присутствует почти во всех театрах. Очень слабый звук, который складывается из театральных постановок, шепота зрителей и плавных движений машинистов сцены.

Это звук моего детства, ведь я вырос в многочисленных театрах сотен стран. Моя мать была женщиной театра. Она убила бы меня за эти слова, потому что была женщиной танца.

— Куда?

— В Торрехон. Блок Е.

— Серьезно?

Я почувствовал, как сердце таксиста затрепетало в такт таксометру. Он возликовал всем своим существом. Возможно, когда он прикинул, сколько заработает, у него даже возникла эрекция. За поездку в Торрехон можно было содрать с меня кучу денег.

— Серьезно. И если не возражаете, выключите кондиционер, я опущу окна.

Он беспрекословно повиновался. Такси рванулось с места, оставив позади площадь и поразившую меня девушку.

Я закрыл глаза, притворившись, что устал, чтобы таксист не приставал с разговорами. Первые пять минут задают тон всей поездке. Я чувствовал, что он смотрит на меня в зеркальце заднего вида. Потом он включил радио и забыл обо мне.

Я посидел еще немного с закрытыми глазами, думая о том, что вскоре мне предстоит встретиться «лицом к лицу» с инопланетянином, из-за которого поднялся весь этот переполох.

6

ТАНЕЦ ПИЩЕВОДА

Постепенно, километр за километром, я все шире открывал глаза. Впервые после смерти матери я вышел из дому. Банк не в счет, он находится в моем вестибюле.

На улице все было как обычно. Люди шли, не разбирая дороги, машины нервно проносились мимо, тайная ночная жизнь шла своим чередом.

Кто должен умереть, чтобы мир остановился и мы отказались от своих привычек? Кем должен быть этот человек, чтобы что-то изменилось у нас внутри?

Пока мы лавировали в густом потоке машин, обычном для воскресных четырех утра, я вспоминал о жизни с моей матерью.

Она всегда хотела, чтобы я занимался творчеством. И хотя никогда не произносила этих слов, я знал, что она об этом думала.

Поначалу она решила приобщить меня к танцу. Мне всегда нравилось смотреть, как балерины и танцовщики воплощают ее замысел. Она была к ним очень требовательна, не считала своими детьми или хотя бы друзьями. По-моему, они были просто инструментами для достижения ее цели. Ножами и вилками, приближавшими изысканное лакомство ко рту.

Как вам объяснить, что представляли собой ее танцы… Это были необычные постановки, полные жизни и света. Она ненавидела все классическое. И в танце, и в жизни.

— Что такое танец? — спросил я ее холодной зимой в Познани, когда температура не превышала минус пяти.

— Маркос, у тебя есть время выслушать ответ? — спросила она меня ледяным тоном.

Она считала, что в свои четырнадцать лет я не смогу понять те вещи, которые она считала взрослыми, и мне то и дело приходилось выслушивать этот ненавистный ответ. Мне было очень неприятно. Она заставила меня почувствовать себя несмышленым ребенком, которому рано интересоваться подобными вещами.

— Да, конечно, — оскорбленно ответил я.

— Танец — это способ выразить чувства нашего пищевода, — изрекла она.

Как вы понимаете, я ничего не понял.

Изложу вам предысторию. Моя мать думала, что роль сердца в жизни человека незаслуженно преувеличена. Любовь, страсть, страдания приписываются исключительно этому маленькому красному органу. И это очень ее удручало.

И вот она решила — не знаю когда, кажется, еще до моего рождения, — что именно пищевод особенно важен для искусства. Она считала, что танец воплощает его жизненную силу, живопись — его цвета, кино — движение, а театр — язык.

— Поедем по М-30 или по М-40? — спросил таксист, возвращая меня к реальности одним из самых земных вопросов.

— Как хотите, — ответил я, и он вернулся в свой мир, а я в свой.

В шестнадцать лет я решил заняться живописью.

Я покинул мир танца, потому что он был ее миром, миром моей матери. Я понимал, что не обладаю даже крупицей ее таланта и никогда ничего не добьюсь как танцовщик. А разве дети Хэмфри Богарта или Элизабет Тейлор чувствовали, что могут соперничать со своими родителями?

Мне хотелось воплотить жизнь в красках, создать ряд картин, трилогию понятий. Выразить их в красках. Жизнь в трех полотнах.

Эта идея возникла не случайно, она пришла мне в голову, когда я увидел картину Пикассо «Жизнь» — мою любимую картину этого художника. Это было в Кливленде. У моей матери в тот день была премьера ее последнего новаторского спектакля, а я три часа простоял в музее, глядя на это чудо. Других картин я не видел. Тогда, в шестнадцать лет, этот голубой шедевр потряс меня.

Откуда берет начало «жизнь»? Конечно, из любви.

Моя мать всегда говорила, что все великие творения говорят о любви. Переснимают легендарные фильмы, вновь и вновь ставят на сцене неувядающие пьесы, даже лучшие книги перечитывают из года в год. Все они посвящены любви или ее утрате.

К примеру, на картине «Жизнь» представлены четыре группы людей: пара влюбленных, еще одна пара, охваченная страстью, одинокий юноша, потерявший возлюбленную, и другой, счастливый, что с ней расстался1. Я думаю, каждая группа символизирует этапы нашей жизни, ключевые моменты, которые мы переживаем.

В ту пору своей жизни я чувствовал себя как тот одинокий юноша, который помимо своей воли потерял возлюбленную. Безответная любовь остается любовью, но в корне отличается от чувства, которое испытывает любящая пара или та, что охвачена страстью, или парень, радующийся утрате.

Я задал себе вопрос: был ли в тот момент влюблен везущий меня таксист? Желал ли он кого-то в тишине, занимался ли он в ту ночь сексом, получил ли от него удовольствие?

Жаль, что мы не можем без стыда задавать себе подобные вопросы. Так, как делает это картина Пикассо, заставляющая отвечать на них, хотя ты всего лишь долго на нее смотришь.

Моя мать ни разу не упрекнула меня в том, что я пропустил ее премьеру в Кливленде. Я рассказал ей о картине Пикассо и о своей идее создать трилогию о жизни.

Внимательно выслушав меня, она целых десять минут обдумывала ответ (она никогда не отвечала на важные вопросы сразу и говорила, что мир стал бы лучше, если бы так поступали все) и наконец сказала:

— Если хочешь создать трилогию о жизни, изобрази детство, секс и смерть. Это жизнь в трех ее ипостасях. — И отправилась принимать постпремьерную ванну.

Она обожала воду. Говорила, что наши идеи, наше творчество определяет то, что нас окружает.

Она полагала, что, вопреки распространенному мнению, воздух, которым мы дышим, не является идеальным проводником творческих идей. Вероятно, это вода, так как многие изобретатели совершали открытия тогда, когда их тела были в нее погружены. Или кислород, смешанный в концертном зале с музыкой, или песня, звучащая несколько раз, пока ты ищешь удачную идею. Или просто запах горящих в камине дров, порой способный вызвать вдохновение.

Всю жизнь она искала идеальную атмосферу для творчества. Я думал, что это ее постпремьерные ванны, пока она мне не сказала однажды в самолете:

— Мне кажется, для меня запах творчества — это смесь твоего дыхания с моим. — И сделала глубокий вдох, знаком пригласив меня сделать то же самое. Мы несколько раз вдохнули и выдохнули. — Уже возникают идеи… — улыбнулась она.

Мне было лестно и одновременно очень стыдно.

Все оставшееся время я молчал. Я даже старался не дышать, хотя полет из Монреаля в Барселону продолжался целых восемь часов.

Порой бывает трудно принять столь щедрую похвалу.

Таксист переключился на другую радиостанцию, музыка смолкла и вновь прозвучала новость об инопланетянине. Таксист, вероятно, слышавший ее впервые, врубил приемник на максимальную громкость, как будто так мог увеличить объем информации.

— Слышали, что говорят? — испуганно спросил он.

— Да.

— По-вашему, это правда? — Он несколько раз переключил волну. — Черт побери, вот это да! Инопланетянин, уже не знают, что и выдумать.

— Вы правы, не знают, что и выдумать, — повторил я за ним, не зная, что еще сказать.

Разговор в очередной раз оборвался. Водитель нажал на газ. Наверное, его раздражало мое безразличие. Если бы он знал, что через шестнадцать минут я окажусь рядом с этим инопланетянином, то, вероятно, проявил бы больший интерес к необщительному пассажиру.

Я последовал совету матери относительно трилогии. В семнадцать я написал детство, в двадцать три — смерть, но секс писать не решался.

Я думаю, осмелиться изобразить то, что глубоко сидит в тебе, бывает непросто.

Когда я был маленьким, моя мать так часто говорила мне про секс, что в результате я начал испытывать отвращение к тому, что с ним связано. Я не отказался от него, но, вероятно, не знал, как к нему подступиться с палитрой в руках.

Смерть писать было легко.

Хотя мне стоило больших трудов добиться, чтобы мне разрешили войти с ней в контакт. Я посетил сотни тюрем в Соединенных Штатах, где до сих пор применяется смертная казнь. Благодаря одному начальнику тюрьмы, влюбленному в мою мать, мне позволили завязать дружбу с заключенными, которых вскоре должны были казнить, и расспросить их о близкой смерти.

Они часами рассказывали мне о ней, а я их слушал. Я месяцами искал в них то, что смог бы написать. Разве они и безнадежные больные не единственные, кто трезво судит о смерти? Они ждут ее, знакомы с ней, давно присматриваются к ней вблизи. И под конец становятся близкими друзьями.

Я предпочитал беседовать с заключенными, а не с больными, потому что они не так страдают и могут описать смерть более отчетливо, не примешивая к ней другое тяжелое чувство, изобразить которое почти невозможно.

Все заключенные, с которыми я познакомился, казались невинными, жизнь их уже простила. Не знаю, отчего перед лицом смерти все люди кажутся такими уязвимыми, безгрешными и наивными…

И эти осужденные рассказывали мне о многих вещах, об очень темных и, напротив, полных света…

Потом я познакомился еще с одним заключенным… Его звали Дэвид. Его должны были казнить за изнасилование и убийство двух его сестер. Он заказал себе последний обед, этот странный обычай сохранился во всех американских тюрьмах. Абсурдная любезность.

Он попросил не бог весть что, сливочное мороженое с грецкими орехами. Но когда его принесли на тусклом голубом подносе, я понял, что такое смерть. Мне оставалось лишь изобразить его последнее желание.

Я взял кисть и написал это мороженое как можно реалистичнее. Белые сливки, орехи цвета охры и голубой поднос.

Дэвид умер, я не видел, как это было, не мог этого выдержать, я привязался к нему.

Моя картина, по мнению матери, сочилась смертью.

Я не мог на нее смотреть и подарил одному старому другу. И есть мороженое с орехами я тоже больше никогда не мог. Когда я пробую это сделать, меня тошнит от смерти.

Детство рисовать было легче. Я вспоминаю, что моя мать никогда не соглашалась с тем, что детство счастливейшая пора нашей жизни. Она говорила, что именно в детстве мы часто и безутешно плачем. Детство — это тонны печали вперемешку с килограммами радости. Великая биполярная эпоха нашей жизни.

Это меня вдохновило. Я писал маленьких детей, которым дарили игрушки и через две минуты отнимали.

Я хотел изобразить самые искренние слезы и самые горькие всхлипывания на лицах, еще хранящих следы улыбки и невероятного счастья. И та, и другая реакция были вызваны получением и утратой игрушки.

Мне удалось создать по-настоящему волнующую картину. Счастье и отчаяние, настоящее детство. Моя мать гордилась мной… Она так крепко обняла меня, что я почувствовал, как наши пищеводы слились. И тут же мне шепнула:

— Секс. А теперь переходи к сексу, Маркос. Нарисуй его.

Секс. Я даже не пытался его изобразить. По-моему, мать мне этого не простила. Она перестала интересоваться моей живописью. Я обещал ей завершить трилогию. С тех пор прошло тринадцать лет, и я почти обо всем забыл.

Через несколько часов прибудет ее тело и исполнится предсказание, сделанное ею несколько лет назад на корабле, плывущем в Финляндию: «Однажды ты посмотришь в мои безжизненные глаза, так и не закончив трилогию о жизни». Меня бесило, что она права, как и тогда, когда подумала, что я в четырнадцать лет не пойму ответа на свой взрослый вопрос.

Бесило, что она облекла свой ответ в столь театральную форму. И особенно бесило существование безжизненных глаз.

Таксист доставил меня в назначенное место.

Я расплатился, не оставив чаевых. У входа в комплекс меня поджидал мой помощник. У Дани превосходная кожа. Не знаю, как он этого достиг, но он всегда излучает свежесть.

Я знаю, что он меня очень уважает и всегда старается посылать мне широкую улыбку. У него есть галерея из двенадцати или тринадцати улыбок, хотя в тот день его кожа казалась потускневшей, а улыбка больше походила на гримасу озабоченности. А лицо выражало смятение.

Он с беспокойством посмотрел на меня зелеными глазами.

Я вышел из такси. Таксист рванулся с места, как только я захлопнул дверцу. Еще немного, и он бы утащил меня. Наверняка его разозлило, что я не оставил чаевых.

— Он там, — сообщил мой помощник, как только уехало такси. — Не знаю, какой он из себя, но начальство хочет, чтобы ты с ним немедленно увиделся. Все ужасно нервничают.

— Он что, зеленый, крошечный, с антеннами и огромными глазами? — пошутил я.

— Нет, — ответил Дани без улыбки.

Мы сели в другую машину и направились к офису. Я был совершенно спокоен. Я только думал, что должен закончить картину о сексе прежде, чем прибудет труп моей матери, прежде чем я посмотрю в ее безжизненные глаза.

На самом деле я их еще не видел, и потому вполне мог закончить свою трилогию.

Я понимаю, это выглядит глупо. Мне предстояло встретиться с первым пришельцем, прибывшим на планету Земля, а мои мысли были заняты картиной о сексе.

7

НЕ ЗНАЮ, ТО ЛИ ДАР НАШЕЛ МЕНЯ, ТО ЛИ Я ЕГО

Мне очень нравился короткий путь от входа до центрального офиса. Как только я садился в машину, водитель, шестидесятилетний перуанец с молодой душой, всегда ставил диск группы «Кренберрис». И улыбался мне, сверкнув двумя золотыми зубами.

Однажды он признался, что раньше они принадлежали его отцу. Когда тот умер, он вырвал их, потом попросил убрать два своих здоровых зуба и вставил себе отцовские.

— Теперь мой отец во мне, — сказал он мне однажды, улыбаясь в зеркале заднего вида и демонстрируя золотые отцовские зубы.

— Уверен, он бы тобой гордился, — ответил я.

— Не думаю, — ответил он. — Кроме этих зубов, в нем не было ничего блестящего. На остальное не стоило смотреть, он был довольно темной личностью.

Мы больше никогда не возвращались к разговору о зубах, но каждый раз, когда он улыбался, я испытывал к нему симпатию.

Мне нравятся люди, от которых на душе становится теплее. Непонятно, как это у них выходит, они не прилагают к этому никаких усилий. Что-то вроде одного из тайных кодов «Майкрософта». Ключ известен лишь создателю.

Есть прекрасная китайская пословица: «Не открывай лавку, если не умеешь улыбаться». Мой перуанец мог бы открыть сотню супермаркетов.

Дани по-прежнему очень нервничал. Его кожа на глазах теряла свежесть. Он подал знак перуанцу, и улыбка последнего исчезла за черным стеклом, отделившим нас от него и музыки «Кренберрис».

— Слушай, это правда, что передали в новостях? — Я решился сделать первый шаг.

— Да. Он у нас. Они хотят, чтобы ты с ним пообщался, использовал свой дар и сказал, действительно ли он тот, за кого себя выдает, — ответил Дани, стараясь, как обычно, чтобы слово «дар» в его устах звучало не слишком необычно.

Я задумался. Неизвестно, сработает ли мой дар в присутствии пришельца. Мне оставалось лишь надеяться. Хотя мой дар никогда меня не подводил, я чувствовал себя не в форме.

Почти полминуты Дани почтительно молчал, но вскоре прервал мои размышления:

— Ты уже отказался от сна?

Я не ожидал, что наша беседа примет столь неожиданный оборот. Вероятно, он хотел, чтобы я расслабился. Я вынул из кармана две ампулы и показал ему. Он посмотрел на них так алчно, как будто это были булочки во времена Великой депрессии. Вероятно, он никогда не видел их вблизи.

— Настоящие? — спросил он, по-кошачьи нежно лаская их.

— Судя по цене, да.

— А почему ты ими не воспользовался?

— Не знаю, момент был неподходящий.

— А для кого вторая? — спросил он, возвращая ампулы, борясь с искушением их использовать.

Да, я забыл вам сказать, что при покупке одной ампулы тебе всегда дарят вторую. Это никак не связано с предложением продать две штуки по цене одной, все объясняется производственными соображениями. Для изготовления одной ампулы требуется столько же сырья, сколько для двух. И получалось, что вторую вам как бы дают в подарок.

Я пытался доказать, что мне не нужна вторая ампула и я предпочел бы получить скидку, но напрасно. По правде говоря, я не задумывался о том, о чем спросил Дани. Я не знал, кому отдать вторую.

— Хочешь ее получить? — спросил я.

Я знаю, что он хотел покончить со сном. Он говорил об этом раз сто, но это было ему не по карману.

— Я не могу за нее заплатить, — ответил он, как всегда покраснев, когда его неумеренно хвалили.

— Я ее не продаю, Дани, я ее тебе дарю.

— Мне очень жаль, но я не могу за нее заплатить, — повторил он, опуская темное стекло. — У входа тебя ждет шеф, он хочет поговорить с тобой до того, как ты увидишь пришельца.

Он произнес слово «пришелец» одновременно с полным исчезновением стекла. Я знаю, что не должен был спрашивать его — мы были недостаточно близки, — но не удержался.

— Ты называешь его пришельцем?

Дани не знал, отвечать мне или нет, он посмотрел на перуанца, затем на меня и, вероятно, решил, что опасность утечки информации минимальна или что она не представляет особой ценности.

— Да, так его решили называть. Пока не подтвердится его происхождение, он останется «пришельцем».

Машина затормозила. Мы подъехали к центральному зданию. Сбоку от машины я увидел ботинки шефа.

Я ждал, чтобы Дани открыл дверцу, но он медлил, как будто хотел сказать мне что-то еще. Я посмотрел на него, как бы вызывая на откровенность. Но Дани все не решался, и с каждой секундой в ботинках шефа ощущалось все большее волнение и нетерпение. Он словно выбивал чечетку.

— Спасибо за предложение, — выдавил он из себя наконец и вновь залился краской. — Ты знаешь, в этой жизни нет ничего более желанного, чем перестать спать. Дай мне два часа, чтобы собрать немного денег. Если сумма тебя устроит, я куплю вторую ампулу.

Он так быстро распахнул дверцу, что я не успел ответить. Меня восхищает беззащитность Дани. Прежде чем выйти из машины, я улыбнулся перуанцу.

— По-моему, этот пришелец инопланетянин, — сказал он мне, улыбаясь. — Желаю удачи, посмотрим, что вам удастся узнать с вашим даром.

Я всегда подозревал, что от этого темного стекла мало толку. Когда мы его подняли, я слышал дыхание перуанца, ловившего каждое наше слово. Он усваивал информацию, обрабатывал ее и, наконец, смотрел на нас, пока мы думали, что он ничего не видит и не слышит.

Хотя вам, наверно, все равно, слышал ли нас перуанец через стекло или нет. Наверно, вас сейчас интересует совсем другое: что представляет собой мой дар? Чем я занимаюсь? Чем зарабатываю себе на жизнь?

Живопись, как вы, вероятно, догадались, всего лишь мое хобби, так и не ставшее профессией. Я думаю, нет ничего более трудного, чем признаться, что твои художественные способности не помогли тебе стать профессионалом.

Есть нечто удручающее и печальное в мысли о том, что ты оказался среди тех, у кого работа не связана с творчеством.

Но это не означает, что я забросил живопись. В свободное время я по-прежнему творю. Хотя не по-настоящему, не на холсте, а в воображении. По правде говоря, я часто предоставлен сам себе. Моя работа отнимает у меня не слишком много времени и весьма необычна.

Не знаю толком, то ли дар нашел меня, то ли я его.

— Мы многого ждем от тебя, Маркос, — сказал шеф, как только я вышел из машины.

И тут же пожал мне руку так крепко, что я почувствовал, что он вот-вот сломает мне два пальца.

Мой шеф, шестидесятилетний бельгиец, бывший олимпийский чемпион по стрельбе из лука. Я всего один раз видел, как он стреляет. Когда он взялся за лук, на его лице появилось выражение абсолютного счастья. Меня восхищают лица, дышащие страстью.

Моя мать полагала, что мир стал бы лучше, если бы наше сексуальное Я потеснило наше Я «в домашних тапочках». Когда мне было пятнадцать лет, она объяснила, что во мне уживаются две личности: мое сексуальное Я и мое обыденное Я.

— Возможно, ты еще не осознаешь свое сексуальное Я, Маркос, — сказала она, пока мы сидели в партере перед генеральной репетицией в Эссене. — Но вскоре ты его почувствуешь. Оно появляется в определенные моменты жизни: когда ты хочешь кого-то, когда занимаешься сексом или просто в самые невероятные моменты.

Твое сексуальное Я — самое важное в жизни, оно активизируется, когда ты попадаешь в незнакомое место. Ты замечаешь, как оно идет по следу, ищет желаемое, влюбляется, прельщается, наполняется страстью.

Возможно, ты еще не почувствовал этого, но очень скоро, знакомясь с людьми, ты всегда будешь спрашивать себя: какое место они займут в твоей жизни.

Едва войдя в самолет, ты сразу же поймешь, к кому тебя тянет, кто способен в тебя влюбиться или почувствовать твою любовь, с кем ты не прочь заняться сексом.

Это врожденное качество, и ты должен усвоить: в твоих желаниях и чувствах нет ничего плохого. Это проявление твоего сексуального Я. Твое обыденное, здравомыслящее Я стремится утихомирить сексуальное Я, сделать его приличным и пристойным в глазах других людей.

Но как нам узнать тех, кто нас окружает, Маркос, если мы не понимаем, каковы они на самом деле, не знаем их сексуальных желаний, не знаем, что их возбуждает, как проявляется их самая неистовая страсть?.. Как могло случиться, что мы не знаем всего этого? Насколько мы были бы счастливее, если бы нашей жизнью управляло наше сексуальное Я и наше лицо отражало радость страсти.

Генеральная репетиция в Эссене началась, и с этого момента моя мать забыла обо мне.

Я помню каждое ее слово. Я никогда не осмеливался применить ее советы на практике, но я понимаю, что она говорила не об оргиях и не о бездумном следовании своим желаниям.

Она говорила, что счастье, которое мы испытываем в спальне, должно распространяться и на время работы, и на мрачный зимний день, когда мы идем по улице или ждем автобуса.

Вероятно, когда мой шеф брал в руки лук, проявлялось его сексуальное Я. Звук, который он при этом издавал, напоминал дыхание страсти. При этом он светился от счастья, таким я никогда его не видел. В тот день я подумал, что моя мать была права, и начал понимать ее немного лучше.

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил я шефу, пока мы входили в помещение.

Возможно, это я должен был сказать в ответ на наставления моей матери в Эссене.

Но тогда я промолчал. Многие наши разговоры так и остались незаконченными. Она не стремилась к завершению споров, бесед, танцевальных спектаклей.

Она говорила, что точки в конце облегчают людям жизнь. А многоточия и паузы помогают мыслить.

Как я по ней тосковал! Боль потери была невыносимой. Мне хотелось плакать, но я не мог. Из глаза выкатилась всего одна слеза. Но заплакать у меня не получилось. Плач — это хотя бы две-три слезы. Одна говорит о страдании.

Мы спустились в подвал. Было логично поместить туда пришельца. Те, кто встретился нам по пути, смотрели на меня с надеждой. Все они знали о моем даре, о том, на что я способен.

Мой дар… его трудно описать. Еще труднее рассказать о том, как я научился его использовать. Как начал здесь работать, тоже объяснить непросто.

Но мне хочется об этом рассказать. Есть вещи, какие-то мелкие подробности, которые неотделимы от тебя, делают тебя таким, какой ты есть. И дар — мое отличительное свойство.

Хотя использую его я очень редко. Я не люблю использовать его в обычной жизни, как правило, я его отключаю. Он придает мне уверенность в себе. Если бы я включил его, когда увидел девушку у Испанского театра, возможно, я не испытывал бы к ней тех чувств, которые испытывал.

То, что я испытал, было очень простым, очень настоящим. Влюбиться в ожидание. Я вернулся к мыслям о девушке — она, вероятно, все еще в театре, испытывает наслаждение, улыбается, получает удовольствие от пьесы о коммивояжере.

Как можно тосковать по незнакомой девушке? Человек — непостижимое, загадочное существо.

В первый раз я ощутил свой дар тоже в театре. Мне было семнадцать. Говорят, что дарования обычно проявляются в этом возрасте. В тот день в артистической уборной я познакомился с новой балериной. Моя мать хотела с ее помощью выработать новый стиль в хореографии.

Я столкнулся с ней в одной из просторных кельнских костюмерных и вдруг, едва посмотрев на нее, увидел неожиданно для самого себя всю ее жизнь.

Ее сны, ее желания, ее ложь. Все пережитые ею чувства и страдания предстали передо мной, словно в инфракрасных лучах.

Я ощутил ее боль из-за смерти маленького брата. Такую глубокую, что я догадался: в ее основе лежит чувство вины, которое она испытывает, потому что оставила его дома одного. Еще я ощутил печаль, наполнявшую ее всякий раз, когда она занималась сексом с незнакомым мужчиной. Ей это было противно, ее изнасиловали в пятнадцать лет, и секс никогда не доставлял ей удовольствия, но она считала, что должна это делать, хотя не получала от него радости.

Подобно этим двум глубоким чувствам, передо мной предстала целая дюжина других. Получалось, что я, сам того не желая, копаюсь в ее прошлом. Мое лицо наполнилось ее эмоциями, и мне пришлось уйти, удалиться от нее. Я не понимал, что со мной происходит, я увидел ее жизнь — как ее слабые стороны, так и то, что давало ей основание собой гордиться и чувствовать себя уверенно.

Мне открылась также ее ненависть к моей матери. Такая жгучая и неукротимая, что я подумал: эта девушка способна ее убить.

Но матери я ничего не сказал, потому что не знал, правда ли это.

Спустя два месяца эта балерина вонзила ножницы ей в сердце. Рана была неопасной, но всего два сантиметра влево — и моя мать была бы мертва.

В реанимации я рассказал ей, что ощутил при встрече с напавшей на нее девушкой. Она посмотрела на меня и, немного помолчав, сказала:

— У тебя дар, Маркос. Научись его использовать и никогда не позволяй ему использовать себя.

Мы больше никогда не говорили о моем даре. Вскоре она поправилась. Ее никогда не волновало состояние ее сердца, она глубоко презирала этот переоцененный, на ее взгляд, орган. Вероятно, самыми важными ее эмоциями управлял пищевод.

— Хочешь встретиться с пришельцем наедине? — спросил шеф.

Я кивнул.

— Сколько времени вы его здесь держите? — спросил я прежде, чем войти.

— Три месяца.

— Вы держите его в заточении три месяца? — возмутился я.

— Мы испробовали на нем все известные нам методы, но так и не смогли понять, пришелец он или нет. Посмотрим, что скажет твой дар.

Если они решили обратиться ко мне, значит, они уже исчерпали все свои возможности. Наверняка в эту дверь до меня входили многие: военные, психологи, врачи и даже привилегированные палачи. Должно быть, все они потерпели фиаско, так как в высших сферах мой дар не пользовался популярностью.

— Откуда о нем узнала пресса?

После каждого моего вопроса шеф все больше нервничал. Мне кажется, ему не нравилось выслушивать вопросы, а уж тем более на них отвечать.

— Вероятно, утечка, — пробормотал он равнодушно.

— Что ж, судя по тому, что показывали по телевизору, через несколько часов журналисты захотят его увидеть.

— Поэтому ты и здесь, — изрек он, желая, чтобы я поскорее вошел к пришельцу.

— Вам придется выключить все камеры, чтобы не было помех.

Выражение его лица резко изменилось, он не хотел терять связь с помещением, где находился пришелец.

— Может быть, на этот раз попробуешь применить свой дар при включенных камерах?

— При камерах дар не действует, — напомнил я. — Электромагнитные помехи мешают мне отличить правду от лжи, воображаемое от реального.

Мой шеф потер себе лицо. Он был крайне раздосадован. Я представил себе, как трудно ему будет передать мою просьбу начальству. Им не захочется в решающий момент остаться в стороне.

— Ладно, мы все выключим, — согласился он. — Делай то, что считаешь нужным для получения информации.

Он ушел, оставив меня одного перед дверью.

8

ДЕВУШКА ИЗ ПОРТУГАЛИИ И БУЛОЧНИК, ЛЮБИТЕЛЬ ЛОШАДЕЙ

Прежде чем повернуть ручку и войти, я позволил дару войти в меня. В этом нет ничего неприятного, просто испытываешь смесь удивления и удовольствия.

Я не слишком много рассказывал вам о своем даре, но когда я позволяю ему войти в меня, я чувствую себя очень сильным. Дар позволяет мне предвидеть… Нет, это слово мне не нравится… Скажем так, сначала он «показывает» мне самое страшное и самое приятное воспоминание того человека, которому я пристально смотрю в глаза.

Я видел зверские преступления, удовлетворенные желания, невыносимую боль, психологический террор и вслед за этим — любовь без границ, разнузданную страсть и безграничное счастье.

Когда я смотрю на человека, то сразу же ощущаю двойственность его натуры. Как будто мне показывают трейлер, демонстрирующий самый плохой и самый хороший момент его жизни. Просмотрев эпизоды, изображающие два основных события его биографии, я сразу же получаю двенадцать дополнительных сцен. Нечто вроде последовательности, ведущей от самого страшного к самому приятному. Что-то вроде дополнительных номеров билетов в главной лотерее.

Эти сцены напоминают уже не двухминутные трейлеры, а четырнадцатисекундные тизеры.

Порой эти двенадцать сцен дают мне ключ к пониманию человека, которого я изучаю. Нередко крайние точки бывают очень далеки друг от друга, и понять испытуемого бывает трудно. Характер человека определяют не крайности.

Я помню свой первый день сотрудничества с полицией. Я покупал багет в булочной на площади Санта-Ана. В тот день мой дар находился в действии. Неожиданно я во всех подробностях увидел, как булочник убивает свою жену, и сразу же вслед за этим ощутил его любовь к лошадям. Верховая езда была его страстью. Его преклонение перед этими животными наплывало на мучительную смерть женщины от его рук.

Я отправился в полицию. До сих пор не могу понять, как инспектор мне поверил. Именно его я сейчас называю шефом. Прошли годы, мы оба изменились физически, но в глубине души остались прежними.

Я помню, как рассказал ему все, что ощутил при общении с булочником. Он снял телефонную трубку и, нисколько не сомневаясь в своих действиях, послал на место преступления патруль, обнаруживший труп жены булочника, который тот собирался запечь в печи и скормить жеребцам и кобылам.

Когда инспектор рассказал мне об этом и показал фотографии расчлененного трупа, я ощутил свою беспомощность… Я не сумел спасти жизнь этой женщины. Она мертва, ведь мой дар показывает только то, что уже произошло.

Он никогда не показывает будущее — убийства, которые кто-то замышляет, темные жуткие сны, не воплотившиеся в жизнь.

Я никогда не видел задуманного, только то, что уже свершилось. В случае с балериной я видел только ненависть, но никогда не думал, что она закончится попыткой убить мою мать.

Я пошел на похороны жены булочника.

На душе у меня было тяжело, я чувствовал себя соучастником убийства, потому что, так или иначе, оказался свидетелем этой сцены.

Хотя и с опозданием, я присутствовал при ее смерти как каменный гость. Это трудно вынести. Я сравнивал себя с видеомагнитофоном, который воспроизводит то или иное событие, но не может передать его в прямом эфире. С мрачным наблюдателем трансляции в записи.

Шеф также был на похоронах. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. После того как церемония закончилась, он пригласил меня в кафе-мороженое. И в этом ужасном кладбищенском заведении сразу перешел к делу.

— Хочешь со мной работать?

— В полиции? — поинтересовался я.

— Да, — ответил он. — Хотя я предпочел бы, чтобы ты работал только со мной, чтобы избежать…

— Насмешек? — спросил я.

Он нашел верное слово, мне оно понравилось. В такой же ситуации его могла употребить моя мать.

— Недопонимания, — уточнил он.

Я ответил, что должен подумать.

Я обладал своим даром более шести лет, и мне никогда не приходило в голову, что он годится не только на то, чтобы открывать, какими странными бывают люди, низкими и бесконечно добрыми одновременно.

— Можно попросить тебя об одной вещи? — спросил он, когда я поднялся, не выпив ни глотка кофе-глясе.

Я знал, о чем он меня попросит. Когда я рассказываю людям о своем даре, все хотят испробовать его на себе. Чтобы я определил два крайних состояния, которые уживаются у них внутри, и двенадцать промежуточных чувств.

— Хотите знать свои полюса? — спросил я его без обиняков, облегчая ему задачу.

Он кивнул и одним глотком прикончил кофе-глясе.

Я привел в действие свой дар и посмотрел в глаза шефу.

— Вы убили одного заключенного. Убийство не было предумышленным и не преследовало определенной цели, — сказал я, мысленно просмотрев последовательность сцен. — Он погиб не от ваших рук, это сделал бородатый полицейский лет пятидесяти, но вы считаете себя ответственным за это убийство. Не можете о нем забыть.

Он побледнел. Я думаю, не слишком приятно встретиться в кладбищенском кафе с незнакомцем, который знает о твоей страшной тайне.

— У вас есть любовница, — продолжал я. — Девушка из Португалии. Вы очень счастливы с ней. Это ваш второй полюс. Вы встречаетесь в ней вечером по пятницам, в ее доме у реки. С ней вы чувствуете себя молодым. Эти часы, проведенные вместе, ваша самая большая радость.

Он не проронил ни слова. К тому же мне пришло в голову, что сегодня пятница и элегантный костюм и запах одеколона предназначались не покойной жене булочника, а португальской девушке, которой было около сорока.

Он снова промолчал, и я вышел из кафе.

Уже на улице я начал сомневаться, стоит ли принимать его предложение. Глядя на сотни могил, я решил, что это не для меня.

Я принял его предложение только два года спустя. За это время мы стали друзьями. Я познакомился с девушкой из Португалии и посетил могилу человека, убившего того заключенного. Полицейский с бородой оказался его отцом. У шефа так и не хватило мужества разоблачить его, но, рассказав мне об этом, он почувствовал себя лучше.

Почему я согласился с ним работать? Вероятно, чтобы придать своему дару какой-то смысл. Я нуждался в этом. Все мы хотим, чтобы наши действия имели смысл.

Стоя перед той дверью, собираясь повернуть ручку и познакомиться с самым знаменитым пришельцем в мире, я чувствовал, что мой дар обретает подлинный смысл.

Если по телевизору сказали правду, то представление, составленное мной о пришельце, поможет узнать его биографию, его происхождение и даже его намерения на нашей планете.

В каждом человеке добро и зло — это главные отправные точки. Как в игре, где нужно соединить четырнадцать точек, чтобы получить изображение.

Эти четырнадцать точек находились у меня в руках.

Я сделал глубокий вдох, включил дар на полную мощность и открыл дверь.

9

КРАСНЫЙ ДОЖДЬ НАД РЕБЕНКОМ

Я ожидал, что столкнусь за дверью с каким-то липким существом. Возможно, я думал так потому, что так представлял себе пришельцев из других миров.

Липкость, именно это свойство вертелось у меня в голове. Не знаю почему, но я не мог отогнать этот образ от себя.

Я открыл дверь со страхом. Он был там, сидел в центре камеры для допросов. Он смотрел не на меня, а в пол и совсем не был липким.

Ему было лет четырнадцать, выглядел он совсем как «человек» в традиционном смысле слова. И совсем не был липким.

Внешне он очень походил на Алена Делона в фильме «На ярком солнце». Полон жизненной силы и удивительно красив. Хотя он не отрывал глаз от пола, чувствовалось, что у него большие глаза и очень мягкие волосы.

Он ничего не сказал, даже не поднял глаз.

Я сел напротив. Нас разделял белый квадратный столик. Его поверхность была покрыта каракулями, которые выводят заключенные, когда остаются одни. Я мельком прочел обрывки фраз вроде: «я невиновен… я не должен находиться здесь… мои права нарушены».

Он продолжал сидеть, уставившись в пол. Словно застенчивый подросток.

Одежду ему выдали в заведении, где он содержался, нечто вроде голубой больничной пижамы. Под растянувшимся воротником была видна вполне обычная кожа. Совсем не липкая.

— Привет, — поздоровался я.

Он не ответил. Вероятно, не заметил меня или я его ничуть не интересовал.

На самом деле в нем не было ничего странного, обыкновенный мальчишка.

Я постарался поймать его взгляд, чтобы получить необходимую информацию, но сразу же почувствовал, что мой дар не работает. Несмотря на мою просьбу, электронные приборы и прослушивающие устройства были включены.

Я сделал жест в сторону большого зеркала на стене, показав на камеры, создававшие помехи.

Прошло несколько секунд. Пришелец закинул ногу за ногу. Его безразличие начинало раздражать меня.

Я ощутил, как отключаются один за другим электронные приборы, и мой дар постепенно набирает силу. Меня охватило странное удовольствие. Вроде того, которое испытываешь, глядя на теплый приятный цвет.

Когда выключилось последнее прослушивающее устройство, я почувствовал, что остался один. Смотревшие на нас через зеркало не слышали, о чем мы говорим, и не могли увеличить наше изображение с помощью зума.

Я остался наедине с пришельцем. Я ощущал свое могущество.

— Вчера умерла твоя мать, да? — спросил пришелец, даже не поднимая глаз.

Мое сердце и мой желудок сжались. Я не знал, как реагировать на его вопрос.

Как будто ты собираешься послать куда-то ракеты, а с неба неожиданно падает атомная бомба. Как он об этом узнал?..

Я сделал паузу, мне не хотелось обнаруживать свое смятение. Снова попытался поймать его взгляд, но он по-прежнему сидел, понурив голову, словно спросил меня о том, который час или какая погода будет завтра.

— Тебе страшно, — продолжал он. — Ты чувствуешь, что после смерти матери твоя жизнь потеряла смысл. Ты тоскуешь по ней, вы часто бывали вместе во многих странах. Ты и она, всегда только ты и она. Это очень тяжело… Тебе никогда еще не было так плохо, верно?

В это мгновение он поднял глаза. И тут я догадался: у этого пришельца такой же дар, как у меня. Впервые я на себе испытал, что чувствуют люди, которых я безжалостно просвечиваю, как на рентгене.

Должно быть, на моем лице появилось выражение крайнего испуга, потому что комнату заполнил голос шефа.

— С тобой все в порядке, Маркос? Тебе нужна помощь? — грозно спросил он.

— Все в порядке. — Я снова успокоился. — Выключите, пожалуйста, прослушку.

Электронные приборы снова выключили. После некоторой паузы пришелец продолжал.

— Чувствуется, что у тебя была очень хорошая мать, — сказал он. — С ней связано восемь из твоих воспоминаний.

Я ничего не ответил. Я попытался проникнуть в него, восстановить паритет. Но что-то мне мешало, и электронные помехи были ни при чем.

Он улыбнулся.

— Сегодня ты увидел одну девушку. И испытал большое удовольствие, верно? Ты должен встретиться с ней прежде, чем она выйдет из театра. Ты не представляешь, как это важно для тебя. Серьезно, сейчас же отправляйся на спектакль о коммивояжере. Хотя это не самый приятный момент твоей жизни, но…

— Хватит! — крикнул я.

Сам не могу понять, почему у меня вырвался этот крик, почему я не захотел услышать продолжение. Однако в беспардонной расстановке моих чувств по ранжиру было нечто, возмутившее меня, и я не пожелал услышать итог его подсчетов относительно самого большого удовольствия в моей жизни.

Я предпочитал, чтобы момент наивысшего счастья оставался для меня загадкой, так как никогда не знал, какому из двух-трех наилучших и наисчастливейших мгновений моей жизни отдать предпочтение. И намеревался оставаться в неведении до конца дней.

Ужасно, когда кто-то пытается составить список твоих чувств и страстей. Я никогда не мог себе представить, что это произойдет со мной.

После некоторых колебаний я спросил:

— Кто ты?

Он посмотрел на меня, взял стакан воды, стоявший около него, и начал медленно пить.

— Разве не ты должен ответить на этот вопрос?

— Да, но…

— Ты заблокирован, верно? — Он улыбнулся во второй раз.

Эта вторая улыбка мне не понравилась. Я решил включить свой дар на полную мощность. Сконцентрировался, как никогда. Но у меня ничего не вышло. Наверное, пришелец по-прежнему мне мешал.

— Ты оттуда? — простодушно спросил я.

Он рассмеялся. Смех был веселым и доброжелательным, невообразимым для пришельца с другой планеты.

— Твои начальники ничего тебе не рассказали?

— Нет.

— Хочешь, чтобы я тебе рассказал?

— Если тебе не трудно…

Он придвинулся ко мне, насколько смог. Я заметил, что он в наручниках, прикрепленных к ножке стола. Придвинувшись еще немного, он прошептал:

— Я знаю, твой матери нравилось общаться шепотом. — Он по-прежнему шептал, но его тон изменился, став страдальческим. — Помоги мне, я должен немедленно отсюда выйти.

По коже у меня пробежали мурашки. Кто этот пришелец, который столько обо мне знает и так нуждается в моей помощи? Я покрылся испариной.

— К сожалению, не могу, — ответил я, не раздумывая.

— Не хочешь или не должен? — спросил он.

Я сглотнул, что-то в нем вызывало страх.

— Не станешь рассказывать, кто ты такой? — настаивал я.

— Сначала вытащи меня отсюда, — впервые в его голосе прозвучала тоска.

— Тебе не сделают ничего плохого, — сказал я. — Скажи, кто ты?

— Мне уже сделали все, что можно.

Внезапно он замолчал. Постепенно у меня в голове стало появляться изображение. Он решил рассказать о себе с помощью образов, а не с помощью слов.

Сначала я не понял, что это за воспоминание, так как оно пришло ко мне необычным способом. Оно могло быть самым лучшим или самым худшим, а то и просто одним из двенадцати остальных.

Наконец изображение полностью проявилось…

Это был образ счастья.

Улыбающийся мальчик играл с отцом в футбол. Он был очень похож на сидевшего передо мной пришельца. Он в детстве. Оба были необычайно счастливы, но неожиданно стал накрапывать дождь, и сын с отцом, смеясь, поспешили укрыться под деревом.

Подобную картину я видел у сотен людей, которых подвергал исследованию. Радость отца и сына. Это чувство, которого я не изведал, всегда присутствовало в одном из двенадцати изображений, хранившихся в душе.

Но вдруг в воспринимаемых мною образах я заметил нечто странное. Дождь, падавший на землю, не был обычным. Он был красным.

Красный дождь. Однако отец и сын воспринимали это как должное. Они смотрели на вечернее небо, на котором вместо луны висела пятиугольная планета.

Дождь лил все сильнее. Красный цвет становился все более ярким. Да, это было воспоминание о счастье, но пришелец хотел показать мне не его, а место, где все это происходило. И оно, могу поклясться, не было Землей.

Не знаю, где оно находилось, но это было самое необычное место, какое я только видел.

Картина растаяла, и пришелец посмотрел на меня.

— Теперь ты мне поможешь? — прошептал он.

10

БЕЗ ЭТОГО Я НЕ СМОГУ В НЕГО ПРОНИКНУТЬ

Я вышел из комнаты. Я должен был освободиться от него, от того, что он мне показал. Оказавшись за дверью, я почувствовал себя лучше. Хотя по-прежнему был очень взволнован.

Через несколько секунд появился шеф в сопровождении Дани. Его лицо выражало нетерпение. То, что он видел меня, но не слышал, лишь усиливало его беспокойство.

Я опередил его, не дав заговорить.

— Мне ничего не удалось узнать, — сказал я. — Мой дар не работает в его присутствии. Мне нужно, чтобы вы сейчас же рассказали мне все, что вам известно. Без этого я не смогу в него проникнуть.

Я никогда не думал, что мне придется произносить эти слова. Я, который всегда знал о человеке все, не успев переброситься с ним двумя фразами.

Внезапно мне вспомнились слова пришельца: ты должен увидеться с девушкой из театра. Почему так важно, чтобы я с ней поговорил? Откуда он узнал о ее существовании? Прочел во мне? Неужели воспоминание о ней проникло в меня так глубоко, став одним из двенадцати главных воспоминаний моей жизни, что он сумел его уловить?

— Проводи меня в кабинет, — сказал мой шеф с нескрываемой досадой.

Пока мы шли по длинному коридору, шеф разговаривал по мобильнику с двумя своими начальниками. Он сообщил, что я не решил поставленной задачи.

Воспользовавшись его звонком, я подошел к Дани. Я хотел кое-что сказать ему, но так, чтобы не слышал шеф.

— Узнай, когда кончается спектакль в Испанском театре, «Смерть коммивояжера».

— Когда кончается спектакль в Испанском театре? — удивленно переспросил он, пытаясь связать мою просьбу с тем, что, на его взгляд, могло иметь отношение к пришельцу.

— Да, мне нужно быть там, когда публика начнет выходить из театра. Позаботься о правильности информации. Тебе могут сказать: приблизительно в два часа, но мне нужно знать точно. Иди.

Дани, не раздумывая, ушел. Я следовал за шефом, который отбивался от нападок начальства. Он был явно не в духе. Вероятно, никак не мог понять, почему его секретное оружие впервые не сработало.

Как только мы вошли в кабинет, шеф запер дверь на ключ.

Затем открыл сейф и вытащил кипу бумаг.

— Мы обнаружили его в горах. — Он показал мне фотографию, на которой было видно отверстие, образовавшееся под воздействием экстремально высокой температуры. — Рядом не было ни космического корабля, ни каких-либо других аппаратов, если ты это хочешь знать. Согласно полученной со спутников информации, — он показал мне снимки, — вся зона выгорела менее чем за одну минуту. Как ты можешь убедиться, на фотографии, сделанной со спутника в 19.04., горы покрыты густой растительностью, однако минутой позже там не осталось абсолютно ничего, кроме этого парня в центре выжженной зоны.

Я взял все фотографии, которые он мне показывал, и стал рассматривать их вблизи. Это было немыслимо. Все это можно было объяснить лишь воздействием энергии, полученной с использованием неизвестной технологии.

— А он? Что он говорит, когда ему показывают снимки?

— Ничего. Он ничего не отрицает и не подтверждает. Только просит отпустить его, потому что у него какие-то дела.

— Какие именно?

— Мы не знаем. Он отказывается отвечать.

Он вытащил новые документы и передал мне.

— Это результаты медицинских исследований, которые мы провели, — пояснил шеф. — Как ты можешь заметить, все результаты в допустимых пределах, абсолютно нормальны. Психологические тесты тоже в порядке: не выше, чем у любого подростка в его возрасте.

— Тогда зачем вы его здесь держите? Только из-за дырки в земле?

— Из-за исследования костей. — Он протянул мне заключение.

Я бегло просмотрел его и перешел к выводам. Сначала я прочел их про себя, потом еще раз вслух, чтобы убедиться в верности прочитанного.

— «Строение костей пришельца отличается от нашего, как будто они годами формировались в атмосфере, не похожей на атмосферу Земли. Подобное строение костей наблюдается у астронавтов, которые долго находились на космических станциях», — прочел я.

Шеф ничего не сказал, как будто читал это заключение сотни раз. Я заметил несколько перевернутых фотографий, которые он мне не показывал, и подошел, чтобы их посмотреть.

— Не смотри, — сказал он.

— Почему?

— Это фотографии других допросов, не таких, как твой.

После некоторого колебания я их взял.

Перевернул. То, что я увидел на моментальных фотографиях, было ужасно. Этого подростка подвергли чудовищным издевательствам.

— Это… — Мне не хватало слов. — И после этого он не заговорил?

— Нет.

Я снова положил их на стол. На них было тяжело смотреть. Они оставались лежать лицом вверх, пока шеф их не перевернул.

— Что вы собираетесь делать теперь? — спросил я.

— Сложно сказать, — ответил шеф, как попало засовывая документы обратно в сейф.

— Но его захочет видеть пресса.

— Знаю.

Он сел в кресло и плеснул себе виски. Я чувствовал, он что-то от меня утаивает.

— Что происходит? — спросил я.

— Его собираются расчленить. Сделать вскрытие.

— Серьезно? Но если они не уверены, что…

— Поэтому они и хотят это сделать. Многие верят в то, что он пришелец. И в качестве доказательства ссылаются на исследование костей. Другие, и я в том числе, думают, что это порок развития.

— Поэтому вы меня и вызвали? — спросил я. — А если бы я увидел, что он не отсюда? Что тогда?

— Тогда бы его безжалостно расчленили.

— Выходит, ты меня вызвал, чтобы… — возмутился я.

— Я тебя не вызывал, — раздраженно прервал меня шеф. — Меня попросило об этом начальство. Они наслышаны о твоих успехах, им требовалось еще одно доказательство, чтобы…

Теперь я его прервал:

— Чтобы его убить.

По его лицу я понял, что не ошибся. Я знал, что ему не нравилось то, о чем он мне рассказывал. Он всегда был прямым человеком.

— Они говорят, что от живого мы больше ничего не добьемся, а мертвый может рассказать о многом, — прибавил он. — Они боятся только прессы, поэтому пришелец еще жив и не расчленен.

Неожиданно в моем сознании возник образ, вспышка нового воспоминания. Мой дар по-прежнему действовал. Когда изображение стало более четким, я увидел новое воспоминание моего шефа.

Я увидел его в телефонной будке, он звонил кому-то и говорил о пришельце. Это был мужественный поступок, полный радости, наверняка он заместил одно из двенадцати воспоминаний, которые я видел у него раньше. Их порядок может изменяться в зависимости от того, какие поступки совершает человек. Это был важный поступок в его жизни.

— Что с тобой? — удивленно спросил он.

— Это ты позвонил журналистам, — уверенно произнес я.

Он смущенно на меня посмотрел. Но по его лицу я понял, что не ошибся.

— Но это ничему не поможет, — прибавил он. — Они все равно это сделают, убьют его. Все уже решено. Потом они выдумают о мальчишке какую-нибудь историю и опровергнут и исказят любую информацию о нем.

Он сделал еще один глоток.

— Ты думаешь, это правда? — спросил он.

— Что?

— Что он пришелец?

— Он ребенок, — ответил я. — Не знаю, родился ли он здесь или где-нибудь еще, но, независимо от его происхождения, ни с кем нельзя обращаться так, как обращались с ним.

В дверь постучали. Шеф поднялся, спрятал виски и открыл дверь.

Это был Дани. Он сел рядом со мной и передал записку: «Спектакль заканчивается через сорок минут, плюс-минус пять минут, в зависимости от продолжительности аплодисментов».

Дани всегда отличался добросовестностью. Я сложил записку и посмотрел на шефа.

— Когда они собираются это сделать?

Дани с изумлением посмотрел на меня, сначала на меня, а потом на шефа. Как будто он следил за длинным розыгрышем в теннисе, не зная, сколько будет стоить выигранное очко.

— Очень скоро, — ответил шеф.

— А если я им скажу, что он не пришелец, а обычный мальчик?

— Я думаю, им все равно, Маркос. Они просто хотели выслушать очередное мнение. Не трать напрасно сил.

Шеф снова сел на стул. Открыл ящик, снова вытащил виски и выпил.

Меня охватила ярость. В памяти всплыла картина с ребенком и отцом, спасающимся от красного дождя. Я понимал, что пришелец мог изменить или сочинить это воспоминание, но, кем бы он ни был, я хотел узнать его поближе.

— Давай вытащим его отсюда, — предложил я. Шеф не стал опровергать мою идею ни жестом, ни словом. Он улыбнулся, как будто ждал, что я это скажу.

11

ПРИНЯТЬ НЕЖЕЛАННУЮ ЛЮБОВЬ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЕЕ ПОТЕРЯТЬ И ЗАХОТЕТЬ ВЕРНУТЬ

Я понимал, что осуществить мое предложение нелегко, так как комплекс хорошо охранялся, но в пришельце было что-то такое… Не знаю, был ли то взгляд парнишки, спасавшегося от красного дождя, или пятиугольная планета, или то, как он сказал, что мне важно познакомиться с девушкой из Испанского театра.

Шеф стал вытаскивать карты из сейфа и объяснять различные возможности. Дани внимательно слушал, а я думал о девушке из театра.

Я понимал, что мое мнение о плане побега не будет решающим. Я всегда осознавал пределы своих возможностей. Я считаю это своим большим достижением: знать, на что я не способен — из-за недостатка способностей или отсутствия интереса.

Почему пришелец сказал, что встреча с девушкой из Испанского театра так важна для моей жизни? Я размышлял об этом, пока шеф с Дани решали стратегические задачи. Почему я испытывал к ней такое сильное чувство? Хорошо, что мне удалось преодолеть страх и я решился задать пришельцу еще несколько вопросов.

Дело в том, что пришелец обладал какой-то непонятной магией. Любопытно, что моя мать так же завораживающе действовала на публику, смотревшую ее спектакли, или просто на тех, кто оказывался рядом с ней.

Пока Дани не понял до конца наши намерения и план действий, он хранил полное молчание.

— Но куда мы его денем? — поинтересовался он. — То есть, если нам удастся вытащить его отсюда, куда мы его отвезем? Его же сразу найдут.

— А мы не будем его прятать, — изрек шеф. — Мы просто его освободим.

— Но если он… — Дани было нелегко произнести эти слова. — Если он пришелец, разве мы не должны его стеречь?

Я не знал, надо ли рассказать им о том, что я видел. О красном дожде, о пятиугольной планете. Надо ли рассеять их сомнения по поводу его происхождения? Но я боялся, что они изменят свое решение.

— Помоги нам, Дани, — сказал я. — Доверься мне.

Дани никогда меня не подводил. С тех пор как мы познакомились, я чувствовал, что на него можно положиться.

Дани был в меня влюблен. Я понял это с нашей первой встречи. Моя мать с детства учила меня ценить те чувства, которые испытывают к нам другие люди, даже если мы не отвечаем им взаимностью.

— Ты должен понять, что эта нежеланная любовь, это желание, оставшееся без ответа, — большой подарок для тебя, — сказала она во время долгой поездки на поезде из Барселоны в Париж. — Не пренебрегай ею только потому, что она тебе не нужна.

Я был тогда слишком молод и не понял ее. Я никогда ее не понимал. Она же, напротив, жила в атмосфере любви, о которой говорила. Ее любили многие. Ее танец, ее манера исполнения, ее хореография пробуждали в людях страсть, в которой соединялись любовь и секс.

Я с детства видел, с какой симпатией она относилась к влюбленным в нее людям, хотя и не отвечала им взаимностью. Казалось, одно то, что их чувства были подлинными, воодушевляло ее и помогало ощутить всю полноту жизни.

Ее любили как мужчины, так и женщины. И это никогда ее не волновало.

— Не думай о сексуальных предпочтениях, — заметила она однажды. — Предпочтения всего лишь отражают страх перед непривычным, и тем, чего ты еще не понимаешь. Ты должен принимать лишь те из них, которые пробуждают в тебе чувство.

Я думаю, у нее никогда не было любовной связи с женщиной, хотя не могу сказать наверняка, ее не могли оставить равнодушной бушевавшие вокруг нее чувства, от кого бы они ни исходили.

Она также научила меня замечать, распознавать и понимать тех, кто в тебя влюблен или тайно тебя желает. Любовь спаяна с сексом, а секс с любовью, говорила она. Надо искать место их спайки.

— Ты должен находить в людях, окружающих тебя, следы обоих чувств. Иди навстречу их желанию, их страсти прежде, чем получишь признание. Тайные желания — двигатель жизни, — говорила моя мать.

Мой дар не помогал мне обнаружить тайные чувства. Он показывал только реальное положение вещей, осуществившиеся, а не платонические чувства.

Распознавать такие чувства научила меня мать. В тот день, когда я увидел Дани, я понял, что он испытывает ко мне любовь и сильное сексуальное влечение.

Я никогда не понимал, как возникают эти сильные чувства, которыми так трудно управлять. Когда любовь и сексуальное влечение остаются нереализованными, говорила моя мать, наслаждение, которое испытывает человек, может превратиться в боль. Обладать любовью, которая ничего для тебя не значит, и потерять ее — не одно и то же. Хотя ты теряешь чувство, которое не разделяешь, ты никогда не сможешь его вернуть, и это страшно.

Моя мать наверняка не потеряла никого из тех, кто был платонически в нее влюблен. Потому что она по-своему их тоже любила. Вероятно, именно это делало ее такой сильной.

— Хорошо, я помогу тебе, — сказал Дани в ответ на мою просьбу.

Шеф с облегчением вздохнул. Без помощи Дани осуществить наш план было бы гораздо труднее. Я знал, что он согласился мне помочь не только из-за чувств, которые он ко мне испытывал, но прежде всего из-за того, что верил в меня, в мое чутье.

— Я должен быть в Испанском театре. Когда вы его освободите, позвоните мне.

Мои слова озадачили шефа и Дани.

— Ты пойдешь в театр? — изумился шеф.

— Мне нужно кое с кем увидеться, — объяснил я.

— Но… — Шеф был совершенно потрясен.

— Я должен там быть, это очень важно. Кроме того, я ничего не смыслю ни в побегах, ни в том, как вытащить его отсюда. Вы разбираетесь в этом гораздо лучше меня. Уверен, у вас все получится.

Этому меня тоже научила мать: доверять людям, не обремененным твоими недостатками. Этот принцип лежит в основе настоящего таланта. Хотя ей, такой совершенной во всем, что касалось танца, вероятно, никогда не приходилось применять этот принцип на практике.

Я встал. Мне не удалось их убедить, но я понимал, что шеф обязательно освободит его, даже при условии, что это будет означать конец его карьеры. Дани, напротив, мало чем рисковал, и у него еще оставались сомнения. Я понимал, что совесть способна сыграть с ним злую шутку. Совесть на редкость опасная штука.

— Зайди на третий этаж к начальнику охраны, — сказал мне шеф.

— Зачем? — поинтересовался я.

— Мне нужен на него компромат, чтобы он не смог нам помешать, если что-нибудь пойдет не так. Изучи его при помощи твоего дара и позвони мне, если что-то обнаружишь.

Это мне не понравилось. Раньше шеф никогда не просил меня нарушать этические нормы. Использовать мой дар для шантажа значило идти против его и моей совести.

Я понимал, что не должен этого делать, но тогда шеф не должен был звонить журналистам, а Дани соглашаться нам помочь. Все мы нарушали моральные нормы, потому что знали: отчаянные ситуации требуют отчаянных решений.

— Ладно, — сказал я, выходя из комнаты.

12

ОН ПРИШЕЛЕЦ, ПОТОМУ ЧТО СПОСОБЕН ВЫНЕСТИ НЕМЫСЛИМУЮ БОЛЬ

Раньше я никогда не был на третьем этаже, мой пропуск не позволял мне находиться в этой зоне. К тому же мне не хотелось знать, что там происходит.

Так или иначе, я предпочел бы, чтобы начальник охраны с того этажа не имел за душой никаких грязных дел, а если таковые обнаружатся, чтобы мой шеф сумел освободить парнишку, не прибегая к моей информации.

Я безгранично уважал свой дар.

Лифт остановился на третьем этаже. Начальник охраны курил в конце коридора. Я почти его не знал, это был молодой парень лет тридцати, его родители были бразильцами, но он почему-то считал себя французом. По-моему, я слышал, как он однажды говорил, что французами были его дед и бабка по отцовской линии.

Я направился к нему, поглядывая на часы. Если я хотел успеть на площадь Санта-Ана до того, как коммивояжер погибнет в автокатастрофе, следовало поторопиться.

Начальник охраны посмотрел на меня. Мне оставалось до него шагов тридцать. Он молчал. Не заговорил со мной издалека и даже не поздоровался. Просто ждал, как будто он меня не видел. Сразу было видно, что он за человек. Он три раза опускал глаза, глядел в окно и курил.

Я подошел к нему вплотную.

— Привет, не знаю, помнишь ли ты меня, я…

— Я тебя знаю. Ты тот, у которого дар, — прибавил он, цинично улыбнувшись.

Его улыбка мне очень не понравилась. Я улыбнулся в ответ и сухо произнес:

— Верно. Это я.

— Но сегодня он тебе не слишком пригодился. К тому же, говорят, ты в штаны наложил от страха.

Он вызывающе на меня смотрел. Я ему не нравился. Было видно, что он мне не доверял.

— Твоя мать знаменитая балерина, верно? — прибавил он и снова улыбнулся.

Я понял, что он изучает меня, и задал этот вопрос, чтобы показать свою власть. Его характер и развязность помогли мне быстрее получить то, за чем я пришел, хотя и не сделали мою задачу более этичной.

— Да, она была балериной, — ответил я. — Вчера она умерла.

Он сглотнул. Его попытка раскусить меня провалилась. Вероятно, он пробормотал «мне очень жаль», хотя мне почти ничего не удалось расслышать. Не думаю, что он когда-нибудь произносил эти три слова в полный голос.

Моя мать всегда учила меня не доверять тем, кто не говорит «мне очень жаль» или «простите». По ее мнению, эти слова следовало произносить как можно чаще без всякого страха и стыда.

Зазвонил телефон. Начальник охраны посмотрел на высветившийся номер.

— Эти журналюги вконец затрахали, — сказал он.

— Что-что? — переспросил я.

Он с яростью посмотрел на меня.

— Не думай, что этот пришелец всего лишь дружелюбный мальчуган, — сказал он. — Я его допрашивал и знаю без всякого дара, что он совсем не тот, за кого себя выдает.

— С чего ты взял? — возмутился я.

— А вот с чего: никто не в силах выдержать такую боль.

Он вытащил другую сигарету и зажег ее от первой, почти догоревшей дотла. Внезапно я вспомнил, что видел эту марку сигарет на фотографиях, снятых во время допроса. И понял, что все запечатленные на них зверства были делом рук стоявшего передо мной человека, примером его умения получать информацию.

Хотя я еще не включил свой дар, то, что я видел, вызвало у меня отвращение.

— Кому какое дело, с какой он планеты? — возмутился я. — Разве он не имеет права скрывать свое происхождение?

Он изумленно на меня посмотрел. Мои слова явно ему не понравились. Я почувствовал, что ему захотелось допросить меня, узнать, что мне известно на самом деле и о чем я говорил с пришельцем, когда все камеры и микрофоны были выключены. Но он лишь сделал пару затяжек и сказал:

— Нет, не имеет.

Я никогда не думал, что жизнь бывает так похожа на кино. Появляется пришелец, а мы хотим от него лишь одного: чтобы он признался, кто он такой и каковы его намерения.

Хотя ничего удивительного в этом нет. Если мы так жестоко обращаемся с нелегалами, приехавшими в нашу страну, что говорить о нелегале с другой планеты.

— Тебе что-то надо? — спросил он, намереваясь закончить разговор.

— Нет, я искал шефа, но вижу, что его здесь нет, — солгал я.

— Да, его здесь нет. А ты проваливай отсюда со своим поганым даром.

Прежде чем уйти, я активировал свой дар. Я впервые заглянул ему в глаза, и мне невольно открылись его главные чувства.

Его переполняла злоба. Самым страшным его воспоминанием было хладнокровное убийство заключенного в сырой подвальной камере. Я не мог различить лица жертвы, не мог понять, когда и где произошло убийство. Было унижение, много крови и криков. Но я не знал, сможет ли шеф использовать это преступление против него. Возможно, оно даже было законным.

На другом полюсе я заметил страстное увлечение стрельбой. Но это чувство ничем не напоминало счастье, которое испытывал мой шеф, когда брал в руки лук. Этот тип из охраны обожал стрелять в животных, особенно сзади. В эти моменты он испытывал безграничное счастье. Странное представление о счастье.

На позитивной шкале выделялась его страсть к двум женщинам. Он безумно их любил, пока обе в разное время не бросили его.

Неожиданно на пятом месте я обнаружил воспоминание, в котором нуждался шеф. Нечто такое, что ему приходилось скрывать. И как всегда, это воспоминание не было ни лучшим, ни худшим. Крайности ничего не определяют, главное всегда находится посередине, где-то на пятом-шестом месте.

Я ушел. Прежде чем я повернулся к нему спиной, оставив его наедине с его сигаретами, прошло всего несколько секунд. Но за эти секунды передо мной промчалась вся его жизнь.

Я сел в лифт. Спустился в гараж и посмотрел на часы. Заказывать такси было поздно, и я попросил своего друга-перуанца подбросить меня к Испанскому театру. Он охотно согласился.

Как только я сел в машину, зазвучали «Кренберрис». Зубы перуанца сверкнули, и я подумал, что в этом здании произошло много разных вещей и что я ухожу отсюда не таким, каким сюда вошел.

Удивительно, но жизнь может совершить крутой поворот, когда ты этого совсем не ждешь. Моя мать говорила, что иногда жизнь человека в корне менялась всего лишь после просмотра спектакля.

— Это инопланетянин? — спросил перуанец, как только мы выехали за пределы комплекса.

— Да, — ответил я.

Я впервые подтвердил этот факт, и, по правде говоря, был в этом совершенно уверен. К тому же я обратил внимание на то, что впервые следую совету человека с другой планеты.

Моя мать часто говорила мне, что в любви и сексе любой совет может оказаться полезным, хотя в ее устах это звучало по-другому.

— Любовь и секс настолько необыкновенные вещи, что ключ к ним имеют только необыкновенные люди.

13

СНЫ БЕЗ ХОЛСТОВ И КАРТИНЫ БЕЗ КРАСОК

На обратном пути к Санта-Ане я волновался больше, чем по дороге к комплексу. Я то и дело поглядывал на часы, боясь опоздать.

Я в общих чертах объяснил перуанцу, зачем я еду на площадь, когда я там должен оказаться и уговаривал ехать побыстрее. Но он отвечал, что превышение скорости может привести к серьезной катастрофе. Я ездил с ним только в пределах комплекса со скоростью тридцать километров в час.

Меня удивила его сознательность, но я отнесся к ней с уважением.

Я попросил его включить радио. Мне хотелось узнать, что говорили в новостях о пришельце.

Я опустил окно. Ночь была очень жаркой, и мне вспомнился фильм Лоуренса Каздана «Жар тела». Действие там происходит невыносимо душным летом, и даже полицейский говорит: «Стояла такая жара, что люди решили, что законов больше нет, что их отменили и можно их не исполнять».

Перуанец выключил «Кренберрис», и все пространство заполнили новости. Я тут же заметил, что ситуация в корне изменилась. Официальные опровержения, преувеличение, обман. Все, что говорилось прежде, отрицалось. Лицо перуанца представляло собой захватывающее зрелище. Они хорошо делали свою работу. Новость умирала от недостатка кислорода. При жизни моей матери ходило множество слухов о ее любовниках, ее профессиональном деспотизме (это не было ложью) и смерти.

Насколько я помню, ее хоронили при жизни четыре раза. Она всегда мне говорила, что это ее молодит и служит поводом для подведения итогов.

Она воспринимала это как вскрытие при жизни. И свято верила в эту разновидность аутопсии.

Когда мне было шестнадцать, она заговорила со мной о сексуальной аутопсии.

Она сказала, что было бы неплохо проходить такое «вскрытие» каждые пять лет.

Мы лежали бы совершенно неподвижно, и врач говорил бы нам, какой части нашего тела не хватило ласки, сколько раз нас целовали и в какое место — в щеку, в брови, в ухо или в губы.

Настоящее вскрытие нашей сексуальной жизни, проведенное на живых, хотя и неподвижных людях.

Моя мать представляла себе эту процедуру во всех подробностях, ей нравилось думать, что кто-то, лишь бросив взгляд на наши пальцы, знал, касались ли они кого-то со страстью или просто по привычке. Смотрел ли кто-то в наши глаза с любовью, встречался ли наш язык с другими языками.

Вдобавок мы могли бы получить информацию о том, какие из наших половых актов были лучшими — по аналогии со спиленными стволами деревьев, по которым можно судить о том, сколько проливных дождей или засух они пережили. Возможно, их было семнадцать или тридцать, или сорок шесть. Возможно, они случались только весной или только у моря.

Сколько покусываний, сколько слов, произнесенных шепотом, сколько сигаретных затяжек у нас было? Тщательный подсчет всех наших сексуальных переживаний, нашего сладострастия, нашего уединенного удовольствия.

По мнению моей матери, лучшим завершением этой аутопсии было бы осознание того, что мы живы, что мы можем, совершенствуясь, получать все больше ласк, чтобы в нас пробуждалось желание, чтобы мы любили и любили нас.

Я никогда не подвергал себя такому вскрытию. Меня страшил результат.

Надо иметь большое мужество, чтобы выслушать такой диагноз из чужих уст, к тому же неизвестно, существует ли на свете человек с подобными способностями.

Но моя мать была отважной женщиной. Я снова вспомнил о картине, посвященной сексу. Я по-прежнему оставался должником — моей матери и незаконченной трилогии.

Когда я упорно занимался живописью, то часто посещал один магазинчик на углу Вальверде и Гран-Виа. Его держал пожилой канадец лет за девяносто, который давал мне скидки.

Уже два года я не писал картин. Мне захотелось заглянуть к старику. Времени было в обрез, но я не знал, смогу ли навестить его потом. Если шефу с Дани удастся освободить пришельца, ситуация может осложниться.

— Можешь сначала подкинуть меня на угол Вальверде и Гран-Виа? — спросил я перуанца. — Всего на одну минуту.

Перуанец охотно согласился. Я даже не заметил, как он поменял направление.

Я думал о девушке из Испанского театра: что ей сказать, как объяснить эту странную встречу, чтобы она не приняла меня за сумасшедшего или за бабника.

Телефонный звонок вернул меня к действительности. Это был шеф.

— Что у тебя на него есть? — спросил он напрямик.

Я надеялся, что мне удастся избежать рассказов о начальнике охраны, не хотелось даже говорить об этом вслух. Я попросил водителя поднять матовое стекло, хотя прекрасно понимал, что он услышит каждое мое слово.

— Тебе действительно нужно это знать? — спросил я.

— Наш первоначальный план провалился, его хотят перевести в другой комплекс. Мне нужно, чтобы начальник охраны нам помог. Что у тебя есть?

Мне не хотелось об этом говорить, и несколько секунд я медлил с ответом.

— Маркос, мы его потеряем, — настаивал шеф. — Если ты будешь молчать, его отсюда увезут. Журналисты пойдут на все, чтобы его найти, так что его уничтожат еще до этого.

Мне не хотелось рассказывать, но другого выхода не было.

— У него хранятся фотографии обнаженных детей, от двух до пяти лет, — сказал я. — Он довольно часто их разглядывает и прячет в папку «Приложение 2», а ее прячет в папку «Приложения», лежащую на письменном столе.

Я чувствовал себя отвратительно. Шеф также ничего не сказал, проглотил все в полном молчании.

Как только я закончил разговор, автомобиль остановился на углу Вальверде и Гран-Виа.

Выйдя из машины, я не увидел знакомой вывески. В магазинчике, где торговали рамами, теперь торговали сновидениями. Я слышал, что этот бизнес в последнее время пошел в гору.

Люди, переставшие спать, тосковали по снам. Один мой друг с площади, с которым я по четвергам играл в покер, сказал мне, что несколько раз пользовался этой услугой. Он говорил, что можно заказать любую тематику и с помощью гипноза тебе покажут нечто весьма похожее на настоящий сон.

Любопытно, что люди начинают тосковать по снам. Нам всегда бывает жаль того, что мы потеряли.

Я вошел в магазин, возможно, потому что мне хотелось увидеть, как его перестроили внутри.

Едва переступив порог, я услыхал звон колокольчика. Такой же, как прежде. Меня порадовало, что хоть что-то сохранилось с прежних времен. Знакомый звук приветствовал меня.

Через несколько секунд появился старый канадец. К моему удивлению, он меня узнал.

— Сколько лет, сколько зим, — произнес он. — Ты потерял вдохновение или мы потеряли тебя?

И тут же заключил меня в объятия. Мне понравилось, что он не ограничился рукопожатием и не повел себя со мной как с посторонним, хотя раньше мы были близки.

— Мы больше не торгуем холстами, — сказал он. — Теперь…

— Теперь вы продаете сны без холстов, — закончил я.

Он громко рассмеялся, его смех остался прежним. Есть вещи, над которыми не властно время.

— Хочешь вернуться к живописи? — спросил он.

— Да, — неожиданно для себя признался я. — Меня посетила старая идея, и мне нужен материал.

— Когда у тебя появляются идеи, нужно иметь материал под рукой. Ты по-прежнему спишь?

Я улыбнулся. Показал ему ампулы, которые нашел не сразу.

— Собираюсь бросить, — уточнил я.

Он предложил мне сесть.

Я не смотрел на часы. Я знал, что у меня нет времени, но я не мог себе позволить пренебречь его гостеприимством. Он плеснул мне немного вина в стакан, который стоял на столе, как будто поджидая меня. Я заметил, что спинка кресла слегка откинута назад, и представил себе, как в него садятся посетители, чтобы немного отдохнуть.

Я помню, многим казалось, что люди, покончившие со сном, продадут свои кровати. Они ошиблись. Кровать по-прежнему играла важную роль в их жизни: на ней любили, занимались сексом, отдыхали с открытыми глазами, валялись, просто жили… Продажи кроватей выросли, как никогда.

— Не делай этого, — сказал канадец. — Я видел, как плохо этим людям. Они отчаянно тоскуют по сну… Им нестерпимо хочется, чтобы их день делился на две части… Ты не понимаешь, каково после ужасного дня, полного невообразимых неприятностей, знать, что он никогда не кончится — ни он, ни следующий день, ни тот, что придет ему на смену. Ночь ничем не отличается от дня. У тебя портится характер, в конце концов ты превращаешься в другого человека и мечтаешь отключиться хотя бы на несколько часов. На самом деле сюда приходят не за снами, а за тем, чтобы на несколько мгновений исчезнуть из бесконечной череды дней и месяцев. Не делай этого…

Прозвучал автомобильный гудок. Перуанец помнил, что мне нужно вовремя попасть на площадь Санта-Ана. Но я был потрясен услышанным.

— А сны… — Я тщательно подбирал слова. — Вам удается сделать так, чтобы им снились сны? Удается их отключить?

Канадец взял левой рукой обе мои ладони. Я ощутил текстуру его кожи. Мы были давно знакомы, но он никогда не прикасался ко мне. Правой рукой он закрыл мне глаза.

— Сегодня ты видел во сне… Оленей и орлов… Верно?

Мое сердце екнуло, а желудок сжался. Он отгадал мой сон настолько точно, что я не мог поверить своим ушам.

— Как вам это удалось? — изумленно спросил я.

Он промолчал, так же поступил бы и я, если бы кто-то спросил меня о моем даре. Он поднялся, подошел к стеллажу, снял оттуда несколько свернутых холстов и вручил их мне.

— Я думал, у вас ничего не осталось, — сказал я.

— В новом деле всегда что-нибудь остается от старого, — он улыбнулся. — Не считая хозяина.

— А мои картины, они по-прежнему у вас?

Он покачал головой. Мне было больно узнать об этом. Он взял себе две первые картины трилогии — о детстве и о смерти. Когда я показал ему готовые полотна, он буквально влюбился в них, и я ему их подарил. Я думал, он никогда не расстанется с ними, мне нравилось, как он на них смотрел. Прежде чем распрощаться со своими картинами, надо найти для них любящих приемных родителей.

— Я отдал их твоей матери, — сказал он. — Ей так хотелось их иметь, что я не мог ей отказать.

Я не поверил своим ушам. Она никогда не говорила об этом. Я знал, что ей нравятся мои картины, но не думал, что ей хочется иметь их у себя. Она давала мне советы, ласково хвалила меня, когда ей нравились мои работы, смотрела на них с интересом, но мне казалось, ей не хочется смотреть на них каждый день. К тому же у нее никогда не было постоянного жилья, ей негде было их повесить.

Я вытащил бумажник, но канадец прикрыл его рукой. Я вновь ощутил его прикосновение.

— Это подарок, Маркос, — шепнул он. — Послушай моего совета, не отказывайся от сна.

На этот раз я заключил его в объятия. Он принял их с благодарностью. Я ушел.

Оказавшись в машине, я почувствовал себя более уверенно. Я знал, что мне нужно иметь холсты при себе. Я не знал, удастся ли мне написать последнюю картину, но, как говорил старый канадец, чтобы воплотить идеи, нужно иметь под рукой материал.

Мы взяли курс на Санта-Ану. Через три минуты публика в театре вернется к действительности. Перуанец нажал на газ.

14

ЖИТЬ — ЗНАЧИТ ПОВОРАЧИВАТЬ ДВЕРНЫЕ РУЧКИ

Мы подъехали к Испанскому театру за две минуты до назначенного времени.

Все двери были широко распахнуты, словно приглашая зрителей. «Если мне повезет, — подумал я, — я скоро ее увижу».

Я вышел из машины, и перуанец припарковался на углу рядом с террасой. Я встал у центрального входа.

Чуть в стороне от меня стоял какой-то парень лет тридцати в черных очках. Почему-то у меня возникло ощущение, что он за мной следит. Вероятно, потому что я в один и тот же день познакомился с пришельцем и педерастом — начальником охраны.

Парень в черных очках тоже смотрел на дверь. Я бы сказал, что он волновался еще больше меня.

Из партера доносились приглушенные голоса актеров. Моя мать всегда мне говорила, что финальный звук театрального представления готовится с первых же минут спектакля.

Как при строительстве пирамиды. Нельзя на шатком основании искусно уложить последний камень.

Она всегда мне говорила о толще тишины, которую можно ощутить в театре.

И не раз показывала мне ее с последнего ряда многих театров.

Бывает тишина в два сантиметра, равнозначная безразличному вниманию.

Бывает тишина сантиметров в сорок, она проникает в исполнителя, заставляя его в полной мере ощутить всю магию театра.

И наконец, тишина в девяносто девять сантиметров. Она великолепна, словно троекратный дружный смех всего зала. Он звучит, он раздается, он живет и проникает в душу. Сознание зрителей полностью отключается, они забывают о личных проблемах, их мозг перестает испускать сигнал тревоги. Вот что бывает, когда тишина достигает высшей точки. С исчезновением мыслей все стихает.

В ту ночь я ощутил тишину в тридцать четыре сантиметра. Это обычай моей матери, которого я по-прежнему придерживаюсь.

Ожидание затягивалось, и я решил войти в театр, чтобы проверить толщу тишины внутри. И увидеть девушку…

Никого из служащих не было видно. Есть места, предназначенные для того, чтобы помешать тебе войти в начале и ровно за пятнадцать минут до конца. Здесь же цель была иная: предоставить все возможности для быстрого выхода, не препятствуя входу.

Я вошел в вестибюль через центральную дверь. Там не было ни души. Я направился к двери, ведущей в партер.

Любопытно, что ручка этой двери была в точности такой же, как ручка двери, за которой содержался пришелец. Хотя я знал, что, повернув ее, окажусь в совершенно другом помещении, я, как и тогда, испытал сильнейшее волнение.

Никогда не знаешь, что ждет тебя за дверью. Возможно, в этом и состоит жизнь: поворачивать дверные ручки.

Я повернул ее. Тишина внутри равнялась сорока двум сантиметром. Я сразу это понял.

Лучший друг коммивояжера произносил свой финальный монолог на похоронах:

«Никто не смеет винить этого человека. Ты не понимаешь: Вилли был коммивояжером. А для таких, как он, в жизни нет основы. Он не привинчивает гаек к машине, не учит законам, не лечит болезней. Он висит между небом и землей. Его орудия — заискивающая улыбка и до блеска начищенные ботинки»2.

Пьеса была такой же прекрасной, какой она мне запомнилась. Я хорошо ее знаю, моя мать поставила по ней балет. В ее спектакле Чарли произносит свой монолог, прохаживаясь мелкими шажками по крышке гроба. Легкие движения в ритме сдерживаемой ярости. Монологи следовали один за другим, а я искал взглядом девушку.

Я старательно пробежал глазами все затылки в зале. Я почему-то вообразил, что узнаю ее со спины. Так мне тогда казалось.

Не найдя ее, я подумал, что она, возможно, ушла из театра, так как была огорчена, что свидание не состоялось.

Решиться войти в театр — это одно, а остаться там — совсем другое. Или ей не понравилась пьеса.

Есть люди, которых не трогает «Смерть коммивояжера», они считают ее устаревшей. Я их не понимаю. Она затрагивает важную тему — тему отцов и детей.

Но мои сомнения тут же растаяли. Я был уверен, что она не из тех, кто уходит со спектакля.

Моя мать говорила, что уйти из театра — смертный грех, которому нет прощения. Уход зрителя из зала глубоко огорчает актера или танцовщика. Чтобы вновь обрести концентрацию, им требуется пять минут, а публике — вдвое больше.

Вдруг в монолог жены коммивояжера вмешался звук моего мобильника — тихое потявкивание (у меня нет собаки, но я всегда мечтал о ней, поэтому на входящие звонки мой мобильник отзывается приветливым лаем).

Все сидевшие в зале одновременно повернули головы. Я совершил второй смертный грех, который ненавидела моя мать. Он заслуживал прощения лишь в двух случаях: если у вас болен кто-то из родителей или родился первенец. Впрочем, последнее уже перестало быть смягчающим обстоятельством.

В полумраке затылки зрителей превратились в лица с едва различимыми глазами.

И вот тогда я ее увидел — в шестом ряду слева, с краю. Она меня не узнала. Я, разумеется, понимал, что мы с ней не знакомы. Но мне хотелось, чтобы она меня узнала.

Когда мне удалось отключить звонок шефа, все смутно различимые глаза вновь устремились на сцену. Только ее взгляд задержался на мне две секунды, а потом вернулся к монологу вдовы.

Когда она посмотрела на меня, я заметил, что мой дар еще работает. Я отключил его, но одно изображение все же просочилось. Она и собака. Она и много собак. Она их обожала, это были ее любимые животные. Она доверяла им больше, чем людям. Я видел, как она в шесть лет ласкала свою собаку, по-моему, ее звали Вальтер. Она была счастлива, абсолютно счастлива. Не знаю, каким по счету было это чувство, но меня оно привело в восторг.

Хотя мне было неприятно, что я тайком проник в ее воспоминания.

Я медленно стал продвигаться к ее ряду, заметив, что соседнее с ней кресло пустует. Мой замысел начал осуществляться.

Я сел рядом с ней. Ее так захватила пьеса, что она даже не заметила моего появления.

Я наблюдал за ней украдкой. Я обнаружил, что меня приводит в восторг ее лицо не только, когда она ждет на площади, но и когда внимательно следит за тем, что происходит на сцене.

Я влюблялся в каждую черту ее лица, в каждый ее взгляд во время пауз.

Я сосредоточился на пьесе. Я прекрасно помнил последние три минуты спектакля. Я смотрел постановку моей матери более пятидесяти раз и неизменно восхищался финалом. Я часто входил в зал перед самым концом. Заключительные слова: «Мы свободны… мы свободны…» гениальны.

Я заметил, что по мере приближения к финалу дыхание девушки все больше совпадало с моим.

Волнение, которое она переживала во время дыхания, звук ее вдохов и выдохов, объем воздуха, который она вбирала в себя и выпускала, были такими же, как у меня.

Наши чувства настолько слились с происходящим на сцене, что мы задышали в унисон. Мы даже не смотрели друг ка друга, просто внимали словам грандиозного финала.

Я ощутил зарождение отношений между нами. Как будто мы, единственные зрители в театре, дышащие в такт, обмениваемся первым поцелуем, первой лаской, первым чувственным переживанием и, наконец, переходим к сексу. Я говорю это не просто так, я чувствовал, как мое дыхание учащается, а ее опережает мое.

Но прежде чем мы достигли пика, спектакль закончился, и аплодисменты затопили зал. Наши ладони также смыкались в унисон. Наши сердца и пищеводы трепетали в одном ритме. Хотя, возможно, все это было плодом моей фантазии.

Последние аплодисменты внезапно стихли. Публика мгновенно встала. Девушка продолжала сидеть, и я вместе с ней.

Все, кто сидел в нашем ряду, стали выходить с другого конца, так как видели, что мы не собираемся вставать.

Постепенно в зале почти никого не осталось. Девушка сидела неподвижно, словно впав в экстаз от увиденного на сцене. Я притворился, что чувствую то же самое.

Я понимал, что через несколько секунд она поднимется или нас выгонят билетеры. Я пытался найти подходящие слова, чтобы завязать беседу, Но в голову ничего не приходило.

Мне не хотелось прибегать к чему-то, связанному с собаками, это мне казалось неэтичным.

Внезапно я обнаружил, что ее опущенный взгляд объясняется не переживаниями по поводу спектакля, а прикован к текстовому сообщению на мобильнике. Именно оно повергло ее в ступор: девушка без конца его читала и перечитывала.

Моя мать полагала, что текстовые сообщения выражают максимум правды при помощи минимума знаков. Избегая чрезмерных расходов, люди стараются выразить свои переживания предельно кратко. Перед нами истинная лаконичность чувств.

Она хранила многие СМС-ки. Никогда их не записывала, никогда не переводила в другой формат. Считала, что тогда они утратят свою магию.

У нее хранились текстовые сообщения десятилетней давности. Она говорила мне, что в них заключены невыносимая боль, искренняя страсть и настоящий секс.

По ее мнению, СМС-ки были акронимом фразы «секс, максимум секса». Она рассказывала мне, что у всех в мобильнике хранится какое-нибудь сексуальное послание.

И что порой его смысл понятен лишь тому, кому оно адресовано. Другой человек ничего в нем не поймет. Для этого нужно знать, когда оно пришло, какое событие ему предшествовало и насколько оно было важным.

Она говорила, что необычные сообщения служат прекрасным эпилогом незабываемой встречи. Нередко после удачного свидания ты вскоре получаешь СМС-ку от партнера, где подтверждаются твои впечатления.

Порой СМС-ка бывает важнее самого свидания.

Я тоже уже давно хранил в своем мобильнике очень сексуальное сообщение, из тех, смысл которых, как утверждала моя мать, неясен никому другому. Оно состояло всего из одного слова: «Придешь?»

Мне прислала ее одна девушка, когда у меня уже был роман с другой. Я прочел эту СМС-ку и пришел в возбуждение. Неделями я перечитывал ее и по-прежнему возбуждался.

Я так и не пошел туда, куда звала меня та девушка. Быть может, поэтому я до сих пор храню эту СМС-ку и она меня по-прежнему волнует.

Я также сохранил одно сообщение от моей матери. Она отправила его, когда я впервые путешествовал по миру без нее. В ней говорилось: «Не пропадай, Маркос, границы мира проходят там, где ты их начертишь сам».

Но дело было в том, что для меня границы мира все больше суживались: Испанский театр, площадь Санта-Ана и некоторые прилегающие улицы.

Вдруг девушка из Испанского театра, посмотрев на меня, произнесла:

— Можешь сделать мне одолжение?

Это было невероятно. Порой жизнь решает твои проблемы сама, не требуя ничего взамен.

— Да, да. — По причине крайнего волнения я ответил двумя «да».

— Мой жених, с которым мы договорились пойти в театр, не пришел. Сейчас он ждет меня на улице, но мне не хочется, чтобы он думал, что я пошла на спектакль одна. Поэтому я попросила бы тебя, если можешь, сделать вид… — смутившись, она не докончила фразы.

— Я очень рад, что был с тобой в театре, — сказал я.

Я поднялся, и мы вместе вышли. Я понимал, что у нас нет настоящих отношений, что мы разыгрываем сцену для какого-то незнакомца, но каждую секунду, пока мы покидали зал, я чувствовал себя так, как будто они у нас были.

15

ТРИ ГЛОТКА КОФЕ И ЧЕМОДАН, ПОЛНЫЙ ВОСПОМИНАНИЙ

Мы вышли на улицу. Оказалось, что тот тип в черных очках — я тогда подумал, что он за мной следит, — и есть ее жених. Вот что делает с нами воображение. Она шла, тесно прижавшись ко мне. Она не держала меня за руку, ничего подобного. Просто я чувствовал, что она совсем рядом. Чувствовал ее присутствие и запах.

Парень в черных очках не стал к нам подходить, он удалился с раздраженным и даже оскорбленным видом. Девушка притворилась, что не смотрит на него, хотя то и дело украдкой на него поглядывала.

Я понял, что он за нами не следит и вообще исчез с площади, потому что девушка решила немного отстраниться от меня. Совсем чуть-чуть.

Затем она остановилась посередине площади, ровно там, где я ее увидел в первый раз. Я тоже остановился.

— Спасибо, — произнесла она.

— Не за что, — ответил я.

Я не знал, что еще сказать. Я понимал, что если ничего не придумаю, она уйдет. Она уже поворачивалась ко мне спиной.

— Можно пригласить тебя выпить бокал вина?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Вдруг твой жених вернется. Если бы я увидел мою невесту с кем-нибудь другим, я бы не ушел далеко. Он вернется, чтобы посмотреть, был ли это просто знакомый, с которым ты случайно встретилась в театре, или кто-нибудь более близкий.

Девушка колебалась.

— Хорошо, — наконец сказала она.

Я направился к кафе на террасе, куда обыкновенно хожу. Не знаю почему, но мне казалось, что там бывает меньше туристов. Мы были знакомы с официантом, обслуживавшим столики, уже лет десять, хотя мне было неизвестно его имя, а ему мое. Он мне нравился, потому что помнил, что я обычно заказываю. Он даже чувствовал, когда мне не хотелось брать то же, что всегда, и предлагал что-то новое.

Как-то этот официант в порыве откровенности рассказал мне, что родился, жил и влюбился на площади Санта-Ана. Все самое важное происходило здесь. Эта площадь была его жизнью, и он не променял бы ее ни на что на свете. Любопытно, я провел детство и юность в тысяче разных мест, но чувствовал то же самое, что и он.

Мы с девушкой сели за столик. К нам быстро подошел официант.

— Наконец-то появились посетители, сегодня из-за этого И. П. никого нет. — Он посмотрел на меня. — Что закажешь?

Он понял, что сегодня особый день и не стал приносить мне то, что всегда. Это мне понравилось.

— И. П.? — переспросила девушка.

Официант рассмеялся и спросил:

— Ты что, не знаешь об инопланетянине?

— Мы были в театре, — ответила она.

Официант был удивлен. Вероятно, он видел, как я полчаса назад входил в театр. Но ничего не сказал.

— Говорят, поймали инопланетянина. Хотя эту новость недавно опровергли. Так или иначе, сегодня на террасе пусто. Что вам принести?

Казалось, девушка не слишком поверила в новость. Я изобразил интерес. Мы заказали одно и то же: по большой чашке кофе с молоком. Забавно, когда один приглашает другого на бокал вина и в результате оба заказывают по чашке кофе, и наоборот.

Официант удалился.

— Ты думаешь, это правда? — спросила она.

Меня позабавил ее вопрос. Если бы она знала… Вдруг около нас появилась женщина с немецкой овчаркой, и девушка немного отодвинулась. Похоже, она испугалась собаки.

Это показалось мне странным. Ведь с помощью дара я узнал, что она обожает собак.

Собака, обнюхав ее, залаяла. Девушка смертельно побледнела.

Собака тут же убежала, и кожа девушки обрела прежний вид.

— Ты боишься собак?

— С детских лет.

Этого не могло быть. Дар никогда меня не подводил. Я ничего не понимал. Возможно, в театре возникли какие-то электромагнитные помехи. И все же это было странно, ведь я отчетливо видел маленькую девочку с ее лицом, державшую на коленях собаку, и ощущал ее любовь к этим животным.

Официант пронес нам кофе. Но счета не оставил, он никогда не оставлял счет своим знакомым. И мгновенно ушел. Наверное, заметил, что я хочу остаться с девушкой наедине.

— У тебя никогда не было собаки? — допытывался я.

— Никогда.

Она сделал глоток кофе, потом еще один. Я сделал то же самое. Мне пришло в голову, что она первый человек, с которым я пью кофе после смерти матери.

Порой мы не обращаем внимания на подобные детали, но для меня, что бы там ни было, она была первой девушкой, с которой я пил кофе в пять утра после смерти моей матери.

Ночь была довольно темной. Навалилась усталость. Я спал мало, всего часа четыре. Я зевнул.

— Ты не отказался от сна? — спросила она.

— Нет, — я не прибавил слово «пока». — А ты?

— Я тоже.

Мы сделали еще по два глотка кофе.

Еще один глоток — и она уйдет. Она его сделала, но я по-прежнему хранил молчание. Она тоже молчала. Я понимал, сейчас она встанет из-за стола. Она кашлянула, собираясь уходить.

Но в этот момент на площади прозвучало мое имя. Его выкрикивала консьержка из моего подъезда, таща за собой чемодан.

Звук колесиков этого чемодана вернул меня в мир аэропортов, железнодорожных вокзалов и тысяч гостиничных коридоров.

Я хорошо знал звук этого чемодана, я провел сотни часов с ним рядом, поблизости от него, я ставил его в сотни высоких недоступных мест, чтобы он отдохнул между одной поездкой и другой.

— Вам привезли чемодан из аэропорта, — сказала консьержка, не отрывая глаз от сидевшей рядом девушки.

Она поставила чемодан на пол около меня, и мне показалось, что от него повеяло холодом. Это был чемодан моей матери, и хотя власти Бостона известили меня, что переправят ее тело и вещи на родину, я не подумал, что багаж прибудет первым.

Я не решался смотреть на этот коричневый чемодан на трех колесиках. Моя мать со временем приделала к нему еще одно, полагая, что так будет легче его катить. Я даже не дотронулся до ручки, мне почему-то казалось, что внутри находится частица ее, запах ее духов, отголосок последних моментов.

— Это твой чемодан, верно, Маркос? — спросила консьержка, заметив, что я никак на него не реагировал.

— Да, мой, — ответил я, не желая входить в подробности.

Но тут же улыбнулся и поблагодарил ее. Она ушла огорченная, вероятно, ей хотелось, чтобы я представил ее своей спутнице.

— У тебя потерялся чемодан в аэропорту? — спросила девушка из Испанского театра.

Наверное, мне представилась прекрасная возможность завязать разговор. Рассказать, что значил в моей жизни этот чемодан. Что значило для меня, открыв его, обнаружить там частицу материнского мира и после ее смерти разделить свое горе с другим человеком. Но мне не хотелось, чтобы она испытывала ко мне жалость, узнав, что мы познакомились в трагический день моей жизни, в день, когда я стал другим человеком.

— Не совсем так, — ответил я. — Это чемодан моей матери.

Она не встала из-за стола.

— Твоя мать живет вместе с тобой?

Мне не хотелось лгать, но в то же время не хотелось говорить ей правду. Сколько раз я оказывался перед этой альтернативой… Возможно, мне удастся найти золотую середину.

Прежде чем я успел ответить, залаял мой телефон.

Ее лицо исказилось от страха, хотя лай был не слишком похож на настоящий. Звонил шеф. Я забыл, что он звонил, когда я был в театре. Я ответил на звонок.

Девушка опять собралась уходить, звонок был прекрасным финалом нашей встречи. Но она медлила, не желая прощаться с помощью жестов.

Я решил максимально использовать разговор по телефону, затянув его насколько можно.

— Нам удалось устроить ему побег, не скомпрометировав себя, — кратко сообщил шеф.

— Серьезно? — спросил я.

— Да. Он сказал, что отправится на Пласа-Майор в Саламанке. У него там какие-то дела, — добавил он. — Пришелец просит тебя туда приехать. Он хочет тебя видеть. Я позвоню тебе позже, и ты мне все расскажешь. Сейчас мы не можем отсюда выйти. Ситуация накалилась до предела.

Я не знал, что сказать. Инопланетянин на свободе и хочет меня видеть. Я хотел задать шефу множество вопросов: о побеге, почему пришелец отправился в этот кастильский город и зачем я ему понадобился. Но не успел, шеф повесил трубку.

Я притворился, что разговор не кончен, мне не хотелось, чтобы она ушла. Я бессмысленно повторял то «да», то «нет». Потом произнес «ну и ну» и наконец, заметив, что она собирается встать, хотя я продолжал говорить, выкрикнул: «Прекрасно, обязательно приду» — и разъединился.

Она начала вставать. Внезапно осознав, что потеряю ее, я осмелел:

— Хочешь поехать со мной в одно место? — спросил я.

Она молчала. Просто ждала, что я еще скажу.

— Когда ты сказала, что не хочешь выходить одна из театра, потому что на площади стоит человек, с которым ты не хочешь встречаться, я поверил тебе. А теперь я прошу тебя об одной еще более странной вещи: поехать со мной в Саламанку, чтобы встретиться с одним человеком, с которым я тоже не хочу оставаться наедине.

Она по-прежнему молчала. Я не знал, что еще сказать, чтобы убедить ее.

— Обещаю тебе, это не ловушка, ничего сомнительного. Поверь мне.

Она улыбнулась.

— Мы знакомы? — спросила она так тихо, что я с трудом разобрал.

Ее вопрос меня страшно удивил.

— Нет, — ответил я. — Не думаю.

— У меня такое впечатление, что я видела тебя раньше. Ты похож…

Она замолчала, подыскивая нужное слово. Я не пытался ей помочь.

— … на человека, которому можно доверять.

Теперь пришла моя очередь улыбнуться. Я встал, она тоже. Я жестом попросил официанта, по-прежнему наблюдавшего за нами со стороны, записать расходы на мой счет.

Мы направились туда, где припарковался перуанец. Его золотые зубы были моей путеводной звездой.

Мне пришлось захватить чемодан. Когда мои пальцы коснулись ручки, я почувствовал нечто странное.

Мать никогда не позволяла мне носить ее чемодан. Она говорила, что в тот день, когда она не сможет справиться со своим багажом сама, она откажется от поездок по миру.

И вот ее чемодан достался мне. Судьба несправедливо распорядилась им. Мне стало невыносимо больно, но девушке из театра я ничего не сказал.

По пути к машине я увидел, что по телевизору показывают фотографию пришельца, но так, словно она не имела никакого отношения к инопланетянину. Под фотографией была надпись: «Разыскивается педераст». Следом шли фотографии, которые я видел в папке «Приложения», но вместо лица начальника охраны там было лицо пришельца.

От этого монтажа меня чуть не вырвало. Им нужно было его найти, и они сделали так, чтобы люди почувствовали отвращение к тому, кто не совершал подобных мерзостей, которыми занимался как раз тот, кто хотел его поймать.

Бедняга пришелец, в первые же минуты его пребывания на Земле против него выдвинули ложное обвинение.

Я опять ничего не сказал. Мы сели в машину. Перуанец повел себя с девушкой так, будто знал ее всю жизнь.

— Поехали в Саламанку, — сказал я перуанцу.

— Знаю, — ответил он, включая мою музыку.

Машина рванулась с места. Чемодан стоял посередине, между девушкой и мной.

Присутствие моей матери стало очевидным.

16

ИСКУССТВО ПРИГОТОВИТЬ ХОРОШУЮ ВАННУ И СМЕЛОСТЬ ЕЮ НАСЛАДИТЬСЯ

В последний раз я был в Саламанке давно, в двенадцать лет. Мою мать пригласили выступить там летом под открытым небом.

Ей очень нравились такие концерты. Она всегда говорила, что публика в подобной обстановке расслабляется, танцовщики чувствуют себя раскрепощенно, а звезды, луна и свежий воздух оживляют эти непритязательные выступления.

Иногда она говорила мне, что спектакль — это совокупность различных элементов и что ей нравится смешаться с публикой и наблюдать, как ее сосед слева слушает музыку, глядя в звездное небо, а сосед справа внимательно следит за движениями балерин, одновременно наслаждаясь запахами летней ночи и ароматом сотен загорелых тел.

Она выступала со своей труппой на Пласа-Майор очень жарким летом. Помню, как она мне сказала, что сама эта площадь, публика и погода были настолько хороши, что составляли непозволительную конкуренцию спектаклю.

— Ну, рассказывай, — произнесла девушка, когда мы выехали на первый мадридский проспект с более чем четырьмя полосами движения.

Я понял, что это «рассказывай» относится ко всей моей жизни. Расскажи мне все, говорила она. Перуанец поднял стекло, и я поблагодарил его взглядом.

Я тоже испытывал к девушке странное чувство. Доверие, которое не может возникнуть между незнакомыми людьми, но несмотря ни на что возникает и бывает более глубоким, чем к человеку твоего круга, которого знаешь больше двадцати лет.

— Дело не в том, что меня тошнит от доверия… — говорила моя мать всякий раз, когда кто-нибудь ее обманывал. — Оно вообще не должно существовать. Это непозволительная роскошь, которая ужасно портит любые отношения.

Она считала, что каждый должен ежедневно завоевывать доверие другого человека. Требовать от другого, чтобы он тебя добивался и удивлял, и самому поступать точно так же.

У нее ни с кем не было постоянных отношений. Она никогда не жила обычной жизнью ни с одним мужчиной. Наверняка это было как-то связано с доверием.

Я всегда полагал, что человеком, с которым она больше всего проводит времени, чаще всего делит кров, чаще всего беседует… был я. И могу вас заверить, она всегда была очень требовательна ко мне и учила меня быть требовательным к ней.

Важнейшее событие в нашей жизни случилось в Бостоне, именно там, где она умерла. Это город с собственным неукротимым духом, который кажется перенесенным из Европы в Америку.

В пятнадцать лет мне нравилось сидеть летом на скамейке в одном из огромных парков со множеством озер и чувствовать себя эдаким Уиллом Хантингом3, наблюдающим за спокойствием города, который ничего от тебя не требует и ничего не ждет. В этом городе я остро ощутил свое подлинное Я.

И в этом городе я почувствовал еще большую близость к моей матери.

Кажется, я вам уже рассказывал, что моя мать любила принимать после премьеры ванну. Она говорила, что так избавляется от запаха первой постановки, от волнений и накопившегося напряжения.

С десяти лет она поручала мне готовить ей ванну. Мать объяснила, что правильно наполнить ванну не легче, чем приготовить что-нибудь вкусное на кухне. За тем и другим необходимо тщательно следить, чтобы результат оказался превосходным.

Она говорила, что некоторые люди начинают готовить что-то на кухне, но вскоре оттуда уходят и берутся за другие дела. Эта разбросанность приводит к тому, что их стряпня никуда не годится.

Она рассказала мне, что кухни и ванные требуют нашей любви и нашего неусыпного внимания. Как будто вода, которой наполняют ванну — 36,5 градуса по Цельсию, — или кипяток, в котором варятся макароны, служат ключом к великолепному вкусу макарон или к блаженству, какое мы испытываем в ванне.

Поэтому с десяти лет я сидел в тишине, наблюдая за тем, как наполняется ванна.

Сначала надо шесть минут лить ледяную воду, затем три минуты очень горячую. Мыло добавляется всегда в последний момент, и если все сделано правильно, ты с удовольствием видишь, как поднимается пышная пена. Приготовление ванны мало чем отличается от живописи.

Мне нравилось быть ответственным за ванну. Моя мать наслаждалась ею ровно шестьдесят минут. Всегда одна. И выходила из нее возрожденной.

В Бостоне я помогал ей в постановке спектакля. Впервые в жизни. Поэтому, когда я приготовил ванну, мать предложила мне принять ее вместе с ней. Каждый сядет со своей стороны, напротив другого.

Я колебался. Я испытывал те же чувства, что в отеле-небоскребе, когда она предложила мне спать в одной постели. Я знаю, так она хотела поблагодарить меня за хорошую работу.

Но для меня это означало сесть в одну ванну вместе с ней, и мне тогда казалось, что подросток не должен получать такое предложение от матери.

Она, как обычно, не настаивала. И залезла в ванну.

Я колебался, но так как в бостонском воздухе действительно было нечто заставлявшее тебя забыть о предрассудках и волнениях, я разделся и забрался в ванну. Сел напротив нее.

Сначала я был очень напряжен, но постепенно расслабился и начал получать удовольствие.

Я чувствовал, как нервозность постановки, стресс последних репетиций уходят прочь, растворяясь в воде, приготовленной с любовью.

Через некоторое время я заметил, что тело моей матери, которое я поначалу боялся задеть, невольно коснулось моего.

Это было приятное чувство, вернее, самое приятное из всех, которые я когда-либо испытывал.

Через несколько лет я решил, что после завершения картины приму ванну в честь этого события, чтобы смыть въевшуюся в тело краску. И клянусь вам, едва я заслышу звук льющейся воды, мой пищевод начинает вибрировать.

Этот звук всегда был и будет для меня звуком счастья.

Я больше никогда ни с кем не принимал ванну. Я едва не предложил это девушке с Капри, которая обняла меня после смерти бабушки, но так и не решился.

Не знаю, что происходит, когда сидишь с кем-то в ванне в течение шестидесяти минут, но ты словно лучше узнаешь этого человека.

Как будто вода передает тебе часть его секретов, его страхов и, невольно коснувшись его кожи, ты проникаешь в глубь его существа.

— Серьезно, расскажи мне все. Не беспокойся о том, что я могу подумать, — повторила девушка из Испанского театра.

Я чувствовал, что она действительно мне верит. С того момента как мы вместе посмотрели финал «Смерти коммивояжера», между нами установилось полное доверие.

Я начал рассказывать.

За полтора часа я рассказал ей все. Скорость, с которой сыпались мои слова, напомнила мне песню Дэвида Боуи «Современная любовь».

Я проглатывал целые фразы, опускал детали, но не отклонялся от сути дела.

На отрезке пути между Мадридом и Авилой я рассказал ей о пришельце, о моем даре, красном дожде, пятиугольной планете и о том, как я ее увидел на площади Санта-Ана.

От Авилы до Саламанки я говорил о своей матери, об утрате, о решении отказаться от сна, о своих страхах, одиночестве, о живописи, о неоконченной картине про секс и о чемодане.

Мой страстный монолог продолжался полтора часа, и девушка все время молчала, не проронила ни слова.

Было необыкновенно приятно рассказать ей все. Нет, неправда, я умолчал о том завораживающем впечатлении, которое она на меня произвела. Я был осмотрителен в любви. Раньше мне было не о чем рассказывать, но теперь, когда эта тема возникла, я не знал, как к ней подступиться. Я как будто держал в руках взрывчатку.

Что касается всего остального, я не опустил ни одной подробности.

Это был шестой человек, которому я рассказал о моем даре. Первой была моя мать, затем Дани, шеф, девушка с Капри и тот, кого я считал своим отцом. Возможно, я еще к нему вернусь.

Девушка молчала и тогда, когда я ей рассказывал о даре. И о пришельце.

Еще никому я так не изливал душу.

Я боялся ее реакции.

Как раз в тот момент, когда я рассказывал о побеге, машина въехала на одну из улиц, ведущих на Пласа-Майор.

В центре площади я заметил пришельца. Он был в капюшоне. Вероятно, для того, чтобы никто не распознал в нем мнимого педераста.

Мы вышли из машины и направились к нему.

— Ты веришь мне? — спросил я.

— Да, верю, — ответила она.

Я чувствовал, что она мне верит. Мне было хорошо.

Вознагражденная откровенность — одно из лучших удовольствий в жизни.

Я был рад, что не услышал никаких но. «Я тебе верю, но…», «мне очень жаль, хотя…» Отвратительные союзы, сводящие на нет смысл предыдущих слов.

Когда до пришельца оставалось шагов пятьдесят, он поднял глаза и улыбнулся.

Мне было очень приятно, что он нас встречал. К тому же, подумал я, он ждал нас в центре площади. Другая площадь и другой обворожительный человек, ждущий посередине.

17

БУДЬ ОТВАЖНЫМ. В ЖИЗНИ, ЛЮБВИ И СЕКСЕ

Я подошел к пришельцу, и он меня обнял. Я ощутил едва уловимый приятный запах, как у младенца. Трудно было сказать, был ли это запах одеколона или его кожи.

От многих тел исходит естественный аромат…

Моя первая девушка жила в Монреале и работала спасателем в бассейне, от нее всегда пахло хлоркой. Мы говорили с ней целыми днями, которые я проводил в бассейне отеля.

Для меня этот бассейн был маленьким Эдемом, вдали от холода, вдали от огромной подземной сети, которая связывала различные части этого города и не давала тебе почувствовать, что на улице -24°.

Если мне случалось выйти на улицу и закрыть глаза больше чем на десять секунд, холод склеивал ресницы.

Пока моя мать творила в ближайшем подземном театре, я проводил время в бассейне.

Спасательница все говорила и говорила, а я как зачарованный слушал.

В тот день, когда мы впервые оказались вне ее владений, от нее пахло не бассейном, а грейпфрутом и шафраном.

Это случилось. Впервые в моей жизни, и с тех пор этот запах сопровождает меня всегда.

От меня, напротив, ничем не пахнет.

Когда кто-то из моих знакомых обладает каким-либо достоинством, которого у меня нет, мне начинает казаться, что от него хорошо пахнет. Я спрашиваю, какой у него одеколон и несколько месяцев им пользуюсь.

Я перепробовал множество запахов, менял их каждые полгода. Как будто запах чужого одеколона мог поглотить мои недостатки.

Мне захотелось спросить пришельца, чем он пахнет, чтобы ненадолго перенять его запах, но время и место были неподходящими.

— Ты все ей рассказал? — спросил меня пришелец, протягивая руку девушке из Испанского театра.

Я утвердительно кивнул.

— Тебе понравилась пьеса? — спросил он.

Девушка, улыбнувшись, кивнула.

Колокола на Пласа-Майор пробили семь утра. Пришелец повернулся на триста шестьдесят градусов, словно высматривая кого-то. Мне показалось, он кого-то ждет.

Я воспользовался моментом, чтобы полюбоваться на Пласа-Майор. Она была великолепна. Я уверен, что это самая красивая площадь в мире. Моя мать ее обожала.

— Это отважная площадь, — сказала она через несколько часов после премьеры и своего нового успеха.

— Отважная? — переспросил я. — Разве площади бывают отважными?

— Конечно. Эта отважная, потому что побуждает к отваге.

В этот момент она взяла мою руку, приложила к своему пупку и поцеловала меня в затылок. Я удивился.

— Будь отважным, — сказала она. — В жизни, любви и сексе. Люди забывают, что ласк и поцелуев нужно добиваться. Не думай, что это обязанность твоего партнера. Ты должен понять, что нужно признать законными те действия, которые обычно связывают с сексом. Ласка, поцелуй, тепло руки на животе не должны непременно завершаться близостью.

Длительность объятия не должна ограничиваться десятью или тридцатью секундами. Оно, если надо, может продолжаться восемь минут. Ласки не всегда должны заканчиваться сексом. Ты должен ценить ласку как часть жизни. Узаконить ее.

Когда ты смеешься шуткам партнера, ты признаешь, что его слова вызывают у тебя чувство радости; не бойся сказать ему, что его кожа, его глаза и рот вызывают у тебя не только страсть. Нужно узаконить наши сексуальные действия, перенести их в обыденную жизнь, в повседневность, а не связывать их только с сексом. Понял, Маркос?

Произнося этот длинный монолог, она прижимала мою руку к своему пупку. Ощутив в себе отвагу площади, я поцеловал мать в шею.

Я не испытывал сексуального влечения, я чувствовал полноту жизни.

Затем я спросил:

— Кто мой отец?

Я никогда не заговаривал об этом, это была ее ахиллесова пята. По-моему, она огорчилась.

Пришелец направился к скамье в центре площади. Других скамеек там не было. Он сел и пригласил нас сделать то же самое.

— Хотите знать, кто я такой? — спросил он.

Мы оба кивнули головой. Близился рассвет. Площадь постепенно пустела, наступала новая рабочая смена.

Я волновался. На этой площади моя мать еще раз заставила меня почувствовать себя не таким, как все, и я понял, что после беседы с пришельцем моя жизнь изменится.

К тому же здесь была девушка из Испанского театра, знавшая все мои тайны. Трудно было сказать, какие чувства она испытывает ко мне или я к ней, но ее присутствие делало меня счастливым.

К тому же рядом стоял чемодан моей матери и чистый холст. Я чувствовал, что моя жизнь наполняется смыслом. Ее фрагменты складывались в единое целое.

Пришелец заговорил. Этого момента я ждал с тех пор, как мы встретились.

— Я понимаю, мой рассказ может показаться странным, вдобавок я не могу представить вам ни одного убедительного доказательства его правдивости, однако это чистая правда, — начал он. — Я в самом деле пришелец, мне нравится имя, которое мне здесь дали, но дело в том, что через некоторое время вы станете такими же пришельцами, как я.

Он погрузился в долгое молчание.

— Жизнь… Там, откуда я прибыл, понятие времени, нашего времени, и жизни сильно отличаются от вашего. Но ваша жизнь не кажется мне необычной, потому что я уже здесь жил.

Мы ловили каждое его слово. Неожиданно девушка из Испанского театра протянула мне руку, я взял ее и инстинктивно прижал к своему пупку, как это много лет назад сделала моя мать.

Наверное, девушке из Испанского театра было страшно. Я же, по правде говоря, ощутил в своих жилах отвагу этой площади.

— Я родился здесь, в Саламанке, достаточно давно. Я бегал по этой площади в детстве, играл здесь с моими братьями. Я был счастливым, очень счастливым ребенком, я помню это, хотя прошло много лет. Когда я вырос, то стал работать и жить в соседнем городке Пеньяранда-де-Бракамонте. Девятого июля, когда Гражданская война уже закончилась, на станцию въехал поезд, груженный порохом, и от раскалившегося докрасна колеса произошел взрыв, разрушивший почти весь город. Это бедствие назвали «Пороховым складом», а я потерял руку и ногу.

Он сделал паузу. По-моему, вовремя для всех. Хотя в его рассказе не все сходилось: у пришельца руки и ноги были на месте.

Неожиданно он послал изображение моему дару. Почувствовав его приближение, я засомневался, принимать ли его, потому что мой дар был отключен, но пришелец ввел его сам.

Я как бы просматривал иллюстрации к его рассказу. Увидел последствия «Порохового склада», о котором он говорил. Увидел, как он идет на мессу в то жаркое июльское воскресенье, увидел поезд, приближающийся к станции, и страшный взрыв, унесший столько жизней. Я прижал руку девушки из театра к своей груди. Изображения, которые я видел, были ужасающими: тысячи ног, свисавших с деревьев, Множество разбросанных на километры рук. Много боли… И я увидел его таким, как он рассказывал, без ноги и без руки…

Но у того, кто рассказывал нам об этом, были руки и ноги. Я ничего не мог понять. Неужели он манипулирует моими образами?

— Ты все видел, верно? — спросил он меня. — Но пережить это гораздо страшнее, чем вспоминать. Моя жизнь изменилась. Я думал, она больше никогда не будет такой, какой я ее себе представлял, пока армия не прислала к нам военнопленных, чтобы восстановить городок. И я познакомился с ней. Посмотри на нее, — сказал он.

Я увидел его первую встречу с красивой девочкой с каштановыми волосами. Она была гораздо моложе него. Мне показалось, ей было лет десять-пятнадцать. Невероятно, но она без внутреннего содрогания смотрела на него, на его культи, и между ними постепенно зарождалось сильное чувство. Это воспоминание было настолько ярким и волнующим, что у меня не осталось никаких сомнений: это самое глубокое переживание в его жизни.

— Мы прожили вместе пятьдесят лет. Моя смерть… — пришелец сделал паузу. — Она была очень мирной, я ее почти не помню и не могу тебе послать.

Его смерть. Он говорил о смерти так, словно она была реальной. Но он был жив. Похоже, девушке из театра так же, как и мне, хотелось что-то спросить. Но мы не решались, мы знали: то, о чем он говорит, выходит за рамки нашего понимания, и своими вопросами мы только обнаружим свое невежество.

— Вероятно, вы задавали себе вопрос о том, что будет после смерти, да? — спросил пришелец, не меняя тональности повествования.

Мы согласно кивнули, понимая, что это скорее риторический вопрос.

— Будет… Другая жизнь.

Мое сердце, мое дыхание и мой желудок затрепетали. Этот пришелец открывал нам тайну, которую хотелось знать всем: что нас ожидает после жизни, что нам готовит смерть.

— Когда умираешь на этой планете, переселяешься на другую… Там, откуда я прибыл, Землю называют второй планетой. — Увидев наши зачарованные лица, он улыбнулся. — Да, как вы догадались, существует и первая планета, ваша нынешняя жизнь является второй по счету.

Я глубоко вздохнул, девушка тоже. Пришелец не дал нам передышки.

— На третьей планете жизнь счастливее, чем на второй, а на второй счастливее, чем на первой. Каждая смерть переносит нас на более приятную планету, независимо от предыдущей жизни. Не важно, какую жизнь ты вел, просто ты должен завершить некий круг. Можно быть разбойником на второй планете и князем на третьей. Главное, что жизнь на каждой последующей планете всегда бывает более счастливой и полной, всегда несет в себе больше любви.

Именно в этот момент я подумал, что он лжет, непременно лжет. Планеты, куда попадаешь после смерти. Это не имело смысла, было безумием.

— Есть шесть планет, — продолжал он. — Шесть жизней. Начиная с четвертой планеты, тебя наделяют «дарами». На четвертой планете ты получаешь необычный дар, с помощью которого можно узнать эмоциональное состояние другого человека, только посмотрев на него. Ты мгновенно видишь его самое приятное и самое неприятное воспоминание, а также двенадцать промежуточных.

На пятой планете ты получаешь новый дар. Он заключается в том, что ты помнишь о жизни на каждой из предыдущих четырех планет. И можешь выбирать, оставаться ли тебе на пятой или же отправиться прямо на шестую. Очень важно иметь возможность выбора. Одни, узнав, что на шестой планете будет лучше, сразу же кончают жизнь самоубийством, другие хотят во всей полноте прожить свою пятую жизнь.

Он снова сделал паузу. Несколько раз встряхнул головой. Я оцепенел. Насколько я понял, у меня был дар, которым наделяют на четвертой планете, но, по словам пришельца, я жил на второй. Я ничего не понимал. Угадав мои чувства, он улыбнулся.

— Порой природа дает осечку, и кто-то со второй, первой или третьей планеты получает дар по ошибке. Некоторые земляне могут получить способность разбираться в людях. Со мной случилось вот что: прибыв на третью планету, я узнал, что уже прожил две жизни и мне остается еще три. — Он вдохнул и выдохнул. — Порой очень сложно обладать полученным по ошибке даром.

Он посмотрел на меня, а я на него.

— С тех пор как много лет назад я во второй раз умер, я тоскую по той, что была моей женой. Когда я очнулся на третьей необычной планете, над которой висят пятиугольные светила и идут красные дожди, я понял, что моя жена жива, потому что получил по ошибке дар помнить предыдущие жизни. Я быстро проживал жизнь за жизнью, потому что мечтал сюда вернуться. Во вторую жизнь. Я почему-то знал, что получу эту возможность на шестой планете… Так оно и случилось. На шестой планете выбираешь между неизвестностью и возвращением на любую предыдущую планету. Никто никогда не возвращался назад, все устремлялись в неизвестность. Кроме меня. Я знал, что моя жена по-прежнему жива, что ей исполнилось почти сто девять лет, но она приходит каждый день на эту площадь, которую любит больше всего на свете.

Я заметил, что, пока он говорил, он не отрывал глаз от площади, ища свою любимую. Заметил, что он смотрел на всех старушек, с трудом ковылявших по площади. Он искал ее, надеялся найти.

Не зная, что сказать, мы с девушкой обменялись взглядами.

Клянусь вам, я ему поверил. Что думала она, я не знаю.

— А что бывает после шестой планеты? — наконец спросила девушка.

Он улыбнулся.

— Этого не знает никто, так же, как вы не знаете, что будет после этой жизни. — Он снова улыбнулся. — Меняются планеты, проходят жизни, но в результате нас ожидает та же неизвестность.

Я не поверил ему, не поверил только этому. У меня возникло впечатление, что он нам лжет. Он знал, что было за шестой планетой.

Я подумал, что если все остальное было правдой, то я получил по ошибке один дар, а он другой. Это нас объединяло. Он искал свою девушку, я только что нашел свою. Это тоже нас объединяло. Я потерял свою мать, и мысль о том, что никогда ее больше не увижу, причиняла мне невыносимую боль. Он потерял свою жену и прожил много жизней, чтобы ее найти. Неожиданно в мою душу закралось сомнение.

— А почему ты не ждал своей смерти, чтобы с ней встретиться? Если бы она умерла, то оказалась бы в твоей жизни, разве нет?

Он посмотрел на меня.

— Желать ей смерти, чтобы соединиться с ней в следующей жизни? Никогда. — Он снова посмотрел на меня. — Ты готов сейчас покончить жизнь самоубийством, чтобы соединиться со своей матерью? — Он глубоко вздохнул. — Думаешь, это возможно? К тому же, хотя на каждой планете мы получаем одну и ту же внешность, одни и те же черты лица, узнать, что этот человек был самым дорогим для нас в прошлой жизни, можно, только прожив еще две.

Внезапно он показал мне множество воспоминаний о жизни на шести планетах, где он побывал. Невероятно, но его облик, лицо и фигура не менялись, он оставался подростком лет двенадцати-тринадцати, не больше. Это были воспоминания о счастье и грусти на фоне несравненных пейзажей. Я видел планеты редкой красоты. Получил сотни разрозненных образов, без малейшего намека на какой-то порядок. Я был ошеломлен, не мог понять, к какой планете относилось то или иное изображение, какая из эмоций была сильнее. Я испытал экстаз.

— Впечатляет, верно? Но еще лучше это пережить.

И вдруг он показал мне знакомую картинку с девушкой из Испанского театра, где маленькая девочка с ее лицом играла с собакой, что абсолютно не соответствовало ее нынешней жизни. Неужели мне удалось увидеть ее жизнь на предшествующей планете?

Я напрямик спросил об этом пришельца. Он медлил с ответом, впервые не ответил сразу. Это меня насторожило.

— Я предпочел бы уклониться от ответа, — проговорил он. — Если только вы оба не попросите меня об этом. — В этот момент он посмотрел на девушку. — Но, мне кажется, вам лучше не знать об отношениях, которые были у вас в прежней жизни на первой планете.

Мы не знали, что сказать. Значит, я раньше был знаком с девушкой из Испанского театра. И это ее воспоминание пришло ко мне из прошлой жизни? Какие у нас были отношения? Возможно, именно поэтому я испытал такое сильное чувство, впервые увидев ее на пощади? И может быть, об этом узнал пришелец, когда увидел меня.

— В камере допросов ты сказал, что она играла важную роль в моей жизни, — начал я. — Ты увидел воспоминания из моей настоящей и прошлой жизни и понял, что она присутствует и в той и другой, верно?

Он кивнул.

— Кто я для него? — спросила она.

Пришелец улыбнулся.

— В этой жизни или прошлой? В какой из них ты живешь сейчас? Зачем ты просишь меня вмешаться? Жизнь, которой ты сейчас живешь, настоящая.

Она не растерялась.

— Ты же прожил ради второй жизни все последующие, разве нет?

— Потому что у меня была информация. Тебе повезло, у тебя ее нет. Проживи эту жизнь с ним, а не с тем, кем он был на другой планете.

Она больше ничего не сказала. Я тоже. Почти двадцать минут мы сидели молча, не зная, что спросить или что думать.

Стал накрапывать дождь. Он не был красным. Я разрывался между страхом и страстью.

Думать о том, что, просто лишив себя жизни я могу вновь оказаться вместе с матерью… Эта мысль была крайне соблазнительна для страждущей души. Мысль о том, что мы с этой девушкой были, возможно, очень близки в другой жизни, тяготила меня и вызывала острое любопытство.

Но я должен быть отважным, как всегда говорила моя мать — в жизни, любви и сексе.

На двадцать первой минуте мы, девушка и я, не выдержали.

— Кем мы были друг для друга? — произнесли мы хором.

Пришелец посмотрел на нас, как бы давая понять, что наш вопрос был большой ошибкой, о которой мы потом пожалеем.

18

НИ ВДОХА, НИ ВЫДОХА

Пришелец хорошо представлял себе последствия ответа на наш вопрос. Поэтому не торопился.

Когда же он наконец собрался отвечать, то вдруг почувствовал острую боль в груди. И я вместе с ним.

— Она ушла, — сказал он.

— Кто? — спросил я.

— Только что умерла моя жена.

Его лицо выражало глубокую печаль. И отчаяние. Наверно, я ни у кого не видел такого убитого лица. Он потерял свой путь, свою жизнь, свое «все».

— Ты уверен? — спросила девушка из театра.

Он кивнул. Неожиданно он будто окаменел. Силы покинули его. Ничего удивительного, если он действительно прожил пять жизней или лишил себя их, чтобы сюда вернуться, и вот теперь из-за трехмесячного заточения его жизнь потеряла всякий смысл.

— А ты не можешь отправиться вместе с ней на третью планету? — опять спросила девушка из театра.

— Могу, но… — ему трудно было говорить. — Там я все забуду, не буду обладать дарами и не смогу ее узнать. Мне придется все начать с нуля, вернуться к началу цикла.

Я не знал, что сказать в утешение. Он был совершенно убит. Я понимал его. То же самое я пережил после смерти матери.

Я подумал, что, быть может, на этой третьей планете моя мать и его жена станут близкими людьми. Они родятся там с разницей в два дня, и в их подсознании сохранится ощущение того, что те, кого они любили, в разных жизнях обладали даром, полученным по ошибке.

— Я должен ее видеть, — сказал пришелец. — Уверен, ее похоронят в Пеньяранде.

Он поднялся и направился к одному из выходов с площади. Дождь лил вовсю, но из-за невероятной жары наша одежда мгновенно высыхала.

Я подошел к нему и повел к машине. Перуанец уже нас ждал.

Мы отправились в Пеньяранду. От этого городка нас отделяло всего сорок километров.

Мы ехали молча. Я не решился спросить его о том, кем приходилась мне в предыдущей жизни девушка из театра. Момент был неподходящий, и мне казалось, что теперь это не имело большого значения.

Я думал об одном очень важном вопросе. Кто был моим отцом? Моя мать не хотела на него отвечать, а я не настаивал. Однако я знал, что у нее есть дневник, куда она все записывает, и был уверен, что этот дневник у нее в чемодане. Возможно, таких вопросов было даже два: кто был моим отцом в первой жизни и кто — во второй?

Я также размышлял о том, что будет, если люди узнают обо всей этой истории? Я был уверен, что многие в ней усомнятся, тогда как другие безоговорочно поверят, что эта жизнь всего одна из нескольких наших жизней.

Что будет с людьми, которым здесь живется несладко? С теми, кто несчастлив или не достиг своей цели, или живет на Голгофе болезней и тоски? Покончат ли они с собой ради лучшей жизни на другой планете?

Я также не знал, готовы ли люди со второй планеты к восприятию этой информации? Я мысленно поблагодарил пришельца за то, что он не рассказал ничего на допросах, и тот день превратился в день цвета фуксии.

Не знаю, что думала девушка из Испанского театра, ее глаза были полузакрыты. Несомненно, она о чем-то размышляла.

В Паньяранде пришелец стал подсказывать перуанцу, по каким переулкам ехать, как будто прожил здесь всю жизнь.

Мы оказались на Новой площади, третьей по счету. Несомненно, его возлюбленная должна была жить и умереть на этой площади. Огромная вывеска при въезде сообщала, что после гражданской войны площадь была восстановлена пленными.

Мы остановились у дома №65. В дверях стояли люди, соседи с печальными лицами. Должно быть, она долго болела.

Пришелец вышел из машины, мы вслед за ним.

Войдя в дом, он направился ко второй двери на антресолях, которая была открыта. Внутри было много народу. Вероятно, известие о смерти пришло совсем недавно.

Пришелец вошел в главную комнату. Там на кровати лежала очень старая женщина. Казалось, она спала. Вокруг нее стояло довольно много людей.

Они с удивлением посмотрели на нас, но промолчали. Ситуация с этой недавней смертью была настолько необычной, что никто не решился что-нибудь сказать.

Пришелец был глубоко потрясен. Даже до меня дошли его эмоции.

— Оставьте меня с ней наедине, пожалуйста, — попросил он.

Люди в комнате этого не ожидали. Раньше они никогда не видели незнакомца и двух сопровождавших его людей.

— Пожалуйста, я ее близкий родственник.

Он указал на большую фотографию, висевшую на почетном месте. На ней был человек без руки, очень похожий на него. Пришелец действительно был как две капли воды похож на человека с фотографии, только значительно моложе. Это поразительное сходство убедило присутствующих, что это кто-то из родственников: племянник, сын, двоюродный брат… Несмотря на явное сходство, никому не приходило в голову, что перед ними человек с фотографии, только моложе.

Мы остались одни. Он сел на кровать. Посмотрел на лицо старушки и заплакал.

Разразился рыданиями, как сказала бы моя мать.

Я не стал его утешать, девушка из театра тоже.

Через десять минут он начал успокаиваться и, наконец, положил ладони на лицо жены. И вдруг над ней появилось нечто вроде голограммы. Четко различимые изображения необычных планет, как будто на межпланетном gps-навигаторе.

Я мог узнать только Землю и Планету красных дождей. Планеты двигались, и на одной из них, Земле, мигал крошечный огонек. Как будто отлетала душа.

Мы, замерев от волнения, наблюдали, как душа переместилась со второй планеты на третью. Я был потрясен, я не подозревал, что существует дар прослеживать путь души или того, что представлял собой мигающий огонек.

— Я ухожу вместе с ней, — сказал пришелец, ласково проведя рукой по лицу старой женщины. — Хотя она не узнает меня, в конце концов я обязательно ее найду. А если нет, то на следующей планете, а если не на ней, то в следующей жизни. — Он поцеловал жену с такой страстью, что казалось, она сейчас оживет. — Пожалуйста, уйдите.

Мне кажется, он сделал правильный выбор, хотя мне трудно было с этим примириться.

— Может быть, задержишься на несколько дней? — спросил я.

— Меня больше ничего не привязывает к Земле, — ответил он. — А рождение в один день с ней, возможно, послужит ключом к нашей встрече.

Пришелец взял карандаш и лист бумаги, лежавшие в ящике комода слева. Похоже, он знал, где они лежат. Потом он что-то написал и передал мне.

— Здесь обозначены ваши отношения на первой планете. Решайте сами, читать вам это или нет, — сказал он, протягивая мне листок. — Даю тебе его с одним условием: если после смерти ты встретишь меня на третьей планете и у тебя сохранится дар, который поможет тебе увидеть мои воспоминания — кем был я и кем была она, — ты непременно мне об этом скажешь.

Я кивнул. Конечно, я сделаю это. В другой жизни, если у меня будет дар, я, безусловно, передам ему эту информацию.

Я обнял пришельца и вновь ощутил его запах. Девушка из театра поцеловала его.

Мы вышли из комнаты. Он лег на кровать рядом со своей женой.

Мне вспомнилось, как я и моя мать лежали на одной кровати в отеле-небоскребе, несмотря на разницу в возрасте. Возможно, мать годами приучала меня к восприятию подобной картины.

Вдруг я заметил, что пришелец перестал дышать, звук его вдохов и выдохов умолк. Возможно, он научился этому в другой жизни, стараясь побыстрее покинуть те планеты.

Вид их, лежавших вместе, был так прекрасен, что казался сном.

19

ВСЕ ТО, ЧЕМ МОГЛИ БЫ СТАТЬ ТЫ И Я, ЕСЛИ БЫ МЫ НЕ БЫЛИ ТЫ И Я

Я был совершенно измотан. Она, казалось, тоже. Увидев неподалеку от дома пансион, мы туда зашли.

Мы понимали, что не должны далеко уходить от пришельца, от того, что было его жизнью.

Нам дали маленькую комнату с двумя старинными, висевшими почти вплотную одна к другой картинами, изображавшими местный пейзаж.

Большая кровать была превосходной, во всяком случае, мне так показалось.

Я посмотрел в окно, оно выходило прямо на площадь. Мне это понравилось. К тому же начинало светать. Эта ночь и впрямь была необыкновенной.

Я не знал, что сказать, с чего начать. Не знал, развернуть ли тот листок бумаги, броситься к девушке и страстно ее поцеловать или же написать ее портрет.

Я остановился на последнем.

— Можно тебя нарисовать?

Она кивнула. Я вытащил холст и краски. И начал совершать удивительный обряд, по которому давно истосковался — смешивать краски. Пачкать ради достижения прекрасной цели.

Сев на стул, она посмотрела на меня.

— Моя мать сказала мне однажды: чтобы написать секс, надо почувствовать, что у тебя никогда его не будет. Можно изображать лишь те вещи, которых не испытываешь. — Я посмотрел на нее. — Я чувствую, у нас с тобой никогда не будет секса. Не знаю почему, но мне так кажется. Возможно, эта записка откроет нам причину.

Девушка по-прежнему смотрела на меня.

— Рассказать тебе что-нибудь? — спросила она.

— Ты умеешь танцевать? — спросил я.

Она кивнула.

— Тогда потанцуй для меня.

Девушка начала танцевать. Меня бросило в дрожь. Ее танец был невероятно красив, полон чувственности и сексуальности.

Продолжая танцевать, она приблизилась к чемодану, легким движением открыла его и принялась вынимать оттуда вещь за вещью.

Я не мог оторваться от холста. Писал, как будто подчиняясь какой-то неведомой силе. Красные, зеленые и желтые краски, смешиваясь с черной, рождали яркие образы, о которых я раньше не мог мечтать.

Девушка достала виниловые диски с джазовой музыкой, которые моя мать всегда возила с собой, потом альбомы с фотографиями прыжков… Моя мать много лет фотографировала прыгающих людей, она считала, что танец и прыжки помогают человеку сбросить маску, предстать в своем истинном виде. Даже не могу себе представить, сколько снимков она сделала. Сколько раз я прыгал для нее!

Ее платья. Маленький несессер, где она хранила часть своих секретов и свое благоухание.

Картины, две моих картины о детстве и смерти. Она держала их свернутыми и перевозила в каждый отель, в каждый город, где она творила. Это меня особенно тронуло.

И дневник. Я знал о его существовании, знал также, что найду там имя своего отца. На одной из страниц.

Этой ночью должны обнаружиться две тайны. Одна хранилась у меня в кармане, на скомканной бумажке из второго ящика комода. Другая — в дневнике, который был в руках у девушки, исполнявшей для меня изумительный танец.

Я продолжал писать. Музыка моей матери заполнила все вокруг. Я слышал ее, хотя пластинка лежала рядом с чемоданом.

Это было невероятное, самое изнуряющее и самое подлинное переживание в моей жизни.

Картина близилась к концу. Картина желанного, но не осуществленного секса. И моя мать, хотя она еще не достигла иного мира — или уже достигла? — была не со мной.

Кончив танцевать, девушка бросилась на кровать. Я улегся рядом с ней.

Мы молчали. И дышали так тяжело, как раньше в театре. В моей голове звучали заключительные слова из «Смерти коммивояжера»: «Мы свободны, мы свободны». Я чувствовал близость девушки. Судьбоносный момент настал.

Я вспомнил об ампулах. Почувствовал, что именно в такой момент хотел сделать себе инъекцию. Я вынул их из кармана и показал девушке.

— Я не хочу их использовать. Не хочу, чтобы эта вторая жизнь стала не такой, какой была задумана. И больше всего не хочу потерять способность спать, потому что, проснувшись, я хочу всегда видеть тебя рядом. Хочу смотреть каждый день, как ты пробуждаешься к жизни.

Я даже представить себе не мог, что не увижу, как она просыпается. Я столько лет наблюдал, как просыпается моя мать… Я обожал спать рядом с ней. После того случая в небоскребе мне это стало нравиться. Мне нравилось, как она открывает глаза, пробуждается к жизни. Это было восхитительно. Она смотрела на меня, улыбалась и говорила: «Я проснулась, Маркос». И целовала меня в щеку.

Вероятно, я был влюблен в свою мать.

Я никогда не думал об этом, но я любил ее. Вероятно, и она меня любила. Любовь, исходившая от нее, не имела ничего общего с сексом.

Она объясняла мне, что такое секс, и я в конце концов в нее влюбился. Она верила, что надо учить детей любви, сексу и жизни. Я никогда не смогу ее отблагодарить. Она была храброй. Никогда не заботилась о том, что скажут люди.

Она делала только то, что считала правильным.

— Я согласна с тобой, — сказала девушка из Испанского театра. — Я тоже не хочу отказываться от сна. Можно посмотреть на картину?

Я кивнул. Она взяла ее, принесла в кровать и начала рассматривать. Я думаю, в этой картине мне удалось выразить влечение к своей матери, влечение к девушке и влечение к Дани. Три самых важных влечения в моей жизни.

Я решил отдать ампулы Дани. Однажды с помощью своего дара я увидел самое страшное воспоминание в его жизни. В детстве его избивал отец, но самым страшным было не это, а то, что каждую ночь Дани ссорился и дрался со своим отцом. Отец давно умер, но продолжал жить в его снах и даже там просил его о побоях.

Вот почему Дани нужен был этот препарат — чтобы его убить. И я стал бы соучастником этого онирического4 убийства.

Возможно, это помогло бы Дани встретить кого-нибудь и забыть меня. Я потеряю его и, как говорила моя мать, боль от утраты того, кто тебе не нужен, может стать невыносимой.

— Чудесно, — сказала девушка, не отрывая глаз от картины.

Я улыбнулся. Не знаю, как вам объяснить эту живопись. Картина была абстрактной, но если тебе удавалось уловить ее настроение, она казалась очень реалистичной, Не таков ли и секс?

Моя мать как-то сказала, что секс — это «окутанная тайной загадка внутри чего-то непостижимого». Определение показалось мне точным. Я сказал, что мне оно нравится. Моя мать рассмеялась. Это определение относилось вовсе не к сексу. Так Черчилль когда-то определил Россию. Той ночью мы много смеялись, уже не помню, где тогда мы были.

Мы с девушкой сожгли дневник. Неважно, кто был моим отцом. Огонь, напротив, был нам нужен. Мы нуждались в его тепле как в некой идеальной атмосфере для того, что собирались сделать.

Я дал ей сложенный вдвое лист бумаги. Она собиралась его открыть, чтобы узнать, кем мы были в прошлой жизни, на той первой планете.

Прочтя, что там написано, она передала листок мне. Я прочел.

Настало долгое молчание.

Помнится, потом я сказал: «Вот все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я». Она кивнула.

Мы обнялись и постепенно уснули. По-моему, я впервые хорошо спал на чужой кровати.

Знание о том, что ты прожил всего лишь малую часть одной из твоих первых жизней, очень успокаивает и приносит большое удовольствие.

Я вспомнил о своей матери. Теперь мне стало ясно, почему я чувствовал такую боль: ушел не тот человек, которого я любил больше всех, ушел человек, который больше всех любил меня.

Тяжело потерять того, кто любил тебя больше всех остальных.

Я крепко обнял свою дочь.

1

На самом деле четвертая фигура — это женщина с ребенком на руках. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Перевод Е. Голышевой и Б. Изакова.

3

Герой известного фильма «Умница Уилл Хантинг».

4

Имеющего отношение к сновидениям.


на главную | моя полка | | Все то, чем могли бы стать ты и я, если бы мы не были ты и я |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу