Book: Баллада о Сандре Эс



Баллада о Сандре Эс

Канни Мёллер

Баллада о Сандре Эс

Купить книгу "Баллада о Сандре Эс" Мёллер Канни

Впервые опубликовано в издательстве Bonnier Carlsen Bokförlag, Stockholm, Sweden

Издание публикуется на русском языке с разрешения Bonnier Group Agency, Stockholm, Sweden и литературного агентства Banke, Goumen & Smirnova, Sweden


© Cannie Möller, 1999

© Лидия Стародубцева, перевод на русский язык, 2013

© Livebook, 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

1. Психолог спрашивает: «Почему?»

Она спрашивает меня: «Почему?» Это она психолог, не я. Но спрашивает она меня: «Почему?»

— То есть — почему я это сделала?

— Именно. Тебе повезло, что рана неглубокая.

Мне все равно. Мне плевать, сколько ему придется лежать в больнице. Если я все время буду думать, что мне все равно, то избавлюсь от него. Пройдет какое-то время, и все будет так, словно я его никогда не встречала. Вот моя месть, Себ, — тебя не станет. Ни следа не останется.

2. Синяя палатка

Мокрый песок. Пустой берег. Синяя палатка. Два человека. Себ и я.

Чтобы забыть, нужно время. Чтобы забыть последнюю ночь, когда даже дождь не шел. И мы разглядывали созвездия, потому что облаков на небе не было.

— Это Возничий. Куда он нас повезет, Сандра?

Ты так сказал, хоть и знал, что поедешь один. Всю ночь я верила, что будущее — наше и весь мир — наш. Ты, Себ, заставил меня поверить, что на тебя можно положиться. Что я всегда буду лежать рядом с тобой, в твоей тени. Что наши тени в палатке сольются в одну.

Я забыла, что ты был Недостижимым. Как мне было понять, что ты можешь снова ускользнуть? Отстраниться, удалиться. Стать еще одним из Исчезнувших. Ты открыл дверь и вошел ко мне. Никто до тебя не заходил внутрь. Кажется, я всегда была готова к тому, что все может исчезнуть в любой момент. Но только не ты. Ты был настоящим. Ты был настоящей жизнью. Я ощущала поры твоей кожи, я не придумывала, не сочиняла. Ты был со мной, живой и настоящий. В синей палатке, которая протекала, когда шел дождь.

Только той, последней ночью дождя не было.


Он думает, что я сплю. Гладит меня по спине. По телу бегут мурашки, хочется обернуться и впиться в его губы, запустить пальцы в его волосы. Показать, что я не сплю, что я изголодалась по нему. Изголодалась. Но я лежу, не шевелюсь и жду, когда голод станет таким сильным, что больше не вытерпеть.

Я не собираюсь ревновать, хоть и слышала о тебе всякое, Себ. Это было раньше. А сейчас — это сейчас. И я хочу стать новым человеком. Я буду новой, тебе понравится. Тебе понравится любить меня.

Когда ты запускаешь пальцы в мои стриженые волосы, ум отключается, меня захлестывает волна желания, и соски твердеют. Мне хочется обвить тебя всем своим существом — так я и делаю. Обвиваю тебя, как змея. И ты смеешься, уткнувшись в мои волосы, так что они за мгновение вырастают на несколько миллиметров от твоего влажного дыхания, и так крепко обнимаешь меня, что я знаю: больше никогда не останусь одна. И тело выгибается дугой от желания. Ты моя половинка, я нужна тебе. Палатка растворяется в лунном свете, и Возничий уносит нас выше и выше, а потом все взрывается таким ослепительно белым светом, что нам приходится зажмуриться.

После мы дрожим, покрытые пленкой пота, как простыней, и ты вылезаешь из палатки и тащишь меня с собой к воде, которая стала еще холодней, чем прежде. Но внутри мы горячие, и ты держишь меня за руку, вода уже по бедра, уже скрывает наше тело, одно на двоих, и мы падаем, смеемся, плещемся, играем… Я даже не знала, что умею играть, раньше со мной никто не играл.

3. О чем ты не узнаешь

— Неужели ты ни с кем не играла, Сандра? — спрашиваешь ты, вынося меня на берег, как маленького ребенка.

— Не-ет, — и это абсолютная правда. В детстве я совсем не умела играть.

— Все дети умеют играть, — возражаешь ты. Так решительно, что меня разбирает смех.

— Ты думаешь, что всегда прав? — дразнюсь я, а сама думаю — ну и пусть. Ну и что, что ты не прав. Ты никогда не узнаешь, какой я была до того, как встретила тебя. Раньше я делала много такого, о чем теперь жалею, но сейчас это не имеет значения. Например, ты никогда не узнаешь, что я:

резала и царапала себе руки, когда злилась на себя за то, что совсем одна (глупо, правда?);

злилась, что я толстая, уродливая и одинокая, и еще думала, что раз меня никто не любит, то так мне и надо (меня и правда никто не любил);

иногда, если надоедало уродовать руки, морила себя голодом (и никому не хватало сил со мной возиться, такая я была невыносимая).

А однажды, когда мне было четырнадцать, я сбежала в Копенгаген, и моя приемная мамаша чуть с ума не сошла. (Хотя этим-то я горжусь. Села на поезд без билета, а когда появился кондуктор, спряталась в туалете. Классно придумала.)

Но обо всем этом ты никогда не узнаешь, я ни за что не расскажу. Потому что сейчас — это сейчас, и мне довольно того, что ты несешь меня на руках, хотя я тяжелая и мокрая, и вода с моих волос капает тебе на лицо, а ты ловишь ее языком. И я так рада, что ты глотаешь капли с моих прядей. Внутри мы горячие, а носы ледяные. Засыпаем, укрывшись твоей курткой.

Мы просыпаемся в согретой утренним солнцем палатке. Я рассматриваю твое лицо, хотя раньше не решалась. Вдруг я вижу тебя гораздо отчетливее, чем прежде, как будто всего в тебе больше, чем я думала. И мне нравится, что тебя так много. Кожа, волосы, глаза, руки — все большое, больше, чем мне казалось. Только шрам на подбородке такой же маленький, как и прежде. Может быть, ты упал, когда учился кататься на велосипеде? Или подрался? Или ударился, едва научившись ходить? Может быть, ты упал с лестницы, пошла кровь, мама сильно испугалась? Я трогаю белую ниточку шрама пальцем, но почти ничего не чувствую. У тебя такие темные, ровные брови. Как будто ты — мудрец, который знает все на свете. Но рот похож на мой. Можно даже перепутать. Наверное, скажи я, что у тебя мягкие-премягкие губы, а язык как мед, ты обидишься. Поэтому я тебя и не боюсь, хотя у тебя большое и сильное тело, все в черной шерсти. С тобой я верю, что что-то значу. Я есть. Я тоже есть. Тебе на лоб садится муха. Пошла прочь! Я прогоняю муху, ты просыпаешься.

4. Наш третий утренний костер

Мы разводим костер, третье утро подряд, и тогда ты начинаешь говорить. Чай обжигает язык, и ты спокойно сообщаешь, что тебе надо на время уехать. Я поднимаю голову от кружки и спрашиваю, куда и надолго ли.

Ты прохладно улыбаешься и ничего не отвечаешь. Встаешь и говоришь, что пора собирать вещи и складывать палатку, что тебе надо спешить.

Я ничего не понимаю.

Тогда ты начинаешь объяснять медленно и отчетливо, чтобы дошло даже до такой дуры, как я. Ты будешь служить в армии. Год и два месяца. Ничего странного в этом нет. Конечно, это не обязательно и почти никто не служит, но ты гордишься тем, что тебя приняли. Ты поедешь на север, в Вестерботтен, потому что прошел отбор в егерские войска. То есть какое-то время тебя не будет — все это ты сообщаешь с таким видом, словно едешь на край света, где нет даже телефонных проводов. Я вижу, что ты обиделся. Ты ждал, что я буду в восторге. Настоящий мужик, прошел отбор в элитные войска! «В егерский полк берут только лучших». Но мне не хочется прыгать до потолка от радости. Я чувствую, что все это мне не по душе. Что ты собираешься уехать, ты уже приготовился исчезнуть насовсем. По тебе видно. «Было очень хорошо, просто здорово. Если подумать, то даже слишком. И на будущее — я не могу тебе ничего обещать».

Это я — слишком? Неужели я для тебя лишний груз, как камни в кармане? Я сижу на сыром песке и смотрю на полоску берега между соснами и морем.

— Я хочу служить Родине, — говоришь ты. Какие-то непонятные слова.

— Шутишь?

Ты сердишься, раздраженно бросаешь спиртовку в рюкзак.

Я говорю, что хочу поехать с тобой. Что я сама могу купить билет на поезд. Что я тоже могу переехать на север. Как бы в шутку. Чтобы заполнить жутковатую пустоту, которая возникла между нами.

— Я могу делать гамбургеры или убирать номера в какой-нибудь лесной гостинице, — с отчаянием добавляю я.

Ты что, не понимаешь, Себ? Нельзя все так взять и испортить! Нам нельзя терять друг друга!

— А может, и меня возьмут в егерский полк?

— Тебе нельзя туда, — отрезаешь ты и решительно направляешься к красной «хонде». — Пойми, Сандра.

— Не называй меня Сандрой! — я срываюсь на визг.

— Тебя разве не Сандрой зовут?

— Просто С. Эс.

— Ладно, Эс.

Ты кидаешь мне шлем. Я не ловлю его. Сажусь на землю и злобно смотрю прямо перед собой. Ты не подходишь ко мне, не обнимаешь. Только повторяешь, что надо спешить, что надо уезжать.

Мы едем в город, я сижу, обхватив тебя сзади и чувствуя тепло твоей кожаной куртки, хотя в лицо уже дует холодный осенний ветер. Я знаю: что-то заканчивается, едва успев начаться.

5. Ты удивлен?

Наверное, я должна была чувствовать себя избранной, раз оказалась с тобой в той дырявой палатке? Нет, тебе не только со мной надо было попрощаться. С той, другой, ты прощался на стройке.

Я видела вас. Она цеплялась за тебя и не хотела отпускать. А ты, наверное, чувствовал себя ужасно крутым. Вокруг полосатая строительная пленка, как конфетная обертка. А вы карамельки. Липкая начинка лезет наружу, небо нависает серыми облаками.

Интересно, ты увидел меня до того, как я закричала? Удивился? Не помню, кричала ли я какие-то слова или просто вопила. А ты помнишь? Может быть, я выла, как бешеный зверь? А ты ничего лучше не придумал, чем послать меня домой. Как собаку:

— Сандра, домой!

На стройке всегда найдется кирпич или еще что-нибудь острое.

Ты удивился? Наверное, ты не думал, что я такая меткая? Или вообще не успел ничего подумать? А потом уже было поздно. Скоро я тебя забуду. Холодную воду, синюю палатку и песок буду помнить, а тебя нет. Я была там… с кем-то. С кем угодно. Какая разница, с кем.

Не надо цепляться за мелочи, как говорит моя приемная мама. От этого одно расстройство.

6. Скажи спасибо

«Скажи спасибо, что на тебя не завели дело», — сказала психолог. Директор школы и София благодарны, по ним видно. А мне все равно.

— Себ не хочет писать заявление в полицию, — уточняет психолог и выжидающе смотрит на меня. — Так что последствий для тебя, Сандра, не будет.

— Значит, в тюрьму меня не посадят? — иронизирую я. Вопросительные взгляды пронзают воздух, как стрелы.

За окном толпятся мои одноклассники. Выпускной курс, специальность «Медицинский уход». Все знают, что произошло: я пыталась убить Себа Фарука, я ненормальная, мне нужна смирительная рубашка, у меня что-то не в порядке с головой. Пора мне бросать этот «Медицинский уход».

По дороге домой мы с Софией проходим мимо дома, где живет Себ с родителями. Мы идем быстро. Я смотрю прямо перед собой, хотя он все еще лежит в больнице. Но София говорит, что ей не хотелось бы встречаться с его родителями. Мне-то все равно. Зря София беспокоится: в них я кирпичи кидать не стану.


София помогает мне собирать вещи. Старается спрятать слезы, но я-то вижу.

— Все будет хорошо, — утешаю я. — Со мной, наверное, нелегко было, но теперь все наладится.

Она смотрит на меня, приоткрыв рот, как будто хочет что-то сказать, но вдруг убегает в ванную и запирается на замок. Из-за двери доносятся всхлипывания. Бедная София. Но если я сейчас к ней подойду, то пиши пропало. Надо действовать по плану. Я складываю оставшиеся вещи в рюкзак. Пусть она плачет, а я не буду.

Я собрала волю в кулак, теперь у меня стальные нервы. Один раз расслабилась, размякла — в палатке на берегу — и чуть не пропала. Больше никогда в жизни ни перед кем не буду так раскрываться. Показывать человеку, что любишь — опасно, только я не сразу это поняла. Если любишь человека слишком сильно, то всё — ты в его власти. С мамой тоже так было, наверное. Она знала, что я слишком сильно ее люблю — все дети любят своих мам слишком сильно. Если бы она сомневалась, если бы не была уверена в этом, тогда, наверное, не бросила бы меня.

Больше не буду о ней думать. Она того не стоит. Ненавижу всех предателей!

София выходит из ванной. Глаза красные и мокрые. Я подхожу к ней, обнимаю. Коротко. Она понимает почему.

Пора идти на автобус.



7. Междугородный автобус

Стучу головой о спинку кресла, коротко, сильно, раз за разом. Водитель автобуса, идущего из Соллефтео в Стокгольм, наблюдает за мной в зеркало заднего вида. Что я вижу? Что на вокзальных часах 22:02. Осталось три минуты. За три минуты можно передумать, если захотеть. Но я не собираюсь ничего менять. София ушла: я не хотела, чтобы она стояла здесь и ждала. Она мерзла, ее тянуло домой, где тепло и телевизор, — пусть идет, раз уж ничего нельзя изменить. Один раз она обернулась и помахала, а потом исчезла за углом, и я выдохнула. До этого боялась, что передумаю и никуда не поеду. Что стану вести себя как тогда, в детстве, когда она взяла меня к себе. Мне было девять, я висла у нее на шее и заставляла повторять, что она никогда, никогда меня не бросит. Она даже в туалет не могла спокойно сходить, я везде хотела быть с ней. Но теперь она снова свободна. Я взрослая, могу жить одна. И я это докажу. Хотя взгляд все равно скользит по площади за окном. Может быть, кто-нибудь еще пришел со мной попрощаться?

Удары затылка о спинку кресла: тук, тук, тук. Я выстукиваю секунды, одну за другой. Все, время вышло, обратного пути нет.

Автобус едет в ночи. Усталость сменилась странным возбуждением. Вот, оказывается, каков мой путь к свободе. В багажнике автобуса лежат наспех собранные вещи. Немного одежды, несколько книг. «Тебе там много не нужно, правда? — сказала София. — Ты будешь часто приезжать, да?» Я не стала возражать. Зачем ее расстраивать.

Завтра первый рабочий день. С восьми утра. Временная работа в доме престарелых. Для таких дряхлых стариков, которым приходящий соцработник уже не поможет. Работу нашли на удивление быстро. Все сошлись во мнении, что меня надо отправить подальше, проявив необычайное единодушие.

Не могу оторвать взгляда от разделительной полосы, хотя меня тошнит от ее вида. Пытаюсь думать, но перед глазами только эта белая линия. Как будто я стараюсь удержать равновесие, чтобы не упасть. «Ты только подумай, вдруг Себ никогда не поправится до конца?» Да пусть у него хоть до старости голова болит. Зато будет помнить, даже если очень постарается забыть. То, что произошло на стройке, смахивало на фильм, очень даже неплохой. Примерно так:

8. «Месть Сандры»

Черный экран, Ник Кейв поет свои «Баллады про убийства»[1].

Get down, get down, little Henry Lee, and stay all night with me! You won’t find a girl in this damn world, that will compare with me…

Потом становится видно, что черное — это вечерняя темнота. Холодно. На земле изморозь. Под ногами хрустят мерзлые листья. Стройка. Скоро тут будут виллы с гаражами и качелями, но пока — только шаткие штабеля и кучи стройматериалов. Защитная пленка трепещет на ветру.

And the wind did howl and the wind did blow…

Большие полосатые тюки с материалом для изоляции стен. Парень и девушка в черной кожаной одежде лежат на полосатой пластиковой пленке, которая противно шелестит от их движений. Вдруг парень поднимает голову и смотрит прямо в объектив. Он орет:

— Пошла вон! Проваливай!

И тогда в него летит кирпич, парень даже не успевает ничего сообразить. В следующее мгновение он стоит на коленях на земле, спрятав лицо в ладонях. Сквозь пальцы сочится кровь. Девчонка бросается к объективу, сжав кулаки, и колотит того, кто бросил кирпич. То есть меня, Сандру. Кулаки барабанят по моей кожаной куртке.

Потом крупный план: удивленное лицо Себа.

And the wind did roar and the wind did moan…

Продолжение такое: я даю девчонке пощечину, чтобы она пришла в себя.

— Вызывай лучше «скорую», — спокойно говорю ей, кивая в сторону Себа, который лежит на земле в пяти метрах от нас.

Come take him by his lily-white hands, come take him by his feet!

— Или, может, я позвоню?

Девчонка всхлипывает и ежится, потом идет к Себу, но слишком медленно и шатко. Я успеваю первой. Сажусь на корточки рядом с ним, быстро вытаскиваю его мобильный — мне, конечно, хорошо известно, в каком кармане он лежит. Задеваю ремень, звякает связка ключей на цепочке. Выступ бедренной кости под моей ладонью — крупный план — голая кожа на пояснице. Тепло. Девчонка, наконец, добирается до Себа и отталкивает меня. Мобильный вылетает из моей руки, скользит по мерзлой земле. Прочь, в темноту.

And the wind did roar and the wind did moan…

Я иду, не медленно, но и не быстро. Собранно и с достоинством, как и положено главной героине в кино. Меня поглощает мрак. Себ смотрит мне вслед, трет глаза, пытаясь разглядеть меня в темноте: он только что понял, кого из нас любит. И что теряет именно ту, которую любит. А все потому, что был таким идиотом. И еще потому, что Сандра обид не прощает. Та, другая, шарит в темноте, никак не найдет мобильный Себа.

Всхлипывает. Плачет. Как маленькая. Вот дура.


В фильме все должно быть лучше, чем в настоящей жизни. В реальности, когда бросаешь в человека кирпич и видишь, как он падает и течет кровь, становится страшно.


Кажется, я бежала до самого дома. Или нет? Мне вроде было холодно, тошнило. Не думай, Себ, что той ночью пролилась только твоя кровь. Я заперлась в туалете и стала кромсать себе руки.

Почему? Просто потому, что не могла удержаться.


И перестать колотиться головой о спинку автобусного кресла тоже не могу. Бумажный подголовник шуршит. Водитель таращится в зеркало заднего вида, но мне все равно. Сколько времени нужно, чтобы забыть тебя, Себ? Те дни и ночи, которые мы провели в дырявой палатке — их уже нет? Если один из нас все забыл, то, может быть, ничего вообще не было? Чем настоящая жизнь отличается от сна или мечты? Множеством мелких деталей: прикосновением ледяной воды, теплом внутри спального мешка, пусть и мокрого. Кисловатым запахом сырых дров, которые все же разгорелись. Гранью между лунным сиянием, пронзавшим ткань палатки, и рассветом, осторожно сочившимся внутрь. Ты не мог этого забыть.

9. Утро, Стокгольм

Автобус подъезжает к вокзалу еще до рассвета. Я не замечаю, как остальные пассажиры достают сумки с верхних полок, готовятся к прибытию. Я глубоко сплю, в животе комок пустоты. Просыпаюсь, когда кто-то задевает меня сумкой. Мерзну, как бывает в автобусе после долгой ночной дороги. Взъерошиваю недавно остриженные волосы. Пытаюсь облизать пересохшие губы, но слюны не хватает. И гигиеническая помада закончилась. Я натягиваю куртку, беру рюкзак и выхожу из автобуса вслед за всеми.

В пути я не обращала внимания на других пассажиров, даже не заметила, что почти все места в автобусе были заняты. Теперь все собрались у багажника и боятся, что именно их чемодана или сумки не окажется на месте.

Сутулятся, ежатся от ветра на фоне мокрого, серого утра.

Водитель ставит мою коричневую сумку на тротуар. Глядит на меня. Я вызывающе смотрю в ответ. Потом натянуто улыбаюсь, надеясь, что выйдет мило. Как будто это не я, а кто-то другой. Настоящая Эс не может мило улыбаться таким промозглым утром. У водителя растерянный вид.

Я с облегчением запихиваю сумку в камеру хранения на вокзале. Откуда-то пахнет кофе, я пробираюсь сквозь толпу людей, спешащих к метро. Уже без четверти восемь. Старичок в перчатках без пальцев невыносимо фальшиво играет на аккордеоне. Денег ему никто не бросает, а он знай наяривает — все громче, все фальшивей. Инвалид в коляске бормочет, как робот: «Лотерейные билетики, лотерейные билетики».

В четверть девятого я перехожу улицу и нахожу нужный адрес.

10. Дом престарелых с медицинским уходом.

Тщедушная старушка с ходунками перегораживает вход в лифт и на лестницу. Раздраженно толкая перед собой ходунки, она пытается удержать дверь лифта. Я протискиваюсь вперед и придерживаю перед ней дверь, она смотрит на меня с детской улыбкой, словно с конфетной обертки.

— Спасибо тебе, девочка! Меня зовут Агнес. Агнес Ларсон.

Пока мы едем в лифте, она бодро расспрашивает меня, кто я такая и что делаю в этом доме.

Мое появление в доме престарелых с медицинским уходом не проходит незамеченным. Агнес представляет меня всем и каждому с таким воодушевлением, что ее тоненький голос то и дело срывается на фальцет. Старухи тянут морщинистые шеи, как ящерицы, некоторые даже пытаются потрогать меня.

— У тебя такая куртка — это потому что ты ездишь на мотоцикле? Что говоришь, Агнес? Она с самого севера?! Господи ты боже мой! Ты же, наверное, совсем устала!

Я стараюсь спрятаться от их жадно любопытных взглядов. Чувствую себя бессловесной зверушкой, которую выставили напоказ.

— Может быть, она буйная? — шепчет себе под нос сухонькая старушка, стоящая в углу. — А то зачем ей такой ошейник, как на собаке?

Я могла бы его снять. Хотя пусть боятся, меньше будут трогать своими жилистыми руками, мять, как кусок ткани на распродаже.

Мне хочется сбежать от этого сборища шамкающих ртов, сухих губ. Спуститься вниз на лифте и больше никогда не возвращаться.

Но на пути стоит женщина в светло-желтом халате, так что сбежать я не могу.

— Хорошо, что ты быстро нашла дорогу! — Женщина берет меня за руку и ведет к застекленному кабинету. На черной табличке белые буквы «Приемная». Каждый вдох кажется смертельно опасным.

— Мари Ульсон, — представляется заведующая, пока я разглядываю ее безупречно выщипанные брови.

— А ты Сандра?

Мне ничего не остается, кроме как кивнуть и присесть на стул. Желтый халат Мари выгодно оттеняет розовый румянец, глаза блестят, и вся она кажется свежевымытой. Сама я, наверное, заспанная и бледная. Язык наждачной бумагой трется о нёбо. Мари выжидающе смотрит на меня. Теперь моя очередь что-нибудь сказать.

— Ты только что приехала?

Я киваю, и мне кажется, что ее совсем не беспокоит моя усталость.

— Наверное, и позавтракать не успела?

— Я реши ла, что лучше вовремя прийти…

Мари дружелюбно улыбается и предлагает выпить кофе в комнате отдыха.

— Кажется, у нас там есть хлеб. И сыр. Если не засох, конечно.

Старичье впилось в нас взглядами и не собирается отпускать.

— Ну, сейчас ее научат уму-разуму, — шипит старушечий голос.

— У Мари все по струнке ходят, — кивает соседка.

Наконец мы садимся пить кофе.


Остаток дня я провожу, ничего толком не понимая. Стараюсь не выходить из бельевой, где мне поручили считать простыни и полотенца.

Стоит выйти в коридор, как старики сверлят меня любопытными взглядами, стараясь проникнуть в каждую складку и щелку. Они изголодались по жизни, по живым запахам.

Вампиры, почуявшие свежую кровь.

11. Комнатка с кухней и душевой

В пять вечера я забираю чемодан из камеры хранения и спускаюсь в метро. Выхожу где-то на севере города. Станции почти не видно из-за лесов и строительных материалов.

Я стараюсь не смотреть на груды каменной плитки, которой запросто можно расшибить кому-нибудь голову, если получше прицелиться. Делаю глубокий вдох.

Дом, в котором мне предстоит жить, весь в строительных лесах. Я протискиваюсь к двери подъезда, чувствуя, как накатывает тошнота. Ну почему везде, где я ни окажусь, сплошная стройка?

Рядом со входом пыхтит бетономешалка. Никому, конечно, и в голову не приходит, что внутри может быть спрятан труп. Нет, в бетономешалке — только бетон и больше ничего.

На коврике под дверью скопился целый ворох рекламы. Мне повезло: удалось снять жилье, хотя времени было в обрез. «Веди себя хорошо и следи за квартирой. Люди за тебя поручились — смотри, не подведи. Сказали, что Сандра Нильсон, девятнадцати лет от роду, в общем и целом порядочная девушка — вот и будь порядочной».

Я обхожу квартиру — если так можно сказать о комнате с кухонным закутком и душевой. Включаю свет, трижды спускаю воду в туалете для проверки. Крыс тут нет, змей — тоже. Проверяю плиту, открываю окно. Падаю на кровать: матрас совсем не пружинит. Занавеска в душевой висит на одном крючке — надо приладить получше, пока совсем не упала. А то нечем прикрыть плесень в углу.

Я разбираю вещи, застилаю кровать, устраиваюсь в новом доме.

12. Independence Day[2]

— Привет, София! Говори громче, не слышно. Нет, я не в квартире, я в городе. Поесть собралась. Да, с одной… коллегой. Симпатичная девчонка, тоже с севера. Из Умео. Не могу больше говорить, нам пора. Ага… Она город знает. Услышимся. Все, деньги на карточке заканчиваются. Обнимаю.

Я быстро кладу трубку, пока София не начала расспросы. Я свой долг выполнила: позвонила, успокоила. А она, конечно, весь вечер будет думать, что это за коллега с севера.

Домой я поеду не скоро. Может быть, на Рождество.

Шагая по слякоти на улице Кунгсгатан, я вдруг чувствую, что ужасно проголодалась. Покупая гамбургер, вспоминаю голубцы, которые готовит София. В кафе куча народу, и я выхожу на улицу, чтобы спокойно поесть. Заглядываю в окна ресторанов — какой выбрать? Где отметить свой «день независимости»? Везде полно народу, очереди. Не понимаю, почему — вроде будний день. На севере в такой час все сидят по домам.

Вдруг передо мной вырастает спина: черная кожаная куртка, темные волосы. Внутри все сжимается: хочется броситься к нему, обнять, запустить руки под куртку. Мысли путаются: а вдруг невозможное возможно… Парень переходит улицу, и я вижу его профиль: нет, невозможное по-прежнему невозможно. И походка не как у Себа. В голове звучит злобный голос: ты же собиралась его уничтожить, разве нет? А сама пялишься на парня только потому, что со спины похож на него! Возьми-ка себя в руки, Эс.

Останавливаюсь перед запотевшим окном: в тесноте ресторана снуют люди, как рыбы в аквариуме. Примет ли косяк рыб и меня? Или придется забиться в угол и глядеть оттуда несчастным мальком? Стук в окно. Два парня, протерев запотевшее стекло, жестами зовут меня войти. Я чувствую, что краснею, и уже делаю шаг к входной двери, как вдруг замечаю, что парни смеются. Гогочут во всю глотку, так что пиво чуть не плещет через край. Я тут же поворачиваю и шагаю прочь. Скорее прочь отсюда, от этих сальных взглядов.

В метро я спускаюсь почти бегом, но кто-то все же успевает схватить меня и не отпускает.

— Красотка… Пойдем-ка со мной… — сипит вонючая пасть.

Вырываясь из цепких лап, я вижу лицо — нет, красную ухмыляющуюся рожу. Но меткий удар коленом в пах стирает ухмылку. Из красной рожа превращается в малиновую, и парень опускается на ступеньки. Я бегу к перрону, а он кричит мне вслед: «Сука! Грязная сука!»

Надеюсь, ему по-настоящему нестерпимо больно, так что он будет сидеть на ступеньках, пока я не уеду.


Меня тошнит. Я падаю на зеленое клеенчатое сиденье в вагоне и сижу, глядя на проносящиеся мимо станции. Чем дальше, тем лучше. Все-таки я поставила этого урода на место. Попадись мне еще раз!

В животе какая-то ноющая пустота. Одиночество. То, что не приятно — мучительно. То, что мучительно — позорно. Позор тебе, Сандра Эс. Позор мне.

Выхожу из вагона и вижу телефон-автомат. Красный металлический корпус так и светится. Это же знак: позвони, позвони, он только и ждет, когда ты позвонишь… Скоро он наденет солдатскую форму, и тогда ищи-свищи, но пока он дома и ждет твоего звонка. Именно твоего, Эс! Ту, другую, он уже забыл. Ведь он не может позвонить тебе сам — у тебя нет телефона, а он знает лишь, что ты уехала в Стокгольм, больше ничего. И где ему тебя искать?

На телефонной карточке восемь единиц. Ладно, попытка — не пытка.

Отвечает мама Себа.

— Нет, его нет дома. Попросить его перезвонить?

Я кладу трубку. Не знаю, мучительно это или позорно. Надеюсь, она не поняла, что звонила маньячка — метательница кирпичей.

Черт, Себ, мне так нужен твой голос, прямо сейчас. Восемь единиц на карточке. Та синяя палатка и все, что в ней было, — это не повторится. Земля вращалась так быстро, что встречный ветер задувал под брезент. Вот о чем ты будешь рассказывать своим внукам через много лет!

Фонари у подъезда не работают, в окнах тоже нет света. Остановившись у входа, я читаю имена жильцов на табличке — просто чтобы почувствовать, что тут тоже кто-то живет. Только ложатся они, наверное, рано. Или все уехали, и я буду одна в этом огромном доме? Нет, не может быть. Они просто спят и видят сны в ожидании нового дня. Новой, лучшей жизни.

Приняв теплый душ за хлипкой занавеской, я забираюсь в постель и закрываю глаза. Будильник зазвонит в семь: цифры светятся в темноте, словно красные глаза. Маленькие миленькие вампирские глазки.

Забыла задернуть шторы. Ну и ладно, третий этаж все-таки. Кто сюда будет заглядывать? Только Большая Медведица среди туч.

13. Следующее утро. Юдит Кляйн

Застегивая желтый форменный халат, я замечаю какое-то беспокойство в столовой. Старики о чем-то оживленно говорят, приподнимаясь и указывая пальцем на высокую худую женщину, которая твердой поступью шагает по коридору. Она одета в бордовый халат, белоснежные короткие волосы зачесаны назад. Рядом с ней остальные старики похожи на мокрых куриц. Но Мари не пускает эту даму в столовую.

— Только с ней одной и бывают неприятности, — поясняет Мари. — Комната номер пять.

— А почему ей нельзя завтракать вместе со всеми?

— Конечно, можно! Однако мы решили — общим голосованием, демократически, — что в столовую можно приходить только переодевшись. Так всем приятнее и уютнее. А кто устал и не хочет переодеваться, может попросить принести завтрак в комнату. Что мы с тобой сейчас и сделаем. Заодно познакомишься.



Я собираю завтрак под руководством Мари.

— Ей нужен чай, тосты и сок. Больше ничего. Хлеб не пересуши — за этим она строго следит. Осторожно! Поменьше масла!

— Все-то нянчатся с этой Юдит! — завистливо сопит Агнес. — Как будто она какая-то особенная!

Я несу поднос в комнату номер пять. Сок немного расплескался, чай успел остыть.


Юдит Кляйн лежит на кровати спиной к нам, уставившись в серую стенку. Мари сообщает, что мы принесли завтрак и что она хочет представить новую сотрудницу по имени Сандра Нильсон, но Юдит Кляйн не реагирует. Мы ждем, но она так и не оборачивается. Мари жестом велит мне поставить поднос на прикроватный столик.

— Приятного аппетита! — произносит она, обращаясь к угрюмой спине.

Как только мы оказываемся в коридоре, Мари поясняет:

— С ней такое бывает. Зайди чуть позже — может быть, настроение исправится. Юдит бывает очень милой и веселой. Правда, последнее время она все больше лежит в кровати и дуется.

Я пью кофе, мирно беседуя со стариками в столовой. Мне предлагают самые разные услуги — от массажа ступней до химической завивки. Старушка по имени Вера, бывшая швея, уверяет, что именно этот оттенок — желтый, как вот у этого халата, — идет мне больше всего.

— Подходит к цвету волос и глаз.

— А мне кажется, она в нем бледная! — пищит Агнес. — Ей к лицу красный, он бодрит! И волосы — надо выкрасить в рыжий. Черный к месту на похоронах.

Допив кофе, я иду к Юдит Кляйн, чтобы забрать поднос.

Она сидит на кровати. Увидев меня, со стуком ставит чашку на стол. Карие глаза внимательно изучают меня.

— И кто ты такая?

— Сандра Нильсон, — говорю я, протягивая руку.

Старуха делает вид, что не заметила моего жеста. Она смотрит в окно, как будто ждет важного гостя, который вот-вот влетит в комнату и сядет на подоконник.

— Можно забрать поднос?

Не дождавшись ответа, я тянусь к столику, и тут она хватает меня за руку и крепко сжимает запястье.

— Забрать, значит, хочешь?.. — спрашивает она, вперив в меня взгляд, но через пару секунд отпускает руку и равнодушно произносит: — Конечно, забирай. Пожалуйста.

— Если вы закончили завтрак. А то я могу подождать.

— Неужели. Я думала, в этом заведении все ужасно спешат.

— Я не знаю. Я новенькая.

— Тогда тебе многому предстоит научиться.

И вдруг поднос оказывается на полу, а чай и сок стекают по складкам моего халата. И непонятно, я уронила поднос или Юдит Кляйн столкнула его со стола. Вот вредная бабка!

Я наклоняюсь, чтобы собрать осколки. Она дергает мой кожаный ошейник:

— У тебя есть собака?

И она еще смеется, ведьма! Смех наглый, с хрипотцой. Побледнев от гнева, я поднимаю поднос.

— Ошейник-то для собаки?

Вырвав кожаную полоску у нее из рук, я быстро покидаю комнату. Ноги моей здесь больше не будет.

14. Глупые мечты метательницы кирпичей

В этом городе почти всегда туманно и серо. День идет за днем, и ни конца им, ни края. Я уж и забыла, как давно здесь живу. За окном — строительные леса и рабочие. Они молча смотрят на меня, я — на них. Кроме нас, во всем доме никого. Жалюзи я опускаю не всегда, даже после душа. Мне плевать.

София рассказала по телефону, что Себ уехал. Они случайно встретились на улице, он передавал привет. Сказал, что завтра едет в Арвидсъяр служить в егерских войсках. Если выдержит, конечно. Там все-таки одна из самых крутых военных школ Швеции (это я прочла в энциклопедии в кабинете Мари). Не все, наверное, доучиваются до конца. Хотя в Себе я не сомневаюсь.

Я сказала Софии, что и слышать о нем не хочу. Хотя вообще-то обрадовалась, когда она сказала, что у него был грустный вид. Я бы его утешила, приласкала… гладила бы маленький шрам на подбородке и большую рану на лбу… ох, как я тебя обнимала бы, Себ… между соснами и морем…

— Он все еще носит повязку, — сказала София. По ее голосу нельзя было понять, что она думает.

Да пусть хоть всю жизнь носит! Пока на лбу повязка, он меня не забудет.

Мой новый дом стоит недалеко от берега, и по ночам, лежа в постели, я думаю о Себе и вспоминаю ночь в палатке у моря. Вообще-то я совсем не хочу о нем думать, это бесполезно. Но все-таки. Все-таки если бы мы успели узнать друг друга получше… Тогда я не бросила бы тот кирпич. И ничего, если бы ты даже отправился на Северный полюс, мы все равно были бы вместе. Мы что-нибудь придумали бы. Ты находил бы возможность позвонить, ухитрялся бы всеми правдами и неправдами. Находил бы телефоны в пещерах и заброшенных избушках. Звонил бы в самые неожиданные моменты. Я видела такое в кино.

Мы замирали бы от счастья, услышав голос в телефонной трубке.

Мы знали бы, что каждый прожитый день приближает момент встречи.

А потом мы отправились бы в кругосветное путешествие на твоей красной «хонде», чтобы в конце концов найти место, которое стало бы только нашим. Морской берег, корявые корни сосен в песке. Но среди корней нашлось бы ровное место, чтобы поставить палатку.


После таких дурацких грез я всегда просыпаюсь злой. Быстро принимаю душ, натягиваю одежду, бегу в метро с такой скоростью, будто за мной гонятся. А гонятся за мной эти нелепые, глупые детские мечты.


Работа однообразная — знай себе приноси и уноси посуду, заправляй постели, переговариваясь со стариками. В комнату номер пять я не захожу, стараюсь держаться подальше от этой ведьмы Кляйн. А она уже четыре дня не встает с постели, хотя со здоровьем у нее все в порядке. Мари говорит, что Кляйн выражает протест. Протестует она против всего, а главным образом — против того, как с ней обошлась жизнь.

15. Кровать в комнате номер пять

Я подняла Юдит с постели и перетащила в кресло у окна. Пришлось немало побороться: мы обе запыхались, а она вдобавок расцарапала мне руки.

— Вы что, не понимаете, что я не могу сменить белье, пока вы не встали? — говорю я, потирая царапины.

— Тебе надо прививку от столбняка.

Она издевается! Вот нахалка. Повернувшись к ней спиной, я сдергиваю белье с постели. И почему мы должны стелить чистые простыни таким, как она? Может быть, если оставить ее зарастать грязью, она одумается?

Вдруг старухина фигура вырастает рядом со мной — я аж вздрагиваю от неожиданности! Она тянет простыню на себя, разглаживая морщинки на ткани.

— Так-то. Теперь гладко, — говорит она, уже снова сидя в кресле — надо же, какая шустрая. — Застилай, застилай!

— Да вы просто всех обманули, да? Вы можете жить одна и сама за собой ухаживать, так ведь? Сил у вас — хоть отбавляй!

— Ты скоро? У меня спина ноет в этом кресле.

Заправив постель, я ухожу. Пусть сама ложится, помощь ей не нужна. Других она обдурила, а меня — не выйдет.

16. Напряженные плечи

Я сердито гремлю тарелками и чашками, ставя их в посудомоечную машину, и вдруг чувствую дыхание у себя за спиной. Обернувшись, вижу Юдит Кляйн, которая протягивает мне тарелку. Онемев от удивления, я беру ее и ставлю в машину, а Юдит тем временем споласкивает еще одну и снова протягивает мне. Тарелку за тарелкой, чашку за чашкой. Молча.

— Ты могла бы зайти ко мне на минутку? Ну, когда доделаешь свои дела… Если у тебя есть… — Юдит Кляйн умолкает, вытирая худые руки о халат. Бледные руки с набухшими голубыми венами. Поворачивается и уходит.


Почему я боюсь войти к ней в комнату? Чего мне бояться? Что эта пенсионерка захватит меня в плен? Привяжет к батарее пояском от халата и станет избивать зубной щеткой?


Юдит сидит у открытого окна спиной ко мне.

— Наверное, я тебя обидела? — произносит она, не оборачиваясь и все же как будто точно зная, где я стою.

— Ничего, у меня по утрам тоже настроение никудышное, — отвечаю я.

— Мы тут всяких видали, — смеется Юдит. — Помоги мне надеть тапки.

— А вы не боитесь, что я их украду? Раз уж вы тут всяких видали, — передразниваю я.

Юдит Кляйн с улыбкой вытягивает ступни, на которых болтаются тапки. Я наклоняюсь, чтобы помочь надеть их как следует, и вдруг она вцепляется мне в волосы.

— Зачем ты их красишь?

— Отпустите! Вы с ума сошли, да?

Юдит ослабляет хватку, я в бешенстве поднимаюсь, провожу рукой по голове — кожа ноет от боли.

— Имейте-ка в виду — руками не трогать!

— Тебе что, не нравятся твои собственные волосы?

— Я крашу волосы в черный цвет, потому что мне хочется черные волосы. Понятно?

Юдит задумчиво кивает.

— А на следующей неделе мне, может быть, захочется красные. Или зеленые, — продолжаю я.

— Послушай… у меня так болят плечи, — Юдит вдруг заглядывает мне в глаза с неожиданно смиренным видом. Деваться некуда. Я нехотя принимаюсь массировать ее плечи — осторожно, хотя больше всего мне хотелось бы ущипнуть ее морщинистую кожу.

Юдит жмурится от удовольствия.

— А можешь помочь мне покрасить волосы? В черный цвет, у меня такие раньше были.

— Нет. Если краска попадет в глаза, вы можете ослепнуть.

Что она себе вообразила? Что я бюро добрых услуг?

— Ах вот как. Но ты-то не ослепла?

— Пока нет. Ну, достаточно, — я опускаю руки.

— Еще немного, ну пожалуйста!

Придется еще помять ее. На этот раз я спешу, массирую кое-как. Но Юдит, кажется, все равно приятно.

— У тебя одной и есть сила в руках! Мари только и знает, что щипаться, а у Бритты, бедняги, руки дрожат. Может быть, тебе заняться массажем? В будущем? — предлагает Юдит, взяв меня за руки с таким видом, будто сделала важное открытие.

— Не знаю… Массажем? Мутное какое-то дело.

— Брось. Чего только люди не придумают. Здесь-то ты не задержишься?

— Несколько месяцев поработаю.

— Почему ты здесь? Что ты тут забыла?

— Ничего. Просто работаю.

Юдит с сомнением разглядывает меня.

— Чепуха на постном масле. Ну что ж, игра не задалась. Каков вопрос, таков ответ.

— А можно и вообще не играть. Можно просто молчать.

— Хотя, согласись, это довольно скучно. Кое с кем можно и поговорить.

— Кое с кем?

— Ты же от чего-то бежишь, Сандра. Правда?

Ну вот, начались расспросы, — думаю я, прикусив губу. Пора сваливать. Если старухе нужны интересные истории, пусть почитает книжку. Я могу принести из библиотеки.

Но Юдит молчит и смотрит на меня, а потом гладит по руке.

— Храни свои тайны. Люди охочи до чужих историй. А я придумала, что мы сегодня сделаем!

Я с удивлением смотрю, как она резво сбрасывает халат и начинает одеваться.

— Ты города не знаешь, так?

— Не очень-то.

— Тогда пойди и спроси Мари, можно ли нам с тобой прогуляться, — говорит Юдит и тут же добавляет самым решительным тоном, как будто испугавшись, что я стану возражать: — Скажи, что мне просто необходимо прогуляться — именно сегодня. Иначе я закачу скандал. Она знает, о чем я.

17. Улица Вестерлонггатан

Вот уж не ожидала такого от старушки! Сначала валялась, как мешок с сеном, а теперь шагает так бодро и ловко, что я вот-вот потеряю ее из виду. Наконец-то, остановилась — у витрины магазина на улице Вестерлонггатан. Старомодные шляпы, золотые буквы «МОДА» на черном фоне. Вся лавочка — словно памятник ушедшим временам.

— Такое, наверное, уже никто не покупает?

— Пойдем! — Юдит целеустремленно распахивает дверь магазина.

Навстречу нам из полумрака выходит пожилая дама в черном платье.

— Мы хотели бы взглянуть на ту вишневую, с витрины, — решительно заявляет Юдит. Хозяйка магазина ковыляет к витрине и достает шляпу. — Это для юной дамы!

Я немею от изумления и не успеваю даже пикнуть, как вишневая шляпа оказывается у меня на голове. Юдит тут как тут: поправляет, загибает поля, сдвигает шляпу назад и вперед.

— Красиво! — нахваливает она.

Хозяйка магазина восхищенно кивает:

— Нечасто к нам заходит молодежь!

— Да и шляпу такой хорошей работы нечасто увидишь, — продолжает нахваливать Юдит. — Хотя моей внучке больше к лицу синий…

— Увы… Впрочем, я, конечно, могла бы изготовить и синюю… — задумчиво произносит старуха.

— И сколько времени вам понадобится?

— Две недели… или, может быть, десять дней…

— Жаль. Таким временем мы не располагаем. Но в любом случае — благодарю!

Старая шляпница разочарованно смотрит нам вслед.

— Барахло! — сердито заявляет Юдит, как только мы оказываемся на улице. — Ты поля пощупала? Слишком мягкие. Прослойки надо класть как следует — иначе шляпа до первого дождя…


Юдит заранее выбрала кафе и теперь с восторгом заказывает ванильные пирожные. Мы садимся за столик у окна, которое выходит на улицу: там мужички в шапках-ушанках вешают зеленые гирлянды, увитые красными лентами.

— Все нынче куда-то спешат, — замечает Юдит. — Рождественские украшения в ноябре. Ты почуяла запах в том магазине? Не тот, что теперь.

— Ну, пылью пахло. Трудно дышать.

— Тканью. Кофе и деревом — шкафы деревянные и сундуки, полные лент и тесьмы…

— Расскажите!

— О чем?

— О себе.

— А ты? Так и будешь молчать, как рыба?

Хорошо, что другие люди не умеют так сверлить взглядом. Я снова принимаюсь грызть ногти.

— Прости, — говорит Юдит и набрасывается на ванильное пирожное. — О, я и не думала, что здесь до сих пор делают такой вкусный ванильный крем! Попробуй только!

Юдит жует зажмурившись, а я тем временем разглядываю ее лицо. В эту минуту кажется, что ей не больше шестидесяти, а утром можно было дать все сто.

— Ты веришь в любовь, Сандра? — внезапно спрашивает Юдит, не открывая глаз.

— Нет, — быстро отвечаю я, хотя во рту тут же чуть не пересыхает. — То есть вы что имеете в виду?

— Ты веришь, что есть такое чувство, которое сильнее всех других? — поясняет Юдит, подчеркивая каждое слово.

Я надкусываю пирожное, делаю глоток чаю, а Юдит Кляйн все сидит с закрытыми глазами и ждет ответа.

— Любовь — это просто слово, вот и все. Самое затасканное и самое лживое слово в мире. Почему мы все время делаем вид, что устроены сложнее, чем животные?

Наверное, я продолжила бы рассуждать, если бы Юдит не перебила с довольным смехом:

— А что ты знаешь о животных? Какие у них представления о жизни?

— А им плевать на представления. Они просто спариваются, вот им и хорошо.

— Это тебя в школе такому научили?

— Ну, некоторые живут вместе всю жизнь.

— Ты сейчас о животных?

Я киваю. Мне как-то спокойно сидеть тут и болтать со старушкой, у которой за плечами такая длинная жизнь. На улице мельтешат и суетятся люди, а мы сидим, защищенные стеклом, как броней.

— У некоторых животных самцы носятся от гнезда к гнезду и ловят момент. И самок это устраивает, они пускают к себе чужаков на пять минут перепихнуться. А самцов потом ищи-свищи. Ни слуху ни духу.

— А ты такого хочешь, Сандра? Чужака, от которого потом ни слуху ни духу?

Я пожимаю плечами, глядя в окно.

— Ох, чему вас только теперь не учат.

— А вас что, ничему не учили?

— Как же, учили. Что Бог есть любовь и что люди стали плодиться и размножаться по его воле.

— Плодиться и размножаться?

— Да, производить потомство.

— Похабно как-то: плодиться и размножаться. Так что, и в Библии написано?

— Не знаю, я своими глазами этих слов не видела.

Юдит откусывает от пирожного и медленно жует.

— Значит, ты не веришь, что люди могут жить в любви целую жизнь?

— Лучше вы ответьте. Это вы жизнь прожили.

Юдит молча крутит в руках десертную ложечку, как будто ей вдруг ужасно захотелось разглядеть гравировку. Я могла бы сказать, что любовь есть, но живет недолго. Одну дождливую ночь.

— Восхитительный ванильный крем! Барышня, принесите нам еще по пирожному, будьте так любезны. А что, твоя мама не рассказывала о любви? Как все мамы?

— У меня мама приемная. С девяти лет.

— А она одинокая, твоя приемная мама?

Я киваю и отхлебываю чаю — глоток за глотком, чтобы рот был занят. И зачем я только стала рассказывать. Сейчас начнется допрос, и она выудит из меня все до конца. Старухи — те же вампирши, не видать мне теперь покоя.

Но Юдит больше ничего не спрашивает. Смотрит на официантку, как будто ничего, кроме ванильных пирожных, ее не интересует. Вот и отлично — может быть, у нее провалы в памяти от старости, и она уже забыла, о чем спрашивала.

Приносят пирожные, одно из которых предназначается мне.

— Если не доешь, возьмем с собой, — шепчет Юдит, как будто замышляет преступление. — Сколько тебе лет, Сандра?

— Называйте меня Эс. Ненавижу имя Сандра.

— Эс? Это что, имя?

— Ну, можно писать с двумя «с» — Эсс.

— А когда у тебя плохое настроение, то с одной? Эс?

— Когда у меня плохое настроение, то имя вообще не нужно.

18. Смертельный яд

Обратно мы едем на автобусе. Юдит Кляйн сидит, снова погрузившись в себя, прикрыв глаза и чуть раздвинув тонкие губы. Можно подумать, что она спит — хотя автобус полон народу. Осторожно положив руку, испещренную голубыми венами, на мою, она шепчет:

— Если любовь есть, то это смертельный яд. Если другой человек может проникнуть внутрь тебя и остаться там, а ты не в силах его выгнать.

Я искоса разглядываю ее худую шею, торчащую из ворота пальто, и коричневый берет, из-под которого выбиваются завитки белых волос.

— Пора возвращаться к этим занудным бабкам, — бормочет Юдит, как только мы входим в дом престарелых. Прислонившись к двери лифта, она смотрится древней старухой.


Позже, засунув руку в карман, я обнаруживаю внутри что-то мягкое и липкое. Это половинка ванильного пирожного из кондитерской, завернутого в салфетку.

19. Жалюзи

Я иду к дому через парк, и пакеты с продуктами, которые я несу в руках, бьют по ногам. Может быть, если заполнить шкафы банками фасоли в томатном соусе, коробками спагетти и бутылками кетчупа, в квартире станет уютнее. Надо как-то бороться с пустотой. Надо занять пространство едой и рулонами туалетной бумаги, тюбиками зубной пасты и газетами.

Дом светится, как фонарь: на лесах полно рабочих в комбинезонах и строительных прожекторов. Провода извиваются, как змеи, радио голосит в темноте. Четыре парня колошматят по фасаду инструментами, откалывая огромные куски штукатурки.

— Дом-то что, сносят? Хоть бы сказали! — сердито кричу я.

Парень с жидкой бородкой, в синей спецодежде пожимает плечами:

— I don’t understand.

— I live here!

— We shall make reparations. But we thought that all the people had moved away, — смеется он. Вот нахал!

— Not me.

— Okay. We shall try to warn you if it’s falling down. The house I mean[3].

Я вхожу в подъезд; такое чувство, что дом вот-вот рухнет. Так вот почему мне досталась эта квартира. Все жильцы переехали, им дали временное жилье. Я одна буду тут куковать, пока дом не развалится.


В кухонном окне маячат рабочие. Когда я сливаю воду из кастрюли со спагетти, тот, с жидкой бородкой, машет мне и ждет, улыбаясь и засунув руки в карманы. Я подхожу к окну и смотрю на него. Парень жестом просит открыть окно. Я приотворяю раму.

— I just wanted to tell you that you have to say if we are disturbing you too much!

Он говорит по-английски, как русский бандит из кино. И пусть не морочит мне голову — как будто если я попрошу не мешать, они пойдут ломать другой дом!

— Well, someone pays you to work here, on this house, right?

— Right. My name is Marek. From Krakow, — он улыбается и, кажется, не спешит возвращаться к работе.

— And I’m Sandra. Where’s Krakow?

— In Poland. We are all from Poland.

— Okay. I see[4].

Мне хочется закрыть окно. Парень стоит так близко, в полуметре от меня. Я киваю, давая понять, что разговор окончен, и закрываю окно. Немного поколебавшись, опускаю и жалюзи. Потом стою и гадаю, ушел он или нет. Наконец приподнимаю жалюзи и выглядываю: он повернулся ко мне спиной и шагает к своим приятелям. Двигается так ловко, как будто всю жизнь только и делал, что лазал по строительным лесам. Мелкие уверенные шаги, полный контроль над телом. Я опускаю жалюзи и возвращаюсь к кастрюле со спагетти.


Работают они до половины одиннадцатого. Я включаю телевизор, но картинка дрожит и плывет. Тогда я раздеваюсь, забираюсь в постель и довольно быстро засыпаю, несмотря на шум. Проснувшись от тишины, встаю и подхожу к окну, чтобы приподнять жалюзи: те четверо рабочих складывают инструменты в старый микроавтобус возле дома, смеясь и толкаясь, как дети. Тот, которого зовут Марек, вдруг срывается с места и бежит к лесам. Остальные кричат ему вслед. Схватив какую-то забытую вещь, он возвращается к своим приятелям. Микроавтобус стартует с таким ревом, как будто мотор вот-вот взорвется.

На улице становится совсем пусто. Я дрожу в ночной сорочке. Даже не знала, что в большом городе может быть так тихо. Этот дом и весь этот район совсем не похожи на Стокгольм, каким я его представляла. Они будто из другого времени. Кто знает, может быть, одним прекрасным утром я проснусь в груде кирпичей. Я так крепко сплю, что все может случиться.

Над парком поднимается почти полная луна. Под деревом остановилась пара, мужчина и женщина. Когда они целуются, у меня кружится голова и перед глазами все плывет, как в тумане. Почему обязательно у меня под окном? Пол качается под ногами, как палуба корабля.

Лежу в постели, а внутри будто ножом режет и колет. В комнате темно. Я лежу, обхватив себя руками. Не особо приятно — мои руки не похожи на руки Себа, да и неудобно. Провожу ладонью по животу, глажу нежную кожу.

20. Ночь, 3:43

Я в цирке, под самым куполом из синего брезента. Я вишу вниз головой, согнув ноги в коленях. Юбка свисает на лицо, так что перед глазами у меня только красная ткань, которая лезет в рот и в нос, мешая дышать. Я на секунду расцепляю пальцы, чтобы поправить юбку, но она снова падает, лезет в рот. Меня тошнит. И тут я вдруг понимаю, чему аплодирует и смеется публика. Холодно между ног, мерзнут бедра, меня знобит: я голая.

Проснувшись, я обнаруживаю, что совсем запуталась в пододеяльнике, влажном от пота. На часах три сорок три. Я встаю и приподнимаю жалюзи. Луны больше не видно, рабочих на лесах тоже.

21. Вечер

— Не иди у нее на поводу! Иногда она вызывает персонал, только чтобы поболтать, когда ей одиноко.

Я в недоумении: разве мы не должны разговаривать с подопечными? Разве не нужен любому человеку собеседник, готовый выслушать?

— Дел у нас очень много, — поясняет Мари, бросив на меня холодный взгляд. — Ты нужна не только Юдит Кляйн. Замечательно, что у вас хорошие отношения, но не позволяй ей думать, что ты полностью в ее распоряжении.

Поэтому я не приближаюсь к комнате номер пять до самого вечера.

Юдит лежит на спине, укрыв ноги пледом, и слушает, как мужской голос торжественно читает какой-то текст. Я уже собираюсь выйти и прикрыть дверь, как она вдруг открывает глаза и выключает радио.

— Некоторые писатели смотрят на людей, как на чучела животных в музее.

— Может быть, когда-нибудь так и будет. Чучела людей в музее.

Юдит смеется, как будто я пошутила, а потом показывает мне фотографию в рамке, которая стоит на тумбочке.

— Кто это, по-твоему?

— Ваш муж. Он умер?

— А что, это заметно? — Юдит внимательно изучает фото. — Что он умер?

— Я просто подумала. Вам его не хватает?

— Не сказала бы. Мы друг другу только мешали. А еще у нас родились два сына. Близнецы.

— Поздравляю… с опозданием, конечно.

Юдит снова смеется и показывает мне еще один снимок: два пухлых малыша в вязаных одежках.

— Хорошенькие?

Я вежливо киваю. Хотя на самом деле меня поражает ее бесцветный, какой-то пустой голос.

В тот же вечер сыновья навещают Юдит. Двое упитанных мужчин средних лет входят, помахивая одинаковыми букетами и одинаково улыбаясь.

— В коридоре не было ваз, мама.

— Поздоровайтесь с Эс, мальчики!

У них потные ладони и одинаковые рукопожатия. Как будто поздоровалась дважды с одним человеком.

— Роберт и Харри, — объявляет Юдит. — К сожалению, оба женаты, — добавляет она с ироничной улыбкой, которая уже начинает мне нравиться.

Я выхожу в коридор и, отыскав две вазы, прошу коллегу отнести их к Юдит. Не хочу больше встречаться с ее «мальчиками».

22. Поздний вечер

В нашем отделении не хватало персонала, и я согласилась остаться на ночную смену. Мари сказала, что ночью обычно спокойно. Надо просто следить за тем, чтобы все лежали в своих кроватях. А когда все примут снотворное, я тоже могу поспать. Если что-то случится, надо позвонить главному дежурному, вот и все.

Я обхожу все комнаты и желаю спокойной ночи, как меня научила Мари. В комнате Агнес я задерживаюсь на минуту, присев на край кровати. Она плачет: ее сын переезжает в Америку.

— Там ведь все время стреляют, а я даже помочь не смогу, случись что. Я и не узнаю ничего, ведь Америка так далеко!

— Но ведь есть телефон, — утешаю я. — И еще он будет слать письма.

— Письма! — восклицает Агнес, ударяя себя кулаком в грудь, да так сильно, что заходится кашлем. — Да его сто раз пристрелят, пока письмо дойдет до Швеции!

Она лежит, злобно уставившись на меня, как на полную идиотку.

Мысленно махнув на нее рукой, я спрашиваю, не нужно ли ей чего-нибудь, а то мне пора идти.

— Мне нужен мой сын, — всхлипывает она, прячась с головой под одеялом, как упрямый ребенок. — Ничего не нужно, только мой сын.


Мари сказала, что Вернера надо перед сном отвести в туалет, но когда я вхожу в его комнату, он уже почти спит. Вставать он не желает и от подгузника отказывается: мол, тогда он чувствует себя, как женщина, у которой месячные.

— Ладно, — я гашу свет. — Делайте что угодно.

— Я уже двадцать лет не делаю того, что мне угодно, а сегодня вдруг можно?

— Спокойной ночи, Вернер.

Он мне нравится. В нем есть то, чего не хватает мне: самоуважение.

Вере нужно помочь подняться с постели. Пока она натягивает халат и сует ноги в тапки, проходит чуть ли не час. Она боится сквозняка, но еще больше ее пугает перспектива пожара. А вдруг, пока она спит, дом загорится? Эта церемония повторяется каждый вечер: Вера должна проверить пожарную сигнализацию. И каждый вечер она ложится спать, заявляя, что нас всех водят за нос:

— Приборчики-то игрушечные, в них даже батареек нет!

— Конечно, есть, Вера, — успокаиваю я.

— Не спорь, девочка! Я знаю, они на всем экономят.

— Это вам кажется.

— А лучшая экономия — это если мы все тут сгорим заживо.

Я ставлю стремянку возле пожарного извещателя рядом с лифтом — придется показать ей, как работает сигнализация. Забравшись наверх, нажимаю на кнопку, и извещатель пищит. Вера чуть не падает от неожиданности.

— Вот, смотрите: тут мигает, тут пищит. Там есть батаре…

Тут мой наглядный урок прерывает перепуганная Агнес:

— Всех эвакуировать, пожар!! — вопит она, выбежав в коридор.

Не проходит и минуты, как коридор оказывается заполнен стариками в ночных рубашках и пижамах — все они уверены, что вот-вот сгорят заживо. Мне приходится немало потрудиться, чтобы загнать их обратно и объяснить, что тревога была ложной.


Юдит лежит в постели и смотрит в потолок. Я желаю спокойной ночи, но она не отвечает. Она единственная не выскочила из комнаты на звук сигнализации.

23. Долгая бессонная ночь

Я сижу на своем посту в стеклянной будке и рисую человечков тупым карандашом, время от времени бросая взгляд на опустевший коридор. Мне нравится рисовать лица. Иногда они выходят похожими на знакомых.

С листа бумаги на меня смотрит… что он здесь делает? Пусть этот придурок оставит меня в покое! Я хватаю телефонную трубку. София отвечает после трех гудков.

— Я тебя разбудила? — спрашиваю я, уже испытывая угрызения совести.

— Два часа ночи! Где ты? Что случилось?

Я, конечно, уже жалею, что позвонила и напугала ее. Но мне просто необходимо узнать, спрашивал ли кто-нибудь меня. Нет, никто не звонил.

— Понятно, — мне хочется провалиться сквозь землю.

— Тебе одиноко?

— Ну так, не очень, — вру я. — Тут куча стариков храпит, так что я не одна.

— Бедняжка, — сонно мямлит София, а я сгораю от стыда.

— Услышимся! Спи спокойно — прости, что разбудила.

Я кладу трубку, не дожидаясь ответа. Я и так уже выдала себя с головой: звоню в два ночи, чтобы спросить, не звонил ли мне кто! Вот идиотка. А он не звонил. Как он может? Как он может не скучать по мне?

Да очень просто.

And the wind did howl and the wind did blow…

Неужели ты забыл, как луна светила сквозь брезент палатки? Неужели ты забыл этот цвет? Я ненавижу себя за эти мысли. Любовь — это выдумка, за которую мы цепляемся не в силах смириться с тем, что все есть случайность и стечение обстоятельств.

Для того, кому хватает смелости взглянуть правде в глаза, любовь и Бог — это всего лишь слова на слащавых открытках и наклейках. На миленьких закладках с блестящими ангелочками, которые так хотелось купить в детстве.


Наверное, я очень долго сидела, глядя в пустоту коридора: глаза защипало и стало казаться, будто вдалеке что-то шевелится. Дверь комнату номер пять отворилась, и оттуда кто-то вышел — и не в халате, а в белом саване. Я замерла, не смея шевельнуться. Призрак плыл ко мне, к моей стеклянной будке, где я сидела, как в витрине.

Это была Юдит Кляйн. Сначала я подумала, что она ходит во сне, но когда Юдит подошла ближе, оказалось, что она вовсе не спит и очень взволнована.

Я вышла из будки, и она с плачем упала ко мне в объятья.

— Я больше не могу жить, — всхлипывала она. — Пожалуйста, прошу, помоги мне.

Я строго посмотрела на нее, оттолкнув от себя. Вот о чем меня предупреждала Мари! «Иногда у них путаются мысли, они просят то об одном, то о другом. Просто говори “нет” и все».

— Нет, — сказала я, чувствуя, правда, что решимости мне не хватает.

И тут же разревелась.

Мы пошли на кухню, чтобы согреть молока. Обеим было нелегко этой ночью, обе только и ждали, когда наступит утро. Юдит хотела молока с медом, но меда не было.

В комнате номер пять стоял раскрытый саквояж. Мы сели на кровать и стали пить молоко. На одеяле Юдит разложила фотографии, некоторые их них чуть ли не рассыпались в прах. После долгого молчания я спросила, указывая на фото темненькой девочки лет восьми, которое давно уже разглядывала:

— Это вы?

Юдит покачала головой:

— Нет. Это Ребекка, моя дочь.

— Ваша дочь? А какая она теперь?

— Она утонула, когда ей было девять.

Я не знала, что сказать. Эта девочка будто вцепилась в меня и не отпускала.

— Она умерла. Как и ее папа. И все из-за меня. Наверное, во всех бедах я одна и виновата.

— Как это? — у меня пересохло во рту, к горлу подкатила тошнота.

Юдит все сидела, опустив взгляд, а я гадала, что с ней происходит. Может, у нее помутился разум? Или, что еще хуже, она в здравом уме и готовится рассказать мне что-то такое, о чем еще никому не рассказывала? Если восьмидесятилетняя старуха вдруг признается в убийстве — что тогда делать? Идти в полицию?

— Ты, наверное, уже поняла, что я еврейка?

Я кивнула — вроде да, хотя я над этим особо не задумывалась.

— Когда началась оккупация Норвегии, я вступила в движение Сопротивления.

Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь про оккупацию Норвегии, но в голове на этот счет было совсем пусто.

— Ты, наверное, слышала про человека по фамилии Гитлер? — спросила Юдит, не скрывая уже привычной иронии.

— Если вы кого и убили, то не его. Иначе я увидела бы вашу фотографию в учебнике по истории.

Юдит даже не улыбнулась. Может быть, она вообще меня не слушала, погрузившись в собственные мысли.

— Отца арестовали, братьев забрали прямо со школьной скамьи. Маму увезли на допрос. Все в один день. Я пришла домой и никого не застала. Я тут же поняла, что если хочу остаться цела, надо спешить — ведь я распространяла листовки, и не раз. Антирежимная деятельность, понимаешь?

Юдит посмотрела на меня так строго, как будто это был вопрос большой важности — понимаю я или нет.

— Допрос — такая вещь, которую не всякий выдержит. Можно и расколоться, назвать имена товарищей, и тогда их тоже заберут. Понимаешь? Важно было поскорее скрыться.

Юдит крепко сжала мои ладони. Я кивнула, хотя и не очень понимала, о чем речь.

— Мне помогли сесть на поезд, потом я ехала на грузовике через леса — долго, не знаю точно сколько. Нас было много, мы все лежали под брезентом и боялись вздохнуть. Дети там тоже были. Родители напоили их снотворным, чтобы не было шуму. В какой-то момент послышались выкрики на немецком — тогда мы поняли, что добрались до границы и теперь — пан или пропал.

Юдит смотрела прямо перед собой, в никуда, и будто забыла, что я рядом.

— Потом я осталась одна в маленьком городке на западном побережье Швеции. Одна, понимаешь? Тебе известно, что означает это слово?

Я кивнула, встретившись с ней взглядом. Что-что, а одиночество — знакомая мне штука.

— Я хотела домой, к родителям, к обычной жизни. Но вскоре мне стало ясно, что назад дороги нет. Меня взяли работать в магазин шляп. Я умела загибать поля и знала, как придать округлую форму тулье. Меня научила мама. Темная комнатушка за стенкой салона стала моим домом на два года. Когда я прибыла туда, мне было восемнадцать, а в двадцать я…

Повисает молчание. Юдит тяжело дышит. Я хочу услышать рассказ до конца, но не смею торопить.

— Сигне, хозяйка магазина, дала мне портативный радиоприемник, — произносит наконец Юдит, снова мысленно оказавшись в той темной комнатушке. — Я слушала новости, все ждала, когда заговорят о Норвегии.

— Вы ведь могли позвонить.

— В те времена Норвегия была ой как далеко! Разве ты не понимаешь? Оккупированная страна, закрытые границы. А я была чужачкой. Ох, и зачем я только рассказываю, — вдруг застонала она, будто от нестерпимой боли. — Ты не поймешь. Никто не поймет. Никто не может меня понять!

Юдит отняла у меня фото той девочки. О ней речи пока не было, а я не решалась спросить. Взгляд ее проникал в самое сердце, а что она могла бы рассказать — и подумать было страшно.

Юдит положила снимок на колени, прикрыв лицо девочки рукой, будто защищая. Я взяла другую фотографию — молодого мужчины в военной форме.

— Кто это? Ваш муж? — спросила я, надеясь, что рассказ продолжится.

Юдит только рассмеялась в ответ, но вдруг резко замолчала и даже пролила молоко на одеяло.

— Поосторожней с моими снимками! — закричала она, как будто это я развела грязь. Юдит снова превратилась в капризную старуху, желчную и несчастную. Я собрала фотографии и помогла Юдит улечься в постель. Она устала и велела закрыть саквояж, спрятать его под кровать и оставить ее в покое.

Но я успела заметить пожелтевшую вырезку, датированную сорок третьим годом: «Покушение или несчастный случай?» — гласил заголовок, а под ним была фотография погибших в автомобильной аварии.

— Что ты там возишься? Закрывай, говорю! — торопила меня Юдит.

И все-таки я успела прочесть: погибли двое мужчин, причины неизвестны.

Я медленно закрыла саквояж и задвинула его под кровать. Юдит лежала на кровати и бормотала что-то вроде молитвы, прижимая к груди фотографию девочки.

— Прости меня, девочка моя, прости, Ребекка. Я думала, что тебе так будет лучше, что у тебя будет настоящая семья. Я не знала, что твой отец разыщет тебя и все расскажет…

И вдруг тон переменился, стал острым и осуждающим:

— Ты не вправе меня упрекать, Бенгт! Я желала тебе смерти, я этого хотела… потому и не помогла. Могла помочь, но не помогла.


Ее подушка намокла от слез, она мечется в постели, стенает. Я не знаю, что делать, и потому склоняюсь над ней, глажу по щекам, убираю пряди волос с лица. Утешаю как могу — как хотела бы, чтоб утешали меня, когда мне плохо. Внезапно Юдит открывает глаза и смотрит прямо на меня.

— Я смотрела, как он тонет, понимаешь? Хотя могла спасти.

— Кого? О ком вы говорите?

— О том, кто пришел, а потом исчез, но вернулся. О том, кто говорил, что время не имеет значения.

Юдит так крепко держит меня, что я даже не пытаюсь вырваться. К тому же, я и сама устала.

Наверное, так я и уснула в кровати рядом с Юдит Кляйн.

24. Утро

Разбудило меня цоканье ортопедических сандалий Мари:

— Сандра! Почему ты тут лежишь?! Ты что, не слышала, что Вернер звонил? Он описал всю кровать!

Может быть, она ждала, что я тут же вскочу и понесусь менять белье Вернера, но мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и встать с чужой кровати.

На часах семь утра. Ночная смена закончилась.

25. 16:15

Во второй раз я проснулась в четверть пятого от ужасного грохота над головой. Подбежав к окну, я подняла жалюзи: если поляки решили снести дом, надо успеть убраться отсюда. Высунув голову, я едва успела спрятаться обратно: в нескольких сантиметрах от меня пролетело несколько внушительных кусков черепицы. Криком и свистом мне удалось привлечь внимание к себе, и из-за кромки крыши показалось лицо Марека. От одного только его вида на такой высоте мне стало не по себе. Наверное, он смотрел вниз, лежа на животе.

— It’s just the roof! — крикнул он. — We are changing the… bricks. Keep your head inside![5]

Я сердито захлопнула окно, включила музыку и стала варить кофе. Какую музыку — неважно, лишь бы заглушала грохот. Спустя час в окно постучали. Я уже успела одеться. Стук меня не удивил — я как будто даже ждала нового разговора.

Когда я открыла окно, Марек встретил меня улыбкой. Его приятели уже спустились и укладывали инструменты в машину.

— Я просто хотел сказать, что больше шума не будет, — сообщил он на своем корявом английском. — Мы уезжаем.

— Уезжаете? Насовсем?

— Нет. До завтра. Завтра вернемся. А пока можешь высовываться из окна, если хочешь — не опасно!

— Спасибо.

Сказать больше было нечего, но я все не закрывала окно, хотя дул холодный ветер, а на мне был всего лишь тонкий джемпер. Соски застыли — то ли от холода, то ли от того, что передо мной стоял Марек. Приятели у машины стали свистеть и кричать. Он ждал, что я что-нибудь скажу, а потом протянул руку, и тогда я схватила ее и прижала к своей груди. Он смотрел мне в глаза, а пальцы слегка ласкали грудь. Мне хотелось втащить его в комнату, чтобы больше не быть одной. Мне понравился взгляд Марека. Я отняла его руку от своей груди, не сводя с него глаз. Мы совсем забыли про его друзей, но тут раздался такой свист, что Марек, смущенно улыбнувшись, крикнул что-то по-польски, и они умолкли. Марек стал спускаться.

Я закрыла окно и опустила жалюзи.

Направляясь в город, я думала о нем. Где они живут? Тоже в какой-нибудь полуразрушенной хибаре? Тут меня затошнило, пришлось выйти из вагона, чтобы подышать свежим воздухом. Сидя на ветру, я чувствовала, как внутри все сжимается. Пропустив три поезда, я поехала на четвертом, хотя меня все еще тошнило.

26. Вторая ночь

— Сандра, завтра у тебя выходной, — Мари с улыбкой собирала вещи и переодевалась. А мне только и хотелось, чтобы она поскорее ушла. — Спасибо, что ты берешь ночные смены, только вот… — Она испытующе посмотрела на меня.

— Просто я очень устала прошлой ночью. А Юдит было так плохо… — стала оправдываться я. Так себе оправдание, но все-таки не вранье. А честное признание чего-нибудь да стоит.

— Очень хорошо, что у тебя доброе сердце, — продолжала улыбаться Мари, застегивая сапоги, — но…

— Я знаю. Вернера надо водить в туалет. Часто. Очень часто.

Мари дружелюбно улыбнулась напоследок и скрылась в лифте.

Оставшись одна, я поймала себя на мысли о том, что все это довольно странно. Я могу делать с этими стариками все, что захочу. Они полностью в моей власти. Или это я в их власти?


Войдя в комнату Юдит, я застала ее одетой, нарумяненной и даже с алой помадой на губах. Я застыла на пороге, удивленно ее разглядывая.

— Подай мне пальто! Мы с тобой пойдем гулять. Должен ведь в городе быть хоть один ресторан с живой музыкой? Что скажешь, Эс?

Вид у Юдит был возбужденный, сна ни в одном глазу.

— Вы принимали сегодня лекарство? — спросила я.

Юдит только фыркнула в ответ.

— У тебя нет одежды посимпатичнее этого халата? Погоди, у меня для тебя кое-что найдется.

Порывшись в своих вещах, она достала голубое платье. Прижав его к груди, она стала кружиться по комнате. Я испугалась, что Юдит упадет, но она держалась молодцом.

— Надевай и пойдем! А что тут такого? Ты могла бы быть моей внучкой!

Юдит не успокоилась, пока не заставила меня надеть это приталенное платье с пышной юбкой.

— Умеешь танцевать свинг? А оркестр Сеймура Эстерваля слышала? — и, не дожидаясь ответа, Юдит подхватила меня и стала кружить, чуть не опрокинув тумбочку.

— Я веду, не забывай! — с воодушевлением воскликнула она, отбивая такт ладонью по бедру. — Я тоже когда-то не умела, да научилась за одну ночь!

Дверь в коридор я оставила открытой, чтобы услышать звонок вызова, и теперь боялась, что кто-нибудь из дежурных увидит нас, проходя мимо. Кто знает, может быть, правила проживания запрещают принимать гостей и танцевать свинг по ночам. Наконец я упала на кровать Юдит.

— Ох, какой вы были худенькой! — я еле дышала, стянутая голубой тканью.

— Ну, ты совсем не в форме, деточка! Тебе надо как следует потренироваться перед выходом!

Тут я застыла, отчетливо услышав звонок.

— Ты куда? — жалобно пискнула Юдит, когда я вылетела из комнаты.

Звонил Вернер: я вошла в его комнату, когда он пытался самостоятельно выбраться из кровати.

— Я звоню, звоню! Дело срочное!

Я помогла Вернеру встать и повела в туалет. По дороге обратно он заметил мой новый наряд, и его рука тут же, как кобра, обвилась вокруг моей талии.

— Пойдем, потанцуем?

— Ну, если я для вас достаточно хороша… — и, выкрутившись из объятий хихикающего Вернера, я уложила его в постель.


Юдит лежала в кресле, съежившись так, что головы почти не было видно из-за воротника пальто.

— Танцевать пойдем в другой раз, — заявила она. — Тебе сначала надо хорошенько выучиться…

Осторожно стянув с себя платье, я положила его на кровать.

— Кто же научил вас?

— Той ночью за окном кружил снег, — мечтательно произнесла она. — Мы знали друг друга всего несколько дней. Он был такой веселый, все шутил — впервые за долгое время со мною кто-то шутил… времена были не те.

Юдит бросила на меня серьезный взгляд.

— Как ты себя чувствуешь? Что-то ты бледная. Питаешься хорошо?

— Да, просто отлично. Рассказывайте дальше!

— Ты не похожа на себя. Взгляд у тебя не тот. Ты случайно не беременна, Сандра?

— Нет! — крикнула я, и в комнате повисла тишина. Юдит смотрела на меня, а часы на тумбочке тикали быстро-быстро. — Расскажите, ну пожалуйста, — попросила я, сглотнув комок в горле.

Юдит сделала глубокий вдох и снова улыбнулась.

— Я, конечно, испугалась, когда увидела его и того лейтенанта, что был с ним. Я вообще боялась людей в военной форме. Они зашли в магазин и сказали, что хотят выбрать шляпу. С ними были две девушки, и я, конечно, подумала, что одна — его невеста. Я вышла из закутка мастерской, увидела его и… потеряла голову. Не могла понять, кто я и почему стою тут, всего в метре от него. У него были такие глаза, какие не часто увидишь — светящиеся. Я вертела в руках шляпу и не знала, куда деваться. Похоже, все это заметили — что он и я в ту минуту были как будто одни на всем белом свете. Потом он заметил мой норвежский акцент и спросил, не Сольвейг ли меня зовут, — и встал на колени, изображая Пер Гюнта…

Наверное, по мне было видно, что я ничего не понимаю, и Юдит рассердилась:

— Ты, конечно, понятия не имеешь, кто такой Пер Гюнт. Или Ибсен. Великого норвежского поэта ты не знаешь. И что он написал пьесу о человеке, который отрекся от мира людей, тебе не известно. О человеке, который решил, что ему никто не нужен, кроме него самого. Но он, конечно, ошибался и в конце концов сам это понял — что он просто луковица.

— Луковица?

— Ты что, и про лук ничего не знаешь? — и, не дав мне даже подумать, Юдит стала объяснять, как на уроке биологии: — Лук состоит из одной кожуры, так? Снимаешь слой за слоем — где же сердцевина? А сердцевины-то и нет. Слой кожуры, под ним еще один, и еще — вот и все.

Юдит уставилась на меня так, что мне пришлось отвести взгляд.

— Ты о чем-то важном думаешь, не так ли? — спросила она.

Я не ответила. Снова повисла тишина.

— «Вдруг я беременна?» Вот о чем ты думаешь, правда?

Перед глазами все опять поплыло, я зажмурилась. Юдит молча ждала. Тогда я собралась с духом и рассказала про Себа, про синюю палатку и про кирпич.

Юдит сделала большие глаза:

— Ты не придумываешь? Ты и правда бросила в него кирпич?

— Да.

— Нарочно? Прямо в голову?

Я кивнула.

— А вы встречались после этого?

— Нет.

— Ясное дело, теперь он будет держаться от тебя подальше. Вдруг ты еще что-нибудь в него кинешь, да и прибьешь.

Я не стала рассказывать, что Себ уехал на Север. Я решила, что Юдит Кляйн больше ничего от меня не услышит.


Юдит прошаркала в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Мне показалось, что она как-то осунулась. Уходить не хотелось, и Юдит, видимо, почувствовав это уже в полусне, взяла меня за руку.

— Ночью он вернулся. Был сильный снегопад, и вдруг кто-то постучал в окно. — Юдит умолкла, будто и в самом деле услышала стук, а потом с таинственным видом продолжила: — Он потерял пропуск. Сказал, что искал везде, кроме нашего магазина, потому и пришел так поздно. — Юдит хихикнула, приподнявшись в постели: — Мы стали ползать по полу и искать. Той же ночью он научил меня танцевать свинг.

— Ясное дело, он мог наврать что угодно, чтобы остаться с вами наедине. Понятно, на что он рассчитывал!

— Но ничего такого не было! — спешно ответила Юдит. — Мы вынесли мой портативный приемник в салон магазина. И все. Но было очень весело, мы танцевали до упаду!

— А пропуск? Забыли?

— Нашли прямо перед его уходом, бумажка лежала в углу. Наверное, мы плохо искали, а может быть, она вылетела на видное место, когда мы кружились по залу.

— Или он бросил пропуск в угол перед уходом, чтобы вы его нашли.

Юдит уставилась на меня, как будто я оскорбила ее в лучших чувствах.

— Простите, — пробормотала я.

Юдит кивнула и закрыла глаза.

— Береги себя, Эс. Самое трудное всегда приходится переживать в одиночестве.

— Как, например, вам с Ребеккой?

Юдит не ответила. Я повесила голубое платье на вешалку в шкаф, пожелала спокойной ночи и ушла.

27. 7:30

По дороге домой я заметила, что рассказ Юдит Кляйн не идет у меня из головы, как будто она сидит рядом со мной в метро. Я так и видела, как они с Бенгтом танцуют ночью в магазине и кружатся, кружатся… Меня снова затошнило. Я постаралась отвлечься, решив, что в понедельник обязательно зайду в аптеку. И если окажется, что я беременна, то надо просто позвонить и записаться на аборт. Вот и все. Даже рассказывать никому не надо.

Выйдя на станции, я позвонила домой. Вокруг сновали люди, спешащие на работу, у меня одной времени было хоть отбавляй. Голос Софии доносился издалека. Она тоже спешила на работу. Я не стала спрашивать про Себа, она сама бы сказала, если бы он позвонил. Мы в разных мирах. Наконец-то.

28. Воскресенье

В воскресенье у меня был выходной, целые сутки. Что с этим выходным делать, я не представляла. Целые сутки в пустом доме, облепленном строительными лесами, — от одной мысли мне делалось плохо. Больше всего мне хотелось остаться на работе, но если бы я сказала Мари, что не хочу брать выходной, то она заподозрила бы неладное.

Я решила проспать полдня, а остальное время проваляться перед телевизором.

К вечеру до меня дошло, что можно и прогуляться. Почему бы и нет, гулять я могу и одна.

На улице было серо и слякотно. На расстоянии и дом, и строительные леса скрылись в густом тумане. Я шла вдоль канала и смотрела, как в домах загорается свет. Кое-кто уже выставил рождественские подсвечники, хотя до Рождества было еще далеко. Потом я увидела девочку, которая сидела у окна на первом этаже и мечтала. Где же я видела такой взгляд? Тут я вспомнила фотографии в комнате Юдит и Ребекку, которая утонула. Девочка в окне заметила меня и помахала рукой. Я помахала в ответ, и она засмеялась. Здорово, что ребенка так легко рассмешить.


Через некоторое время я решила, что прогулка затянулась, и уже повернула было домой, как вдруг заметила неподалеку небольшой участок, огороженный и захламленный. Голые деревья, украшенные цветными гирляндами. И это в ноябре. По верху ограды тянулась колючая проволока, за ней виднелись домики на колесах и что-то вроде сараев. Похоже на заброшенный кемпинг, только вот откуда светящиеся гирлянды? Возле одного вагончика сушилось белье, рядом стоял припаркованный микроавтобус — хорошо мне знакомый. Мне не хотелось просто стоять, уставившись на него, но и уходить не было желания. С одной стороны, это запустелое место в ноябрьском тумане выглядело ужасно тоскливо, с другой — желтый свет в окошке домика на колесах казался таким… человечным. Теплым. Там были люди, там не было одиночества.

Стоя за сеткой ограды, я и сама не знала, чего жду. Наконец дверь вагончика открылась, и оттуда вышел один из поляков с ведром в руках. Вслед за ним струились музыка из приемника и запах кофе. Парень набрал воды из крана, торчащего из земли. Я испугалась, что он меня заметит: не очень-то хотелось, чтобы он увидел, как я шпионю за оградой. Как будто мне нечем заняться, кроме как торчать возле их жилья. Так что я пошла прочь, и он, конечно, сразу меня заметил и стал звать и махать рукой. Я помахала в ответ и сделала вид, что случайно проходила мимо. Парень с ведром повернулся к вагончику и позвал Марека. Тот вышел в растянутых трениках и клетчатой рубашке, прямо как из каталога «Магазин почтой» пятидесятых годов.

— Хочешь кофе? — крикнул Марек.

Зачем отказываться? Меня, прямо скажем, не заваливали приглашениями зайти на кофе и пообщаться.

Но атмосфера внутри была какая-то натянутая. Домик на колесах, в котором полно поляков. Я быстро выпила кофе. Эти парни как будто чего-то ждали. Я спросила, почему они живут в вагончике. Марек пожал плечами и усмехнулся.

— Мы приехали работать. Потом вернемся в Польшу. Мы деньги зарабатываем.

— Понимаю, — сказала я, хотя на самом деле ничего не понимала. Почему они все-таки живут в вагончике?

— Мы вроде нелегалов, — пояснил Марек, как бы извиняясь. — Мы дешевле, чем шведские рабочие.

— Значит, вас в любой момент могут выслать?

— Да. В любой момент.

— Но у вас ведь есть начальник — или вы сами приехали?

— Начальник у нас есть, — кивнул Марек. — Настоящий босс. — Остальные парни беспокойно заерзали, как будто не хотели, чтобы Марек рассказывал мне об этом «боссе». Атмосфера стала еще более натянутой, и Марек предложил подвезти меня домой. Я ответила, что лучше пройдусь пешком, но, выйдя на улицу, тут же пожалела об этом. Канал, прежде окутанный туманом, теперь лишь слегка поблескивал в темноте среди деревьев, а фонари светили редко-редко. Но я все же решила пойти одна.

— Ладно, — сказал Марек. — Увидимся. — Он быстро захлопнул дверь вагончика, чтобы не впускать внутрь ноябрьскую сырость. За дверью тут же раздалась брань. Ясное дело, остальные парни боялись, что я сдам их полиции, и их вышлют из страны.

Я уже почти дошла до подъезда, как вдруг услышала шум мотора за спиной.

29. Пицца

Марек открыл окошко у водительского сиденья микроавтобуса и улыбнулся:

— Ты голодная?

— Наверное. Ага, голодная.

— Любишь пиццу? Я знаю, где лучшие пиццы в мире!

Заброшенный темный дом или теплый микроавтобус и сочная пицца — выбор прост. Я села рядом с Мареком. Он переоделся, и от него приятно пахло. А моя мокрая куртка, наверное, воняла псиной. Я сняла ее и бросила на заднее сиденье.

Мы ехали не в город, а, наоборот, еще дальше на окраину.

— Далеко ехать?

— За минуту доедем, — спокойно ответил Марек и включил радио.

На всякий случай я запоминала названия станций метро, мимо которых мы проезжали, но вообще-то мне не было страшно. В случае чего я смогу себя защитить. Мне не раз пригождались приемы, которым нас учили на курсах карате — София записала меня туда в седьмом классе, за что ей большое спасибо. Она учила меня, что надо уметь защищаться. Хотя это не всегда получается. Особенно когда тебя просто бросают. Тогда никакие приемы не помогут.

Марек остановил машину на небольшой площади, возле здания, облепленного строительными лесами. Буква «р» в слове «Пиццерия» погасла.

— Тут работает мой друг, — пояснил Марек, — И пиццы у него самые вкусные в мире.

Я улыбнулась, хоть и немного натянуто. Правда, когда мы оказались внутри, напряжение как рукой сняло: скатерти в красно-белую клетку, свечи в плетеных подсвечниках. Я съела большую «гавайскую» пиццу с сочными дольками ананаса.

За едой мы почти ничего не говорили. Наверное, будь в пиццерии больше народу, разговор завязался бы легче. Но вокруг стояли пустые столы. У парня, о котором говорил Марек, был выходной, так что нам пришлось заплатить из своего кармана. Каждый платил за себя.

Марек подвез меня к самому подъезду. Мы молчали всю дорогу. Я все-таки ждала, что он о чем-нибудь меня спросит, это было бы естественно. Но он молчал — наверное, чтобы не отвечать на мои вопросы, если и я что-нибудь захочу узнать о нем.

Когда я вылезала из машины, он вдруг взял меня за руку:

— Пожалуйста, забудь, что я сказал про работу… Мои друзья ужасно разозлились, когда я сказал, что у нас нет разрешения на работу. Но ведь ты не сдашь нас полиции, правда?

— Конечно, нет. Зачем мне это? — мне стало обидно. Вот зачем он возил меня в пиццерию! Я захлопнула дверцу микроавтобуса и, не оборачиваясь, пошла домой.

30. Понедельник

— Ей стало хуже. Она бредит, — сообщила Мари на следующий день, как только я вышла из лифта. — Когда приходит в себя, зовет только тебя.

Юдит Кляйн была очень бледной. Похоже, она не слышала, как я вошла в комнату. Я присела на краешек кровати, не сводя с нее глаз. Юдит вытянула руку, медленно провела ладонью по одеялу, пока не коснулась моих пальцев, и сжала их на удивление крепко.

— Я не виновата, поверь, — пробормотала она.

— Верю, — произнесла я как можно тверже.

Юдит открыла глаза и попыталась сесть.

— А Бенгт думал, что я пыталась убить его брата! Я знаю, он так думал! — ее голос сорвался.

Я погладила ее по руке, чувствуя сильное биение пульса.

— Возможно, так и было. Я ведь его сдала. Опознала и его, и машину.

— Как это?

— Ты видела вырезку из газеты, заметку про аварию? Под заголовком «Покушение»?

Я кивнула, надеясь, что она начнет рассказывать более связно и я хотя бы что-нибудь пойму.

— Брат Бенгта, Свен, общался с нацистами. Особенно дружил с одним лейтенантом, высоким молодым человеком с холодными голубыми глазами. Однажды он подошел ко мне, когда я закрывала магазин. Сказал, что хочет предупредить. Что он за мной наблюдал, видел меня со шведским офицером. То есть он видел меня с Бенгтом в городском парке. «Чтобы такого больше не было», — сказал он и пристально посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, льдистые. Первый раз в жизни я видела такой холодный взгляд. Однажды вечером, когда я возвращалась домой после прогулки с Бенгтом, увидела, что кто-то написал на витрине…

Юдит сглотнула, ей было трудно говорить, но наконец она произнесла:

— «Еврейская шлюха». Понимаешь, что это значит?

Я кивнула.

— Я окаменела. Неужели про меня? Сходила за тряпкой, стала тереть. Терла и терла, и все мне казалось, что буквы видно. И еще казалось, что за мной наблюдают. Что кто-то смотрит на меня и на это слово, которое все никак не стиралось.

— Что ты сказала Бенгту?

— А что я могла сказать? Мне казалось, что я его недостаточно хорошо знаю, чтобы рассказывать такое. На той же неделе его родители пригласили нас на ужин, и там я впервые увидела его брата вблизи. У него на форменном плаще были норвежские свастики. Он стоял прямо передо мной и ухмылялся. Поцеловал мне руку. И губы у него были, как железные. Не кожа, а холодная сталь. Бенгт не пришел мне на помощь. Он словно окаменел. Я опрокинула бокал красного вина и убежала. Бенгт пошел за мной и сказал, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Разве ему понять! Он думал, что я смогу сидеть за одним столом с нацистом.

В уголках рта Юдит скопилась белая пена, я попробовала стереть ее носовым платком, но Юдит нетерпеливо мотнула головой — хотела говорить дальше.

— Та серая машина с кожаным верхом, в которой они ездили… там было накурено, пахло кожей и яблоками… Свен и его друг, лейтенант с холодными голубыми глазами. Сильно пахло яблоками. Я хорошо запомнила, по приборной доске каталось совсем красное яблоко, то вправо, то влево. Я все ждала, когда оно упадет, но Свен поворачивал то направо, то налево, и яблоко каталось туда-сюда и не падало.

Юдит закрыла глаза, запахнув сорочку и прижав руки к груди. Ее бил озноб.

— Я кричала, но меня никто не слышал. Лейтенант с ледяными глазами сказал: «Ты, кажется, не поняла, что мы всерьез, хватит вешаться на шею Бенгту Мортенсону, грязная еврейская шлюха». Они говорили — не понимаем, как ты смеешь так себя вести в нашей прекрасной Швеции. Они решили перевезти меня через границу и оставить там, чтобы семья Мортенсон жила спокойно и прилично. «На этот раз просто предупреждаем, — сказал лейтенант. — В следующий раз отправим в немецкий лагерь. Там из таких, как ты, делают мыло и абажуры для ламп». Он порвал на мне одежду и вытолкнул из машины. В канаву. Когда я немного пришла в себя, побрела в город, в разорванных тряпках, грязная, с разбитым коленом.

31. Вопрос Юдит

Юдит тяжело дышала. Я протянула ей стакан воды, но она только покачала головой.

— Я хочу, чтобы ты услышала меня. И сказала, виновата ли я в смерти Свена. Правильно ли я поступила. Раз теперь ты знаешь, что он со мной сделал.

Я села на стул рядом с кроватью, чтобы видеть ее лицо, глаза — в них читалось все, что она не могла выразить словами.

— Вы ему так и не рассказали? Бенгту?

— У нас было так мало времени наедине. Он хотел, чтобы я была счастлива с ним. Как же я могла говорить такие ужасные вещи? О его родном брате? Может быть, это разрушило бы наши отношения. К тому же, много было такого, чего я не могла рассказать.

— Не могли? Почему?

— Я не могла просто жить и ждать, когда нацисты замучают до смерти моих близких. Поэтому я согласилась помогать движению Сопротивления, сообщая важные данные.

Вскоре я услышала ужасную новость. Якоб Хирш. Мой папа. Застрелен при попытке побега. Где-то на севере Норвегии. О маме и братьях мне ничего не было известно. Я могла только надеяться, что когда-нибудь увижу их снова. Теперь ты понимаешь, что я была вынуждена действовать?

Я кивнула, хотя и не понимала, что она могла сделать.

— Магазин шляп стал центром связи, понимаешь? Туда приходили люди, которые сотрудничали с норвежским движением Сопротивления. Мы отправляли телеграфное оборудование и прочие необходимые вещи в шляпных коробках. Сигне ни о чем не догадывалась — посетители заказывали шляпы, платили за них, вот и все. Дела шли отлично, хотя у людей были заботы и поважнее шляп. Знакомые из движения Сопротивления и рассказали мне, что творилось у границы: беженцев ловили и отправляли обратно в Норвегию, а там запирали в концентрационных лагерях. Я боялась, что мама и братья тоже оказались там. А потом я поняла, чем занимался Свен и его приятели-нацисты. Их серый автомобиль нередко видели у границы.

Юдит не оставила мне выбора: я с головой погрузилась в ее рассказ, слыша зловещий рокот мотора, чуя запах прокуренной кожаной обивки сидений. И аромат яблок. Может быть, в машине Свена всегда было яблоко, которое каталось по приборной доске туда-сюда? Может быть, оно скатывалось на пол, когда машина тормозила, чтобы подобрать людей? Беженцев, которые думали, что их отвезут в спокойную, безопасную Швецию, и вдруг замечали, что машина едет в другую сторону — обратно в Норвегию. А яблоко все каталось по приборной доске, туда-сюда.

У меня голова пошла кругом. Я выглянула в окно, чтобы напомнить себе, где нахожусь.

— Ну, виновата я или нет? Это ведь я указала на тех, кто водил тот серый автомобиль, а вскоре увидела на первой полосе газеты: «Покушение». Машина попала в аварию. Почтальон обнаружил тело Свена и раненого лейтенанта ранним весенним утром.


После обеда у меня разболелась голова и снова затошнило. Пришлось прилечь в комнате отдыха. В отделении было спокойно, и Мари сказала, чтобы я полежала и набралась сил.

Кажется, я вздремнула, вытянувшись на синей кушетке. Но рассказ Юдит Кляйн все же не шел из головы.

32. Остров

Лодка. На веслах мужчина, он борется с ветром, направляя лодку к острову. Оборачивается, проверяя курс: виднеется мыс, уже близко. Мужчина не один: на корме сидит женщина. Она молода. Летняя ночь, тепло, даже душно, как будто вот-вот начнется гроза. Женщина одета в свитер и брюки, на голове косынка. Эта женщина — не я. Это Юдит. Мужчина на веслах произносит что-то, улыбаясь, и она улыбается в ответ. Вот уже и прибрежные камни царапают дно лодки. Пара высаживается на берег, в руках у них пакеты. Кажется, они собираются ночевать на острове. Может быть, они наконец остались наедине, вдали от любопытных взглядов.

Тропинка к дому почти заросла. Сюда давно никто не ходил. Бенгт — ведь это он — шарит под рассохшимся порогом, что-то ищет. Вид у него беспокойный. Неужели придется разбить окно, чтобы попасть в дом? Юдит наклоняется к порогу и почти сразу находит ключ.

Оказавшись внутри, они осматривают избушку. Кажется, они не бывали здесь прежде. Точно, это первый раз. И наедине они тоже впервые.

Юдит находит дрова, растапливает печь. Бенгт готовит еду. Пахнет вкусно, оба проголодались. Им не страшно. Здесь они ничего не боятся. Бенгт и Юдит едят, сидя на полу в рыжем свете огня.

Вдруг Юдит вздрагивает — ей что-то послышалось.

— Пойду посмотрю на всякий случай, — успокаивает Бенгт.

Но Юдит не хочет, чтобы он уходил. Бенгт отвечает смехом — чего тут бояться? Начался дождь, капли барабанят по стеклу. Наконец Юдит сдается — Бенгт выходит из домика. Юдит сидит, уставившись в огонь. Отодвигает тарелку — кусок в горло не лезет. Пьет красное вино. Бенгт подкрадывается к окну и прижимается носом к стеклу. Юдит вскрикивает, заметив страшное лицо в окне. Он веселится, а ей не смешно. Бенгт не знает, что такое настоящий страх.

Войдя в избушку, Бенгт запирает дверь. Оба ложатся на расстеленное на полу одеяло.

Теперь я — это Юдит, или Юдит — это я. Я люблю этого мужчину, который будит во мне радостное томление. Этот мужчина — Себ, или Бенгт, или Марек. Может быть, все трое сразу. Он обнимает меня, и мне хочется гладить его по спине, вдыхать его запах, чувствовать тяжесть его тела на себе, в себе.

Огонь почти погас. Я так ждала этого мужчину, так жаждала. Сколько раз я сгорала от желания, но нам негде было укрыться. Парки, деревья — но ведь нас могли увидеть. Везде есть глаза. А здесь никого нет, кроме нас, и время остановилось. Мы останемся здесь навеки. Зачем нам плыть обратно? И откуда я знаю, какие ласки ему приятны? Я читаю его лицо, вижу наслаждение, а он читает меня, и потому знает, как ласкать. И это мгновение будет длиться вечно. Я не боюсь. Вместе с ним мне нечего бояться.

Рассвет. Все еще идет дождь, но в окно сочится молочно-белый свет. Мы тянемся друг к другу, еще не проснувшись, и тела снова переплетаются. Он лежит, зарывшись носом в мои волосы, я — прижавшись спиной к его груди. Чувствую, как напряглись его мышцы, просыпаюсь, с улыбкой поворачиваю к нему лицо.

На этот раз мы забываем об осторожности. Мы не думаем о том, что я могу забеременеть. А может быть, мы этого и хотим? И я тоже? Чтобы ребенок связал нас навеки. Мы так счастливы, но вскоре пот остывает, и мы дрожим от холода.

Он встает, чтобы развести огонь в печи, а я лежу и смотрю, как он двигается — спокойно, уверенно. Но огонь никак не разгорается. Тогда я сажусь рядом с ним, касаясь обнаженного плеча, и беру пару щепок, чтобы раздуть огонь. Подхватив мое дыхание, пламя разрастается.

Вдруг меня охватывает беспокойство, и я заглядываю ему в лицо:

— А что скажут твои родители?

— Мы обручимся, — решительно отвечает он.

— А разве можно… так просто? — мне кажется, что прежде нужно спросить разрешения.

Бенгт роется в ворохе одежды, брошенной на пол, и достает из кармана брюк футляр с двумя кольцами. На одном выгравировано «Юдит», на другом — «Бенгт». Кольца блестят в свете пламени, и мы нежно, медленно надеваем их друг другу на пальцы…

— Ну вот! Все решено, — говорит Бенгт. — Мы вместе. Скоро мы уедем из этого города. Я буду изучать медицину в Стокгольме, ты поедешь со мной. Выберемся из этого болота.

Спустя мгновение мы снова в объятьях друг друга, легкое прикосновение золота будит желания. Страсть завладевает нами, а мы не сопротивляемся.

Знал ли он? Видел ли слова «еврейская шлюха», намалеванные красной краской на окне? Знал ли, что произошло тем ранним утром, когда я ехала к нему на велосипеде? Почему я так и не доехала? Видел ли он, как мимо проехал серый «форд»? Слышал ли мой крик, не в силах сдвинуться с места?

Об этом мы не говорим. Мы мечтаем только о будущем. О том, что было, — ни слова. Мы засыпаем перед гаснущим огнем, с улыбкой думая друг о друге.

Она это или я? Юдит или Сандра? С кем все это происходит? В этом сне мы сливаемся воедино.

Но вот я вижу, что происходит за стенами домика. К острову приближается лодка. Моторная лодка. Даже рокот мотора не будит спящих у печки, слишком глубок их сон.

А мужчина и женщина, сидящие в катере, уже чуют неладное, заметив лодку и весла на прибрежных камнях. Пока мужчина привязывает лодку у причала, полная женщина решительно шагает по тропинке к дому, шлепает по лужам. Она отпирает дверь своим ключом.

Нас будит крик. Почему она кричит, увидев двух людей, спящих у погасшего огня? Потому что ей страшно? Вряд ли. Просто этих людей здесь быть не должно.

Вскочив, Бенгт и Юдит испуганно смотрят на женщину. Слова бесполезны. Мы быстро натягиваем одежду, которая валяется на пол у, и выбегаем за дверь. Но на пути к лодке стоит тот мужчина. Бенгт останавливается и обнимает меня. Мы ведь не сделали ничего страшного? Ничего не украли, разве что сожгли несколько поленьев. Ничего не испортили. Все можно объяснить! Но женщина подбегает к нам, и лицо ее пылает гневом. Она кричит, тычет пальцем в незваных гостей. Мужчина сурово хмурится, вид у него грозный. Он гонит нас на причал, велит садиться в катер, толкает в спину. Заперев избушку, женщина спешит к катеру. Как будто нет ничего важнее, чем побыстрей увезти пленников с острова. Лодку, на которой мы приплыли, берут на буксир.

В пути Юдит и Бенгт сидят, тесно прижавшись друг другу. Любовь согревает. Еще ничего не потеряно. Все еще можно спасти.

33. Как я могла это знать?

— Помолвка, ночь на острове — это все было до покушения, — поясняет Юдит. — Свен еще был жив. Я уверена, что он и донес на нас. Сын той женщины, толстухи, которая кричала на острове, сказал Бенгту, что мы можем спокойно переночевать в избушке. А потом он струсил и сказал, что ничего нам не обещал. На Бенгта наложили дисциплинарное взыскание, взяли под арест.

Мне не терпелось спросить Юдит, как так вышло, что мне приснился ее рассказ, но я не могла найти подходящих слов.

— И как, он стал врачом? — спросила я, по-прежнему не понимая, откуда я знаю, о чем они говорили той ночью наедине.

Юдит кивнула.

— Он уехал после похорон Свена. Посту пил на медицинский факультет в Стокгольме.

— А вы? Поехали с ним?

Юдит упрямо покачала головой:

— К тому времени я уже отдала обратно обручальное кольцо, — ответила она хрипло, тяжело дыша. — Положила в конверт и опустила в почтовый ящик семьи Мортенсон. Сразу после похорон.

— Но вы же любили друг друга?

— Любви подвластно многое. По крайней мере, так говорят. Но не всё. У нас были тайны. Я не могла рассказать о своей связи с движением Сопротивления… понимаешь? Я не могла выдать товарищей. Поэтому он стал верить слухам о том, что я была шпионкой. И я не придумала ничего лучше, как вернуть обручальное кольцо и после держаться подальше от Бенгта. Чем еще я могла ему помочь?

— И он тоже держался от вас подальше?

— Нет, конечно. Однажды он пришел ко мне, и мы всю ночь просидели в моей комнате в тягостном молчании. Я не могла ответить на его вопросы, и он решил, что я его не люблю. Что я использовала его, чтобы подобраться к Свену.

— И вы так и не рассказали, что Свен с вами сделал?

— Свен погиб. Рассказать правду о нем было бы низко. Бенгт ушел на рассвете в полной уверенности, что я была причастна к гибели Свена. Что я русская шпионка. Вот что он обо мне думал.

34. Понедельник, 17:00

Наступило время ужина, и мне пришлось оставить Юдит. Надо было отнести еду тем, кто не мог сам прийти в столовую. Я попросила коллегу отнести ужин Юдит. Самой было страшно — Юдит так завладела мной, что я уже не могла понять, кто я. Впрочем, разве раньше я это понимала? Что я вообще знала о себе, кроме того, что последние десять лет я была приемным ребенком Софии Бергстрём? Когда я появилась, она была на грани развода с мужем Рагнаром. Мне было девять, и я почти не говорила. Я слышала, что это довольно обычное дело. Дети винят себя во всем, что происходит. А произошло вот что: моя мама утонула. Я ни минуты не верила, что это был несчастный случай, как все мне говорили. Может быть, она не хотела жить из-за меня. Ведь мама была такая нервная, плакала по пустякам — например, когда порвался шнурок от ботинка или стакан разбился. Тогда она могла просто рухнуть на пол и плакать, не замечая острые осколки. Как будто разбился не стакан, а она сама.

Может быть, ей не хватало сил меня любить, иначе зачем бы она поплыла так далеко? Я ненавидела ее за то, что она сделала в тот день. Что же такое любовь? Бенгальский огонь. Вспыхнул, заискрился — и нет его. И мамы у меня больше нет, такая короткая оказалась любовь.

35. Среда, тест на беременность

Когда на работе выдалась свободная минута, я наконец набралась храбрости и сделала тест, который лежал в сумке уже несколько дней. Я заперлась в туалете и принялась вскрывать упаковку. Прочитав инструкцию, я собрала немного мочи в пластмассовый стаканчик, который прилагался к тесту, потом обмакнула тест в мочу и стала ждать. В инструкции было написано: пять минут. Одна полоска — беременности нет. Но спустя пять минут я обнаружила вторую полоску. Значит, беременна. Там было еще специальное окошечко для проверки теста: оно порозовело. Значит, тест не врет.

Я посмотрела на себя в зеркало. Ровно секунду я была уверена, что хочу этого ребенка. Может быть, позвонить Себу и рассказать, что он станет папой? Вдруг он обрадуется и примчится сюда первым поездом?

Но потом я поняла, что он вовсе не обрадуется. Что сказать ему такое — все равно что бросить в него еще один кирпич.

36. Бенгт Мортенсон, 80 лет

Расстилая постель Юдит тем вечером, я заметила, что под простыней что-то странно шуршит — и тут же нашла спрятанный там газетный лист. Юдит чистила зубы в ванной, стоя спиной ко мне.

Это была страница с поздравлениями и фотографиями юбиляров. Кому-то исполнилось сорок, какому-то консультанту по компьютерной технике — пятьдесят. Плюс несколько настоящих стариков. Мой взгляд остановился на имени Бенгта Мортенсона, которому стукнуло восемьдесят. На фотографии ослепительно улыбался человек, которому нельзя было дать больше шестидесяти. Я не могла поверить своим глазам: кажется, Юдит сказала, что убила его? Или в мире был еще один Бенгт Мортенсон?

— Отдай мне! — рявкнула незаметно подкравшаяся Юдит, брызжа зубной пастой.

— Значит, это он?

— Отдай сейчас же! Ты не имеешь права рыться в моих вещах!

— Вы его поздравили? У него был день рождения три недели назад.

— Он умер! Слышишь? Умер!

— Но три недели назад он еще был жив.

Юдит накинулась на меня, стараясь вырвать из рук газетный листок, и я, конечно, его отдала. Она рухнула на постель, тяжело дыша. Я прислонилась к стене, стараясь прийти в себя: мало того что старушка чуть ли не дерется, так она еще и наврала про Бенгта Мортенсона.

— Я скажу Мари, что тебе здесь не место. И тебя уволят.

— Здорово придумано, Юдит! Валяй! — голос у меня сорвался. Голова закружилась, накатила тошнота.

Юдит злобно фыркнула и умолкла. На минуту стало совсем тихо.

— Для меня он давно умер. Понимаешь? — произнесла наконец Юдит, часто и прерывисто дыша. — И самое ужасное… Ребекка, девочка моя, — всхлипнула она.

Тут я тоже расплакалась — из-за Юдит, из-за себя самой, из-за того, что росло внутри меня, в темноте.

— Если б я только знала все наперед, я бы забрала ее оттуда, — плакала Юдит. — Дети не должны переживать такое…

— Вы ведь могли оставить ее у себя, не отдавать чужим людям?

Юдит уставилась на меня: слезы все еще текли по щекам, но она уже начала сердиться и крепко схватила меня за руку.

— Что ты в этом понимаешь! — процедила она сквозь зубы. — Кто этого не пережил, тот не поймет! У меня больше нет сил говорить.


Перед тем как уйти домой, я нашла номер Бенгта Мортенсона в телефонном справочнике. Не знаю, зачем мне это понадобилось. Что я собиралась сказать? Что я звоню по просьбе Юдит Кляйн? Что она хотела поздравить его с юбилеем? А может быть, я хотела спросить его о Ребекке, о том, что с ней случилось на самом деле? А вдруг Юдит Кляйн — мифоманка? Что, если она сочинила всю историю от начала до конца? Мне не терпелось встретиться с Бенгтом Мортенсоном.

Но никто не взял трубку. И автоответчика там не было. Только длинные тоскливые гудки. Я пыталась представить себе комнату, в которой звонит телефон. Как может выглядеть жилье такого человека, как Бенгт Мортенсон? Нет, этого я не могла вообразить.

— До завтра! — послышался голос Мари. Я лишь кивнула в ответ, направляясь к лифту.

37. Завтра

Дом сотрясался от ударов. Крыша, разобранная на блоки, лежала в металлическом контейнере, из которого ее по частям поднимали наверх с помощью устройства, крайне опасного с виду. Я жевала сухой бутерброд, сидя за кухонным столом и наблюдая за стройматериалами, мелькавшими за окном. Тонкие канаты, казалось, могли лопнуть в любую минуту. Марек и его друзья сновали по строи тельным лесам, будто их совсем не волновали несколько тонн металлочерепицы, которые могли в любой момент рухнуть им на головы.

Смерть. Все время рядом. Дышит в затылок, а мы и не замечаем.

Не хочу думать о маме. По крайней мере так, как думается сейчас. Я хочу помнить ее такой, какой она была давным-давно, в самом раннем моем детстве. Однажды серым, пасмурным вечером она исчезла. Я хотела, чтобы она осталась, а вот сама она не хотела. Она бросила меня. Нарочно или случайно — не знаю. Только вот думаю, что человек, который любит своего ребенка, будет беречь себя, а не поплывет куда глаза глядят, да еще когда на море сильные волны. Мама исчезла, и я даже не успела толком ее узнать.


Я лежу в кровати, осторожно гладя себя по животу. Не могу представить, что внутри кто-то есть. Завтра позвоню в больницу и запишусь. Больше откладывать нельзя. Сначала будет обследование, а потом, наверное, очередь. Но сегодня я буду просто отдыхать, лежа в постели. Я так устала, просто до смерти.

Из-за окна доносится польская речь. Хорошо, что они здесь. Иначе было бы совсем одиноко.

Вскоре голоса становятся тише — рабочие спускаются на землю, бросают инструменты в машину, которая срывается с места с сердитым ревом.

Вскочив с кровати, я бегу к окну: они уезжают, я останусь одна! Меня охватывает паника.

Я высовываюсь из окна, чуть ли не вишу на карнизе — опасно, но мне все равно. Главное, чтобы меня увидел Марек! Пусть хоть кто-нибудь меня увидит, чтобы я знала, что существую, что я есть на самом деле.

Но никто меня не замечает, и микроавтобус уезжает. Я ковыляю обратно к кровати. Сил совсем не осталось. Больше никогда не встану с постели.

38. Кофе

Я просыпаюсь в ледяной постели от стука в окно и сперва думаю, что мне послышалось, но стук повторяется.

Может быть, какой-нибудь псих увидел, что по строительным лесам можно подобраться к окну? И все-таки я подхожу к окну и приподнимаю жалюзи. За окном стоит Марек.

Странно, наверное, что я открываю окно и впускаю его в комнату? Нет, не странно. Ко мне не так уж часто заходят гости, так почему бы не пригласить Марека? Он зовет меня к себе на кофе с только что купленными венскими слойками, которые чудесно пахнут. Его друзья уехали в город и вернутся нескоро.

Я молча смотрю на Марека. Мне холодно и одиноко.

Я закрываю окно, и через некоторое время мы выходим из квартиры. Марек ведет себя не так скованно, как в прошлый раз. Он с улыбкой открывает передо мной дверь.


В домике на колесах уже пахнет кофе. Значит, он был уверен, что я пойду с ним.

— No! — он мотает головой, и темные волосы волной падают на лоб. Марек быстро убирает челку, объясняя, что он, наоборот, был почти уверен, что я останусь дома, а кофе сварил заранее, чтобы сразу сесть за стол, как только вернется домой. «Чтоб было чем утешиться, если расстроюсь». Я с трудом понимаю его английский, но все же понимаю. Значит, он привык к неудачам и умеет справляться с неприятностями. Вот бы узнать, как он этому научился, но не хочется лезть с расспросами. Тема деликатная, лучше подождать.


Мы сидели за шатким столом, и колени Марека касались моих, стоило только пошевелиться. Мы пили горький кофе, перестоявший на плите.

Я стала рассказывать о работе: о Юдит Кляйн, которая живет в комнате номер пять, о прошлом, которое вдруг напомнило о себе. О маме, которую я почти забыла, но о которой теперь думаю почти все время. О том, как она шла к берегу тем вечером, перекинув через плечо желтый махровый халат, а ветер был такой сильный, что ветки деревьев стучали в окно. Я сидела и листала книгу, которую она мне дала. Пролистав семь раз от начала до конца, я пошла искать маму.

Аккуратно сложенный халат лежал на берегу, рядом с ним босоножки. Я смотрела на воду, пока не стемнело, но мама не вернулась. Я ждала очень долго — наверное, всю ночь. Мама любила плавать подальше. Я была уверена, что если подождать еще немного, то среди волн наконец покажется ее голова.

Марек молча слушал. Не утешал, ничего не говорил, просто смотрел мне в глаза и кивал. Как будто знал, о чем я говорю. Потом я взяла его за руку — просто чтобы потрогать. Вдруг рука холодная. Но рука оказалась теплая. И мягкая.

Марек спросил, не подвезти ли меня домой, но мне хотелось еще немного побыть в теплом и светлом вагончике.

Мы легли на диван и обнялись. Он тихонько гладил меня, но мы не целовались. Когда его губы потянулись ко мне, я почувствовала, что ничего такого не хочу.

— Мне нехорошо, — пробормотала я, чувствуя, как меня сковывает страх.

— Ничего страшного, — он, наверное, решил, что я просто стесняюсь.

И тогда я все рассказала. Про Себа и про тест на беременность. Марек не очень сильно удивился, просто погладил меня по спине и прижал палец к моим губам.

— Не рассказывай мне того, о чем можешь пожалеть!

— Но я хочу рассказать! — и это была правда, я должна была все рассказать, меня распирало.

— Ты его любишь? — спросил он, когда я рассказала про кирпич, из-за которого Себ попал в больницу.

Я покачала головой.

— Я не верю в любовь. Это просто фантазия.

Марек засмеялся и почесал подбородок.

— Ты ему не звонила?

— Не могу. Он проходит службу в Лапландии. Войска особого назначения. К тому же он больше не хочет говорить со мной. Никогда, ни за что.

— А ты?

— Он просто дерьмо — или тебе кажется, что он хороший парень?

— Может быть, и не хороший. Но любить можно и плохих. Злых. Я был без ума от девчонки, которая украла все мои деньги — и даже одежду. Без штанов оставила!

Я не смогла удержаться от смеха, хоть и боялась его обидеть. Он с таким возмущением рассказывал об украденных штанах! Марек улыбнулся и пожал плечами:

— Она правильно сделала. Я о ней и думать перестал. Кто хочет жить рядом с воровкой?

39. Таксофон

Вагон качнуло, и я чуть не соскользнула с сиденья — кажется, задремала в метро. Трудно понять, что это у нас с Мареком — дружба или уже почти любовь. Я больше надеялась на дружбу. Мне нужен друг. Марек, пожалуйста, давай дружить!

Оставляя первые снежные следы на полу, я протопала к таксофону, установленному на работе в коридоре. Можно было позвонить и с рабочего телефона, но мне хотелось уединиться. Я набрала номер Бенгта Мортенсона. Зачем? Понятия не имею.

— Бенгт Мортенсон, — ответил спокойный, хоть и чуть запыхавшийся голос.

Я прочистила горло, прежде чем ответить. Надо же, человек по имени Бенгт Мортенсон и вправду существует, да еще и говорит со мной.

— Алло? — повторил он уже чуть раздраженным тоном.

— Здрасте… Меня зовут Сандра Нильсон, я звоню по просьбе Юдит Кляйн, она вас поздравляет… с опозданием, конечно, но все-таки…

— Юдит? — ледяным тоном произнес Бенгт Мортенсон. — Какая еще Юдит?

— Юдит Кляйн.

Щелчок. Он положил трубку. Через минуту я пришла в себя и снова набрала номер.

— Простите, — решительно произнесла я, — но мне обязательно нужно с вами встретиться.

— Зачем? — спросил он, помолчав.

— Трудно объяснить… я очень волнуюсь.

Я думала, что Бенгт Мортенсон опять повесит трубку, но он засмеялся — теплым, обаятельным смехом.

— Значит, ты знакома с Юдит — и каким же образом, позволь поинтересоваться?

— Я работаю в доме престарелых, где Юдит живет, и…

— Только не рассказывай ей, что говорила со мной. Обещаешь?

— Ладно…

— Я зашел домой совсем ненадолго, полить цветы и забрать почту. Просто удивительно, что ты меня здесь застала. Как тебя зовут — Сара?

— Сандра. Нильсон, — добавила я, чтобы произвести впечатление.

— И где же мы с тобой встретимся, Сандра?

— Скажите, куда мне прийти.

Бенгт Мортенсон отдыхал в санатории после перелома ноги. Споткнулся о коврик в прихожей. После снятия гипса ему прописали лечебную гимнастику за городом. Туда можно добраться на автобусе.

— Тогда я приеду завтра вечером?

— Буду рад встрече, Сандра. Но это останется между нами, не правда ли? Ни слова Юдит.

Разговор с Бенгтом Мортенсоном придал мне сил. Я собралась с духом и набрала следующий номер.

В регистратуре меня переключили на гинекологическое отделение. Так я и думала: сначала надо записаться на обследование, которое будет только через неделю. Непонятно, зачем оно нужно — я ведь уже сделала тест.

— Такой порядок: вы придете сюда, вас осмотрит врач, потом вы поговорите с куратором. Сколько вам лет, Сандра?

— Девятнадцать.

— Приходите двадцать второго ноября в десять часов. Запомните или прислать вызов по почте? — эта женщина говорила так спокойно, такими округлыми фразами, как будто я собиралась удалить родинку или что-то в этом роде.

— Спасибо, я запомню.

Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Меня ужасно тошнило. Забежав в туалет, я опорожнила желудок, а после почувствовала такую усталость, что не могла встать. Умывшись холодной водой, я наконец вышла в коридор.


За дверью меня ждала Агнес.

— Бедняжка, ты заболела?

Покачав головой, я ответила, что все в порядке.

— Если это грипп, то лучше иди домой, — серьезно посоветовала она. — Вдруг ты нас заразишь! А у стариков здоровье слабое, ты сама знаешь.

— Я не больна, — повторила я, теряя терпение.

— Но я слышала, как…

— Может быть, я отравилась, Агнес.

— Или нервничаешь, да? — заговорщически прошептала старушка. — Ты волнуешься, это из-за твоего жениха, да? Или ты беременна?

Из кожи вон лезет, лишь бы собрать побольше сплетен! Меня вдруг охватила ярость:

— Если меня еще раз вырвет, то, надеюсь, на вас!

40. Приемные часы

Весь день Юдит пролежала в постели, уткнувшись носом в стенку. Даже когда пришли сыновья, не обернулась. Поставив вазы с цветами на тумбочку, они тихонько вышли из комнаты. Что они знали о своей маме? Может быть, не так уж и много. Мне было жаль их.

— Я передам ей, что вы приходили, — сказала я, надеясь, что это их утешит.

— Может, она заметит цветы, — произнес один.

— Маму всегда было трудно понять, — добавил другой.

— Иногда она уходила из дома, не сказав, когда вернется…

— … и куда направляется.

Харри смотрел на брата. Обо мне они как будто и забыли.

— Помнишь коробку, которую она хранила под кроватью?

— А ту сумку, которую нам не разрешалось открывать?

— У нее всегда были тайны.

— Мы, наверное, никогда не узнаем, кем она была на самом деле.

Роберт смущенно улыбнулся, вдруг вспомнив, что я стою рядом, и взял меня за руку.

— Но она была хорошей мамой, вы не подумайте плохого.

— А как она рассказывала сказки…

— «…и тогда папа-медведь зарычал: “Кто съел мою кашу?!”»

— Ей бы в театре играть. У нее актерский дар.

— «…а медвежонок заплакал: “Кто-то спал в моей кроватке!”»

Братья так развеселились, что решили не дожидаться медлительного лифта. Спускаясь по лестнице, они продолжали изображать трех медведей и вспоминать детство.

41. Какао со взбитыми сливками

Он ждал меня в кафе при санатории. Высокий довольно худой мужчина в светло-бежевом пиджаке. На столе перед ним стояла пустая кофейная чашка.

После я задумалась, почему сразу узнала его среди остальных стариков, которых в этом кафе было множество. Наверное, потому, что он единственный не казался стариком.

— Я плохо ориентируюсь в городе, — пояснила я, понимая, что заставила себя ждать.

— Да еще и эта отвратительная погода! Тебе обязательно надо выпить какао со взбитыми сливками.

Я улыбнулась, и он без труда встал из-за стола, решив, что я согласна. Опираясь на трость, Бенгт Мортенсон направился к прилавку и вскоре вернулся с подносом, на котором нашлось место не только чашке какао, но и булочке с корицей.

— Ты, похоже, сильно замерзла, — сказал Бенгт Мортенсон, усевшись на стул. — Пей, пока не остыло, а потом все расскажешь.

Я чувствовала на себе его осторожный взгляд. Обычно меня раздражает, когда за мной наблюдают, но его взгляд мне даже нравился.

Бенгт Мортенсон терпеливо ждал, когда я доем булочку. Я отламывала по кусочку, двигаясь от мягкой середины к хрустящему краю. Что я собиралась спросить? Любил ли он Юдит? Но ведь не для того же я ехала сюда, чтобы по-шпионски проверить, правду ли она рассказала?

— Как она?

— По-разному. Иногда бодрая. Однажды вечером даже собралась пойти на танцы. Вы с ней, кажется, много танцевали?

Бенгт Мортенсон тихонько рассмеялся, а потом вдруг смутился, как будто испугавшись своей откровенности.

— А иногда до нее совсем не достучаться. Хочет, чтобы ее оставили в покое.

— Давно ли ты там работаешь?

— Две недели.

— И вы… ладите?

Мне показалось, что он хотел спросить что-то другое: взгляд скользнул и неуверенно забегал по сторонам.

— Ты ведь не сказала ей, что поехала на встречу со мной?

Я покачала головой, и он спросил тем же робким голосом:

— Что она тебе рассказала?

Я стала сгребать крошки на столе. Мне вдруг стало неуютно. Как будто, разговаривая с Бенгтом Мортенсоном, я предавала Юдит. Он снова засмеялся, как-то нервно.

— Послушай, а вдруг мы говорим о разных Юдит? Вот какая она была, когда мы встретились…

Он достал фотографию из кармана пиджака. Черно-белую. Женщина и мужчина на скамейке в парке.

— Вы тут очень похожи на себя, — сказала я. — Юдит сильно изменилась. Хотя, конечно, сразу видно, что это она, — поспешила добавить я.

— Это наша последняя встреча. По крайней мере последняя перед тем, как она разорвала помолвку.

Я внимательно посмотрела на фото. Юдит улыбалась, Бенгт обнимал ее за плечи. Все как положено. И кто-то смотрел в видоискатель фотоаппарата.

— Кто вас снимал?

— Я попросил прохожего. Фотоаппарат, конечно, был мой. Мы часто встречались в том парке. Сидели на той скамейке. Это было наше место. Не помню, чтобы нам хоть раз было холодно. Мы сидели, не обращая внимания на то, что творилось вокруг… А времена были беспокойные.

— Вы, кажется, многого не знаете, — произнесла я, не поднимая глаз. — Рассказывала она вам, например, о том, что было написано на витрине магазина однажды вечером, когда она вернулась домой?

Бенгт Мортенсон покачал головой:

— Нет, не помню такого. И что там могло быть написано?

— «Еврейская шлюха». Большими красными буквами.

Может быть, я произнесла эти слова слишком громко, слишком жестко. А может быть, мне просто показалось, но кто-то, кажется, обернулся и посмотрел на нас.

Бенгт Мортенсон взволнованно прижал руку ко лбу, как будто у него внезапно разболелась голова. Он откинулся на спинку стула и враз постарел.

— Не понимаю, почему она мне не рассказала…

— Потому что не хотела вас беспокоить. Потому что не верила, что вы можете ей помочь, — тихо произнесла я, наклонившись к нему.

— Она не дала мне ни малейшего шанса! Она была такая упрямая. И у нее были свои тайны.

— Ваш брат был нацистом. Разве непонятно, что она не могла делиться с вами всеми тайнами? — сказала я и, не удержавшись, добавила: — Если бы вы знали, что она сотрудничает с движением Сопротивления, вы расстались бы с ней?

Бенгт Мортенсон поднял на меня измученный взгляд:

— Ты говоришь совсем как она. То же упрямство.

— Это не ответ.

— Я любил Юдит. Моя семья была для меня сплошным мучением. Я хотел уехать от них. Может быть, встретив Юдит, я поверил в то, что мне это под силу. Что я смогу покинуть удушливую атмосферу родного городка…

— Она встречалась с вашей семьей — правда, всего один раз, да?

— Я понимаю, что она и об этом тебе рассказала, — сухо ответил Бенгт Мортенсон.

— Ваш брат запугивал ее и угрожал!

— Похоже, она нашла себе оправдание. Как будто это извиняет ее поступок. Пойми, он был моим братом. Если бы она все мне рассказала, то я, наверное, смог бы ее понять. Но она требовала, чтобы я ничего не спрашивал, не задавал никаких вопросов. Весь город считал, что она виновата в смерти Свена, а она требовала, чтобы я верил только ей. Без объяснений! Может быть, она была шпионкой — откуда мне знать… Есть много вещей, которые она вряд ли смогла бы объяснить…

Бенгт Мортенсон склонился над столом, прищурившись, и говорил с большим напряжением. Зрачки расширились. Но я смотрела ему в глаза и видела красоту, о которой говорила Юдит. «Светящиеся глаза».

— Вы должны были понять, что она не может рассказать все до конца! Речь шла о человеческих судьбах!

Он медленно и глубоко вздохнул, и этот вздох был похож на стон.

— Зачем ты попросила о встрече? Уж наверное, не для того, чтобы ссориться, выясняя, чья версия ближе к правде — моя или Юдит.

Я опустила взгляд, нервно перебирая пальцами.

— Она, может быть, скоро умрет.

— Но я не хочу с ней встречаться. Она так меня ранила. И тогда, и потом.

— Это она-то вас ранила? — не удержалась я.

— А я ее, — добавил он, — не нарочно. Мы ранили друг друга. Тяжело ранили. Смертельно. Положение было крайне затруднительным.

— Значит, вы встретились снова?

— А она не рассказывала?

— Нет, но я догадывалась. Иногда она бредит, как будто говорит во сне. О каком-то утопающем, которому она не хотела помочь. Которому она желала смерти.

Бенгт Мортенсон вдруг сжал мою руку, даже слишком сильно.

— Я не хочу ее видеть, и ты не можешь меня винить.

Он несколько раз тяжело вздохнул: воспоминания и те чувства, что они пробудили, явно причиняли боль. Может быть, я зря ему позвонила. Наверное, я не имею права так его мучить.

42. Рассказ Бенгта

— Я был таким дураком, что верил, будто все еще возможно. Будто шанс не упущен. Десять лет спустя я увидел ее в очереди на почте. Она была все так же красива. Предрождественская толчея. Жуткий холод. Сначала она не хотела говорить со мной, хотела сбежать. Я не удержался и погладил ее по руке. На ней была шуба — наверняка очень дорогая. Наконец она согласилась уделить мне пару своих драгоценных минут. Она была сильно занята приготовлениями к семейному празднику. «Так и быть, расскажи про свою жизнь». Помню ее слегка надменный тон. Я помнил Юдит совсем другой. Но потом, когда мы сели за столик в кондитерской и она сняла шубу, ее взгляд потеплел. Мне хотелось подхватить ее и убежать прочь. Далеко, туда, где никого нет. Может быть, на тот остров, где мы обручились. Зажгли бы огонь, заперли дверь и позабыли обо всем на свете…

— А вдруг туда снова ввалилась бы та тетка?

Бенгт Мортенсон засмеялся и не стал спрашивать, откуда я знаю про тетку.

— Я не мог придумать ничего лучше, как привести ее в свой пыльный офис. Гадко, я знаю. Да я и сам был довольно гадкий. Мелкий бухгалтер, а никакой не врач, как думала Юдит. Узкий переулок, третий этаж. Жена была в отъезде. Я знаю, гадко. Гадко и мерзко.

Бенгт Мортенсон говорил, глядя на снежинки, которые кружились за окном и таяли, едва коснувшись стекла. Я слизнула с пальца кристаллики сахара, осыпавшиеся с булочки.

— Надо было притвориться, что я ее не заметил, — произнес он, как будто вернувшись издалека. — Я ведь знал, что она замужем. Даже свадебную фотографию из газеты вырезал.

— Да у и вас была жена. Правда, в отъезде, — съязвила я.

Бенгт Мортенсон опустил взгляд и посмотрел на свои руки, как будто удивляясь их виду. У меня сильно колотилось сердце — от злости и от печали.

— Что, все так просто? Вы забыли ее и женились на другой? Зная, что на свете есть Юдит?

Я не имела права его корить, знаю, но эти слова вырвались сами собой. Он побледнел, облизнул сухие губы.

— Разве я сказал, что все было просто? — Взгляд почернел, стал бездонным. — Если я скажу, что искал Юдит, ждал, снова искал, тосковал — разве ты поймешь? Тебе, может быть, никто никогда не был дорог? До бессонницы, до изнеможения.

Мне хотелось перебить его, крикнуть, что и я ждала и сходила с ума от тоски. Сначала по маме, хотя и знала, что ее больше нет. Потом по Себу. Рассудок говорит, что надо закрыть все окна, запереть двери, чтобы глупая надежда задохнулась и умерла. Что надо окаменеть, застыть. Но ты не слушаешь и все ждешь, все мечтаешь. Потом становится больно, но ты ничего не можешь поделать. Боль преследует тебя, как собственная тень.

Но Бенгт погрузился в воспоминания. А началось все с моих вопросов. Он выпрямился и, глядя мне в глаза, стал объяснять:

— Я женился на Марианне, чтобы поставить точку. Как будто за мной закрылась дверь. Боль и обида остались за этой дверью. Я внушал себе, что пройдет время, и я забуду Юдит.

Бенгт Мортенсон взволнованно поднялся со стула. На секунду мне показалось, что он решил уйти, но он вернулся со стаканом воды. Садясь на место, чуть не расплескал воду — так дрожали руки. Он смотрел за окно, где чернела, кажется, вода. Хлопья снега шлепались о стекло и сползали вниз, оставляя за собой неровные мокрые полосы.

— На мгновение мы снова нашли друг друга — там, в тесноте моей конторы, но Юдит быстро очнулась и отвела взгляд. Замкнулась. Сказала, что ей пора домой, готовить семейный ужин. Что мы больше не должны встречаться, что теперь мы точно прощаемся навсегда. Но я был молодой дурак, я ужасно хотел ее, и думал, что могу дать ей все, что нужно. Я стал выжидать, подлавливать ее. Возил кататься на машине. И она была такая живая, теплая. Я думал, что мы сможем вырваться из плена обстоятельств, спрятаться от горя и зла. Мне не хватало мужества посмотреть правде в глаза и увидеть, какой стала жизнь Юдит.

Бенгт Мортенсон замолчал, погрузившись в себя. Мне не хотелось ему мешать, но волнение не давало покоя, вопросы рвались наружу. Я достала из кармана мятую газетную вырезку и показала ему, как будто это был пропуск в продолжение истории.

Бенгт Мортенсон, поколебавшись, развернул клочок бумаги.

— А если бы вы встретились теперь?

Он тут же замер, будто окоченев.

— Ничего хорошего из этого не вышло бы. Если ты за этим пришла, то продолжать разговор нет смысла. Откуда у тебя эта вырезка?

— Нашла в ее постели, когда застилала.

— И что это доказывает?

— Что она не забыла вас. И еще, может быть, Юдит есть что сказать вам.

— Не думаю. Ты еще молода! — вспылил он вдруг, как будто мой возраст был чем-то предосудительным. — С молодежью всегда одни неприятности. Вы не понимаете — что сделано, то сделано. Раны не заживают до конца! И у меня нет сил проживать все это снова.

Я думала, он попросит меня уйти, но он предложил прогуляться вместе с ним, пояснив, что каждый день выходит на прогулку в это время.

43. Прогулка

Мокрый снег и ветер. Бенгт Мортенсон шел так быстро, что мне пришлось чуть ли не бежать рядом.

— Будь погода получше, мы прокатились бы на лодке, — сказал он мне, будто старой знакомой, шагая по скользкому пирсу, с края которого свисали сосульки. В конце пирса светил одинокий фонарь, но от этого место казалось еще более пустынным.

Мы дошли до самого фонаря. В воде виднелись отражения наших лиц.

— Может быть, вернемся? — боязливо предложила я. Мне было как-то не по себе от того, как он молча смотрел на воду.

— Я все еще люблю ее. И всегда буду любить. До самой смерти.

— Почему же вы не скажете ей об этом?

— А что это изменит? У нее ведь два сына, да? Может быть, стоит подумать о них?

— Ребекку никто не спрашивал, хотела ли она появиться на свет. Хотела ли она в приемную семью…

Вообще-то я не собиралась говорить о девочке, фотографию которой видела в комнате Юдит, но ее лицо маячило у меня перед глазами. Особенно взгляд, который будто пытался что-то сказать мне. Ей было девять, а десять так и не исполнилось. Зачем же я так жестоко напомнила Бенгту о ней? Я набросилась на него с расспросами, стараясь вытащить на свет божий все, что он так долго прятал. Почему я была так немилосердна?

Бенгт Мортенсон отвернулся и медленно опустился на скамейку, которая стояла на краю пирса. Я не сразу поняла, что он плачет.

— Она и про Ребекку тебе рассказала?

— Не совсем, — ответила я. — Я увидела фотографию.

— Я не знал, что у нас будет ребенок. Юдит рассказала мне об этом однажды вечером, когда мы катались на машине. О том, что ее уговорили отказаться от дочери еще в роддоме. Просили подумать о ребенке — что за жизнь ждет его у матери-одиночки, да еще и еврейской беженки? Бедная Юдит, она не устояла. Она думала, что заберет Ребекку, как только устроится получше, а на самом деле ей подсунули бумагу, в которой было написано, что она отказывается от прав на дочь. Ей не разрешили даже встречаться с ней, таково было требование приемных родителей. Когда Юдит рассказала о дочке, я решил во что бы то ни стало ее найти. Поиски увенчались успехом: я отыскал девочку в Емтланде. Встреча с ней была настоящим чудом. Тоненькая темноволосая девочка с большими глазами и серьезным взглядом. Приемная мама сразу поняла, кто я такой. Я стоял на лестнице и ждал, когда она выйдет… наша дочка. Моя и Юдит…

У него затряслись плечи. Мне стало тревожно: мы сидели у самой воды, одежда намокла от снега.

— Может быть, вернемся? — снова предложила я, но он хотел продолжать.

— Я встречался с ней дважды, хотя Юдит запретила мне ездить к девочке. Но я думал, что смогу все исправить. Марианна согласилась на развод. Я нашел ей квартиру и радовался, что больше ее не увижу. Детей у нас, к счастью, не было. Когда я думал о семье, то перед глазами были Ребекка, Юдит и ее сыновья. Хотел купить дом за городом, представлял себе, как Ребекка играет в саду… как мы все сидим за столом в тени деревьев. Зеленый стол и стулья, желтый зонтик от солнца. У Ребекки была бы настоящая семья, а я стал бы отличным папой. Какой я был дурак! Я думал, что Юдит так же легко развестись, как мне, и что Ребекка будет счастлива обрести настоящих родителей. На самом деле все обернулось несчастьем. Когда я приехал в Емтланд во второй раз и стал поджидать у школы — приемная мать запретила мне приближаться к их пасторской усадьбе, — то увидел, как Ребекке тяжко. Мы отправились на прогулку вдоль берега… Дело было осенью, дул ветер, и она так дрожала, что с трудом отвечала на вопросы. Я хотел ее обнять, чтобы согреть, но девочка испугалась и отшатнулась. Я не понимал, что поступаю неправильно, и думал, что ей просто нужно время, чтобы привыкнуть. Через несколько недель пришло письмо.

Бенгт встал и так резко сунул руки в карманы, что швы затрещали.

— Она утонула. Наверное, несчастный случай. На похороны нас не звали. Письмо было отправлено после похорон.

Я сглатывала и сглатывала, чтобы избавиться от накатившего вдруг удушья, потом меня стало трясти, зубы застучали, и я ничего не могла с этим поделать. Слезы потекли ручьем.

Бенгт обнял меня и прижал к себе, гладя по спине, чтобы легче плакалось. Запах мокрой шерстяной ткани щекотал нос.

Не знаю, откуда взялись эти слезы, как во мне умещалось столько боли, о которой я даже подумать не могла.

Наверное, мы долго стояли на пирсе. Ни я, ни Бенгт не спешили уходить. Он был стариком, но казался мне папой. А я — может быть, я была, как Ребекка?

В санаторий мы возвращались медленно — потому, что устали, и еще потому, что о многом хотелось поговорить.

Я рассказывала о маме, которая погибла так же, как Ребекка. Отправилась плавать и не вернулась. Халат остался на берегу, а я сидела и ждала всю ночь.

Бенгт крепко обнял меня — как папа или как дедушка.

— Это было за несколько дней до дня моего рождения. Мама и подарок приготовила. Я знала, где он лежит, но открывать не собиралась. Слишком уж злилась на маму, до бешенства. Она ведь меня бросила, и пусть не думает, что подарок меня задобрит.

— А ты уверена, что…

Я не дала ему договорить. Я так много думала об этом, прокручивала все это в голове снова и снова: что случилось — переоценила ли она свои силы, ошиблась в расстоянии, а может быть, буря началась, когда она уже слишком далеко заплыла?

— В тот день ветер дул с самого утра. И дождь шел, но к вечеру закончился. Тогда она и взяла халат и отправилась на берег. Помню, как она нагнулась ко мне и обняла, а потом как будто оторвалась через силу и отвернулась. Я просилась пойти с ней, но она велела мне ждать дома. У меня ведь была такая прекрасная книжка.

— Голубушка… — Бенгт погладил меня по щеке.

— Она так часто грустила. Ее печаль была частью нашей жизни. Я думала, что все мамы как она. Подарок я выбросила в мусорное ведро, даже не открыв.

Он погладил меня по голове, и это было приятно.


Домой я ехала в промокшей насквозь одежде, но не мерзла. Бенгт сказал, что я могу приезжать в гости, когда захочу. Или когда мне понадобится. Мне уже давно такого не говорили.

44. Только не это

На работе я обнаружила желтый стикер, приклеенный к моему шкафчику: «Позвони школьному психологу!» И номер, нацарапанный простым карандашом. Я отправилась к телефону в стеклянной будке дежурного, волнуясь и предчувствуя что-то нехорошее.

Мне сообщили, что я должна присутствовать на каком-то собрании в школе. «Речь пойдет о твоем будущем», — добавила психолог. Та самая, которая всегда носила красный деловой костюм с блузками неизменно подходящих оттенков. Кажется, самое важное для нее — чтобы все было подходящим. И теперь вот она устраивает собрание, чтобы обсудить, что будет самым подходящим для меня: продолжать практику в доме престарелых или вернуться в школу. Им важно знать мое мнение, на этом собрании все только и будут делать, что слушать меня. Только бы я приехала.

Меня тошнило от одной мысли о возвращении. Ходить по школьным коридорам, чувствуя на себе взгляды: психопатка вернулась! Наверное, психолог почувствовала, что я в шоке, и принялась успокаивать:

— Конечно, если ты хочешь доработать до Рождества — пожалуйста! Само собой! Это ведь просто замечательно, что тебе так нравится на работе. Я говорила с твоей начальницей, и она очень тобой довольна. Говорит, что ты старательная и способная. И с душой. Очень приятно слышать такое, Сандра. Очень…

И так далее, и тому подобное. У меня не было сил слушать. Я знала только одно — возвращаться я не хочу. Пообещала, что приеду на собрание — все равно выбора не было. Повесив трубку, я бросилась в туалет, где меня сразу же вырвало. Надо было рассказать психологине, что я беременна. Тут-то она язык бы и прикусила.

От одной мысли о возвращении в тот город, о встрече с людьми, которые знали его и знали меня, становилось дурно. То, что я сбежала из города, наверняка приняли за доказательство моей вины. О школе тоже не хотелось думать. Учиться там еще полгода? Что угодно, только не это.

Остаток дня я никак не могла расслабиться. Пенсионеры участливо спрашивали, как у меня дела, но отвечать не хотелось. Я слышала, как Агнес шепчет на ухо Вере про статью о психических расстройствах, которую недавно прочла в газете. Вдруг у Сандры психическое расстройство? Может, даже с рождения? А вдруг она психопатка, вдруг она убьет всех стариков, пока они мирно спят в своих кроватях? Или заразит ВИЧ? Надо поговорить с Мари, пока чего не случилось.

— А? Что? — Вера никогда не читала газет и к тому же плохо слышала.

И Юдит смотрела на меня как-то странно.

— Что-то случилось?

— Мне, может быть, придется вернуться в школу, — мрачно ответила я.

— Вот оно что, — равнодушно протянула Юдит. — Я-то думала, что-то серьезное.

— Серьезного — ничего, — отрезала я. А если бы я рассказала ей о встрече с Бенгтом? О том, что мы подружились?

— Мне хотелось бы прогуляться сегодня вечером, — вдруг сказала она.

— Погода просто ужасная, — предупредила я.

По стеклу ползли капли, оставляя за собой такие же длинные и неровные следы, что и вчера, в санатории.

— Но я хочу на прогулку! — упрямо повторила Юдит. — Погода как погода.

— Спрошу у Мари, — ответила я.

— Тогда я одеваюсь. Пойдем немедленно.

45. Вода и пирс

Юдит сказала, что хочет к воде.

— К какой воде? — без особой охоты спросила я, дрожа от холода на автобусной остановке.

— Скоро увидишь, — ответила Юдит, резво запрыгивая в автобус. Я едва успевала за ней.


Юдит двигалась так проворно, что я в который раз не уставала удивляться. День на день не приходится: то кажется, что ее вот-вот не станет, то за ней не поспеть.

Вдоль набережной стояли заледеневшие, покрытые снегом деревья. У меня зуб на зуб не попадал.

— Прислушайся! — велела Юдит. Вдалеке проезжали автобусы, набирал скорость грузовик, но она, конечно, имела в виду не эти звуки. — Слушай тростник! Слушай воду.

И тогда я вдруг услышала необычный звук, на который никогда не обращала внимания. Звук замерзающей воды, похожий на стрекот кузнечиков и звон натянутых струн. Звук перемен. В воде меж стеблей камыша позвякивали хрупкие кристаллы льда. Юдит вышла на пирс, такой же скользкий, как и возле санатория. Я на всякий случай взяла ее под руку, думая о том, как они похожи — Юдит Кляйн и Бенгт Мортенсон. Оба не боятся гулять по обледенелым пирсам, идут на самый край.

— Ты бы вытащила меня из воды, если б я вдруг упала? — внезапно спросила она.

— Не уверена, что справилась бы, — ответила я. Юдит засмеялась, как будто я пошутила.

— Если утону — поделом мне! В пальто и при параде, — весело добавила она. — Шляпу можешь взять себе, если выловишь, конечно.

Странная она была, эта Юдит.

В автобусе по дороге домой она вдруг ссутулилась и погрустнела:

— Я как будто все жду. А чего мне ждать, кроме смерти?

— Может быть, вы ждете Ребекку? — вырвалось у меня.

Юдит не рассердилась, а просто кивнула:

— Наверное. И еще Бенгта. Как будто они выйдут ко мне из воды. Но зачем им выходить?

Юдит бросила на меня взгляд, исполненный одиночества, и мне нечем было ее утешить.

— Как ты думаешь, жизнь дает второй шанс? — спросила она, не сводя с меня взгляда, как будто я могла дать ответ.

46. Ребекка-приемыш

— А где жила семья, в которую отдали Ребекку? — прошептала я, заглядывая в лицо Юдит, которая лежала, закрыв глаза. Если она спит, не стану будить. Я взяла с тумбочки фотографию Ребекки, которая все так же пристально смотрела на меня.

— В Емтланде, — ответила Юдит, не открывая глаз. — Возле белой церкви. Мне приехать не разрешили, но прислали снимок.

И эта фотография лежала возле ночника. Мужчина в пасторском одеянии, а рядом с ним худенькая женщина, которая, кажется, хотела улыбнуться для фотографии, но с непривычки не вышло. Между ними застыла девочка в нарядном платье и с гладко причесанными волосами, которые, видно, были слишком пышными и непослушными, если не приглаживать мокрой расческой и не затягивать в тугие косы. Мне нравится Ребекка. У нас как будто есть что-то общее.

Здесь она младше, чем была я, когда меня взяла к себе София, и все же я знаю, что она чувствовала в тот момент, когда сделали снимок. Она изо всех сил старалась быть такой, как они. Подходящей. Белая ворона всегда знает, что она не такая, как остальные, и всегда надеется, что никто этого не заметит. Но внутри у белой вороны живет второе «я», опасная тихоня, от которой никак не избавиться, потому что сердце одно на двоих. И эта вероломная тихоня в любой момент может все испортить, закатить истерику, разрыдаться и закричать, что ненавидит того человека, который о ней заботится.


Рабочий день закончился, и мне пора было идти домой, но я осталась в комнате Юдит.

— Вы с ними встречались? — спросила я.

— Мне запретили туда приезжать.

— Я тоже приемная, — сказала я, поглаживая лицо Ребекки кончиком пальца. Мне хотелось как-то утешить бедняжку, застывшую с натянутой улыбкой между приемными родителями. У меня кружилась голова, как будто я только что поднялась по длиннющей лестнице.

Юдит взяла меня за руку.

— Не трогай фотографию… Оставь ее в покое. Все осталось в прошлом.

Мне не хотелось, чтобы она так говорила. Как можно все забыть? Я хотела узнать больше.

— Вы не думали об аборте?

— Кажется, нет. К тому же, аборты тогда были вне закона.

— А тайно?

— Я любила ребенка! — она вдруг едва ли не взвыла, как раненый зверь: — Любила! Понимаешь?

Наверное, она сама себе врала. Надо было оставить ее в покое, но я как будто расковыривала болячку: чем больше ковыряешь, тем труднее остановиться. Только и ждешь, как пойдет кровь.

— Может быть, вы только сейчас так говорите? Может быть, вы забыли, как все было на самом деле?

— Я жила ради нее, ради этого маленького существа. Можешь не верить, но так оно и было. Она спасла меня. Я чувствовала, как она растет, шевелится… и это держало меня на плаву.

Прикусив губу, я положила фотографию Ребекки обратно на тумбочку. Может быть, и со мной будет так же? Вдруг я собираюсь избавиться от того, что может удержать меня на плаву? У Юдит было такое счастливое лицо, будто она и теперь чувствовала, как ребенок шевелится у нее внутри.

— Когда я пряталась в товарном вагоне поезда, идущего в Норвегию, то лишь ради нее терпела, чтобы нас не обнаружили. Иначе мне было бы все равно.

— А зачем вы прятались в товарном вагоне?

Юдит приподнялась, опираясь на локоть, глаза у нее загорелись.

— Надо было добраться до Осло и найти маму и братьев! Я хотела вернуться в Норвегию и сражаться за свою страну. Когда у меня не стало Бенгта, меня волновало только это. В Швеции меня больше ничто не держало, но когда я добралась до Норвегии, оказалось, что меня там не ждали. Беременная еврейка, которая хочет «помочь своей стране» — вот дурочка! Они бы, наверное, рассмеялись мне в лицо, да пожалели. Пообещали, что будут искать моих братьев и попробуют переправить их в Швецию, лишь бы я убралась подальше, и как можно скорее.

— А ваша мама?

— Я узнала, что она в концлагере. Весь обратный путь я молила бога о том, чтобы все мы снова были вместе, чтобы мои родные приехали до рождения ребенка. Чтобы мы снова стали одной семьей.

— А найти Бенгта вы не пытались? Если бы он узнал о ребенке, то…

— Мне не нужна была его помощь! Если он не принял меня такой, какая я есть, то и мне его помощи не надо! Понятно тебе?

Юдит снова опустилась на подушки и закрыла глаза.

47. О надежде и безумии

Я думала, что Юдит совсем выбилась из сил, но она вдруг продолжила:

— Хотя я все время его ждала. Каждый вечер я думала, что он вот-вот постучит в окно. Каждое утро, открыв магазин, я стояла на тротуаре, оглядывая улицу. Мне казалось, что он может прийти в любую минуту. А потом что-то во мне сломалось… я потеряла рассудок — от тоски по Бенгту, от тревоги. Может быть, и последнее письмо от мамы тогда пришло — последнее перед отправкой в Германию. Все у меня в памяти перемешалось. Потом мне рассказали, что той ночью я зажгла все лампы в магазине и танцевала в одной ночной рубашке, и тогда меня увезли на «скорой». Во всем городе было введено затемнение, всем велели завешивать окна плотными шторами, а я их раздвинула и включила радио на полную громкость. Это мне потом рассказали. Я смеялась и пела, танцевала. Говорила с каким-то невидимым гостем. В больнице меня лечили электрошоком, я вышла оттуда немного не в себе. В магазин Сигне я так и не вернулась. Но когда я только-только пришла в себя, у моей постели сидела, кажется, именно она.

— А ребенок?

— Я была не в себе, а ребенок все рос. К родам я совсем оправилась. Вязала детские вещички и слушала, как она пинается внутри и просится на свет божий. Я мечтала, что мы с ребеночком переедем в маленькую квартирку и как-нибудь проживем. Про Бенгта я больше не думала. Или, может быть, все-таки надеялась, что однажды мы снова встретимся, и все продолжится как ни в чем не бывало… Да, наверное, об этом я и мечтала. О том, что мы снова будем вместе.

Последние слова Юдит произнесла еле слышно.

— Если бы вы подали ему знак, Бенгт тут же приехал бы…

— Если бы он захотел, то нашел бы меня!

— С чего вы взяли, что он не хотел? Вы же переехали, да еще и фамилию сменили на мужнюю. Юдит Кляйн — а он-то искал Юдит Хирш!

Юдит сделала вид, что не слышит, и поджала губы.

— Мне больше нечего сказать этому человеку. Он все погубил. Потом мы снова встретились — и ничего хорошего из этого не вышло. Я сглупила и рассказала ему о Ребекке. Он пообещал мне, что не будет ее искать: мы не имели на это права, ведь я подписала бумаги. Мы должны были оставить девочку в покое. Она думала, что пастор с женой и есть ее родители. А он взял и поехал туда. Ворвался в ее жизнь — и этого ему простить нельзя. Ей хорошо жилось! И вот в один ужасный день, когда мы с Гербертом — это мой муж — показывали клиентам модели платьев, вдруг зазвонил телефон. Это была приемная мать Ребекки, она негодовала, кричала, обвиняла меня в том, что я подослала Бенгта, и это разбило девочке сердце. Я слышала ее голос на заднем плане — ужасный, душераздирающий крик. И это кричала наша дочка… А я не могла ее утешить, я ничего не могла поделать… Потом она пропала, но об этом я узнала только после похорон — она утонула спустя пару недель после второй встречи с Бенгтом. Я больше не желала его видеть. А он — представь себе — во всем обвинил меня! Говорил, что он-то никогда не отдал бы Ребекку в приемную семью. По какому праву он говорил мне такое, скажи?

— И поэтому вы хотели, чтобы он умер?

— Была зима, скользко. Мы оказались на пирсе, вокруг которого чернела открытая вода. Не помню уже, как вышло — хотела ли я броситься в воду или просто убегала от него. Он ринулся за мной, обхватил руками — говорил, чтобы утешить, как будто меня можно было утешить. Поскользнулся, взмахнул руками, попытался ухватиться за меня, но я просто смотрела, как он соскользнул с края пирса и упал в воду. Дело было в ноябре. Сначала у него был такой изумленный взгляд, как будто он не мог поверить своим глазам. А я стояла и смотрела, не шевелясь. Он стал кричать, звать на помощь, захлебываться, но я просто смотрела, как у него синеют губы.

— Но он выжил.

— Даже не понимаю, как ему удалось. Я просто ушла.

— Но как-то ведь он выбрался из воды? Наверное, вы ему помогли.

Юдит покачала головой.

— Я хотела, чтобы он умер. Как будто это искупило бы его вину перед Ребеккой и передо мной.

— Но он жив, Юдит! Он есть!

— Когда я увидела ту заметку в газете, подумала, что это кто-то другой, только имя одно. И лицо.

— А если бы вы встретились сейчас?

— Он не захочет встречи. В этом я уверена.

— Вы могли бы позвонить ему. Или написать письмо.

— Не помнит он нашу любовь. Все было так давно. В другой жизни.

— Но вы же помните.

— Это другое. Он мне часто снится. И в этих снах все еще хорошо, ничего страшного еще не случилось.

Юдит помолчала и вдруг добавила:

— Я хотела бы попросить у него прощения. Можешь помочь мне? Можешь найти его?

— Попробую, — ответила я как можно спокойнее и ушла, оставив ее отдыхать.

48. Марек

Марек сидел на лесах возле моего окна и ждал, как индеец в засаде. Увидев меня, он спросил, где я пропадала. Его приятели давно уехали в город.

— Почему ты не уехал с ними? — спросила я.

— Потому что хотел увидеться с тобой, — ответил он.


Мы сидели за шатким столом в домике на колесах, ели белую фасоль и пили вино.

— Я не знаю, кто мой отец, — сказала я вдруг.

— Это ничего, — ответил он. — Я даже матери своей не знаю.

— Странно. Обычно люди знают своих мам.

— Ну, я вырос в детдоме. Нянечки нашли меня на скамейке в парке. В картонной коробке. Я был завернут в бумагу, — Марек рассказывал, жуя фасоль и запивая вином. Тон у него был довольно беззаботный, хотя жизнь в детдоме была тяжелая: наказывали за все подряд, еды не хватало, одеяла были слишком тонкими, старшие обижали младших.

— Приходилось быть шустрым. И слушаться. Нельзя было говорить «не хочу». Они умели наказывать. Кололи ножами, жгли спичками. Забирали еду. Три, четыре дня подряд забирали хлеб, молоко — всё.

— Неужели нянечки не видели?

— Они тоже боялись. С этими парнями никто не мог сладить. Оставалось только терпеть.

Я уставилась на Марека, как будто впервые увидела. Сколько он всего вытерпел? Спички и ножи. Недоедание. Плюс трусливые тетки, которые просто смотрели и ничего не делали.

— Но я был не робкого десятка, не думай.

Я покачала головой.

— Я убегал. Первые два раза меня ловили, а на третий не смогли. Тогда мне было тринадцать.

Больше он не хотел рассказывать, но мне хотелось знать, что было дальше, и я стала выведывать кусочек за кусочком. Обрывки событий складывались в картину последних десяти лет. Сначала он угодил в компанию беспризорников, которые попрошайничали, воровали и ночевали под мостами. Им встречались и добрые люди, но недобрых было больше. Зимой они рисковали замерзнуть насмерть спьяну, потому что согреться можно было только водкой, которую они либо воровали, либо клянчили. А когда не было водки, годился и клей.

— Пару лет я проболтался с ребятней, а потом познакомился с большими парнями… они стали заботиться обо мне. Очень хорошо заботились.

— Что за «большие парни»?

Марек засмеялся — он и забыл, что я выросла в Швеции, где всем так хорошо живется, что никому не приходится воровать.

— Значит, ты вор? — спросила я, чувствуя, что это мне уже не нравится.

Марек покачал головой: нет, ему хватило одного раза. И одной отсидки. В тюрьме он и повстречал «босса», который продавал шведам рабочую силу. Здесь, в Швеции, у него были связи с разными прорабами, которые давали польским парням работу на два-три месяца. Марек приехал в Швецию уже в четвертый раз. Полиция нагрянула лишь однажды. Конечно, кое-что в этой работе ему не нравилось, но в основном все устраивало. Денег тут платят в несколько раз больше, чем в Польше. Без этих заработков он не смог бы учиться. Может быть, он сможет выучиться на врача, хотя это вряд ли. О таком он даже мечтать не смеет.

Я спросила, сколько ему осталось учиться. Марек пожал плечами:

— Минимум четыре года.

Он быстро и мягко провел ладонью по моей щеке.

— Но однажды… — вдруг произнес он, и глаза засветились. Поставив на стол бокал, он знаком велел мне обуться и накинул на меня куртку.

— Зачем? Я не хочу гулять! Там холодно! — мне вовсе не хотелось на улицу.

Марек только смеялся и качал головой. Сунув ноги в тоненькие спортивные туфли, он натянул на голову вязаную шапочку, которая прикрывала только самую макушку. Он был похож на Винни-Пуха, такой же мягкий и какой-то потерянный.

— Жди здесь! — он указал на дверной коврик. — Когда позову — выходи. Но не раньше!

Марек вышел, а я осталась стоять у двери. Чтобы не чувствовать себя совсем глупо, взяла бокал и допила оставшееся вино.

49. Канатоходец

Я прислушивалась к звукам за дверью, но ничего особенного не слышала. Потом Марек позвал меня, и я осторожно открыла дверь, готовая к любой неожиданности. Откуда-то сверху раздался свист. Я подняла голову и увидела канат, протянутый надо всеми вагончиками. Марек шел по канату в свете гирлянд примерно в пяти метрах над землей. Я надеялась, что он выпил меньше, чем я. Марек насвистывал знакомую французскую мелодию, одну из любимых песен Софии — “Je ne regrette rien” Эдит Пиаф. Она всегда включает ее, когда у нее настроение на нуле и она вот-вот заснет на диване. Правда, Марек насвистывал эту мелодию задорно, под такую не заснешь. Когда он наконец добрался до дерева, я захлопала в ладоши. Но шоу еще не закончилось. Прогулка по канату оказалась разминкой. На дереве висели гимнастические кольца, и Марек стал раскачиваться вниз головой, продев в них ноги. Найти подходящее дерево, наверное, было непросто — он раскачивался, совсем не задевая веток, а потом принялся подпрыгивать и кувыркаться.

— Еще показать? — крикнул он. От разгоряченного тела в вечернем холодном воздухе поднимался пар.

— Нет! — крикнула я в ответ. — Спускайся лучше! Пожалуйста, спускайся!

— Почему бы тебе не подняться сюда? — поддразнивал он.

Я помотала головой. Он что, будет качаться, пока не упадет? А я буду стоять и смотреть, как он летит вниз, чтобы разбиться о землю?

— Спускайся! — рявкнула я. — Не хочу смотреть!

Я повернулась и пошла прочь. Пусть кувыркается, сколько влезет, а я не собираюсь глазеть.

Не успела я дойти до забора, как он догнал меня, запыхавшийся и сердитый, и схватил за плечи. Я конечно, вырвалась.

— Тебе не понравилось?

Я помотала головой. Он расстроился.

— Что, плохо вышло?

Я помотала головой.

— Но почему ты сердишься?

Почему я вдруг заплакала? Почему обхватила его руками и прижалась, чуть не повиснув у него на шее?

— Ты что, не понимаешь? — всхлипнула я. — Упал бы — разбился бы!

— Нет, — спокойно ответил он. — Покалечился бы, но не разбился.

— Откуда тебе знать? — я оттолкнула его. — Я знаю, ты думаешь, что все можешь, но это не так!

Я не могла решить, врезать ему или просто пойти с ним обратно в вагончик. Наконец я пошла за ним.

Марек налил еще вина и сел рядом со мной. Я пила, а он гладил меня по спине, и это как-то успокаивало.

— Ненавижу, когда люди делают такое, от чего можно умереть, — всхлипнула я. Это была чистая правда. Я боялась, что люди, которых я люблю, умрут или просто исчезнут из моей жизни. Марек стал говорить, что ничего страшного не случилось, что он не собирался ни умирать, ни исчезать. По крайней мере, не сегодня. Я слегка шлепнула его по щеке за такой ответ, и он посмотрел на меня, разинув рот:

— Сандра, пожалуйста, не делай мне больно! Не кидай в меня кирпичи!

Я засмеялась, но смех тут же застрял в горле. Себ. Только сейчас я поняла, что могла убить отца своего ребенка.

— Как думаешь, меня возьмут артистом в цирк? — спросил Марек, подливая мне вина.

— Если бы у меня был цирк, я бы обязательно взяла.

— Но у тебя цирка нет?

— Нет. Ты уж прости.

— Что ж, значит, придется красить окна и чинить крыши.

— Но не всю жизнь.

— Ты уверена?

Я кивнула. Потом спросила, где он научился цирковым трюкам.

Марек пожал плечами. Ребята в детдоме натягивали канаты на крыше, и все учились по ним ходить. Однажды он попросился на работу в цирк, но его не взяли: он не умел обращаться с цирковым оборудованием.

— Но ты ведь мог бы научиться?

Марек улыбнулся:

— Ты, кажется, не хотела, чтобы я занимался цирковыми трюками?

50. Ночь

Марек подвез меня домой, в мою заброшенную многоэтажку: мы вспомнили, что скоро придут его товарищи, а встречаться с ними не хотелось.

— Они, наверное, будут пьяные, — предупредил Марек. — И тебе вряд ли понравится их чувство юмора.

— Но им ведь придется идти от самой станции? — мне было жалко его выпивших приятелей.

Но Марек только пожал плечами:

— Они привыкли.

Марек поднялся ко мне, не спрашивая. Мы как будто заранее обо всем договорились. Мне было страшно остаться одной, от мысли о холодном постельном белье и голом потолке становилось тошно.

Моя квартира была знакома Мареку — он видел ее и раньше, только из-за окна. Он сразу спросил, можно ли зайти в ванную.

— Принять душ, вымыть голову, — пояснил он. Я кивнула — конечно, только я первая, почищу зубы. О том, что будет дальше, я старалась не думать. Пусть будет что будет.

Марек вышел из ванной, обернув бедра одним полотенцем и намотав второе на голову наподобие тюрбана. Я уже лежала в постели. Он шутя сказал, что чувствует себя индийским факиром, который только что совершил великое омовение. На подоконнике горели свечи, которые я зажгла перед тем, как лечь. За окном чернели строительные леса. Марек захотел опустить жалюзи, чтобы не думать о завтрашнем рабочем дне, и осторожно переставил свечи на тумбочку, пролив немного стеарина на будильник.

— Во сколько тебе надо встать? — спросила я. Марек засмеялся и пожал плечами — уже знакомый мне и привычный жест. Что бы ни случилось, можно просто пожать плечами. Холод, голод, страх — ну и что? Засмеялся он так громко, что если бы у меня были соседи, то этот хохот разбудил бы их.

— До работы недалеко. Меня разбудят. Мне часы не нужны.

— А мне нужны, — сказала я и поставила будильник на полвосьмого.

Марек осторожно забрался под одеяло и улегся рядом со мной. От него приятно пахло, но я замерла от страха. Сначала закололо в ногах, потом мурашки побежали по всему телу. Я прижалась к Мареку, чтобы скрыть страх, но он видел меня насквозь.

— Ты точно хочешь?

Я кивнула.

— Не спеши, Сандра. Ты маленькая девочка, и у тебя большие проблемы. Сейчас лучше поспать.


Мы уснули, хотя кровать была узкой и жесткой. С ним я заснула бы где угодно, даже забравшись на дерево.

51. Утро

Заверещал будильник, и я, как обычно, перевернулась на другой бок, но потом вспомнила вчерашнее и тут же проснулась. Марека рядом со мной не было. Зато из ванной доносилось посвистывание. Может быть, все поляки пришли ко мне в гости? Я приоткрыла дверь ванной: нет, один Марек стоял под струями горячей воды. Я сбросила халат и шагнула к нему в душевую. Марек, похоже, удивился, как будто не совсем доверяя, но мы стали обниматься и шутя плескаться. Уже ночью я решила идти до конца: я хотела быть с Мареком, хотела настоящей близости. Пятна плесени в ванной нас не пугали, нам было хорошо в тесной душевой, в потоках воды.

Вдруг раздался громкий стук в дверь, а потом и в окно. Приятели Марека окружили нас со всех сторон. Пока мы одевались, они звонили в дверь, колотили по ней, барабанили по оконному стеклу. Одевшись, я подняла жалюзи, а Марек открыл дверь, за которой нас ждали ухмылки его приятелей. Я спросила, успели ли они позавтракать — оказалось, что нет. Хлебцев и плавленого сыра хватило на всех. Потом я заспешила на работу. Марек говорил по-польски, и я чувствовала себя немного не в своей тарелке. Обсуждали они, похоже, трудную работу на крыше. Марек взял ручку и бумагу, чтобы сделать набросок.

— Ладно, — сказала я, — мне пора. Вы оставайтесь, только заприте за собой дверь.

Марек встал и вышел за мной в прихожую. Крепко обняв, он посмотрел мне в глаза:

— Ты правда мне веришь?

Я кивнула.

— Почему бы и нет? Ты ведь меня не обманываешь?

— Конечно, нет. Но я и не думал, что ты будешь мне доверять. Я всегда жду от людей недоверия.

— А я завтракаю только с теми, кому доверяю, — ответила я и поцеловала Марека.

52. Двадцать второе ноября, десять часов

Я поднималась на лифте в гинекологическое отделение больницы, ничего не боясь. В холле стояли диваны, обитые красной искусственной кожей, лежали старые зачитанные журналы. Все это не имело никакого значения. Я улыбнулась женщине в окошке регистратуры. Она завела для меня новую карточку — моя не была действительна в больницах Стокгольма.

Я присела на один из красных диванов, думая о Мареке и радуясь. Он был как сюрприз, как нежданный подарок. Улыбнувшись своим мыслям, я попросила женщину в регистратуре дать мне ручку и бумагу. Я точно знала, что хочу написать.

«Привет, Себастиан! Ведь это твое полное имя, правда? Тебе, наверное, кажется, что оно слишком детское и мягкое для такого крутого, как ты? Ведь ты теперь в егерских войсках, куда уж круче. Хочу тебе рассказать, что встретила очень классного парня по имени Марек. Он станет врачом или артистом цирка, а сейчас ремонтирует дом, в котором я живу. Мне не хочется вспоминать, как мы с тобой ночевали в палатке, погода была паршивая, но там я забеременела. Надеюсь, голова у тебя зажила.

С приветом, Эсс. Больше писать тебе я не буду.

P. S. Не беспокойся, я сделаю аборт. Совсем скоро. Сижу в больнице. Скоро меня вызовут».

Женщина в регистратуре дала мне и конверт. Не успела я сложить письмо и заклеить конверт, как меня позвали на осмотр.

Врач, сняв перчатки, сообщила мне, что я на десятой неделе. Присев на стул рядом с ее столом, я спокойно ответила, что хочу сделать аборт.

Она спросила, уверена ли я. У меня не было никаких сомнений.

— Прежде чем принять такое решение, надо с кем-то поговорить. Иначе потом будет нелегко, — сказала врач, покачиваясь на стуле, и предложила побеседовать с психологом.

Я отказалась. Мне хотелось только одного — чтобы все как можно скорее закончилось.

— Конечно, ты уже на десятой неделе, — улыбнулась она. — Поэтому надо действовать быстро, до двенадцатой. Ты знаешь, как делают аборт?

Я помотала головой. Меня тошнило.

Врач объяснила, что операция несложная, даже ночевать в больнице не надо, можно сразу ехать домой. Потом спросила, где я живу и работаю.

— Есть кому о тебе позаботиться? Может быть, твой молодой человек поможет? Или мама?

— Да, — кивнула я. Мне было ужасно плохо.

— Так кто же? Мама или молодой человек?

— Я не знаю, — простонала я. — Кто-нибудь.

Врачу не нравилось мое состояние: похоже было, что я приняла важное решение в полном одиночестве.

Наконец я призналась, что у меня больше нет сил говорить, и попросила назначить время операции, а с остальным я как-нибудь разберусь. Врач взглянула на меня поверх очков.

— Ты очень бледная. Питаешься хорошо, спишь по ночам?

— Это я только сейчас бледная, потому что… — тут мне пришлось вскочить и побежать в туалет, а то меня стошнило бы прямо на чистый пол.

Когда я вернулась, врач протянула мне листок: следующий вторник, ровно через неделю. Мне сразу стало немного легче, как будто я справилась с каким-то испытанием.

— А мама твоя об этом знает? — осторожно спросила врач.

Я помотала головой.

— Я все же считаю, что тебе надо поговорить с психологом, Сандра.

— Не хочу, — простонала я. — Терпеть не могу психологов.

— Почему?

— Знаю я их! От них одна путаница в голове. Не разберешь, где твои мысли, а где психология.

Врач вздохнула, сняла очки и посмотрела на меня. Я запаниковала: если я сейчас отсюда не выберусь, то скоро меня опять стошнит.

— Обо мне есть кому позаботиться, честно, — сказала я, пряча глаза.

— Это твой друг?

Я кивнула и даже улыбнулась, хотя меня ужасно мутило. Врач вздохнула, встала и протянула мне руку.

— До свидания, Сандра. Через неделю принимать буду не я. Надеюсь, у тебя все будет хорошо!

Я вышла из кабинета, чтобы она не успела ничего добавить.


По дороге на работу я купила в почтовом киоске марку и попросила разрешения позвонить. Заплатив две кроны, я набрала номер справочной и выяснила, что в Арвидсъяре и вправду расположен егерский полк. Хорошо, а то я уже стала думать, что он все сочинил, чтобы избавиться от меня. Написав адрес полка на конверте, я опустила его в ближайший почтовый ящик, и сразу стало лучше, как будто мне удалось отвоевать часть чего-то утраченного.

53. Блестящая гладь

Солнце застало меня врасплох: я думала, что ноябрь — месяц тумана и слякоти. Яркий предвечерний свет, струившийся в большие окна дома престарелых и отражавшийся от полированного пола, слепил так, что пришлось прикрыть глаза ладонью. Я как будто стояла посреди большого катка.

Юдит лежала в своей комнате и ждала, когда я сообщу, что мне удалось найти Бенгта Мортенсона. Но я пребывала в неуверенности. Бенгт не хотел встречаться с Юдит, и я не могла его заставить. Может быть, обоим лучше жить воспоминаниями. Они наверняка яркие и прекрасные — а после встречи вдруг поблекнут? Помолвка на острове, танцы под звуки оркестра Сеймура Эстерваля в ночном магазине — вдруг все это исчезнет, когда двое восьмидесятилетних стариков предстанут друг перед другом? Поэтому мне и не хотелось говорить о Бенгте. К тому же, он знал, где искать Юдит. Больше я ничего не могла сделать.


В тот день я очень спешила домой, полная ожиданий. Мари спросила, не могу ли я остаться на ночную смену — кто-то опять заболел, — но я только помотала головой. Занята. Тогда она вдруг вспомнила, что звонила моя мама. После обеда было столько дел, что она совсем забыла мне передать.

— Мама? — опешила я.

— София… не помню фамилию. Это ведь твоя мама?

— Приемная. Позвоню ей завтра, сейчас времени нет. До свидания!

— До свидания, Сандра! Рада, что у тебя такое хорошее настроение! — улыбнулась она.


Софии, наверное, было одиноко, а я, предательница, совсем ее позабыла. Я пообещала себе, что позвоню завтра. Скоро поеду на север, и мы встретимся. Скоро, как только все останется позади.

54. Ожидания

Я быстро шла через парк, на часах было не больше шести. Я так хотела к Мареку, что еле дождалась вечера.

Но в доме было тихо и пусто. Ни строительных прожекторов, ни рабочих на лесах. Остановившись у подъезда, я огляделась по сторонам. Микроавтобуса во дворе тоже не было. Шаги отзывались эхом в подъезде. Я отперла замок, почти ожидая увидеть Марека спящим на кровати в моей квартире. Но его там не было. Я заглянула в душевую, но и там было пусто. Только из крана тоскливо капала вода.

В кухне было чисто и убрано. Молоко в холодильнике, хлеб в пакете.

На столе должна была лежать записка. Хотя бы записка. Например, о том, что он скоро вернется. Или о том, что он любит меня и хочет съесть со мной пиццу.

Но записки не было. На столе пусто, ни крошки. Сидел ли он вообще за этим столом? Завтракал ли, пил ли кофе?

Я сорвала покрывало с кровати и уткнулась носом в подушку. Она не пахла Мареком. Она даже мною не пахла.

Я пошла в ванную и потрогала полотенца. Оба влажные. Значит, в этой квартире принимали душ двое. Значит, Марек — не плод воображения. Он существует.

Я проголодалась и, поджарив колбасу, съела ее с помидором. Запила молоком. Мне было одиноко. Я думала только о том, куда делся Марек.

Усевшись перед телевизором, я прислушивалась к звукам с улицы и надеялась услышать рев мотора. Что-то с их машиной не то, здоровый мотор так не тарахтит. Наверное, только Марек и может его починить. Может быть, он как раз сейчас возится с машиной? Потому и не идет. Неужели его приятели не могут справиться без него? Наверное, не могут. Мареку, конечно, приходится возиться и с ними, и с машиной. Меня мучила ревность.

Забравшись в постель, я мерзла от ноябрьской сырости и от одиночества. И вдруг мне стало стыдно. Разве он мне что-то обещал? С чего я взяла, что он станет думать обо мне? Сейчас он наверняка сидит где-то со своими дружками, пьет, ест пиццу, треплется… обо мне?! Я застыла. Неужели хвалится, как легко меня взял? Неужели они ржут надо мной, дурочкой с третьего этажа?

Потом я, кажется, заснула. Во всяком случае, мне приснился сон.

Я бегу по широкому заснеженному полю, ровному и белому, не зная, откуда прибежала и куда направляюсь. Смотрю на снег и вижу следы — только мои. Они петляют, идут по прямой и зигзагами, вперед и назад. И ничего вокруг, кроме снега. Ни дерева, ни дома, ничего.

55. Хорошая погода

— Как ты, девочка моя? Как спалось? — спросила Юдит, сидя у окна. Перед ней стоял поднос с завтраком, который я только что принесла. Не получив ответа, она пристально посмотрела на меня.

— Смотри, сегодня будет солнечная погода, — сказала она наконец. — Залив скоро покроется льдом. Сколько там градусов?

— Не знаю, — пробормотала я.

Почему люди так любят говорить о погоде? Какое она имеет значение? Солнце, град, ураган — какая разница?

Юдит взяла меня за руку и крепко сжала.

— Может быть, я помогу? Я вижу, тебе нехорошо.

Я выдернула руку. По какому праву она лезет в мою жизнь? Мне хотелось сбежать, общаться с Юдит Кляйн не было сил.

— Иди сюда, Сандра, — нетерпеливо позвала она. — Помнишь, о чем я тебя просила? Тебе удалось его разыскать?

— Нет еще, — соврала я. Неплохо она устроилась! Я что, девочка на побегушках? Сама струсила, а меня отправила искать Бенгта?

— Ты его никогда не найдешь, — помрачнела Юдит. — У него, может быть, и телефона нет.

— У всех есть телефон, — возразила я и тут же вспомнила, что у меня нет. И у Марека тоже. Иначе мы могли бы созвониться. Тогда я знала бы, где он сейчас. Хотя по телефону можно и соврать. Может быть, он не стал бы говорить правду? Сказал бы, например, что думает обо мне, хоть это и не так. Что хочет встретиться со мной, а не сидеть со своими друзьями — а вдруг это ложь?

— Унеси, — Юдит протянула мне поднос. — Сейчас я оденусь, и мы пойдем греться на солнышке.


Мари, кажется, не возражала против того, что я все больше становилась личной сиделкой Юдит.

— Последнее время она такая спокойная!

Но Агнес стала ныть, что тоже хочет гулять. Мари попыталась ее успокоить, но та не утихала. Тогда Мари спросила меня, могу ли я взять с собой обеих старушек. Я была не против, но Юдит отказалась наотрез.

— Я не выношу эту трещотку!

— Кто бы говорил, — Агнес обиженно хлопнула дверью.

Мари вздохнула, пожав плечами, и мы с Юдит отправились на прогулку.

— Она такая зануда, — бормотала Юдит, пока мы спускались в лифте. — К тому же, третий лишний, правда? Агнес уж точно.


— Ну, скажет кто-нибудь хоть слово или нет? — поинтересовалась Юдит после долгого томительного молчания в автобусе.

Я сидела, отвернувшись.

— Говорите, если хотите.

— Скоро у тебя будут совсем каштановые волосы, — сказала она. — Хотя есть заботы и поважнее, правда?

Это была ловушка, она хотела меня разговорить. Но я не повелась.

Мы вышли из автобуса рядом с парком на берегу залива. Юдит хотела посмотреть, замерзла ли вода, и посидеть на скамейке на пирсе.

Увидев корку льда на воде, она развеселилась, как ребенок, и стала бросать камни. Булыжники плюхались в воду, ломая лед. Юдит смеялась, а я искала камешки помельче, которые лед мог выдержать. Мы кидали камни так далеко, что они исчезали из виду.

По дорожкам парка гуляли люди: воспитательницы с детьми, пенсионеры, молодые люди, некоторые в обнимку.

Один старик остановился и посмотрел на нас. Мы стояли на пирсе, а он под деревом. Мне он показался знакомым, а Юдит ничего не видела — она зажмурилась, подставив лицо солнцу и повернувшись спиной к берегу.

— Мне холодно, — сказала я.

— Ты прогуляйся, а у меня теплое пальто, — ответила Юдит, не открывая глаз. — Я посижу здесь.

Если бы она обернулась и посмотрела мне вслед, то увидела бы на берегу высокого пожилого мужчину с тростью.

Бенгт Мортенсон улыбнулся, увидев, что я иду к нему. Я бросила взгляд в сторону пирса, где спиной к нам сидела Юдит.

— Как вы нас нашли?

— Это мой обычный маршрут, — ответил он, приветливо похлопав меня по плечу. — Вчера меня выписали. Я живу рядом, — он махнул рукой через улицу. Помолчав, Бенгт посмотрел на пирс: — Это Юдит?

Я кивнула, понимая, что она может в любой момент обернуться, чтобы не потерять меня из виду. Они вот-вот могли увидеть друг друга.

— Юдит просила меня найти вас, — тихо произнесла я. — Она не знает, что мы уже встречались.

Я думала, что он сразу отправится на пирс, к Юдит. Что он станет шутить с ней как ни в чем не бывало, как будто они встречаются здесь чуть ли не каждый день. Он мог подкрасться сзади и закрыть ей глаза ладонями, чтобы она угадала, кто это.

Но у Бенгта сделалось испуганное лицо, и он стал медленно пятиться по обледеневшей дорожке.

— Только не сейчас, — пробормотал он и сильно закашлялся, а потом повернулся и быстро зашагал прочь.

Я стояла и смотрела ему вслед, пока шум машин не заглушил удаляющийся кашель. А потом меня позвала Юдит.

56. Холодный вечер

— Что-то я озябла, — сказала она, вставая мне навстречу.

У меня бешено колотилось сердце, а дышала я так, будто пробежала километр. Разочарование застряло комом в горле. Раз Бенгт Мортенсон просто повернулся и ушел по обледеневшей парковой дорожке, то верить больше не во что. Значит, все, что люди называют любовью, — сплошное предательство. Бенгт Мортенсон спешил прочь от той, которую называл любовью всей своей жизни, думая только о том, как бы не поскользнуться. А Марек? А Себ? Никто не остается, все уходят.

— Давай пойдем пешком, Сандра? Осилишь дорогу обратно?

— До дома далеко.

— Если передумаем, сядем на следующей остановке, — произнесла Юдит таким тоном, как будто в этих словах заключалась универсальная мудрость.

Во время прогулки снова накатила тошнота. Мы присели на скамейку, чтобы отдохнуть. Я положила голову на плечо Юдит и закрыла глаза, не обращая внимания на прохожих, которые тоже вышли прогуляться на солнышке.

Юдит выведала у меня все, что я знала о Мареке. Я рассказала про вагончик, про детдом и про цирковые трюки. Но о том, что было между нами и как я скучаю по нему, рассказывать не стала.

— Ходить по канату — дело хорошее, — произнесла Юдит, откашлявшись. — Но всех проблем в жизни это не решит.

Я почувствовала, что она смотрит на меня, и открыла глаза.

— Ты уже была у врача?

— Вы о чем?.. — сердито спросила я и хотела встать, но усталость оказалась сильнее раздражения. — Аборт через неделю, — тихо сказала я, но вдруг почувствовала, что вовсе не уверена. Я вдруг увидела этот комочек в животе и представила себе, что он живой. Может быть, у него уже есть чувства? Может быть, он уже слышит сигнал вон того красного автобуса и потому вздрогнул? Но Юдит погладила меня по щеке.

— Хорошо. Я беспокоилась, что ты затянешь с этим и станет слишком поздно, — она сжала мою руку. — Ты звонила тому юноше? Себу — так его звали?

— Папе ребенка, то есть?

Юдит удивленно посмотрела на меня.

— Вчера я отправила ему письмо. Может быть, он читает его прямо сейчас. Если у него есть время читать письма. Может, он только и делает, что бегает по горам с винтовкой. Себу всегда надо быть лучше всех. Так что моего письма он, наверное, не заметит, даже если оно будет лежать у него под носом. Уверена, что он даже не вскроет конверт.

57. Коляска

А потом я наклонилась к урне рядом со скамейкой, и меня стошнило. Женщина с собакой на поводке бросила в мою сторону взгляд, полный омерзения. Мне хотелось сказать, что стошнило меня при виде ее уродливой собаки. И ее гадкого пальто. И ее противной рожи.

Юдит гладила меня по лбу. Я замерзла до озноба, так что зуб на зуб не попадал, как на уроке физкультуры в бассейне.

— Поедем на автобусе, — решила Юдит.

Следом за нами в автобус заходила молодая мама с коляской. Она озиралась в поисках помощи, и я встала со своего места, чтобы помочь ей внести коляску в автобус.

— Всегда так — помогают только девушки, у мужиков спина болит! — сказала молодая мама.

— Все мужики — козлы, — ответила я ни с того ни с сего.

Малыш в коляске спал. Среди складок одежды видно было только розовую мордашку, но и этого оказалось достаточно: у меня защемило сердце. Я снова села рядом с Юдит, разгоряченная и почему-то радостная. Почему же мне нельзя такого ребеночка?

Искоса наблюдая за девушкой с коляской, я заметила, что ребенок проснулся. Мама взяла его на руки и села на свободное место. Малыш кричал, сморщив красное личико, а мама, что-то приговаривая, расстегнула куртку, задрала свитер и дала ему грудь. Она совершенно спокойно кормила ребенка на глазах у остальных пассажиров, одни из которых смущенно отворачивались и смотрели в окно, а другие, как я, улыбались, раскрасневшись.

Почему же я не могу быть, как она, смелой мамой? Никогда еще мне не приходилось думать о таком — огромном, простирающемся до самого конца жизни. Конечно, в ней могут быть и другие вещи, но в основе всех моих чувств будет одно: любовь к ребенку. И любовь ребенка ко мне. Наконец-то я перестану быть никем.

58. Телефонный разговор

Вечером я позвонила Софии. Она, конечно, обрадовалась.

— Приедешь домой на праздники?

— У меня будет ребенок! — выпалила я.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Ты уверена? — наконец, произнесла София — тихо, тревожно, как будто опасаясь, что нас прослушивают.

— Сегодня я решила, что буду рожать.

— Ты знаешь, кто отец? Это он, Себастиан Фарук?

— Да, но это уже неважно. Я так рада, София, я этого хочу!

— Приезжай домой, поговорим.

— Я была на обследовании. Я на десятой неделе.

— Ой! — София как будто увидела перед собой часы, стрелка которых крутится с бешеной скоростью.

— Я записалась на аборт на следующей неделе, но сегодня передумала.

— Почему? Если ты уже записалась?

— Увидела маму с младенцем в автобусе. Она кормила грудью — вокруг было полно народу, а она спокойно кормила.

— Так вот в чем дело! Значит, ты увидела, как кто-то кормит ребенка, и решила, что это круто — светить грудями в автобусе, так?

— Зачем ты так говоришь? Ты ничего не поняла!

— Это ты ничего не поняла! Подумай головой и поймешь, что мать-одиночка — это не так уж и круто.

— Ты мне завидуешь? У тебя ведь нет своих детей.

— Не болтай ерунду!

— Пока, София! Я просто хотела рассказать, что у меня все хорошо. Что я счастлива. А ссориться с тобой я не собираюсь, — сказала я и положила трубку.

Когда я вышла на улицу, было уже темно. Я обернулась, чтобы взглянуть на окно Юдит, и увидела, что оно открыто. Теплый свет струился в темноту, а в следующую секунду она высунулась из окна и попросила меня подождать.

59. Разговор на выходе

Юдит, запыхавшись, вышла из лифта в накинутом поверх платья халате и тяжело опустилась на скамейку у входной двери.

— Я боялась, что ты уже ушла! — сказала она, прижав ладонь к груди и хрипло дыша. — Что бы ты сделала, если бы он внезапно исчез? — спросила она, серьезно глядя мне в глаза. — Это мой единственный вопрос, так что не торопись с ответом.

— Марек? Если бы Марек исчез?

— Да, — нетерпеливо кивнула Юдит. — Ты постаралась бы его забыть или сделала бы все, чтобы найти?

— Не знаю. Наверное, стала бы искать.

— Тогда узнай его фамилию! Иначе можешь потерять его навсегда.

Я кивнула.

— Хотя может быть и так, что самая большая твоя любовь — это тот юноша, с которым ты ночевала в палатке на берегу, — продолжала Юдит. — Это важно, Сандра. Жизнь у человека одна. Если не прислушиваться к себе, можно наделать ошибок.

— Как вы?

Юдит кивнула.

— Именно. Завела семью, свила гнездо, обставила дом вещами, которые казались такими нужными — все сделала как надо, только не с тем человеком.

— Вы думаете, в жизни бывает только одна большая любовь? — спросила я.

— Думаю, что самая большая — всего одна, но большинство людей довольствуются не самой большой, а второй по значению. Или третьей.

— Но как узнать…

— Никто не может ответить на этот вопрос за тебя. Только ты можешь услышать голос своего сердца. А если не будешь слушать, то ты просто недостойна этого человека. Значит, ему придется идти по жизни без тебя.

Юдит держала меня за руку, глядя в глаза.

— Постараюсь разобраться, — сказала я.

— Хорошо. И не бойся того, что ждет тебя в клинике. Все будет хорошо. А потом ты снова станешь сильной.

— Я уже чувствую себя сильной. Я передумала. Я хочу ребенка.

— Девочка моя, — простонала Юдит. — Ты с ума сошла! Ты думаешь, что так лучше, но это неправда!

— И откуда вам знать, что для меня лучше? — я встала, не дожидаясь ответа. — Вы же говорили, что ни минуты не сомневались, что с самого начала собирались родить Ребекку. Почему же со мной должно быть иначе? Вам кажется, что у меня чувства не такие сильные, как у вас?

— Но Сандра, ты такая юная…

— Я достаточно взрослая. И позаботиться о себе смогу не хуже, чем вы тогда, — а то и лучше. До свидания!

Перейдя улицу, я обернулась и увидела силуэт Юдит за стеклянной дверью, ее худую сгорбленную спину.

60. Худшее

Направляясь от метро к дому, я сильно волновалась: если поляков и сегодня нет возле дома, это может означать, что их выслали из страны. А я даже фамилии Марека не знаю — помню только, что он говорил о Кракове. Это детдом там был, или он сейчас живет в Кракове? От мысли о том, что мы больше не увидимся, пересохло в горле.

Уже издали было видно, что около дома никого нет.

Я разочарованно смотрела на строительные леса, как будто все же надеясь, что Марек вдруг выпрямится во весь рост на фоне моего окна. Но его там не было. И в подъезде он меня не ждал. Я прилегла на кровать, чтобы немного отдохнуть, но потом не выдержала и отправилась прочь из дома.

Приближаясь к домикам на колесах, я заметила, что микроавтобуса там нет и гирлянды на деревьях не светятся, зато из окон вагончика струится теплый свет. Я постучала в дверь и через пару секунд увидела красное лицо и растрепанные вихры. Но Марека там не было. Лохматый парень махнул рукой, будто показывая, что Марек где-то поблизости, но когда вернется, неизвестно. Меня пригласили войти и подождать, ведь он может прийти с минуты на минуту.

В вагончике пахло мокрой одеждой и сигаретным дымом. Мне сразу захотелось уйти, но я решила, что тошнота утихнет, если я посижу и привыкну. А как только вернется Марек, мы уйдем ко мне.

Почему я не попросила их просто передать Мареку, что я его жду? Надо было уйти. Но такое всегда понимаешь слишком поздно.


Они накормили меня жареной колбасой и налили водки, а мне так хотелось есть и пить. Я понемногу расслабилась. Старший из поляков, Карел, все подливал мне. По всему телу разлилось приятное тепло, я наконец-то перестала дрожать от холода. Но куда же подевался Марек? Они только пожимали плечами и посмеивались. Я так и не поняла, знали они, когда он придет, или только делали вид. Прошел целый час, а Марека все не было. Карел гладил меня по плечу: зачем идти по темной холодной улице, ведь Марек придет и расстроится, что не застал меня.

Не знаю, заметила ли я, как они переглядываются, как двое подсаживаются ближе и ближе. Третий встал и принялся мыть посуду. Кто-то включил радио и вытащил меня на середину комнаты. Можно ли сказать, что мы танцевали? Карел вис на мне, а потом его оттолкнул тот, другой, и повалил меня на диван.

Я хотела уйти, мне совсем не нравились их поцелуи и ласки, красные лица, жадные руки, бегавшие по моему телу.

Марек, ну где же ты, Марек?!

Я кричала, чтобы они оставили меня в покое. Пару раз я почти добралась до двери, но они хватали меня и тащили обратно. Я кричала тому, который мыл посуду, и просила о помощи, но он как будто ослеп и оглох.

Карел стянул с меня свитер и навалился всем телом. Молния на джинсах с треском расползлась. Я плевалась и пыталась кусаться, а тот, второй, которого Карел назвал Федором, хлестал меня по щекам. Перед глазами все поплыло, я думала, что сойду с ума.

Наконец мне удалось вырваться — кажется, я укусила кого-то за руку и ударила Карела коленом в пах. Выбежав из вагончика, я попыталась застегнуть джинсы и побежала прочь.

Они догнали меня. Помню только, как прижали спиной к дереву. Было больно. Карел и Федор крепко держали меня, я не могла вырваться. Небо было снежно-белым. Мерзкие звери рвали меня на части. Потом все побелело, и стало больно в голове.


Что ты сделал, когда пришел, Марек? Сколько времени прошло, прежде чем ты понял? Увидел ли ты меня сразу там, у дерева? Я давно затихла, как будто это не меня прижимали к стволу, а кого-то другого. Мне больше не было больно. Все было снежно-белое. Я знала одно: я сошла с ума, и в этом мое спасение.

Но вот ты пришел, и они испугались. Ты вырвал меня у них, орудуя кулаками. Они тут же спрятались в вагончике и заперли дверь, перепуганные до смерти.

Меня рвало и трясло от холода. Из крана, который торчал из земли, лилась ледяная вода. Я умывалась, пока ты пинал дверь вагончика и кричал. Мне хотелось застыть, превратиться в лед, умереть.

61. Постель из пепла

Ты вынес меня на руках из машины, поднялся к двери моей квартиры. Мне хотелось только умереть, исчезнуть, чтобы больше никогда не видеть своего лица в зеркале.

Ты искал ключ в моих карманах, но не находил. Ты выругался: неужели придется ехать обратно и искать ключ в снегу у того ужасного дерева? Ведь где-то он лежит, этот ключ? Потом ты посадил меня спиной к стенке. Я слышала, как ты спускаешься по лестнице. Марек, не покидай меня! И ты, конечно, не покинул меня — мой Марек, единственный, кто у меня остался.

Через пару минут ты открыл дверь квартиры, поднявшись по строительным лесам к моему окну и пробравшись внутрь. Я не знала, что ты собираешься делать со мной.

Как только я оказалась в тепле своей квартиры, меня прорвало. Меня тошнило и трясло от плача. Одежда была измазана соплями и еще чем-то липким. Ты побледнел и выругался, открыл дверь в ванную, но там не было ванны. Тебе пришлось раздеть меня и усадить на пол душевой. Сняв брюки и свитер, ты уселся позади меня и стал мыть спину, ноги — всё. Потом я прислонилась к стене и закрыла глаза. Меня все еще тошнило и в любой момент могло вырвать. Мне хотелось просидеть в душевой, под струями теплой воды, до конца своих дней. Я чувствовала, что стоит мне выйти из душа, как остатки грязи засохнут на теле мерзкой коркой. А внутри меня, где-то в глубине, дрожал от страха маленький живой комок.

Ты вытащил меня из душевой, хотя я не хотела вылезать, вытер насухо и уложил в постель. Мне было холодно, и ты укрыл меня всеми одеялами и пледами, которые нашлись в квартире. Ты согрел чаю, но меня так трясло, что я не могла сделать и глотка, не расплескав чай. От горячего напитка стало еще больнее. Наконец ты сел рядом со мной. Я видела твою усталость, твое отчаяние. Видела, как ты осунулся за эти пару часов.

— Я не могу вернуться к ним, — пробормотал ты.

— Останься здесь, пожалуйста, останься…

Ты спросил, хочу ли я обратиться в полицию. Но у меня не было сил, да и что это могло изменить.

Кажется, потом я уснула.

За окном мелькали тени.

Я повернулась лицом к стене, как Юдит, когда она хотела, чтобы ее оставили в покое. Марек сидел рядом с кроватью. Он охранял меня. Ничего дурного не случится, пока он здесь. Марек, ты спас меня, ты вынес меня на руках из ада. Ты положил меня на постель из пепла. За окном еще бушует пожар, но в нашей пещерке прохладно и тихо. Этот пожар нас одолеет. Наша пещерка не защитит.

62. До крови

— Девочка моя, — Юдит тревожно смотрела на меня. — Что случилось?

— Ничего, — ответила я, но голос дрогнул. Все было слишком мерзко.

Юдит положила руку мне на лоб, и слезы потекли сами собой. Ее слезы, не мои. Я не могла плакать. Внутри все было мертво и холодно. Дрожащий комок внутри никогда не станет ребенком. То, что произошло там, у дерева, уничтожит его, превратит в чудовище. Раз за разом мне мерещилось, что из меня вылезает нечто и бросается душить склизкими щупальцами.

Вот и теперь я с трудом очнулась от кошмара и посмотрела на Юдит, которая утешала, как могла. Я сидела в изножье кровати, укутавшись ее пледом, а Юдит смотрела на меня и видела, что произошло ужасное. Вокруг рта, вокруг глаз легли тени, которых раньше не было.

Я обняла Юдит и положила голову ей на колени, но рассказать ничего не могла. Мне хотелось, чтобы ужасные воспоминания стерлись, я хотела забыть красные рожи, разинутые слюнявые пасти.

— Некоторые люди… они не люди. Есть трое мужчин, которых я могла бы убить, — голос сорвался, и я умолкла.

Юдит ничего не говорила. А я, наверное, опять уснула. Похоже, это мне и было нужно — сон, сон и еще раз сон. Уснуть и проснуться в другой реальности.


Мне не хотелось возвращаться домой.

Мне даже к Мареку не хотелось. Мне было страшно.

Как он будет смотреть на меня?

Из-за меня его друзья превратились в чудовищ — вот что я прочту в его взгляде. Мне хотелось только одного: чтобы время шло и чтобы в один прекрасный день я проснулась и обнаружила, что все снова хорошо.

Каждый день я мылась, я терла и скоблила кожу. Запершись в душевой на работе, я терла и терла кожу. До крови.

63. Темная ночь

Меня разбудил пронзительный звонок. Пошатываясь спросонья, я отвела Вернера в туалет, а потом решила на всякий случай обойти все комнаты. Меня немного мучила совесть: вдруг кто-нибудь умирает, пока я занята своими проблемами. Во время обхода, глядя на спокойные лица спящих стариков, я поняла, что мне надо сделать: поскорее поехать в больницу.

Юдит не спала, а лежала и смотрела в потолок. Я не сразу заметила слезы у нее на щеках.

— Что такое? — испугалась я. — У вас что-нибудь болит?

Юдит вздохнула, прижав руку к сердцу:

— Ничего, просто время так быстро бежит. Жизнь моя почти закончилась. Я думала, что мы хотя бы немного побудем вместе, Бенгт и я. Пока один из нас не умрет. А так… не хочется умирать, не дочитав роман до конца.

Я вспомнила о своем обещании.

— Я знаю, где он живет, завтра позвоню.

Юдит кивнула:

— Только пусть решает сам. Не надо его заставлять.

— Никто никого не собирается заставлять.

— Знаю. Мне так хочется рассказать ему о том утре, когда я приготовила ему сюрприз, — улыбнулась Юдит. — О раннем утре в сорок втором году. Я ехала на велосипеде по узкой лесной дороге. Светало, у меня с собой был термос с кофе и свежие булочки. Это был день его рождения. Он был на каком-то задании в лесу, что-то сторожил. Я знала, где его искать.

— Он обрадовался? — рассеянно спросила я. Июльское утро? Сорок второй год? Все это было так далеко.

— Я не добралась до него. Потому и хочу теперь рассказать.

— Что случилось?

— Я услышала рокот мотора за спиной. Надо было сразу соскочить с велосипеда и спрятаться. Почему же я этого не сделала? Спустя минуту было уже поздно. Нет, не могу рассказать. Даже ему не смогу…

Юдит раскачивалась, обхватив голову руками. Я видела, что мне она и в самом деле не может ничего рассказать. А Бенгту, может быть, и смогла бы.

64. Ранее утро, рассеянный свет

Еду в больницу сразу после ночной смены. Поднимаюсь в лифте на третий этаж, записываюсь в регистратуре, плачу за посещение. Сажусь на диван, обитый кожзаменителем. На часах четверть восьмого. Скоро моя очередь. Сердце отчаянно бьется. Я смотрю на женщину в окошке регистрации и вдруг чувствую, как ужасно мне хочется пить.

— Можно стакан воды? — я и не заметила, как произнесла это вслух. Женщина указывает в сторону туалета — там есть кран.

В туалете я вижу свое отражение. Вот уже несколько дней я старалась не смотреть на себя в зеркале. Не хочу видеть свое лицо! Но вот оно передо мной, такое же, как прежде — не изъеденное червями, и глаза не светятся, как у вурдалака. Волосы не выпали, скальп не обнажился. Я немного бледнее обычного, но, осторожно касаясь пальцами лица, я чувствую, что кожа совсем ровная. Странно, что я выгляжу как раньше. И вдруг внутри, где-то в глубине что-то вздрагивает. Трепет бабочкиных крыльев.

А вдруг это мой ребенок? Тот самый, которого у меня вот-вот заберут чужие люди?

Этого не должно случиться. Надо бежать! Бежать, пока не поздно.

Выскочив из туалета, я хватаю с дивана куртку и, не дождавшись лифта — а вдруг сейчас наступит моя очередь, и у меня заберут ребеночка? — несусь вниз по лестнице, как будто за мной гонятся. Мчусь по улице, прокладывая себе дорогу сквозь толпу спешащих на работу, бросаюсь к автобусу, который вот-вот закроет двери и уедет.

Рухнув на сиденье в конце салона, я замечаю, что водитель наблюдает за мной в зеркало заднего вида. Наверное, думает, что я сбежала из психушки, и что за мной несутся санитары.

— Трогай! — кричу я, и водитель закрывает двери. Автобус едет дальше.

65. Халат Бенгта

Дверь открывается, и я вижу Бенгта в бордовом халате. Он удивленно смотрит на меня: я пришла без звонка, мы не виделись с той самой случайной встречи в залитом солнцем парке, когда он побоялся заговорить с Юдит.

— Как она? — тревожно спрашивает Бенгт. — Что-то случилось?

— Она тоскует по вам. Потому я и пришла. Рассказать, что она сильно по вам тоскует.

— Но она не болеет?

Я только качаю головой в ответ, еле переводя дух. Бенгт приглашает меня войти внутрь. Пока я раздеваюсь, он рассказывает о квартире, в которой живет вот уже тридцать лет. Я замечаю, что он волнуется.

— Хочешь позавтракать?

Я с готовностью киваю.

Бенгт варит яйца и поджаривает хлеб в тостере, достает красивые английские чашки, большие, как суповые миски.

— Она очень хочет с вами встретиться, — говорю я, дожевав тост с английским мармеладом.

— Это ты так думаешь, или она сама сказала?

— Она хочет знать, когда вы ее навестите. Дело спешное, — говорю я.

Бенгт встает и подходит к окну.

— А если мне это не по силам?

— Как это — не по силам?

Бенгт оборачивается и смотрит на меня, долго-долго.

— Значит, вы боитесь? Мне так и передать? Она скоро умрет, а вы боитесь ее навестить.

— О чем ты говоришь! Она не умрет.

— Не сейчас, но скоро. И она много думает о том, что не успела завершить.

Я вижу по лицу Бенгта, что он отказывается верить. Все это не укладывается у него в голове.

— Мне хотелось бы встретиться с ней в другом месте, не в доме престарелых, — Бенгт бросает на меня жалобный взгляд, как будто я могу помочь. — Не представляю себе Юдит в больничной палате.

— Она может приехать сюда на такси… — предлагаю я. — Вы могли бы пригласить ее на обед и…

Бенгт качает головой.

— Только не сюда! Ей это покажется… слишком… нет, не сюда.

Я так проголодалась, как будто не ела сто лет, так что проглотила еще два бутерброда, потом яйцо, и запила все это тремя чашками чая с молоком и медом.

— Молодые люди могут есть сколько угодно, а на внешности это никак не отражается, — улыбнулся Бенгт.

— Скоро на моей внешности все отразится, — ответила я, чувствуя необычайное спокойствие, как будто, сбежав от хирургических инструментов, я избавилась ото всех проблем.

Я рассказала Бенгту обо всем: как всего несколько часов назад была уверена, что не стану рожать ребенка, и как решила, что все-таки стану. Он ничего не говорит, только внимательно слушает, придвинув свой стул поближе к моему. А больше ничего и не надо. Я знаю, что ему можно рассказать все с самого начала. С той самой ночи, когда я ждала маму на берегу.

— Я закуталась в ее халат: думала, что она вот-вот выйдет из воды и обрадуется, что я согрела для нее халатик.

Бенгт не перебивал меня, ничего не спрашивал, просто слушал мой рассказ о Себе, о ночи в палатке, о брошенном в него кирпиче, который и привел меня в дом престарелых, к Юдит. О наших ночных разговорах, обо всем, что она поведала мне. Добравшись до событий прошлой недели, я чувствую, что во рту пересохло. Бенгт наливает еще чаю в большую голубую чашку. И все же я могу сказать только одно: неделю назад случилось нечто ужасное, и теперь я не хочу возвращаться домой.

— Можешь жить здесь. У меня есть гостевая комната.

Я слышу, что он предлагает это всерьез.

— Подумай, не торопись, — добавляет Бенгт. — Прости, что перебил.

Но он вовсе не перебил меня. Я просто перевожу дух, чтобы рассказать о том, что почувствовала в туалете гинекологического отделения сегодня утром.

— Когда я ждала своей очереди… почувствовала трепет… ребенка. Я понимаю, это какой-то бред, но ребенок как будто попросил меня бежать оттуда как можно скорей. Так что я поехала сюда.

Бенгт долго смотрит на меня, а потом обнимает и берет на руки, как маленькую девочку. Как свою дочку. А я кладу голову ему на плечо.

66. Письмо

Юдит задрожала, сжав конверт в руках. Щеки порозовели:

— Значит, ты была у Бенгта?

Я кивнула.

— И он дал тебе этот конверт?

— Да, просил передать вам.

— А что в нем?

— Откуда же мне знать? Я чужие письма не читаю.

— Ты не могла бы оставить меня на минутку?

Я кивнула и вышла из комнаты. Подождав с минуту в коридоре, я решила уйти и не мешать — за дверью было совсем тихо.


Мари позвала меня в комнату персонала, чтобы объяснить мне что-то важное перед ночной сменой.

— Ты справишься, Сандра? — тревожно спросила она. — У тебя нездоровый вид. Как ты?

— Все в порядке, — улыбнулась я. — Просто немного устала.

Мари поправила очки и стала листать бумаги.

— Агнес нужен подгузник, а за Верой надо присмотреть, чтобы она не спрятала снотворное под матрас. У нее там склад, ну ты знаешь.

— Может быть, она прячет таблетки и в других местах.

Мари уставилась на меня, как будто эта простая мысль ни разу ее не посещала, и потрясла головой, так что светлые локоны слегка растрепались.

— Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным. Может быть, она прячет таблетки в другом месте, чтобы принять все разом.

— А это запрещено? Вдруг она больше не хочет жить — разве это не ее личное дело?

— Конечно, не ее — я надеялась, что ты это понимаешь, Сандра! Я ведь тебе объясняла. Это очень важно. Родственники доверяют нам уход за пациентами, чтобы с ними ничего не случилось.

— И чтобы никто не покончил с собой? То есть родственники выбрали это место, потому что оно надежное?

— Именно так.

— Значит, желания родственников важнее, чем…

— Я понимаю, куда ты клонишь, — нетерпеливо перебила Мари. — Но сейчас не время обсуждать такие вещи. Ты можешь стать священником или философом или… журналистом. А здесь надо работать. И я надеюсь, что ты будешь выполнять свою работу как следует. Иначе тебе не следует здесь оставаться, понимаешь?

Мари сняла очки и встала.

— Договорились?

Я кивнула.

— Мы делаем все, что в наших силах, чтобы пациентам здесь было хорошо. Но если кто-то решит покончить с собой, мы помогать не станем. Мы должны пресечь это, позвать на помощь.

— Хорошо. Я прослежу, чтобы Вера приняла таблетку. Обещаю.

Мари улыбнулась, очень даже мило. Я на нее не сердилась.

— Позвони, кстати, своей маме. То есть Софии, — сказала Мари, положив руку мне на плечо. — Она звонила. Она волнуется.


Набрав номер, я увидела выходящих из лифта сыновей Юдит. Я так и не научилась их различать, для меня они так и остались просто «сыновьями Юдит». У одного в руках был пакет из кондитерской, у другого цветок. Они напоминали потерявшихся сироток, хотя были взрослыми, наверняка отцами семейств.

София не ответила, и я оставила сообщение на автоответчике: все хорошо, я чувствую себя прекрасно. Пусть успокоится, а потом я приеду и навещу ее.

Как только сыновья Юдит зашли в ее комнату, раздался сигнал вызова дежурного и замигала лампочка.

Мы с Мари бросились в комнату номер пять.

67. Взгляд Юдит

Юдит упала навзничь, а не прилегла отдохнуть: ноги неестественно подвернулись. Сыновья склонились над ней:

— Мама, что с тобой, мамочка? Пожалуйста, скажи что-нибудь!

Услышав, что мы вошли, они тут же выпрямились и затараторили, перебивая друг друга:

— Мы вошли, а она лежит! Когда вы последний раз к ней заходили?

Мари оттеснила их в сторону и расстегнула ворот рубашки Юдит, ловким и почти незаметным движением ухватив запястье. Нащупав пульс, она с облегчением выдохнула.

Я увидела письмо Бенгта, соскользнувшее на пол, и спрятала его в карман. Вскоре Юдит пришла в себя. Большие, темные глаза о чем-то меня просили.

Сыновья облегченно защебетали: сто вопросов в секунду, на которые Юдит не отвечала. Как ты себя чувствуешь, чего ты хочешь? Юдит лежала молча. Мари сказала, что им лучше навестить Юдит завтра. Беспокоиться не о чем, Юдит просто устала и должна отдохнуть. Сыновья с сомнением переводили взгляд с Мари на Юдит и переглядывались.

— Мы хотели бы остаться еще на минутку — можно, мама?

Юдит едва заметно улыбнулась, и лицо ее слегка просветлело. Сыновья радостно уселись на край кровати.

— Расскажи, как ты, мама?

Юдит закрыла глаза, и я увидела, как она пытается сдержать слезы.

Мы с Мари вышли из комнаты, оставив Юдит наедине с сыновьями, которые гладили ее руки.

Вдруг я похолодела от мысли, что она могла умереть. Может быть, это из-за письма Бенгта? Тогда я виновата в том, что ей стало хуже.

— Пульс был довольно неровный, — размышляла Мари. — Скоро пойду и осмотрю ее получше.

— Может быть, позвонить врачу? — предложила я.

— Пока не стоит его беспокоить. Завтра будет осмотр, этого достаточно. А если состояние резко ухудшится, тогда, конечно, немедленно вызовем врача.

Я сильно испугалась. Мне хотелось рассказать Мари, что произошло, и разделить груз ответственности. Я могла рассказать, что письмо, которое лежало у меня в кармане, слишком взволновало Юдит, но вместо этого пожаловалась, что у меня болит голова, и сбежала в комнату для персонала, чтобы прилечь на кушетку.

Закрыв глаза, я вдруг поняла, о чем просил безмолвный взгляд Юдит: сохранить тайну, не рассказывать про Бенгта.


Вскоре я зашла к Юдит. Мари измеряла давление.

— Вот так, Юдит, очень хорошо, — улыбнулась Мари. — Все в порядке, правда?

— Все очень хорошо, — кивнула Юдит. — Просто прекрасно.

Как только Мари вышла, она приподнялась на кровати, опершись на локоть, и я подложила подушки, чтобы ей было удобнее лежать.

— Мы с ним увидимся, — улыбнулась она. — Очень скоро. Он просит о встрече.

Я вынула из кармана письмо и положила его на тумбочку.

— Надеюсь, ты его не читала!

— Нет, просто оно упало на пол, и я решила, что лучше его спрятать.

— Умница! — Юдит погладила меня по щеке.

68. Пропажа

Мари показала мне все номера, по которым следовало звонить, если что-то случится во время ночной смены. Она еще раз повторила порядок действий в кризисной ситуации, как будто чувствовала, что именно сегодня что-то произойдет.

— Лучше позвонить лишний раз, чем упустить момент — понимаешь, что я имею в виду?

Я понимала. Если Юдит станет хуже, если Вера наглотается таблеток — действовать надо без промедления.

Но к тому, что произошло на самом деле, ни Мари, ни я не были готовы.

Когда я открыла дверь в комнату Юдит, там было пусто. Я подошла к кровати и подняла одеяло, как будто она могла спрятаться где-то среди подушек и простыней.

Последний раз я заходила к ней полчаса назад, тогда она спала. А теперь ее нет. Я стала обыскивать отделение, заглядывая в каждую каморку с нарастающим чувством ужаса и нереальности происходящего. Я даже к Агнес заглянула.

— Что с тобой, девочка? Что-то случилось? — Агнес подняла тщедушную голову с подушки.

— Ничего страшного, Агнес, — соврала я, стараясь закрыть дверь как можно спокойнее.

Может быть, надо позвонить Мари и спросить, что делать, если пациент пропал?

Или позвонить сыновьям Юдит, чтобы рассказать, что их мама, к сожалению, пропала без вести, но если они хотят приехать и помочь ее искать, то я буду только рада?

Я набрала номер Бенгта. После трех сигналов послышался его спокойный голос: «…Оставьте сообщение, и я перезвоню вам».

— Бенгт, это Сандра. Юдит пропала — может быть, вы знаете, где она? Пожалуйста, перезвоните! — я назвала номер телефона отделения и на всякий случай повторила.

Что делать дальше? Звонить Мари? В полицию? Конечно, главному дежурному! Я попросила как можно скорей сменить меня, чтобы я могла отправиться на поиски Юдит.

— Мне нужно найти пациентку. Она, наверное, просто решила прогуляться, — сказала я, пытаясь говорить как можно спокойнее и сдержаннее. Бледная толстуха всплеснула руками и подбоченилась, глядя на меня с огромным изумлением:

— На прогулку? В такое-то время? Надо объявить в розыск, как ее зовут?

— Юдит Кляйн, только не надо розыска. То есть надо подождать! — я уже успела одеться и теперь направлялась к лифту.

— Полчаса. Если не вернешься через тридцать минут, я звоню в полицию.

Я ничего не ответила и только надеялась, что ей и в самом деле хватит смелости подождать полчаса.

69. Звездное небо

Наверное, это была самая холодная ночь в том году. В иссиня-черном ледяном небе мерцали звезды. Пар изо рта тут же застывал в морозном воздухе. Во что же одета Юдит? Сначала я побежала к набережной, так и видя перед собой, как она сидит на любимой скамейке на краю пирса и вот-вот замерзнет насмерть. Глядя на лед, похожий на гладкий паркет, я старалась не думать о том, что Юдит могла отправиться гулять по заливу. Меня охватил ужас. Тот, кто уходит прочь, не представляет себе, что значит ждать на берегу, иначе ни за что не ушел бы.

Я бежала по улочкам, где мы раньше гуляли с Юдит, высматривая силуэты и тени.

Минуты шли, и тревога превращалась в злобу. Я мерзла, как будто на мне совсем не было одежды. Почему ты так поступаешь со мной, Юдит? Как мама. Ты совсем как моя мама.

Наконец я решила вернуться к пирсу, чтобы проверить еще раз, и тогда увидела в парке под силуэтами голых деревьев две медленно движущиеся тени. Я сразу узнала долговязую фигуру Бенгта и пальто Юдит — осеннее, конечно, ее любимое. Только бы она догадалась надеть теплый свитер! Иначе не миновать воспаления легких.

Я стала следить за ними, спрятавшись за деревом, но не сразу поняла, что они делают. А они танцевали! Бенгт крепко обнял Юдит за талию, а она положила голову ему на плечо. Время от времени они замирали, глядя друг на друга, но, похоже, ничего не говорили, а лишь прислушивались к музыке, которая звучала только для них.

70. Драка

На работу я вернулась спустя час в полной уверенности, что дежурная Мона уже позвонила в полицию, и удивилась, не увидев поблизости ни одной полицейской машины.

— Она звонила, — сообщила Мона, как только я вышла из лифта.

— Кто?

— Ей, кажется, восемьдесят, этой Юдит Кляйн? А она шляется по ночам, как… как… Она звонила с мобильного телефона. Откуда у нее мобильный телефон?

Я пожала плечами:

— А что, восьмидесятилетним старикам запрещается пользоваться мобильником?

Мона разозлилась:

— Ты, кажется, тут временно работаешь?

— Какое это имеет значение?

— Я звоню Мари, — заявила она, грозно хлопая накрашенными синими ресницами. Не знаю, что на меня нашло, но я бросилась на толстуху сзади и схватила ее за талию:

— Никуда вы не позвоните!

Она стала вырываться, как будто я собираюсь ее задушить. Наконец она сдалась, но для этого мне пришлось повалить ее на пол.

— Отпусти! Ты что, с ума сошла?

Я уселась на нее верхом, а что еще мне оставалось делать? Если бы я ее отпустила, она тут же бросилась бы к телефону и подняла всех на уши. Мне пришлось удержать ее силой.

— Вы знаете, что такое любовь? Что значит страстно любить? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Что? — ее, казалось, вот-вот стошнит.

— Некоторым людям на долю выпадают удивительные вещи. Например, Юдит Кляйн. А если кому-то это непонятно, то пусть молчит и не дергается!

— У меня болит живот, — простонала Мона, будто и не слыша моих слов.

— Ведь у вас есть сердце? — упрямо продолжала я, ожидая, что она хотя бы кивнет в ответ. Но она решила закричать — правда, получился какой-то сип:

— Я сейчас задохнусь! Слезь с меня!

Я села на пол рядом, рассчитывая, что эта туша не сразу встанет на ноги.

— Вам понятно, что я сказала? Не надо звонить Мари! Юдит в надежных руках!

Мона уставилась на меня, как будто я говорила на каком-то непонятном древнем языке.

— Ты сумасшедшая… — произнесла она, размазывая по лицу синюю тушь. То есть я надеялась, что это всего лишь тушь, а не синяки.

— Простите, — сказала я, как только она снова встала передо мной, подбоченившись. И тут она влепила мне пощечину — очень сильную, слева. Я пошатнулась и шагнула назад, к стене.

— И это только начало! — взвизгнула она. — Ты не слушала моих указаний, да еще и чуть не задушила меня! Ты здесь надолго не задержишься, это я тебе гарантирую.

Направляясь к лифту, она повернулась ко мне в последний раз:

— Надеюсь, когда Мари придет сюда, все пациенты будут на месте, иначе тебе несдобровать. Если с Юдит Кляйн что-то случилось, я расскажу Мари, что ты не дала мне позвонить, удерживая силой.

Через пару секунд двери лифта закрылись.

71. 4:55 утра

Юдит вернулась через два с лишним часа. Мы с Мари стояли у окна столовой, глядя, как приближается такси. Сначала из машины вышел Бенгт, а потом с его помощью и Юдит. Таксист ждал, не глуша мотора, пока Бенгт доведет Юдит до входа. Я видела, как она обняла его за шею, а потом случилось что-то странное — Юдит как будто стала падать, а Бенгт ее подхватил. Они вошли в дверь, и через минуту послышалось гудение лифта. На часах было почти пять.

Мари строго смотрела на меня, она была очень бледна. Мона подняла ее с постели и напугала до полусмерти. Мне пришлось применить весь свой дар убеждения, чтобы она не стала звонить в полицию. Я сказала, что знаю, где находится Юдит, что она в безопасности и ничего страшного не произойдет. Что в ее жизни возник один очень важный для нее в прошлом человек. И что ей было совершенно необходимо встретиться с этим человеком.

— Я ведь говорила, что она скоро вернется, — произнесла я с напускным спокойствием.

— Я не собираюсь это обсуждать, — отрезала Мари. — Поговорим позже, Сандра.

Двери лифта открылись, и нам навстречу шагнули Юдит и Бенгт. Юдит в полном изнеможении опиралась одной рукой на Бенгта, а другой на трость. Я поняла, что шагать по скользкому полу коридора ей не под силу, и подкатила инвалидное кресло, в которое Юдит тяжело опустилась. И все же что-то в ней было особенное, глаза блестели, как у девчонки на выпускном балу.

— Мне пора спать, Бенгт. Прекрасный был вечер… — произнесла она и шутливо подмигнула, наверное, услышав, как театрально прозвучали эти слова.

Бенгт опустился на колени рядом с инвалидным креслом и взял Юдит за руки, не сводя с нее глаз.

Я тайком взглянула на Мари, которая замерла рядом, прикусив губу.

— Мы скоро увидимся, правда? — произнес Бенгт, как ни в чем не бывало.

— Спокойной ночи! — Юдит нагнулась к нему, чтобы поцеловать в губы. — Спасибо, что ты решился на эту встречу. Теперь все просто как никогда. — Юдит снова поцеловала его, на этот раз в лоб, а потом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Мне пора спать.

— Мы скоро увидимся, да? И будем вместе всегда, правда?

Юдит кивнула, не открывая глаз. Бенгт встал и посмотрел на нас с Мэри:

— Надеюсь, я не слишком ее утомил.

— Ей надо поспать, — сказала я и подошла к инвалидному креслу, чтобы отвезти Юдит в комнату номер пять. По пути я обернулась и кивнула Бенгту. Он казался таким молодым. Пружинистая походка. Осторожная улыбка, обращенная к Мари:

— Надеюсь, мы вас не слишком побеспокоили! Мы не хотели исчезать так надолго.

— Я уже собиралась звонить в полицию, — отрезала Мари. — Как вас зовут?

— Бенгт Мортенсон.

— Мари Ульсон, — ответила Мари и вздохнула.

— Мы гуляли и танцевали — вы только представьте себе, Мари! Мы с Юдит снова танцевали.


Юдит спокойно уснула. Я сидела рядом с ней, пока за мной не пришла Мари.

72. Непрофессиональное поведение

Мари смотрела на меня, поджав губы, так что рот казался узенькой полоской на бледно-сером лице. На этот раз губы не были накрашены помадой тропического оттенка.

— Я пыталась объяснить тебе, какую ответственность мы несем перед родственниками пациентов. То, что пациентка покинула отделение и отсутствовала целую ночь — это недопустимо, Сандра.

Я так устала, что не могла слушать. Клюя носом, я старалась раскрыть глаза пошире, чтобы не уснуть.

— Сандра, ты слышишь меня?

— Может быть, поговорим об этом потом? Она же вернулась… — начала было я. — Пожалуйста, мне надо поспать!

Мари поставила передо мной чашку чая.

— Расскажи мне все, что знаешь. Может быть, и я смогу понять, — произнесла она, и по лицу промелькнула тень улыбки.

Голова шла кругом. Что я могла рассказать?

— В жизни Юдит есть мужчина, который для нее очень важен.

Мари наморщила лоб.

— Бенгт Мортенсон? Это с ним я только что познакомилась?

— Их история началась давно, когда Юдит бежала в Швецию из Норвегии. Они действительно любили друг друга.

— Понятно. И какое отношение это имеет к событиям ночи?

— Прямое.

— Поясни.

— Я не могу ничего больше рассказать. Но дело в том, что им нужно было кое о чем поговорить. Просто тогда их отношения были обречены.

— А теперь нет? И ты свела их заново, так?

— Она попросила меня отыскать его.

— И ты, конечно, согласилась. Ты вообще понимаешь, что ты могла натворить своими играми?

— Это не игры!

Мари отшатнулась, услышав мой тон. Мона, конечно, рассказала и о драке. Или мне просто показалось, что Мари испугалась?

— Все равно, Сандра. Ты больше здесь не работаешь. Я понимаю, что тебя тронула судьба Юдит, и ты захотела помочь. Но твое поведение было непрофессиональным. Может быть, от девятнадцатилетней девушки и не стоит ожидать большего. Возможно, ошибку допустила я, доверив тебе такое серьезное дело. Очень даже возможно. Но играть в психолога, как ты, может быть очень опасно.

— Так что, вы меня… уволите?

Мари вздохнула.

— Это можно назвать по-разному. Но… продолжать работать здесь ты не можешь.

— Ладно, Мари, можете не объяснять. Я все понимаю. Я ведь нарушила все важные предписания, так?

Мари ничего не ответила, только покачала головой и снова вздохнула.

— Кто будет отвечать за то, что теперь произойдет? Ты свела Юдит с человеком из ее прошлого. Она стара и, конечно, боится умереть. Да все мы боимся. Ты знаешь Юдит, она себе на уме. Может быть, она не захочет здесь оставаться. Ты понимаешь, какие последствия это повлечет за собой для ее сыновей, например?

— Для сыновей? — мне даже хватило сил вскочить со стула.

Это было слишком. Но я знала, что кричать и объяснять, что Юдит свободный человек, хоть ей и восемьдесят лет, нет смысла.

— Ладно, я пошла, — сказала я.

Уволили — ну и ладно.

Разговор прервал телефонный звонок. Я еще не успела сказать то, чего Мари больше всего ждала — «простите» или что-то в этом роде. «Я была не права…» — или что-то вроде того. Этого, наверное, ждут от глупой девчонки из Соллефтео.

Мари взяла трубку. Звонил Бенгт. Как и многие старики, он говорил довольно громко.

— Это Бенгт Мортенсон, — услышала я. — Я только хотел узнать, как дела у Юдит Кляйн.

— Она спит, — отрезала Мари.

Я взяла куртку и пошла восвояси. Мари замахала рукой, чтобы я остановилась. Она не считала, что разговор окончен. А я считала.

73. Марек

Я бежала по застывшему парку среди деревьев, покрытых сверкающей изморозью. От ледяного воздуха щипало в горле, а я даже не знала, куда так спешу. На работу больше не надо, я свободна как птица. О том, что надо искать новую работу, я пока не задумывалась. Наверное, чувствовала себя счастливой. Бенгт и Юдит встретились вновь, а значит, в том доме престарелых мне больше делать нечего.

Почему я бежала, несмотря на ужасную усталость? Чтобы слышать хруст изморози. Еще потому, что у меня были ноги. Потому, что в животе у меня был ребенок. Потому, что я была свободна.

Отперев дверь подъезда, я ощутила снова накатившую тошноту. Я не была дома несколько дней и даже почти не думала о Мареке, а теперь вдруг почувствовала, что времени осталось ужасно мало, что надо спешить. А может быть, уже слишком поздно.

Так оно и было. Времени оставалось в обрез. Марек сидел у меня под дверью, подложив под спину рюкзак.

— Марек? — я тронула его за руку.

Марек открыл глаза и посмотрел прямо мне в лицо.

— Где ты была? Я прождал всю ночь.

— В больнице. Работала. Но теперь я свободна. Меня уволили.

Пока я отпирала дверь, Марек поднимался на ноги.

— Мы уезжаем, — пробормотал он. — Сегодня. Боссу мы больше не нужны.

Сколько часов, сколько минут нам осталось вдвоем?

Он горько улыбнулся.

— Не больше часа, а то и меньше. За мной приедут на машине, а потом на паром.

— Но почему? — крикнула я, совсем сбитая с толку.

— Ремонт доделают другие ребята.

— Мне плевать на ремонт!

— Я знаю, Сандра. Прости меня. Прости за все.

Я повисла у него на шее, я хотела, чтобы он обнял меня и сказал, что еще не все потеряно. Польша не так далеко. Он может вернуться. Я могу поехать к нему. Я переплела пальцы, обняв его за шею.

— Пожалуйста, останься!

— Это невозможно.

— Почему? Ты можешь жить здесь, со мной.

Я и правда не хотела, не могла оставаться одна. Но он покачал головой.

— Я просто хотел попросить прощения за то, что произошло…

Я зажмурилась изо всех сил. Не хочу слышать таких слов!

— Пожалуйста, не надо! Ты тут ни при чем!

— Это не так. Босс узнал, что случилось, и…

— Слышать не хочу! — закричала я. — Мне плевать, что будет с ними!

— Ты не должна оставаться здесь. Тебе есть куда переехать?

— Зачем?

— Босс наверняка придет сюда, чтобы поговорить с тобой. Наверное, будет предлагать тебе деньги, он ведь боится, что ты заявишь в полицию…

Меня захлестнуло волной омерзения, и на этот раз из-за Марека.

— Замолчи! Не говори об этом!

— Но ты должна отсюда уехать!

Я пообещала, что соберу свои скромные пожитки и перееду к Бенгту. Пусть Марек не волнуется, если его только это беспокоит. Никто меня не найдет.

Марек присел на край кровати, повторяя, что ему очень, очень жаль. Я села рядом и стала гладить его по спине. Я устала до полного изнеможения, и у меня совсем не было сил смотреть, как он сидит с отсутствующим видом.

— Ты, наверное, думаешь, что все поляки уроды…

Я ответила, что мне нет дела до всех поляков, уроды они или ангелы. Мне плевать. Я хотела только, чтобы он обнял меня и был со мной оставшиеся минуты, а не тратил время на рассуждения.

Наконец Марек снова посмотрел на меня. Но он не улыбнулся, не сказал, что любит меня и что мы никогда не расстанемся. Его лицо оставалось таким же печальным.

— Ты много значишь для меня, Сандра, но поверь, мне пора идти.

— Пожалуйста, скажи свою фамилию!

— Фамилию? Ты хочешь заявить в полицию?

— Какая полиция! Я буду тосковать по тебе! Мне нужно знать хотя бы твою фамилию.

— Сенкевич. Марек Сенкевич.

Больше мы ничего не успели сказать. Я снова обхватила его руками, и тогда он наконец обнял меня в ответ. Мы упали на кровать, прямо в куртках. Кажется, оба плакали. Единственное, что нам оставалось в ту минуту — постараться хоть немного согреть друг друга напоследок.

Раздался гудок машины. Прошел ли час? Не знаю. На секунду мне показалось, что Марек подойдет к окну и крикнет, что он передумал, что он останется в Швеции, со мной, по крайней мере на время. Но он высвободился из моих объятий и стал застегивать куртку.

— Ты будешь рожать?

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

— Удачи тебе. А тот парень, Себ… Там ведь должны быть телефоны.

Он встал и помахал в окно. Марек говорил о Себе и просил позвонить ему. Марек застегивал куртку и говорил, что я должна позвонить Себу. Я ничего не понимала. Марек застегивал куртку и говорил, что я должна позвонить парню, о котором он ничего толком не знает. Для него это просто имя. И я знала, что никогда не поднимусь с этой кровати. Тело как будто налилось свинцом. В эту минуту Марек еще в моей комнате, а в следующую его уже не будет.

— Поверь мне, через пару дней ты будешь смеяться — «тот маньяк из Кракова, и что я в нем нашла!»

— Нет! — закричала я и даже нашла в себе силы подняться с кровати. — Ты не маньяк! Я хочу приехать к тебе в Польшу!

Машина во дворе все сигналила и сигналила, но Марек подошел и обнял меня, торопливо бормоча слова, которые я еле могла разобрать:

— Я не хочу обещаний, потому что не хочу разочарований.

Я кивнула и уже хотела сказать, что знаю, чего хочу, что я его не разочарую, но он прижал палец к моим губам.

— В Кракове я живу в студенческом общежитии, в крошечной комнате вместе с другим студентом. Это просто крысиная нора. Ты никогда не была в Польше, тебе там не понравится.

Я стала уверять его, что мне все равно, какая эта Польша. Я хотела поехать к нему.

— Нет! — повторил Марек. — Если и поедешь, то поезжай ради себя самой, а не из-за того, что обещала мне.

Я протянула Мареку листок бумаги, на котором он написал адрес и номер телефона. Теперь кто-то надавил на гудок машины и не отпускал.

— Мне надо идти! — Марек поцеловал меня.

— Я приеду! Скоро! — пообещала я.

— Но перед этим сделай одну вещь, — Марек на мгновение умолк и посмотрел мне в глаза. — Повстречайся с отцом своего ребенка. Поговори с ним.

У меня перехватило дыхание. Что он говорит? Что я должна встретиться с Себом, прежде чем поеду в Польшу?

— Почему?

Марек улыбнулся и остановился в дверях.

— Позвони ему, Сандра. Не прячь голову в песок. Будь смелой — найди его!

Я подбежала к окну и распахнула его. Марек выскочил из подъезда с рюкзаком в руке. Приятели в машине кричали и размахивали руками.

Марек посмотрел на меня, и это мгновение запечатлелось в моей памяти надолго — словно кадр из кино. Его взгляд, обращенный вверх, карие глаза на худом бледном лице. Сила человека по имени Марек Сенкевич. Он что-то крикнул, но шум мотора заглушил его слова.

Я долго стояла у открытого окна и не сразу заметила, что меня трясет крупной дрожью.

74. Переезд

Спустя несколько часов я проснулась от шума за окном. Какие-то мужики разбирали строительные леса.

Я подкралась к окну и опустила жалюзи, а потом собрала вещи и вызвала такси. На мужчин, которые носили разобранные на части леса к машине, я не смотрела — это были незнакомые рабочие.

Я назвала таксисту адрес Бенгта, сглотнув ком в горле. Дом, в котором я жила, скрылся в прошлом.

75. Дома у Бенгта

Бенгт открыл дверь, одетый в тот же халат, который был на нем в прошлый раз. Бодрый и радостный, он сказал, что мое появление очень кстати — ему нужна помощь. Надо переставить мебель. Бенгт был охвачен таким воодушевлением, что я ни в чем не могла его упрекнуть. Если бы он посмотрел на меня внимательнее, то, конечно, увидел бы, что помощник из меня никудышный. Но мы умудрились перетащить большой шкаф из спальни в гостиную.

— Я заказал для нее кровать. Завтра доставят.

Я в полном изумлении уселась на стул. Он уже спланировал переезд Юдит!

— А она об этом знает?

— Конечно. Она рада переезду.

— Значит, вы ночью времени даром не теряли.

Бенгт улыбнулся.

— Ночь — это целая вечность. Если только захотеть.


У Бенгта была уютная гостевая комната, а в ней мягкая кровать с теплым одеялом. Но я не хотела засыпать, пока он не расскажет о встрече с Юдит.

— Она такая же, как и прежде, — улыбнулся он. — Непредсказуемая. Непостижимая.

Бенгт, раскрасневшись, теребил уголок моего одеяла.

— Вы ее любите?

Он медленно кивнул.

— Теперь я это точно знаю и понимаю, чего боялся раньше. Мне было страшно, что чувства угасли — или что они так сильны, что я не выдержу. Но когда я увидел Юдит, то понял, что она — это она, и что такой она была всю жизнь. Теперь нет времени на недоразумения. У нас было сорок лет, чтобы разобраться, и еще сорок лет нам не отмерят. Да и у тебя больше нет сил нам помогать. Надо справляться самим.

Бенгт замолк и снова улыбнулся. На город опустилась зимняя темнота, и я заметила звезды в окне. Этой ночью будет такая же ясная погода, как и прошлой.

— Ты, конечно, не поверишь, если я скажу, что мы опять танцевали, ведь это безумие. Среди ночи, на снегу. Откуда-то доносилась музыка, похожая на оркестр Сеймура Эстерваля. Такая же прекрасная. И такая мощная, как будто мы были в теплом зале. Мы и сами не заметили, как стали танцевать.

— Прямо в парке?

Бенгт кивнул, даже не спросив, откуда я знаю про парк.

— Мы забыли обо всех неважных вещах. О недоразумениях поговорим потом, если захотим. О том, почему расстались. А пока довольно того, что мы есть и что мы вместе.

Передо мной был радостный, воодушевленный, полный надежд Бенгт Мортенсон.

— А меня уволили, — пробормотала я, чувствуя, как слипаются глаза. Спать, спать! — И Марек уехал. Можно я поживу здесь?

76. Жар

— У Юдит жар, — сообщила Мари почти торжествующим тоном.

Я стояла в прихожей Бенгта с телефонной трубкой в руке. Бенгт еще спал, но я проснулась в одну минуту и тут же почувствовала, что должна позвонить.

— Врач у нее уже был. Хрипы в легких указывают на воспаление. — Мари говорила таким тоном, будто хотела наказать меня за непрофессиональное поведение.

— Ты, наверное, хочешь ее навестить?

— Да.

— Хорошо. Она о тебе спрашивала.


Бенгт проснулся до того, как я успела выйти из дома.

— Она сильно болеет, — прошептала я.

Сначала мне показалось, что он не слышит, но потом он медленно повернул голову и посмотрел на мен я, изменившись в лице. Глаза были широко распахнуты, рот приоткрыт.

— У нее кашель. Врач уже приходил.

Бенгт спрятал лицо в ладонях. Я взяла его за руку.

— Ей назначили пенициллин. Все будет хорошо. Скоро она сможет переехать сюда.

Он ничего не ответил, но я видела, что он боится и сомневается.

— Я должен позвонить ей! — сказал он, резко поднявшись.

Вскоре я услышала, как он объясняет кому-то по телефону, кто он такой, и просит дать поговорить с Юдит Кляйн. После воцарилась тишина, а через некоторое время Бенгт вернулся в слезах и тяжело опустился на кровать.

— Что я наделал? Если она умрет…

— Что они сказали? — я осторожно потрясла его за плечо.

— Она спит. У нее жар. Тревожить нельзя.

— Пенициллин еще не подействовал. Скоро ей станет лучше. Не беспокойтесь!

— Но я не могу, — он старался подавить рыдания. — Я только что нашел ее, я не могу потерять ее снова!

Обняв меня, Бенгт попросил прощения за то, что был так занят собой.

— Я так благодарен тебе. За то, что ты сделала, за твою смелость. Звезды смотрели на нас, и все могло начаться сначала. Этого я никогда не забуду.

77. Оно того стоило

Когда я пришла, Юдит сидела на кровати.

— Звезды… я никогда не видела ничего подобного…

Она закашлялась так сильно, что стала задыхаться.

— Скоро придет врач, — я принялась осторожно массировать ее спину, нащупывая острые позвонки под тканью ночной рубашки, а потом налила стакан воды. Она попросила подложить ей под спину подушки.

— Вы, наверное, очень устали… — начала было я.

— Оно того стоило, Сандра. Как только мы увидели друг друга, все стало ясно. Все было так просто и ясно.

Я не хотела казаться занудой и переспрашивать, что именно было ясно. Что они всегда любили друг друга? Что все годы, которые отделяли прошлое от настоящего, не имеют значения?

Юдит погладила меня по голове и посмотрела в глаза.

— Мы с тобой друг другу ближе, чем я думала… — она закашлялась, и я так и не узнала, что она хотела сказать.

78. Неумолимое течение жизни

На следующий день, когда мы с Бенгтом пришли в дом престарелых, Юдит была в каком-то забытьи.

— Пришли ее сыновья, — сообщила Мари. — Не стоит их беспокоить.

Бенгт побледнел и нервно сглотнул. Я видела, как ему хочется броситься в комнату Юдит, обнять ее, быть с ней. Но все оставалось по-прежнему, было мучительно и предельно ясно: он не имеет никаких прав на Юдит Кляйн. Войти в ее комнату сейчас, когда у постели сидят сыновья, — просто наглость.

— А что касается тебя, Сандра, — резко добавила Мари, — то я не передумала. Ты здесь больше не работаешь.

— Это я прекрасно знаю. Но мы с Юдит друзья, и я скоро вернусь.

Я взяла дрожащую руку Бенгта, и мы пошли к лифту.


День был пасмурный. Белый снег понемногу превращался в серую слякоть. Мы зашли в кафе, чтобы выпить по чашке горького кофе и съесть по сухой булочке. Бенгт ничего не говорил, но я видела — он понимает, что происходит. Понимала ли я? Юная, неопытная девчонка, способная лишь на необдуманные поступки, — могла ли я почувствовать, что рядом с нами умирает человек?

Мы расстались у выхода из кафе. Я обещала позвонить Бенгту из дома престарелых. Он хотел прийти туда, когда Юдит останется одна.

— Она не станет рассказывать о вас своим сыновьям, — уверяла я. — О том, что произошло, знаете только вы двое и я.

79. Красный берет

Когда я вышла из лифта, на этаже было необычайно тихо. На посту дежурного никого, коридор вымыт и безлюден. Тут открылась дверь в комнату номер пять, и оттуда вышла Мари в сопровождении врача и сиделки, которой я никогда раньше не видела. Я замерла, но Мари все же сразу заметила меня и тяжко вздохнула. Врач и сиделка направились к лифту. Дверь в комнату Юдит была закрыта. Я шагнула к ней, но Мари остановила меня.

— Там ее сыновья. Они очень взволнованы, просто в шоке. Юдит скоро умрет, Сандра.

Я высвободила руку, и Мари больше не стала удерживать меня. В комнате было душно. Сыновья сидели на краешке кровати и держали Юдит за руки. Наверное, она услышала, как я вошла — меня встретил взгляд широко раскрытых глаз.

— Мальчики, — сказала она, — оставьте нас с Сандрой наедине.

Голос звучал хрипло, и вся Юдит сильно переменилась, как будто усохла.

Сыновья встали, недоуменно глядя на меня.

— Идите, идите! — нетерпеливо повторила она.

Как только они вышли, Юдит жестом велела мне вытащить из-под кровати саквояж, а сама попыталась приподняться, опираясь на локоть, но помешал кашель. Подложив подушки ей под спину, я принялась доставать саквояж.

— Открой его! Достань фотографии Бенгта и Ребекки, и мои тоже.

Я села рядом с Юдит, держа в руках снимки.

— Они твои, Сандра. Я хочу, чтобы они были у тебя, потому что если бы… — она снова сильно закашлялась, — если бы Ребекка выросла, то была бы похожа на тебя. Может быть, она сидела бы здесь. Но вместо нее пришла ты, и я так благодарна за это. Я больше ничего не боюсь… Теперь все ясно.

Я обняла Юдит, и моей щеки коснулось лихорадочное дыхание.

— Бенгт хочет зайти к вам.

— Минутку, — ответила она. — В саквояже есть еще кое-что… посмотри, там должно быть красное… на дне…

На дне и в самом деле лежало что-то красное. Берет теплого яркого цвета.

— Возьми его, если хочешь. Я сделала его сама, в шляпной мастерской Сигне.

Я подняла берет, чтобы примерить, и из него вдруг выпал голубой конверт, на котором витиеватым почерком было написано: «Сандре».

Юдит не терпелось увидеть, как я вскрою конверт, но я не могла — он как будто жег руки.

— Юдит, пожалуйста, не умирай! — прошептала я, обнимая ее.

— Это тебе и твоему ребенку, — еле слышно ответила она.


Раздался осторожный стук в дверь, и в комнату вошли сыновья Юдит. Я поднялась, вся дрожа, под их по-прежнему недоумевающими взглядами. Юдит лежала, откинувшись на подушки и закрыв глаза. На секунду нам показалось, что ее уже нет в живых, но вот глаза снова открылись.

Сыновья обнимали Юдит и плакали.

Я стояла рядом, сжимая в руках мягкий красный берет.


Свеча в латунном подсвечнике у кровати догорела.

Сыновья Юдит обняли меня и ушли. В их глазах читался все тот же вопрос: «Кто ты? Почему ты стала так близка маме, ближе, чем мы? Кто ты?!»

80. Голубой конверт

Я уснула в ногах у Юдит, и никто не стал будить меня и гнать прочь. Проснувшись, я не знала, который час, но решила сразу позвонить Бенгту.

Однако он уже сидел в кресле у окна. Я встала, подошла к нему и погладила по щекам.

— Она красивая, правда? — сказал он.

И это была правда. Лицо Юдит разгладилось, стало спокойным и умиротворенным. Годы и скорби улетучились, и она вновь стала прекрасна.


В коридоре послышались шаги. Бенгт забеспокоился, как будто не имел права находиться даже рядом с мертвой Юдит. Склонившись над изголовьем кровати, он поцеловал ее в лоб и что-то шепнул на ухо, а потом вышел из комнаты.

Я медленно подошла к кровати и присела на край, зная, что сижу здесь в последний раз. Все истории рассказаны, больше Юдит не скажет ни слова.

И тут я снова увидела голубой конверт с надписью: «Сандре».

— Прочь сомнения — вскрой конверт!

Ведь это был голос Юдит? Кажется, она открыла глаза?

— Юдит?

Я схватила ее запястье, почти уверенная, что нащупаю пульс, что услышу голос: «Бери выше — если тебе, конечно, пульс нужен».

В конверте лежало короткое письмо и чек на сто тысяч крон.

В письме говорилось вот что: она знает, что я не захочу брать деньги, что я скажу, будто они мне не нужны, будто я справлюсь сама. Но раз уж я решила родить ребенка, то надо, чтобы я могла о нем позаботиться. Я должна пообещать ей, что не буду гордячкой и приму помощь. «А там, куда я направляюсь, мне деньги не нужны! И вот что еще, Эс: ты знаешь, о чем я больше всего жалею. Что гордость помешала мне позволить Бенгту быть папой. Теперь ты ему как дочь, и это большая радость. Но подумай о своем ребенке! Когда придет время, он спросит об отце — что ты ответишь? Не прячься от жизни, Сандра! Тебе хватит сил посмотреть правде в глаза. Я это знаю. Может быть, тот, в кого ты бросила кирпич, и есть твоя самая большая любовь. Вдруг это так, Сандра?»


Юдит лежала на кровати. Я могла бы подумать, что она спит, если бы не знала, что спит она только на боку. А теперь она лежала на спине, и лицо излучало покой. Глаза были закрыты, руки лежали поверх одеяла. Слышно было лишь мерное журчание воды в батарее. За окном медленно, задумчиво кружились крупные снежинки. Те, что опускались на карниз, сразу таяли, другие уносило ветром.

Кажется, я долго стояла и смотрела на снег.

Потом попрощалась с Юдит и ушла.

81. Уход

В коридоре ко мне подошла Агнес.

— Ты уходишь? — капризно протянула она тоненьким голоском, как будто я в чем-то провинилась.

— Я здесь больше не работаю.

— Совсем?

Я кивнула.

— А что это за приятный мужчина только что был здесь?

Не получив ответа, она смерила меня взглядом.

— Уж я-то знаю. Это с ним Юдит сбежала на днях? Они были любовниками, так? А теперь он свободен…

С этими словами Агнес, радостно хихикая, удалилась в свою комнату.

82. Сон

Этой ночью я спала в гостевой комнате Бенгта и видела сон.

Я бежала по большому полю к высокой роще, навстречу голосам, которые звали меня. За стволами деревьев то и дело возникал силуэт, чтобы снова исчезнуть. Кто-то виднелся среди веток дерева, потом за валуном мелькал подол платья. Может быть, это была моя мама, а может быть, Ребекка. Или Юдит? Я бежала и бежала, пока не оказалась на берегу. Кто-то звал меня в море, и я уже ступила в воду, как вдруг кто-то другой схватил меня и стал тянуть обратно на берег. Я пыталась обернуться, чтобы увидеть лицо, но могла смотреть только вперед.


Бенгт проводил меня на автобус. Он нес мою сумку. На мне был красный берет.

— Ты знаешь, что мой дом — это твой дом, Сандра.

Но нам не нужно было обещаний. Все было ясно и так.


Я смотрела из окна автобуса на худую фигуру в развевающемся длинном пальто.

83. Дом

Мотор автобуса урчит. Мы уже на трассе. В окно хлещет дождь вперемешку со снегом. Я так устала. Кладу руку на живот: чувствуешь ли ты это, маленькое существо? Мы с тобой едем домой. Погостим у Софии, отдохнем. А может быть, повстречаем и парня на красном мотоцикле. Это твой папа. Кроме красного мотоцикла, у него есть синяя палатка. Красивая вещь, но протекает. Поговорим с ним. Пусть узнает, что ты есть. А там посмотрим.

Почему я не чувствую одиночества — может быть, из-за ребенка? Я оглядываюсь по сторонам: сегодня пассажиров мало. Впереди, через ряд от меня, сидит старушка. У меня перехватывает дыхание — это же Юдит! Те же плечи, шея.

Я иду к водителю, чтобы попросить расписание — надо увидеть ее лицо.

Конечно, это не ты, Юдит. Как я могла подумать такое?

Ведь ты сидишь рядом со мной. Невидимая, как и ребенок у меня внутри. Ты тоже есть.


Мне снится Юдит. Мы гуляем, светит солнце. Она хочет что-то показать и тянет меня к витрине. Сначала я не вижу ничего, кроме наших отражений, но Юдит велит мне прижать лицо к стеклу и сложить ладони так, чтобы не мешал солнечный свет. И тогда я вижу салон — шляпный магазин, в котором танцуют мужчина и женщина, танцуют все быстрей, и смеются, и кружатся, сбивая с полок шляпы.

Сноски

1

Nick Cave “Murder Ballads”. — Примеч. перев.

2

День независимости. — Англ.

3

Не понимаю. — Я тут живу! — Мы делаем ремонт. Мы думали, все отсюда переехали. — А я нет. — Ладно, мы постараемся тебя предупредить, если дом будет разваливаться. — Англ.

4

Ты скажи, если мы будем мешать. — Ну, вам ведь платят за ремонт этого дома, так? — Так. Меня зовут Марек. Я из Кракова. — А я Сандра. Краков — это где? — В Польше. Мы все из Польши. — Понятно. — Англ.

5

Это просто крыша! Мы меняем… кирпичи. Не высовывайся! — Англ.


Купить книгу "Баллада о Сандре Эс" Мёллер Канни

home | my bookshelf | | Баллада о Сандре Эс |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу