Book: Идеальный друг



Идеальный друг

Мартин Сутер

Идеальный друг

Посвящается маме

1

Его рука коснулась лица, но лицо не ощутило прикосновения.

Фабио Росси уронил руку на простыню и попытался вернуться туда, где только что обретался. Туда, где не было ни чувств, ни шорохов, ни мыслей, ни запахов.

Запах – вот из-за чего ему так не хотелось открывать глаза. Пахло больницей. Стоит открыть глаза – и он узнает, почему он здесь.

А потом сквозь тьму пробился голос. «Господин Роооосси!» Как будто его окликали с другого берега реки. Настолько издалека, что можно было не отзываться, не рискуя оказаться невежливым.

Шорохи удалились, но запах остался. С каждым вдохом он становился все назойливее. Фабио попытался дышать ртом. Но, похоже, рот открывался только наполовину. Фабио ощупал рот: так и было. Пальцы коснулись губ, но губы не ощутили прикосновения. Зубы были на месте. Они тоже ничего не чувствовали. Во всяком случае, справа.

Левая половина лица сохранила нормальную чувствительность. И верхняя часть тела – тоже. А еще он мог двигать ступнями и чувствовать простыню пальцами ног. Он ощупал руку. На левом предплечье обнаружился пластырь и трубка от капельницы.

Фабио охватила паника. Но он все еще не решался открыть глаза. Сначала нужно вспомнить, почему он оказался в больнице.

Он потрогал голову. Волосы с онемевшей стороны были какие-то странные. Как шапка. Может, это бинт? Но и с левой стороны что-то не в порядке. На затылке больное место, заклеенное пластырем. Операция на черепе?

Удалили опухоль? А заодно и воспоминание об этой самой опухоли?

Он собрался с духом и открыл глаза. В помещении было сумрачно. Он с трудом различил капельницу, висевшую рядом с кроватью на хромированной стойке. У стены стол, на нем букет цветов, над столом распятие. Над изголовьем – рама для подтягивания, по раме идет провод со звонком. И Фабио, охваченный паникой, надавил на кнопку.

Прошла целая вечность, прежде чем дверь отворилась. Какая-то тень появилась в неоновом свете коридора, приблизилась и зажгла ночник.

– Да, господин Росси?

Подушки и приподнятое изголовье высокой кровати удерживали Фабио в полусидячем положении. Глаза тоненькой женщины, стоявшей у его постели, оказались почти вровень с его глазами. На ней была свободная голубая блуза из хлопка и такие же брюки. На пришпиленном к блузе бейджике значилось имя, которое Фабио не сумел разобрать. Она пощупала его пульс и спросила, не отрывая взгляда от своих часов:

– Где вы находитесь?

– Об этом я хотел спросить у вас.

– А сами вы не представляете?

Фабио осторожно покачал головой. Женщина отпустила его запястье, сняла со спинки кровати карту больного и что-то записала.

– Университетская клиника, отделение нейрохирургии.

– Почему?

– У вас травма головы. – Она бросила хозяйский взгляд на капельницу.

– Какая травма?

– Черепно-мозговая. Вы получили удар по голове.

– Как это?

Она усмехнулась:

– Об этом я хотела спросить у вас.

Фабио закрыл глаза:

– Сколько времени я здесь?

– Пять дней.

Фабио открыл глаза.

– Я пять дней находился в коме?

– Нет, вы уже три дня как очнулись.

– Но я ничего не помню.

– Это связано с вашей травмой.

– Плохи мои дела?

– Да нет. Ни перелома, ни кровотечения.

– А пластырь на голове?

– В реанимации вам ввели зонд для измерения внутричерепного давления.

– Зачем?

– Компьютерная томограмма показала ушиб мозга, и врач решил подержать вас под наркозом, чтобы проследить за внутричерепным давлением. Если бы оно поднялось, это означало бы отек мозга или кровотечение.

– И что тогда?

– Нет у вас отека.

– Я был в искусственной коме?

– Под длительным наркозом. Два дня.

У Фабио слипались глаза.

– Где моя подруга?

– Я полагаю, дома. Сейчас начало первого.

– Давно она ушла?

– Не знаю. Я ночная сестра, – ответил голос. Теперь снова с того берега реки.


Норина обтирала ему живот мягкой тряпкой. Он чувствовал ее легкую руку и тепло ткани. Он лежал без движения, слегка раздвинув ноги и притворяясь спящим. Когда она выжимала тряпку, он прислушивался к звуку капающей воды и нетерпеливо ждал нового прикосновения.

Она намылила лобок и пах. Наконец он ощутил ее пальцы на своем пенисе. Она приподняла его – и Фабио пронзила острая боль. Он вскрикнул.

– Пардон. – Голос был мужской.

Он открыл глаза. У кровати стоял мужчина примерно его возраста. Светло-русые волосы, очень короткая стрижка, голубые брюки, голубая блуза с короткими рукавами, бейджик на груди. В знак сожаления мужчина поднял руки вверх.

– Катетер в мочевом пузыре. Sorry. Вы знаете, где вы находитесь?

Фабио оглянулся. Рядом с кроватью капельница, у стены стол с букетом, над ним распятие.

– Похоже на больницу.

– Вы знаете, в какой вы больнице?

– Понятия не имею.

Мужчина взял со спинки кровати карту больного и что-то записал.

– Университетская клиника, нейрохирургия.

– Почему?

– У вас травма головы.

Фабио ощупал свою голову. Правая половина лица казалась онемевшей. На затылке то ли пластырь, то ли бинт.

– Как это случилось?

– А вы не помните?

Фабио подумал.

– Нет. Скажите мне.

– Вам нанесли удар в затылок. Это все, что мы знаем.

– Когда это было?

– Шесть дней тому назад.

Фабио испугался:

– Я так долго был в коме?

Санитар открыл ящик тумбочки, вынул из него блокнот. Записи были сделаны рукой Фабио. Там, куда указывал санитар, было написано: У меня посттравматическая амнезия.

– Когда я это написал?

– Вчера. – Санитар перелистнул страницы назад и показал ему другую запись: У меня посттравматическая амнезия. – А это позавчера.

Фабио прочел другие записи. В реанимации меня два дня держали на искусственном дыхании под наркозом. В затылке пробурили дыру и вставили зонд. Поэтому и пластырь. Или: Зонд измеряет внутричерепное давление. Если происходит ушиб мозга или возникает кровотечение, давление поднимается. Или: Пока я спал, мама приходила пять раз.

– Где сейчас моя мать?

– Я полагаю, дома.

– Моя мать живет в Урбино, отсюда до Урбино шестьсот пятьдесят километров.

Санитар что-то себе записал.

– Что вы пишете?

– Запись для доктора Бертода. О том, что вы вспомнили, где живет ваша мать.

– Я все помню, кроме самого несчастного случая.

Санитар кивнул, но Фабио его кивок не понравился. Он снова принялся листать блокнот: Кажется, здесь была Норина. Цветы, конечно, от нее.

– Я был в сознании, когда сюда приходила моя девушка?

– Иногда.

Фабио умолк.

– Запишите вопросы, которые вы хотели бы задать доктору Бертоду, – предложил санитар и продолжил гигиеническую процедуру.


В темноту проник запах жасмина, розы, ландыша, иланг-иланга, амбры и ванили. Левая сторона его губ ощутила прикосновение чего-то мягкого. Рот? Фабио открыл глаза. Перед ним было женское лицо, так близко, что черты расплывались.

– Норина?

Лицо отодвинулось. Теперь он смог его рассмотреть. Высокие скулы, большие голубые глаза, маленький полногубый рот. Короткие светлые волосы. Лет двадцати пяти.

– Привет, Фабио, – сказала она и улыбнулась.

Какая смелая, подумал Фабио.

– Привет, – сказал Фабио. Он никогда не видел эту женщину.

2

Постепенно к Фабио возвращалась память. По крайней мере, он мог вспомнить, что было вчера. Он просыпался и знал: я лежу в больнице, потому что кто-то двинул меня по черепу. Меня доставил сюда полицейский патруль, а его вызвали прохожие, потому что я был не в себе, правый глаз подбит, на голове кровь. У меня черепно-мозговая травма средней тяжести, с левой стороны разрыв кожного покрова, ушиб правой лобной доли, гематома типа «монокль» на правом глазу, трещина в дне правой глазницы, отчего защемляется лицевой нерв и немеет правая половина лица. Вероятно, это следствие падения от удара. Я страдаю антероградной и ретроградной амнезией, молодая женщина, которая меня целует и приносит цветы, не Норина. Ее зовут Марлен. Она моя подруга. Вот уже пять недель.

Днем еще было терпимо. Завтрак, умывание, физиотерапия, томография, электроэнцелография. Врачи тестировали функции его мозга («Когда я подниму вверх палец, поднимите два, когда я подниму два – поднимите один»); клали на язык сладкие и соленые ватные тампоны, чтобы проверить реакцию вкусовых нервов; кололи булавками, определяя чувствительность тройничного нерва; проверяли рефлексы резиновым молоточком; проводили тесты на горячее и холодное, острое и тупое; просили запоминать слова и повторять их в обратном порядке, отвечать на вопросы о своей биографии, профессии и о несчастном случае; ему предлагали: пусть он вспомнит имена трех последних американских президентов и пусть скажет, какое сегодня число, и как зовут его главного редактора, и как он провел последний летний отпуск.

Фабио увлеченно включался в эксперименты. Он хотел узнать, каково его положение. Он хотел узнать, что с ним случилось. Он хотел узнать то, что он забыл.

В перерывах между диагностическими, терапевтическими и гигиеническими процедурами он дремал, немного читал (что очень его утомляло) и принимал краткие визиты.

Но едва заканчивался ранний ужин и дневная сестра опускала жалюзи, скрывавшие еще светлое летнее небо, паника возвращалась.

Это чувство было ему знакомо. На свадьбе матери три года назад, в Урбино, он выпил столько граппы, что ни о чем больше не мог вспомнить. И он не знал, что с ним произошло. Матери было сорок шесть лет, когда умер его отец. Отцу было под семьдесят. Через три года она вышла замуж за друга своей юности, и Фабио ничего не имел против их брака. Ходили слухи, что она сошлась с Альдо еще при жизни отца, но Фабио ее не винил. Красивая женщина, она была создана не для того, чтобы коротать вечера с хворым стариком, который только и делал, что постоянно твердил наизусть фамилии футболистов, игравших в итальянской сборной последние сорок лет.

Однако же на свадьбе матери Фабио напился, как отвергнутый любовник: целеустремленно и демонстративно. Он проснулся голым на бабушкиной кровати для гостей и обнаружил рядом с собой на голом матраце узел со своим постельным бельем, своей одеждой и содержимым своего желудка. Бабушка жила в Салюдечио, на полпути между Урбино и Римини. Он понятия не имел, как там оказался.

Целые сутки он боролся с похмельем и переваривал отчеты других гостей о подробностях своей эскапады. Паника возникла только тогда, когда он установил, что примерно четырнадцать часов его жизни не оставили в памяти никакого следа. Он мог их реконструировать, он мог их изучить, он мог их исследовать как историю, произошедшую с кем-то другим. Но своей версии у него не было. Его собственный, личный опыт бесследно, необратимо исчез. Как однажды наутро исчез его молочный зуб, оставленный вечером на подоконнике.

Это приключение так напугало Фабио, что он два года вообще не прикасался к спиртному и до сей поры больше никогда не напивался.

На этот раз прошло пятьдесят дней.

Его последим воспоминанием – свежим и живым – было интервью с машинистом локомотива. Казалось, он расспрашивал его только вчера. Фабио уже довольно давно работал над репортажем о машинистах, под чьи поезда бросались самоубийцы. Он хотел знать, что они испытывают, как воспринимают событие, какую получают психологическую помощь. Это была одна из тех историй, которые на редакционном совещании звучат лучше, чем в ходе расследования. Все рассказывали одно и то же, все были одинаково огорчены, потрясены, повторяли одни и те же фразы, как и тот психолог железнодорожной компании, который их опекал. Исключением оказался двадцатипятилетний Эрвин Штоль, машинист с двухлетним стажем.

Штоль был в ярости. Он считал, что самоубийца, сорокалетний отец семейства, которого бросила жена, нанес ему личную обиду. «Что я ему сделал, этому подонку? Какого черта он кинулся под мой поезд? Пусть бы повесился, или сиганул с моста, или нажрался таблеток! Вы знаете, сколько весит суперэкспресс «Интерсити»? Шестьсот двадцать тонн! А на этом участке, перед поворотом на Фельдау, я иду со скоростью сто двадцать пять. Видимость не больше трехсот метров, а тормозной путь – шестьсот пятьдесят! И этот мерзавец выскакивает из кустов в двухстах метрах передо мной и становится на рельсы. У меня же нет ни малейшего шанса! Подонок! Неудивительно, что жена его бросила!»

Гневная тирада машиниста могла бы стать эффектным началом репортажа. Фабио помнил, что собирался еще раз опросить своих респондентов под этим углом зрения.

Следующим его воспоминанием была сумятица забытья и пробуждений, из которой он начал потихоньку высвобождаться.

Все, что было между этими двумя воспоминаниями, исчезло в черной дыре его памяти. И когда по ночам он тщетно пытался извлечь оттуда хоть что-то, ему казалось, что он со связанными руками застрял в какой-то узкой трубе и не может продвинуться ни взад, ни вперед. Из этого состояния клаустрофобии имелся только один выход – вызвать звонком ночную сестру. Та неохотно давала ему пилюлю, погружавшую его на некоторое время в глубокий, без сновидений, сон.


– Ты говорила с Нориной, мама?

Франческа Бальди завела за голову правую руку, приподняла длинные прямые рыжие волосы, упавшие на левое плечо, и вернула их на подобающее место. Фабио помнил этот жест с детства, но до сих пор не знал, что именно он выражает: смущение, скуку, отсутствие интереса или просто потребность в прикосновении, пусть даже своей руки.

– Норина не желает со мной разговаривать.

– А ты пыталась?

– А.

– Что она говорит?

– Пусть я оставлю ей сообщение, она отзвонит.

– Ты разговаривала с автоответчиком?

– Много раз.

– И она не позвонила?

– Нет.

– Потому что ты не оставила ей никакого сообщения?

– Я не разговариваю с машинами.

– Но это же особый случай, мама.

– Она не желает со мной разговаривать.

– Откуда ты знаешь, ты же не спрашивала?

– На ее месте я бы тоже не стала со мной разговаривать.

– Потому что ты моя мать?

– Потому что между вами все кончено.

В палату заглянула сестра, кивнула матери Фабио и снова удалилась.

– Мне пора. Сейчас меня выгонят.

– Она могла бы, по крайней мере, поговорить со мной. Должен же я знать, как это произошло.

– Узнаешь. – Она поцеловала его и встала.

– Обещай, что ты попытаешься еще раз.

– Обещаю, – сказала мать. Ее правая рука снова исчезла за головой, появилась с левой стороны и поймала несколько рыжих прядей. Может быть, подумал Фабио, этим жестом она всегда прикрывала ложь.


Доктор Бертод, долговязый субъект лет сорока, был лыс, как наглядное пособие на кафедре неврологии: безволосые брови и глаза, лишенные ресниц. Но когда он улыбался, неожиданно обнаруживая ряд безупречных зубов, в его взгляде светилась ирония.

Он тыкал в лицо Фабио тупой иглой и, когда тот реагировал, что-то заносил в историю болезни. Правая половина лица от скулы до верхней челюсти все еще была онемевшей.

– Это проходит? – спросил Фабио. Теперь он почувствовал на левой стороне лица сухую костлявую руку Бертода и скорчил гримасу в ожидании укола.

– В большинстве случаев. Но не скоро.

– А если не пройдет?

– Привыкнете.

– И к провалу в памяти тоже? Я ничего не помню после машиниста.

– Всему свое время. Нужно снова найти доступ.

– Но его иногда так и не находят, – резюмировал Фабио.

– Кто вам сказал?

– Вы. Вчера.

– А не позавчера?

Фабио пожал плечами:

– Может, и позавчера.

– Нет. Подумайте: вчера или позавчера?

Фабио подумал:

– Вчера.

– Почему вы так уверены?

– Позавчера у вас был выходной.

Бертод сверкнул безупречными зубами:

– Я полагаю, что скоро смогу вас выписать. – Он бросил иглу в хромированную кювету.

– Что мне делать, если последние пятьдесят дней моей жизни так и не найдутся?

– Присовокупите их к четырем первым го дам вашей жизни. Ведь их вы тоже не можете вспомнить.

– Но они не были столь чреваты последствиями.

– Спорное утверждение.


Окно было открыто настежь, охряного цвета жалюзи приспущены на три четверти, сквозь узкий просвет проникал душный воздух раннего вечера. Фабио Росси уставился на дверную ручку. Как только она повернется, он притворится спящим.

Он настоял, чтобы мать вернулась в Урбино. Она быстро и с готовностью уступила его настояниям. Значит, если теперь, в часы посещений, кто-то появится, то вероятнее всего это будет Марлен. Она появлялась регулярно.

Поначалу он с ней еще беседовал. Как со случайной соседкой в лифте. Он знал, что у нее есть младший брат и старшая сестра, что она любит ходить на регги-дискотеку и работает ассистенткой по связям с прессой в международном продовольственном концерне ЛЕМЬЕ. Наверное, в этом качестве он когда-то где-то с ней познакомился. У него не хватало духу выяснить подробности. Похоже, она страдала оттого, что он ее не узнает.

Во время ее визитов он начал притворяться спящим. Тогда она садилась около его кровати, гладила его по бесчувственной щеке и хорошо пахла.

Дверная ручка медленно опустилась. Фабио закрыл глаза. В застоявшемся воздухе палаты почувствовалось легкое дуновение. Глядя из-под ресниц, он увидел, что дверь снова закрылась. Пришедший увидел, что он спит, и не захотел его беспокоить. Неужели Норина?



– Кто там? – крикнул Фабио.

Дверь снова открылась. В проеме показалась узкая, почти наголо бритая голова Лукаса Егера, коллеги и приятеля.

– Я думал, ты спишь.

– Зря думал, – ответил Фабио.

У Лукаса был такой вид, словно он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Он закрыл за собой дверь и положил на одеяло очередной номер «Воскресного утра». Они оба работали в этой газете.

– Как дела?

– Забыл, – ответил Фабио. Свою улыбку он ощущал как кривую, хотя перед зеркалом уже не раз имел возможность убедиться, что это не так.

Лукас тоже улыбался. Фабио показалось, что смущенно.

– Когда выписываешься?

– В понедельник или во вторник. Ты видишься с Нориной?

Лукас как-то вяло махнул рукой. Видимо, ответ был утвердительный.

– Как у нее дела?

– Хорошо.

– Она ни разу не приходила.

– Тебя это удивляет?

Фабио разозлился:

– Меня удивляет все, что касается последних пятидесяти дней.

– Ясно. Извини.

Оба помолчали.

– Что именно произошло? – спросил Фабио после паузы.

– Норина застала тебя в постели с Марлен.

– Застала в постели?

– Не совсем. Ты сказал, что пишешь репортаж, а сам был с Марлен.

– А как она об этом узнала?

Лукас пожал плечами.

– И поэтому она меня вышвырнула?

– Насколько мне известно, вы помирились.

– И что?

– А потом она снова тебя застукала.

Фабио покачал головой:

– Не понимаю.

– В общем, когда видишь, как Марлен…

– Допустим. Но я ничего к ней не чувствую.

Лукас недоверчиво ухмыльнулся:

– Так уж и ничего? Наверное, это из-за удара по голове.

– Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Она мне совершенно чужой человек.

– В последний раз ты судил иначе.

Фабио покачал головой:

– Ты не понимаешь. Мне нужна Норина. Что бы я ни сделал, из-за чего бы ни рискнул нашими отношениями – все прошло.

Оба задумались.

– У Норины кто-то есть? – не выдержал Фабио.

Лукас молчал.

– Я его знаю?

Похоже, Лукас испытал облегчение, когда дверь отворилась и в комнату тихо вошла Марлен. Она бросила на него вопросительный взгляд. Фабио прикрыл глаза. Лукас прижал палец к губам.

– Он давно спит? – шепотом спросила Марлен.

– Все время, что я здесь.

3

Все время, пока Фабио лежал в клинике, Норина не появлялась.

При выписке доктор Бертод предписал ему покой, тренировку памяти, физиотерапию и антиэпилептик. Последний – профилактически, подчеркнул он. Вообще-то в таких случаях рекомендуется пребывание в самом узком семейном кругу. Но, зная ситуацию Фабио, доктор не стал касаться этой темы. Зато упомянул больных, которым возвращение в ситуацию, имевшую место «до воздействия причинного фактора», помогало возвратить память.

Фабио уложил свои пожитки в черную дорожную сумку, которую можно было превращать в рюкзак (он любил брать его с собой, отправляясь писать репортаж), надел рубашку с короткими рукавами, легкие хлопковые брюки и бейсболку, чтобы прикрыть выбритое место на затылке. Но на суперкороткую модную стрижку, рекомендованную белобрысым санитаром, он так и не решился. Фабио любил свои волосы, густые и рыжие, цвета меди, как у матери и большинства его родственников.

Он сказал Марлен, что встретится с ней в восемь часов утра в кафетерии клиники. Но уже в половине седьмого он сидел за пластиковым столиком, задумчиво глядя на стоявшую перед ним чашку эспрессо. Вернее сказать, того горького жидкого пойла, которое здесь подают как кофе, да еще в маленькой чашке.

За соседним столиком сидел мужчина, чья левая рука висела на перевязи, а правая загипсована так высоко, словно он ею постоянно прикрывал глаза от солнца. Жена поила его фруктовым соком и при этом трещала без передышки, как заведенная.

В кафетерии было полно народу. Старички в тренировочных костюмах, бледные женщины в стеганых халатах, пациенты в инвалидных колясках, на костылях или с переносными капельницами, которые они повсюду таскали с собой; посетители и родственники больных, одни опечаленные, другие подчеркнуто оптимистичные. Звуковой фон из звяканья посуды и приглушенных голосов. Запах больницы и кофе с молоком.

Фабио больше не выдержал. Взял свою чашку и вышел на воздух.

В парке при клинике начинался еще один душный летний день. Какой-то парень в сетчатой майке вел по газону красную косилку. На дорожках, по которым можно проехать в инвалидных колясках, ни души, кроме двух спешащих куда-то медсестер.

Фабио уселся на скамейку. Пахло свежескошенной травой и выхлопными газами косилки. В одном из окон появилась фигура в белом и опустила штору.

Фабио казалось, что его ссадили с поезда в каком-то незнакомом месте: путь назад отрезан пропастью в пятьдесят дней полной пустоты.

По аллее парка шла молодая женщина. При виде его она взмахнула рукой и побежала. Фабио махнул в ответ, встал, взял свою сумку-рюкзак и пошел навстречу.

Добежав до него, она остановилась. Черное льняное короткое платье на бретельках. Неуверенная улыбка.

Фабио поставил рюкзак на землю и заключил женщину в объятия. Впервые он был рад видеть… Как бишь ее зовут?


Марлен уверенно вела свой старый «гольф-кабриолет», лавируя в утренних пробках. Проехав центр, она направилась в какой-то незнакомый Фабио район на окраине. Узкие улочки, обрамленные коттеджами на две семьи постройки сороковых годов и жилые кварталы семидесятых. Сбавив скорость, она свернула в переулок, остановилась у ворот и вставила ключ в замок. Серые ворота открылись, машина въехала в подвальный гараж мест на двадцать.

Большинство из них пустовали, и открывался вид на зимние шины, вешалки для багажа, санки, свернутые ковры, стеллажи, старые газеты и прочий хлам.

Марлен поставила машину. У стены, рядом с бампером, стояли два велосипеда.

– Мой велосипед, – удивленно произнес Фабио.

– Ждет тебя, – отозвалась Марлен.


Квартира располагалась на третьем этаже. Самым большим помещением была гостиная-кухня. Стойка для завтрака отделяла жилую часть от маленькой кухонной, где имелись раковина, плита на три конфорки, холодильник и пара шкафчиков. В жилой части стояли кожаный диван и кресло. Стеклянная дверь вела на маленький балкон с садовым столиком, двумя стульями и несколькими цветочными горшками. С балкона был виден газон с детской площадкой и сад соседнего коттеджа на две семьи.

Балконное окно было загорожено черным письменным столом на металлической ноге. На столе принтер и черный ноутбук. Перед столом – кожаный стул на колесиках, тоже черный. Все четыре предмета принадлежали Фабио.

Окно спальни выходило на крошечный палисадник и на улицу. Все пространство спальни занимала широкая кровать и белый шкаф до потолка с пятью секциями. Марлен открыла одну дверцу, и Фабио узнал несколько своих пиджаков и брюк.

– Welcome back,[1] – сказала она. Положила руки ему на плечи и поцеловала в губы.

Губы Фабио онемели, как после визита к зубному, когда еще действует укол, но все-таки он смог вернуть поцелуй. Ее губы были мягкими, а язык податливым. Но как Фабио ни старался, поцелуй не вызвал в нем никакого воспоминания.

Он открыл глаза и увидел, что и Марлен смотрит на него.

– Может, тебе нужно больше времени, – прошептала она.


Жара не давала Фабио уснуть. Он лежал на спине и пялился в низкий потолок. Рядом лежала Марлен в благопристойной пижаме и спала, как дитя. Окно было открыто настежь, ночь почти не принесла прохлады. Уличный фонарь отбрасывал на стену прямоугольник синеватого света. Изредка слышался шум проезжавшей мимо машины.

Одним из самых ранних детских воспоминаний Фабио была чужая комната. Лет тридцать тому назад они приезжали на лето в Урбино, к бабушке. Фабио проснулся среди ночи, а все оказалось чужим. Кровать, свет, запах, шорохи. Он заплакал, но никто не пришел. Он вылез из постели и нащупал дверь. В доме было тихо и темно. Заливаясь слезами, он блуждал по чужим комнатам, пока не нашел входную дверь. Он вышел из дома в сад и услышал голоса. Его родители, бабушка и какие-то незнакомые люди сидели за столом, пили и болтали. Он с ревом бросился к матери и стал бить ее кулаками. Все смеялись.

Фабио тихо поднялся и вышел в туалет. Вечером, пока Марлен находилась в ванной, ему было неудобно им пользоваться. Он дважды спустил воду и настежь открыл окно.

В зеркале над умывальником он увидел свое лицо. От огромного синяка на правом глазу осталась только легкая желтизна. Рваную рану на голове, сшитую черными нитями, уже скрывала щетина отросших волос. Дырка от введенного в мозг зонда затянулась и почти не была заметна. Правая сторона лица все еще казалась чужой. И чужим казался глядевший на него из зеркала мужчина в трусах-боксерах и белой майке. Он не вписывался в антураж из неизвестных тюбиков, баночек и флаконов.

На трехногом табурете рядом с умывальником были сложены вещи Фабио: электрическая зубная щетка, ножнички для ногтей, расческа, щетка, электробритва, гель после бритья и туалетная вода. Они тоже казались здесь неуместными.

Фабио прошел на кухню, взял из шкафчика стакан, наполнил водой из крана и отнес на балкон. Он встал у перил и стал смотреть в ночь.

На границе с соседним участком росли две березы. Их стволы мерцали в лунном свете.

С балкона этажом выше доносились приглушенные голоса, изредка прерываемые коротким смехом.

По газону шла кошка. Фабио отхлебнул воды. Кошка заметила его движение, остановилась, взглянула вверх и двинулась дальше. На детской площадке она обнюхала песок, выкопала ямку, присела над ней, забросала ямку песком и двинулась дальше.

Фабио захотелось выкурить сигарету. А ведь он никогда не курил.


Утром он услышал, как встает Марлен, и притворился спящим. Вчера она сказала, что ей пора выходить на работу. И он хотел дождаться ее ухода.

В ванной зашумел душ и снова затих. Чуть позже приотворилась дверь в спальню, и в комнату проник запах слишком дамских духов. Теперь, побывав в ванной, он знал, что это Шанель № 5.

Он слышал, как Марлен возилась у шкафа, и чуть-чуть приоткрыл глаза. В высоком настенном зеркале он увидел ее отражение. На маленьких ягодицах солнце совсем слабо вычертило трусики. На узких бедрах еще заметен был след резинки от пижамы. В каждой руке она держала по вешалке с блузкой.

И как только Фабио совсем открыл глаза, она обернулась и пошла к зеркалу. Он тотчас опять зажмурился.

Когда он снова осторожно приподнял веки, Марлен сделала выбор в пользу одной из блузок, достаточно длинной, чтобы оставить его в неизвестности насчет выбора трусиков.


На стойке для завтраков его ждала записка: 10 часов 30 минут, Штейнхофштрассе, 23, 1 этаж, доктор Фогель. Округлый женский почерк, три крестика, подпись Марлен, номер телефона и приписка: Целый день! Рядом лежал мобильник Фабио.

Фабио набрал номер Норины. Отозвался ее автоответчик, предлагая на выбор: оставить сообщение, послать факс или позвонить на мобильник. Он произнес: «Норина, меня выписали из больницы. Мне нужно сориентироваться в жизни и для этого поговорить с тобой».

То же сообщение он послал на ее мобильник.

Норина работала помрежем по контракту в различных кинокомпаниях. Фабио позвонил по нескольким номерам. Но в настоящий момент она там не числилась.

Он принял душ и почистил зубы. После чего тщательно побрился. Иногда он брился по два раза в день. Такая вот маленькая хитрость. У него слишком быстро отрастала черная борода, а он не хотел, чтобы люди думали, будто его рыжие волосы – крашеные.

Он надел джинсы и белую рубашку с короткими рукавами. День снова обещал быть жарким. В какой-то момент Фабио собрался позвонить Лукасу Егеру, узнать у него, где можно найти Норину. Но потом вспомнил, что в понедельник утром в редакции проводят планерку, и его звонок будет совсем некстати.

Марлен оставила кофеварку включенной. Он рассмотрел кнопки и выключатель и решил, что выпьет кофе по дороге.

Не имея понятия, как добраться до Штейнхофштрассе, он заказал такси.


Перед домом какой-то парень в шортах и футболке катил пустой мусорный контейнер в арку ворот. При виде Фабио он крикнул:

– Каузио, Росси, Беттега!

– Тарделли! – ответил Фабио.

– Бенетти, Заккарелли! – не унимался парень.

– Джентиле, Куккуредду, Скиреа, Кабрини, – ответил Фабио.

И оба одновременно завопили:

– Дзофф!

Парень подошел к Фабио, поздоровался по-итальянски и засмеялся:

– А говорят, у тебя проблемы с памятью!

Фабио рассмеялся тоже и сел в такси. Незнакомец махнул ему рукой на прощанье. Фабио махнул в ответ.

В 1978 году, во время чемпионата мира по футболу, Фабио исполнилось десять лет. На все важные матчи отец брал его с собой в «Солнце», кафе, где постоянно собирались итальянцы из их квартала. На время чемпионата там был установлен телевизор.

21 июня 1978 года итальянцы играли полуфинальный матч с голландцами. Они были бесспорными фаворитами. Чтобы выйти в финал, им достаточно было ничьей. На девятнадцатой минуте дело казалось решенным: Брандтс забил гол в свои ворота и травмировал вратаря Шрейверса, да так сильно, что пришлось заменить его Йонгблудом. Но голландцы не сдавались. На сорок девятой минуте Брандтс сравнял счет, на семьдесят четвертой Ари Хаан забил второй гол. И с этого момента итальянцы потеряли преимущество.

Фамилии игроков итальянской команды, покрывшей себя несмываемым позором, занимали почетное место в бранном лексиконе отца Фабио. «Каузио-Росси-Беттега-Тарделли-Бенетти-Заккарелли-Джентиле-Куккуредду-Скиреа-Кабрини-Дзофф!» Никто не умел выплевывать эти имена с такой скоростью и презрением, как Дарио Росси. Разве что его сын Фабио, который много лет подряд слышал от отца эту исполненную ненависти тираду.

Но у Фабио имелся и хвалебный гимн итальянской сборной: «Конти-Росси-Грациани-Альтобелли-Каузио-Ориали-Тарделли-Кабрини-Колловати-Скиреа-Джентиле-Бергоми-Дзофф!» Его ода была посвящена парням, выигравшим финальный матч у Германии в 1982 году. Они кардинально изменили всю жизнь Фабио Росси.

Правда, к тому времени итальянцев в Германии уже перестали считать гражданами второго сорта. К ним относились почти как к равным. А уж после победы над Германией, исконным своим футбольным врагом, итальянские гастарбайтеры окончательно завоевали сердца немецких работодателей. С того дня быть итальянцем стало престижно.

Четырнадцатилетний Фабио обладал умением приспосабливаться и кучей подростковых комплексов. Внезапный итальянский бум дал сильный толчок его самосознанию. Он открыл в себе итальянскую природу и в теплые летние вечера праздновал сие открытие, встречаясь со своими соотечественниками на тусовках, которые в одну ночь превратились в сплошные итальянские сходки. Он стал по-итальянски одеваться, по-итальянски говорить и вести себя по-итальянски. Как и положено тезке короля бомбардиров мирового чемпионата Паоло Росси (шесть забитых мячей).

О тяготах жизни итальянца за границей он узнавал только из рассказов отца. Сам же он в этой роли чувствовал себя настолько хорошо, что до сего дня сохранял свой итальянский паспорт.


Штейнхофштрассе находилась недалеко от центра, в жилом районе, где большинство квартир использовались не по назначению, а как офисы, канцелярии и врачебные кабинеты. У дома 23 Фабио вышел из такси, пересек небольшой палисадник, подошел к входной двери и нажал кнопку рядом с табличкой «Кабинет психотерапии и нейропсихологии. Д-р фил. Пауль Фогель». В тот же момент дверь с жужжанием отворилась, Фабио поднялся по истертой от времени, навощенной деревянной лестнице на второй этаж и вошел в приемную. «Без звонка», как и предписывала табличка на двери.

Апатичная медсестра записала его данные и провела в предбанник.

Помещение напоминало склад старого барахла. Какой-то винегрет из стульев всех стилей. Какой-то игровой уголок, заваленный истрепанными игрушками и исчерканными книжками для раскрашивания, два клубных стола разной высоты, оба завалены журналами, такими же старыми, как и мебель. На стенах – картинки в рамках и без, шедевры изотерапии за последние двадцать лет.

В предбаннике было душно. Фабио открыл окно и сел. Среди старых иллюстрированных изданий, зоожурналов и медицинских брошюр валялся забытый кем-то номер «Воскресного утра» трехнедельной давности с репортажем «Машинист в гневе на самоубийцу». Подпись: Фабио Росси.

На самом большом фото был изображен угрюмый машинист Эрвин Штоль, текст под фотографией гласил: «Пусть бы он лучше повесился!»

Фабио прочел репортаж. Интервью со Штолем он помнил отлично. Да и лица других машинистов показались ему знакомыми. Но некоторые их фразы забылись напрочь. Наверное, он опрашивал их еще раз, чтобы выяснить, злятся ли они на самоубийц. Он даже зашел так далеко, что сопоставил два интервью: машиниста Штоля и вдовы другого самоубийцы, некой Жаклины Барт. Бледная, ненакрашенная женщина лет сорока пяти высказалась весьма замечательным образом: «Передайте ему, я бы тоже предпочла, чтобы мой муж этого не делал».

В предбанник вошла сестра:

– Господин Росси!

Фабио отложил «Воскресное утро» и проследовал за ней в кабинет.


Доктор Фогель был, пожалуй, самым толстым из мужчин, когда-либо встреченных Фабио. С трудом воздвигнувшись из широченного кресла, он направился к пациенту. При каждом шаге ему приходилось замахиваться одной ногой, дабы пронести ее мимо другой, такими жирными были его ляжки, и взмахивать короткими руками, торчавшими из округлого туловища, как крылышки пингвина. Он протянул Фабио пухлую руку и немного посторонился, чтобы не загораживать своим телом проход к столу.



На лбу врача блестели жемчужины пота, а рука была липкой, хотя в помещении работал кондиционер и температура приближалась к зимней. От доктора Фогеля несло одеколоном, но его испарения источали более сильный аромат.

– Это моя проблема, а в чем ваша? – были его первые слова. Наверное, так он приветствует всех своих новых пациентов, подумал Фабио.

Указав гостю на стул, доктор втиснулся за свой письменный стол и, тяжело дыша, принялся листать историю болезни Фабио.

– У нас три проблемы, – начал он. – Амнезия до, амнезия после и плохая профессиональная память теперь.

– Что вы имеете в виду, говоря о профессиональной памяти?

– Вы забывчивы. Вам трудно запоминать имена, сроки и события.

– Сейчас не забываю.

– Жаль, здесь мы могли бы кое-что сделать. Перейдем ко второй проблеме: амнезия после. Вы не помните ни самого инцидента, ни того, что случилось сразу после него. Утешу вас. Так оно и останется.

Надо же, какой веселый толстяк, подумал Фабио.

– Ну, а теперь займемся тем, что вы считаете вашей самой главной проблемой, – ретроградной амнезией. – Доктор Фогель поднес к лицу левую руку, подцепил правой рукой короткий рукав рубашки с открытым воротом и краешком утер со лба пот. – Возможно, отрезок времени, выпавший из вашей памяти, постепенно сократится. Возможно, что в море вашего забвения неожиданно всплывут островки воспоминаний. Возможно также, что вы вдруг вспомните все сразу. Но возможно и то, что память об этом отрезке времени вообще никогда не вернется. Проблема в том, что я не могу на это повлиять.

– Я полагал, что существуют методы восстановления утерянных воспоминаний.

– Только если память утеряна в результате психической травмы. Но не черепно-мозговой. Вы припоминаете адрес?

– Какой адрес?

– Здешний.

Фабио задумался. Но адреса не вспомнил.

– Я не запоминал. Он был записан.

– Рекомендую тренировку памяти. Используйте ваш мозг. Учите наизусть стихи. Запоминайте ненужные сведения. Читайте, решайте кроссворды, играйте в компьютерные игры, выходите на работу, как только будете в силах. Чем успешнее вы приведете в порядок ваши серые клетки, тем больше вероятность возвращения памяти. Вы курите?

Фабио покачал головой.

– Хорошо. Как насчет алкоголя? Пьете?

– Да вроде нет.

– Откажитесь полностью. Хотя бы из-за антиэпилептика. Больше спать. Заниматься спортом. Все во благо памяти.

Остальное время приема Фабио пришлось запоминать картинки, преобразуя их в мысленные образы.

– Изображения, – пыхтел доктор Фогель, – визуальный ввод – это наилучший стимулятор для мозга. Изображение говорит нам больше, чем тысячи слов, вам как журналисту это известно.

– Наши фотографы всегда так говорят.

– И что вы им отвечаете?

– Фотографируйте на здоровье.

Фогель рассмеялся высоким фальцетом.

Фабио испугался. Он не ожидал, что эта гора мяса может издавать такой пронзительный и тонкий писк.

– Надо взять это на заметку, – пропыхтел он, отдышавшись. И действительно что-то себе записал.

Ровно через сорок минут доктор Фогель выпростался из кресла и выпроводил Фабио за дверь.

– До свиданья, господин доктор, – попрощался Фабио.

– Фогель,[2] – уточнил тот. – Мысленно представьте себе бегемота.

– А птица?

– Сидит у бегемота на голове.

4

«Биотоп» было одним из любимых кафе Фабио, особенно летом. Двадцать столиков стояли на улице в тени двух городских платанов, возраст гостей колебался между двадцатью и сорока годами, а повар был родом из Брешии.

Находилось кафе в десяти минутах ходьбы от кабинета доктора Фогеля. Фабио шел не торопясь, так что десять минут превратились в пятнадцать. Все равно он оказался первым посетителем заведения.

Почти все места на улице были зарезервированы. Но молодая официантка в длинном черном фартуке провела его к маленькому столику у входа. Кажется, она его узнала, несмотря на бейсболку и темные очки. Фабио сделал вид, что тоже ее узнал.

– Ты один, Фабио? – спросила она. Когда он кивнул, она унесла второй прибор.

– Извини, я забыл, как тебя зовут, – сказал он, когда она принесла меню.

– Ивонна Фаниенте.

Фабио проделал то, что рекомендовал ему доктор Фогель. Во-первых, он произнес это имя на свой манер: Ивон-на-фа-ни-енте.

Во-вторых, он повторил пять раз: Ивонна Фаниенте, Ивонна Фаниенте, Ивонна Фаниенте, Ивонна Фаниенте, Ивонна Фаниенте.

В-третьих, он связал его с чем-то хорошо знакомым: «дольче фарниенте – сладкое безделье».

В-четвертых, он создал ментальный образ: Ивонна лежит в бассейне и ест что-то сладкое. Например, мороженое. Ивонна лежит возле бассейна и лижет клубничное мороженое. Допустим, она в бикини. Или совсем голая, для лучшей запоминаемости. Ивонна, совершенно обнаженная, нежится в бассейне, лижет клубничное мороженое. Ивонна Дольчефарниенте.

Наконец, в-пятых, он мысленно попытался объяснить, как именно он запоминает имя Ивонны.

– Ты что-нибудь выбрал? – спросила Ивонна Дольчефарниенте. Тут только Фабио вспомнил, что он еще не сделал заказа.


Он позавтракал и как раз принялся размышлять, не относится ли выпитый им крепкий кофе к числу запрещенных доктором Фогелем возбуждающих средств, когда знакомый голос вывел его из задумчивости:

– Что ты торчишь здесь, я забронировал тебе место вон там, впереди.

Перед ним стоял Лукас, указывая на большой столик под платанами, накрытый на три персоны.

Фабио понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить свое положение. Значит, он условился встретиться здесь с Лукасом и забыл об этом. Сославшись на необходимость срочно посетить туалет, он перехватил Ивонну Дольчефарниенте, объяснил ей ситуацию, уплатил по счету и воззвал к ее деликатности.

– А кто еще придет? – спросил он Лукаса, садясь за стол.

– Никто, просто я не люблю столики на двоих.

– Тогда заказал бы на четверых.

– И сразу кто-нибудь придет, а то и двое.

Лукас заказал именно то, что только что съел Фабио: моцареллу с помидорами и меч-рыбу с гриля. Фабио взял себе большую порцию салата.

– Слишком жарко для плотного завтрака, – обосновал он свой выбор.


С Лукасом Егером он познакомился десять лет назад на курсах журналистики. Лукасу исполнилось двадцать четыре года, и он уже два года работал учителем. Фабио был моложе на год и к тому времени – к огорчению своего уже тогда хворавшего отца – забросил занятия германистикой. Ему еще до окончания университета предложили место репортера в одной из крупных ежедневных газет. Правда, место было не слишком доходным, но оно позволяло Фабио реализовать свой литературный дар. Лукасу журналистика давалась труднее. Там, где ему не хватало таланта, приходилось брать прилежанием. Он целых четыре года прозябал в одной из местных газет, прежде чем по рекомендации Фабио перешел в «Воскресное утро». С тех пор их рабочие столы стояли бок о бок в огромном редакционном зале. Лукас оказался надежным сотрудником и въедливым детективом, в то время как Фабио специализировался на литературных очерках.

Лукас был не только верным другом, но и большим фанатом Фабио. Восхищение Лукаса вызывало все, в чем было отказано ему самому: легкое перо Фабио, его раскованность, его уверенность в себе, его подруга. Фабио часто использовал преданность Лукаса: поручал ему детективные расследования и черновую работу, но редко упоминал о нем в своих публикациях. Зато в то время, когда Норина и Фабио жили вместе, Лукас бывал у них запросто, на правах друга дома. Он с удовольствием играл эту роль и во время отъездов Фабио охотно предоставлял себя в распоряжение Норины в качестве провожатого, шофера и носильщика, если она отправлялась в кино, в гости или за покупками.


Официантка принесла салат.

– Спасибо, Ивонна, – сказал Фабио.

– Приятного аппетита, – пожелала она, удаляясь.

– Хочешь знать, как я запомнил ее имя? – И Фабио объяснил другу свой метод.

– А как ты вспоминаешь имя Марлен?

Фабио немного подумал.

– Я представляю себе фонарь. А она стоит под фонарем, как когда-то стояла Лили Марлен.[3]

Лукас ел как механик по точным работам. Он расположил кусочек моцареллы строго посредине томатного кружка, центрировал листочек базилика, произвел хирургический разрез ножом и осторожно съел обе совершенно равные половинки.

Тыкая вилкой в салат, Фабио пристально рассматривал своего визави.

– Ты знаешь, где скрывается Норина? – спросил он. – Я нигде не могу ее застать, а на звонки она не отвечает.

Лукас жевал. Что-то уж слишком долго, подумал Фабио.

– Может, она не хочет, чтобы ее донимали звонками, – ответил он наконец.

– Это она так сказала?

Лукас пожал плечами:

– Мое предположение.

– Перестань, Лукас. Выкладывай все начистоту.

Ивонна забрала пустую тарелку Лукаса и принесла рыбу. Салат Фабио остался нетронутым. Лукас начал счищать кожу с куска меч-рыбы.

– Да говори же, – потребовал Фабио.

Лукас сдвинул кожу к краю тарелки и принялся извлекать из филе хребет.

– Норина не хочет с тобой говорить. Она сочувствует твоему несчастью, но видеть тебя не хочет. Пока не хочет. Ей нужно время.

– Она поручила тебе передать это мне?

Лукас насадил на вилку половинку лимона и выжал сок на рыбу. Затем отправил в рот первый кусок и стал жевать, жевать, жевать.

– Круто, – сказал Фабио.

Лукас вроде бы собирался возразить, но отдал предпочтение дальнейшему пережевыванию пищи.

– Допустим, она меня разлюбила, это я еще могу понять. Но, прожив с человеком три года, она могла бы помочь ему преодолеть амнезию. Для этого не требуется любви. Достаточно христианского милосердия.

– Дай ей время.

– А она не уточняла, сколько именно времени ей потребуется? Несколько дней? Недель? Месяцев? Лет?

Лукас пожал плечами и отправил в рот очередной кусок рыбы.

Фабио сдался:

– Как дела в редакции?

Лукас был рад переменить тему:

– Как обычно. Хотя нет. Руфер сбрил усы.

– На фото над колонкой редактора он еще с усами.

– Это на случай, если он их снова отрастит.

– Он сам так сказал?

– Мы так считаем. До конца недели он еще соломенный вдовец – жена куда-то отбыла. Потом поживем – увидим.

– Как же это выглядит?

– Как хорошо соперированная заячья губа.


Они ждали автобуса в тени каштана. В горячем воздухе скапливались выхлопные газы автомобилей, застрявших в пробке у ближайшего светофора.

– Что я написал после репортажа о машинистах? – спросил Фабио.

– Ничего.

– За три недели – ничего?

– Ты проводил расследование.

– Какое?

Лукас пожал плечами.

– Ты не знаешь?

– Ты держал это в секрете.

– Брось, вот уж не поверю.

Мобильник пропищал несколько тактов «Болеро» Равеля. Фабио насмешливо хмыкнул.

– Нет, нет, – сказал Лукас, – кажется, твой.

– Болеро? Неужели это на меня похоже?

Но звонил мобильник Фабио.

– Это я, Марлен, – послышался в трубке женский голос. – Ты где?

– Я был в кафе с Лукасом, а теперь мы на пути в редакцию.

– В редакцию? – В ее голосе звучало недоумение.

Подошел автобус, дверь с шипением отворилась, из нее вылезла какая-то старушонка. Лукас помог ей спустить на землю сумку на колесиках.

– Пришел автобус, увидимся позже, чао.

– Амзельвег, семьдесят четыре, – сказала Марлен. – Карточка с адресом у тебя в бумажнике.

В автобусе Фабио обследовал свой бумажник. И действительно обнаружил в нем белоснежную визитную карточку, на которой была вытеснена элегантная надпись ЛЕМЬЕ. Ниже он прочел: Марлен Бергер, ассистент по связям с прессой и адрес фирмы, телефон, факс и адрес электронной почты. На обороте карточки с тем же полиграфическим изяществом был напечатан домашний адрес Марлен: Амзельвег, 74.

Фабио сунул карточку под нос Лукасу:

– Я должен гордиться, что она не повесила мне на шею табличку с именем и адресом.

Лукас промолчал.

– Амзельвег, – прочел Фабио. – Дроздовый путь. Путь дрозда. Где дрозд? В пути.

– А как ты запомнишь семьдесят четыре?

– Узнаю дом.

Автобус остановился. Никто не вошел, никто не вышел.

– Тебе выходить на следующей, – сказал Лукас.

– Почему?

– Пересадка на девятый. Где дрозд? В пути!

– Зачем?

– Сообщить, что я снова здесь.

Лукас хотел что-то возразить, но передумал. Водитель изо всех сил вцепился в свой огромный руль. Из коротких штанов торчали тонкие бледные ноги с красноватыми коленками.

– Водитель в шортах, – сказал Фабио, – все равно что командир взвода, подающий кофе. Никакого авторитета.

– Водителю авторитет ни к чему.

– Не скажи.

– Ты полагаешь, что в шортах он хуже ведет автобус?

– Я в этом убежден, – заявил Фабио. – Он теряет уважение к самому себе.

Лучше всего тут подошел бы мундир с четырьмя золотыми шевронами на рукавах, как у пилота. Вот был бы вклад в безопасность на дорогах. Об этом стоило бы написать. О влиянии профессиональной одежды на ее носителей. Вот, например, врачи ходят в белых халатах. Кого они хотят убедить в своей значительности? Пациентов? Неверно. Самих себя.

Автобус довольно резко затормозил у светофора.

– Вот видишь. Что и требовалось доказать.


Редакция представляла собой большой зал, разгороженный столами, офисными растениями и несколькими звукопоглощающими ширмами. Двери вели в комнаты для совещаний, в конференц-зал, в кабинеты начальников отделов и главного редактора.

Когда Фабио и Лукас пересекали зал, несколько человек оторвались от экранов, кое-кто замолчал на полуслове.

– Ты пойдешь к Руферу? – спросил Лукас. Но Фабио встал как вкопанный.

– Кто это?

– Кто?

– Кто это сидит на моем месте? – Фабио указал на молодого человека, скрючившегося перед экраном. Тот что-то писал.

– Берлауэр, – ответил Лукас. – Кажется, Руфер свободен, раз дверь открыта.

– Что он делает на моем месте?

– Поговори с Руфером. – И Лукас оставил Фабио одного.


Без усов верхняя губа Руфера выглядела так, словно тоже онемела, как верхняя губа Фабио. А его изумленный возглас «Фабио?» прозвучал как шепелявое «Сабио».

– Как дела? Приятно видеть, что ты снова на ногах. – Руфер встал и как-то уж слишком благожелательно пожал Фабио руку.

– Что делает этот тип на моем месте?

– Берлауэр? Пишет очерк о японских туристических группах. Похоже, там у них железная дисциплина…

– Я спросил, почему на моем месте?

Руфер не знал, что ответить. Наконец-то Фабио сообразил, на что похожа голая верхняя губа шефа: она напоминает губу карпа. Особенно теперь, когда он тщетно пытается найти слова.

– Значит, меня списали.

Руфер поднялся, открыл шкафчик, извлек оттуда какой-то скоросшиватель, перелистал, нашел бумажку и протянул ее Фабио.

Это было короткое письмо, адресованное Штефану Руферу, главному редактору «Воскресного утра». Местное. Датировано шестнадцатым июня.

Дорогой Штефан,

напоминаю о нашей устной договоренности и подтверждаю, что по известным тебе причинам увольняюсь с конца августа сего года. У меня еще есть восемнадцать дней, то есть мой последний рабочий день – восьмое августа. В случае, если вопрос о моем преемнике будет улажен до этой даты, я согласен и на более ранний срок увольнения.

Спасибо за искренний разговор и понимание.

Фабио Росси.

Чтобы выиграть время, Фабио прочел письмо второй раз.

– Я слышал о твоих проблемах с памятью, – пришел на помощь Руфер.

Ответ Фабио прозвучал раздраженно:

– Нет у меня никаких проблем с памятью, у меня затмение длиной в пятьдесят дней.

– Я знаю, извини.

Фабио спросил как можно более деловым тоном:

– Какие были причины?

– Личные.

– Мне ты можешь сказать.

Руфер ухмыльнулся:

– Это ты так сказал. Сказал, что увольняешься по причинам личного характера. И больше ничего.

– А ты пытался меня переубедить?

– Нет.

– Почему нет?

– Я знаю, что сказать, когда речь идет о повышении гонорара. Но это был не такой разговор.

Зазвонил телефон. Руфер жестом попросил извинения, указал на кресло для посетителей и начал долгую беседу. Заметив, что Фабио смотрит на его верхнюю губу, он отвернулся.

Фабио сел. Причины личного характера? Это касается Норины? Или это те же причины, из-за которых она с ним порвала? Какая муха ее укусила?

Руфер повесил трубку.

– Не припоминаешь о причинах? Ничего?

– Ничего.

– И никаких предположений?

Руфер откашлялся:

– В общем-то я знал о твоих делах на личном фронте. Мы все знали. Я предполагал, что это как-то связано.

– Что ты знал о моих делах на личном фронте?

Руфер колебался.

– Серьезно. Я ничего не помню.

– Ну, у тебя была эта история с Марлен и разрыв с Нориной. В таких ситуациях люди предпринимают решительные шаги.

Фабио недоверчиво покачал головой.

– Знаешь, я не только забыл, что делал все это время, но у меня даже нет ни малейшего воспоминания о том, что я чувствовал и почему так поступил. Все бесследно исчезло.

– И что? Что говорят врачи? Память возвращается?

Фабио пожал плечами:

– Когда как. Иногда вся, иногда частично.

– Ты можешь на это повлиять?

– Напрягать мозг. Работать. – Фабио выжидающе посмотрел на Руфера. Тот смутился.

– Берлауэр искал работу. Ты же сказал, что если я найду тебе преемника раньше срока… А после травмы я все равно рассчитывал на более долгий срок твоего выздоровления.

– Понимаю. – Фабио встал.

Руфер тоже поднялся и протянул ему руку:

– Если у тебя появится желание написать для нас и если материал не выйдет из объема и бюджета…

– Я о вас вспомню, – буркнул Фабио.


Фабио направился прямиком к столу Лукаса. Тот делал вид, что с головой погружен в работу.

– У тебя есть немного времени? – сказал Фабио. Но это прозвучало не как вопрос.

– Собственно говоря, нет, – ответил Лукас, не отрывая глаз от экрана.

– Десять минут, – скомандовал Фабио. – В «Липе».


«Липой» называлось ближайшее кафе. Близость к редакции была его единственным достоинством. Пиво было теплым, еда – скверной, а вонь от прогорклого масла, горячего сыра и дешевых сигар, которыми пробавлялись постоянные посетители-пенсионеры, игравшие в карты за своим столом, немедленно впитывалась в одежду. Даже теперь, при тридцати градусах жары, окна были закрыты из-за боязни сквозняков. Заклеены цветной липкой лентой десятилетней давности.

Фабио и Лукас уселись за один из столов, покрытый груботканой скатертью в желто-горчичную и коричневую клетку.

– Ты почему меня не предупредил? – Фабио был зол.

– Я… я не хотел тебя волновать.

– И это тебе блестяще удалось.

– Извини. Мне очень жаль.

Фабио взорвался:

– Всем всегда очень жаль.

Лукас был рад, что в этот момент, оторвавшись от карточного стола, к ним подковылял хозяин. Они заказали два айс-ти. Хозяин удалился, бормоча себе под нос что-то вроде «айс-ти с дерьмом». С тех пор как они перестали у него питаться, он не жаловал сотрудников «Воскресного утра». Тем более когда они появлялись в перерыв его дочери-подавальщицы.

Лукас с виноватым видом сидел на стуле, ожидая продолжения выволочки. Его жалкий вид смягчил Фабио.

– Ты не можешь себе представить, каково это – потерять пятьдесят дней биографии. Чувствуешь себя таким… – Фабио не сразу нашел точное выражение, – потерянным. Неуверенным. Это все равно что напиться до потери сознания, а потом снова выйти на люди. Все знают о тебе больше, чем ты сам. Тебе дозарезу нужен кто-то, кого можно спросить: «Что произошло? Что я сказал? Что я натворил? Наломал дров? Или вел себя терпимо?» Кто-то должен помочь тебе вспомнить. И чтобы на этого человека можно было безусловно положиться. Для меня такой человек – ты, Лукас.

Хозяин поставил на стол два стакана:

– Позвольте сразу с вас получить.

– Льда нет, – констатировал Лукас.

– Вы про лед ничего не говорили.

– Мы полагали, что это разумеется само собой. Ведь он так и называется «айс-ти».

– Он просто так называется.

– А внутри никакого льда?

– Если скажут заранее, можно положить.

– Великолепно, – сказал Фабио.

Хозяин стоял и ждал.

– Ты идешь, Альби? – позвали картежники.

– Значит, вы желаете, чтобы я принес лед? – с издевкой сказал хозяин.

– Верно. Если это еще возможно.

Хозяин собрался уходить.

– Ах да, – окликнул его Фабио, – и кофе с молоком!

Хозяин, огрызаясь, ушел.

Фабио подхватил прерванную нить разговора:

– Но в моем случае речь не идет об одной пьянке. Речь идет о пятидесяти днях. В течение которых я перевернул вверх дном всю мою жизнь.

Лукас молчал.

– Должен же я знать, что произошло. Должен же я как-то наверстать упущенное.

Лукас забыл, что они дожидались льда, и отхлебнул чая.

– Ты в самом деле так думаешь?

Фабио смотрел на него в полном недоумении.

– Ты изменился отнюдь не к лучшему. А может, лучше оставить все как есть?

Фабио рассмеялся:

– Эти дни испарились из моей памяти, но не из моей жизни. Я потерял свою подругу, свою работу и целую кучу друзей. Не могу же я просто закрыть на это глаза.

Лукас вертел в руках стакан.

– И что собираешься делать?

– Давай с тобой сядем и день за днем сравним наши ежедневники.

– Там будет много пробелов.

– Пробелы заполним сведениями из других источников.

– Лучше поступить наоборот. Дело в том, что мы довольно редко виделись в течение этих недель. Ты контачил с другими людьми.

– С кем?

Лукас пожал плечами:

– Вращался в других кругах.

– Каких?

– Я этих людей не знаю. Спроси Марлен.

Хозяин принес стакан, наполненный кубиками льда, и чашку кофе с молоком. То и другое поставил на стол.

– Но оно же разбавлено молоком, – удивился Фабио.

– Вы заказывали кофе с молоком.

– Но я не знал, что молоко наливают в кофе.

Хозяин пришел в ярость:

– Оно же называется «кофе с молоком»!

Фабио указал на стаканы:

– А это айс-ти!

У хозяина был такой вид, как будто он про себя считал до трех.

– С вас тринадцать сорок, умники дерьмовые!

Фабио извлек из кармана брюк бумажник. В нем было всего несколько монет.

– Чего еще от вас ждать, – проворчал хозяин.

Лукас заплатил за двоих.

Выйдя из кафе, они расстались.

– Восьмой идет до Амзельвег. В путь! – сказал Лукас на прощанье.

– Спасибо. И если вспомнишь что-нибудь, дай мне знать.


На пути к трамвайной остановке Фабио увидел банкомат. Он вставил в щель свою карточку и набрал код.

«Неправильно набран код», – информировала машина. Наверное, он ошибся при наборе. Он мог бы назвать свой код даже во сне и никогда его не менял. Он очень внимательно набрал 110782. В этот день Италия выиграла финальный матч у Германии.

«Неправильно набран код», – снова заявила машина. При третьем неправильном наборе автомат проглотит карту. Он не стал рисковать.


Водитель трамвая склонился над ним и сказал: «Конечная». Фабио пришлось выйти, прокомпостировать свой многоразовый проездной и на том же трамвае проехать шесть остановок назад, до Ребенштрассе. Он чуть было опять не заснул.

Поворот на Амзельвег нашелся легко, но расстояние до дома 74 показалось ему бесконечным. Похоже, он переоценил свои силы. Все-таки его лишь вчера выписали из больницы.


Фабио уже научился узнавать духи, чей аромат разбудил его на этот раз: Шанель № 5. Он лежал на узком кожаном диване рядом со своим письменным столом в чужой квартире. Женщина, которая принадлежала этому запаху, склонялась над ним. Он вспомнил. Фонарь. Под фонарем она. Как когда-то.

– Привет, Лили.

– Марлен, – мягко поправила она. Он ощутил половину ее поцелуя.

– Ну, как прошел день?

– Тяжело.

– А как доктор Фогель?

– Толстый.

– А вообще?

– Вроде ничего, насколько я могу судить. У меня не слишком большой опыт общения с нейропсихологами. Который час?

– Начало восьмого. Ты проголодался? Тебя ждет твое любимое блюдо.

– А какое у меня любимое блюдо?

Этот вопрос, казалось, сбил ее с толку. Потом она встала.

– Сюрприз.


Любимое блюдо оказалось семгой под соусом из хрена, с кольцами лука, каперсами и гренками с маслом. Норина называла семгу морской свиньей. Ее разводили в грязных рыбных затонах, раскармливали химическими добавками, накачивали гормонами и подкрашивали красно-розовым каротином. Ни за что в жизни она даже не прикоснулась бы к семге. И Фабио никогда не пришло бы в голову называть семгу своим любимым блюдом.

Они ужинали за садовым столиком, на балконе. Марлен переоделась в платье с открытыми плечами, которое каким-то чудом держалось чуть выше сосков. Короткие светлые волосы были зализаны назад с помощью геля. На белой скатерти возвышался подсвечник с красной свечой. Джонни Митчел исполнял «You're changed». Фабио не слишком жаловал такую музыку.

Его не оставляло впечатление, что Марлен устраивала инсценировку, которая должна была вызвать у него некое воспоминание. Об их первом вечере? О вечере перед несчастным случаем?

– Впредь не вынуждай меня садиться в лужу. – Это прозвучало более неприязненно, чем ему хотелось.

Марлен оторвала взгляд от своей тарелки и испуганно посмотрела на него.

– Ты же знала, что я уволился. Почему ты мне ничего не сказала?

– Я думала, что время терпит. Я не предполагала, что ты в первый же день ринешься в редакцию.

– А я думал, ты меня знаешь.

– Вот именно. Насколько я тебя знаю, ты бы держался от нее как можно дальше.

Если прежде они с Нориной о чем-то и спорили, то как раз о той роли, какую играла редакция в его жизни.

«Ты или носишься где-то по поручению редакции, или корпишь дома над материалом для редакции, или торчишь в редакции, – упрекала его она. – Если не физически, то мысленно».

– Расскажи мне побольше про меня, – попросил Фабио.

На березе напротив балкона запел дрозд.

– Что ты хочешь знать?

– Как мы познакомились?

Марлен улыбнулась:

– На завтраке для прессы в честь выпуска первой партии Бифиба.

– Бифиба?

– Молочный напиток с бифидобактериями, обогащенный клетчаткой.

Фабио покачал головой:

– Меня никогда не интересовали такие вещи.

– Еще как интересовали. Ты просто засыпал меня вопросами. И в тот же вечер пригласил на ужин.

– И что?

– Я согласилась. Пиар. Мы пошли в «Республику».

– В этот пошлый дорогой кабак? Да меня туда канатами не затащишь.

– Вероятно, ты не хотел, чтобы нас увидели вдвоем.

– Ну, а после этого?

Марлен усмехнулась:

– А потом сюда.

– А Норина?

– Ни о какой Норине ты не упоминал.

– Изображал холостяка?

Марлен пожала острыми плечиками:

– Этот вопрос мы не обсуждали.

Стемнело. Она взяла зажигалку и зажгла свечу. На ее грудь и плечи лег матовый отблеск. И в этом свете его поведение уже не казалось ему совсем непредставимым.

Дрозд умолк. Марлен встала и убрала со стола посуду. Вернулась, держа в руке пачку сигарет. Села и протянула ему пачку. Фабио покачал головой. Она взяла в рот сигарету и поднесла к ней зажигалку. По ее лицу скользнула тень беспокойства.

– Значит, я курил, – констатировал Фабио.

– Дымил, как паровоз.

Огонек вспыхнул и погас. Она выпустила изо рта тонкую струйку дыма, и пламя свечи затрепыхалось.

Фабио протянул руку за сигаретой и сделал осторожную затяжку. Ничего подобного тому противному вкусу никотина и смолы, который он ощущал в тех редких случаях, когда хотел понять, что хорошего находят люди в курении. И ему вовсе не показалось, что он задыхается, хотя обычно вдыхание дыма приводило его именно к такому результату.

Вернув Марлен сигарету, он наблюдал, как выдохнутый им дым желтеет в свете свечи.

– Образы, сказал доктор Фогель, лучшие стимуляторы для мозга. А как насчет чувств? Если вместе с воспоминаниями возвращаются чувства, то, может быть, вместе с чувствами возвратятся воспоминания?

Фабио поднял руку. Марлен протянула ему пачку. Но он проигнорировал сигарету и коснулся кончиком пальца ее декольте над правой грудью. Преодолев легкое сопротивление, он мягко отодвинул тонкую ткань и обнажил сосок.

5

Фабио проснулся от боли. Болела шея. Ему понадобилось некоторое время, чтобы сориентироваться в пространстве. Он лежал на кровати, голый, потный, ногами к изголовью. Двери и окна спальни были распахнуты, с открытого балкона тянуло холодным ночным воздухом.

Рядом со своей головой в холодном свете уличного фонаря он увидел пятки Марлен. Она лежала на боку, отвернувшись от него и обнимая подушку. Он прикоснулся к ней. Ее ягодица почти вмещалась в его ладонь. Марлен вздохнула во сне и прижалась попкой к его руке. Ее кожа казалась влажной.

Фабио тихо встал и разыскал среди валявшихся на полу вещей белое хлопковое покрывало крупной вязки, служившее Марлен одеялом, а в такие ночи, как эта, – простыней, и заботливо укрыл девушку.

Прокравшись в ванную, он осторожно закрыл дверь, включил свет и принялся рассматривать себя в зеркале. Влажные, растрепанные волосы, на подбородке щетина, на шее след губной помады. В больнице он похудел. Его безволосый торс казался чуть ли не тощим. От него пахло духами Марлен и ею самой. Он снял с вешалки мохнатое полотенце, вытер пот и обмотал полотенце вокруг бедер.

Улыбнувшись своему отражению, он погасил свет.


Стол на балконе был заставлен грязной посудой. Свеча оставила красное восковое пятно на белой скатерти. В форме сердца. Забавно, подумал Фабио. Рядом лежали сигареты Марлен. Он вынул одну из пачки, закурил и подошел к перилам.

В доме напротив зажегся свет. На темном фасаде осветилось и погасло маленькое окно.

Где-то поблизости раздался сдавленный кашель. Фабио перегнулся через перила. На одном из нижних балконов тоже мерцала красная точка.

Почти полная луна бросала тусклый свет на тихие дворы. Где-то далеко, как злое насекомое, прожужжал мопед, потом снова все стихло.

Фабио глядел в ночь и пытался описать переполнявшее его чувство.

Ему было хорошо. Комфортно. Приятно. Все прекрасно. Он доволен. Может, даже счастлив. Но было ли это настоящим большим чувством? Тем, ради которого бросаешь все и начинаешь все сначала, ради которого становишься другим человеком?

Легкий порыв ветра шевельнул матовые листья на березе. Фабио замерз. Он развязал узел махрового полотенца и набросил его на плечи.

Это не было настоящим большим чувством. И Фабио сомневался, что оно когда-нибудь возникнет. Ибо настоящее большое чувство не вырастает потихоньку. Оно обрушивается на человека, разражается, как природная катастрофа. Судя по опыту, отнюдь не личному. Сам-то он как раз был специалистом по части медленно созревающих чувств. Но даже и в этой области его опыт ограничивался временем, когда он был с Нориной.

Они познакомились в гостях у общего знакомого, который отмечал свое тридцатилетие. Она выпила лишнего, он проводил ее домой, она спросила, воспользуется ли он ситуацией, если пригласить его на чашку кофе, он ответил утвердительно. «Выход из берегов на одну ночь – так он однажды описал Лукасу возникшие между ними отношения.

Он не был влюблен до беспамятства, никаких прогулок под дождем, никаких поцелуев взасос в темном кинозале, никаких ночных разговоров по телефону. Но что-то необычное все же было. И они этим дорожили. Через полгода он переехал к Норине. Если он уезжал в командировку или она – на съемки, он тосковал по ней. Радовался ее возвращению и говорил, что любит. И он не изменял ей, кроме одного-единственного раза.

Конечно, он спрашивал себя (в последнее время все чаще), может, это и есть то самое. Может, он нашел женщину, с которой готов стариться, хотя нельзя сказать, что он в одну ночь потерял из-за нее голову и сердце. А теперь, похоже, именно это с ним и произошло, и он лишился не только сердца и головы, но еще и воспоминания о том, как это случилось.

Фабио придавил сигарету и вернулся в комнату. Под его письменным столом стояла черная тумба на колесиках, в верхнем ящике которой он хранил свое сокровище, «палм», маленький карманный компьютер, служивший ему записной книжкой, ежедневником. Но в ящике его не было. Он обыскал тумбочку сверху донизу. Другие вещи лежали на привычных местах, а сокровище пропало.

Он врубил ноутбук. Гонг, извещавший о старте, прозвучал слишком громко. Фабио встал и заглянул в спальню. Марлен снова сбросила с себя одеяло. Она лежала на спине, раскинув руки и ноги, и дышала ровно. Несколько минут он глядел на нее, потом снова прикрыл одеялом.

Экран уже светился. Фабио уселся за стол и запустил программу ежедневника. Он привык дважды в неделю, каждое воскресенье и среду, переносить адреса, сроки и заметки из своего карманного компьютера на жесткий диск ноутбука. Поэтому он удивился, что последняя запись, обнаруженная им, датировалась шестым июня. Значит, за две недели до получения травмы он четыре раза пропустил процедуру. Как же он изменился.

Может, новые записи сохранились в редакционном компьютере. Он решил, что перенесет их утром.

Выключив ноутбук, он вынул из ящика блокнот для стенограмм. У него всегда был большой запас этих блокнотов. Стенографировать он не умел, а блокноты использовал во время интервью.

Он наметил себе план на завтра.

Встретиться с Лукасом (что там такого произошло, с 8 мая?).

Забрать из редакции данные и личные вещи.

Спросить у Марлен, где «паям ».

Он вернулся в спальню. Марлен еще не успела раскрыться. Он тихо и осторожно скользнул к ней под одеяло, закрыл глаза и попытался уснуть. Но теперь он заметил, что ее дыхание не было таким уж глубоким и ровным. И вскоре почувствовал, как ее рука крадется к его паху.


Его разбудил запах кофе. Он открыл глаза и увидел Марлен. Она была одета и держала в руке поднос.

– Завтрак в постель, – объявила она.

Фабио сел в кровати и сунул под спину подушку. На подносе красовалась чашка кофе с молоком, две подогретые булочки, масло, мед, яйцо всмятку, соль и перец.

– А ты? – спросил он.

– Я уже позавтракала. – Она присела на край кровати. У ее поцелуя был вкус зубной пасты. – Что ты хотел спросить насчет «палма»? – Значит, она прочла его заметки на письменном столе.

– Ты не знаешь, где он? В ящике нет.

– Может, потерялся, когда это произошло.

Фабио отхлебнул кофе. На запах кофе был лучше, чем на вкус.

– Не думаю, что он был у меня с собой. Я ведь и мобильник здесь оставил.

– Нет, мобильник был при тебе. Среди твоих вещей в больнице. Это я принесла его сюда, у него села батарейка.

– Ты и позывные изменила?

– Болеро? Нет, это ты. – Марлен усмехнулась. – Ты сказал, что оно сексуально.

Фабио недоверчиво покачал головой.

– Болеро звучит, только если звоню я. Это ты так запрограммировал. Сказал, что тебя это заводит.

– Господи!

Она рассмеялась, поцеловала его и встала.

– Я опаздываю. Счастливо оставаться. Не забудь про физиотерапию. В десять часов.

Она вышла из комнаты, потом вернулась:

– Я тебе позвоню.

– Нет, лучше я тебе.


Он позавтракал и позвонил Норине. После третьего звонка отозвался ее голос.

– Норина Кесслер. Оставьте ваше сообщение или позвоните мне на мобильный. – Голос продиктовал номер мобильника.

– Норина! – сказал Фабио. – Ты дома? Если ты дома, пожалуйста, возьми трубку. Норина! Прошу тебя. Мне нужно с тобой поговорить. – Он ждал, но она не ответила.

Он набрал номер мобильного.

– Норина Кесслер, – сказал ее голос. – Оставьте ваше сообщение, я перезвоню.

– Неправда, – сказал Фабио. – Ты не перезвонишь. Чао.

Он положил трубку и вымыл посуду. Потом снова набрал номер ее мобильного.

– Прости, – сказал он после сигнала, – я не хотел тебя обидеть. Прошу тебя, просто перезвони. Это важно. Пожалуйста.

Выйдя из ванной, он снова позвонил ей домой. И снова отозвался автоответчик. На этот раз он не оставил никакого сообщения.

Он натянул свои самые легкие летние брюки и светло-голубую полотняную рубашку, которую видел впервые. Потом заглянул в стенографический блокнот.

Встретиться с Лукасом (что там такое произошло с 8 мая?).

Забрать данные и личные вещи из редакции.

Спросить у Марлен насчет «палма».

Он вычеркнул последнюю запись. Под ней Марлен приписала:

В 10 часов физиотерапия. Катя Шнель, Кальтбахвег, 19.

Фабио набрал редакционный номер Лукаса. Он уже собрался положить трубку, но услышал незнакомый голос.

– Берлауэр.

– Росси. Я бы хотел поговорить с Лукасом Егером, – сказал Фабио.

– Он сегодня работает дома.

Только положив трубку, Фабио сообразил, что разговаривал со своим преемником. Он позвонил Лукасу домой, откликнулся автоответчик. Он позвонил Лукасу на мобильный, включилась голосовая электронная почта.

Фабио уложил свой ноутбук в сумку-рюкзак и вышел из дому.


Кате Шнель не исполнилось и тридцати. Она была хрупкой, как статуэтка мейсенского фарфора, и ростом не выше, чем метр шестьдесят. Но она командовала терапевтическим центром, двенадцать кабинетов и четырнадцать сотудников которого занимали трехэтажную виллу. Фабио, стоявший перед ней в одних боксерах, был выше ее на две головы. Осмотрев его, она спросила:

– Спортом занимаетесь?

До несчастного случая, доложил Фабио, он раз в неделю играл в футбол с коллегами (в том числе с Лукасом), регулярно плавал и почти в любую погоду ездил на работу на велосипеде.

– Хорошо, можете возобновить свои занятия спортом. Кроме велосипеда. А мы здесь займемся вашим вестибулярным аппаратом и немного вашими физическими силами. Вы должны почувствовать свое тело, это самое лучшее для восстановления памяти.

Она кружила вокруг него, как коротышка военврач кружит вокруг долговязого новобранца на призывном пункте. Потом подошла к своему письменному столу, порылась в ящике и вытащила оттуда ватный тампон.

– У вас недостаточный вес. Ешьте больше здоровой пищи. И скажите вашей подруге, пусть пострижет свои ногти. – Она прикоснулась тампоном к двум местам на спине, и он сразу ощутил жжение.

Катя Шнель уселась за свой экран.

– Можете одеваться.

Через несколько минут заработал принтер, выплюнув бланк и какой-то график.

– Будем заниматься по часу раз в день, – объявила она, вкладывая бумаги в конверт. – Два раза упражнения на подвижность, три раза силовые. Первое занятие послезавтра в девять. Кроссовки, тренировочный костюм, два махровых полотенца, все для душа. Ну, да вы все знаете, как на футбол.


По пути к трамвайной остановке Фабио безуспешно пытался дозвониться Норине. Лукаса он тоже не застал. И решил поехать в редакцию.


Фабио приехал туда после полудня. Большинство сотрудников разъехались. Но за тем столом, который еще недавно был рабочим местом Фабио, сидел его преемник, чьей фамилией Фабио не желал обременять свою память. Преемник поднял глаза от экрана и сказал:

– Привет, чем могу быть тебе полезен?

– Если вы будете столь любезны и пустите меня ненадолго за компьютер, я хотел бы скопировать свои файлы. – Фабио не желал поощрять его фамильярность.

Парень порылся в ящике, извлек оттуда компакт-диск и протянул Фабио.

– Уже сделано.

Фабио и не подумал его брать.

– Откуда вам известно, какие файлы мне нужны?

– Их скопировал Лукас.

Теперь Фабио взял компакт-диск и вытащил его из конверта, на котором четким почерком и несмываемым фломастером Лукаса было написано: Фабио Росси, лично.

– Здесь все, – буркнул преемник и отвернулся к своему экрану.

– Я предпочел бы сам в этом убедиться.

– Пожалуйста. – Он продолжал печатать.

Фабио начинал терять терпение:

– Я хочу сказать, что охотно заглянул бы в ваш компьютер.

– Там уже нет ничего вашего. Все стерто.

Фабио взял его за плечо.

– Именно в этом я и хотел бы убедиться. И не когда-нибудь, а немедленно.

Преемник вздохнул и нажал кнопку «Сохранить». Уступая место Фабио, он съехидничал:

– Ты не настолько хорош, чтобы воровать у тебя идеи.

Проигнорировав это замечание, Фабио сел за компьютер. Логин жесткого диска был уже не Росси, а Берлауэр. Фабио запустил поисковую программу. Ему нужны были файлы, которые были созданы или изменены до злополучного числа – двадцать первого июня. Их оказалось примерно двести, он проверил все имена, все подряд. Берлауэр оказался прав. Все его файлы были уничтожены.

– А как насчет ящиков? – спросил Фабио.

Берлауэр указал на картонную коробку под письменным столом Лукаса. На ней тоже имелась аккуратная надпись: Росси, лично.

Он поставил ее на стол и просмотрел содержимое. В основном это был скопившийся за несколько лет старый хлам. Фабио извлек оттуда плавки, махровое полотенце, карту города, папочку с надписью «Уладить!», темные очки без винтика, несколько аудиокассет с интервью и экземпляр «Воскресного утра» с материалом о машинистах и самоубийцах. Он запихнул все это в пакет эксклюзивного бутика «Бокс!», который почему-то в аккуратно сложенном виде тоже оказался в коробке, повесил на плечо сумку со своим ноутбуком и ушел.

– Эй! – окликнул его Берлауэр. – А прочее барахло?

– Оставляю вам. На добрую память от Фабио Росси.


Фабио вложил карточку в знакомый банкомат и набрал 110782. Аппарат включился и зажужжал. Потом вывел на экран текст: Карта задержана. И больше ничего.

– Черт тебя дери! – заорал Фабио и двинул по ящику кулаком.

– Ай-яй-яй! – послышался у него за спиной чей-то голос. Он принадлежал какому-то субъекту в галстуке с подсолнухами. – Если у вас на счету нет денег, то банкомат здесь ни при чем.


Вот уже двадцать минут Фабио торчал в своем банке у окошка администратора. Одно место за окошком с табличкой «Леа Митрович» было пусто. Другая сотрудница, по имени Анна Гартман, сначала обстоятельно втолковывала пожилому клиенту, как следует заполнять платежное поручение. Потом она сопровождала в хранилище некую даму и очень долго не возвращалась. Теперь она приглушенным голосом и извиняющимся тоном вела беседу по телефону. Наконец она положила трубку, но настроение у нее еще больше ухудшилось.

– Мою карту изъял банкомат, – начал Фабио насколько мог сдержанно. И назвал ей номер счета.

– У вас есть удостоверение личности?

У Фабио его не было.

– Но госпожа Зайлер меня знает. – И он указал на окошко кассы.

– Госпожа Зайлер больше у нас не работает.

– Жаль. Я не знал. Я давно у вас не был, – пояснил Фабио. И добавил с нажимом: – Дело в том, что обычно я получаю деньги через автомат.

– Мне нужно удостоверение личности, – повторила Анна Гартман и со скучающим видом оглядела зал.

– Говорю же вам, я не взял его с собой. Но господин Виланд… Позовите господина Виланда, это мой банковский консультант.

Она вздохнула:

– Господин Виланд в отпуске до конца недели. – Она повернулась к клиенту, стоявшему в очереди за Фабио.

В этот момент в окошке с табличкой «Леа Митрович» появилась молодая женщина и уселась к столу. Она улыбнулась Фабио.

– Добрый день, господин Росси, как дела?

– Теперь хорошо, раз я вижу вас, – вздохнул он с облегчением. Он понятия не имел, кто она такая.


Через полчаса Фабио покинул банк, узнав две новости: во-первых, в один из забытых пятидесяти дней он изменил свой код, а во-вторых, на его счету лежали десять с лишним тысяч франков, перечисленных из «Воскресного утра», и это подозрительно смахивало на окончательный расчет. Перечисление было датировано двадцать восьмым июня. Значит, пока Фабио лежал в клинике, Руфер его уволил, не ожидая истечения срока. Воспользовался его предложением.

На улице было полно народу, все спешили на работу с обеденного перерыва. Фабио лавировал в толпе прохожих, изнемогая под тяжестью сумки с ноутбуком. В левой руке он держал пакет с флюоресцирующей надписью «Бокс!», а правой прижимал к уху мобильник.

– У него посетитель! Плевать я хотел на его посетителей! Когда я был его посетителем, он тоже говорил по телефону. Соедини меня, Сара!

Сара Матей была секретаршей Руфера. Эта тучная шестидесятилетняя женщина всю жизнь проработала в издательстве, пересидела многих главных редакторов и пережила несколько переименований газеты.

– Не сходи с ума, Фабио, я бы тебя соединила, если бы могла. Хочешь оставить сообщение?

– Да, – рявкнул Фабио, – запишешь?

– Минутку… Давай, я записываю.

– Скотина. Повторить по буквам? – Фабио разъединился. Насколько он знал Сару, было отнюдь не исключено, что она точно передаст шефу оставленное сообщение.

Не замедляя шага, Фабио набирал номера Лукаса. Но тот не отозвался ни дома, ни на мобильнике. Фабио остановил такси.

– Бергплац, пять, – сказал он водителю.

Тот нажал на клавишу связи с диспетчером и доложил:

– Патнацат еду Бергеплаце пат.


Площадь Бергплац представляла собой перекресток трех улиц и двух трамвайных линий. Фабио никогда не мог понять, как здесь можно жить. Но Лукас утверждал, что шум ему не мешает, а где еще за такие деньги можно снять трехметровые потолки и паркет.

Фабио считал, что эти два сомнительных преимущества только ухудшали дело: высокие пустые комнаты не заглушали грохота трамваев, а паркет создавал громкое эхо. Трехкомнатная квартира Лукаса усиливала малейший шум, за исключением собственного голоса. Вот его она, казалось, поглощала.

Фабио второй раз нажал на кнопку рядом с табличкой Л.Егер. Надавил и долго не отрывал пальца. Потом отошел на несколько шагов назад и во второй раз посмотрел на окна второго этажа. Все комнаты, кроме кухни и ванной, выходили на Бергплац.

Ничто не шевельнулось. Но как раз в тот момент, когда он собрался звонить еще раз, дверь открылась. Вышла старуха с первого этажа. Фабио встречался с ней во время случайных визитов к Лукасу. У нее был толстый кот, которого она, вот как теперь, выводила гулять на красном поводке. Фабио даже помнил его кличку. Что было нетрудно, так как кота звали Муссолини.

– Не родственник, – любила с ухмылкой повторять его владелица.

– Чертовская жара, – простонала она, впуская в подъезд Фабио.

– Чертовская, – поддакнул Фабио.

Дверь квартиры Лукаса наполовину была из узорчатого матового стекла. Если он дома, должна работать его стереосистема. Без музыки Лукас не мог написать ни строчки. В редакции он работал в наушниках со своим портативным плеером. Одним глазом смотрит на экран, а другим на светящиеся кнопки телефона, ведь звонка он не слышит.

Но из квартиры в тишину подъезда не доносилось никакой музыки. Только уличный шум.

Фабио стукнул в стекло. Ничего. Он взял мобильник и набрал номер Лукаса. Теперь звон телефона разнесся по всей квартире. Фабио дождался включения автоответчика.

– Это ты называешь «работать дома», – оставил он сообщение. Потом вырвал страницу из блокнота и написал: Так-то ты работаешь дома. Позвони, пожалуйста. Ф.

Кладя блокнот в карман, он увидел почерк Марлен. Вспомнив, что обещал ей позвонить, набрал ее номер. Автоответчик отозвался, но Фабио не оставил никакого сообщения.


Лавка с одной-единственной витриной называлась «Нери». Перед входом стоял выносной лоток, перегруженный фруктами и овощами, который постоянно вызывал недовольство полиции, поскольку слишком далеко вылезал на тротуар. Грация Нери каждый раз многословно каялась и для проформы переставляла пару ящиков и корзин.

Почти в любую погоду над витриной была приспущена маркиза красного цвета. По мнению Лино Нери, это льстило фруктам и овощам. Лино умер двадцать два года назад, но на маркизе все еще красовалась надпись жирными зелеными буквами «Пиццерия Лино Нери».

К двери лавки вели три ступени. Над дверью была укреплена эмалированная табличка с изображением двух винных бутылок и надписью vini fini e communi.[4] Грация уже несколько раз отказывалась продать вывеску. В квартале жило много графиков и декораторов.

В лавке умещались три клиента. Если их оказывалось больше, им приходилось ждать на улице. Пахло ветчиной, мортаделой, салями, сыром и тем особенным кофе, который Грация готовила в облупленной сицилийской кофеварке у себя в задней комнате. Уже несколько лет она увиливала от давно требовавшейся операции бедренных суставов и двигалась с трудом. Но с голосом у нее было все в порядке. Восседая за стеклянной стойкой, она отдавала приказы продавщице. Ни одна из них у нее долго не задерживалась.

Лино Нери и отец Фабио познакомились лет этак пятьдесят назад в Итальянской католической миссии. Фабио помнил Лино, потому что тогда, после проигрыша голландцам, он утешил его предсказанием: «Через четыре года мы будем чемпионами».

К тому времени, когда его пророчество сбылось, Лино уже два года не было в живых. Его задавила машина одного из винных поставщиков, давшая задний ход.

Фабио возобновил знакомство со вдовой Лино только три года назад, когда переселился к Норине. Лавочка Нери располагалась как раз напротив дома, где жила Норина.

Грация открывала лавку уже в семь часов утра. Не из-за клиентов (они появлялись не раньше, чем в половине девятого), а потому что просыпалась в четыре и уже не могла уснуть.

Фабио привык по дороге в редакцию выпивать у Грации чашку ее черного сладкого кофе. Этой привилегией он был обязан дружбе между покойным Лино Нери и покойным Дарио Росси.

К кофе полагался хлебец с тончайшим ломтиком пармского окорока или салями, если салями была совсем мягкой. Все это доставалось ему задаром взамен невысказанного обязательства никогда в жизни не покупать в другом месте того, что можно было купить у Нери. Это привело к тому, что по дороге домой Фабио каждый раз прятал в сумку, подальше от глаз Грации, содержимое чужих продуктовых пакетов.

От Лукаса Фабио отправился прямиком к Норине. Он безуспешно попытался дозвониться в ее квартиру, а потом зашел к Нери. Ему не оставалось ничего другого, поскольку Грация со своего места видела входную дверь.

Грация встретила его сияющей улыбкой, что отнюдь не было добрым знаком. Она была женщиной довольно бесцеремонной и приберегала свои улыбки только для полицейских и неприятных клиентов.

Фабио улыбнулся в ответ. Молодая продавщица, которую он никогда прежде не видел, обслуживала пожилую женщину, жившую по соседству. Обычно Грация обменивалась с ним парой слов по-итальянски, прежде чем подходила его очередь. Но на этот раз она вытащила из ящика какую-то компьютерную распечатку и углубилась в чтение. Когда продавщица с покупательницей вышли к лотку перед входом, Фабио спросил:

– Как дела?

– Плохо, только вот кому это интересно.

– Мне.

– С каких это пор?

– Что случилось, Грация?

– Ты отлично знаешь.

– Нет. Я не помню, что случилось в последние пятьдесят дней.

– Очень удобно.

– Очень даже неудобно, поверь. Можно сойти с ума.

Грация пожала плечами и снова погрузилась в свои расчеты.

– Как дела у Норины?

– Сам у нее спроси.

– Она со мной не разговаривает.

– Браво.

Продавщица с покупательницей вернулись в лавку. Фабио подождал, пока они упакуют товар и подсчитают стоимость.

На противоположной стороне улицы он видел подъезд того дома, который три года считал своим. Баттериштрассе, 38. Тяжелая дубовая дверь, за кованой решеткой маленькое окошко желтого стекла. Заборчик, отделявший дом от тротуара, снесли уже давно, во время последнего ремонта. Заодно выложили цементной плиткой палисадник, а рядом с подъездом установили алюминиевый шкаф с ящиками для молока и писем.

Квартира Норины на четвертом этаже. Там три комнаты, две выходят во двор, где растет огромный конский каштан. Кухня, ванная и третья комната выходят на Баттериштрассе – улицу с односторонним движением, где ночью почти нет машин. Самым большим достоинством квартиры была терраса на крыше. Раньше там сушили белье. А теперь вокруг шестов вился дикий виноград, а на бельевых проволоках в теплые летние ночи горели пестрые лампочки. Вход на террасу был доступен всем жильцам, но из квартиры Норины непонятно почему туда вела отдельная деревянная лестница. Кроме Норины и Фабио мало кто пользовался террасой. Разве что Ганс Бауэр с третьего этажа, но он только выращивал там свою коноплю.

Когда Фабио познакомился с Нориной, он жил в меблированной мастерской. Такой образ жизни соответствовал его тогдашнему представлению о себе: мобильный, независимый холостяк под тридцать. Он добился признания, работая репортером большой ежедневной газеты, и собирался на несколько лет в Рим в качестве ее итальянского спецкора. Но этому помешали предложение от «Воскресного утра» и Норина. Именно в такой последовательности, если честно.

Почти полгода он еще использовал свое холостяцкое жилье, но только для чистки зубов. А потом Норина сказала, что если он не будет тратиться на мастерскую, а внесет часть этих денег в оплату ее квартиры, то она разрешит его зубной щетке тоже переехать к ней.

Фабио посторонился, пропуская покупательницу, удалявшуюся восвояси с двумя набитыми сумками. Когда он снова взглянул на подъезд дома 38, дверь была открыта. Перед дверью стояла Норина.

Она изменилась. Теперь она коротко стригла свои черные волосы, носила юбку и топ с бретельками-спагетти.

Он уже открывал дверь лавки, когда Грация скомандовала:

– Фабио, стой!

Он посмотрел на нее, потом на Норину. Теперь из дома вышел еще кто-то. Мужчина. Закрыл за собой дверь и обернулся.

Лукас.

Норина уже прошла несколько шагов. Лукас догнал ее и обнял за плечи.

6

Лукас. Которого он вытащил из этого дохлого «Оберлендского вестника». Навязал Руферу. Расхвалил как мастодонта от журналистики. Как гениальную ищейку, которую никому не удается стряхнуть с хвоста. Как человека с безошибочным нюхом на сенсацию.

Лукас, которого он вытянул из провинциального болота. Лукас, друг дома, третий прибор за столом, которому никогда не давали понять, что он лишний.

Лукас, которому он так доверял. Втирается в доверие. Утешает его вдову. Навещает его в больнице. Преломляет с ним хлеб и ничего не говорит. Трусит поглядеть ему в глаза и сказать: «Кстати, пока не забыл, старик: я теперь трахаю твою бабу».

– И давно это продолжается?

Грация выпросталась из своего стула и заняла позицию за прилавком.

– Не так чтобы очень. И дай бог, чтобы подольше. – Она погрозила ему растопыренной пятерней. – А тебе лучше оставить их в покое!

Фабио вышел.

– Ты слышал? – крикнула Грация ему вслед. И, повернувшись к своей продавщице, фыркнула. – Ох уж эти мужчины!


Фабио сидел за ноутбуком. Он просматривал компакт-диск, на который Лукас скачал его файлы из редакционного компьютера, и делал опись.

Папки и документы в основном соответствовали меню его жесткого диска. В этом не было ничего удивительного, так как он каждый раз, согласно заведенному порядку, унифицировал файлы.

Он попытался сосредоточиться на экране. Но перед его глазами все время маячила картинка, на которой Лукас и Норина выглядели как пара старых любовников. Он обнимал ее с таким видом, словно это разумелось само собой. И она это терпела.

Фабио оставил обоим сообщение на автоответчике. Ей: «Я видел тебя с Лукасом. Теперь все понятно». Ему: «Подонок!»

В квартире стояла жуткая жара. Балконная дверь была открыта. В жалюзи било солнце. С детской площадки доносились крики. Сегодня там выставили надувной бассейн.

Фабио проверил дату, когда он в последний раз составил список срочных дел. Файл на CD был датирован пятым июня. То есть больше чем за две недели до травмы.

Двадцать первого июня, в тот день, когда его доставили в больницу, никакой записи не было. И все предыдущие дни были странным образом пусты. Обычные футбольные тренировки по понедельникам в семнадцать часов, два раза кино (Кино с М.), несколько планерок в редакции. В понедельники 21 и 28 мая, оба раза на двенадцать тридцать, была назначена встреча с каким-то Фреди (Фреди, Бертини).

«Бертини» был самым дорогим в городе итальянским рестораном, который Фабио мог себе позволить только в исключительных случаях. Никакого Фреди он не знал. Кроме Фреди Келлера, своего старого школьного приятеля. О нем не могло быть и речи. Их пути разошлись примерно тогда, когда им было по семнадцать лет. Фреди бросил гимназию, поскольку в один прекрасный день пришел к выводу: получать аттестат, чтобы получить профессию, чтобы зарабатывать деньги, – слишком долго. Более эффективный путь – сделать зарабатывание денег своей профессией. Чем он с тех пор и занимался. По слухам, заметно в этом преуспел. Но Фабио не видел Фреди вот уже десять лет. Их миры были слишком разными.

То, что он дважды встречался в ресторане с Фреди Келлером, казалось ему невероятным. Единственное, что заставляло его задуматься, был выбор ресторана. «Бертини» – это как раз в стиле Фреди.

Зазвонил телефон. Фабио долго не брал трубку, пока не сообразил, что это может быть звонок ему. Настолько чужим чувствовал он себя в квартире Марлен. Когда он наконец отозвался – «да?» показалось ему самой нейтральной формой, – звонивший был, похоже, так изумлен, что на какое-то время потерял дар речи.

– Господин Росси? – спросил он наконец. – Да.

– Городское управление полиции, вахмистр Таннер. Как ваши дела?

– Почему это интересует полицию?

– Я расследую ваш случай.

– Ах так. И что-нибудь выяснили?

– Мне бы надо поговорить с вами. Доктор Бертод считает, что вы уже можете давать показания.

– Не знаю, смогу ли вам помочь. Я же ничего не помню.

– Это тоже показание. Может, у вас найдется время завтра? Я бы тогда закрыл дело.

– Завтра? – Фабио не знал, найдет ли он время. – Не знаю.

– Не знаете, найдете ли время завтра?

– Я куда-то задевал свой план на завтра. Можно, я вам перезвоню?

Полицейский продиктовал номер телефона. Фабио записал его в один из своих стенографических блокнотов.

Положив трубку, он снова сосредоточился на файле с ежедневником, сохранившимся в редакционном компьютере. Для реконструкции недавнего прошлого в нем не было почти ничего, кроме таинственного Фреди. Может, что-нибудь найдется в электронной почте.

Последнее почтовое сообщение датировалось десятым июня; тема: тренировка, отправитель: lucjaeg@roam.com и текст: Извинись за меня на тренировке. Задержусь еще на день. С сердечным приветом, Лукас.

С сердечным приветом, Лукас!

Перед этим поступило несколько писем со спамом, подтверждение заказа из книжного магазина, электронная открытка и несколько внутренних редакционных сообщений. Самое раннее из них датировалось тридцать первым мая. Это было понятно, так как Фабио имел привычку в последний день каждого месяца удалять почту.

Но зато дата последнего сообщения была странной. Допустим, и сам Фабио не слишком любил электронную почту. Но чтобы за десять дней ни одного полученного сообщения? Это было невозможно. Он открыл папку с отправленными сообщениями. Самое последнее как раз и было отправлено десятого июня по адресу lucjaeg@roam.com и гласило: При твоей технике нельзя пропускать тренировки. С сердечным приветом, Фабио.

С сердечным приветом, Фабио!

Единственное объяснение заключалось в том, что с десятого июня он не загружал свой почтовый ящик. Это было невероятно, но за эти недели он совершил и другие невероятные вещи. Он вытащил шнур из телефона, подключил его к ноутбуку и запустил модем.

Раздались звуки набора, шорохи и неожиданная тишина, означавшая, что соединение состоялось. Компьютер сообщил, что скорость соединения составляет 48 Кбит/с и что проверяется имя пользователя и пароль.

Вдруг на экране высветилось: Неправильное имя пользователя или пароль. Фабио повторил попытку. С тем же результатом.

Когда соединение не удалось в третий раз, он понял: ему блокировали доступ к издательскому серверу. Его пароль больше не действовал. Так что и эта связь с самым решающим периодом его жизни была оборвана.

Фабио выключил компьютер и пошел за сигаретой. Он обнаружил пачку в кухонном шкафу, в ящике, который служил домашним баром. Бутылка кампари, джин, виски и кирш. Преодолев соблазн плеснуть себе кампари, он удовлетворился сигаретой, уселся на балконе и попытался ни о чем не думать. Но крики плескавшихся в бассейне детей действовали ему на нервы. Он вернулся в комнату и закрыл балконную дверь.

Приняв душ, он, не вытираясь, обернул полотенце вокруг бедер. Влажная кожа принесла некоторое облегчение.

В замке повернулся ключ. В квартиру вошла Марлен.

– Уф, что за день! – простонала она.

Фабио промолчал. Он встал, забрал у Марлен сумку, подвел ее к дивану и задрал подол ее платья.


– Что это было? – спросила Марлен.

– Секс. – Фабио натягивал брюки. Марлен сидела на диване, поджав ноги, обхватив руками колени, склонив голову на правое плечо. Она все еще была в платье.

– Что-нибудь случилось?

Фабио покачал головой. Но позже, когда они, приняв душ, сидели на балконе перед огромной тарелкой салата, хлебом и вареной ветчиной, он спросил:

– Ты знала насчет Норины и Лукаса?

Марлен кивнула.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Объясняться на этот предмет было делом Лукаса.

– Для этого он слишком труслив, – презрительно сказал Фабио.

– Ему это тоже было непросто. Поставь себя на его место.

– Я не могу поставить себя на его место. Женщины моих друзей для меня табу.

Марлен положила ладонь на его руку:

– Норина уже не была твоей женщиной.

Фабио убрал руку.

– Бывшие женщины тоже табу. – Он молча ковырял вилкой салат.

– Съешь немного ветчины. Я для тебя покупала. Тебе нужно набирать вес.

Фабио встал и заорал:

– Я не жру этой проклятой вареной ветчины! Я никогда в жизни не жрал дерьмовой вареной ветчины!

Марлен встала из-за стола, бросилась в спальню и закрыла дверь. Фабио слышал, как она рыдает. Он выбежал из квартиры, хлопнув дверью.


Амзельвег лежал в сумерках. Жара немного спала. Двое мальчишек били мячом в гаражную дверь. Рядом две девочки прыгали через резиночку. В палисадниках шипели поливальные шланги. Откуда-то доносился запах тлеющего древесного угля.

Фабио засунул кулаки в карманы брюк и уставился на свои теннисные туфли. Он уже сожалел о том, что сорвался. Вечно он срывается. Итальянцы, да к тому же рыжие, говаривала его мать, это вам не кроткие овечки.

В чем-то Марлен права. Конечно, это непросто для тех, чьи часы не останавливались на пятьдесят дней. Но, при всем сочувствии к ним, ему было труднее всех.

Перед дверью гаража какой-то тощий субъект в крошечных плавках поливал из шланга свою голубую «тойоту».

– Добрый вечер, – произнес он со значением, когда Фабио проходил мимо.

– Добрый, – буркнул Фабио.

Вот до чего он дожил: поселился на улице, где люди по вечерам моют свои машины.

Если честно, то насчет женщин его друзей дело обстояло не совсем так. Бывали случаи, хотя и давно, когда они не были для него таким уж абсолютным табу.


Когда он вернулся в квартиру, Марлен мыла посуду. Фабио взял кухонное полотенце и принялся вытирать тарелки.

– Извини, – сказал он.

– И ты меня.

Они обнялись и стояли так некоторое время. Он с мокрым кухонным полотенцем, она в резиновых перчатках, покрытых пеной.


Позже они снова сидели на балконе, без свечей, созерцая луну и огоньки сигарет. Фабио спросил:

– Я это знал?

– Насчет Норины и Лукаса?

Он кивнул.

Марлен пожала плечами:

– Ты никогда не говорил мне про Норину. Где-то женский голос позвал: «Элиа! Ванесса!»

– Ты случайно не ведешь дневник?

– Только планы на день. – Марлен усмехнулась. – Но я отлично помню последние недели.

– Я должен знать, что произошло за те пятьдесят дней. Ты можешь мне помочь?

– Конечно. С удовольствием. С огромным удовольствием.

Голос снова закричал: «Элиа! Ванесса!» На этот раз в нем звучало нетерпение.

7

Детектив Таннер отличался крупными габаритами: большие руки, большие ботинки, большое туловище, большая голова, большой нос, рот, даже шевелюра. Он приветствовал Фабио осторожным рукопожатием робких крупных мужчин и предложил ему стул возле маленького письменного стола.

Интересно, подумал Фабио, каково это – быть выше всех на целую голову в любой толпе. И к тому же детектив страдал нервным тиком. Он постоянно моргал правым глазом. Поначалу Фабио принял этот тик за подмигивание: так, наверное, подмигивают святой Николай или разбойник Хотценплотц, пугая маленьких детей. Может, раньше оно так и было, а потом вошло в привычку? И теперь он моргает, чтобы запугивать подозреваемых?

Разумеется, детектив Таннер обречен на канцелярскую работу. Фабио не мог себе представить, что подмигивающий великан был способен выследить опасных уголовников.

– Как вы себя чувствуете, господин Росси? – спросил вахмистр. Ему, похоже, и вправду было интересно. Во всяком случае, Фабио ответил более обстоятельно, чем обычно.

– От правой скулы до верхних зубов чувствительность утеряна, воспоминания обрываются на восьмом мая и начинаются снова только на пятый день моего пребывания в больнице. Но я полагаю, что вам по роду деятельности часто приходиться иметь дело с людьми, потерявшими память.

Таннер рассмеялся:

– Да-да, случается. Я рад, что у вас есть чувство юмора. – Он полистал свои бумаги и взял официальный тон. – Двадцать первого июня в шестнадцать часов двенадцать минут вас подобрал патруль на конечной остановке Визенхальде. Вы были ранены в голову и ничего не соображали. Пожилая пара позаботилась о вас и вызвала полицию. Теперь я спрашиваю вас просто для протокола: вы помните этот инцидент?

– Нет, – ответил Фабио.

Вахмистр снял с монитора своего компьютера клавиатуру, где она стояла ради экономии места, и двумя пальцами что-то записал. Вероятно: «Не может вспомнить об инциденте».

Составление протокола длилось примерно час, и Фабио извлек из этой процедуры больше, чем вахмистр Таннер. Он узнал имена пожилых людей, позвонивших в полицию, и фамилии обоих полицейских. Он узнал, что полиция предполагала разбойное нападение, но считала, что бандитов кто-то спугнул, так как при Фабио обнаружили его деньги, ценные вещи, удостоверение и мобильник. И кроме того, он узнал, что полиция все еще ищет свидетелей.

Зато вахмистр Таннер так и не выяснил, что искал Фабио Росси на конечной остановке Визенхальде.

– В этой местности, – заявил Фабио для протокола, – я был только один раз, во время экскурсии по ботанике. В четвертом классе.

Фабио подписал свои показания и обещал сообщить, если что-нибудь вспомнит. Вахмистр Таннер обещал сообщить, если узнает что-нибудь новое. Вот уже не одно столетие полицейские и жертвы преступлений обмениваются такими обещаниями.


В магазине канцелярских товаров Фабио купил маленькую записную книжку на пружинках с нумерованными страницами. Для каждого забытого дня он зарезервировал страницу. После каждой такой страницы пропустил пустой листок. За последней страницей следовали резервные листки для тех дней, о которых он получит больше информации, чем сможет уместиться на одном листке. Он даже заставил продавщицу пойти посмотреть на складе, не осталось ли там карманных ежедневников на текущий год.

В одном из уличных кафе он перенес записи из своего стенографического блокнота в новую книжку. И при этом обнаружил, что уже на полчаса опоздал к доктору Фогелю. Он тут же позвонил ему, сестра соединила его с Фогелем, и тот начал беседу замечательной фразой:

– Скажите честно, что вы забыли о тренировках вашей памяти.

Фабио усомнился, что когда-либо привыкнет к своеобразному юмору доктора Фогеля.


Вместо тренировки памяти он отправился на рынок. Он обещал Марлен сварить что-нибудь на ужин. Половина прилавков уже опустела, но он все-таки нашел то, что искал: килограмм зрелых сицилианских помидоров и пучок базилика. Он как раз получал у торговки сдачу, когда зазвонил его мобильник. Фабио сунул деньги в карман, поставил пакет с покупками на прилавок и отозвался:

– Да?

Некоторое время в трубке царила тишина Потом мужской голос произнес:

– Это я, Лукас. Я думаю, нам нужно поговорить.

– Я так не думаю, – ответил Фабио и отключился.


Он вскипятил воду, бросил туда помидоры, выловил их, очистил от кожицы, нарезал на крупные кубики и сложил в стеклянную миску. Потом посолил, поперчил, потом вымыл и мелко нарезал базилик, посыпал помидоры базиликом, заправил оливковым маслом, все перемешал и поставил в холодильник.

Спагетти с холодным томатным соусом было одним из любимых блюд Норины. Оно часто входило в их летнее меню, когда они ужинали теплыми вечерами на террасе.

Он все никак не мог забыть этой картины: вот она выходит из подъезда. Нерешительно и все-таки целеустремленно. Короткая стрижка. Юбка. Топ с бретельками-спагетти. Как она изменилась. И как она хороша.


Марлен никогда раньше не пробовала спагетти под томатным соусом. Она нашла его восхитительным. Но Фабио не мог отделаться от подозрения, что оно ей не понравилось. Они поужинали рано и занялись реконструкцией недавнего прошлого Фабио.

– Двадцать третьего мая, в десять часов, мы увиделись в первый раз. Ты пришел на завтрак для прессы, который фирма ЛЕМЬЕ устроила в отеле «У озера».

Если считать назад от дня, когда его обнаружили на остановке, двадцать третье мая было тридцатым днем его амнезии.

Фабио открыл страницу номер тридцать своей записной книжечки на пружинках и записал:

ЛЕМЬЕ устраивает завтрак для прессы по случаю выпуска на рынок Бифиба, молочного бифидопродукта с клетчаткой. Я принимаю в этом участие по поручению «Воскресного утра» (?).

– Вообще-то выпуск на рынок продуктов – это совсем не по моей части.

– Я тоже очень удивилась, что ты пришел.

– А в чем заключалась твоя роль?

– Я писала пресс-релиз, рассылала приглашения, организовала прием, опекала журналистов.

– Ты пишешь пресс-релизы?

– Я пишу эти дурацкие пресс-релизы, именно так.

Марлен организует прием, рассылает приглашения и пишет эти дурацкие пресс-релизы.

– Какое же нужно для этого образование?

– Ты что, смеешься?

– Нет, я серьезно. Мне интересно.

– Разное. Я была журналисткой.

– Где ты работала?

– В «Оберлендском вестнике».

Марлен работала прежде журналисткой в «Оберлендском вестнике».

Фабио насторожился:

– Там когда-то работал Лукас.

– Я знаю. Он ушел спустя некоторое время после того, как я попала туда на стажировку.

– Я понятия не имел, что вы с Лукасом были знакомы.

Марлен еще тогда была знакома с Лукасом (!).

– И вы поддерживали контакт?

– Конечно, контакты с журналистами – моя профессия. Ему я тоже послала приглашение.

– Ты послала приглашение ему, а явился я?

– Я же говорю, что удивилась, когда пришел ты.

Она послала приглашение Лукасу, а пришел я.

– А ты хоть представляешь – почему?

– Ты сказал, что тебя интересует этот продукт.

– Молочный напиток?

Напиток с бифидобактериями, обогащенный клетчаткой пшеницы. Пробиотические микроорганизмы в бифидусе способствуют пищеварению, укрепляют иммунную систему, повышают способность организма усваивать кальций и улучшают работу щитовидной железы, поскольку содержат йод. Клетчатка пшеницы служит балластным материалом. Это называется functional food.[5]

Неужели меня мог заинтересовать какой-то молочный напиток с пшеничной клетчаткой?

– Чем ты больше рассказываешь, тем меньше я понимаю, зачем туда пришел.

– Может, это был предлог.

– А настоящая причина?

Она улыбнулась.

– Ты имеешь в виду себя? Но я же совсем тебя не знал.

– Зато Лукас знал.

– Ты хочешь сказать, что Лукас так тебя расхвалил, что мне оставалось только ринуться на завтрак для прессы в честь бифидуса? Ах, Марлен, если человеку уже не шестнадцать, такие фокусы не проходят.

Или все это подстроил Лукас?

– Во всяком случае ты в тот же вечер пригласил меня в «Республику».

– Это была моя идея?

– Пойти в ресторан? Разумеется.

– Я имею в виду «Республику».

– Конечно.

Ужин с ней в «Республике» (!).

– А потом ко мне. А потом к ней (!)


То, что узнал Фабио, складывалось в поразительную картину. На следующий день они договорились вместе пообедать. В «Гринхаузе», вегетарианском ресторане, недалеко от места работы Марлен. Вечером она готовила ужин. То есть собиралась приготовить. Но до этого дело не дошло. Потому что они прямиком отправились в постель.

На следующий день, в пятницу, они условились пойти в кино. (Это совпадало с одной из скудных записей в ежедневнике Фабио.) Ей в тот вечер пришлось задержаться на работе, поэтому они договорились встретиться прямо у кинотеатра. Он купил билеты. Они пропали – так и остались лежать в записной книжке Марлен.

– В тот вечер я тебя спросила, почему ты никогда не остаешься на ночь.

– И что?

– На следующий день ты захватил с собой сумку с вещами.

Выходные они провели в постели. Рано утром в понедельник он ушел на работу. Во второй половине дня прогулял футбольную тренировку. Они снова ужинали в «Республике», а потом пошли к ней.

– И ни слова о Норине?

– Нет, никогда. В больнице ты впервые при мне назвал ее имя.

– И ты не имела понятия, что у меня есть постоянная привязанность?

– Только когда ты снова захватил с собой свою сумку.

– Когда это было?

Марлен заглянула в ежедневник:

– Во вторник. Я устроила тебе интервью с доктором Марком, нашим главным технологом. О широком ассортименте наших продуктов в настоящем и будущем.

– У меня в ежедневнике об этом ни слова.

– Во вторник в девять ты поехал со мной в наш офис. Забрал свои вещи и захватил с собой сумку. Вечером мы договаривались встретиться. Но потом ты все отменил.

– Чем я это объяснил?

– Сказал, что у тебя много работы. Завтра. И послезавтра. Тогда я подумала, вот все и кончилось.

– Но не кончилось?

– Не кончилось. Но все стало по-другому. Я стала твоей тайной.

– Я так сказал?

– В этом не было надобности. Мы еще встречались изредка. Но ты никогда не оставался на ночь. И мы никогда не ходили в рестораны, где бывали твои коллеги и друзья. Конечно, кроме Фреди.

– Фреди?

Марлен засмеялась:

– В общем-то, Фреди ты мог бы и вспомнить. Вы были знакомы задолго до восьмого мая. Фреди Келлер.

– С Фреди Келлером я не виделся много лет.

– Когда мы с тобой познакомились, вы были самыми близкими друзьями.


Во втором часу ночи Фабио захлопнул свою тетрадку и запихнул ее в ящик тумбы под письменным столом. Он нашел больше вопросов, чем ответов.

Только перед рассветом они прекратили попытки хотя бы физически приблизиться к Фабио тех первых ночей.


На следующий день Фабио вывел из подвального гаража свой велосипед. Прошлым летом он позволил себе приобрести английский гибрид-байк, весьма элегантный компромисс между горным и городским вариантом. Рама из серебристого алюминия, руль и седло на гидравлических пружинах. Багажника не было, поэтому Фабио обычно брал с собой свою сумку-рюкзак.

Он проехал вверх по пандусу до гаражных ворот и свернул на Амзельвег. Метров через сто он был вынужден признаться, что врач-терапевт была права. Он чувствовал себя неуверенно. Он, севший на велосипед чуть ли не прежде, чем научился ходить, ехал теперь так, словно в любую минуту мог свалиться. Он, который умел петлять между колоннами, как заправский трюкач, теперь сверхосторожно, издалека объезжал припаркованные автомобили, как будто они в любую минуту могли на него наброситься. Он подумал, что надо бы вернуться и сесть на трамвай. Но поступить так ему не позволила гордость.

На свою первую силовую тренировку он опоздал на десять минут. Его личный тренер назвал свое имя: Джей. Фабио предположил, что это его бывший борцовский псевдоним.

– Ты будешь называть меня Джей, а я тебя – Фабио. В спортзале все на «ты».

У Джея был торс молодого гладиатора и лицо старого шахтера. Он демонстративно не стал упрекать Фабио за опоздание и с места начал легкую разогревающую разминку для растяжки мышц.

– Эти упражнения ты найдешь в твоем личном контрольном листке. Будешь приходить немного раньше и делать их самостоятельно, чтобы к тренировке уже разогреться и выиграть время.

Затем он приказал Фабио раздеться до трусов и встать на весы. Измерив его портновским сантиметром, он занес данные в формуляр с силуэтом голого мужчины.

– Плаваешь? – спросил он со знанием дела.

– Немного, – ответил Фабио.

Остальное время Фабио провел на тренажерах, поднимал штангу, качал брюшной пресс и спину. Джей записывал вес гирь и число подходов. Потом объявил, что к следующему занятию составит ему личную программу тренировок. Прощаясь, он заметил:

– Видал я кое-кого и похуже.


Шариковая ручка в руке у Фабио дрожала. Пишущим людям не следует поднимать гантели, подумал он. Он сидел за столиком возле кафе «Хаузер». Почти все столы были уже накрыты к обеду. Официантка оставила Фабио только потому, что он клятвенно пообещал ей к двенадцати освободить место. У него было всего десять минут.

Перед ним лежал его новый ежедневник, и он записывал источники, из коих мог почерпнуть информацию о злополучных пятидесяти днях.

Норина.

Фреди Келлер. Фабио уже пытался найти его по телефону, и секретарша обещала, что шеф отзвонит.

Доктор Марк, главный технолог фирмы ЛЕМЬЕ, с которым они беседовали на том завтраке. Тот мог бы ему сказать, о чем шел разговор.

Штефан Руфер, его главный редактор, если Фабио извинится перед ним за «скотину».

Сара Матей, секретарша Руфера, если Фабио не станет извиняться перед шефом.

Лукас Егер. Нет.

Машинисты.

Вдова того самоубийцы, который бросился под поезд.

Супружеская пара, которая нашла его на улице и вызвала полицию.

Банковские распечатки.

Счет за телефон.

Распечатка выдачи денег по кредитной карточке.

Фабио уже расплачивался за айс-ти, когда зазвонил его мобильный. Он узнал голос сразу, как будто слышал его только вчера. Фреди.

– Садись в такси и приезжай в «Бертини», – приказал тот.

– В «Бертини?» В такую жару?

– В «Бертини» есть кондиционер.


Кондиционеру в «Бертини» не удалось создать летнюю атмосферу. Ресторан выглядел как зимой и предлагал зимнее меню. Разве что температура была незимней, зимой там было теплее.

Фабио опоздал. Разумеется, он не взял такси, но осторожно пробрался сквозь уличную толчею на своем велосипеде. Войдя в ресторан, он увидел, что Фреди сидит один за столом на четыре персоны, а перед ним стоит почти пустая бутылка кампари.

В гимназии Фреди считался высоким и сильным парнем. В футбольной команде он хорошо, но подчас небрежно играл нападающим. С тех пор он прибавил в весе, кило этак тридцать. Фигура не слишком изменилась, лишний вес распределился равномерно, но лицо стало почти неузнаваемым. Нос, щеки, глаза, губы выглядели так, словно какая-то сила выдавила все это наружу.

Фреди был в легком темно-сером костюме, вздернутые рукава которого наполовину обнажали его толстые волосатые руки. Поставив локти на стол, он свесил кисти рук. Время от времени подцеплял ими стакан. При этом локти почти не двигались.

– Чао, – только и сказал он. Ни слова об опоздании.

Как только Фабио уселся, официант поставил на стол множество тарелочек. Жареные цукетти и кружочки баклажанов, ветчина, салями, сардины, маслины, маринованные помидоры, артишоки. В центре всего этого хозяйства он водрузил запотевший пол-литровый кувшин фраскати. Фабио заказал себе литр минералки.

– Из-за этого? – спросил Фреди, и его вялая правая рука качнулась в направлении поредевшей шевелюры.

– Я вообще никогда днем не пью.

– С каких это пор?

– У меня провал в памяти.

– Слышал. И каково это? – Теперь рука Фреди вертела над тарелкой вилку. Время от времени вилка подцепляла с тарелки тот или иной кусок. Фреди не умел говорить с полным ртом, поэтому он заглатывал почти непрожеванные куски и старался быть лаконичным.

– Как будто ты проснулся с бодуна, вот только забыл не пару часов, а несколько недель.

– Но теперь ты что-нибудь вспомнил?

Фабио положил на тарелку немного закуски.

– До сих пор ничего не припоминаю.

– А как с этим? – Фреди указал вилкой на голову Фабио. Его бейсболка лежала на скамье. Выбритое место было заметно. – Болит?

Фабио покачал головой. Вилка Фреди переместилась в направлении желтоватого синяка под правым глазом.

– А это?

Фабио очертил пальцем круг на правой стороне лица.

– Напротив. Все это потеряло чувствительность.

Тарелочки почти опустели. Фреди поднял руку, подзывая официанта.

– Съешь немного бразато?

«Манцо-бразато» было фирменным блюдом «Бертини». Подавалось с картофельным пюре, наполовину состоявшим из сливочного масла. Фабио отрицательно помотал головой. Фреди заказал порцию феттучини, а потом «манцо-бразато». Фабио пропустил закуску и заказал спагетти с моллюсками в качестве горячего.

– О чем ты хочешь узнать? – осведомился Фреди. Заметив, что вопрос вроде бы удивил Фабио, он пояснил: – Ну, когда человек напьется, он же спрашивает тех, кто был при этом, что произошло.

– Как мы встретились через десять лет? – был первый вопрос Фабио.

– В «Ландэгге».

«Ландэгг» был пляжным рестораном на озере, который в последние два года становился местом светских тусовок. Ресторан обновили и пристроили к нему бар, который работал даже после закрытия пляжа.

– Случайная встреча? – спросил Фабио.

– Конечно. Вообще-то я не бываю в таких безалкогольных местах. У меня лодка сломалась. Ты был там с этой… как ее?

– Марлен?

– Нет, с брюнеткой.

– Нориной?

– Да, ты там был с Нориной, а я – с «Либеллулой».

– Это твоя жена?

– Нет, моторная лодка.

Официант принес феттучини. Целую тарелку лапши с овощами и сливочным соусом.

– Я подсел к вам в баре, и мы болтали, пока не пришел механик с верфи. И пока Норина не возражала.

Фабио легко мог себе представить, какой была реакция Норины на Фреди.

– Через пару дней ты мне позвонил, и с тех пор мы иногда встречались.

– В ресторане? Что мы делали?

– Ели, пили, говорили.

– О чем?

– О жизни. – Фреди ел, поставив локти на стол, держа в правой руке вилку, а в левой – салфетку, которой то и дело утирал себе рот. – О том, что прежде никогда тебя не интересовало.

– О чем?

– О деньгах, например.

– Я разговаривал о деньгах?

– Не то чтобы впрямую. – Фреди жевал, глотал, утирал губы.

– Я разговаривал о деньгах? Косвенно?

– Ты не мешал мне говорить о них. Напротив.

– Напротив?

Прожует, проглотит, вытрет рот.

– Ты задавал вопросы.

– Вопросы о том, как заработать денег?

Фреди покачал головой.

– Как их истратить. Еда, напитки, жилье, путешествия, дорогие вещи, женщины.

– Женщины?

– Женщины, женщины, женщины, женщины. – Рука Фреди пропихнула в рот очередную вилку с намотанной на нее порцией фетучини.

– Ты имеешь в виду Марлен?

– Марлен в частности. Женщины вообще. – Фреди опустошил тарелку. Еще раз вытер себе рот и откинулся на спинку стула.

– Ты говорил, что тебе надоел твой образ жизни и что ты ищешь кого-нибудь, кто показал бы тебе другой мир.

– И я нашел тебя? – Вопрос, видимо, прозвучал иронически, потому что Фреди в ответ огрызнулся:

– Когда мы встретились, ты был тридцатитрехлетним ханжой.

Фабио дождался, пока официант унесет тарелки Фреди и дольет вина в его стакан. Потом спросил:

– А когда мы расстались, я уже не был ханжой?

– Ты сделал некоторые успехи.

После обеда Фреди выложил на стол свой ежедневник и назвал Фабио даты их встреч.

Две даты совпадали с записями Фабио: двадцать первого и двадцать восьмого мая они встречались тут, в «Бертини». Фабио звонил за день до встречи.

Но затем у Фреди фигурировали записи, которые отсутствовали у Фабио. Шестого июня они встречались в шесть вечера в «Голубом Ниле», полузакрытом коктейль-клубе, где обслуживали только в сопровождении завсегдатая.

В субботу на следующей неделе у Фреди значилось: Фабио, Либеллула. Четырнадцатого июня, ровно за неделю до инцидента, Фреди запланировал на полвосьмого вечера: Фабио, Шарлей, Патриция, Мезон Руж.

«Мезон Руж» был четырехзвездочным рестораном в пригороде. Прежде Фабио никогда там не бывал.

– Кто такая Патриция? – спросил он.

Фреди рассмеялся и ответил:

– Она в жизни не поверит, чтобы мужчина после такого удара по голове мог выжить, если он ее даже не помнит.


Ресторан понемногу опустел. После десерта, ристретто и граппы Фреди приступил к пиву, подробно расписывая прогулки на лодке, мальчишники в «Голубом Ниле» (каковые заканчивались, похоже, в ночных клубах) и кулинарные оргии в храмах чревоугодия, расположенных по соседству и далеко за городом. Иногда Фабио брал с собой Марлен.

– А Норину? – спросил Фабио.

– К счастью, никогда, – ответил Фреди.

В три часа Фабио перестал записывать. После пяти они вышли из холодного «Бертини» на жаркую улицу.

Фабио стал себе еще более чужим.

8

В выходные стояла жара под тридцать. Над асфальтом Амзельвега дрожал воздух. В садах было тихо. Люди искали укрытия в затемненных комнатах своих домов.

Но в крошечной квартире Марлен ни задернутые гардины, ни спущенные жалюзи от жары не спасали. Она прочно угнездилась во всех углах.

Фабио раздражало, что Марлен шастала по дому нагишом. Он представлял себе голые или полуголые потеющие пары в квартирах сверху, снизу, слева и справа, и это отвлекало его от попыток снова подпасть под ее обаяние.

В воскресенье утром он спустился к почтовому ящику за «Воскресным утром». Странное это было ощущение – читать свою газету с точки зрения человека постороннего. Руфер написал в колонке редактора о жаре. И даже эту тему он умудрился повернуть так, что по прочтении статьи у читателя возникал вопрос: лично он за жару или против?

Лукас Егер был представлен отчетом о провале конференции климатологов и комментарием к событию (с портретом автора). Фабио быстро пролистал оба материала.

Больше трех страниц занимал первый репортаж Рето Берлауэра в «Воскресном утре». Репортер сопровождал несколько японских туристических групп и теперь описывал, какая в них царит военная дисциплина. Фабио заставил себя прочесть материал и с огорчением вынужден был признать, что написан он не так уж скверно.

На культурной полосе шел отчет о съемках фильма «Чаепитие трех старух». До сих пор считалось, что этот первый криминальный роман Фридриха Глаузера экранизировать невозможно, но на днях его уже начали снимать в какой-то вилле на берегу озера. На фото была видна съемочная площадка: что-то вроде алтаря, а перед ним некая фигура, одетая в какой-то ярко-желтый ку-клус-клановский балахон. На заднем плане несколько человек из съемочной группы.

Немного в стороне от всех разговаривала по мобильнику молодая брюнетка с короткой стрижкой.

Норина.

Фабио отложил газету и тихо прошел в спальню. Марлен лежала на боку, вытянув нижнюю ногу и подтянув верхнюю. Он сел на кровать и стал смотреть.

– Ты смотришь туда, куда я думаю, что ты туда смотришь? – сонно пробормотала она.

Когда он подтвердил, Марлен еще больше подтянула ногу.

– А ты представь себе, что мы где-нибудь на островах Карибского моря. Так легче выдержать. – Обливаясь потом, они лежали на спине и всячески старались не касаться друг друга.

Фабио не ответил. Он давно уже представлял себе, что находится в другом месте.

Кто-то включил во дворе радио. Музыкальный фольклор. Фабио рассмеялся:

– Латинская Америка!

– Сходим в «Ландэгг»? – спросила Марлен. Фабио сразу понял, что не хочет показываться с Марлен в «Ландэгге».

– Нынче там весь свет, – ответил он.

– И что?

– Да не хочу я в сотый раз объяснять, что со мной произошло.

– Тогда не в «Ландэгг», а еще куда-нибудь. Я здесь не выдержу.


Они пошли на дневной сеанс в «Палаццо» смотреть «Титаник». Не слишком новый фильм и не то чтобы во вкусе Фабио. Но в кинозале был кондиционер, фильм шел три часа, и Леонардо ди Каприо замерзал в ледяной Атлантике.

Выйдя из кино, они натолкнулись на стену горячего воздуха. В глазах у Марлен стояли слезы.

– Прости, – сказала она, – так глупо.

В ста метрах от кинотеатра находился бар «Ночлежка». Большой бар, где не только поили, но и кормили. Не так давно у него появился новый владелец, и бар быстро вошел в моду. Но и туда Фабио не хотел являться в обществе Марлен.

Вместо этого он предложил зайти в «Виноградные ножницы» – винный кабачок с зелеными круглыми окошками, поскольку на его двери висела табличка с надписью: «Кондиционер!»

Несмотря на заманчивую табличку, они оказались единственными посетителями и заняли столик в нише. Кондиционер действовал так исправно, что худая седоволосая официантка, принесшая меню, была одета в голубую шерстяную жакетку. Марлен заказала бокал вина, а Фабио – минеральную воду.

– Как зовут вашего главного технолога по пищевым продуктам, с которым я делал интервью?

– Доктор Марк.

– Ты смогла бы устроить мне еще одну встречу?

– Конечно.

Официантка принесла заказ.

– Он спросит: на какой предмет?

– Вот и меня это интересует. Скажи ему, что я хотел бы задать несколько дополнительных вопросов на ту же тему, что и в прошлый раз.

Марлен кивнула и отпила глоток.

– С каких пор ты перестала быть моим тайным приключением? – спросил Фабио.

– С пятницы восьмого июня, примерно с одиннадцати вечера.

– Что тогда произошло?

– Позвонил телефон, некая госпожа Кесслер пожелала говорить с господином Росси. Дескать, у нее срочное дело. Я дала тебе трубку. Ты лежал рядом со мной в постели.

– Ты дала мне трубку?

– Я же не могла знать, кто такая госпожа Кесслер. Я думала, это кто-то из редакции.

– В пятницу? В одиннадцать вечера? Бред! Марлен отпила глоток вина. Когда она ставила бокал на стол, ее глаза были полны слез.

Фабио не обратил на это внимания в надежде, что они высохнут сами собой. Но когда он снова взглянул на лицо Марлен, оно было мокро от слез.

– Прости, – всхлипнула она, встала и вышла в туалет.

Он ждал. Каждый раз, поднимая глаза, он встречал укор во взгляде официантки. Через пять минут он встал.

– А я уж собралась пойти взглянуть, как она там, – проворчала официантка, когда он проходил мимо.

Когда он нашел наконец дамскую уборную, Марлен как раз выходила из двери. Она не плакала, но была готова расплакаться в любой момент.

– Мы можем взять такси? – спросила она.

Едва они уселись, Марлен разрыдалась снова.

– Из-за фильма? – спросил Фабио.

– В том числе, – ответила она.


Он отнес Марлен в постель, держал ее за руку, пока она в слезах не уснула, и думал о Норине.


По понедельникам сотрудники воскресных газет наслаждались затишьем. Сара Матей сразу же приняла приглашение Фабио пообедать вместе.

В девять утра у Фабио была тренировка. Джей безжалостно гонял его, несмотря на жару, а после тренировки запретил принимать холодный душ.

– Если ты не хочешь порвать связки.

Еще по пути в «Биотоп» Фабио все старался вспомнить имя официантки. С кем не бывает. Голая, у бассейна, с клубничным мороженым. Ивонна Дольчефарниенте? Точно. Так ее и звали. Ивонна.

Он пришел на полчаса раньше. У Ивонны был выходной.

– Привет, – сказал молодой официант. – Жара.

Фабио его не помнил. В «Биотопе» быстро переходили на «ты».

Фабио потягивал тоник и старался не шевелиться. Жара и последствия тренировки то и дело бросали его в пот.

Сару Матей он заметил издалека. На ней была мужская рубашка в белую и голубую полоску и тесные брюки цвета хаки. Она приволокла с собой свою старую потрепанную сумку, с которой никогда не расставалась. При виде Фабио она зажала в зубах сигарету и махнула ему рукой. Сара принадлежала к последним женщинам под шестьдесят, позволявшим себе курить на улице.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она своим глубоким голосом, усевшись за стол.

– Хреново, – ответил Фабио.

– Рассказывай.

Фабио попытался найти подходящие слова. Потерял ориентацию. Обманут. Ограблен. Предательски брошен на произвол судьбы. Всем чужой. Бездомный. Одинокий. Отвергнутый. Изгой.

Рассказ получился более подробным, чем предполагалось. Так бывало со всеми собеседниками Сары Матей. Она умела слушать, и люди становились словоохотливыми.

Они успели умять по большой тарелке салата, прежде чем Фабио подошел к концу своего повествования.

– Я блуждаю в потемках своей памяти, как слепой, на ощупь, – сказал он. – И ни один зрячий не хочет мне помочь. Ты можешь объяснить, почему?

– Тебе нужен честный ответ? – спросила Сара.

– Да. Иначе я спросил бы кого-нибудь другого.

Сара выудила из сумки сигареты.

– Тому Фабио, которого ты помнишь, помогли бы все. Но тот, которого ты забыл, был изрядным подлецом, извини за выражение.

– В каком смысле? – Фабио очень постарался, чтобы в его словах не прозвучала горечь обиды.

– Забытый тобой Фабио не приходил вечерами выпить стакан вина с коллегами. Он назначал встречи в яхт-клубе или «Голубом Ниле». Он являлся в редакцию только в случае крайней необходимости и давал нам почувствовать свое пренебрежение. Ему понадобилось несколько недель для посредственнного очерка о машинистах, но он требовал восторгов, как великая звезда. Он больше не спешил на помощь, не подставлял плечо, как подобает мужчине, а прятался за каким-то проектом, о котором только и было известно, что это «крупное дело». Он изменял своей подруге с какой-то блондинкой-пиарщицей и приобретал рубашки в «Боксе». Забытый тобой Фабио был мелким выскочкой. Мы все аплодировали, когда Норина вышвырнула тебя вон.

Фабио молчал. Сара предложила ему закурить:

– Тот, забытый, Фабио курил.

– Я знаю, – сказал Фабио и не взял сигареты.

Сара закурила.

– Извини. Ты хотел узнать правду.

– Вот и узнал. – Он попробовал улыбнуться.

– И ты до их пор не знаешь, что это за крупное дело?

– Никто не знает.

– Кроме Руфера.

– Он тоже не знает. Потому он тебя и выгнал.

– Он меня не выгнал. Я уволился. Он показал мне заявление.

– Это была обоюдная договоренность.

Фабио покачал головой. Заниматься крупным проектом и не поставить шефа в курс дела?

– А Лукас? Ему-то я сказал бы.

– Лукас говорил, что нет. Но ты же знаешь Лукаса. Он не стал бы тебя предавать.

Фабио пристроил на лицо насмешливую ухмылку.

– Брось, Фабио. Лукас тебя не предал.

Фабио на это не купился.

– Если кто тебе и может помочь, то только он.

– А ты спроси его, – предложил Фабио.

– Я уже спрашивала. Он говорит, что не было никакого крупного дела.

Фабио почувствовал, как в нем закипает ярость.

– Он хочет сказать, что я создавал видимость этого дела?

– Он не был единственным, кто так считал. Но, может быть, единственным, кто по отношению к тебе сохранял лояльность.

– Ха! – вырвалось у Фабио так громко, что официанту показалось, что его позвали.

– А ты? Ты что думаешь? Было крупное дело?

Сара пожала плечами.

– Ну, не темни, говори.

Она провела ладонью по непослушным крашеным светлым волосам и затянулась сигаретой.

– Я думаю, что крупное дело было. Но потом… – Она сделала неопределенный жест рукой.

– И что? Что потом?

– Оно лопнуло, растворилось в воздухе, не знаю. Во всяком случае, поначалу ты в него верил. Я по тебе видела. Настолько-то я знала старого Фабио.

– Когда было это «поначалу»?

Сара порылась в сумке и вытащила свой ежедневник, маленькую записную книжку в засаленной коже, стянутую резинкой, чтобы листки не рассыпались.

– Примерно в то время, когда ты дописывал очерк о машинистах. Где-то в середине мая.

– Ты уверена?

– Да. Именно тогда я подумала, что новое дело как-то с этим связано.

Фабио составил и отодвинул пустые тарелки, положил на стол свой ежедневник и списал из ее ежедневника все даты, так или иначе имевшие к нему отношение. Окончательную редакцию его последних репортажей, заседания редколлегии, которые он прогулял, планерки, на которые он не явился. Обеденное время истекало, и он попросил счет. Саре пора было возвращаться в редакцию.

Пока они ожидали сдачу, Фабио спросил:

– Ты не знаешь, зачем мне понадобилось брать интервью у главного технолога из ЛЕМЬЕ?

– Ты хотел произвести впечатление на блондинку-пиарщицу… как бишь ее?

(Под фонарем… как некогда Лили…)

– Марлен, – ответил Фабио. – Она была результатом моего посещения ЛЕМЬЕ, а не причиной. До того мы не были с ней знакомы.

– Она была знакомой Лукаса. Ты увидел их вместе и выцыганил у него приглашение на завтрак для прессы.

– Он так сказал?

– А разве это не так?

– Откуда мне знать, – раздраженно ответил Фабио.

– Извини.

Официант принес сдачу, Сара закурила еще одну сигарету, на дорогу.

Фабио шел с ней рядом, толкая перед собой велосипед. Как примерный сын, провожающий мамочку. На автобусной остановке он спросил:

– А у Норины с Лукасом… когда это началось?

Сара протестующе махнула рукой:

– Я совсем не уверена, что это вообще началось.


Не успел отойти автобус, как его мобильник заиграл болеро Марлен. Фабио взял себе на заметку, что нынче же вечером поищет инструкцию.

Марлен сказала, что попросила доктора Марка встретиться с Фабио на тот же предмет, что и в прошлый раз. Для уточнения некоторых фактов.

– Он спросил, так ли уж это срочно, и, когда я подтвердила, назначил встречу на ближайшее время. Через две недели, во вторник.

– А тема? – спросил Фабио. – Ты постаралась узнать тему нашей беседы?

– Нет, – сказала Марлен, – но его, похоже, это не слишком интересует.

– Знаешь его телефон?

Марлен продиктовала номер.

– Но на меня не ссылайся.

Фабио четыре раза набирал номер. Наконец его соединили с секретаршей доктора Марка. Она предложила ему оставить свой номер, чтобы доктор Марк смог ему перезвонить.

9

Перед виллой Тускулум стоял охранник в форме. Фабио предъявил ему свое журналистское удостоверение, и тот пропустил его без всяких возражений.

Подъездная дорога была запружена машинами. Грузовиками, на которых громоздились кабели, прожектора, штативы, реквизит и костюмы, а также фирменными фургонами с логотипом «Мистик продакшнз» и автомобилями съемочной группы. Позади этой парковки была разбита палатка, над входом в которую большими буквами было начертано «Синефуд».

Перед виллой дежурил молодой человек с наушниками. Когда Фабио приблизился, юноша приложил палец к губам. Фабио сошел со скрипучей гравийной дорожки и двинулся в обход виллы.

За виллой до самого берега озера простирался зеленый ковер газона, обрамленный старыми деревьями: английскими вязами, платанами, березами и конскими каштанами. На берегу стоял лодочный сарай со ставнями в красную и белую полоску. Рядом возвышались три стройных пирамидальных тополя. С севера пляж замыкала мощная плакучая ива.

Несколько окон на первом этаже виллы были занавешены черными шторами. Перед окнами стояли и курили три обнаженных по пояс осветителя. Когда Фабио приблизился, один из них приложил палец к губам.

Фабио остановился в ожидании. На озере болтались несколько лодок с обвисшими парусами. Кто-то прыгал с купального плотика, стоявшего на якоре у берега. Может, статист, который понадобится позже.

На молочно-голубом небе над холмами по другую сторону озера собирались облака. Слава богу, наконец-то пойдет дождь.

От светло-серой массы облаков отделились две точки. Они быстро увеличивались и приближались к вилле. Это были ракетные истребители. Потом послышался шум моторов, сначала тихий и оттуда, где уже давно не было самих самолетов. Недолетев до берега, они повернули на север. Через несколько секунд над тихой виллой раздался грохот.

– Проклятье! – завопил чей-то голос за занавешенными окнами. И сразу же дверь на веранду распахнулась. Из нее ринулись наружу старые дамы в черных шелковых платьях, сшитых по моде двадцатых годов, мужчины в черных костюмах со стоячими воротниками и какой-то тип в балахоне из желтого сатина а-ля ку-клукс-клан, а вслед за ними целая толпа техников, помощников и ассистентов в шортах и майках.

Кое-кого из них Фабио знал. Он даже знал, что молодую ассистентку костюмера, вооруженную подушечкой для булавок, которая как раз в этот момент защищала бумажной прокладкой от жары и растекшегося грима стоячий воротник одного из актеров, зовут Регула. Он подошел к ней.

– Ты не видела Норину?

При виде его Регула, кажется, растерялась.

– Она еще в доме.

Через веранду можно было попасть в некое подобие зимнего сада, заставленного мебелью, не предназначенной для съемок. Из одной двери, обе створки которой были распахнуты, лился запах ладана. Клубы благоуханного дыма выплыли из дома и зависли под потолком зимнего сада.

Фабио вошел в дом. Салон с рядами стульев, напоминавший лекционный зал, был погружен в полутьму. Повсюду стояли прожектора, юпитеры, штативы. Перед алтарем, в центре коего возвышалась статуэтка огромной мухи, была установлена кинокамера. Повсюду пылали свечи. Пламя каждой свечи окружал ореол дыма, выдуваемого из двух размещенных у стен дымовых машин. Какой-то молодой человек разгонял его теперь пластиковым веером.

Норина с гасильником в руке обходила салон, одну за другой гася свечи. Она настолько углубилась в это занятие, что не заметила появления Фабио. Сосредоточенно накрыв пламя латунным колпачком, она ждала, пока оно задохнется. Тонкий дымок от огарка поднимался к потолку, а Норина переходила к следующей свечке.

Каждый раз, когда гасла очередная свеча, лицо Норины изменялось, контуры становились мягче, оттенки – глубже. Она казалась юной и набожной, как те девочки с освященными свечами, на которых он тайно засматривался во время своего первого причастия.

Наверное, она почувствовала его взгляд, потому что внезапно обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Прошла целая секунда, прежде чем она молча покачала головой.

Фабио подошел к ней. Она снова повернулась к свечам, продолжая гасить их одну за другой.

– Чертовы самолеты, – сказал Фабио.

– Сегодня это уже в четвертый раз, – простонала Норина. – Обычно они никогда здесь не летают.

Теперь он стоял совсем близко к ней.

– В каких мы теперь отношениях? Обменяемся поцелуем или ограничимся рукопожатием?

Но на это она не купилась.

– Как твои дела?

– Немного… странно. А твои?

– У меня все хорошо, – быстро ответила она.

Фабио кивнул. Молодой человек с пластиковым веером вышел из помещения.

– Похоже, я вел себя отвратительно. Понятия не имею, что на меня нашло.

– Я знаю. Ты все забыл.

– К сожалению, так оно и есть. С восьмого мая.

Норина превращала один огонек за другим в изящные столбики дыма.

– Зато я все отлично помню, Фабио.

– Теперь возникает вопрос, что хуже: помнить или забыть.

– Лучше всего, если каждый попытается сделать то, что ему больше по душе.

Несколько свечек еще горели. Лицо Норины все больше темнело.

– Может быть, это не так. Все-таки нам надо поговорить друг с другом. Мне кажется, это поможет нам обоим.

Норина погасила последнее пламя и стояла теперь, недвижимая и призрачная, у алтаря.

– Что ж, давай поговорим.

– Здесь?

Ему показалось, что она слабо кивнула.

– С чего начнем? С Марлен?

– С Фреди.

– Почему с него?

– Все началось с его появления.

– Что – все?

– Перемены в тебе.

– Значит, все дело в дурном влиянии Фреди. Кажется, Норина уловила его усмешку.

– Это не смешно. Фреди на тебя повлиял. Ты стал ему подражать.

– Я? Подражать Фреди? – Фабио расхохотался.

Норина сохраняла серьезность.

– Может быть, не только это. Но и это тоже. Ты пытался лавировать между миром Фреди и нашей жизнью. Вот в чем заключалась проблема. Дело даже не в Марлен. Она была всего лишь побочным явлением.

Чей-то голос позвал из-за двери:

– Норина! Тебя ищет Ренато!

– Скажи ему, я сейчас, – ответила она.

– И ты вышвырнула меня из-за какого-то побочного явления?

– Ты сказал, что уезжаешь на Женевское озеро писать репортаж, даже позвонил мне оттуда, а тебя видели в «Республике» с Марлен. Мы целую ночь выясняли отношения и помирились. А через пару дней я застаю тебя у нее дома, хотя ты мне сказал, что проводишь расследование.

Фабио смущенно молчал.

– И знаешь что? Мне пришлось расстаться с тобой не потому, что ты обманул меня спустя столь короткое время. Причина в том, что я позвонила ей и попросила тебя к телефону. Это означало, что я потеряла к тебе доверие. Я не могу жить с мужчиной, которому не доверяю.

Зажегся свет, и в салон ворвался какой-то человек в одежде повара.

– Норина! – яростно возопил он.

– Да?

– У нас по графику в пять обед. А сейчас уже четыре.

– А я здесь при чем, раз они там играют в войну? – Норина тоже нервничала.

– Но что же делать? Они разнесут мне павильон. Черт возьми!

Норина взорвалась.

– Импровизируй! – закричала она на него. – Черт бы тебя подрал!

Перед палаткой, где размещался буфет, толпилась странная компания в разных стадиях переодетости. Какой-то тягач, нагруженный старым хламом, загораживал подъезд к вилле. Фабио прождал целых четверть часа, прежде чем ему удалось сесть на свой велосипед и уехать.


Изнемогая от жары и бессилия, с трудом преодолев небольшой подъем на пути от озера к Амзельвег, он вернулся в квартиру Марлен. На небе собирались огромные тучи, подавая надежду на грозу.

Он принял холодный душ, переоделся во все свежее и уселся за письменный стол, разложив перед собой новую записную книжку и старый ежедневник.

Какое большое дело он расследовал? Сара говорила, что оно было связано с репортажем о машинистах.

Он вытащил из-под стола пакет «Бокс» с вещами, взятыми из редакции, и вывалил на стол его содержимое. Потом еще раз внимательно перечитал репортаж о машинистах, Похоже, с этим молодым парнем, которого звали Эрвин Штоль, он дал маху: уделил ему слишком много места и зациклился на его высказывании, что бросаться под поезд – свинство по отношению к машинисту. Под этим углом зрения он опрашивал и остальных респондентов. Сара права: это не самый лучший из его репортажей.

Среди принесенных из редакции вещей обнаружились несколько аудиокассет, в том числе одна с пометкой: «Э.Штоль». Фабио вставил ее в свой портативный магнитофон.

Раздался звонкий голос Штоля. Он говорил быстро и возбужденно, не давая Фабио сформулировать до конца обдуманные вопросы.

И Фабио сразу же все вспомнил. Трехкомнатная квартира где-то на окраине; на диване рядом с отцом уплетает печенье двухлетняя дочка Штоля; его жена и по совместительству консьержка, в джинсах и майке, завязанной узлом выше пупка, моет лестницу в подъезде; на стене постеры с портретами Вилли Нельсона, Джима Ривса, Стонвелла Джексона и прочих звезд группы «Нэшвил-саунд-кантри»; вытянутые, положенные одна на другую ноги Штоля в ковбойских сапогах «Лизард».

Фабио попытался сосредоточиться на монологе Эрвина Штоля. Но перед глазами снова и снова возникала Норина: как она стоит посреди моря свечей и задумчиво гасит их одну за другой.

Если бы Сара не сказала: «Я даже не уверена, что у них вообще что-то началось», он бы не поехал на место съемки. Он понял это замечание как сигнал к действию, как совет не сдавать позиции. Но даже если у Сары и были какие-то основания для подобного совета, поведение Норины никак их не проясняло. Никогда еще она не была такой красивой. Но и такой холодной.

Фабио попытался представить их вместе: Норину и Лукаса. Неужели они проделывают те же самые вещи? Или другие? Более запретные? Более изощренные? Может, они занимаются этим чаще? И Норине так больше нравится? Неужели Лукас… Неужели Лукас лучше?

В раздевалке на тренировках Фабио часто видел Лукаса обнаженным. Лукас, правда, был чересчур жилистый, но сложен хорошо. И конец у него, что уж тут скрывать, довольно крупный. Не то чтобы рекордных размеров, но больше, чем у любого из ребят в команде. За исключением Карла Веттера. Включая Фабио Росси.


Он не заметил, как интервью с Эрвином Штолем закончилось. Теперь звучал другой голос. Более спокойный, низкий, задумчивый. Его обладатель был намного старше.

Голос говорил:

– В молодости чего не скажешь. Я не слишком принимаю это всерьез. Вы только подумайте, через что нужно пройти, чтобы вот этак встать на пути надвигающегося поезда? Да еще на повороте, когда знаешь, что у машиниста нет ни единого шанса притормозить?

Фабио остановил кассету и быстро перемотал назад. Снова запустил пленку и услышал свой собственный голос: «Ханс Гублер, четырнадцатое мая».

Это имя ни о чем ему не говорило. Оно не было упомянуто в статье. Может быть, он не процитировал Гублера, потому что точка зрения пожилого машиниста не вписывалась в замысел очерка?

Гублер скоро уйдет на пенсию. За время работы самоубийцы четыре раза бросались под его поезд. Две женщины, двое мужчин, он знал их имена, он даже разговаривал с их близкими.

– Если вам кто скажет, что у него зла не хватает на этих бедняг, что ж, значит, так ему легче с этим шоком справиться. Я их никогда не проклинал. Только сочувствовал.

Последний самоубийца Ханса Гублера погиб всего два месяца тому назад: доктор Андреас Барт, чуть старше пятидесяти пяти, химик, работал в пищевой промышленности. Гублер виделся с его вдовой. Она не смогла объяснить, почему он это сделал.

Жаклина Барт была представлена в репортаже коротким интервью. Ей принадлежала лаконичная фраза:

«Скажите ему, и я бы предпочла, чтобы мой муж этого не делал».

Их беседа тоже была записана на пленке. Фабио дал ей послушать интервью с машинистом, который выражает свою злость на самоубийцу, но не стал объяснять, что речь идет об Эрвине Штоле и другом самоубийце. Разговор Фабио с женой Барта продолжался больше сорока минут. Госпожа Барт была благодарна, что может хоть с кем-то поговорить об этом деле. Она призналась, что понимает эту злость. Она и сама иногда выходила из себя от злости. От злости и обиды. Не сказать ни слова на прощанье, ничего не объяснить. Какое-то бессердечие, это так на него не похоже.

Она упомянула и о своем финансовом положении. Страховка за самоубийц не положена, пенсия у нее маленькая, так что придется снова искать работу. По профессии она флористка. А с такой профессией на такой дом не заработаешь.

В первоначальном виде высказывание, которое Фабио подал как кульминацию всего репортажа, вовсе не было саркастическим: «Пожалуйста, передайте машинисту, что я его хорошо понимаю и что мне очень жаль. Я тоже предпочла бы, чтобы он этого не делал». Фабио сократил его для пущего эффекта.

Еще одна кассета содержала беседы с другими машинистами. Но и в них он не нашел оснований для крупного расследования. На остальных кассетах были записаны материалы старых репортажей.

Когда Фабио начал убирать бумаги со стола, вернулась Марлен.

– Дождик хочет пойти, но не может, – простонала она, обняла Фабио сзади за шею, наклонилась над ним и поцеловала в лоб.

После чего она юркнула в ванную. Он услышал шум душа. Через некоторое время дверь ванной отворилась, и Марлен в своем бледно-розовом шелковом халате проследовала через комнату в спальню. Прошло довольно много времени, прежде чем она оттуда вышла. Она была накрашена и разодета в пух и прах: пояс на бедрах, чулки, стринги и бюстгальтер, все белого цвета.

Не слишком разбираясь в резинках и лифчиках, Фабио долго возился, пытаясь освободить от них Марлен.

Засыпая, он спрашивал себя, неужели и Норина надевает иногда для Лукаса прозрачный боди мышиного цвета с двумя кнопками в паху.


Гроза так и не разразилась. Утром небо было безоблачным. В «Новостях» призывали экономить воду, не поливать газонов и не мыть машины.

Перед выходом из дома Фабио позвонил доктору Марку. Снова отозвалась секретарша и снова пообещала, что доктор отзвонит.

На этот раз в отделении физиотерапии с ним занималась сама Катя Шнель. В программе значились упражнения на равновесие и координацию. Фабио получил доску, к которой снизу была прикреплена половинка металлического шара. Нужно было удерживать равновесие, стоя на этой доске. Ему это удалось, но с большим трудом.

Маленькая женщина некоторое время молча наблюдала за ним, потом спросила:

– Помнится, вы говорили, что ездили на работу на велосипеде?

Фабио сошел с шаткого тренажера.

– Я и сюда приехал на велосипеде.

– С этим надо подождать. Вы когда-нибудь слышали о тай-чи?

– Ах, этот спорт вроде замедленного кино? Да, видел когда-то. По-моему, глупость.

– А свалиться с велосипеда – не глупость?

Покидая реабилитационный центр на Кальтбахвег, 19, Фабио получил назначение явиться в следующую среду на занятия тай-чи.


В это утро доктор Фогель и впрямь был похож на бегемота, только что вылезшего из воды. Несмотря на кондиционер, его просторная расписная рубашка липла к телу.

– Вот это, – прохрипел он, тыкая толстым указательным пальцем в собственный торс, как в совершенно посторонний предмет, – преодолев расстояние в несколько метров от климатизированного автомобиля до климатизированной приемной, аккумулирует столько тепла, чтобы заставлять меня потеть весь остаток дня. Как ваши дела?

– Нарушение равновесия. Это нормально?

– В чем оно выражается?

– В неуверенности на велосипеде.

– С каких пор?

– С тех пор, как я снова езжу на велосипеде.

– Ну, так не ездите. Ведь все равно слишком жарко.

– Терапевт собирается послать меня на тай-чи.

– Это не повредит. Вы должны снова обрести вашу обычную норму. Что еще?

Фабио поведал этой восседающей в специальном кресле горе жира о двойной потере своих воспоминаний. О тех, что хранились в голове, и о других – в памяти компьютера.

И вдруг он услышал самого себя, свой рассказ. Есть Марлен, незнакомая, чужая женщина, ради которой он отрекся от всего и с которой живет. И есть Норина, которую он бросил. Норина, которая больше ничего не желает о нем знать. Норина, которая не выходит у него из головы. Норина, которая изменяет ему с его лучшим другом. Норина, его большая любовь.

Доктор Фогель дважды демонстративно глядел на часы, но Фабио и не думал прерывать свои ламентации. Лишь после того, как доктор нащупал кнопку под столешницей и в кабинет под каким-то предлогом вошла сестра, Фабио заметил, что его время истекло.


На тротуаре царила такая же толчея, как на променаде в Римини в августе, часов этак в десять. Местные служащие в свой обеденный перерыв фланировали по улице, как иностранные туристы.

Каждый ресторан, каждое кафе, каждая кондитерская, каждый киоск выставил наружу несколько столиков.

Может, стоило бы съездить на пару дней в Урбино, к матери, размышлял Фабио. Он последовал совету доктора Фогеля, оставил свой велосипед в подвале приемной и отправился домой пешком.

Поток гуляющих принес его к лодочной станции. Он купил билет на прогулку по озеру и вскоре оказался за столиком на верхней палубе «Чайки». В качестве единственного европейца в группе улыбающихся японцев он уплетал предложенное на борту угощение: зеленый салат с заправкой из трех сортов сыра.

Человек, сидевший напротив Фабио, был похож на старого самурая. Он уже съел свой салат и приступил к сыру: снял фольгу с порции масла, с помощью вилки и ножа отрезал кусочек масла, намазал его на эмменталь, отрезал от него кусочек, насадил на вилку и стал тщательно разжевывать.

Рядом сидела женщина в косынке с козырьком и повязкой на рту, как у хирурга. Чтобы поесть, она ненадолго сдвинула ее вниз, но потом опять подняла.

Из репродуктора послышалась мелодия польки, прерываемая сообщениями на нескольких языках о достопримечательностях на берегу.

Фабио провожал взглядом проплывающий мимо пейзаж и спрашивал себя, что его сюда привело.

Он понял это, когда «Чайка» повернула и запыхтела назад в город вдоль правого берега озера. Он встал из-за стола, провожаемый многочисленными кивками и улыбками своих сотрапезников, вышел на корму и облокотился на релинг.

Они проходили мимо виллы Тускулум, всего метрах в пятидесяти от берега. На плоту никого не было. На берегу валялись три пестрых купальных полотенца. С веранды то и дело выходили люди, устремляясь к палатке с буфетом. В какой-то момент ему показалось, что он заметил Норину, но он мог и ошибиться.

Он сосредоточился на носовой волне и не сводил с нее взгляда, пока она не плеснула в покрытую мхом причальную стенку перед Тускулумом. И вскоре вилла скрылась из вида за большой плакучей ивой.


Сев на трамвай, идущий до Амзельвега, Фабио проехал по чужой улице, открыл чужую дверь, поднялся по чужой лестнице и вошел в чужую квартиру. Раздевшись до трусов, он налил себе стакан минералки и выпил ее, полулежа на чужом диване.

Обмакнув палец в воду, он стряхнул холодную каплю на грудь и стал смотреть, как она прокладывает себе путь по коже. Едва капля просочилась в ямку пупка, он выудил из стакана новую и проследил ее путь по своему телу. Он чувствовал себя чужаком в собственной жизни.

Потом очнулся, вышел на балкон и посмотрел вниз, на газон.

Из верхнего кольца надувного детского бассейна вышел воздух, так что вода держалась на высоте второго сверху кольца. В воде плавала желтая пластмассовая лопатка. Никого не было видно. И ничего не было слышно, кроме тонкого голоска ребенка, плачущего во сне.

Фабио хотелось курить. Но он не нашел сигарет ни на письменном столе, ни на тумбочке, ни на стойке для завтрака, ни на туалетном столике. Он открыл ящик кухонного стола, где у Марлен хранилась заначка. Но там лежала только пустая обертка от блока.

Он вернулся на балкон и прислонился к перилам. Как недавно прислонялся к релингу «Чайки», когда та неудержимо с повисшим флагом скользила мимо Норины.

Мысль о сигарете не давала ему покоя. Фабио снова вернулся в квартиру и начал систематические поиски. Он ничего не нашел ни в кухне, ни в ванной. Он перешел в спальню и перерыл всю свою одежду. Если он и в самом деле курил в течение этих пятидесяти дней, то мог и забыть какую-нибудь пачку в кармане куртки. Он не нашел ничего. Только скомканную квитанцию в нагрудном кармане хлопковой куртки на подкладке. В мае он ездил куда-то на такси.

Он ощупал все висевшие на плечиках платья Марлен, потом обшарил ящики с бельем, сначала свои, потом ее. Не нашел ничего. Разве что пришел к выводу, что вчера составил себе далеко не полное представление об ассортименте возбуждающего белья у Марлен.

В правом ящике ее туалетного столика он нашел наконец то, что искал. Вскрытая пачка экстра-легких сигарет лежала между разного рода тюбиками, кисточками, горшочками, баночками и помазками. Как же это он раньше не сообразил, где надо было искать. Гримируясь, Марлен курила, как поп-звезда.

Когда он вынул пачку, за ней обнаружился некий предмет, похожий на карманный фонарик. Он вытянул ящик до упора. Предмет оказался хромированным дильдо. Фабио включил его в сеть, послышалось тихое жужжание дорогого, тщательно продуманного механизма. Интенсивность вибрации регулировалась ступенчатым реле. Даже будучи установлен на предельный уровень, искусственный пенис создавал меньше шума, чем электробритва Фабио. Ясное дело, такой дильдо – просто «роллс-ройс» по сравнению с прочими подобными машинками.

Фабио положил игрушку обратно и попытался задвинуть ящик. Но этому помешала сдвинувшаяся с места старинная шкатулка для косметики. Ему пришлось вынуть ее, чтобы поставить ровно и засунуть снова. А под ней обнаружился его «палм» – маленький карманный компьютер.


Фабио стоял перед своим письменным столом и взвешивал на ладони маленький серый компьютер. Здесь должна была храниться часть файлов, которые в его мозгу были стерты или недоступны. Он не решался включить «палм», словно опасаясь новых открытий. Или отсутствия таковых.

Второе опасение подтвердилось. Данные, высветившиеся на маленьком экране, были столь же скудными, сколь и знакомыми.

Он врубил свой ноутбук и запустил программу синхронизации с «палмом». Данные совпадали. Никаких новых адресов, никаких новых записей, никаких дополнений, никаких новых текстовых документов. Либо он им не пользовался, либо скопировал на него с ноутбука данные на пятое июня. Это не могло быть случайностью. Он наверняка сделал это совершенно сознательно.

Он сам. Или кто-то другой.

Он кликнул иконку программы синхронизации маленького компьютера. «Последняя дата синхронизации – 5 июня…» – высветилось на экране. Это ничего не значило. Достаточно было незадолго до синхронизации изменить дату в ноутбуке, и так же менялись настройки «палма».

Он выключил его и снова засунул в ящик, под плоскую шкатулку с косметикой. Вынув из надорванной пачки две сигареты, он восстановил в ящике прежний беспорядок, уселся за свой письменный стол и задумался.

На жестком диске ноутбука он нашел папку «Архив». Она содержала копию данных его «палма», которые он время от времени переписывал на всякий случай. Запись была датирована пятым июня.

Значит, кто-то манипулировал его компьютерами. Пока он лежал в больнице, кто-то заменил актуальные данные архивными, кто-то стер все файлы в его «палме» и перенес на их место архив из ноутбука.

Тот факт, что его компьютер был спрятан в туалетном столике Марлен, означал только одно: она имела отношение к подмене. Он не знал, насколько хорошо она владела компьютером, но для такой манипуляции не нужно быть гениальным программистом.

Фабио сунул в рот сигарету, затянулся и выдохнул дым в потолок.

Если это Марлен, то почему в редакционном компьютере последние записи датируются пятым июня?

Значит, в редакции у нее есть сообщник. И нетрудно догадаться, кто именно.

Фабио раздавил сигарету, выключил ноутбук и стал прибираться на письменном столе. Ему попалась под руку квитанция такси. Он разгладил скомканную бумажку.

На ней значился адрес редакции и адрес места назначения: Аувег, 12, который ничего ему не говорил. Он позвонил в справочную службу и узнал, что по этому адресу значится доктор Андреас Барт. Итак, он ездил на такси брать интервью у вдовы доктора Барта. Полистав свою новую записную книжку на пружинках, он прикрепил квитанцию к листку с датой 16 мая.

Он уже закрыл книжку, когда ему вдруг пришло в голову, что даты не совпадали. Квитанция была от 18 мая.

10

Угнетающе тяжелый день сменился душным вечером. Фабио стоял на балконе и смотрел вниз. Управляющий домом выкладывал на газон два садовых шланга. Его звали Анзельмо. Похоже на Амзельвег. Амзель – это дрозд, который вечерами пел на березе. Таким способом Фабио запомнил имя управляющего.

Позвонила Марлен, сказала, что у нее назначена деловая встреча в «Ночлежке» с каким-то журналистом и она припозднится. Фабио был рад этому. Он еще не знал, как ему с ней держаться.

Почему даты его визита к Жаклине Барт не совпадали? Неужели таксист ошибся? Или он сам неправильно записал дату? Или перенес визит? Или ездил к вдове два раза?

Анзельмо включил обе поливалки, несмотря на призывы властей экономить воду. Взглянув вверх на Фабио, он крикнул:

– Каузио, Росси, Беттега!

– Привет! – отозвался Фабио.

– Привет, – буркнул Анзельмо. Он был разочарован, как ребенок, с которым никто не хочет играть.

Фабио ушел с балкона. Почему бы ему не позвонить Жаклине Барт и не спросить ее?

Он набрал ее номер. Трубку долго не поднимали. Может, она переехала? Она же говорила, что после смерти мужа такой дом ей не по карману.

Он уже хотел повесить трубку, когда услышал женский голос:

– Да?

– Госпожа Барт?

– Нет, – сказал голос со славянским акцентом, – я домработница. Госпожа Барт уехала в отпуск.

– Когда она вернется?

– В конце месяца.

– Можно с ней связаться?

– Она в Италии. Иногда звонит. Вы можете оставить для нее сообщение.

– Передайте ей, что звонил Фабио Росси из «Воскресного утра». У меня к ней важный вопрос. Попросите ее позвонить. – Он продиктовал домашний номер Марлен и номер своего мобильника.


Было уже темно, когда Марлен вернулась домой. Она была возбуждена и благоухала напитками, неотделимыми от ее работы с прессой. После приветственного поцелуя ее рука скользнула в боксерские трусы Фабио, и его благое намерение соблюдать дистанцию потеряло силу.


– Тай-чи – это метод восстановления внутренней и внешней гармонии, метод познания самого себя и достижения внутренней концентрации. – Вместе с прочими участниками курса для начинающих Фабио, стоя в полукруге перед учителем тай-чи, внимал его вступительной речи. – Кроме того, тай-чи регулирует обмен веществ, улучшает кровообращение, снижает кровяное давление, расширяет сосуды, помогает при вегетативных нарушениях, устраняет бессонницу и активизирует функции центральной нервной системы.

Сокурсники Фабио были как раз в том возрасте, когда человек проявляет личный интерес к каждому из этих эффектов в отдельности. Самого Фабио интересовало скорее равновесие – внешнее и внутреннее.

– Уверенная осанка и стабильное равновесие способствуют внутренней стабильности, у вас появляется чувство, что вы обеими ногами стоите на земле, – продолжал учитель. Поистине Фабио это совсем бы не помешало.

Тренеру было за пятьдесят. Его веки, щеки, губы, углы рта и мочки ушей устремлялись вниз. Может, это у него профессиональная болезнь, следствие перманентного расслабления. Его звали Хорст Нефф. Фабио запомнил его имя по аналогии с «Нефритовой принцессой за прялкой». Так называлась одна из живых картин тай-чи, которые они будут изображать к концу начального курса.

Когда они наконец приступили к тренировке, начав с первой из тринадцати основополагающих живых картин, оказалось, что Фабио лучше всех в группе выполняет спокойные, мягкие, плавные движения. Увы, в упражнениях на равновесие он занял самое последнее место.

До полудня Фабио должен был явиться на прием в университетскую клинику. Он прошел через парк и кафетерий. Здесь уже не было ни одного свободного места, слышалось звяканье посуды и приглушенные голоса, витал знакомый запах больницы и скверного кофе. Кое-кого из пациентов он знал в лицо и даже кивнул мужчине с пластырем на голове, выбритой лишь наполовину. Но тот не ответил на приветствие. Наверное, не узнал Фабио без больничного халата. Или не смог припомнить.

Медсестра проводила его в приемную неврологического отделения. Но едва он сел и поздоровался с двумя другими ожидавшими своей очереди больными, пожилой супружеской парой, как зазвонил его мобильник. Женщина бросила на него неодобрительный взгляд.

Фабио встал, подошел к открытому окну, встал спиной к супружеской паре и назвал себя. Ему ответил незнакомый женский голос.

– С вами говорит Жаклина Барт, мне сказали, что у вас есть ко мне какой-то вопрос. Я полагала, что с этим делом покончено. – В ее голосе звучало беспокойство.

Фабио не сразу сообразил, кто у телефона.

– Спасибо, что позвонили, госпожа Барт. Да, с этим делом покончено, у меня к вам вопрос личного характера. Я потерял свой ежедневник и пытаюсь восстановить даты. Я хотел просить вас припомнить, когда состоялся наш разговор.

– И ради этого я должна звонить вам, будучи в отпуске? – Несмотря на упрек, в голосе проскользнуло что-то вроде облегчения.

– Простите великодушно. Бухгалтерия срочно требует финансового отчета.

– Минутку, не разъединяйтесь. – Он подождал, пока она достала свой ежедневник. – Первый разговор или второй?

– Оба, – только и ответил Фабио.

– Среда, шестнадцатое мая, в пятнадцать часов. И пятница, восемнадцатое мая, в семнадцать часов. Вам это поможет?

– Мне это очень поможет, спасибо. – Он пожелал ей приятного отпуска и поинтересовался, где она отдыхает. Она была в Амальфи.

Супружескую пару пригласили в кабинет. Женщина бросила торжествующий взгляд на Фабио. Он выключил мобильник, сунул в карман и сел.

Ради чего он ездил к Барт два раза? Для интервью в сорок строк даже первый разговор продолжался слишком долго. О чем они говорили во второй раз? И почему ее встревожил его звонок? «Я полагала, что с этим делом покончено».

С каким делом? Тем самым? Большим?


Фабио позвали в кабинет. Принимал доктор Бертод. Уложив Фабио на стол для обследований, он тут же принялся ощупывать его лицо.

– Есть какие-то изменения?

Фабио ответил отрицательно.

– Что-нибудь еще?

– Нарушения равновесия.

– Вы как-то боретесь с этим?

– Тай-чи.

– Хорошо. Это пройдет. Такое часто бывает. Нет оснований для беспокойства. Как с памятью?

– Я работаю над этим. Пока безуспешно.

– Вы уже были там, где вас подобрали?

Фабио покачал головой.

– Попробуйте как-нибудь. Иногда это помогает. Место действия. Картинки. Запахи.

Доктор Бертод снял швы на голове Фабио, пожелал ему счастья и попросил записаться на прием через четыре недели.


Трамвай был совсем старый. Маршрут номер девятнадцать пролегал по одному из самых бедных районов города. Стены вагона были разрисованы граффити, заляпаны краской, исчерканы водостойким фломастером, сиденья и спинки изрезаны ножами.

Фабио Росси сидел в прицепном вагоне. Народу было немного: пожилые люди, школьники, домашние хозяйки.

На одной из остановок вошли трое молодых людей, две женщины и парень. Они вошли вместе, но расселись в разных местах по всему вагону. Фабио это показалось странным. Он не выпускал этих троих из поля зрения.

Когда трамвай тронулся, одна из женщин произнесла громко, на весь вагон:

– Ночь.

Никто не обернулся. Но отозвался парень, сидевший у входа посреди вагона:

О, как прекрасны грезы

И сны в ночной тиши

И эхо старой сказки

В сумраке души.

Лица пассажиров замкнулись в надежде, что этот тип не попросит у них денег. Первая молодая женщина продолжала:

В сиянье лунном горы,

Задумавшись, молчат.

Среди руин смятенных

Ручьи печально мчат.

В передней части вагона прозвенел высокий голос третьей женщины, самой молодой из них. Она продолжила чтение на том же вышколенном литературном немецком:

Краса твоя застыла

И обрела покой.

Тень хладная укрыла

Тебя в тиши ночной.

Девятнадцатый трамвай грохотал мимо фасадов, почерневших от выхлопных газов. Киоск, забегаловка, секс-шоп, турецкие деликатесы, велосипедная мастерская. Фабио чуть не разрыдался. Лицо первой женщины расплывалось перед его глазами, но ее голос продолжал:

Моих безумных жалоб

Лес гордый не поймет.

Лишь соловей о милой

Всю ночь в лесу поет.

– Гусофенштрассе, пересадка на Ауфельд, – объявил водитель.

Молодой человек подхватил:

Пускай же гаснут звезды,

Пускай наступит день,

Пускай развеет ветер

Сумрачную тень.

– Мы – студенты Театральной академии – приглашаем вас на акцию «День открытых дверей», которая состоится в ближайшую субботу, – объявила первая женщина. Молодые люди приготовились к выходу.

Фабио подошел к парню:

– Скажите, кто это написал?

– Йозеф фон Айхендорф, – был ответ. Дверь открылась, и парень вышел из вагона.

– Спасибо, – крикнул вслед ему Фабио. – Это было прекрасно.

На Визенхальде, где девятнадцатый делает круг, еще стоял предыдущий трамвай. Открытая остановка с двумя скамейками и мусорной урной, закрытый киоск, заляпанный краской билетный автомат. Дальше начиналось пригородное шоссе. От него ответвлялась узкая дорога, ведущая к застроенному холму. На одном из столбов висел указатель с табличкой «Кладбище».


Фабио миновал жилые дома и шел теперь в тени обрамлявшей дорогу буковой рощи. Его белая рубашка поло насквозь пропотела и липла к спине. На дороге не было ни души.

Рощица заканчивалась у кладбищенской стены. Фабио пошел дальше и обнаружил литые чугунные ворота, две таблички с запрещающими знаками – для собак и для гудков, и еще одну с указанием времени работы. Асфальтированная дорожка вела к часовне из декоративного бетона, а уже оттуда – на само кладбище. Оно представляло собой сетку аллей, между которыми зеленели ухоженные стандартные могилы. Ряды были пронумерованы, как в кинотеатре.

На каком-то перекрестке с двумя скамейками, четырьмя картонными коробками и схемой расположения кладбища он повернул назад. Что бы ни произошло 21 июня, наверняка произошло не здесь. На таких кладбищах ему нечего было делать. Из-за таких вот кладбищ он сохранил свой итальянский паспорт. Его отец всегда говорил: «Здесь можно жить и умереть, но быть здесь похороненным – нельзя».

В следующий раз, приехав в Урбино, он обязательно сходит на запущенную могилу своего отца. Нанесет визит мраморному ангелу, которой обошелся матери в восемь миллионов лир.

Он нашел маленький боковой выход, обогнул кладбище и двинулся дальше по дороге. Слева тянулся большой луг с высокой травой и редкими фруктовыми деревьями. А за лугом угадывался город под желтоватым колпаком смога.

Метров через двести асфальтовое покрытие закончилось чистой белой чертой. Там стоял щит с надписью, запрещавшей проезд всему транспорту, кроме автомобилей службы доставки.

Это место показалось Фабио знакомым. Он двинулся дальше. Дорога разветвлялась: поворачивала в лес и шла прямо вдоль опушки. Фабио пошел прямо. Дорога сделала поворот и уткнулась в плотную изгородь. Фабио проследовал вдоль изгороди до дощатой калитки с эмалированной табличкой: «Садовое товарищество Вальдфриден. Вход только членам и гостям». За калиткой виднелась часть территории: садовые домики, утопающие в жимолости, глициниях и виноградных лозах; кусты, живые изгороди, клумбы, фруктовые деревья, дождевые цистерны, компостные кучи. Возможно, несколько флагштоков и тележных колес и были здесь лишними, но по сравнению с кладбищем Визенхальде здесь царил настоящий хаос.

Фабио вспомнил, куда он попал. Открыв калитку, он вошел на территорию товарищества, прошел немного вперед и свернул на боковую дорожку. Под козырьком небольшого домика с желтыми ставнями играли в карты трое пожилых мужчин в майках. Фабио поздоровался, те недоверчиво кивнули в ответ.

В самом конце дорожки находился участок, немного больший по размерам и менее ухоженный, чем остальные. На выцветшей табличке у садовых ворот едва проступала надпись: «Гуррама». Кусты малины и ежевики были перевиты усиками тыквы, укоренившейся в компостной куче; одна клумба превратилась в летний луг; перед изгородью, отделявшей участок от лесной опушки, вымахали в человеческий рост кусты медвежины; на овощной грядке красовались головки капустного салата.

Домик тоже отличался от большинства остальных. Он был построен на лесном склоне оврага, его передняя стена держалась на сваях, так что под ней образовался открытый подвал для дров, садового инвентаря, бочек, стремянок и разного барахла. Сам же дом имел односкатную крышу из ондулина, деревянную веранду и комнату с одним окном. С веранды открывался красивый вид на город. В комнате стояли две корабельные койки – узкие, короткие, неудобные и скрипучие.

Фабио это знал. С этой веранды он когда-то, в день национального праздника, наблюдал фейерверк над городом. А поздно ночью пытался переспать с Нориной, не разбудив Лукаса. «Гуррама» принадлежала его двоюродному деду.


Иногда стоит следовать своему первому побуждению. Первым побуждением Фабио было позвонить Лукасу и сказать: «Угадай, где я сейчас нахожусь?» И послушать, как он на это отреагирует.

Фабио вынул из кармана мобильник и тщетно попытался набрать номер редакции. «Нет доступа к сети», – значилось на дисплее. В самом деле, этот захламленный сад находился в далеком пригороде за пределами досягаемости мобильника. Они убедились в этом наутро после национального праздника: все трое проспали и хотели заказать такси. Лукасу пришлось идти до поворота и еще дальше по шоссе, прежде чем он поймал сигнал связи.

Фабио пошел обратно. На полпути ему преградил дорогу мужчина в майке, похожий на тех игроков в карты.

– Кого вы ищете? – грубо спросил он.

– Я друг Лукаса Егера. Я думал застать его здесь.

Человек немного смягчился.

– Друг Лукаса. Вот как. Нет. Я его не видел. Но они приезжали на выходные. Он и эта, его новая. Они пахали больше дома, чем в саду, – прибавил он, подмигивая.

Фабио быстро пошел прочь, стараясь не думать о Норине и Лукасе в корабельной койке.

У поворота дороги сигнальная панель мобильника заполнилась маленькими квадратами. Фабио набрал номер редакции, выслушал два гудка и отсоединился.

Иногда нужно следовать первому побуждению. Но иногда лучше воздержаться.


Два часа спустя Фабио наткнулся на решающее указание.

Поездка в душном трамвае так его утомила, что до дома Марлен он быстро добрался на такси. От нечего делать он перелистал записи в ежедневнике, врубил компьютер и просмотрел сохраненные файлы, прослушал свои аудиокассеты, захваченные из редакции.

Одна была какая-то странная. Она называлась «Разное» и была пуста. То есть на ней ничего не было наговорено, но слышались какие-то шумы. Шорохи пустого помещения. Если усилить громкость, можно уловить что-то похожее на звук автомобиля, проезжающего мимо закрытого окна. Фабио включил максимальную скорость. Те же звуки, двумя октавами выше.

И потом вдруг, почти в самом конце сорокапятиминутной стороны А, прозвучал голос.

Фабио перемотал пленку назад.

Снова громкая тишина пустого помещения, а потом без всякого вступления женский голос:

«…просто все с собой. Поступайте с этим как сочтете нужным, но так, как понимал это он. Я могу на вас положиться?»

Он узнал этот голос. Говорила Жаклина Барт.

Другой голос ответил:

«Я вам обещаю».

И его он тоже узнал. Это было его собственный голос.

11

Найти номер Жаклины Барт не составляло труда. Определитель мобильника хранил в памяти один-единственный итальянский вызов.

– Отель «Санта Катерина», добрый вечер, – отозвался женский голос. Фабио попросил соединить его с госпожой Барт. После пяти гудков дежурная сообщила, что госпожа Барт вышла из своей комнаты, может быть, на террасу, и попросила не разъединяться. Фабио ждал.

– Барт у телефона. Я вас слушаю. – Где-то на заднем плане раздавалась музыка.

– Это Фабио Росси из «Воскресного утра», простите, что снова вас беспокою.

Она молчала.

– Алло?

– Я вас слушаю, что вам угодно?

– У меня к вам странный вопрос.

Она опять замолчала.

– То, что я сказал вам о финансовом отчете, не совсем правда. Со мной произошел несчастный случай, травма головы, и у меня провал в памяти. Пятьдесят дней. Я не могу ничего вспомнить. И наши встречи тоже.

Музыка умолкла, послышались слабые аплодисменты.

– Продолжайте, – сказала госпожа Барт.

– Не могли бы вы напомнить, какие материалы отдали мне при нашей второй встрече? У меня не осталось следов.

Снова заиграла музыка.

– Материалы?

– Материалы или документы. На пленке вы просите меня использовать их согласно воле вашего мужа. Не могли бы вы сказать, о чем шла речь?

– А разве на пленке не записано?

– К сожалению, почти все стерто.

– Материалы, – пробормотала она. – Ах да. Я отдала вам биографию моего мужа. Кое-какие биографические сведения. Можете оставить их себе. У меня есть копии.

– Вы уверены? Кажется, речь шла о чем-то более важном.

– Более важном, чем биография моего мужа?

– Простите.

– Что-нибудь еще?

– Нет. А впрочем, да. Второй разговор. О чем тогда шла речь?

Она снова молчала, а он слушал гостиничный оркестр в Амальфи.

– О том же, что и в первый раз, – ответила она наконец.

– Зачем понадобилось второе интервью?

– Я тоже задавала себе этот вопрос… А теперь, если не возражаете, я продолжу свой отдых.

– Разумеется, большое спасибо, приятного отпуска.

– Спасибо. И… сочувствую вам в связи с вашей травмой.


Фабио положил мобильник перед собой на письменный стол. Балконная штора погружала комнату в оранжевый свет. Фабио повесил на шею махровое полотенце, как боксер после тренировки. И вспотел он тоже как боксер. Он глотнул айс-ти.

Теперь он был уверен, что большое дело было как-то связано с доктором Бартом. И с материалами, полученными у его вдовы.

Во дворе залаяла собака.

– Ясперс! – прикрикнул женский голос. Собака заткнулась.

Фабио высветил номер коммутатора доктора Марка. Рабочее время заканчивалось. Фабио знал по опыту, что это самый подходящий момент, чтобы застать на месте любого менеджера.

Действительно: после третьего гудка ответил мужской голос:

– Да?

– Доктор Марк?

– Кто говорит?

– Я рад, что наконец-то застал вас. Моя фамилия Росси, я журналист из «Воскресного утра». Я брал у вас интервью.

Доктор Марк, казалось, был ошеломлен. Несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова.

Фабио воспользовался моментом неожиданности.

– Ваша секретарша назначила мне встречу через две недели. Это слишком поздно. Нельзя ли пораньше? Дело не терпит отлагательств.

– О чем идет речь?

– О нескольких вопросах, возникших в процессе работы. Можете уделить мне полчаса? Завтра в любое время?

– Минутку.

Фабио слышал, как он отложил трубку.

Снова залаяла собака. Снова женщина во дворе крикнула:

– Ясперс!

Когда доктор Марк наконец отозовался, его голос звучал чуть уверенней.

– Вот передо мной мой ежедневник. Моя секретарша была права, я не вижу никакой возможности встретиться раньше.

– Я мог бы зайти и в неприемные часы. Или после работы, я легок на подъем. Так как насчет завтрашнего дня?

Доктор Марк отважно сопротивлялся, но Фабио вынудил его назначить встречу. На следующий понедельник в восемнадцать часов. Через пять дней.


Марлен вошла, упала на диван и сбросила босоножки.

– Как ты здесь выдерживаешь?

– А куда мне прикажешь деться?

Марлен не ответила.

– Что это? – Она указала на его пустой стакан.

– Айс-ти.

– Принесешь и мне стакан?

«Я тебе что, безработный муж на посылках?» – чуть не спросил Фабио. Но, не говоря ни слова, встал и принес ей стакан.

Марлен одним духом проглотила чай и снова протянула ему стакан.

– Ты когда начнешь снова выходить на люди?

– Я и так постоянно среди людей.

– Но не со мной. Раньше мы появлялись на людях вместе.

Фабио пожал плечами. Он понятия не имел, что они делали раньше.

– Может быть, тебе пора вернуться к нормальной жизни. Глядишь, и память вернется.

Фабио взял у нее стакан, снова его наполнил и принес ей. Она улыбнулась.

– Спасибо. Я еле жива. Такая жара, столько работы, половина отдела в отпуске. Не сердись.

Она сделал глоток.

– Мы с тобой живем как мещанская супружеская пара, – заявила она.

«Да еще в такой мещанской квартире», – чуть не брякнул Фабио. А вслух сказал:

– Завтра. Завтра вечером сходим куда-нибудь. О'кей?

– О'кей, – ответила Марлен. Она протянула руку и увлекла его на софу. – Тебе идет это махровое полотенце. – И поцеловала его.


Он смотрел ей вслед, когда она шла в ванную. На цыпочках. Наверное, кто-то ей сказал, что голые женщины должны ходить на цыпочках, что это стройнит. Вот она и старалась. И действовала Фабио на нервы.

Марлен действовала ему на нервы. С того момента, как вошла в комнату. Каждая ее фраза, каждый жест выводили его из себя. Но он не дал ей этого заметить. Как самый распоследний мещанин в пошлой двухкомнатной квартире, он держал язык за зубами, чтобы избежать любого спора и не сорвать свой намеченный на выходные трюк.

Марлен вышла из ванной. Она сняла макияж, намазалась кремом и облачилась в просторную майку с котом Гарфилдом на спине. Открыв холодильник, она извлекла оттуда съестное.

– А ты? Как ты провел день?

«Как ты провел день, лапочка?»

– Я поймал по телефону доктора Марка и перенес нашу встречу на более ранний срок. На понедельник в шесть.

Марлен обернулась и пристально поглядела на Фабио. Похоже, она была сбита с толку.

– Ты дозвонился ему в офис?

– В самом конце рабочего дня. Старый трюк.

– Не говори никому, что я дала тебе этот номер. Нам не разрешается давать журналистам служебные телефоны. – Марлен рассердилась. Она постаралась скрыть свое раздражение, но это ей не удавалось.

Они доели остатки еды из холодильника и провели вечер в молчании у телевизора.

Завтра сохранится жара, дождя не предвидится, сообщила красотка из метеослужбы.


Фабио пришел на занятия тай-чи в скверном настроении. И чуть было не вернулся домой, но его остановила вступительная речь Хорста Неффа.

– Перед началом тренировки следует настроиться на душевное равновесие, добиться внутренней гармонии, очистить печень и кишечный тракт, если нужно.

– Если получится, – выкрикнул Кари, которому уже стукнуло семьдесят четыре. Кое-кто засмеялся. Первая часть действа называлась «Земля». Их обучали, как опираться на землю и тем самым накапливать внутреннюю стабильность.

– Ваши телодвижения, – поучал их Хорст Нефф, – должны быть размеренными, мягкими и широкими, ваша осанка – прямой и естественной. С телодвижениями синхронизируется дыхание. Дышите легко и без напряга, мысленно активизируя физиологические функции внутренних органов. Интеллект сосредоточен и спокоен. Таким путем вы добьетесь эффективного чувственного восприятия результатов внутреннего тренинга.

Они исполнили упражнения «разбуди энергию чи», и «ухвати птицу за хвост», и «расправь крылья, как аист», и «поднимись на гору в обнимку с тигром».

Они напоминали стаю подагрических журавлей, исполняющих брачный танец. И среди них далеко не самый подвижный: Фабио Росси, тридцати трех лет.


Это было похоже на автомобиль, упавший в озеро, пролежавший там несколько месяцев и покрывшийся тиной, водорослями и мусором. Его вытаскивают на берег, и он внезапно обретает четкие, узнаваемые контуры. Вот так же перед Фабио неожиданно всплыл островок воспоминания.

Он вышел из душа и одевался, глядя в зеркало своего платяного шкафчика. Рядом с ним кто-то из группы тай-чи, какой-то пожилой господин в красных облегающих трусах и с медным браслетом на запястье, причесывал свои еще мокрые редкие волосы. Фабио не обращал на него внимания, пока в нос ему не ударил свежий, резкий запах одеколона. Пожилой господин держал в левой руке флакон, а правой похлопывал себя по лицу.

Вот этот-то запах и пробудил воспоминание: люди, много людей, пожилые, молодые, дети. Озеро. Ресторан на озере. Крытая терраса. Дождь. Музыка. Музыкальный синтезатор. Застольные речи. Тосты. Подношения. Норина. Родители Норины. Отец Норины, Курт. У Курта день рождения. Круглая дата. Курту исполняется шестьдесят пять.

И вдруг он вспомнил все. Отец Норины отмечал свое шестидесятипятилетие в ресторане «Щука». Было шестьдесят пять приглашенных. Заказали террасу в ресторане с видом на озеро. Норина не хотела идти, она не ладила со своим отцом. Но потом все-таки развеселилась. Прежде всего потому, что шел дождь. Сразу после аперитива пришлось натянуть маркизы. Во время всего праздника дождь дырявил свинцовую поверхность озера и барабанил наперегонки с синтезатором. Курт игнорировал дождь. Он заявил, что всякое упоминание о погоде повлечет за собой штрафной бокал кирша. Очень скоро вся компания опьянела. В том числе Норина, которая десять раз повторила: «Каждый получает на день рождения ту погоду, которую заслужил, папочка».

Папочка пользовался тем же старомодным одеколоном, что и пожилой господин в красных трусах. «Питралон», вот как он называется, подумал Фабио.


Еще в коридоре терапевтического центра Фабио набрал номер Норины. Ему необходимо было узнать, когда у ее отца день рождения и отмечал ли он свое шестидесятипятилетие в этом году.

У нее дома никого не было. Автоответчик ее мобильника сказал: «Говорит Норина Кесслер, я на съемках и не могу ответить на ваш звонок, но позвоню вам во время перерыва». Фабио нашел этот новый текст несколько претенциозным.

Он позвонил в справочную службу и попытался связаться с родителями Норины. Никто не ответил. Понятно. Если Курту действительно исполнилось шестьдесят пять, значит, они теперь у себя на даче в Маджиатале. Они собирались переехать туда сразу после выхода Курта на пенсию. Сколько раз он повторял: «Если кто-то из нас двоих помрет, я перееду в Маджиаталь». Это было его дежурная острота.

Фабио набрал номер, и отец Норины оказался на месте.

– Привет, Курт. Это Фабио. Как дела?

– Шли хорошо, пока ты не позвонил. – Еще одна дежурная острота Курта. Но на этот раз он, казалось, говорил всерьез. Разговор был очень коротким, но Фабио все же удалось выяснить, что Курт Кесслер отмечал свой день рождения 12 мая в ресторане «Щука». Относительно погоды в тот день он не сказал ничего.


– Островок памяти, – сказал доктор Фогель. – В океане беспамятства вдруг всплывает одно воспоминание. Мне всегда нравилось это сравнение. Поздравляю.

После своих звонков Фабио явился на прием с опозданием, взмокший от жары и в состоянии эйфории. Теперь он сидел в приемной, где на полную мощность был включен кондиционер, и дрожал от холода.

Доктор Фогель расстегнул три верхние пуговицы рубашки. Его двойной подбородок был припудрен: то ли сикоз, то ли аллергия на жару.

– Запах, говорите. Ничего необычного. Запахи. Картины и запахи – самые сильные стимуляторы памяти.

– Значит, я могу надеяться на появление других островков? – спросил Фабио.

– Надейтесь. Но не поддавайтесь разочарованию, если они не появятся.

– Значит, и так бывает?

– Все бывает. Мозг способен на разные чудеса. И вы не теряйте оптимизма. Это часть терапии.

Фабио рассмеялся:

– Вы, по крайней мере, не врете.

– Простите, нечаянно вырвалось.


Вот уже полчаса Фабио стоял у стены какого-то дома, наблюдая за подъездом на противоположной стороне улицы. Была половина девятого. Четверть часа назад начало темнеть. Душная жара не спадала. Иногда он поднимал глаза на ряд открытых окон на втором этаже.

Дом был построен в тридцатые годы, когда-то в нем размещались мастерские портных, наборщиков, печатников и переплетчиков. Теперь здесь находились ателье фотографов, графиков, дизайнеров по ткани и художников. Подвал и первый этаж занимал фитнес-центр, на втором этаже имелся танцевальный класс и школа йоги. Норина ходила туда каждый четверг, если позволяла работа.

Наконец, в помещении с открытыми окнами возникло некоторое оживление. Он увидел чьи-то головы и выпрямленные руки. Занятия окончились, люди отправились в раздевалку, скоро они выйдут из подъезда.

Весь вечер Фабио пытался расширить свой островок памяти. Как они приехали в «Щуку»? Кто-то подвез их на своей машине? Или они брали такси? Согласилась ли Норина на это дело безропотно? Или она упиралась, как всегда, когда речь шла о семейных мероприятиях? И ему пришлось ее уговаривать, ссылаясь на значительность повода?

А потом? Как они добрались до дома? Норина выпила десять рюмок кирша. Она, наверное, была пьяна в стельку. Как она продержалась целую ночь? И весь следующий день?

Но как он ни старался, островок памяти сохранял свои прежние границы: от аперитива (белая смородина) до «полонеза». Без Норины Фабио не продвигался ни на шаг. Не только в этом вопросе, но и вообще.

Потом он вспомнил о занятиях йогой. Он позвонил в «Мистик продакшнз» и выяснил, что сегодня съемок нет.

Вот из подъезда вышли две женщины, пересекли улицу и прошли мимо него, продолжая оживленно беседовать. Он услышал, как одна сказала:

– До травмы мениска я тоже могла принимать позу лотоса.

Норина вышла из подъезда четвертой. Ей тоже пришлось пересечь мостовую, чтобы попасть на боковую улицу, которая вела к ее дому.

Увидев Фабио, она, как вкопанная, остановилась посреди улицы. Приближался автомобиль, и Фабио понял, что она была готова повернуть назад. Но потом передумала и подошла к нему.

– Чего ты хочешь?

– Я кое-что вспомнил. День рождения твоего отца. Но я не уверен, что вспомнил все правильно. Я подумал, что ты могла бы помочь мне проверить себя.

– День рождения моего отца относится к тем вещам, которые я предпочла бы забыть, – ответила она. Но позволила ему идти с ней рядом, слушала подробности его воспоминаний, кивала или качала головой.

Дойдя до «полонеза», он сказал:

– Здесь у меня обрыв.

– У меня тоже. – Ему показалось, что она усмехнулась. – Я очухалась только в воскресенье. В паршивом состоянии.

Они продолжали молча идти рядом.

– А я? – не выдержал он.

– Ты был молодец. Ухаживал за мной.

Они свернули на какую-то пешеходную улицу. Острова зелени вносили умиротворение в толпу гуляющих. За большим деревянным столом сидела пара молодых родителей, они болтали и пили пиво, поглядывая на детей, увлеченных какой-то своей непонятной громкой игрой.

Норина, скрестив руки, смотрела на улицу неподвижным взглядом. Казалось, ее знобило. От нее хорошо пахло: в жаркие дни она припудривала грудь и внутреннюю сторону бедер.

Фабио обнял ее за плечи. Она остановилась и стряхнула его руку. Они молча двинулись дальше.

– Норина, я люблю тебя, – вырвалось у Фабио. Она ускорила шаг. – Я знаю, это звучит глупо. Но я люблю тебя. Я и не знал, как безумно я тебя люблю. Черт. Я не могу без тебя жить.

Норина остановилась, повернулась к нему и покачала головой.

– Я тебе не верю, – только и сказала она. – Просто не верю.

И пошла дальше.

На четвертом этаже дома 38 по Баттериштрассе горел свет.

– Он ждет, – сказал Фабио.

Норина не ответила. Они подошли к дому.

– Вчера я ездил в садовое товарищество Вальдфриден. Мне рассказали, что вы с ним трахаетесь в каюте.

Фабио не хотел этого говорить. И все-таки не удержался. Норина опустила скрещенные руки и уперла ладони в бока.

– А чем занимаешься ты с Марлен? Ведешь деловые переговоры?

– С Марлен все кончено. Я переезжаю.

Она снова покачала головой. Потом сделала несколько шагов к своему подъезду. Фабио последовал за ней. Она открыла дверь.

– Я люблю тебя, слышишь?

У него в кармане раздались звуки болеро.

Норина оставила его. Прежде чем закрыть за собой дверь, она произнесла какие-то слова. Что-то вроде: «Итальянец!»

Фабио достал из кармана мобильник и ответил на звонок.

– Я думала, мы сегодня сходим куда-нибудь, – сказал голос Марлен.


Была половина десятого, когда Фабио входил в подъезд дома Марлен. В двери квартиры изнутри был вставлен ключ. Ему пришлось позвонить.

Через некоторое время ключ повернулся. Марлен была одета на выход. Короткое черное платье с открытыми плечами, казалось, лишь прикрывает соски, не позволяя им вывалиться наружу.

– Bay, – сказал Фабио.

– А ты пойдешь так? – спросила она.

На Фабио были брюки цвета хаки и белая рубашка с короткими рукавами. Его стандартный прикид на лето.

– Куда мы идем?

– Сначала в «Ночлежку», немного выпьем и закусим. Потом в «Кюльхауз». Там сегодня танцевальная ночь в стиле регги. – Марлен твердо решила, что не даст испортить себе вечер.

– Я успею принять душ?

– Но поторопись.


Через десять минут Фабио вышел из ванной. Принявший душ, побрившийся, причесанный и голый. Марлен курила, прислонясь к стойке для завтрака. Он вынул у нее изо рта сигарету и раздавил в пепельнице.

– Эй! – возмутилась она.

Он зажал ее лицо между своими ладонями и собрался поцеловать. Она отвернулась.

– Осторожно, окрашено.

Он провел руками по ее плечам, по спине, по ее бедрам и попе.

– Ну, идем же, ночь длинная, – сказала она. – Давай останемся, ночь длинная, – попросил он.

Его руки поймали подол ее платья и медленно задрали его вверх. Под платьем имелось нечто очень маленькое, шелковое из ее запаса на особые случаи. Он снова попытался ее поцеловать. На этот раз она не возражала.


– Фабио? – тихо сказала Марлен. Он притворился спящим, как тогда, когда она приходила к нему в больницу.

Он слышал, как она прошла в ванную, приняла душ и вернулась в спальню.

Наклонившись к нему, она поцеловала его в бесчувственную щеку.

Фабио издал легкий стон глубоко спящего человека. Он услышал, как Марлен уселась за туалетный стол, открыла ящик, снова закрыла и – намеренно громко – принялась греметь своими косметическими принадлежностями. Она явно намеревалась обновить свой макияж.

– Фа-абиоо, вста-авай! – пропела она.

Фабио снова изобразил стон.

– Сейчас я закажу такси, и когда оно придет, я уеду. С Фабио Росси или без него.

Фабио дышал глубоко и ровно. Он слышал, как она встала, заказала такси и вернулась в спальню.

– Такси заказано, – доложила она. И снова завозилась у туалетного стола.

Он услышал запах сигареты и аромат Шанель № 5. Он ждал ее следующего замечания. Но Марлен молчала.

Потом в дверь подъезда позвонил водитель такси, Марлен крикнула в домофон: «Сейчас!» – и еще раз вошла в комнату.

– Чао, Фабио, – деловито бросила она.

Он услышал, как хлопнула входная дверь и по мощеной дорожке перед домом процокали каблуки. Потом стукнула дверца машины, взревел мотор, и такси быстро удалилось.

– Чао, Марлен, – буркнул Фабио.

12

Он лежал на помосте, со штангой в сорок килограммов, на восемь кило больше, чем в прошлый раз.

Он чувствовал себя хорошо. Все снова пришло в движение. Со вчерашнего дня у него появился островок памяти, Норина все-таки стала с ним разговаривать, а история с Марлен близилась к своему естественному концу. Вчера она вернулась домой около пяти утра, благоухая табачным дымом и алкоголем, и попыталась подстегнуть его на трюк с примирением. Он льстил себя надеждой, что ей это не удалось.

Когда он встал, она, уже одетая, сидела у стойки за завтраком из стакана воды и чашки кофе. Ей не удалось скрыть под макияжем три сонных шрама, пересекавших ее лицо. И адресованная Фабио улыбка, казалось, причиняла ей боль. Проходя в ванную, он снисходительно шлепнул ее по заду. Когда он вышел из ванной, ее уже не было.

Все это и подвигнуло его на сорок кило.

Он ухватился за штангу, сделал глубокий вдох, задержал воздух, выдохнул и при этом легко выдернул груз из подставки. Нет проблем.

Он дал штанге медленно опуститься, остановил ее, сделал вдох, вытолкнул воздух и одновременно толкнул штангу вверх. Раз.

Он проделал это во второй, в третий, в четвертый раз. На пятой попытке он заметил, что сорок килограммов – это слишком много. Он набрал в легкие воздуха, медленно выдохнул и попытался загнать груз в подставку, но до нее оставалось еще несколько сантиметров. Он напряг все силы, но проклятая железяка не поддавалась. Ему не оставалось ничего иного, как опустить ее на грудную клетку.

Так он и лежал теперь, зажатый между мокрым от пота помостом и сорока килограммами чугуна. Он все еще пытался откатить штангу в сторону и выбраться из своей ловушки, когда подошел Джей. Сочувственно покачав головой, инструктор встал над ним враскоряку и вернул штангу на место.

– Люди переоценивают свои силы, отсюда большинство травм, – назидательно произнес он.

– Спасибо, – прохрипел Фабио. А когда Джей отошел настолько, что не мог его слышать, добавил: – И за науку тоже, черт бы тебя побрал!


Лаборатория ЛАБАГ занимала двухэтажное здание постройки восьмидесятых. Тогда были в моде длинные ряды больших окон на фасадах, отделанных пластиком. Здание располагалось в промышленной зоне Нойбах, загородном поселке, где щедро отводилась территория под индустрию и народные промыслы.

Фабио увидел это здание с остановки и почти километр шел назад вдоль эстакады. Теперь он стоял в холле, рассматривая поблекшие цветные фотографии сотрудников на фоне мензурок, колб и аппаратов.

Дама-администратор уже дважды приглашала его присесть, доктор Шнель скоро освободится.

ЛАБАГ была частной лабораторией химического, физико-химического и микробиологического анализа. Доктор Барт занимал в ней должность заведующего отделом.

Доктор Шнель был коммерческим директором. Фабио позвонил ему утром, будучи уверен, что, как только он назовет свое имя, все начнут увиливать от встречи. Но, похоже, Шнель не был с ним знаком. Фабио сказал, что является внештатным сотрудником «Воскресного утра» и пишет репортаж о контроле продуктов питания, и Шнель тут же назначил ему встречу после обеда. Голос у него был молодой и энергичный.

Он и выглядел молодым и энергичным, когда широкими шагами спускался по лестнице, направляясь к Фабио. Немного старше, чем Фабио, и намного динамичнее.

– Это все мы уберем. Я предпочел бы принять вас на следующей неделе, когда в фойе закончится ремонт, но вам, похоже, не терпится. – И доктор Шнель протянул ему крепкую твердую руку.

– Пройдемте сначала ко мне.

Он провел Фабио в светлый кабинет на втором этаже. Здесь пахло краской. Паркет и обстановка соответствовали новейшим стандартам. Хром, металл, кожа, цветовые акценты.

Прежде чем выслушать Фабио, он прочел ему небольшую обзорную лекцию, Tour d'horizon, как он ее назвал. Из нее вытекало, что ЛАБАГ является доверенной лабораторией муниципальной администрации и одновременно частным предприятием. Здесь проводятся экспертизы, ведутся исследования, разрабатываются программы, выполняются анализы, устанавливаются стандарты качества и осуществляется мониторинг их соблюдения. В настоящее время лаборатория находится в стадии реконструкции и обновления.

Два с половиной месяца назад Шнель, вступив в должность коммерческого директора, сменил основателя фирмы и теперь, как руководитель предприятия, нес «тяжкое бремя ответственности перед вызовами будущего».

– Подумайте только об обнаружении генетически измененного материала в продуктах питания. Или о том, что ожидает нас в области прионов. Вы знаете, что такое прионы?

– Возбудители коровьего бешенства.

– И весьма вероятно, что они же – причина новой формы болезни Крейцтфельдта – Якоба. Прионы – это, если угодно, неправильно развившиеся белки. Они могут выдержать температуру свыше шестисот градусов.

Фабио прилежно записывал. Потом доктор Шнель вручил ему папку с материалами для прессы, в коей содержались в основном сведения об изменениях в руководстве ЛАБАГ, три фотографии доктора Шнеля и две версии его биографии, короткая и длинная, и только после этого глава лаборатории откинулся на спинку своего вращающегося кресла и сказал:

– Выкладывайте.

Фабио начал с уточнений в своих заметках, потом задал доктору Шнелю несколько вопросов о его карьере, на которые тот охотно ответил, потом невзначай коснулся планов на будущее и как бы между прочим поинтересовался:

– Вы знали доктора Барта?

Шнель помолчал.

– Только издалека. Это произошло за несколько дней до моего прихода. А почему вы спрашиваете?

– У меня личный интерес. Я познакомился с его женой в связи с совершенно другой историей. Чем он занимался?

– Он руководил отделом контроля продуктов питания. И параллельно разрабатывал новые лабораторные методы анализа. Вообще-то дело стоящее. Но он для него не годился. Мы планируем поручить это дело специалистам.


Знакомство с лабораторными помещениями в их настоящем и будущем виде заняло полтора часа. Уходя, Фабио был вынужден пообещать, что перед публикацией покажет свой репортаж доктору Шнелю. Ему с трудом удалось увильнуть от назначения конкретного срока.


Фабио спокойно шагал вдоль эстакады. Его поезд прогромыхал мимо как раз в тот момент, когда он покидал ЛАБАГ. Следующий придет только через двадцать пять минут.

Было пять минут шестого, но солнце палило немилосердно, расплавляя асфальт узкой улочки. Вдоль эстакады цвели мальвы, герани, мак-самосейка и марь, в цветах жужжали пчелы.

Позади себя он услышал чьи-то шаги. Он обернулся. За ним шла женщина примерно его возраста. Он обратил на нее внимание в одной из лабораторий, потому что у нее на правой брови красовался плотный ряд золотых колечек.

Проходя мимо, она буркнула приветствие.

Он снова увидел ее на маленькой платформе. Она купила в автомате банку колы и попыталась ее открыть, держа в вытянутых руках, чтобы не забрызгать платье. Ей это удалось, а вот Фабио не повезло.

– Простите, – сказала она, выуживая из сумочки бумажный носовой платок и протягивая его Фабио. Глядя, как Фабио оттирает бумагой свои брюки, она констатировала: – Кола. Это не выводится.

– Вы знаете об этом как специалист в области продуктов питания? – спросил Фабио.

– Я знаю об этом по собственному опыту. Ее звали Бианка Монти, ее родители родились в Песаро, в провинции Песаро-е-Урбино.

Когда подошел поезд, они уселись напротив друг друга и попытались выяснить, есть ли у них общие знакомые. Они стали на «ты», как только перешли на итальянский. Она уже направилась к выходу, когда он вдруг догадался спросить:

– А ты знала доктора Барта?

– Я была его ассистенткой. А почему ты спрашиваешь?

– Я познакомился с его женой. Ты ее знаешь?

– Видела один раз. На похоронах.

– Какой он был?

– Милый. Милый и печальный.

– Печальный?

– Особенно в последнее время.

– Ты представляешь, почему он это сделал?

– Только предположение. Но думаю, из-за доктора Шнеля. Шнель хотел отобрать у него отдел развития.

– Но из-за таких вещей люди не кончают жизнь самоубийством.

– Если человеку и без того тошно, иной раз достаточно любой мелочи.

Объявили остановку Бианки. Поезд замедлил ход.

– Над чем он работал? – спросил Фабио, когда она собралась выходить.

– Над методом обнаружения прионов в продуктах питания.

Трамвай остановился, Бианка встала, Фабио проводил ее до выхода. Она открыла дверь и вышла из вагона.

– Может, встретимся в Песаро, – сказала она.

– Или в Урбино, – ответил он.

– Или здесь? – успела крикнуть она, и дверь закрылась.


Когда Фабио вечером вернулся домой, Марлен спала. Он тихо прикрыл дверь в спальню, уселся за компьютер и стал записывать.

2 мая Шнель должен был принять лабораторию. Ему предстояло, в частности, передать отдел развития новому заведующему.

27 апреля Барт, контролер продуктов питания, который до этого возглавлял отдел развития, кончает жизнь самоубийством.

Примерно три недели спустя я беру интервью у вдовы Барта. Запись разговора не содержит никакого указания на то, что самоубийство Барта как-то связано с его профессиональным положением.

Через два дня происходит еще одна беседа с вдовой Барта. По моей просьбе, как она говорит. Запись этого интервью стерта. Сохранилась только самая последняя фраза, из которой следует, что госпожа Барт вручила мне какую-то вещь, чтобы я использовал ее по своему усмотрению. Сейчас она говорит, что речь гола о биографических данных.

Через пять дней после второго интервью я по доброй воле отправляюсь в ЛЕМЬЕ на презентацию нового молочного продукта и клею ассистентку-пиарщицу. Что меня заинтересовало'? Производство продуктов питания или ассистентка'?

Через неделю она устраивает мне встречу с главным технологом ЛЕМЬЕ.

В редакции я даю понять, что занимаюсь каким-то крупным делом.

Следующие четыре недели я веду себя весьма таинственно. Потом получаю удар по черепу и просыпаюсь в больнице. Все указания на крупное дело тоже стерты.

А сегодня я узнаю, что доктор Барт разрабатывал метод обнаружения возбудителей коровьего бешенства в продуктах питания.

Фабио встал, нашел сигарету и закурил. Рука с сигаретой дрожала. И тренировка здесь ни при чем.

Он вышел на балкон, облокотился о перила. На газоне под ним шли приготовления к ужину на природе. Двое мужчин в бермудах и фартуках суетились у садового гриля. На березе сверкали электрические гирлянды. Две женщины в шортах накрывали садовый стол. Им помогали четверо ребятишек.

Может быть, Барт обнаружил нечто, имеющее отношение к ЛЕМЬЕ, а его вдова доверила Фабио соответствующие записи?

Он вернулся к письменному столу, вставил в магнитофон таинственную кассету и несколько раз прокрутил это место. «…Просто все с собой. Делайте с этим все, что сочтете нужным, но так, чтобы исполнить его волю. Я могу на вас положиться?»

«Возьмите просто все с собой», – наверное, она сказала так. Звучит весомо. Не похоже на простые биографические данные.

«Делайте с этим то, что сочтете нужным, но исполните его волю. Я могу на вас положиться?»

Не похоже, чтобы у нее были копии тех вещей, как она утверждает. Похоже на документы. На что-то очень важное для ее покойного мужа. Она доверила это постороннему человеку. Журналисту. Но если посторонний человек – журналист, значит, это нужно опубликовать.

Он обещал это сделать. Но кто-то ему помешал. Почему? Кто?

Вопросы были связаны друг с другом. Если публикация повредила бы фирме ЛЕМЬЕ, то ему помешала фирма ЛЕМЬЕ. Если публикация повредила бы клиентам, то ему помешала лаборатория ЛАБАГ. Если же Фабио обошел кого-то из собратьев по перу, то ему помешал собрат.

Значит, кого-то он посвятил в это дело. А посвятить он мог только одного собрата.

Один из устроителей барбекю появился на газоне с ведром воды и поставил его рядом с грилем. Еще бы, мера предосторожности, рекомендованная пособием по устройству пикников.

Второй шеф-повар вылил жидкость из черно-красной бутылки на древесный уголь, тщательно закрутил пробку, поставил бутылку на землю, подальше от гриля, зажег спичку и бросил ее в гриль. Угольки занялись ленивым пламенем. Мужчина в фартуке огляделся вокруг с таким гордым видом, словно он только что изобрел огонь.

Фабио закурил новую сигарету. Наиболее вероятным казался третий вариант. Лукас украл у него сюжет. И это же объясняло, почему ему врала Жаклина Барт. Теперь она работала исключительно с Лукасом.

– Cazzo! Сволочь!

– Что случилось? – спросил у него за спиной голос Марлен.

Фабио обернулся. Она снова напялила просторную майку, на этот раз с уткой, за которой ковыляли пятеро утят.

– Ничего, – ответил он. – Кое-что вспомнил. А ты? Как самочувствие?

– Не хуже, чем у всех женщин раз в месяц.

– Понимаю.

– Если ты голоден, колбаса и сыр в холодильнике.

– Спасибо.

– Завтра я поеду к родителям и там переночую. Не думаю, что ты захочешь поехать со мной.

– Я их знаю?

– Нет.

– Тогда лучше не поеду.

Оба не знали, о чем еще говорить.

– Ну, я пойду?

– О'кей.

Марлен поцеловала его в щеку. Он посмотрел ей вслед. На спине майки обретался шестой утенок, отставший от выводка. Над его головой красовался большой вопросительный знак.

Фабио допоздна проторчал на балконе, с грустью наблюдая за пикником.


На следующее утро по радио объявили об опасности пожаров. Власти настойчиво призывали население не разводить в лесу костров.

Как только Марлен вышла из дома, Фабио попытался связаться с доктором Фогелем. Сначала он позвонил в приемную. Он, разумеется, не допускал, что нейропсихологи работают по субботам. Но он подумал, что, может быть, дома у доктора нет кондиционера. Так оно и оказалось. Через некоторое время Фогель отозвался своим приватным «да-а-а-а?».

Фабио извинился за то, что беспокоит его в выходной день, и задал свой вопрос:

– Может ли стереться из памяти точно определенный отрезок времени?

– Да, это случается. Например, с людьми, которые перенесли травмы, были ранены на войне, попали в аварию, испытали шок, пытки, насилие. Или с людьми, которых в детстве подвергли истязаниям.

– Но эти люди сами стерли свои воспоминания.

– На этот счет есть разные мнения.

– Тогда я поставлю вопрос по-другому: может ли один человек стереть у другого воспоминания об определенном отрезке времени?

– Да. Например, путем внушения. Гипноз. Есть и медикаменты, вызывающие краткосрочные ретроградные амнезии. Их вводят под наркозом. Есть электрошок, его все еще применяют в психиатрии. А почему вы интересуетесь этими делами в такой жаркий день, когда молодые люди вашего телосложения должны развлекаться на пляже?

– Но пятьдесят дней! Неужели кто-то может сказать: давайте из памяти вот этого парня сотрем пятьдесят дней? Существуют ли методы, препараты, какие-то тонкие приемы, которые это могут?

Фабио услышал сопение доктора Фогеля. Только сто шестьдесят кило живого веса в запредельную жару могли издавать подобные звуки.

– Нет, такого еще не было, насколько мне известно. А уж в этой области я немного разбираюсь.


Всю субботу Фабио проторчал в Интернете. К вечеру он узнал о коровьем бешенстве и болезни Крейтцфельдта – Якоба все, что было доступно общественности. В частности, что прионы, возбудители коровьего бешенства, вызывают у людей новую форму болезни Крейтцфельдта – Якоба. Наука считала это доказанным.

Еще он узнал, что лабораторные методы позволяют установить наличие в продуктах питания вещества, представляющего риск, например, для головного и костного мозга. Но методов, которые доказывали бы зараженность этого вещества прионами, пока еще не существовало, так как тесты, имевшиеся в распоряжении науки, были недостаточно чувствительны для обнаружения минимального содержания прионов. При этом некая теория кристаллизации утверждала, что для возбуждения болезни Крейтцфельдта – Якоба достаточно даже самого ничтожного количества прионов.

На начальной стадии эта болезнь проявлялась в депрессиях, бессоннице, галлюцинациях. Пациенты становились агрессивными, пугливыми, неуверенными при ходьбе, страдали нарушениями координации, приступами глухоты, зудом, потерей памяти и ограниченностью нормального мышления. В зависимости от того, какая область мозга была затронута болезнью, у них появлялись признаки паралича, дрожание рук, ног, головы, мускулов, приступы эпилепсии и мышечные судороги. Примерно через двадцать два месяца они умирали в состоянии умственного помрачения.

Почти все жертвы этой новой формы болезни Крейтцфельдта – Якоба были подростками и молодыми людьми не старше тридцати лет. Большинство из них, около ста человек, умерло в Англии, – слишком мало, чтобы фармакологическая промышленность начала интенсивно искать средство против этого недуга.

А между тем некоторые серьезные исследователи полагали, что сотни миллионов людей в мире соприкасались с возбудителем. И примерно десять миллионов могли заболеть.

Вечером он приготовил себе бутерброд с вареной колбасой и уселся с ним перед телевизором. После первого куска он вернул бутерброд на тарелку.

13

Его разбудил воскресный колокольный звон. Он провел беспокойную ночь: то и дело просыпался и не сразу узнавал квартиру, которая без Марлен казалась еще более враждебной. Он долго лежал без сна, пытаясь помешать своему мозгу снова и снова прокручивать одни и те же рассеянные мысли. Когда ночь принесла наконец немного прохлады и крыши домов стали медленно вырисовываться на фоне неба, он, должно быть, все-таки задремал. И вот теперь его разбудили колокола.

В детстве он каждое воскресенье ходил в церковь. Это разумелось само собой. Все, кого он знал, ходили в церковь. А потом грелись на солнышке, немного выпивали.

Повзрослев, он не утратил своего доверчивого отношения к церкви. Он не был слишком набожным, он даже не был уверен, что верует, но ему никогда не пришло бы в голову выйти из общины. Он редко посещал церковь, но, входя туда, осенял себя крестным знамением и целовал большой палец.

Фабио встал, сварил себе крепкий кофе, вышел на балкон и стал слушать праздничный звон.

Его одолела какая-то смутная тоска. По прежней жизни. По Италии. По правильным воскресеньям. По Норине.

Колокола отзвонили. Сначала ближние, потом, постепенно, все другие. Стало тихо. В церквях началась литургия.

Может быть, сходить как-нибудь к обедне, подумал Фабио. Может быть, это путь к душевному равновесию.

Он не спеша совершил утренний туалет, надел новые брюки и последнюю отглаженную рубашку. «Стирка!» – записал он на понедельник в своем ежедневнике.

Он позвонил матери.

– Что-то случилось? – испуганно спросила она, услышав его голос.

Он решил, что нужно звонить ей почаще.


Когда Фабио вышел из дому, первые колокола уже возвестили о конце службы. У него не было никакой конкретной цели, разве что где-нибудь поблизости купить сигареты. Первую собственную пачку, с тех пор как он себя вспомнил.

На углу Амзельвег и Ребенштрассе стоял многоквартирный дом постройки семидесятых годов. На первом этаже располагалась прачечная и ресторан «Амзельгартен». Фабио вошел, сел за столик и заказал кофе с молоком и сигареты.

Он намеренно оставил свежий номер «Воскресного утра» в почтовом ящике Марлен. Но теперь, увидев его в гардеробе, не смог удержаться.

Газета не впечатляла. Ни формой, ни содержанием. Типичный проходной номер, немного рекламы, высосанные из пальца темы. Небольшой комментарий к вчерашним новостям, интервью с политиками, ушедшими в отпуск, путеводитель по курортам, знаменитости делятся с читателями своими способами спасения от жары.

Кафе быстро заполняли прихожане, зашедшие после службы на аперитив. «Амзельгартен» был одним из трех ресторанов поблизости от католической церкви.

Чтобы ни с кем не делить свой столик, Фабио демонстративно закрылся газетой.

Его преемник, Рето Берлауэр, занял целый разворот своим пространным репортажем о первых тамильских проводниках в Альпах. Наверняка отходы производства: материал, не вошедший в очерк о японских туристических группах.

Руфер, разумеется, был в отпуску, потому что передовица была подписана Лукасом Егером.

Фабио не смог заставить себя прочесть ее. Но фотографию он поневоле увидел. Новую. Лукас смотрел через плечо, словно у него не нашлось времени позировать, – так он был занят на работе. Волосы тщательно уложены, выражение лица являет собой смесь серьезности и сарказма. Хорошо смотрится, лучше, чем в жизни, подумал Фабио.

Хозяин принес кофе и сигареты. Фабио отложил газету. Так. Значит, Лукасу доверено писать передовицы. В прежнее время (насколько он помнил) ничего подобного не случалось. Что скрывалось за этим рывком в карьере? Крупное дело?

– Каузио, Росси, Беттега, – раздался над ним чей-то голос. Это был дворник Анзельмо, певчая птица, сосед по дому на Амзельвег.

– Тарделли! – откликнулся Фабио.

– Бенетти, Заккарелли! – продолжил игру Анзельмо.

– Джентиле, Куккуредду, Скиреа, Кабрини!

И оба вместе гаркнули:

– Дзофф!

Анзельмо просиял и сел за столик. Фабио не имел ничего против. Честно говоря, он даже был рад хоть чьему-то обществу.

– Я никогда не видел тебя здесь, – заявил Анзельмо.

– А я здесь в первый раз. Насколько помню. Хозяин принес меню. Анзельмо представил ему Фабио:

– Фабрицио, это Фабио из Урбино.

Они кивнули друг другу.

– Фабрицио из Монцы, – сообщил Анзельмо Фабио, а у хозяина спросил: – Что там у тебя?

– Кролик.

Когда хозяин удалился, Анзельмо спросил:

– Будешь есть или пойдешь домой?


Фабио ел. Кролик не был его любимым блюдом, тем более в такой жаркий день в шумном прокуренном местном ресторане. Но пришлось признать: он был великолепен. Фабио даже поддался на уговоры распить с Анзельмо бутылку бароло. Он даже попробовал якобы легендарный дзабайоне. Он не отказался бы даже от граппы. Но Анзельмо сделал предостерегающий знак:

– У меня дома есть граппа получше.

Таким вот образом Фабио, сытый и захмелевший, очутился в квартире дворника, на Амзельвег, 74. Он сидел на балконе, таком же, как у Марлен, за садовым столиком, таким же, как у Марлен, и смаковал граппу.

Анзельмо принес две хрустальных рюмки и торжественно их наполнил.

– Сначала только цвет, – поучал он. – У нас десять минут времени, чтобы сосредоточиться на цвете. Граппе нужно время, чтобы проснуться. Никогда не пей граппы, не подышав ею хотя бы десять минут. В этом и заключается различие между знатоком и пьяницей.

Потом Анзельмо принес два листа линованной писчей бумаги. Один листок он вручил Фабио, другой взял сам. Подняв рюмку за ножку, он поднес его к листку. Фабио пришлось последовать его примеру.

– Что ты видишь? – спросил Анзельмо.

– Ничего.

– А я вижу линии на бумаге.

– Их я тоже вижу.

– Ясно видишь?

– Пока что.

– Самое главное в молодой граппе – это цвет. Не должно быть никакого цвета. Слышишь? Нулевой цвет. Абсолютно нулевой. – Анзельмо выдержал паузу. – Ну что?

– Никакого цвета, – подтвердил Фабио.

– И никаких загрязнений? Помутнений? Осадка?

– Ничего, – подтвердил Фабио.

– Прозрачна, как родниковая вода?

– Как родниковая вода.

– Хорошо. Теперь нюхай. Три секунды. За это время ты ее ощутишь. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Но считать нельзя. Сосредоточиться только на своем носе. Готов?

Оба поднесли рюмки к носу.

– Ну? – вопросил Анзельмо через три секунды.

– Пахнет хорошо.

– Плесень, дым, кислая капуста, козлятина, гнилые яйца или пот?

Фабио собрался нюхать. Анзельмо остановил его знаком.

– Это ни к чему. Я такой не держу. Если унюхаешь в граппе плесень, дым, кислую капусту, козлятину, гнилые яйца или пот, можешь выплеснуть ее на помойку. Моя граппа пахнет орехами, земляникой, гиацинтами, персиками, розами, шалфеем, табаком, лакрицей, ванилью, пряностями, экзотическими фруктами и яблоками. Еще раз три секунды. Готов?

Они снова приблизили носы к рюмкам.

– А теперь набери в рот крошечный глоточек. Но не глотай, а подержи в полости рта, почувствуй, как расцветает вкус. Не должно быть ничего колючего, ничего жирного, или пресного, или горького. Давай!

Они набрали в рот немного граппы и держали ее во рту, пока Анзельмо не дал команды глотать.

– Ну, как?

– Чудесно, – сказал Фабио.

Анзельмо был недоволен.

– Чудесно, чудесно, я думал, ты журналист, знаешь толк в словах. Чудесно… Бестелесно! – вот как надо было сказать. Хорошая молодая граппа бестелесна.

– У меня утрачена чувствительность справа в верхней части лица.

– Как это – утрачена?

– После травмы головы. Вот отсюда досюда все онемело. – Фабио показал где. – И губы. И глотка. И зубы. Может, поэтому.

– И вкусовые пупырышки?

– Они тоже.

– Но не все же?

– Примерно четверть.

– Тогда попробуй еще раз остальными.

Фабио набрал еще один глоток, задержал граппу во рту, закрыл глаза, ждал, ждал, проглотил и замолчал.

Анзельмо затаил дыхание.

– Бестелесно, – подтвердил Фабио.

Анзельмо снова наполнил рюмки.

– Десяти минут не прошло. Мы выпили ее прежде, чем она проснулась.

Пока они ждали пробуждения граппы, Фабио узнал, что днем Анзельмо работает в какой-то сапожной мастерской. Срочный ремонт обуви.

– Хреновая работа, можешь мне поверить. Особенно в такую жару. Люди швыряют тебе на прилавок вонючие потные башмаки, и ты даже не можешь их высушить, прежде чем браться за починку. А после работы убирай мусор здесь. А ведь дворником, собственно говоря, работала моя жена.

Фабио неосторожно поинтересовался:

– И где же она?

– Откуда мне знать, где моя жена? – спросил Анзельмо. – Во всяком случае, не здесь. Может, ты ее где-то видишь? Я не вижу. Давно уже не видел. Последний раз видел год назад.

Бедняга так разволновался, что опрокинул свою граппу до истечения заветных десяти минут. И вынудил Фабио поступить так же, дабы на равных вернуться в исходное положение.

Во время следующей десятиминутной паузы Анзельмо поведал другу Фабио, что жена бросила его год назад. Ушла к его товарищу по работе! По работе!

Словечко спровоцировало Фабио в свою очередь высказаться о типах, которые не стесняются ухлестывать даже за женами своих коллег.

В ожидании пробуждения еще одной траппы Анзельмо поделился своими соображениями относительно женского пола. Затем он настоятельно предложил гостю отведать его старую граппу, выдержанную в грушевом бочонке. Он принес новые рюмки и разлил по одной.

Теперь они ждали, пока эта граппа проснется, и Анзельмо вернулся к прерванной теме.

– Все они одинаковые, – буркнул он.

– Не совсем все, – возразил Фабио, пытаясь хотя бы по очкам избавить Норину от этого разгромного счета.

– Ха! – откликнулся Анзельмо. – Ты думаешь, что твоя – другая? А к кому приходил мужик, как только ты оказался в больнице?

Граппа немного затормозила реакции Фабио. Ему понадобилось время, чтобы осмыслить сказанное.

– Ты имеешь в виду Марлен?

– Прости, теперь не стоило этого говорить.

– Рассказывай.

– А что тут рассказывать. Приходил к ней один. Вот и все. Может, просто так, безобидно.

– Много раз?

– Я не всегда торчу во дворе. По крайней мере, один раз.

– А как он выглядел?

– Молодой, твоего возраста, короткая стрижка. Недурен собой.

Фабио встал и двинулся к входной двери.

– Погоди-ка.

Не слишком твердо держась на ногах, он спустился по лестнице до почтового ящика Марлен, выудил из щели «Воскресное утро» и принес в квартиру Анзельмо.

– Этот? – спросил он, указывая на фото Лукаса.

Пришлось Анзельмо встать и принести свои очки, лежавшие рядом с телепрограммой.

– Точно он. Наверняка. Плохой снимок. В жизни он выглядит лучше.


Марлен вернулась в пять. Фабио ждал ее, лежа на диване и собираясь при первом шуме на лестнице встать и встретить ее стоя. Но был разбужен поцелуем в лоб и вопросом:

– Шнапс?

– Что?

– От тебя разит шнапсом.

Тем самым психологическое преимущество было упущено.

Фабио не сразу вспомнил, почему он так обозлен на Марлен. А когда вспомнил, попытался встать. Но на полпути потерял равновесие и снова свалился на диван.

Марлен рассмеялась:

– Ты пьян.

– У меня есть на то все основания.

Фабио все-таки воздвигся. Марлен хотела ему помочь, но он оттолкнул ее.

– Что тут понадобилось Лукасу?

Марлен не ответила. У нее был такой вид, словно нечто неизбежное наконец случилось.

– Что? – с угрозой повторил Фабио.

Марлен скрылась в ванной.

– Да, да, подумай, прежде чем отвечать.

У Фабио был мерзкий вкус во рту. Он открыл холодильник. Минералки не было. Только две бутылки Бифиба и надорванный пакет густого персикового сока, который обожала Марлен.

Он открыл кран над раковиной на полную мощность и подождал, пока струя остынет. Набрал полный стакан и проглотил воду. Она все еще была тепловатой. Он закурил сигарету и подождал, пока Марлен со своим ответом выйдет из ванной.

Она вышла без ответа.

Фабио загородил ей дорогу и сказал:

– Что. Тут. Понадобилось. Лукасу.

– Мы можем это обсудить, когда ты протрезвеешь.

– Когда я протрезвею, меня здесь не будет.

Марлен вздохнула и протиснулась мимо него. Он хотел ее задержать, но для этого слишком плохо держался на ногах.

Марлен закурила и подошла к его письменному столу. Левой рукой она поддерживала локоть правой руки, державшей сигарету на высоте рта.

– И что же ты хочешь узнать?

– Когда я был в больнице, ты трахалась с Егером?

– Нет. Следующий вопрос.

– Нет?

– Нет.

– Тогда зачем он сюда шлялся?

– Он не шлялся.

– Шлялся. У меня есть свидетели.

– Если хочешь знать, он был здесь один-единственный раз.

– Для обсуждения профессиональных проблем? – Вопрос показался ему знакомым.

– У меня были трудности. Лукас был очень мил. Он немного обо мне позаботился.

– На это он мастер.

– Это не то, что ты думаешь.

– А что?

Она раздавила сигарету, взяла большую сумку, которую брала с собой на выходные, и удалилась в спальню.

Фабио последовал за ней. Она начала распаковывать сумку.

– Я знаю, что произошло.

Марлен молчала.

– Лукас украл у меня мой сюжет.

Марлен выбросила в корзину грязное белье.

– А ты ему в этом помогла.

Она вынула из сумки свою косметичку и запихнула сумку в шкаф.

– Я расследовал большое дело. Когда Лукас заметил, что я потерял память, он украл у меня материал и стер все данные, связанные с этим делом. В редакции и здесь.

Марлен уселась на пуф перед туалетным столиком и воззрилась на него.

– Ты впустила его сюда и сказала: «Прошу покорно, вот его письменный стол, приятного аппетита».

Марлен продолжала молчать.

– Слушай, ты! Я задал тебе вопрос! – Это прозвучало излишне громко.

– Ты меня пугаешь, – тихо произнесла Марлен.

– А ты думаешь, что вы меня не пугаете? – Это прозвучало все-таки слишком громко.

Фабио сделал шаг и замахнулся. Марлен, защищаясь, обеими руками закрыла лицо.

– Я не бью женщин! – заорал Фабио. Он выдернул ящик туалетного столика, вытащил оттуда свой «палм» и сунул ей под нос.

– Вот! – Ничего более оригинального не пришло ему в голову.

Марлен заплакала.

– Не реви. Если кто и должен реветь, так это я.

Но Марлен плакала навзрыд. Фабио немного постоял и поглядел, как она сидит, скорчившись на пуфе и сотрясаясь от рыданий. Теперь он должен был либо утешить ее, либо покинуть помещение.

Он покинул помещение.


Фабио проснулся от слепящего света лампы. Он лежал на диване. За окном было темно. Марлен зажгла свет. Она сидела на краю дивана и, похоже, вполне владела собой. Только привыкнув к свету, он обратил внимание на ее покрасневшие глаза.

– Лукас сделал это ради тебя.

– Что?

– Ты влез в такое дело, которое могло тебе повредить.

– Это он так сказал?

Марлен кивнула.

– И чтобы оградить меня от меня же, он украл мои материалы и стер мои файлы, планы и магнитофонные записи? – заорал Фабио.

– Он сказал, что очень немногие люди получают шанс стереть ошибку своей биографии.

– А он сказал, о какой такой ошибке шла речь?

– Сказал только, что это дело причинит тебе огромный вред.

Фабио встал.

– Мне и, вероятно, твоему работодателю ЛЕМЬЕ?

Марлен не ответила.

– Он упоминал ЛЕМЬЕ?

– Это не главное. Я сделала это ради тебя.

– Ах! Все только и делают, что заботятся обо мне. Я тронут! – Фабио снова повысил голос.

Глаза Марлен снова наполнились слезами. Фабио вынул сигарету и предложил сигарету ей. Они закурили.

– Ты настолько наивна?

Она пожала плечами.

– Неужели ты в самом деле думаешь, что таким образом защитишь своих боссов? Лукас украл сюжет, чтобы опубликовать его под своим именем.

– Почему же он этого не сделал? Давным-давно?

– Возможно, ему не хватает фактов, или он выжидает подходящий момент, откуда мне знать. Но он опубликует мой сюжет, можешь не сомневаться. Сегодня он уже примеривается к должности главного редактора. – Фабио взял с письменного стола несколько помятый номер «Воскресного утра» и сунул передовицу ей под нос. Она даже не взглянула в ту сторону.

– А зачем ты спрятала мой «палм»? Ведь файлы все равно стерты?

– А то бы ты заметил.

– Что?

– Для старых файлов в ноутбуке имелось объяснение: ты уже давно ничего не архивировал из «палма». Но как можно было объяснить, что ты в него так долго ничего не заносил? Никак.

Некоторое время Фабио собирался с мыслями.

– А Лукас об этом не подумал?

– Я это сообразила, когда он уже ушел.

– А почему ты его спрятала? Почему просто не выбросила?

– Я не выбрасываю вещи, которые стоят почти тысячу франков.

Фабио охватило странное чувство. Как будто ему нужно удержаться стоймя на плавающей в воде губке. Он сел.

Во рту накопилась слюна, Фабио задыхался. Он поднялся, доковылял до ванной, встал на колени перед унитазом. Его вырвало. Кролик, дзабайоне, три стакана бароло, шесть рюмок граппы и подтверждение всех подозрений – это было больше, чем мог переварить его желудок.

14

Фабио поднял голову. Острая боль пронзила виски, глазницы, плечи и позвоночник.

Он открыл глаза и попытался выпрямиться. Рассвет еще не наступил. Но воздух, вливавшийся в открытую дверь балкона, уже был горячим. Он лежал на диване одетый, опираясь головой на подлокотник.

Он осторожно выпрямился. Казалось, какой-то молот ударял по чувствительному нерву в затылке. Левая рука онемела. Он коснулся ею правой половины лица. Рука не почувствовала лица. Лицо не почувствовало руки.

Что произошло вчера? Марлен призналась, что была сообщницей Лукаса.

Везде валялась одежда, на письменном столе скалил пасть наполовину уложенный чемодан, на полу исторгал содержимое черный рюкзак.

Теперь он снова вспомнил: его тошнило, потом он продолжал спорить и каким-то образом кончил тем, что решил немедленно убраться отсюда. Его попросили? Нет, сам захотел.

Рука медленно обретала чувствительность. Обеими ладонями он растер затылок, откинул голову назад, повращал ею направо, налево, опустил подбородок, пока не ощутил, как растягиваются мышцы на затылке.

Он сделал пятьдесят спокойных вдохов и выдохов, пытаясь сконцентрироваться только на них, но в мозгу возобновился все тот же треп. Все те же фразы, обрывки мыслей, имена.

Он встал, подошел к холодильнику, не нашел минералки, наполнил стакан тепловатой водой из-под крана и осушил его.

Дверь в спальню была закрыта, несмотря на ночную духоту. Фабио подошел к двери, протянул руку к дверной ручке, передумал и отправился в ванную. Увидев себя в зеркале, он получил представление о том, как будет выглядеть в пятьдесят лет.

Он повернул кран и долго обеими ладонями споласкивал лицо.

После чего его состояние ничуть не улучшилось. Ему хотелось избавиться от мерзкого вкуса во рту, но он не нашел своей зубной щетки. Бритва тоже исчезла. Он уже упаковал свой несессер.

Он выдавил на указательный палец немного пасты Марлен, протер зубы и десны и прополоскал рот.

Потом провел мокрыми пальцами по волосам.

Завершив таким образом свой утренний туалет, он вернулся к двери в спальню и тихо нажал на ручку.

Дверь была заперта.

Все указывало на более глубокий разлад, чем тот, который он помнил и – в свете нового дня – считал уместным.


Фабио сел на диван и задумался о том, как ему следует себя вести, когда Марлен выйдет из спальни. Выжидательно? Холодно? Равнодушно? Благодушно? Насмешливо?

Размышляя над этим, он заснул, а когда был разбужен восклицанием Марлен:

– Ах, ты еще здесь? – вопрос отпал сам собой.

Не сказав больше ни слова, Марлен удалилась в ванную, после чего снова скрылась в спальне, не удостоив его ни единым взглядом.

Она вышла из спальни в короткой юбке и просторном полотняном топе, на миг остановилась, холодно поглядела на него и бросила:

– Чао.

– Чао, – ответил Фабио.

– Когда будешь уходить, брось ключ в почтовый ящик.

Фабио кивнул, Марлен ушла.

Почему, интересно, в такие минуты женщины смотрятся лучше всего? – спросил он себя.


Первым делом он позвонил Норине. Ее он не застал и оставил на мобильнике сообщение: «Ничего срочного, но при случае позвони мне. На мобильник. Ты же знаешь, я уехал от Марлен».

Потом он отзвонил тренеру по тай-чи, сообщив, что не придет, «ввиду отсутствия душевного равновесия».

Он обнаружил свой несессер в рюкзаке между рубашками. Побрился, принял душ, оделся и начал упаковывать вещи.

Около десяти он позвонил Фреди и условился с ним насчет обеда. Фреди предложил «Бертини». Как будто это был единственный ресторан в городе, где имелся кондиционер.


– Почему такая срочность? – спросил Фреди. Он снял черный полотняный пиджак, положил его на скамью рядом с собой и остался в белой рубашке и полосатом ало-зеленом галстуке.

– Можешь оказать мне любезность? – спросил Фабио.

Лицо Фреди окаменело, как в прежние времена, когда он, играя в защите, прикидывал, кому бы передать свободный пас.

– Мне нужно какое-нибудь жилье. На время. Похоже, Фреди испытал облегчение.

– Ты завязал с этой… как ее?

– Марлен.

– Ты ничего не закажешь?

Фабио еще не заглянул в меню, а официант со своим блокнотом уже стоял около стола.

– Только салат.

Фреди сделал заказ по полной программе: закуска, паста и мясное блюдо.

– Почему ты ничего не ешь? – поинтересовался он.

– Из-за вчерашнего. Перебрал граппы.

– Вот поэтому-то и нужно есть.

– Найдется у тебя что-нибудь в смысле жилья?

Фреди порылся в кармане брошенного на скамью пиджака, вытащил оттуда крошечный мобильник и набрал номер. Со стороны это выглядело так, будто он уткнулся тяжелой головой в кулак и разговаривает сам с собой.

Когда принесли закуску, он принялся за еду, не прерывая переговоров. Один раз коротко спросил, взглянув на Фабио:

– Мебель есть?

– Письменный стол с тумбой и стул.

– Ему нужно с мебелью, – сказал Фреди в телефон.

К тому времени, когда он завершил переговоры, с закуской было покончено.

– После обеда поедем за ключами, – информировал он Фабио.


Через два часа Фабио на грузовом такси прибыл в пансион «Флорида». За отдельные чаевые водитель помог ему втащить стол на второй этаж. Тумба, стул, чемодан, рюкзак и несколько сумок влезли в лифт.

Фабио получил комнату номер восемь. Она представляла собой помещение с двуспальной кроватью, тумбочкой, мягким креслом, журнальным столиком, встроенным шкафом, кухонной нишей, ванной и душем, раковиной и унитазом. Все это умещалось примерно на двадцати квадратных метрах. На палас давным-давно кто-то пролил бутылку красного вина. Единственное окно было закрыто занавеской с узором из пальмовых листьев. Отдернув занавеску, он распахнул окно и выглянул на улицу. Штернштрассе. В самом центре района.

Он переложил свою одежду в шкаф. Большинство вещей нуждалось в стирке. Потом оборудовал рабочее место. Письменный стол вставал только у окна. Но лишь при условии, если открутить ножки у журнального столика и вместе со столешницей затолкать под кровать.


В вестибюле фирмы ЛЕМЬЕ было пусто, если не считать охранника в стеклянной будке. Он поманил Фабио к себе.

– Мое имя Фабио Росси. У меня назначена встреча с доктором Марком.

Вахтер с важным видом перелистал список заявок. Он явно только недавно заступил в вечернюю смену, был свежевыбрит и благоухал кремом после бритья. Фабио обратил внимание на его крашеные волосы, седые у корней. На бейджике с логотипом ЛЕМЬЕ значилось его имя: «Йозеф Кляйн, служба безопасности».

Господин Кляйн набрал внутренний номер. Через мгновение он почтительно произнес:

– Господин доктор, к вам господин… – и вопросительно взглянул на Фабио.

– Росси, – подсказал Фабио.

– Господин Росси. Он говорит, ему назначено. – И искоса взглянул на Фабио. – Понятно. Всего доброго, господин доктор.

Он встал со своего кресла, указал на лифт и объяснил:

– Восьмой этаж. Выйдя из лифта, пойдете по коридору направо. Последний кабинет слева, там написано. Господин доктор Марк вас примет.

Фабио понял, что, будь господин Кляйн на месте доктора Марка, он никогда бы не удостоил его аудиенции.


Коридор восьмого этажа был устлан ковром. Никаких автоматов, ни кофейных, ни множительных, ни копировальных, только стильные витрины с экспонатами умеренных цветов. Никаких черных досок, фирменных календарей и служебных объявлений, только старые приобретения из художественного фонда фирмы.

На последней двери висела табличка: «Доктор Клаус Марк, главный технолог по пищевым продуктам».

Фабио постучал дважды, но никто не отреагировал. Он открыл дверь. В приемной никого.

– Заходите! – пригласил его голос из другой комнаты.

Дверь была полуоткрыта, Фабио вошел.

Большой угловой кабинет с двумя окнами во всю стену. На письменном столе – только плоский экран с клавиатурой, перед ним мягкое начальственное кресло. К узкой стороне стола придвинут стол для переговоров на четыре персоны. У одного окна – диван и английские клубные кресла из искусственно состаренной кожи.

На диване, нога на ногу, сидел доктор Марк.

– Прошу садиться, – произнес он с улыбкой и указал на одно из кресел напротив себя.

Фабио сел.

У доктора были выцветшие голубые глаза, а ресницы и брови того же блеклого желтого цвета, что и тщательно причесанные редкие волосы, просвечивающие на затылке. Кожа на лице и на руках казалась восковой и бесцветной. Фабио обратил внимание на его чистые, тщательно наманикюренные, с большими лунками, ногти, сиявшие, как любовно отполированный раритет. Их края были отшлифованы, как лезвия бритвы. Фабио представлял себе доктора Марка иначе.

– У вас полчаса, как договаривались. Самое позднее, в половине седьмого мне нужно уходить. Что вас интересует?

Фабио извлек свой диктофон:

– Вам это не помешает?

Доктор Марк покачал головой. Фабио установил диктофон на запись.

– Не знаю, известно ли вам, что я попал в катастрофу, о которой ничего не могу вспомнить.

– Я понятия не имел.

– В результате у меня пропали некоторые материалы и сведения. В частности, фрагменты нашей беседы.

– Вы говорите, что в результате какого-то несчастного случая потеряли материалы?

– Несчастного случая или нападения. Расследование продолжается.

– Понимаю. О каких фрагментах беседы идет речь?

Ответ Фабио последовал незамедлительно:

– О тех, которые касаются исследований доктора Барта.

Доктор Марк, не моргая, глядел в глаза Фабио.

– Барт?

– Контролер продуктов питания, фирма ЛАБАГ.

– Мне это имя ничего не говорит. Что за исследования они проводят?

– О содержании прионов в продуктах питания.

– Да, это тема. Но я не припоминаю, чтобы мы с вами ее обсуждали. И в каком же аспекте ведутся эти исследования?

– Барт разработал метод тестирования, который позволяет обнаружить прионы даже в самых минимальных количествах.

Доктор Марк рассмеялся:

– Я бы об этом услышал. Мы все ищем такой метод. Ваш доктор Барт мог бы разбогатеть.

– Мой доктор Барт мертв.

– Ах так. Что произошло?

– Он покончил с собой.

– Вот видите, я был прав. – Он снова стал серьезным. – Человек, который в наши дни смог бы обнаружить в продуктах питания минимальные количества прионов, не имел бы причины для самоубийства.

На журнальном столике лежала стопка бумаг. Доктор Марк придвинул ее к себе.

– Позвольте задать вам нескромный вопрос, господин Росси. Ваша память… как таковая… она не пострадала от несчастного, так сказать, случая?

На это Фабио не купился:

– Значит, вы не припоминаете этого фрагмента нашей беседы?

– Он не имел места, господин Росси. – Доктор Марк перелистнул бумаги и вытащил из стопки пестрый проспект. Буквами в виде разных продуктов на нем было написано: Functional Food. – Вот проспект, который вам, должно быть, еще незнаком, в то время он еще не был напечатан. Здесь содержится весьма полезное резюме нашего тогдашнего разговора. Вы, журналисты, вечно представляете себе функциональное питание в виде пилюль или сырных палочек. Но речь идет совсем о других вещах, о расширении перечня из двадцати восьми витаминов и минералов, о включении в него важных компонентов, таких, как жирные кислоты омега-три, которые содержатся в рыбе, или так называемые олигосахариды, сложные углеводы, поддерживающие кишечную флору, и так дальше. Функциональное питание – это продукты, обогащенные скрытыми питательными веществами из других продуктов. Молоко с клетчаткой, апельсиновый сок с кальцием и так дальше. Фантазии пределы не положены.

Доктор Марк протянул ему проспект:

– Возьмите, здесь все сказано.

Он предложил ему и остальные бумаги. Это были пресс-релизы, экспозе, фотографии продуктов, копии газетных вырезок и распечатки рекламных текстов.

Фабио взял все. К одному из пресс-релизов была пришпилена визитная карточка. На ней значилось: Отдел прессы. Марлен Бергер, PR-ассистентка. И почерком Марлен: Привет. М.


В киоске, наискосок от «Флориды», Фабио купил кусок пиццы. Тесто было размякшим, а сыр – подгоревшим. Он съел половину, а остаток бросил в контейнер, служивший одновременно стойкой.

В его комнате чувствовался какой-то запах, на который он обратил внимание еще при заселении. Тогда он его не узнал, а теперь понял: пахло мешком от пылесоса, из которого долго не вытряхивали пыль.

Фабио распахнул окно и задернул занавеску с пальмовым узором. Было еще слишком рано, чтобы ложиться спать, но ему хотелось немного отдохнуть. Он устал. Он был сбит с толку. Не раздеваясь, он растянулся на кровати.


Его разбудил автомобиль. Не монотонное урчание уличного транспорта, которое его убаюкало, но шум одного-единственного автомобиля, пронесшегося прямо под его окном. Звук постепенно удалялся и наконец затерялся в гуле других моторов, который, в свою очередь, то усиливался, то затихал. Движение за окном слабело. Кажется, было уже поздно.

Фабио нащупал выключатель ночника и зажег свет. Абажур когда-то приходил в соприкосновение с лампочкой, отчего красный пластик в одном месте украсился коричневым шрамом.

Часы Фабио показывали четверть второго ночи. Он проспал больше пяти часов. Рубашка и брюки были влажными и мятыми.

Он встал и побрел в ванную. Занавеска с бамбуковым узором понизу пошла от влаги серыми пятнами. Но, по крайней мере, вода из душа текла с нормальным напором, и то хорошо.

Фабио подставил под струю ладонь, отрегулировал температуру воды и только после этого встал под душ. Но как только он намылился, давление упало, и струя остыла. Фабио включил нагреватель, чтобы немного согреть воду, но тут давление снова поднялось, и струя стала горячей, как кипяток.

Фабио ополоснулся холодной водой, вытерся и проклял Фреди.


Единственное, откуда не пахло пылесосом, был холодильник. Он пах холодильником. Фабио открыл его в надежде, что предыдущий жилец забыл в нем минералку. Надежда не оправдалась.

Он разыскал в груде грязного белья несколько сравнительно чистых вещей, оделся и вышел из дома.

Штернштрассе угомонилась. Время от времени по ней проезжал автомобиль: такси или поздний искатель приключений. Киоск с пиццей был закрыт. Кое-где горели неоновые рекламы ночных заведений и баров. Он зашел в первый попавшийся под названием «Карамба».

Народу в баре было мало. Элвис пел «Love me tender». Несколько посетителей сидели у стойки, несколько девиц составляли им компанию. За одним из столов четверо мужчин играли в карты, еще трое за них болели.

Фабио подошел к стойке. Пожилая барменша с ресницами а-ля Хильдегард Кнеф подняла на него усталый взгляд.

– У вас найдутся три бутылки минеральной воды? Навынос?

– Минералка по восемнадцать.

– Продашь навынос? Слушай, я живу тут поблизости. Только сегодня въехал, и в доме – шаром покати.

Барменша исчезла за какой-то дверью. Молодая девица сползла со своего табурета и подошла к нему. На ней сверкали золотые трусики, чуть больше плавок.

– Тебя как зовут? – спросила она.

– Фабио.

– Джессика. Купишь мне пикколо?

– Может, в другой раз.

Джессика притиснулась к нему и поцеловала. Фабио отпрянул.

– Голубой? – спросила она.

– Да, – ответил он.

Барменша вернулась с двумя литровыми бутылками минеральной воды.

– От меня лично. Шесть франков. О'кей?


Перед «Флоридой» стояли молодая негритянка и пожилой белый мужчина. Она как раз открывала парадную дверь. Когда Фабио подошел, она окинула его подозрительным взглядом. Он показал ей свои ключи: «Я здесь живу». Похоже, ее это успокоило. Они вошли, и Фабио посмотрел ей вслед. Ее прическа состояла из сотен мелких косичек, длина мини-юбки не превышала ширины ладони, а ноги начинались там, где у ее спутника обозначался верх живота.

В лифте помещалось только два человека. Когда дверь закрывалась, женщина ему подмигнула. Световое табло погасло, Фабио вызвал лифт вниз. Лифт благоухал экзотическими духами, шлейф которых тянулся до соседней двери.


– Я полагал, что ваша цель – все вспомнить, а не забыть обо всем. – В словах доктора Фогеля звучал упрек. Фабио совершил ошибку, рассказав ему о своей дегустации граппы. – Люди напиваются, чтобы потерять контакт с реальностью. А не для того, чтобы его найти.

Разрыв с Марлен он тоже не одобрил.

– Вам нужны упорядоченные отношения, господин Росси. Если вы живете, как опустившийся холостяк, вы добиваетесь прямо противоположного результата. Помиритесь с вашей подругой. Работайте. Взрослейте.

Во время тренировки памяти Фабио выглядел жалко. Он должен был запомнить двадцать архитектурных памятников, а когда ему это не удалось, расположить в правильном порядке двадцать четыре рисунка. У него создалось впечатление, что доктор Фогель намеренно выбрал для него особенно трудные упражнения.

Пожимая на прощанье мягкую, влажную руку доктора Фогеля, он спросил:

– Вы можете себе представить ученого пятидесяти двух лет, который бросается под поезд только из-за того, что у него отбирают некую задачу?

– Если он страдает врожденной склонностью к самоубийству, ему достаточно и меньшего повода.

– А если не страдает?

– Наверное, недостаточно.


Вернувшись в пансион, Фабио обнаружил, что дверь его номера открыта, а перед ней стоит тележка уборщицы. В комнате находилась пожилая женщина.

– Что вы здесь делаете? – спросил Фабио.

– Уборку, – ответила женщина.

Теперь Фабио припомнил, что Фреди упоминал об уборке комнат.

– Я могу отдать вам в стирку белье?

– Да, но это дорого.

– Сколько?

– Частным образом дешевле.

– А что быстрее?

– Частным образом.

Когда женщина вымыла ванную и застелила постель, он отдал ей свое белье, и она обещала завтра же вернуть половину.

– Меня зовут фрау Мичич, – сказала она, покидая номер.


В номере все еще пахло пылесосом, хотя фрау Мичич таковой не применяла. Фабио уселся за письменный стол. «Работайте», – сказал доктор Фогель.

Он зарылся в материалы, которые вручил ему доктор Марк. В них содержалось множество восторгов по поводу новых возможностей усовершенствования природы. Фабио не мог поверить, что подобная тема вызвала бы у него интерес, если бы за ней не скрывалось что-то другое. Он решил исходить из того, что все это как-то связано с опытами доктора Барта. До тех пор, пока ему не придет в голову нечто лучшее.

Но что общего могли иметь опыты Барта с «функциональной пищей»?

Через час он натолкнулся на фразу о том, что некоторые продукты, помимо клетчатки, витаминов, минеральных веществ и кальция, обогащаются и белками. А прионы, как он выяснил, есть не что иное, как животные белки с искаженной структурой.

О происхождении белков, которыми обогащаются продукты, в проспектах не говорилось ничего. Фабио врубил компьютер и начал искать в Интернете.

Вскоре он наткнулся на источники, которые не исключали, что белковое питание для культуристов может содержать животные жиры неопределенного происхождения, то есть рискованный материал, то есть прионы.

Он набрал прямой номер доктора Марка. Он не ожидал, что получит от него полезную информацию, но хотел услышать, как тот отреагирует.

Уже после второго звонка отозвался коммутатор.

– Я набрал номер доктора Марка, – сказал Фабио.

– Господин доктор Марк всю неделю находится за границей.

– Еще вчера он был здесь.

– Нет, он улетел в воскресенье.

– Я разговаривал с ним.

– Я тоже. Много раз. По телефону. Он в Чикаго. Соединить вас с кем-нибудь другим?

Фабио чуть не брякнул: «Да, с госпожой Марлен Бергер». Но все-таки сказал:

– Нет, спасибо. – И положил трубку.

С кем же он разговаривал, если не с доктором Марком?

Он снова зарылся в Интернет. Под ключевым словом «+ЛЕМЬЕ+Организация» он быстро обнаружил список руководящих сотрудников фирмы с фотографиями. Хотя эти господа и были все на одно лицо, «доктор Клаус Марк, главный технолог по пищевым продуктам», отнюдь не походил на его вчерашнего собеседника. У него была густая черная шевелюра и кустистые брови.


Как раз в тот момент, когда Фабио собрался выходить из дома, раздался звонок. Он нажал на клавишу домофона:

– Да?

В трубке был слышен только уличный шум.

– Алло! – произнес он несколько громче.

В дверь постучали. Фабио посмотрел в дверной глазок, увидел черные косички, открыл дверь.

Это была вчерашняя негритянка, с большой чашкой в руке.

– T'as du café?[6] – спросила она.

Она была в саронге, завязанном узлом на груди.

– J'entre?[7] – спросила она.

Фабио впустил ее. Она протянула ему руку:

– Саманта.

– Фабио. Сожалею, но у меня в доме ничего нет. Я как раз собрался в магазин.

– И кофе нет?

– Я пью только эспрессо.

– Сойдет.

– У меня нет кофеварки.

– Как же ты готовишь свой эспрессо? – Голос у нее был низкий, а ее французский – горловой и певучий.

– В том-то и дело, что я не могу его приготовить.

– Значит, и выпить не можешь.

– Именно.

Она окинула его испытующим взглядом. И вдруг расхохоталась. Выдала всю гамму смеха – восходящую и нисходящую. Фабио стоял рядом и вежливо улыбался.

– Я пью только эспрессо, – передразнила она его. – Но у меня нет кофеварки. – И снова ее смех раскатился на несколько октав. Потом резко оборвался. – Можешь захватить кофе и для меня?

– С удовольствием. Какой сорт?

– Любой, лишь бы не для кофеварки.

– Растворимый?

Она поглядела на него серьезно:

– C'est ça.Растворимый. У тебя найдется, чем писать?

Фабио взял с письменного стола шариковую ручку и лист бумаги:

– Этого хватит?

– Надеюсь, – улыбнулась она.

Саманта уселась за его письменный стол и принялась писать. Длиннющие сверкающие ногти отнюдь не облегчали ей задачу. Наконец она закончила и вручила ему список из одиннадцати пунктов.

– Только если это тебя не затруднит.

Разумеется, это его не затруднит.

– Когда вернешься, постучи в мою дверь, три раза быстро, три медленно. – Она продемонстрировала условный стук. – И я пойму, что это ты.


Вернувшись с покупками, Фабио постучал в ее дверь. Три раза быстро, три медленно.

– Поставь все у двери, дорогой! – послышалось из-за двери.

Он поставил у порога две сумки и снова отправился за покупками, на сей раз для себя.

Когда он вернулся, сумки, оставленные перед дверью Саманты, исчезли.

15

Фельдауская дуга пользовалась особым предпочтением самоубийц по разным причинам. Одной из них была транспортная доступность. Сюда можно было добраться городским транспортом или за пятнадцать минут дойти пешком от ближайшей железнодорожной станции и примерно за то же время от конечной автобусной остановки. И там и там можно было перейти по подземному переходу на другую сторону железнодорожного пути, а оттуда через лесок до дуги рукой подать.

Один раз Фабио уже приезжал сюда. Когда вел расследование для репортажа о машинистах. Тогда в лесу было холодно и мокро, пахло влажной землей и свежими дровами, сложенными вдоль просеки.

Немного тогдашней прохлады пришлось бы сегодня очень кстати. Время близилось к пяти, несколько часов подряд солнце беспрепятственно выжигало траву на обочинах пыльной тропинки.

Где-то на полдороге начинался плавный подъем, а через пятьдесят метров он достигал высоты железнодорожной насыпи и сливался с ней. Гравийное покрытие и рельсы лишь слегка выделялись на поросшей травой площадке.

Маленькая платформа, окруженная плотным подлеском, располагалась в тени нескольких буков. На краю, как старые крестьянские шкафы, возвышались две посеревшие от непогоды поленницы.

Фабио стоял на том месте, где уставшие от жизни люди в последний раз задумывались, прежде чем пересечь тропинку и узкую полоску растительности и встать на рельсы.

Он приблизился к краю насыпи.

Фельдауская дуга изгибалась так плавно и была проложена так добротно, что скорые поезда могли проходить ее со скоростью сто двадцать пять километров в час. Машинисты имели обзор всего на двести пятьдесят метров, а дальше рельсы исчезали в лесу.

Можно ли заставить кого-нибудь стоять здесь неподвижно в течение нескольких оставшихся секунд, пока на него не надвинутся шестьсот тонн железа?

В подлеске много укрытий, куда можно спрятаться, толкнув свою жертву на рельсы. И откуда можно незаметно держать ее под угрозой в безвыходном положении.

И даже если машинист не успевает затормозить, у него достаточно времени, чтобы увидеть, как кого-то толкнули на рельсы или как кто-то встал на них по собственной воле.

И все-таки: как можно, находясь в подлеске, вынудить кого-то броситься под поезд? Оружием? Держа человека под прицелом? Почему этот человек должен изобразить самоубийство, даже если ему грозит убийство?

Фабио услышал шум. Запели, загудели рельсы. Раздался протяжный свисток поезда. Нарастающий грохот заставил его отступить на несколько шагов.

Локомотив пронесся мимо Фабио, как взрыв. В какой-то момент воздушная волна чуть не сбила его с ног. Вагоны, оглушительно дребезжа, все грохотали, грохотали, грохотали, оставляя за собой серое марево пыли и железа.

Фабио с трудом сдержал слезы.


На шесть часов Фабио назначил встречу с Хансом Гублером. Тот жил за городом, по той же автобусной линии, которая вела к Фельлауской дуге, всего на несколько остановок ближе к городу.

Дом Гублера находился в железнодорожном поселке, построенном в сороковые годы. Весь поселок состоял из четырех кварталов, каждый квартал – из восьми рядов двухэтажных коттеджей, у каждого коттеджа имелись палисадник и огород. Раньше в огородах сажали овощи. Теперь почти везде зеленели газоны с садовыми беседками, голливудскими качелями и надувными бассейнами.

Гублеры занимали угловой дом, один из немногих, где в огороде еще росли овощи. Фабио открыл низкую калитку, по гравийной дорожке между розовыми клумбами прошел к дому и позвонил.

Одно окно рядом с входной дверью было распахнуто. За ним располагалась кухня. Фабио понял это по запаху из духовки. Похоже, в доме пекли фруктовый пирог.

В узком окне, прорезанном в двери, показалась женщина. Она вытерла фартуком руки и открыла дверь.

– Добрый вечер, господин Росси, – сказала она, протягивая ему руку. У нее были короткие седые волосы, худое загорелое лицо и голубые глаза. – Муж в огороде, вы же знаете дорогу.

Фабио ничего не сказал Гублеру о провалах в своей памяти.

Линолеум в коридоре был натерт воском, стены окрашены в белый цвет, слева и справа висели в ряд несколько черно-белых художественных фотографий с североафриканскими сюжетами, и больше ничего, никаких безделушек. Дверь в конце коридора вела на небольшую крытую террасу, увитую виноградом. За террасой располагался огород.

Ханса Гублера не было видно. Только пройдя несколько шагов по узкой дорожке, Фабио обнаружил его лежащим на животе между кочанами салата.

– Господин Гублер? – осторожно, чтобы не напугать, окликнул он хозяина.

Гублер поднял голову.

– Что, уже шесть?

Он встал с земли, отряхнул штаны и пошел навстречу Фабио. Стройный седой мужчина среднего роста, тоже загорелый благодаря работе в огороде.

– Садитесь же за стол. – Он подошел к крану в стене дома и вымыл руки. Вода вытекала в лейку, подставленную под кран. Он вытер руки о штаны, но все прислушивался к журчанию. Когда лейка наполнилась, он завернул кран и присел за стол к Фабио.

– Я вот думаю, не установить ли автомат для поливки. Это сэкономит воду, но будет стоить нервов… Я прочел вашу статью…

– И что?

– Я на пенсии, имею право говорить что думаю. Мне не понравилось.

Такой прямоты Фабио не ожидал. И все-таки спросил:

– Почему?

– Да как вам сказать? – Вопрос не был риторическим. Гублер в самом деле задумался, как сказать то, что он имел в виду. – Ваша статья из тех, где автор выдвигает свой тезис и приводит только те факты и мнения, которые его подтверждают. «Злость машиниста на самоубийцу» – заголовок настолько хлесткий, что никого уже не интересует, как оно бывает на самом деле.

– Вы так считаете?

– Так оно и есть. Ведь это же, разумеется, чепуха. Никто из нас не злится на бедняг, которые не видят иного выхода. Каждый, кто пережил такое, это знает. А вы представьте себя на месте машиниста, который беспомощно сидит в своей кабине и несется на живого человека. Вы на него смотрите, вы ощущаете наезд. Только трепачи утверждают, что испытывают злость. Это они сами себе внушают, им так легче. На самом деле мы не ненавидим этих людей, мы чувствуем, что связаны с ними. Мы – часть их судьбы.

Госпожа Гублер принесла поднос с двумя стаканами, сахарницей и запотевшим кувшином. Не спрашивая согласия, она наполнила стаканы.

– Лимонад. Если он для вас слишком кислый, вот виноградный сахар.

Когда она ушла, Гублер продолжал:

– Мы не злимся, можете мне поверить. Мы печалимся.

Фабио был смущен. Он отхлебнул лимонада.

– Что там? – спросил он, чтобы хоть что-то сказать.

– Свежевыжатый лимон, вода, лед и немного виноградного сахара. Вы хотели расспросить меня об Андреасе Барте. – Он произнес это имя как имя старого знакомого.

– До сих пор непонятно, почему он покончил с собой. Но похоже, что это могло быть связано с его работой.

Гублер кивнул.

– Это всего лишь смутная догадка. Возможно, он столкнулся с чем-то, что поставило его в безвыходное положение.

– С чем?

Фабио пожал плечами:

– Он был контролером продуктов питания. Возможно, он обнаружил нечто, что было кому-то неприятно.

– А при чем тут я?

– А что, если Андреас Барт оказался на рельсах не по своей воле? Что, если его кто-то толкнул? Или еще как-то заставил это сделать?

– Полиция уже задавала мне этот вопрос. Они всегда об этом спрашивают.

– И что вы ответили?

– Что не могу сказать. Мы всегда так отвечаем. Но между нами: он просто стоял там и ждал. Никто его не толкал. И не вынуждал. Я видел его глаза. Он этого хотел.

Фабио задумчиво кивнул.

– Что, не вписывается в вашу концепцию? Фабио почувствовал, что его застали врасплох.

– Не совсем.

– А что говорит по поводу этой теории его жена?

– Она тоже ничем не может мне помочь.

– Как ее дела?

– Она уехала отдыхать.

– Рад это слышать. Тогда она казалась обреченной. Не хочу вас выгонять. Но есть ли у вас еще вопросы? Мне нужно заняться установкой аппаратуры, мы завтра уезжаем на несколько дней. Такой уж мы народ, машинисты на пенсии. Не можем долго выдержать, когда пейзаж стоит на месте.

Прощаясь, Фабио сказал:

– То, что вы сказали о моем очерке, об этом тезисе, который я хотел подтвердить… Боюсь, в чем-то вы правы.

Ханс Гублер хлопнул его по плечу.

– Смотрите, не повторите того же с Андреасом Бартом.


Неужели старый машинист прав? Неужели он снова пытался подогнать факты под свой тезис?

Наступил вечер. В открытое окно проникал шум улицы и выхлопные газы. Фабио лежал на кровати, заложив под голову руки и пытаясь привести в порядок мысли.

Неужели это верно? И он завяз в истории, которая грозит ему крупными неприятностями? Неужели из-за нее он схлопотал по черепу? Неужели Лукас из-за этого стер все следы расследования? Чтобы его защитить? По дружбе?

Нет. Лукас ему не друг. Друг не воспользовался бы ситуацией.

А Норина? Она знала, что Лукас знаком с Марлен? Что Марлен сказала Лукасу, что Фабио ей нравится, и Лукас не то чтобы устроил, но все-таки поощрил их встречу? Норина знала о той роли, которую сыграл ее рыцарь и утешитель? И самое главное: знала ли она о визите – визитах? – Лукаса к Марлен?

Он подошел к телефону и набрал номер Норины.

– Да? – ответил мужской голос.

Мысль, что трубку телефона Норины может поднять Лукас, была такой невообразимой, что в первой момент он потерял дар речи. Потом спросил:

– Норина там?

– Нет.

Фабио помолчал, потом сказал:

– Где мой очерк, Лукас?

– Какой очерк?

– Где мой очерк?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Где мой очерк? – в третий раз спросил Фабио и положил трубку.

Мимо дома медленно проехала машина с включенной на полную мощность аудиоаппаратурой. Фабио взял с тумбочки сигареты, закурил. «Где мой очерк, Лукас?» – бормотал он.

Он сел за стол, врубил компьютер, открыл электронную почту и написал: Где мой очерк, Лукас?

Это было его первым сообщением с тех пор, как редакция заблокировала ему доступ к издательскому серверу и он сделал себе новый почтовый ящик. Второе письмо он послал Норине. Тема: Любовь; текст: Я тебя люблю. Ф.


Фабио никогда еще не видел «Ночлежку» такой пустой. Те, кто не уехали в отпуск, торчали на террасе «Ландэгга», надеясь, что озеро принесет хоть немного прохлады. Заняты были всего несколько столов, в основном приезжими из сельской местности, пожелавшими раз в жизни тоже посидеть в городском баре.

Фабио не усидел у себя в комнате. Если человек сам себе чужой, ему противопоказано постоянное пребывание в чуждом антураже. Может быть, здесь, в таком знакомом окружении, он встретится со старым Фабио. А если нет, то хотя бы убьет пару часов.

За стойкой стоял Нерон. Фабио был знаком с ним еще со времен «Чек-пойнта» и «Розиты», двух баров в городе, где он работал прежде. Фабио всегда сомневался, что Нерон – его настоящее имя. Он напоминал молодого Питера Устинова в роли императора Нерона, разве что выглядел еще более омерзительно.

– Привет, – сказал Нерон и поглядел на него вопросительно.

– Что-нибудь против жары.

Нерон снял с полки стакан, подошел к морозильнику, наполнил стакан кубиками льда и поставил перед Фабио.

– Через каждые две минуты суешь один кубик себе за шиворот. Что будешь пить?

– Что-нибудь антидепрессивное. Безалкогольное.

Это заставило Нерона показать оба золотых зуба.

– Я рад, что ты снова в форме.

– Вовсе нет.

– Так ведь говорили, что ты лежишь в коме.

– А ты больше верь всяким глупостям.

– Такая профессия. Выпьешь что-нибудь? Угощаю. Как-никак, первая выпивка после комы. – Похоже, Нерон и вправду был рад заполучить собеседника в такой спокойный вечер. Фабио тоже не прогадал. Он заказал безалкогольное пиво, которое у стойки бара смотрелось лучше, чем минералка.

Пообщавшись с Нероном почти час, он начал приходить в себя.

– Ты расстался с Марлен? – неожиданно спросил Нерон.

Фабио тряхнул головой.

– Тяжелый удар.

– Она переживет, – небрежно заметил Фабио.

– Она прилагает к тому усилия, – с ухмылкой заметил Нерон, указывая кивком на шумную компанию, которая как раз входила в кафе. Среди женщин была Марлен. Ее платье только чудом держалось на фигуре, а рука была закинута за шею молодого человека с аккуратной бородкой-эспаньолкой.

Теперь и она увидела Фабио, приподняла плечи и брови, несколько секунд продержалась в этом положении и снова опустила и то и другое. Фабио ответил таким же жестом сожаления.

Марлен снова повернулась к своему спутнику, а Фабио – к своему бармену. Он заказал еще пива.

– Без алкоголя?

– Может, немного, – ответил Фабио.


Домой он вернулся к полуночи. Кто-то подсунул ему под дверь почтовый конверт, где лежали чеки покупок для Саманты, точно соответствующая им сумма денег и карточка с большим красным отпечатком поцелуя.


На следующее утро Фабио явился на силовую тренировку. Джей весь урок не оставлял его в покое, наращивал вес штанги, сокращал интервалы между подходами и увеличивал их число. В конце занятия он взвесил и обмерил Фабио, привел его в свой крошечный кабинет и проверил данные в компьютерном файле.

– Спроси меня, как твои успехи.

– Как мои успехи?

– Никак. Нулевые.

На стеллаже стояла целая батарея различных энергетических напитков и белковых микстур. Указав на них, Фабио поинтересовался:

– Может, оттого, что я не принимаю всего этого.

– Может, надо бы принимать.

Фабио постучал по своей голове:

– Вредно для верхнего этажа.

Джей продемонстрировал один из своих накачанных бицепсов:

– Если у тебя такое, верхний этаж без надобности.

– Ты всерьез так думаешь?

– Это вы думаете, что мы всерьез так думаем.

– Кто это – вы?

– Вы – умники хреновые, которых приходится вытаскивать из-под штанги в сорок кило.


В одиннадцать Фабио явился в отдел кадров. Его вызвала Сара Матей. «Чтобы урегулировать неулаженные вопросы».

Разговор происходил в кабинете Коллера, начальника отдела кадров. Его недолюбливали, как всякого кадровика, который знает свое дело. Он пригласил главного бухгалтера Нелля. У Фабио сохранились о нем неприятные воспоминания, связанные в основном с финансовыми отчетами.

Все «неулаженные вопросы» касались денег. Коллер исходил из того, что Фабио сам согласился уволиться до истечения срока. Он ссылался на то место в заявлении Фабио, где говорилось: «В случае, если мне будет найдена замена до наступления этой даты, я, разумеется, согласен с более ранним сроком увольнения».

В качестве компромисса он предложил ему поделить разницу.

А Фабио предлагал считать, что раз с ним произошел несчастный случай, то срок его увольнения отодвигается до выздоровления. Сошлись на том, что ему выплатят жалованье за все время до указанной в заявлении даты, то есть до конца августа.

Когда этот вопрос был улажен, Нелль заявил, что вычтет из жалованья суммы, за которые Фабио не может отчитаться. Фабио, едва сдерживая ярость, уступил, но с условием, что перерасчет будет сделан при выплате остатка.

В заключение Нелль выложил на стол четыре квитанции об уплате счетов: за железнодорожный билет в Римбюль и обратно, за обед в вагоне-ресторане, за поездки на такси из Римбюля на фирму ПОЛВОЛАТ и обратно в Римбюль. Все четыре счета были датированы 22 мая и подписаны закорючкой Фабио.

– Не знаю, к какой теме их подшить. Может быть, вы знаете.

– Господин Нелль, – сказал Фабио громче, чем было принято в этом кабинете. – Я страдаю ретроградной амнезией, которая начинается восьмого мая и заканчивается примерно двадцать третьего июня. Как же я, черт возьми, вспомню, чем занимался в Римбюле двадцать второго мая?

Нелль бросил беспомощный взгляд на Коллера. Тот поспешил его поддержать:

– Не следует так кричать, господин Росси. Просто никто в редакции не может объяснить, что вы там делали. Мы подумали, что, может быть, речь идет о ваших личных делах. Мы не требуем, чтобы вы вспомнили этот день, но возможно, у вас там живут родственники или имеются какие-то связи.

– Я не езжу к родственникам за счет редакции. Если у вас имеется квитанция, значит, речь шла о работе.

– Мы просто спросили. Да и сумма не так уж велика – сто восемьдесят четыре тридцать. – Нелль взял квитанцию и завизировал ее одним из своих омерзительных росчерков.


Перед уходом Фабио заглянул в редакцию. Он нашел Сару в ее кабинете.

– Ну, как все прошло? – осведомилась она.

– Он позвал своего цепного пса. Не знаю, кто из них хуже. Они хотели вычесть у меня командировочные за двадцать второе мая. Ты случайно не знаешь, что я потерял в Римбюле на фирме ПОЛВОЛАТ?

Сара покачала головой.

– Может, твое крупное дело?

– В Римбюле? Ты можешь поискать в компьютере?

Сара набрала ключевое слово ПОЛВОЛАТ. На экране высветились адрес и телефон. И примечание: «Молочный спрей в порошке» и «Специальный порошок».

– А вдруг ты права, – сказал Фабио. – А вдруг это и есть крупное дело.

Сара вручила ему два письма. Оба оказались пресс-релизами, адресованными лично ему. Адрес был написан от руки.

– Пересылать тебе твою почту?

Она записала в свой ежедневник его новый адрес.

– Симпатичный район, – только и сказала она по этому поводу.

– Да, кстати, что происходит с моей электронной почтой?

– Автоматически пересылается на сервер с твоим личным ящиком.

– Но туда ничего не попадает.

Сара заглянула в список.

– Ну, как же, все переправляется на fabio_ 22@yellonet.com.

– Я не знаю этого адреса.

Сара полистала свои документы.

– Ты сам мне его дал.

– Когда?

– Пятнадцатого июня.

Фабио записал электронный адрес и распрощался.


На двери лифта висела табличка «Лифт не работает, техосмотр». Фабио пошел пешком. На втором этаже кто-то шел навстречу. Лукас. Он шел вверх по лестнице, опустив голову. Фабио остановился на ступеньке.

Лукас продолжал подниматься. Увидев ноги Фабио, он поднял глаза, остановился и покраснел.

– Привет, – произнес он.

– Привет, – ответил Фабио. Он стоял тремя ступенями выше и вполне смог бы врезать Лукасу ногой по физиономии. Почему он не сделал этого? Он уже сотни раз в своем воображении избивал его всеми мыслимыми способами. А теперь, стоя перед ним, не смог мобилизовать в себе достаточно ненависти, чтобы плюнуть ему в лицо. Лукас выглядел как всегда. Как старый знакомый. Тот Лукас, которого Фабио ненавидел, был не таким, как тот, что смотрел на него сейчас снизу вверх.

– Как дела? – спросил Лукас.

– Ничего. А твои?

– Приемлемо.

– А как поживает Норина? – услышал Фабио свой вопрос.

– Много работает. Послушай, давай поговорим.

– О чем?

– Обо всем.

– Обо всем говорят с друзьями.

Лукас поднялся на три ступени до площадки. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Фабио слышал запах его пота. Он милый, твой приятель, сказала однажды Норина, но ему следует чаще мыться. А теперь она делит с ним постель.

Эта мысль немного придвинула Лукаса, стоящего перед ним, к Лукасу, которого он ненавидел.

– Где мой очерк, Лукас?

– Какой очерк?

– Очерк, который ты у меня украл. Очерк, следы которого ты стер. Очерк, ради которого ты влез в мой компьютер и «палм». Очерк, ради которого ты присвоил материалы доктора Барта. Очерк о ЛЕМЬЕ.

Лукас поискал и нашел нужные слова:

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

Он лгал. Фабио его знал. Без всякого сомнения, он лгал. Он лгал, лгал, лгал.

– Спасибо. Это все, что я хотел узнать, – сказал Фабио и оставил его стоять на лестнице.


На постели лежала его выстиранная одежда. Свежая, выглаженная, благоухающая и аккуратно рассортированная: рубашки, брюки, майки, нижнее белье и носки. Госпожа Мичич, вопреки своему обещанию, принесла все уже сегодня.

Фабио открыл шкаф. Ему в нос ударил запах затхлости. Он закрыл шкаф и оставил вещи лежать на постели.

Он запустил компьютер и проверил почту в слабой надежде на то, что Норина отреагировала на его объяснение в любви. Она не отреагировала.

Он написал ей новое послание того же содержания. Тема: Любовь; текст: Я люблю тебя, Ф.

Глядя на записку с электронным адресом fabio_22@ yellonet.com, который дала ему Сара, он размышлял. Если он является клиентом этого провайдера, то должен иметь к нему доступ. Но он не нашел пароля на жестком диске. Вероятно, и пароль тоже пал жертвой зачистки, устроенной Лукасом.

Ему потребовалось двадцать минут, чтобы заново установить свой адрес. Паролем могли быть только футбольные имена «Тарделли» или «Альтобелли». Подошло Тарделли.

Он кликнул почтовый ящик, и система начала выдавать накопленные сообщения. Их оказалось двадцать два.

В дверь постучали, он посмотрел в глазок и увидел маленькие черные косички. Он открыл.

– T'es seul, ты один?

– Très seul, совсем один, – ответил Фабио, впуская Саманту. Она была без макияжа, на сей раз ее саронг был перекрещен на груди и завязан узлом на шее. Без грима она выглядела еще моложе.

– Что поделываешь? – спросила она.

– Работаю. А ты?

Ее глаза наполнились слезами.

– Плачу.

– Почему?

– Тоска по родине. – Теперь по щекам на шею прямо в ямочки над ключицами скатились две слезы.

– Ты откуда? – вопрос был задан, чтобы отвлечь Саманту от печальных мыслей, но привел к обратному результату.

– Гваделупа! – всхлипнула она, обхватила его за шею и спрятала лицо у него на груди.

Фабио прижал ее к себе и погладил шелковистую спину. Он чувствовал, как его белая рубашка становится влажной, и надеялся, что чернокожие женщины не пользуются тушью для ресниц.

– Есть у тебя носовые платки? – спросила она через некоторое время.

Фабио принес из ванной упаковку бумажных платков. Она вытерла лицо и глаза, высморкалась и попыталась улыбнуться. Это удалось ей лучше, чем можно было ожидать.

– Есть у тебя что-нибудь выпить?

– Минералка, кола.

– Колы, пожалуйста.

Фабио вынул из крошечного холодильника бутылку, налил два стакана и протянул ей один. Она отпила один глоток.

– У тебя найдется, чем заправить?

– Лед? Лимон?

Она покачала головой:

– Спиртное.

– Нет, извини.

– Я сейчас. – Она вышла и тут же вернулась с бутылкой бесцветной жидкости.


– За Гваделупу! – провозгласила она, открутила крышку и собралась налить ему. Фабио прикрыл рукой свою колу.

– Спасибо, мне нужно еще поработать.

– Мне тоже, не упрямься. – Она занесла бутылку над его стаканом. Фабио покачал головой. Саманта сдала позиции, щедро разбавила свою колу алкоголем, сделала глоток и вздохнула.

– Лучшее средство от тоски. Что у тебя за работа?

– Пишу.

– Понятно, в пьяном виде не пойдет.

– А у тебя?

– Танцую.

– Но ведь и у тебя в пьяном виде не пойдет.

– Под хмельком оно лучше. Это танцы с раздеванием.

– Ах так.

Она указала на одежду, разложенную на кровати:

– Съезжаешь?

– Нет. Шкаф воняет.

– Все воняет, – подтвердила Саманта. – Я пользуюсь духами. Есть у тебя духи?

– Туалетная вода.

– Сойдет. – Саманта ушла в ванную, вернулась оттуда с флаконом «Acqua di Parma» и опрыскала ею полки шкафа. Щедро, не мелочась.

– Эй, ты не очень-то, вода дорогая.

– Духи и должны быть дорогие, иначе они никуда не годятся.


Саманта пила свое лекарство от тоски и рассказывала о Гваделупе.

– На Гваделупе, – утверждала она, – ты не можешь умереть с голоду. Если проголодаешься, ешь то, что растет у нас на острове. Бананы, кокосовые орехи, ананасы, папайю. Каждый может угощаться. C'est зa le Guadeloupe! Вот что такое Гваделупа!

– Тогда почему ты здесь?

– Parce que j'suis conne. Потому что я дура. После третьего стакана она поинтересовалась:

– Тебе не помешает, если я немного вздремну? Я тихонечко.

Не ожидая ответа, Саманта отодвинула одежду Фабио, улеглась на кровать и закрыла глаза. Через минуту она уже спала.


Фабио снова повернулся к экрану.

Большинство из двадцати двух сообщений, переправленных ему редакцией, рекламировали услуги, которыми пользовался Фабио: специализированный поиск, газеты онлайн, интернетные магазины, новости от производителей компьютерных программ; сомнительные предложения кредитов, письмо с цитатой из далай-ламы; два бланка подписки на порносайты.

Частных писем было всего два. Одно от коллеги из Рима – приглашение заглянуть на его домашний сайт. И только одно-единственное письмо не было переправлено из редакции, а адресовано ему лично: fabio_22@yellonet.com.

Самое же интересное в этом письме был адрес отправителя: fabio_22@yellonet.com.

Фабио послал это сообщение сам себе 18 июня. За три дня до происшествия. Тема значилась как «архив» и содержала только один документ. Ничего особенного. Во время работы над репортажами он часто страховался, отсылая тексты самому себе. На случай, если забарахлит компьютер, у него сохранялась копия в сервере.

Приложенный текст назывался «1-я версия». Фабио скачал его на жесткий диск, открыл и прочел:

Шокошок (рабочее название). Вариант: Завещание доктора Барта.

Пятница, 27 апреля, дождливый серый день был самым подходящим для того, что собирался совершить доктор Андреас Барт, 52 лет. Он навел порядок в своем рабочем кабинете, сел в свой красный «вольво» и поехал по направлению к го роду. На автобусной остановке Фельдау он припарковал машину, запер ее, пешком по подземному переходу пересек железнодорожные пути и дошел до Фельдауской дуги. Там он встал на рельсы и ждал, пока его не переехал скоростной из Женевы.

Никто не мог объяснить, почему он так поступил. Пока его жена, Жаклина Барт, 49лет, разбирая его архив, не обнаружила коробку, шокирующее содержимое которой предоставила в распоряжение «Воскресного утра ».

Доктор Барт был химиком, специалистом по продуктам питания. Он руководил отделом контроля фирмы ЛАБАГ, престижной частной лаборатории, выполняющей заказы частных предприятий и государственных инстанций. Одной из задач доктора Барта была разработка новых лабораторных методов. Самым главным из его проектов было создание метода, позволяющего обнаружить в продуктах питания минимальные количества прионов.

Прионы – это белки, структура которых по непонятным пока причинам видоизменилась. Доказано, что именно прионы являются возбудителями коровьего бешенства и с весьма большой степенью вероятности – его человеческого аналога, болезни Крейцфельдта – Якоба, которая примерно через шесть месяцев после появления первых симптомов приводит к ужасной смерти.

Далее следовало краткое описание болезни и ее симптомов.

Доктор Барт разрабатывал параллельно два варианта своего метода. Незадолго до Рождества прошлого года один из них (он назвал его LTX Brth) показал первые результаты. Он позволил в ходе лабораторного эксперимента обнаружить прионы, инъецированные в колбасную массу.

Доктор Барт повторил опыт с другими продуктами: кондитерскими изделиями, супами быстрого приготовления, молочными продуктами, шоколадом, замороженными блюдами. И всегда ему удавалось выявить прионы, которыми он загрязнял продукты на стадии изготовления.

В феврале произошло нечто странное: во время опыта по технике отбора проб анализ одного не инъецированного прионами батончика шоколада дал положительный результат. Доктор Барт усомнился. Он провел множество контрольных анализов. С тем же результатом: шоколад содержал прионы. Он проверил другие упаковки продукта. С тем же результатом. Он проверил другие серии продукта. С тем же результатом.

Он проверил другие батончики шоколада той же марки. Результат тот же.

Он проверил другие шоколадные изделия этого оке производителя. Тот же результат.

Первое подозрение доктора Барта пало на молоко. До сих пор молоко считалось безопасным ингредиентом шоколада. Еще ни разу не удалось установить наличие в нем прионов. Но для изготовления шоколада используется сухое молоко, порошок. При производстве порошка содержание в нем жиров может быть повышено путем впрыскивания молочных жиров. Или каких-то других.

Доктор Барт выяснил, что для изготовления шоколада, показавшего при тестировании на прионы положительный результат, использовалось сухое молоко, которое – по халатности или по соображениям экономического характера – обогащалось коровьим жиром, получавшимся из отходов бойни.

Архивные документы доктора Барта представляют собой, в основном, точные записи экспериментов и результаты тестов. Из них понятно, что он вступил в контакт с фирмой-производителем. Но непонятно, что именно подтолкнуло его к трагическому решению.

Первый батончик, давший положительный результат анализа на прионы, был изготовлен фирмой ЛЕМЬЕ, занимающей третье место среди мировых производителей шоколада. По промышленному выпуску ЛЕМЬЕ занимает даже не трети, а второе место. Каждый третий батончик, каждая третья плитка, которые мы съедаем, изготовлены на фирме ЛЕМЬЕ. А мы потребляем много шоколада. Европейцы съедают в среднем семь кило в год. А швейцарцы – почти двенадцать.

Когда вы в последний раз ели шоколад фирмы ЛЕМЬЕ?

– Эй! – произнес голос у него за спиной. Фабио испугался. Он совсем забыл о Саманте. – Шери?

Он обернулся. Ее саронг задрался вверх, обнажив тщательно ухоженные кудрявые волосы на лобке.

– Займемся любовью?

Фабио покачал головой.

– Бесплатно.

Он покачал головой.

– Почему нет?

Фабио подумал о Норине и Лукасе, о Марлен и бородке-эспаньолке и не нашел подходящего ответа.


С тех пор как он очнулся в больнице, ему каждый раз при пробуждении требовалось время, чтобы понять, где он находится. Он каждый раз испытывал облегчение, обнаружив, что он не в больнице.

На сей раз он не был в этом уверен. Пахло больницей. Он осторожно открыл глаза. Полутьма, жара, открытое окно, за окном ночь. На потолке отражаются цветные огни. С улицы доносится шум транспорта. Он голый, весь в поту. Рядом с ним, засунув большой палец в рот, лежит чернокожая девушка. Фабио не мог вспомнить ее имя. В нем много букв а. Анастасия, Амалия, Амапола.

От нее пахло алкоголем. Не вином, не шнапсом, не шампанским или пивом. Алкоголем врачей и больниц. Похоже, тот спирт, которым она сдобрила свою колу, был высокопроцентным. Ром с Гваделупы. Теперь он вспомнил ее имя: Саманта. Саманта с Гваделупы.

Она открыла глаза, сказала:

– Черт! – и мгновенно вскочила на ноги. – Который час? – спросила она, заворачиваясь в саронг.

Фабио включил ночник и глянул на часы.

– Без двадцати десять.

– Черт! – повторила она. – Почему ты меня не разбудил? Я начинаю в девять.

– Я тоже только что проснулся. – Пока Фабио оправдывался, Саманта исчезла из комнаты.

Что с ним происходит? Он нашел ключ к загадке, которая столько недель не давала ему покоя, и первым делом – что? Первым делом переспал со стриптизеркой.

Крупное дело существовало. Оно было крупнее, чем он мог вообразить. Почему же он не использовал оставшееся до вечера время, чтобы предпринять какие-то шаги?

Фабио встал под душ и начал подбирать нужную струю – горячую, холодную, слабую, сильную.

Саманта оставила в его теле приятное послевкусие. А какие шаги он должен был предпринять? Позвонить по телефону? Огорошить людей своим открытием? Произвести расследование?

Пока не найдутся документы из архива доктора Барта, его текст останется столь же бездоказательным, как и любое голословное утверждение. Разве что рискованней.

Когда Фабио вытирал лицо, ему показалось, что онемевшая щека на миг обрела чувствительность.


– Да-а? – раздался в трубке заспанный голос Норины.

– Ты уже спишь?

– Да. Мы снимали целую ночь и полдня.

– Извини.

Оба замолчали.

– Почему ты звонишь? – спросила Норина.

– Я завтра уезжаю.

– Надолго?

– Увидим.

Молчание.

– И поэтому ты звонишь?

– Я беру с собой мобильник. Мало ли что случится.

– Что может случиться?

– Мало ли что.

Норина зевнула.

– Ну, спокойной ночи. Желаю не скучать.

– Я еду не развлекаться, – возмутился Фабио. Но Норина уже повесила трубку.

16

Фабио успел на последний поезд до Неаполя с пересадкой в Милане. Плацкартные места были проданы, а в общих вагонах расположились американские пешие туристы с рюкзаками и вонючими кроссовками. Фабио всучил крупные чаевые кондуктору спального вагона и получил место в пустом купе на двоих. Об этом трюке он узнал от своего отца и всегда сомневался, что трюк работает.

Едва поезд отправился, Фабио разделся до белья и улегся на узкую койку.

Размеренный перестук колес убаюкал его прежде, чем они доехали до Фельдауской дуги.


Всякий раз, выходя на перрон в Милане, он чувствовал себя так, словно входил к себе домой. Все тут было ему знакомо. Запах раскаленных от езды составов, серый рассвет, эхо громкоговорителей. Даже люди в большом здании вокзала казались ему старыми знакомыми.

Фабио с удовольствием выпил бы аперитив в каком-нибудь баре. Но у него оставалось всего десять минут, чтобы купить газеты и найти место в прицепном вагоне на Неаполь.


Поездка до Центрального вокзала в Неаполе занимает шесть часов. Фабио почитал, подремал, съел что-то в вагоне-ресторане, поглядел в окно, сделал вид, что не понимает английского, когда какая-то пара из Девенпорта попыталась втянуть его в разговор об отеле «Европа», и по телефону отменил визит к доктору Фогелю.

– Где вы находитесь? – закричал тот. – Вас плохо слышно.

– В Италии.

– Что вы там делаете?

– То, что вы мне рекомендовали: работаю.

– За этот визит я все равно пришлю вам счет, половину суммы. Вы слишком поздно его отменили.

– А страховая компания оплачивает пропущенные посещения?

– Нет.

– Тогда проставьте всю сумму.

Фогель изобразил затяжной приступ смеха. Фабио изобразил разъединение.


В Неаполе он прождал сорок минут, после чего сел на разболтанный местный поезд до Солерно.

Отель «Санта Катерина» находился в двадцати пяти километрах от вокзала. Таксист просил сто шестьдесят тысяч лир, Фабио сторговался за сто двадцать тысяч и занял место в машине.

Дорога вилась вдоль скалистого побережья залива. Водитель открыл все окна. Воздух был такой же горячий, как на Штернштрассе. Но он благоухал, как положено: пиниями и морем.

Не доезжая двух километров до Амальфи, машина въехала в ворота гостиницы. На вывеске, кроме названия «Отель Санта Катерина», фигурировал ряд звезд. Фабио насчитал пять.


Гостиница, построенная на самом красивом участке Амальфийского побережья, напоминала Афонский монастырь: дерзко вписывалась в скалы и террасы, заросшие пиниями, пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями, олеандрами и бугенвилиями.

Фабио предполагал найти здесь скромный пансионат, соответствующий бюджету вдовы, отнюдь не утопающей в роскоши. Он намеревался снять комнату. Одиночные номера на одну ночь обычно свободны, это он знал по своему опыту репортера. И он бы проваландался в пансионате до тех пор, пока не встретился бы с Жаклиной Барт, которая – он проверил это перед своим отъездом – все еще жила здесь. На отель класса люкс он не рассчитывал. А здесь, пожалуй, не снять ничего дешевле, чем за триста тысяч лир.

Он ошибся. Самый дешевый номер стоил пятьсот тысяч. К счастью, свободных номеров не оказалось.

Администратор был очень любезен. Он сделал несколько звонков и нашел для Фабио комнату в Амальфи.

– Сто тридцать тысяч лир, пойдет? – спросил он, прикрывая рукой трубку.

Фабио заказал на вечер столик в ресторане и взял такси до Амальфи. На чай администратору он оставил двадцать тысяч лир. Положение обязывает, подумал он.


Гостиница называлась «Буссоль» и располагалась на променаде набережной. Комната Фабио была одной из немногих, не выходивших на море. Но зато, высунувшись из окна, можно было увидеть Амальфийский собор.

Фабио распаковал свои вещи, побрился, принял душ и переоделся. Он захватил вторую пару брюк, одну рубашку поло и одну белую. Пиджак из бежевого хлопка немного помялся в дороге, и Фабио не был уверен, что в таком пиджаке он будет отвечать высоким требованиям «Святой Катерины». Во всяком случае, галстук не помешает.

Он шагал целеустремленно, как будто его ждали. Только туристы шляются без дела, а Фабио терпеть не мог, когда в Италии его принимали за туриста. Он пересек площадь у пристани и направился к соборной площади. Там он прошелся мимо магазинов и заглянул в первый же, где, по его разумению, можно было купить галстук.

Он открыл дверь, и тут же прозвенел колокольчик. В помещении пахло лавандой, на встроенных в стены стеклянных витринах красовались шелковые шарфы, галстуки, перчатки, кружевные носовые платки и прочие аксессуары. В большом стеклянном ящике лежали слегка запыленные сувениры: кольца для салфеток, запонки, ложечки для мокко и брелоки с гербом Амальфи. На двух стеллажах выстроились панамы: ряд дамских, ряд мужских.

Пожилая сгорбленная женщина медленно вышла из задней комнаты. У нее были темно-красные губы и глаза, прикрытые тяжелыми фальшивыми ресницами. Она одарила Фабио очаровательной улыбкой и столь профессиональными советами, что он выбрал не один, а два галстука – мягких, с изящным узором. Их можно было завязать тем маленьким элегантным узлом, который так нравился Фабио.

Он расплатился кредитной карточкой. Пока старая дама оформляла платеж, он рассматривал выставленные вещи. В одной из витрин лежали кораллы – подвески с крошечными веточками кораллов, пусетки, кольца, резные фигурки. В центре экспозиции были выложены бусы из ровных красных кораллов, образуя кольцо вокруг миниатюрной, с палец, девичьей фигурки.

– Это нимфа Амальфи, – пояснила старая дама, положив телефонную трубку, и вручила ему чек. – Великая любовь Геркулеса. Когда она умерла, он похоронил ее в самом красивом на земле месте и назвал это место ее именем – Амальфи.

– Сколько она стоит?

– Она не продается.

– А бусы?

– Бусы дорогие. Их изготовили в те времена, когда здесь еще добывали кораллы. Такого цвета и такого качества вы не найдете больше нигде.

– Сколько стоит?

– Миллион двести тысяч лир.

Почти тысяча франков. Но у него на счету пока лежат почти десять тысяч. Да еще поступит окончательный расчет из редакции. Он купил бусы.


Была половина восьмого. Солнце уже скрылось за холмами. Но, судя по кроваво-красному цвету воды, оно как раз сейчас погружалось в море где-то под Капри.

Фабио стоял у балюстрады террасы и глядел, как в Амальфи один за другим зажигались огни. Далеко внизу около бассейна и пляжного павильона дежурный мальчуган складывал зонты. Где-то за спиной Фабио приглушенно переговаривались гости, собравшиеся перекусить и выпить в ожидании ужина.

Когда все будет позади, думал Фабио, я приеду сюда с Нориной.

Он прошел в бар и заказал безалкогольный напиток (что вполне соответствовало антуражу), занял одно из старинных кресел в прохладном мраморном холле и закурил.

Когда через некоторое время в холле появилась и направилась к бару Жаклина Барт, он не сразу ее узнал – так изменили женщину загар и макияж. Он помнил темные волосы и строгую прическу, а теперь по ее плечам струились светлые пряди. Она была в полотняном, фисташкового цвета платье без рукавов, застегнутом у самого горла, и туфлях на плоской подошве.

Только когда он привстал и она ответила ему слабым нелюбезным наклоном головы, он убедился, что не ошибся.

– Вряд ли это случайность, – сказала она, протягивая ему руку. Со времени их последней встречи она помолодела на несколько лет.

– Сожалею, что вынужден побеспокоить вас во время вашего отдыха.

– Что вас вынуждает?

Бармен принес ей бокал шампанского. Фабио не заметил, когда она успела его заказать.

– Некоторые новые обстоятельства.

– А нельзя было обсудить их по телефону?

– Будь это возможным, я не потратил бы на поездку сюда шестнадцать часов.

Она глотнула шампанского. Ее рука немного дрожала.

– Видите, вы заставляете меня нервничать.

– Зря вы так волнуетесь. У нас с вами общие интересы.

– Сомневаюсь. Вы собираетесь говорить о моем муже, а я хочу его забыть.

– Я не собираюсь говорить о вашем муже. Я собираюсь говорить о том, что он вам оставил. О том, что вы отдали мне.

– Я отдала вам его биографию. Вы хотите говорить не о моем муже, а о его жизни.

– Теперь я знаю, что вы на самом деле мне тогда доверили, госпожа Барт.

Она отвела взгляд и задумалась. Потом допила шампанское и поставила пустой бокал на мраморную столешницу полукруглого бара.

– Давайте поговорим за едой.

Она провела его к круглому столику с грандиозным видом на потемневшее море и береговые огни. Столик, рассчитанный на четыре персоны, был накрыт только на одну. Как только они уселись, официант принес второй прибор.

– Вот за что я люблю этот отель, – сказала госпожа Барт. – В любом другом отеле этой категории одиноким женщинам отводят вдовий столик где-нибудь за колонной, или около кухонной двери, или в самом центре зала, где вас выставляют на всеобщее обозрение. Вы никогда не обращали на это внимание?

– Я редко бываю в отелях такой категории, – признался Фабио.

– А с одинокими мужчинами не происходит ничего подобного. Вам везде достался бы приличный стол. Только женщин сажают так, словно хорошие отели сговорились показать всему свету, как обременительны одинокие женщины. Я всегда их жалела. А теперь стала одной из них.

Официант принес меню и бокал шампанского.

– Выпьете со мной? – спросила она.

– Нет, спасибо.

– У вас, журналистов, прямо как у полицейских? На службе не пьете?

– Нет, нет. Мне нельзя. – Фабио указал на свою голову.

– Вы все еще ничего не помните?

– Вспоминаю понемногу.

– Вот как, – отозвалась она. Ответ ей не понравился. – Эти равиоли с лимоном – здешнее фирменное блюдо. И всевозможная жареная рыба.

Фабио последовал ее рекомендации, не заглядывая в меню.

– Два раза, – сказала она официанту. И обратилась к Фабио: – Угостите меня сигаретой?

Фабио предложил ей сигарету и поднес огонь. Она глубоко затянулась.

– Все собираюсь бросить.

Фабио тоже закурил.

– А я все собираюсь начать.

Жаклина Барт глотнула шампанского.

– Давайте покончим с этим делом.

Фабио вынул из нагрудного кармана маленький диктофон.

– Вы не возражаете, если я его включу?

– Возражаю.

Ответ застал Фабио врасплох. Вопрос был задан просто так, из вежливости.

– То есть вы не хотите записывать наш разговор на кассету?

– Я не даю вам интервью. Это личная беседа.

Фабио спрятал диктофон в карман и достал блокнот.

– И не надо стенографировать.

Фабио указал на свою голову:

– Но у меня плохо с памятью.

– Вот и потренируйте ее.

Официант принес два стакана минеральной воды и початую бутылку красного вина.

– Вы разбираетесь в вине? – спросила госпожа Барт.

– Увы, нет.

– Я тоже нет. Здесь подают местное, из Кампаньи. Я изучаю его уже три дня. Вот это и то вкуснее, – указала она на узкий пустой бокал.

– Вы знаете, чем занимался ваш муж последние несколько месяцев своей жизни?

– Мы никогда не говорили о его работе. Я ничего в этом не смыслю, а у него не хватало терпения объяснить.

– Он разрабатывал метод обнаружения прионов в продуктах питания. Прионы – это белки, вызывающие коровье бешенство и болезнь Крейцтфельдта – Якоба.

– Что такое прионы, знаю даже я.

– А знаете ли вы, что он действительно нашел такой метод и обнаружил прионы в различных сортах шоколада фирмы ЛЕМЬЕ?

Она покачала головой.

– Это следует из материалов, которые вы мне тогда доверили.

Трое музыкантов на террасе заиграли неаполитанские мелодии. Негромкая, приятная музыка не мешала беседе.

– Вы вручили мне материалы, не зная их содержания?

– Я знаю содержание материалов, которые дала вам. Должно быть, вы имеете в виду какие-то другие.

– Госпожа доктор Барт…

Она перебила его:

– Обойдемся без доктора. Это ученое звание мужа.

– Госпожа Барт, я знаю, что содержалось в этих бумагах.

– В таком случае я еще меньше понимаю, о чем мы с вами говорим.

Два официанта принесли равиоли.

Некоторое время они ели молча. Она первой прервала молчание:

– Почему бы вам просто не опубликовать ваши материалы и не оставить меня в покое?

Фабио сдался:

– Потому что у меня их больше нет. Вот так.

Она кивнула, как будто знала ответ заранее:

– Вы их потеряли?

Он пожал плечами:

– Они исчезли.

– Но вы знаете, что они у вас были?

– Да. Я написал об этом.

Один из официантов убрал тарелки.

– Чего конкретно вы хотите от меня, господин Росси?

– Существуют ли копии?

Она покачала головой.

– Хотя бы какой-то части документов?

Та же игра.

– Но материалы существовали?

– Нет. Вы что-то перепутали.

– Вы знакомы с Лукасом Егером?

На какой-то момент вопрос выбил ее из колеи.

– Кто это?

– Один журналист. Он вместе со мной работал по этому делу. – И, неожиданно для себя, по наитию, добавил: – Он приходил к вам в июне, когда я лежал в больнице. – По ее виду Фабио понял, что она не решается подтвердить или оспорить это заявление. Она ушла от ответа:

– При чем здесь он?

– Я думаю, что документы у него и вы работаете с ним.

– Вы заблуждаетесь, господин Росси.

Официанты принесли два жареных морских языка и предложили их разделать.

– Мы сами справимся, не так ли? – Жаклина Барт взглянула на Фабио. Он кивнул.

Пока они счищали с костей белое мясо, Фабио развивал свою мысль:

– Я скажу вам, что, по-моему, произошло. Вы отдали мне доказательства. Я провел расследование, перепроверил результаты и попытался предать дело гласности. Кого-то это не устроило, и я получил по черепу. При этом я практически потерял память. Когда Лукас понял, что я больше не помню об этом деле, он украл его у меня. Соблазн был велик. Для каждого журналиста такой материал – грандиозный шанс. А вас он каким-то образом вынудил работать исключительно с ним. Вот как я вижу эту историю.

– Вы видите ее в ложном свете.

– Тогда скажите мне, как ее следует видеть. – Фабио, не глядя, целыми кусками засовывал в рот рыбу.

– Это правда, господин Лукас Егер был у меня.

Фабио бросило в жар. В последнее время это случалось с ним каждый раз, когда подтверждалось очередное подозрение относительно Лукаса.

– Но он не хотел, чтобы я вступала с ним в сговор. Он хотел, чтобы я не работала с вами.

– Что в лоб, что по лбу. Ведь документы у него.

– Он сказал, что это дело доставило вам неприятности и доставит их в будущем.

Фабио покачал головой.

– Невероятно, – пробормотал он.

– Что вас так шокирует? Вы же сами сказали, что из-за этого вас чуть не убили.

– Меня шокирует, что он использует подобный предлог, чтобы получить возможность самому опубликовать этот сюжет.

Жаклина Барт перенесла скелет морского языка на тарелку для костей и принялась за нижнюю половинку рыбы.

– Почему же он до сих пор не сделал этого?

– Может быть, ему все еще чего-то не хватает.

– А вы не можете представить себе другую причину?

– Например?

Она глотнула вина, покачала головой и отставила бокал. Один из официантов, не выпускавший ее из вида, тут же ринулся к столу. Она кивнула, он изменил направление и направился к бару.

– Например, что он вообще не хочет публиковать этот материал.

– Почему не хочет? Ведь он журналист.

– Возможно, кто-то его об этом попросил.

– Его это не остановило бы.

– Но если его попросили об этом очень настойчиво?

Фабио положил вилку и нож параллельно друг другу и вытер салфеткой рот.

– Вы хотите сказать, что ему угрожали?

– Например.

Наконец-то Фабио уловил суть.

– Вы считаете, что ему дали денег, чтобы он положил это дело под сукно? – Он ухмыльнулся. Многого он ждал от Лукаса, но такого…

Он наблюдал, как официант, успевший открыть новую бутылку шампанского, снова наполняет бокал госпожи Барт.

– Вы это серьезно? Тогда вы тем более должны сотрудничать со мной.

– С чего вы взяли?

– Вы должны быть заинтересованы в том, чтобы предать это дело гласности.

Она пожала плечами.

– Тысячи, десятки тысяч людей ели отравленный прионами шоколад. Неужели вы не заинтересованы в том, чтобы привлечь виновных к ответственности?

Наконец она доела свою рыбу.

– Для тех немногих, кто, может быть, заболел, любая помощь все равно опоздала. Зачем же заставлять десятки тысяч остальных бояться за свою жизнь? Те, кто отвечают за это дело, уж позаботятся, чтобы подобное не повторилось.

Фабио покачал головой:

– Я журналист. Я не могу так думать.

– А я могу.

– Поэтому вы не хотите мне помочь?

– Нет, не поэтому.

Официант убрал тарелки.

– Почему же?

– Потому что я ничего не знаю о документах, которые вы ищете. – Она улыбнулась. – Угостите меня еще одной сигаретой?

Фабио предложил ей сигарету и вынул из пачки еще одну, для себя.

– Давайте покурим на террасе? – предложила она.


Море под безлунным небом казалось черным. Вдали сверкали огни Амальфи. Прикрытые колпачками свечи на столиках террасы придавали желтизну лицам гостей. Трио вкрадчиво наигрывало неаполитанский репертуар. Поднялся легкий ветерок.

Фабио и Жаклина Барт сидели за столиком у балюстрады, пили кофе и курили.

– Красиво здесь, – произнес Фабио, чтобы оживить беседу.

Она только кивнула.

Трио заиграло «Un vecchio ritornello».[8] Жаклина тихо подхватила припев.

Когда музыка наконец умолкла, Фабио все-таки решился спросить:

– Можно задать вам нескромный вопрос?

Она покачала головой.

– В прошлый раз вы мне сказали, что вынуждены отказаться от дома и снова работать флористкой. Но вы продолжаете жить в своем доме и даже наняли экономку, а отдыхаете в пятизвездочном отеле.

Она откинула голову назад и выпустила в небо струйку дыма. Ее напряженность улетучилась, шампанское смягчило черты лица. Только теперь стало заметно, какой она была красавицей.

– Денег у мужа оказалось больше, чем я думала.

– Мне кажется, намного больше.

Она не ответила.

– Как вы это объясняете?

– Он не говорил со мной о деньгах.

– Вы просто констатируете, что денег намного больше, чем вы предполагали, и не задаетесь вопросом, откуда они взялись.

– Именно так.

– А вам не приходило в голову, что ваш муж мог взять деньги за то, что он оставит при себе свое открытие?

– Нет.

– Что он покончил собой от стыда? Что вы оплачиваете все это теми деньгами, которые стоили ему жизни?

– Сколько вам лет, господин Росси? – В ее голосе не было злости.

– Тридцать три.

– Мне в этом году стукнет пятьдесят. Когда женщина моего возраста стоит перед выбором: торчать ли ей в холодных подвалах в качестве вернувшейся к своей профессии флористки, подбирая букеты за нищенскую плату, или прохладными летними вечерами в обществе красивых молодых людей вроде вас глядеть на море с самой прекрасной в мире террасы, неужели, по-вашему, она затруднится выбором? Мой муж после своей смерти предоставил мне возможность такой жизни. Если он и продал свою душу, я – самый последний человек, который будет негодовать по этому поводу. – Сигарета в ее пальцах не дрожала. – Если все так, как вы думаете, – я повторяю, если! – если это так, я склонюсь перед ним и до конца дней сохраню для него почетное место в своем сердце. Она подозвала официанта и потребовала счет. Тот принес счет и протянул ей авторучку.

– Нет, не на мой номер, это уладит мой спутник.

Фабио выудил из кошелька свою кредитную карту и положил на тарелочку.

– Ведь я исхожу из того, что вы не пожелаете воспользоваться деньгами столь сомнительного происхождения?

– Да, так действительно лучше.

Официант принес чек. Чистота журналистской совести уже обошлась Фабио в двести шестьдесят тысяч лир.

Жаклина Барт встала.

– Прошу меня простить, я всегда здесь рано устаю.

Они обменялись рукопожатием.

Она улыбнулась.

– В других обстоятельствах я, возможно, пригласила бы вас выпить на моей террасе.

– В других обстоятельствах я, возможно, принял бы ваше приглашение.

По потолку его комнатушки в отеле «Буссоль» скользили огни автомобилей и мотоциклов. Фабио лежал на спине, прикрытый только простыней, а в голове у него крутилась песенка, которую играло неаполитанское трио: 'Anche tu diventerai com' un vecchio ritornello che nessuno canta più».[9]

И для Норины он тоже стал старым куплетом, который никто больше не поет.

17

Примерно в одиннадцать утра Фабио выехал из Салерно поездом «Интерсити», пересел в Риме на скоростной «Пендолино» до Милана, а в Милане – на «Чизальпино». Примерно в одиннадцать вечера поезд промчался мимо Фельдауской дуги и вскоре въехал на главный вокзал.

Маршрут он выбрал удачно, обратная дорога заняла всего двенадцать часов. С каждым километром он все более склонялся к мысли, что Жаклина Барт была права: Лукас продался.

Завтра исполнится ровно месяц с того дня, когда его доставили в больницу. Допустим, Лукасу понадобилась неделя, чтобы понять, что Фабио ничего не помнит. Все равно у него оставалось еще четыре недели, чтобы опубликовать материал. Завтра нужно позвонить Саре и выяснить, планировалась ли публикация в «Воскресном утре». Если нет, нужно поставить в известность Норину.

Он был уверен, что Норина никогда не простит этого Лукасу. В вопросах морали она была строга. Однажды Фабио в репортаже об отмывании денег не упомянул одного из руководящих сотрудников посреднической фирмы, поскольку тот был сыном отцовского приятеля. Тогда она устроила ему грандиозный скандал.

– Стоит только начать, – повторяла она снова и снова. – Только начать.

Лукаса и главного редактора он поставит в известность только при условии, если раздобудет больше материала. Он поговорит с Бьянкой Монти, лаборанткой из ЛАБАГ. И заглянет в ПОЛВОЛАТ.

Выйдя на перрон из снабженного кондиционером купе, Фабио нырнул в загазованный, нагретый за долгий день городской воздух. Десять минут до Штернштрассе он прошел пешком. К тому моменту, когда он открывал дверь своей комнаты, его рубашка уже прилипла к телу.

Фабио открыл окно, чтобы сменить застоявшийся воздух помещения на выхлопные газы улицы, принял душ и улегся на кровать. Через пять минут он понял, что сна нет ни в одном глазу. Он оделся, вышел и бесцельно побрел по кварталу. В собственном городе ему было глубоко плевать, что его примут за туриста.

Почему он забрел в «Персики», он и сам не знал. Может, потому, что там имелся кондиционер.

Он сел у стойки бара.

– Привет, Фабио, джин-тоник? – спросила его глубоко декольтированная барменша. Он заказал безалкогольное пиво.

В заведении было темно. Галогеновые светильники позволяли различить только полку, уставленную бутылками, мерцающую бегущую строку «Персики» на заднике маленькой сцены и несколько художественных фотографий обнаженной натуры на стенах.

Беспокойные силуэты посетителей то и дело заслоняли слабый свет настольных ламп, напоминавших носовые огни китайских джонок на штормовом море.

Фабио появился как раз вовремя. Он успел сделать всего один глоток, как прозвучали торжественные звуки марша и патетическое объявление:

– Дамы и господа! Встречайте Саманту с Гваделупы!

Она вышла на сцену в платье для коктейлей с серебряными блестками, как бы минуя тягучий ритм регги, и окинула помещение презрительным взглядом. Потом вдруг задрала подол до середины бедер, засунула обе руки под платье, стянула трусики до колен и оставила их там, на расставленных ногах, в растянутом виде. Потом выпрямилась, снова окинула взглядом публику и свела колени. Трусики упали на пол. Саманта подняла их левой туфлей с бантом, на высоком каблуке, покачала немного на весу и зашвырнула в угол сцены. После чего медленно, со скучающим видом начала танцевать.

– Ты снова здесь? – раздался голос рядом с Фабио. Это был Фреди. Он взял со стойки бара блюдо с арахисом, высыпал горсть в правую руку и отправил все орехи в рот.

– Я часто здесь бывал?

– Частенько. Самый лучший кабак в этом роде, если хочешь знать. Ты видел что-либо подобное? – Он указал на сцену горстью орехов. – Мировой класс, сначала трусики. До этого же надо додуматься!

Барменша придвинула стакан к локтю Фреди, но он не обратил на него внимания.

Саманта танцевала так, словно была одна во всем мире.

– А ты здесь завсегдатай, – констатировал Фабио.

– Здание принадлежит нам.

Фабио промолчал.

– Что тебя смущает? Доходный дом «Флорида» – тоже наша собственность.

– Неужели всем владеет одна и та же фирма?

– Да, она называется «Недвижимость». У нас есть дома, которые мы сдаем банкам, адвокатам и официальным учреждениям.

Фреди опрокинул в рот очередную горсть орехов. Проглотив их, он заявил:

– Похоже, удар по черепу превратил тебя в прежнего обывателя.

Саманта танцевала так, словно забыла об отсутствии под платьем трусиков. Публика сидела не шелохнувшись, чтобы не напомнить ей об этом.

– Как твоя голова? Ты открыл новые островки памяти?

– Нет, с тех пор ничего.

– Что говорит врач?

– Ждать и пить чай.

– Больше похоже на пиво.

– Безалкогольное.

Саманта как-то ухитрилась потерять бретельки своего платья. Чтобы помешать своей груди выскочить наружу, она все выше подтягивала платье. Зал молился, чтобы она забыла о подробности с трусиками.

– Теперь не прозевай, – приказал Фреди. Как будто они за это время что-то прозевали.

Музыка умолкла. В течение всего выступления Саманта ни разу дольше, чем на долю секунды, не задирала платье. Теперь она медленно приблизилась к лестничке на сцене и поднялась на первую ступеньку. Тут она вспомнила о сброшенных трусиках, вернулась и нашла их в самом дальнем углу. Повернувшись спиной к публике и слегка расставив ноги, она медленно наклонялась – ниже, ниже, ниже, пока ей не удалось подцепить их одним из своих длинных ноготков. После чего она выпрямилась и расслабленной походкой, не оглядываясь, удалилась со сцены под благодарные аплодисменты публики.

Фабио и Фреди тоже зааплодировали. Фреди взял со стойки свою выпивку, хлопнул Фабио по плечу, сказал:

– Позвони как-нибудь, – и исчез в темном зале.


Вскоре к Фабио подошла Саманта:

– Тебе понравилось?

– Мировой класс. Что будешь пить?

– Ничего из того, что ты можешь себе позволить.

– А ты сделай исключение.

– Мы не имеем права делать исключения. Мы обязаны пить шампанское. – Она чмокнула его в щеку. – Пока.

Он удержал ее:

– Раз так, тогда выпьем шампанского.

– Бутылку.

– Ты же не выпьешь целую бутылку.

Она снисходительно улыбнулась:

– Похоже, ты не часто бываешь в таких кабаках?

Он сделал знак барменше.

– Не глупи. Одной бутылкой не отделаешься. Это обойдется тебе в тысячу франков. – Она взъерошила ему волосы и отошла. И он был не единственным, кто провожал ее взглядом.

Фабио заказал еще одно безалкогольное пиво и досмотрел программу. Ни одна из танцовщиц в подметки не годилась Саманте.

Как раз в тот момент, когда он размышлял, следует ли ему повторить заказ или расплатиться, он увидел Саманту. Она покидала ресторан в сопровождении пожилого господина, который не доставал ей до плеча.


Утром, после десяти, он дозвонился Бианке Монти. Голос у нее был заспанный. Она объяснила, что ночь с пятницы на субботу, как обычно, провела в своем клубе. Она, видимо, обрадовалась его звонку и согласилась встретиться в центре, в кафе «Бульвар».

Потом он позвонил в редакцию, Саре. Суббота – не самый лучший день для разговоров с секретарем воскресной газеты. Номер Сары был все время занят.

Наконец она отозвалась, но сказала, что ей некогда.

– Только один вопрос, Сара. Ты можешь ответить либо да, либо нет.

– Ну, если ты будешь краток.

– Вы даете завтра гвоздь по поводу скандала с продуктами питания?

– Я не могу выдавать наши редакционные гвозди постороннему человеку, да еще в половине одиннадцатого в субботу.

– Перестань, Сара. Да или нет?

– Нет.

– Спасибо. Чао.

– Чао.

Фабио сжал кулак и потряс им в воздухе, словно только что забил гол, решивший исход матча. Все ясно. Лукас положил материал под сукно.

Он позвонил Норине. К его изумлению, она отозвалась.

– Это я, Фабио.

– Да?

– Мы можем встретиться? Это важно.

– Я думала, ты в Италии.

– Вчера вернулся.

– Как съездил? – Вопрос был задан без особого интереса.

– Хотелось бы поделиться впечатлениями.

– Я слушаю.

– При личной встрече.

– Прошу тебя, Фабио. Оставь меня в покое.

– Речь идет о Лукасе.

– И его оставь в покое.

– Когда я лежал в больнице, он украл у меня сюжет, действительно крупное дело.

– Я кладу трубку, Фабио.

– И ему заплатили за то, что он его не опубликует.

– Перестань, Фабио.

– Ты слышишь? Его купили! – закричал он.

Она прервала разговор.


В кафе «Бульвар» не было ни одного свободного места. Фабио занял очередь перед входом.

Внезапно он увидел Бианку. Она сидела за одним из выставленных на тротуар столиков и махала ему рукой. Он протиснулся к ней. В белых бермудах и почти классической голубой блузе с отложным воротником она смотрелась аристократкой. Разве что ряд золотых колечек на правой брови портил впечатление.

– Я тебя уже давно заметила, но нужно было оборонять столик, – сказала она взволнованно. – Я пришла заранее.

Следующие десять минут они были заняты тем, что пытались привлечь к себе внимание официанта. Когда он наконец принял у них заказ – мороженое и эспрессо, как в Пезаро, – Бианка спросила:

– Ты здесь частным образом или как журналист?

– Как журналист.

Бианка постаралась не показать, что ожидала другого ответа.

– Тогда я имею право говорить только о погоде. Теперь есть такое условие в контракте.

– Значит, у тебя новый контракт, запрещающий разговаривать с журналистами?

– Как ты думаешь, когда-нибудь пойдет дождь?

Официант принес мороженое и две чашки эспрессо.

– Вы не могли бы сразу оплатить счет? – спросил он.

Фабио расплатился.

– Я ездил в Амальфи, – сказал он.

– И там в самом деле так красиво, как все говорят?

– Да. Я встречался там с вдовой доктора Барта.

– Как она поживает?

– Похоже, она обретает душевное равновесие.

– В Амальфи?

Они молча поглощали быстро тающее мороженое.

– Ты говорила, что Барт разрабатывал метод обнаружения прионов в продуктах питания. Может быть, он добился успеха?

– Я с тобой ни о чем не говорила, ясно?

– Ясно.

– Я присягну, что ни разу в жизни тебя не видела.

– Это не понадобится.

– Какое-то время я думала, что он что-то нашел. Он пребывал в состоянии эйфории и вкалывал ночи напролет. Но потом, ни с того ни с сего, перестал работать. И казался очень подавленным. Я и подумала, что, наверное, ни черта не вышло.

– Когда это было?

– За несколько недель до его смерти.

– А все предыдущее время он работал один?

– Иногда я ему помогала. Редко. Это были неоплаченные сверхурочные.

– Тогда ты должна что-то знать об этом проекте.

Бианка покачала головой:

– Я химик-лаборантка. А он занимался иммунологией и антителами. Я о них понятия не имею. К тому же доктор Барт разводил жуткую таинственность. Мне он только и сказал, что изучает развитие антител, реагирующих на прионы.

В нескольких шагах от них два человека встали из-за стола, и двое других заняли их места. Это были Марлен и тип с эспаньолкой. Марлен заметила Фабио и тут же отвела взгляд.

Фабио снова обратился к Бианке:

– Должны же были сохраниться записи об экспериментах.

– Если эксперимент провалился, он мог выбросить записи.

– Обычно так и делают?

– Обычно так не делают, но по-человечески это можно понять. Хочешь знать, что я об этом думаю?

Фабио кивнул.

– Доктор Барт знал, что Шнель отберет у него лабораторию. Его шанс заключался в том, чтобы произвести сенсацию, найти что-то сногсшибательное. А когда это дело не выгорело, он сдал позиции.

– Звучит убедительно.

– Но тебя не убеждает.

– У меня другая теория.

– Интересно.

– Придется немного потерпеть.

Краем глаза Фабио увидел, как спутник Марлен поднялся и вошел в кафе. Она осталась за столиком одна. Фабио чувствовал на себе ее взгляд.

– Могу сказать тебе только одно, – продолжал Фабио. – Я подозреваю, что он все-таки нашел решение.

– Но тогда зачем ему кончать жизнь самоубийством? Он бы стал преуспевающим человеком.

– Пока что я больше ничего не могу тебе сказать. Может быть, в следующий раз. Когда мы снова присягнем, что никогда не разговаривали друг с другом.

В этот момент мобильник Фабио выдал «Болеро» Равеля. Фабио сделал вид, что не услышал.

– Ты не ответишь? – спросила Бианка. Он вытащил из кармана мобильник.

– Теперь ты торчишь на пирсинг? – раздался голос Марлен.

Он разъединился и пробормотал:

– Ошиблись номером.


В воскресенье Фабио в первый раз после несчастного случая отправился плавать. Не в озере, а в крытом бассейне, как профи.

Надев зажим для носа, ушные затычки и очки, он дисциплинированно считал, сколько раз пересек бассейн. Уже после десятого раза он почувствовал, как растренирован.

Он принял душ, обернул бедра купальным полотенцем и уселся на краю бассейна. Народ понемногу прибывал. В лягушатнике плескались дети. Несколько стариков серьезно и сосредоточенно двигались от бортика к бортику и обратно. Иногда кто-то прыгал с трехметровой доски.

Фабио любил запах хлорки и эхо голосов в этом светлом белом здании. Оно напоминало ему детство, когда они с друзьями целые вечера проводили в воде. Или делали вид, что спят на полотенцах, а сами наблюдали за девчонками, которые делали вид, что никто за ними не наблюдает.

Он решил снова регулярно приходить сюда.


Вечером он сидел за компьютером и искал в Интернете информацию об антителах, реагирующих на прионы. Безуспешно. Но он натолкнулся на понятие «иммуноанализ». Речь шла о методе, сочетающем принципы иммунологии и химии. Технические приемы варьировались, но все они имели нечто общее: их главным объектом были антитела.

В природе антитела продуцируются клетками плазмы в ответ на появление инородных частиц или веществ. Они реагируют исключительно на антигены, против которых и вырабатываются.

В лабораторных условиях антитела получают путем введения антигенов подопытным животным; как реакция на антигены образуются антитела, их выделяют и очищают.

Таким образом сумели, например, обнаружить вирус СПИДа. Или слабые следы пестицидов в питьевой воде. Или опасные бактерии в белковой пище. Или вполне определенную разновидность протеинов.

Легко было предположить, что с помощью этой техники в один прекрасный день удастся обнаружить прионы в шоколаде.

Чем больше Фабио углублялся в тематику, тем более сложной она ему казалась. Неужели доктор Барт – при всем уважении к его профессионализму – работал в полной изоляции? Несмотря на всю секретность, должен же он был обмениваться опытом с коллегами.

Пусть не с коллегами на собственной фирме, но тогда наверняка с какими-то другими. Наука настолько специализировалась, что узкие специалисты в той или иной области все наперечет: они знакомы друг с другом и легко контактируют по Интернету.

И как это он раньше не додумался: где-то на свете должны же быть ученые, которым известно, над чем работал доктор Барт. Может быть, им даже известно, как далеко он продвинулся в своих изысканиях.

Электронные или прочие адреса этих людей должны были сохраниться в архивных материалах доктора Барта. На помощь Жаклины Барт рассчитывать не приходится. А вот Бианка Монти…

Он набрал ее номер. Никто не ответил.

Не успел он положить трубку, как в дверь постучали. Это была Саманта и с ней две женщины: одна молодая, возраста Саманты, другая постарше и посолидней.

– Ты еще никогда не пробовал наших лепешек?

– Никогда, – признался Фабио.


Через полчаса в комнате Фабио запахло едой. Саманта, Леа (молодая и стройная) и Сорайа (пожилая и полная) пританцовывали под музыку из бластера о жизни гетто, который троица приволокла с собой. Женщины сварили большие бананы, мелко их порубили, смешали с маслом и дрожжами и слепили крошечные лепешки. При этом они неутомимо болтали по-креольски.

Фабио сидел на кровати, чтобы не путаться у них под ногами, и время от времени делал символический глоток из стакана с ромом, который всучили ему дамы.

– Демуазо, – уверили они его, – это белый деревенский ром самого лучшего сорта.

В кухонной нише шипело и скворчало, наполняя комнату ароматом горячего кокосового масла. Подошла Саманта, держа указательным и большим пальцами первую золотистую лепешку, и заставила его снять пробу. Он закатил глаза, изображая восторг. Лепешка имела вкус чего-то мучного и жирного.

Сорайа уселась за его стол, Леа заняла кресло, Саманта примостилась на кровати. Они включили музыку на полную громкость и уплели свои банановые изделия, все сорок штук.

– Ты приятель Фреди? – спросила его Сорайа с набитым ртом.

– Мы с ним учились в одной школе.

– И сколько ты платишь за комнату?

Фабио понятия не имел.

– Мы об этом не разговаривали. Мне срочно понадобилось жилье, и он предложил это.

Женщины переглянулись.

– Мы платим две с половиной тысячи.

– В месяц?

– Мы никогда не живем здесь больше месяца.

– Две с половиной тысячи!

– Плюс за белье и уборку.

– Да он просто грабитель!

– Хоть и твой приятель.

– Почему же вы не живете где-нибудь в другом месте?

Женщины расхохотались:

– Это жилье входит в контракт с «Персиками».


Ром оказался крепким. Хоть Фабио и отпивал его мелкими глотками, карибский эффект дал о себе знать. Фабио танцевал так, словно вырос под звуки бигина.

В какой-то момент он заметил, что Сорайа подняла трубку телефона, сказала несколько слов и положила трубку.

– Кто это был? – спросил Фабио.

– Какая-то женщина.

– Чего она хотела?

– Тебя.

– Что ты ей сказала?

– Что ты занят.

– Она назвала свое имя?

– Да.

– Какое?

– Я не разобрала.

– Норина?

Сорайа задумалась:

– Нет, немного короче.

– Марлен?

– Нет, не такое короткое.

18

В восьмидесятые годы вокзал в Римбюле модернизировали. Лучше бы они его вообще снесли. И вместе с ним весь городишко.

Римбюль не был ни деревней, ни городом, ни предместьем. Он представлял собой унылое скопление жилых и административных построек без центра и без окраин. Где-то стояла церковь, где-то пивная, где-то пожарное депо, где-то жилой квартал, где-то указатель: «ПОЛВОЛАТ, 3 км».

Весь транспорт двигался по главной улице, объезда не было. На том единственном месте, где никому не нужно было пересекать мостовую, построили эстакаду для пешеходов. «Римбюль приветствует отдыхающих на Нойзидлерзе!» – было написано на внешней стене перил. Как будто для того и строили.

Над холмами к западу от Римбюля собралась мощная грозовая туча. Если пойдет дождь, его придется оплатить авансом – духотой, еще более гнетущей, чем в предыдущие дни.

У вокзала не нашлось ни одного такси. Но поскольку бухгалтерия сунула ему под нос счет за проезд от Римбюля до ПОЛВОЛАТА и обратно, Фабио точно знал, что хотя бы одно такси в городе имеется. Дежурный по вокзалу направил его в мастерскую Фельда:

– Служба такси – тоже по его части.

– Кажется, я уже возил вас однажды в ПОЛВОЛАТ, – заметил водитель пропитанного кислым запахом «мерседеса», когда они наконец тронулись в путь.

– Я здесь впервые – ответил Фабио. И оба замолчали до самого конца короткой поездки.

Территорию ПОЛВОЛАТА окружал забор. Въездные ворота были открыты, но шлагбаум опущен: водители должны были получать пропуска у дежурного вахтера.

Заказывая пропуск, Фабио на всякий случай представился под новой фамилией матери – Бальди. Фабио Бальди, независимый журналист, пишет статью о молоке для безобидного семейного журнальчика «Красивые страницы». Он не собирался сохранять этот камуфляж, но хотел избежать трудностей уже в разговоре по телефону, – а вдруг его здесь поминают лихом?

Похоже, обошлось. Вахтер, поставленный в известность о его визите, сообщил, что госпожа Фрай ожидает его у главного входа в административный корпус.

Он пересек большой асфальтированный двор. Около заправок, как коровы на дойку, выстроились молочные цистерны. Во втором ряду ожидали своей очереди те, что подъехали позже. У грузовых помостов принимали товар фургоны с рекламными надписями крупнейших продуктовых фирм.

Госпожа Зузи Фрай оказалась молодой ассистенткой дирекции предприятия, моложе Фабио. Она была «ужасно рада познакомиться с сотрудником «Красивых страниц». Похоже, прежде они не встречались.

Она пригласила его в приемную, помогла облачиться в белый лабораторный халат с фирменным вензелем. Сама она тоже надела такой халат.

– А еще получите вот этот смешной колпачок, – прочирикала она, протягивая ему пластиковый чепчик на резинке. Напялила такой же на свою голову и вздохнула: – Гигиена.

Она вручила ему тонкую брошюру с фотографиями обзорного маршрута. Каждая фотография сопровождалась кратким текстом, под которым было оставлено свободное место для собственных записей экскурсантов.

Госпожа Фрай провела его по прохладным помещениям, где сияли хром, керамика и нержавейка. И повсюду их сопровождал один и тот же запах – то ли кислого молока, то ли свежего сыра.

Фабио делал записи.

В одном из помещений фабрики трое мужчин занимались чисткой какого-то аппарата. Как и все здешние работники, они были облачены в белые халаты и пластиковые шапочки. Но на этих троих поверх халатов были повязаны длинные бледно-желтые пластиковые фартуки. Они обрабатывали паровыми очистителями аппарат – полусгнившее страшилище с поднятой крышкой.

– Это одна из наших сушилок пульверизационного конвейера! – крикнула госпожа Фрай, пытаясь перекрыть шипение и гудение паровой струи. – Ее переоборудуют для нового продукта.

Фабио заглянул в брошюру. Под заголовком «Сушилки пульверизационного конвейера» там говорилось:

Сушилки пульверизационного конвейера – это гибрид конвейерной сушилки и пульверизатора. С их помощью можно высушивать продукты, которые прежде с трудом поддавались этой процедуре. Например, можно обогащать жирами субстанции-носители, такие как составляющие элементы молока, растительные белки, крахмал и т. п. Таким образом получают порошки с содержанием жиров до восьмидесяти процентов.

В помещение вошел какой-то человек в лабораторном халате. Заговорил с кем-то из рабочих, видимо давая инструкции. Похоже, начальство. Он держал под мышкой доску с пришпиленными к ней формулярами. Из кармашка халата торчал целый ряд авторучек.

Человек взглянул на Фабио и обернулся к рабочему. Оба окинули его взглядом. После чего человек с авторучками покинул помещение.

В коридоре снова можно было разговаривать, а не орать.

– Что значит – обогащать жирами? – поинтересовался Фабио.

– Вы берете свежее снятое молоко или субстанцию-носитель и добавляете в них в желательном количестве желательные растительные или животные жиры. Как это происходит на практике, вам может объяснить господин Леман, наш главный инженер. Тот господин, который только что отсюда вышел.

– А что еще, кроме жирных порошков, изготавливается на этой машине?

– Все: сырные порошки, шоколадные порошки, детское питание, порошки для откорма телят и так далее.

Для телячьих кормов иногда используются животные жиры, в том числе полученные из говяжьего жира. Фабио выяснил это в ходе своих интернетовских разысканий.

В конце коридора возникли два человека в белом.

– И когда вы говорите, – продолжал свои расспросы Фабио, – что машину переоборудуют под новый продукт, это значит, что она, допустим, два дня производила молоко для откорма телят, а теперь будет два дня производить, скажем, детское питание?

Госпожа Фрай кивнула.

Нейрохирурги проводят семинары на тему, следует ли избавляться от использованного операционного оборудования, выбрасывая его в специальные мусорные ящики, поскольку прионы резистентны к обычным методам стерилизации. А здесь недолго думая обрызгивают приборы простым паром.

– Или, например, шоколадный порошок?

Теперь оба мужчины встали у них на пути. В своих белых одеждах и шапках они напоминали санитаров сумасшедшего дома, как их изображали в старых кинофильмах.

– Хватит, – сказал тот, что был повыше ростом. У него было круглое красноватое, тщательно выбритое лицо с крупными порами.

– В чем дело, Сэми? – озадаченно воскликнула госпожа Фрай.

– Этот господин сейчас отправится с нами. Не правда ли, господин Росси?

– Господин Бальди, – поправила госпожа Фрай.

– Да-да, господин Бальди. – Он схватил Фабио за плечо.

– Эй! – заорал Фабио, пытаясь стряхнуть его руку. Не тут-то было. Теперь и второй мужчина схватил его за другое плечо.

Они проволокли его мимо остолбеневшей госпожи Фрай назад, вдоль всего коридора, спустили вниз по лестнице, вытолкнули за дверь и протащили по асфальтированному двору до самого шлагбаума.

Человек, которого госпожа Фрай назвала Сэми, источал прямо-таки осязаемую ненависть. Фабио не сомневался, что этот тип убьет его при малейшей попытке сопротивления.

Вахтер мгновенно оценил ситуацию и услужливо поднял шлагбаум. На подъездной дороге они остановились.

– Можешь отпустить его, Тони, – сказал Сэми своему приятелю. Он произнес это мягко и дружелюбно, как человек, который отлично знает, в чем разница между порядочными людьми и подонками. Он сорвал с Фабио пластиковую шапочку, сдернул лабораторный халат, после чего ухватил красными руками ворот его белой льняной рубашки.

– Чтобы мы тебя больше здесь не видели. В радиусе десяти километров. Ясно?

Фабио оставалось только кивнуть.

– Таких типов, как ты, – процедил сквозь зубы Сэми, – так и хочется покалечить.

На какой-то жуткий момент Фабио поверил, что он так и сделает. Но Сэми опустил руки, плюнул Фабио в лицо и ушел. Тони, ценный кадр, последовал за ним.

Фабио поискал носовой платок, не нашел, сорвал пучок травы с обочины и вытер лицо.

Только один раз в жизни, когда он был школьником, кто-то плюнул ему в лицо. Тогда он не смог сдержаться и разревелся.

И на этот раз тоже не сдержался.


– У вас уже был такой случай, как мой?

Доктор Фогель выглядел так, словно оставил всякую надежду пережить жару. После своего последнего пациента он не переменил рубашку и приветствовал Фабио сидя. Видимо, он не испытывал большого желания упражнять память Фабио. Он расспросил его о поездке в Амальфи, и они разговорились.

– Все случаи разные.

– Я имею в виду больного, который до аварии резко изменился, а благодаря амнезии снова как бы переместился на прежнее место.

– Все люди меняются.

– Но не так радикально. Раньше я писал статьи, направленные против таких людей, как Фреди Келлер. И вдруг начинаю таскаться с ним по шикарным кабакам. Я жил с женщиной, выступающей против эксплуатации женщин в секс-бизнесе. И вдруг оказываюсь завсегдатаем стриптиз-бара. Я всегда хохотал над дурацкими пресс-релизами, которые оседают на моем письменном столе. И вдруг пускаюсь во все тяжкие с одной из телок, которые пишут эту белиберду. Я превратился в полнейшую противоположность самому себе.

Доктор Фогель размышлял, закрыв глаза. Возможно, он даже задремал на какую-то долю секунды. Не открывая глаз, он начал вещать:

– В любом из нас скрывается противоположность своему Я. И почти каждый в своей жизни доходит до точки, где приходится решать, не является ли эта противоположность нашим истинным Я. Разумеется, вам не повезло в том смысле, что бегство в ваше alter ego поражено амнезией. Нет, подобного случая у меня не было.

– Я не могу это воссоздать, понимаете? Это желание – ощутить свое второе Я – должно же как-то заявить о себе.

Доктор Фогель открыл глаза и выдернул из ящичка букет бумажных салфеток – так фокусник выдергивает из манжеты шелковый платочек. Утерев свою огромную физиономию, он бросил бумажный комок, целясь в мусорную корзину. Но промахнулся.

– Эта потребность имелась в латентном состоянии, но что-то ее спровоцировало. Возможно, встреча со старым школьным другом. Возможно, реакция на эту встречу вашей подруги. Возможно, и то и другое.

Фабио задумался. Потом спросил:

– Разве чувства связаны только с памятью?

– Современная наука проводит различие между эксплицитной и имплицитной памятью, то есть, если угодно, между сознательной и бессознательной долгосрочной памятью. Представьте человека, которого в возрасте трех лет укусила собака. Он уж этого и не помнит, но событие сохранилось в его имплицитной памяти. Тридцать лет спустя он все еще боится собак. Разницу между той памятью, которая не может ему ответить, отчего он так боится собак, и той памятью, которая заставляет его удирать при встрече с карликовым пуделем соседа, называют диссоциацией.

Доктор Фогель утер лицо рукой.

– Наука исходит из того, что эти два вида памяти поддерживаются различными структурами мозга. Лично я склоняюсь к мысли, что чувства сохраняются в имплицитной памяти.

– А у меня, значит, повреждены оба вида?

– Я с трудом могу себе это представить. У большинства пациентов при повреждении эксплицитной памяти имплицитная остается в действии. А в более легких случаях, вроде вашего, – тем более.

– Тогда почему я теперь не чувствую потребности прожить мое второе Я? Если оно уже существовало до моей амнезии?… У вас на щеке остался клочок бумаги. Нет, повыше, да, там.

Доктор Фогель нащупал бумажку и соскреб ее со щеки.

– Спасибо.

– Если чувственный мир, в котором я обретаюсь, – тот же, что и тогда, то могу вам сказать, что абсолютно невозможно представить, чтобы я связался с какой бы то ни было женщиной. Я люблю Норину.

Доктор Фогель запрокинул голову и аккуратно соединил кончики толстых пальцев.

– Возможно, ваши чувства к Норине возникли в дни после амнезии.

– Непонятно.

– Я хочу сказать, что любовь к партнеру подчас усиливается, когда партнер заводит связь на стороне.

Доктор Фогель снова вытащил из ящичка горсть салфеток.

– Это объяснило бы ваши иррациональные чувства по отношению к вашему другу Егеру.

– То, что мне больше всего хочется убить его, имеет и несколько других причин. Весьма убедительных, можете мне поверить.


К убедительным причинам для ненависти к Лукасу со вчерашнего дня присоединилась еще одна. Вчера, когда Фабио, злой и униженный, три километра от ПОЛВОЛАТА до вокзала топал пешком по раскаленной дороге, с ним происходило нечто странное. Каждый раз при мысли о столкновении с агрессивностью Сэми он вспоминал Лукаса.

Всю обратную дорогу в душном пригородном поезде с наглухо задраенными окнами его преследовали сцены насилия. И все они ассоциировались с Лукасом.

И когда он у себя в комнате, сидя за компьютером, описывал свои впечатления от визита в ПОЛВОЛАТ, пока они не поблекли в памяти, физиономии Сэми и Лукаса сливались воедино.

Спал он плохо, то и дело просыпался, обливаясь потом. За стенкой шумели вернувшиеся домой танцовщицы и их кавалеры. Ему снились кошмарные сны: Лукас, весь в белом, как санитар из фильма о психушке, бил его смертным боем.

На рассвете, когда утреннюю тишину нарушили первые автомобили, Фабио пришел к заключению, что Лукас должен быть причастен к происшествию, когда он, Фабио, получил удар по голове.

Произошло это 21 июня недалеко от конечной остановки Визенхальде. И садового товарищества Вальдфриден.

Сразу же после визита к доктору Фогелю Фабио сел в девятнадцатый трамвай. Салон был почти пуст. Несмотря на это, Фабио всю дорогу простоял у окна с узкой форточкой, пытаясь ухватить хоть чуточку ветра.

Подъем дороги, которая вела мимо кладбища к садовому товариществу Вальдфриден, показался Фабио еще круче, чем в прошлый раз. Трава на лугу с плодовыми деревьями была скошена. Дымное марево над городом еще больше пожелтело.

Наконец, он доковылял до деревянных ворот с табличкой «Садовое товарищество Вальдфриден. Вход только членам и гостям» и вошел на территорию. Под навесом домика, где в прошлый раз трое мужчин резались в карты, теперь сидела супружеская пара. Мужчину Фабио узнал: это был один из давешних игроков. Фабио махнул ему рукой и остановился у калитки в ожидании. Мужчина встал, протопал по мощеной дорожке и приблизился к Фабио.

– Вы меня узнаете? – спросил Фабио.

– Вы – приятель Лукаса.

– У вас найдется минутка?

Мужчина оглянулся через плечо на женщину, которая с интересом наблюдала за ними.

– У нас скоро обед, но если это ненадолго… – Он открыл калитку и провел Фабио в дом.

– Это приятель Лукаса, – сказал он женщине.

– Фабио Росси, рад познакомиться. – Он протянул ей руку. Она не представилась.

– Присаживайтесь, – пригласил его мужчина.

– Я хотел бы задать вам вопрос, который может показаться странным, – начал Фабио. – Я попал в аварию, получил травму головы, и она привела к потере памяти. Теперь я пытаюсь выяснить, что я делал в то время, о котором ничего не помню.

– Мне это знакомо, – сказала женщина. – В последнее время я тоже стала забывчивой. Хотите пива?

Фабио отказался.

– Вот почему я прошу вас припомнить, не видали ли вы меня здесь двадцать первого июня?

– Ой-ой-ой, – протянула женщина, – да это настоящая викторина!

– Какой это был день недели? – спросил мужчина.

– Четверг.

– По четвергам мы всегда помогаем дочери в лавке. По четвергам нас здесь не бывает. – Мужчина явно испытал облегчение оттого, что его память не подвергнется испытанию.

Фабио поблагодарил и отклонил приглашение пообедать с хозяевами. Колбасным салатом. У калитки мужчина дал ему совет:

– Спросите у госпожи Блаттер, она бывает здесь каждый день.

И объяснил, как найти участок госпожи Блаттер. Участок примыкал к «Гурраме».


Госпожа Блаттер – жилистая, загорелая, седая дама лет семидесяти носила прическу в стиле «чарльстон». В настоящий момент она выпалывала сорняки под грушевым деревом.

– Как поживаете? – спросила она, подставляя для рукопожатия локоть вместо испачканной в земле ладони.

Фабио поведал ей свою историю и задал свой вопрос.

– На прошлой или позапрошлой неделе я видела вас здесь.

– Верно, на позапрошлой. Я заезжал сюда ненадолго. А до того?

– Видела, но давно. А было ли это двадцать первого июня – не могу сказать, при всем желании. А почему вы не спросите у Лукаса? Вы приезжали вместе с ним.

– В прошлом году, летом?

– Нет, в этом году. Ах да. Похоже, вы с ним теперь не очень-то дружите?

– Как вы догадались?

– Я вижу его теперь с девушкой, с которой раньше приезжали вы. Надеюсь, я не наболтала ничего лишнего?

– Нет. Мы с Лукасом долго здесь пробыли?

– Когда я уезжала, вы еще оставались.

– Когда это было?

– Вы сказали, в четверг? По четвергам я уезжаю рано. На процедуры.

– Что значит рано?

– Около трех.

– А мы еще оставались?

– Наверняка. – Она усмехнулась. – Уходя, я слышала, как вы спорили в доме. На повышенных тонах.

– А вы не слышали – о чем?

– Нет. Но позже я сообразила что к чему. Если двое молодых людей ссорятся, а спустя несколько недель один появляется с подругой другого, не надо быть мисс Марпл, чтобы сделать выводы.

Он уже подходил к калитке, когда она крикнула ему вслед:

– Если заглянете в «Гурраму», полейте хотя бы помидоры. Старик Егер хворает, а кроме него, о них некому позаботиться!


Сад в самом деле выглядел запущенным и засохшим. Между увядшими стеблями помидоров валялся шланг. Фабио немного отвернул кран. Стоял и смотрел, как тонкая струя уходит в сухую землю.

Проверять дату не было необходимости. Он не сомневался, что речь шла о 21 июня. Он приезжал сюда с Лукасом. В три они поругались. Где-то после четырех его, невменяемого, с раной на голове, подобрал патруль. И тут тоже не надо быть мисс Марпл, чтобы сделать правильные выводы!

На одной из деревянных свай, поддерживающих дом, на ржавом гвозде висел ключ. Старый дед Лукаса даже не удосужился вбить гвоздь в заднюю стену – нищему пожар не страшен.

В комнате-каюте было невыносимо жарко. Койки не были застелены, из-под клетчатых перин виднелись голые матрацы.

В маленькой раковине обнаружились стакан, тарелка и нож. На деревянном столе стоял подсвечник, рядом лежала упаковка спичек, а между ними пролегала оживленная муравьиная дорожка. На угловой скамье громоздились старые журналы.

Вот здесь, должно быть, все и произошло.

Но что?

Спор. Ссора. Но наверняка не из-за Норины. Тогда он уже жил с Марлен.

Из-за крупного дела?

Что привело их сюда в четверг днем? Они собирались спокойно поработать? Такое прежде случалось. Хотя всего один-единственный раз. Тогда у Норины был выходной, и ей понадобилась квартира. А в квартире Лукаса было слишком шумно.

Значит, они забрались сюда, чтобы поработать, и почему-то поссорились.

И по ходу дела Лукас ему врезал.

А потом?

Как он очутился на конечной остановке Визенхальде? Бросился бежать? Или Лукас оставил его лежащим без сознания, а он пришел в себя и двинулся наугад?

Как бы это ни происходило в деталях, все равно получалось, что Лукас его избил и присвоил себе его сюжет.

Фабио запер дом и снова повесил ключ на гвоздь. Едва добравшись до того места за поворотом, где его мобильник принимал сигналы, он заказал такси до Визенхальде. Он торопился в редакцию.


На вахте сидела новенькая. Она его не впустила.

– Вы к кому? – заинтересовалась она, а услышав в ответ: «К Лукасу Егеру», заявила: – Господина Егера нет в редакции.

– Когда он вернется?

– Он ничего не сказал.

– Куда он ушел?

– Я не даю такой информации.

– Тогда соедините меня с Сарой Матей.

– Она на совещании, я не имею права ее беспокоить.

Фабио не оставалось ничего иного, как попросить новенькую соединить его с преемником, господином Берлауэром.

Берлауэр разговаривал так, словно ему помешали заниматься делом чрезвычайной важности. Но все-таки Фабио удалось выжать из него информацию о местопребывании Лукаса. Лукас находился в «Европе».


Отель «Европа» – старое здание у вокзала – благодаря своему расположению, двум ресторанам, одному бистро, одному бару и большому вестибюлю был любимым местом встречи людей, оказавшихся в городе проездом.

Сначала Фабио заглянул в бар. Пианист, тот же, что и всегда, исполнял свой репертуар, тот же, что и всегда. Несколько бизнесменов сидели за столиками, склонившись над своими бумагами и ежедневниками. Лукаса среди них не было.

Фабио прошел через бистро во французский ресторан. Но и там его не было видно.

В вестибюле, пытаясь пробиться к стойке администратора, толпились туристы из только что прибывшей группы. Двое посыльных с тележками, на которых громоздились чемоданы, загораживали им дорогу. Мешки с одеждой на передвижной вешалке закрывали обзор. Вот за ней-то Фабио и обнаружил Лукаса. Сидя в кресле за столиком, тот беседовал с каким-то блондином, стоявшим к Фабио спиной.

Фабио двинулся к их столику. Но тут блондин обернулся, чтобы подозвать официанта.

Фабио отпрянул и вышел из вестибюля, так что эти двое его не заметили.

Блондин, беседовавший с Лукасом, был мнимый доктор Марк.

19

Выходя из отеля, Фабио услышал далекие раскаты грома. Перекресток у вокзала был залит солнцем. Но над холмами на окраине небо почернело.

Засунув кулаки в карманы брюк, Фабио направился к центру. С таким же успехом он мог бы пойти в обратную сторону. Он шел куда глаза глядят, только бы двигаться, только бы избавиться от шока.

Снова, в который раз, оказывалось, что определенность действует на него хуже, чем подозрение.

Значит, Лукас стакнулся с типом, который выдавал себя за доктора Марка, чтобы отговорить Фабио от его поездки. Лукас тайно встречался с людьми, которые хотели помешать общественности узнать об открытии доктора Барта.

Лукас, который стер его записи в компьютере.

Лукас, который украл у него доказательства Барта.

Лукас, который помешал вдове Барта говорить с ним начистоту.

Лукас, который избил его в «Гурраме».

Лукас, который не опубликовал сюжет.

Лукас, который свел его с Марлен.

Лукас, который увел у него Норину.

Настоящий друг Лукас.

Небо над центром города чернело, как вода в стакане, куда попала капля туши. Оставался лишь крошечный клочок голубого неба. Сквозь дыру в тучах пробивались солнечные лучи, окутывая окрестности каким-то потусторонним светом.

Переулок вдруг опустел. Стало тихо, словно весь мир затаил дыхание.

Шаги Фабио по булыжной мостовой рождали эхо в фасадах старых домов.

Первым признаком жизни была девушка, выбежавшая из какого-то магазинчика, чтобы снять платья со стояка перед витриной.

Она схватила часть из них в охапку и потащила в дом.

По переулку прошелестел порыв ветра, заставляя летние ярлычки плясать на своих вешалках. Тяжелые капли шлепнулись в пыль раскаленной мостовой. Над крутыми крышами сверкнула молния.

Фабио бросился к стояку, чтобы помочь женщине перенести в помещение остальные платья. А потом стоял рядом с хохочущей продавщицей у двери магазина и смотрел, как на город обрушился потоп. Коричневые ручьи сорвались по желобам и затопили все канавы.

Продавщица вдруг умолкла. Она скрестила руки на груди, наверное, потому, что заметила, что ее платье насквозь промокло и стало прозрачным.

Дождь упал на город, как последний занавес.

Фабио обнял девушку за плечи. Она удивленно подняла на него глаза.

– Вы не против? Это похоже на праздник.

Она кивнула. Через некоторое время она положила руку ему на бедро. Так они и стояли, пока природный катаклизм не превратился в обычный летний дождь.

Когда Фабио под вой пожарных сирен мимо залитых водой подвалов шагал к трамвайной остановке, ему вдруг пришло в голову, что он даже не спросил ее имени.


Кафе «Марабу» представляло собой мрачную забегаловку. Перед входом торчала стойка для велосипедов с рекламой сигарет, которые не выпускались уже много лет. К стеклу витрины был приклеен силуэт марабу из голубой фольги.

Обшарпанные столики с красными пластиковыми салфетками в черных разводах; пластиковые же подстилки на стульях и скамьях, заклеенные во многих местах заплатами почти такого же цвета; три покрытых пылью филодендрона с устало опущенными побегами, выглядывающие из ниш, углов и закутков, – вот и вся обстановка помещения.

В кафе «Марабу» было пусто и тихо. Только за одним из столиков шушукались две старухи да время от времени за стойкой, где официантка кипятила воду для чая, фыркала кофеварка.

Официантка принесла Фабио стакан мятного чая в металлическом подстаканнике с такой горячей ручкой, словно в ней сосредоточилась вся жара этого лета.

Выловив из стакана нитку, он принялся окунать пакетик в кипяток.

Гроза принесла долгожданную перемену погоды. Похолодало, второй день подряд лил дождь. На улицах замелькали дождевые плащи и зонтики, в трамваях запахло мокрой одеждой, люди быстро позабыли, как страдали от жары, и снова затосковали по солнцу.


Фабио не поддавался вновь пробудившейся тоске. Физически он почувствовал себя намного лучше. Позавчера он дозвонился Норине, и она, уступив его настояниям, согласилась встретиться.

Это она назначила встречу в «Марабу». Из-за перемены погоды пришлось перенести съемку с пленэра в какой-то дом, расположенный по соседству с кафе.

Фабио увидел ее силуэт сквозь зеленое стекло двери, и сердце его застучало, как во время первого свидания. Она стряхнула воду с зонта, сунула его в медную подставку для зонтиков и подошла к столику. Фабио встал.

Норина была в черной нейлоновой куртке, которой Фабио прежде на ней не видел. То ли она надела ее от дождя, то ли носила не снимая. Этого Фабио не знал, а то бы он помог ей снять куртку, и приветствие не получилось бы таким натянутым. А так они обменялись рукопожатием, как двое людей, совершенно чужих друг другу.

Норина села, выпростала руки из рукавов куртки и сбросила ее за спину. Она казалась невыспавшейся, под глазами залегли темные тени, которые всегда так ему нравились. Они придавали ее девичьим чертам какое-то невинно-соблазнительное выражение.

– Ты теперь куришь? – указала она на пепельницу.

– Когда я очухался, я был курящим, – усмехнулся он.

Она похудела, лицо еще немного вытянулось, зеленые глаза смотрели устало. Она снова изменила свою короткую стрижку, теперь челка доходила почти до выщипанных бровей. Ей это шло.

Она тоже заказала чай.

– Ну, хорошо, – сказала она, когда на столике перед ней появился стакан, – рассказывай свой сюжет.

Фабио насколько мог беспристрастно рассказал ей об открытии доктора Барта и о том, какую роль сыграл в этой истории Лукас. Как профессиональный репортер, ничего не упуская и не присочиняя, он описал события, которые случайно коснулись его лично. Заканчивая отчет, он упомянул о тайной встрече в вестибюле отеля «Европа».

– Я подумал, что ты должна узнать об этом, – сказал он, откидываясь на спинку стула.

Пока Фабио произносил свой монолог, Норина рвала картонную подставку под чайный стакан в мелкие клочки, а потом ребром узкой ладони передвигала их по столу, образуя кучки разной конфигурации. Раньше эта привычка действовала Фабио на нервы, теперь она его восхищала.

Он протянул ей свою подставку. Она взяла картонку без комментариев и начала методично разрывать.

– Знаешь, что мне всегда нравилось в Лукасе? Он никогда не сказал о тебе ни единого дурного слова. Никогда. Напротив: он всегда защищал тебя, если кто-то катил на тебя бочку. Я, например. Такое случалось часто. Бывали дни, когда я ни о чем другом не говорила, можешь себе представить. Но Лукас всегда твердил, что я должна тебя понять, искал объяснений и извинений. Ты понятия не имеешь, какого идеального друга ты имеешь в лице Лукаса. Это невозможно было выдержать.

– Однако же ты, похоже, это отлично выдержала, – съязвил Фабио.

Норина сохранила серьезность.

– После того как он в первый раз переспал со мной, он уже не был идеальным другом.

Фабио рассмеялся:

– Скажи честно, ты его соблазнила, чтобы лишить меня идеального друга.

– Может быть, бессознательно. – Похоже, она уже взвешивала такую возможность.

Она сдвинула клочки картона в полукруг.

– Даже если все, что ты мне тут рассказал, правда…

– Это правда, – перебил ее Фабио.

– …Даже если это правда, он бы, на твоем месте, не сказал мне об этом ни слова.

– И допустил, чтобы ты жила с человеком, который за твоей спиной попирает все твои принципы.

– Обо мне не беспокойся.

– Однако же я именно это и делаю.

– А где ты был раньше? – Ноготок Норины, покрытый красным лаком, подравнял полукруг.

Официантка бросила в музыкальный автомат монету и нажала несколько рядов клавиш. Фабио указал на свою голову:

– Здесь, внутри, ничего этого не произошло, и я бы отдал все на свете, чтобы этого не произошло и в реальности.

Норина стерла полукруг и попыталась сдвинуть клочки в прямую линию.

Фабио вынул из кармана коралловые бусы. Положил их на стол, параллельно линии из клочков картона.

Норина подняла на него глаза.

– Кораллы. Из Амальфи.

Она смотрела на них с восхищением, но не притрагивалась.

– Красивые.

– Таких красных уже не добывают.

– Цвет китайского лака.

– Надень их.

Норина покачала головой.

Фабио улыбнулся:

– Это ни к чему тебя не обязывает.

Она подняла нитку со стола, взяла Фабио за руку, положила на его ладонь бусы и изо всех сил сжала ее в кулак.

– Из-за Лукаса?

– Я больше не с Лукасом.

– Вот как. С каких это пор?

– Со вчерашнего дня. Со вчерашней ночи. С сегодняшнего утра. Не важно. Мы расстались.

Фабио с огромным трудом сдержал улыбку до ушей, он не бросился ей на шею и вообще не выдал никакой неподобающей реакции. Он сосредоточился на ощущении холодных тяжелых кораллов в своей руке и не сказал ничего.

– Вот почему я согласилась с тобой встретиться. Я хотела, чтобы ты узнал об этом от меня. И еще о том, что ты здесь ни при чем.

– Что ты имеешь в виду? – Причина, по которой я ушла от тебя, – не в Лукасе. Эта причина – в тебе.


На следующий день Лукас Егер погиб.

Всю ночь и все утро шел дождь, и конца ему не было видно. Первую половину дня Фабио посвятил тренировке сначала мускулов, потом памяти. За обедом – в «Бертини», где же еще? – он встречался с Фреди. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь о разрыве Норины с Лукасом. Фреди, с его прагматическим взглядом на вещи, казался ему подходящим собеседником. Когда принесли заказ – Фабио тоже заказал себе дзабайоне, поскольку его тренер Джей утром взвесил его и нашел, что он еще не набрал нужного веса, – он завел разговор о бизнесе Фреди.

– Танцовщицы из «Персиков» вынуждены жить в меблированных номерах «Флорида» и платить за них две с половиной тысячи в месяц.

– Возможно. Эти детали улаживает наше руководство.

– Две с половиной тысячи. Плюс за белье и уборку.

– Не бери в голову, – ухмыльнулся Фреди. – Ты живешь бесплатно.

– Это грабеж.

– Брось, они зарабатывают эти деньги за два-три вечера.

– В «Персиках»?

– И там, и после выступлений. Меньше пяти сотен они не берут. Те еще девицы. Плюс гонорар, плюс проценты с шампанского. Неужто нам устанавливать тариф, как в молодежных ночлежках?

Просигналил мобильник Фабио. Звонила Сара Матей.

– Фабио, – проговорила она каким-то странным голосом. – Лукас мертв.

– Что?

– Лукас погиб.

– Как?

– Час назад нам позвонили. Его выудили из реки около ГЭС.

– Норина знает?

– Она сейчас в полиции. Я еду туда. Если ты понадобишься, тебя можно будет застать по мобильнику?

– Конечно. Мне тоже приехать?

– Нет. Только если понадобишься. Ты слышишь? Не приезжай, пока я тебе не позвоню.

Она разъединилась.

Фабио положил на стол свой мобильник.

– Ты не будешь? – Фреди указал на дзабайоне Фабио. Тот покачал головой. Фреди придвинул к себе стакан и принялся за еду. – Что случилось? – поинтересовался он, не прерывая процесса.

– Лукас мертв.

– Тот самый Лукас, который увел у тебя женщину?

Фабио кивнул.

– Вот видишь, – сказал Фреди, продолжая свое занятие.


Фабио два часа просидел у себя в комнате, ожидая звонка Сары. Потом набрал номер ее мобильника. Отозвался автоответчик. «Позвони мне, как только сможешь», – записал он свое сообщение.

Он попытался застать кого-нибудь в редакции. Все были заняты. А Сара Матей, сказала телефонистка, сегодня наверняка уже больше не появится.

Фабио ждал. На обоях над окном расплылось влажное пятно. Может, где-то просочилась вода, вероятно, из-за застрявших жалюзи. С тех пор как пошел дождь, воздух в комнате посвежел. Фабио открыл окно и задернул гардину с пальмами. С улицы донеслось шуршание шин по мокрому асфальту.

Из мобильника послышалось «Болеро» Равеля. Фабио отключил вызов. Он разыскал инструкцию, и после многочисленных безуспешных попыток ему все-таки удалось стереть болеро как позывные Марлен.

Спустя некоторое время раздался обычный звонок.

«Номер не определен», – высветилось на дисплее. Он откликнулся.

– Ты слышал о Лукасе? – спросила Марлен. – Да.

– Ты знаешь подробности?

Фабио завелся.

– Почему я? – заорал он. – Почему непременно – я? Ты с ним больше контачила. Тебе что-нибудь известно?

– Извини. Я не собиралась действовать тебе на нервы. – В ее голосе звучал сарказм.

– Если я что-нибудь узнаю, то сообщу, – сказал он примирительным тоном. – Прости.


Он пытался представить себе Лукаса. Застрявшего в решетках гидростанции. Опутанного водорослями – в грязном вздувшемся потоке коричневой реки. Обезображенного – на катафалке в Институте судебной медицины. Со скрещенными руками – в гробу.

Почему он это сделал? Из-за несчастной любви? Из-за угрызений совести? Из-за того и другого? От отчаяния? Или из мести?

В глубине души Фабио склонялся к последнему объяснению. Лукас хотел подложить им свинью. Если уж он потерял Норину, так пусть, по крайней мере, он, как камень, ляжет у них на пути. В виде утопленника – Лукаса Егера, который станет для обоих вечным укором.

А что Норина разошлась с Лукасом не из-за Фабио, она может рассказывать кому угодно. Но не Лукасу. И не Фабио.

Он снова набрал номер Сары. На этот раз она отозвалась немедленно.

– А я только что собралась тебе звонить. Норина сейчас у своих родителей. Она не желает тебя видеть.

– Как она?

– Хреново. Она винит себя. Позавчера она с ним рассталась.

– Он оставил прощальное письмо?

– Пока что ничего не нашли. Пока что известно очень немного. Вчера ночью, между одиннадцатью и четырьмя, он утонул в реке под мостом Зееталь.

– Откуда они так точно знают место?

– Если бы он бросился в реку выше по течению, он бы застрял около моста Зееталь. Там какой-то затор.

– Его родителям сообщили?

– Когда мы уходили из полицейского участка, их как раз привезли туда из Института судебной медицины. Они словно окаменели.

– Что я могу сделать?

– Лучше всего держись от всего этого подальше.


Фабио улегся на кровать и стал смотреть на медленно расплывающееся влажное пятно над окном. По жестяному подоконнику неутомимо барабанил дождь. Монотонно шуршали по лужам машины. Он чувствовал, как им овладевает тяжелая хандра.

В дверь постучали.

– Да! – крикнул Фабио, не вставая с кровати.

Вошла Саманта. Она дрожала от холода и куталась в свой махровый канареечного цвета халат.

– Je m'ennuie, – пожаловалась она. – Мне скучно.

Фабио остался лежать. Очевидно, он являл собой жалкое зрелище, потому что она спросила:

– Кто-нибудь умер?

Она спросила не всерьез, просто так. Когда Фабио кивнул, она испугалась:

– Из родных?

Фабио покачал головой.

Саманта присела на край кровати.

– Твой друг?

Фабио задумался над ответом.

– Раньше был другом. Пока не стал другом моей подруги.

– Он болел?

– Он покончил с собой.

– Почему?

– Она хотела его бросить.

– Тогда это подлость.

Саманта встала и вышла, но быстро вернулась и чем-то занялась в кухонной нише. Через некоторое время она принесла ему стакан с коричневатой дымящейся жидкостью.

– Пей медленно.

– Что это?

– Пунш.

– С твоим ромом?

Она кивнула:

– Мы пьем его горячим, когда нам грустно.

– А холодным?

– Когда хотим развеселиться.

Фабио приподнялся на кровати и осторожно сделал глоток. У напитка был вкус спиртного, отдававший сахаром и лимоном.

Саманта снова уселась на край кровати.

– На Гваделупе я дала одному парню поворот от ворот. Он заявился вечером и стал ломиться в дом. И все орал: «Впусти меня, или я застрелюсь!» Не могла я его впустить, я была не одна. Полночи он все вопил: «Впусти меня, или я застрелюсь! Впусти, или застрелюсь!» В общем, он меня достал, и я ему крикнула: «Оставь меня в покое, можешь стреляться!» Пей свой грог!

Фабио сделал глоток.

– А что было потом? – спросил он, как маленький мальчик, которому перед сном рассказывают сказку.

Саманта пожала плечами:

– Он оставил меня в покое и застрелился.

Фабио не смог удержаться от смеха.

– Вот видишь. Не стоит переживать из-за людей, которые кончают с собой из-за того, что кто-то их бросил. Так не поступают. Вот ты же не покончил с собой, когда она тебя бросила.

– Это я ее бросил.

– Но ты же сказал, что он был твоим другом, пока не стал ее другом.

– Верно.

– Ты ее бросил, а потом переживал из-за ее нового друга?

– Звучит странно, да?

Она покрутила пальцем у виска.

– Почему же ты ее бросил?

– Я забыл.

Саманта рассмеялась:

– Пей. Его нужно пить горячим, а то будет слишком весело.

Фабио глотнул горячего грога.

– А это правда, что за два-три удачных вечера вы зашибаете две с половиной тысячи?

– Тебе Фреди сказал?

Фабио кивнул:

– Это верно?

– Другие девочки зашибают.

– А ты?

– А я за один вечер. – На какой-то момент она сохранила серьезность. Потом расхохоталась. – Ну и лицо у тебя! Видел бы ты себя со стороны!

Фабио допил свой грог. Тяжесть во всем теле стала более приятной.

Саманта унесла пустой стакан в нишу и сполоснула.

Он встал и взял кое-что со стола.

– Закрой глаза, – скомандовал он, когда она вернулась. Она закрыла глаза.

Он надел ей на шею коралловые бусы и открыл шкаф с зеркальной стенкой.

– Теперь открой.

Она открыла глаза и бережно, кончиками пальцев, погладила кораллы. Они излучали то же матовое мерцание, что и ее почти черная кожа.

– Это мне?

Фабио кивнул.

– Кораллы?

– Из Средиземного моря.

– У нас тоже есть кораллы. Но не такие красные.

– Они принадлежали одной нимфе.

– Что это – нимфа?

– Прелестная девушка с крыльями. Она была возлюбленной Геркулеса. Когда она умерла, он похоронил ее в самом красивом месте на свете и назвал это место ее именем. Амальфи. Ты когда-нибудь слышала об Амальфи?

Саманта покачала головой:

– Но я слышала о Геркулесе. – Она взяла в руки его голову и поцеловала долгим поцелуем. – Слишком много мускулов.

– У меня?

– У Геркулеса.


– Вы тоже чувствуете себя так, словно заново родились? – спросил доктор Фогель, подгребая к Фабио. Он был облачен в некое подобие колониального мундира со вшитым поясом и погонами.

«Интересно, – подумал Фабио, – где шьют одежду таких огромных размеров?»

Он рассказал о том, что произошло вчера. Доктор Фогель выслушал его, ничему не удивляясь. Потом сказал:

– Получается, что человек, которого вы мечтали убить, избавил вас от этой работы?

– Можно и так на это посмотреть.

– А как вы на это смотрите?

Фабио немного подумал:

– Как на дурной тон.

– Вы ставите оценки за самоубийства? – В голосе Фогеля прозвучало раздражение.

– Это ультимативная пощечина. Совершенно запрещенный прием в борьбе за любовь человека. Неслыханная бестактность.

– Самоубийство – это конец всякой учтивости. Кстати, и в отношении самого себя.

– В этом я не слишком уверен. Некоторые люди так безумно жаждут угробить ближнего, что готовы заплатить за это собственной жизнью.

– Вы рассуждаете в точности как ваш машинист.

– Теперь я его лучше понимаю.

– Приступим к упражнениям?

Фабио кивнул.


Он застал Сару в кабинете. Ничего нового не выяснили, только причину и время смерти. Утонул. Примерно в два часа ночи. Примерно через четыре часа после своего последнего звонка Норине.

– Чего он хотел?

– Говорить, говорить, говорить. Как все отвергнутые любовники.

– Ты разговаривала с Нориной?

– Да. Очень короткий был разговор. По телефону.

– Как она?

– Сегодня встречается с его родителями. Эта перспектива ее ужасает.

– А что делать мне? Все еще держаться подальше?

– Все еще.

– Сара, если в его материалах обнаружатся документы некоего доктора Барта, ты дашь мне знать?

– Почему ты просишь?

– Они принадлежат мне.


Около полудня позвонил вахмистр Таннер из полиции и пригласил Фабио заглянуть в участок. Они договорились встретиться во второй половине дня.

Фабио помнил, что Таннер большого роста и все в нем большое. Но забыл о его тике, об этом непроизвольно снисходительном подмигивании.

– А вы выглядите значительно лучше, чем во время нашей последней встречи, – констатировал полицейский. Похоже, он испытывал облегчение. – Как я говорил вам по телефону, тут возникла новая версия. – Он раскрыл папку и нашел нужное место. – Вы же были знакомы с неким Лукасом Егером?

– Вы имеете отношение к расследованию его гибели?

– Косвенное. Когда мы находим документы покойника, мы передаем данные в центр, а уж они там заносят их в компьютер. У них имя Лукаса Егера всплыло в связи с ложным вызовом по тревоге. Все звонки в центральную службу фиксируются и некоторое время хранятся в памяти компьютера.

– Вы не имеете права говорить об этом журналисту.

Таннер с испугом поглядел на Фабио:

– Вероятно, вы правы. Пожалуйста, забудьте об этом. Интересно другое обстоятельство, на которое обратил внимание один мой внимательный коллега. В четверг, двадцать первого июня, в пятнадцать ноль восемь из садового товарищества Вальдфриден поступил вызов «скорой помощи». Товарищество расположено неподалеку от конечной остановки трамвая Визенхальде. Вызывал карету Лукас Егер. Но он вышел навстречу санитарной машине и объяснил, что произошла ошибка. У него взяли паспортные данные и по указанному в них адресу послали потом счет за ложный вызов. Каковой он немедленно и оплатил.

Наверное, Фабио побледнел, потому что Таннер спросил:

– Не желаете ли чашку кофе? У меня есть эспрессо натуральный, эспрессо со сливками, капучино, кофе со сливками, кофе натуральный, кофе с молоком. А может, стакан воды? Хотите стакан воды?

Фабио сделал ему одолжение и попросил эспрессо натуральный. Таннер извлек пакетики из ящика своего стола и вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками. Кофе был на удивление хорош.

– Между тем нам известно, что один из родственников Егера владеет участком «Гуррама» в товариществе Вальдфриден. Вы в курсе?

– Я там уже побывал.

– А вы не могли находиться там двадцать первого июня? Я знаю, вы не помните, но не считаете ли вы это теоретически возможным?

Уже в тот момент, когда Таннер принес ему кофе, Фабио решил сказать ему правду. По крайней мере, часть правды.

– Я там был. Я это знаю.

– От Лукаса Егера?

– Нет, от одной соседки.

– Вам бы следовало сообщить мне об этом.

– Я хотел сначала поговорить с Лукасом.

– И что?

– Не успел.

Огромный вахмистр кивнул огромной головой.

– Как вы относились к Лукасу Егеру?

– Мы были сослуживцами. И друзьями.

– И вы еще были ими двадцать первого июня?

– Я думаю – да, раз я был там с ним.

– Но позже возникли разногласия?

– Только тогда, когда я вышел из больницы и понял, что он живет с моей подругой.

– Вашей бывшей подругой.

– Да.

– А это не могло быть причиной какого-то конфликта в… – он заглянул в дело, – «Гурраме»?

Фабио беспомощно поднял руки:

– Не исключено.

Таннер выбросил пустые стаканчики в мусорную корзину.

– А теперь я просто поделюсь с вами своими соображениями. Вы отправились со своим приятелем и сослуживцем в эту «Гурраму», возможно, для выяснения отношений, возможно, чтобы поработать или просто так. Вы поссорились, может, из-за вашей подруги или из-за чего другого, сцепились, подрались. Вы неудачно упали, или он двинул вас чем-то по черепу. Вы потеряли сознание, он вызвал «скорую». У каждого из вас был при себе мобильник. Вот как я себе это представляю.

– Мобильник там не берет. Нужно пройти довольно большой кусок дороги в направлении кладбища.

– Вот видите, какое ценное указание. Тогда получается, что он доходит до места, где срабатывает мобильник, а вы тем временем приходите в себя и удираете. Он возвращается, а вас и след простыл. Он отсылает «скорую». Вы блуждаете по округе, пока не оказываетесь на конечной остановке Визенхальде. Дальнейшее вам известно.

Оба немного помолчали.

– Так могло быть, – сказал Фабио.

– Не правда ли? Только почему он ничего не сказал? Вы можете это объяснить?

– Может, он упустил момент. А потом выяснилось, что я все забыл. И тогда он промолчал.

Таннер с неодобрением покачал головой:

– Не очень красиво с его стороны.

– Не очень, – подтвердил Фабио.

– Несчастная любовь да еще такое дело на совести. В такую ночь, как вчера, вполне можно было сигануть с моста.

Фабио с ним согласился.

20

Маленькие группки людей смущенно переминались под зонтами у входа в часовню номер два. Под навесом собрались ближайшие родственники. Отец Лукаса, высокий худой мужчина с волосами, тронутыми сединой, выглядел среди них удивленным, словно попал не на то мероприятие. Мать Лукаса, полноватая, энергичная женщина, держала его за руку, то и дело поднимая на него озабоченный взгляд. Рядом с ними и позади них стояли пожилые женщины и мужчины, видимо, тетки и дядья Лукаса. Еще Фабио узнал старшего брата и младшую сестру покойного. И пожилой человек на костылях тоже показался ему знакомым. Ну конечно, это был тот самый двоюродный дед, которому принадлежал участок «Гуррама».

На нейтральной полосе между родственниками и остальными участниками похорон стояла Норина со своей матерью. В какой-то момент Фабио почудилось, что она его увидела и кивнула.

Редакция пришла в полном составе. Руфер прибыл в сопровождении супруги. Он был в темном костюме и снова с усами. Сара Матей надела шляпу с широкими полями, и Фабио не сразу ее узнал. Рето Берлауэр в ветровке и галстуке, с кожаной сумкой через плечо имел такой вид, словно собрался писать репортаж.

Издательство было представлено кадровиком Коллером. Пришло несколько журналистов из других отделов. И кое-кто из конкурирующих издательств.

В одной довольно большой группе журналистов он обнаружил Марлен. Она была одета во все черное, но на ней это не выглядело как траур. Она бросила на него быстрый взгляд и медленно кивнула. Что это означало, он не понял. Вероятнее всего, горький упрек.

Потом она опять включилась в тихий, серьезный разговор.

«Контакт с журналистами – моя профессия», – заявила она ему когда-то.

Прибывшие медленно продвигались ко входу, стряхивали зонты и вставали в очередь, чтобы выразить соболезнование близким покойного.

Фабио протянул руку матери Лукаса, но женщина обняла его и крепко прижала к груди. Он тоже обнял ее и считал секунды, пока она его не отпустила.

– Это Фабио, – напомнила она своему мужу.

Отец Лукаса его не узнал.

– Лучший друг Лукаса, – пояснила она.


В часовне номер два не было никаких религиозных символов. Композиция из цветов по обеим сторонам амвона и нейтральная свеча без пламени – вот и все, что должно было подчеркнуть торжественность церемонии. Интересно, подумал Фабио, когда администрация кладбища присваивала номера часовням для отправления различных похоронных обрядов, она не опасалась, что может произойти путаница?

В часовне было холодно. Слабый свет дождливого дня с трудом пробивался сквозь конструктивистские витражи. Единственным, что излучало немного тепла, была крохотная лампочка, привинченная к амвону.

В начале церемонии прозвучала пьеса для виолончели соло. Фабио вспомнил, что Лукас как-то назвал себя атеистом. И никогда не проявлял особой любви к современной виолончельной музыке.

После музыкального вступления к амвону вышел брат Лукаса и нервно зачитал биографию покойного. Потом снова зазвучала виолончель.

Сестра Лукаса продекламировала текст, который Фабио только в самом конце опознал как стихотворение Готфрида Бенна. Она попросила присутствующих почтить память Лукаса минутой молчания. Фабио прочел про себя «Отче наш» и «Аве Мария» и вознес благодарность Господу за то, что Он создал его католиком.

О том, что минута молчания истекла, сообщило очередное выступление виолончели, во время которого кто-то громко зарыдал.

Фабио сидел тремя рядами дальше отца Лукаса и все время видел перед собой его высокую фигуру: даже сидя этот человек был выше всех ростом. Поначалу он еще удивленно озирался вокруг. А потом совсем затих.

Теперь его сотрясали безудержные рыдания.

Фабио успел заметить, как на его плечи с двух сторон легли женские руки. Но тут глаза самого Фабио наполнились слезами.

Сначала он пытался сдерживаться. Но вскоре из его груди вырвался первый всхлип, и Фабио расплакался, как отчаявшийся ребенок. Он не знал, что вызвало его слезы: печаль по Лукасу, досада на безвкусицу церемонии или мысль о неизбежности собственной смерти.

Он не заметил, как люди встали и покинули помещение, бросая на него любопытные косые взгляды. Он опомнился только тогда, когда кто-то обнял его и сунул в руку бумажный носовой платок.

Немного придя в себя, он увидел хлопотавшую вокруг него Сару.

Он шмыгнул носом:

– Черт возьми!

Сара кивнула.

– Где все?

– У могилы.

– А ты?

– А я рада, что у меня есть повод увильнуть.

– Не знаю, что на меня нашло.

– Если уж и на похоронах нельзя больше плакать…

– Послушай, Сара, если вопрос встанет обо мне и ты окажешься в курсе, имей в виду: пусть меня хоронят со священником, служкой, ладаном и какой-никакой латынью.

– Давай выйдем отсюда.

В стояке перед входом в часовню оставался один-единственный зонт. Сара его раскрыла. «Дерьмовая погода», – было написано на зонте.

– Не совсем прилично, я знаю. Просто не нашлось другого. Они заказали поминки в «Зонненфельзе». Ты поедешь?

– Поминки? Нет, я, наверное, не потяну. Будет очень глупо, если я там не появлюсь?

Сара улыбнулась:

– Ты так ревел, что никто на тебя не рассердится.

Под зонтом с неподобающей надписью они прошли к машине Сары.

– Хоть это и не совсем уместно, но я все-таки спрошу: вы уже просмотрели его вещи?

– Только поверхностно.

– И не нашли ничего о докторе Барте?

– Крупное дело?

– Именно.

– Как выглядят эти материалы?

– Научные заметки, статистические подсчеты, протоколы.

– Если мы что-то найдем, я дам тебе знать. Но отдать их я не имею права, понимаешь?

– Да.

Она уже села за руль, когда он спросил:

– Я все еще должен держаться подальше?

– Да. Дай ей время.


Ему не пришлось давать Норине много времени.

Он сидел за компьютером и просматривал электронную почту. Новым было только одно сообщение. Его прислала Бьянка Монти. В конце недели он связался с ней и убедил заглянуть в почту доктора Барта, не найдутся ли там электронные адреса сослуживцев. Она ответила сообщением:

Дорогой Фабио,

я заглянула и ничего не нашла. Похоже, он стер все свои данные. Вчера в «Воскресном утре» я прочла некролог твоего коллеги. Ты хорошо его знал?

Отзовись как-нибудь неофициально.

Бьянка.

Он собрался написать ей пару строк, но тут позвонили в дверь. Сначала он не разобрал имени, произнесенного женским голосом, – домофон искажал звук.

– Кто там?

– Норина!

Он нажал на кнопку домофона, распахнул окно и оправил постель. Снова раздался звонок. Он открыл дверь. Никого. Он снова надавил на кнопку.

– Да?

– Какой этаж?

– Ах да. Второй, номер восемь.

Он вытряхнул пепельницу и убрал валявшуюся на кресле одежду.

Открылась дверь лифта. Он заглянул в ванную, провел пальцами по волосам и открыл входную дверь.

Свет в коридоре не горел. Фабио увидел только ее тонкий силуэт перед освещенным лифтом, а лифт уже снова двинулся вниз. Фабио повернул выключатель, ничего не произошло.

– Я уже пыталась. Наверное, сломался, – сказал ее голос.

Она приблизилась, попала в полосу света, пробивавшуюся из комнаты, и протянула ему руку. Она была в том же сером костюме, что и на похоронах.

– Хорошо, что я тебя застала. Пропуская ее в квартиру, он уловил запах сигарет и жареной картошки. Он забрал у нее мокрый зонт, поискал для него подходящее место и сунул в раковину.

Глаза у нее блестели, от нее пахло вином.

– Мне нужно поговорить с тобой о Лукасе.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Что у тебя есть?

– Вода, кола, сок, безалкогольное пиво, красное вино.

Она кивнула.

– Красное.

Бароло – ее любимый сорт красного. Он купил его специально для этого невероятного случая. Он принес бутылку и стакан из кухонной ниши.

– А ты?

Фабио указал на свою голову и мужественно отказался.

– Мне нельзя.

– Ты рассказал мне об этом сюжете, который Лукас якобы у тебя украл. – Она машинально глотнула вина. – Я его об этом спросила.

– И что?

– Он не захотел об этом говорить. Сказал только одно: «Фабио ошибается».

– В каком смысле? Что был сюжет? Что он увел документы? Что держал их под сукном?

– Я и об этом спрашивала. Он не захотел сказать. Сказал, что не может.

– Факты говорят в пользу моей версии. А теперь еще убедительнее. Между прочим, полиция считает… Ладно, оставим это:

– Скажи.

– В тот день, когда меня доставили в больницу, нас с Лукасом видели в «Гурраме». За час до того, как меня в бессознательном состоянии подобрали на конечной остановке Визенхальде, Лукас вызвал «скорую помощь» и отослал ее назад.

Норина с недоумением взглянула на Фабио.

– Выходит, Лукас – причина моей травмы.

– Ты считаешь, что он тебя избил?

– Не я так считаю, а полиция.

– Ты шутишь. Лукас чуть не умер, так он боялся за тебя.

– Может быть, он нечаянно. Может, он меня толкнул, а я упал.

– Но он бы наверняка что-то сказал. Он не стал бы приходить к тебе в клинику, если не хотел ничего говорить.

– Может, и хотел. Но когда увидел, что я все позабыл, он промолчал.

Норина покачала головой:

– Лукас никогда бы так не поступил.

– Мало ли почему человек может вляпаться в какое-нибудь дерьмо. Не забывай, как велико было искушение. Этот сюжет – настоящая бомба. Прионы в шоколаде!

Норина осушила свой стакан. Фабио налил ей еще вина.

– Даже если так оно и было, – размышляла она, – он бы опубликовал это дело при первой возможности. С чего бы ему брать деньги за то, чтобы его не публиковать?

– Все дело в сумме. Могу себе представить, что на такие случаи у фирмы ЛЕМЬЕ имеется толстый кошелек.

Она решительно покачала головой:

– Для этого Лукас был слишком честен.

– Бесчестное обращение с чем-то, что приобретено бесчестным путем, – в этом есть логика.

Норина поднесла стакан к губам, но пить не стала.

– Думаешь, его убили?

Эта мысль уже посещала Фабио. Но он покачал головой:

– За что его убивать?

– Как раз за то, что он не продался.

– Я считаю, что судебная медицина может установить, прыгнул человек сам или его подтолкнули.

– Она и могла бы. Но следствие не ведется. Ведь полиция имеет мотив самоубийства. – Ее глаза наполнились слезами. – То есть меня.

Норина заплакала.

– У тебя есть носовой платок?

Фабио бросился к шкафу и не нашел платка. И в ванной не нашел. Наконец он вернулся с рулоном туалетной бумаги, сел на корточки перед креслом и принялся методически отрывать по кусочку от трехслойного рулона.

– Ты обязан рассказать эту историю полиции, – проговорила она сквозь слезы.

– Для этого мне нужны доказательства.

– Если они у него были, они в его бумагах.

– А где бумаги?

– У меня. Он собирался… собирался переехать ко мне, а я вдруг поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Сделав это признание, она как будто выдохлась, не смогла сказать больше ни слова. Фабио все сидел на корточках и рвал и рвал бумагу. Будь у него свободна рука, он бы погладил ее по волосам.

Так он и сидел, пока она не выплакалась. Он сгреб бумагу, швырнул в мусорное ведро и ушел в ванную. Когда он вернулся, Норина лежала на его кровати.

– Я на минуточку, – пробормотала она.


Фабио сидел на стуле у письменного стола и глядел на спящую Норину. Он закрыл окно и вздрагивал от каждого доносящегося с улицы шума, боясь, что она проснется.


Часа через два он тихо встал, снял с нее туфли и укрыл пледом. Свет он погасил, кроме настольной лампы.

Чуть позже он прошел в ванную, почистил зубы, включил там свет, оставил открытой дверь, а настольную лампу в комнате погасил. Потом снял ботинки и осторожно прилег к Норине.

Он прислушивался к ее спокойному дыханию, а сам едва решался перевести дух. Так он и лежал, мечтая о том, чтобы рассвет не наступил никогда.

Судя по тому, что машины на улице проезжали все реже, было уже поздно, когда он услышал, что ее дыхание изменилось. Наверное, она проснулась и теперь приходила в себя. Она тихо встала. Фабио притворился спящим. Он услышал, как она прошла в ванную. Потом снова появилась в освещенных дверях ванной, и он увидел, что она сняла костюм и осталась только в трусиках и рубашке на бретельках. И скользнула к нему в постель.


Фабио проснулся и почувствовал грудь Норины в своей левой руке. Он боялся пошевельнуться.

Миллиметр за милиметром он переместил руку с левой груди на правую. И почувствовал, как напряглись ее соски.

Только теперь он открыл глаза и, привыкнув к слабому свету, увидел, что она смотрит на него. Он склонился над ее лицом и поцеловал.

Она в отчаянии вернула ему поцелуй.

– Что мы делаем, так нельзя, – простонала она.

– Нельзя, – хрипло подтвердил он.


Фабио лежал на спине, Норина пристроилась у него под боком. Светало. Он слышал щебет воробьев и стук дождя по жести карниза.

– Ты знаешь, что вчера я впервые увидела, как ты плачешь? – прошептала Норина. Он еще крепче прижал ее к себе.


Около семи Фабио встал и заварил чай. Он собирался отнести его Норине в постель, но она уже встала.

– Съемка начинается в девять, а мне еще нужно заехать домой, переодеться.

– Я тебя немного провожу, мне нужно на тай-чи.

– Ты ходишь на тай-чи?

– Такая терапия. Нужно восстановить равновесие.

Когда он стоял под душем, ему послышался звонок в дверь. Выйдя из ванной, он увидел, что Норина как-то странно усмехается.

– Заходила чернокожая девушка. Просила сказать тебе до свиданья. Она уезжает на месяц в Мюнхен.

– Это танцовщица с Гваделупы.

– И что она танцует?

– То самое, что ты имеешь в виду.

– Она очень красива.

– Дело вкуса.

– И на ней была твоя коралловая нитка.


Когда им пора было расставаться, Фабио спросил:

– И что теперь?

Норина беспомощно пожала плечами.

– Если хочешь, я помогу тебе просмотреть вещи Лукаса. Я знаю, что мы ищем.

Норина колебалась.

– Я тебе позвоню.

Они не знали, следует ли им поцеловаться, и у них получилось нечто среднее между да и нет.


На этот раз на занятиях тай-чи Фабио показал превосходные результаты. Ему удалось сохранить равновесие почти во всех позах: «аист расправляет крылья», «схвати птицу за хвост», «сыграй на лютне», «обними тигра и поднимайся на гору», «облака слева», «облака справа» и «Нефритовая принцесса за прялкой».

Только «сложенный кнут» и «прорыв к семи звездам» немного вывели его из равновесия.

В конце занятия Хорст Нефф отвел его в сторону.

– Господин Росси, – торжественно произнес он, – я полагаю, вы на правильном пути и вскоре снова обретете вашу срединную сущность.

Фабио кивнул:

– Неужели?

Позже, стоя под горячим душем, при мысли о Норине он с наслаждением ощутил свою срединную сущность.


Дождь перестал. Сквозь разрыв в тучах, заливая сиянием мокрый город, проглянуло июльское солнце. Проходя мимо приемной доктора Фогеля, Фабио вывел из подвала свой велосипед. Проехав несколько сот метров, он снова почувствовал былую уверенность за рулем. Он лавировал в потоке транспорта с такой скоростью, словно никогда не имел проблем с вестибулярным аппаратом.

В пансионе «Флорида» не было подвала для хранения велосипедов. Он оставил свой велосипед в тесном подъезде рядом с лифтом и поднялся по лестнице. Ему хотелось четверть часа полежать в неприбранной кровати, вдыхая запах Норины.

Но госпожа Мичич уже успела побывать в комнате и постелить свежее белье. На кровати лежали его отглаженные вещи и записка: «34».

Фабио проклял сербскую любовь к порядку и уселся за компьютер. Он выписал из Интернета постоянно повторяющиеся фамилии иммунологов-аналитиков и теперь пытался разыскать адреса их электронной почты. В общем, это не составило большого труда. Он отправил всем одно и то же сообщение:

Тема: Наследие доктора Барта

Уважаемый господин Имярек, реконструируя исследовательскую работу д-ра Андреаса Барта, мы натолкнулись на Вашу фамилию. Д-р Барт скончался в апреле сего года. В последние месяцы своей жизни он интенсивно занимался одним проектом в области техники иммуноанализа. Если Вы, будучи выдающимся специалистом в этой области, контактировали с д-ром Бартом, мы были бы Вам весьма признательны за короткое сообщение нижеподписавшемуся об этих контактах.

С уважением, Фабио Росси.

Фабио – уже в который раз за сегодняшний день? – подавил желание позвонить Норине, спустился вниз, к киоску, и, обжигая нёбо, наелся пиццы. Погода еще не приняла решения. Седые облака неслись по не слишком голубому небу. Фабио с чувством профессионального превосходства втянулся в спор с продавцом-курдом из киоска относительно консистенции теста для пиццы.

Он вернулся в подъезд «Флориды» через четверть часа и заметил, что кто-то переставил его велосипед. Фабио зажег свет. Передняя шина была спущена. Задняя шина тоже. Он осмотрел повреждения.

Кто-то взрезал обе шины сбоку ножом и вставил в каждый разрез нечто продолговатое. Фабио вытащил из шин два шоколадных батончика. Марки «Шокофит».


Сердце Фабио колотилось. Он стоял посреди своей комнаты и уговаривал себя не психовать.

Детская проказа. Хулиганство. Местный юмор. Недоразумение. «Шокофит» продается на каждом углу. Если кому-то пришла бы в голову блажь засунуть два батончика в шины, он с большой вероятностью выбрал бы «Шокофит». Случайность. Кто-то неудачно пошутил.

Кто-то, имеющий ключ от подъезда.

А зачем ему ключ? В это время все девушки сидят дома. Позвонить в любую квартиру и крикнуть в домофон: «Почта!»

Фабио медленно успокаивался. С деловой точки зрения все не так уж и скверно. Его волновала эмоциональная сторона. Во-первых, агрессивность хулигана – нужно иметь очень острый нож и очень грубую силу, чтобы вспороть две практически новые трековые шины. Во-вторых, извращенность его воображения – чтобы воткнуть в разверстые шины две шоколадки. В третьих, оскорбительная наглость. Велосипед для Фабио был чем-то сугубо личным, и именно его личная сфера подверглась сознательному кощунственному надругательству.

Фабио закурил сигарету и подошел к окну. На улице шла обычная жизнь: проносились машины, мимо шли прохожие. С другой стороны улицы на него глазел какой-то мужчина в светлом плаще.

Фабио отошел от окна. И что теперь делать?

Звонить в полицию? И что им сказать? Что кто-то засунул ему в шины шоколадные батончики? Или что речь идет о попытке устрашения со стороны пищевого концерна?

Неожиданно он сообразил, что нужно сделать. Нужно это задокументировать. Он вынул из ящика стола свою камеру и прокрался вниз по лестнице.

Когда он находился между вторым и первым этажом, в подъезде вдруг погас свет. Фабио поднялся вверх на несколько ступенек. В темноте он туда не полезет. Он нажал на выключатель и в тот же момент услышал, как захлопнулась входная дверь.

Осторожно, держа наготове камеру, он спустился вниз.

Вестибюль был пуст. Велосипеда не было.


Когда Фабио вернулся к себе в номер, зазвонил его мобильник. Говорил вахмистр Таннер.

– Как ваши дела? – поинтересовался он сочувствующим тоном.

– У меня только что украли велосипед.

– Вы застрахованы?

– Разумеется.

– В таком случае сделайте заявление. Если вам очень повезет, он найдется.

Фабио отказался от мысли ввести полицию в курс дела.

– Господин Росси, я вынужден еще раз вас побеспокоить. В садовом домике двоюродного деда господина Лукаса сохранились кое-какие следы, и хорошо бы получить от вас сопоставительный материальчик.

– Что это значит?

– Отпечатки пальцев, кровь, волосы. Просто чтобы закрыть дело. Мы обнаружили там черенок лопаты с налипшей кровью и волосами. Кстати, волосы рыжие.

– Когда мне прийти?

– Назовите подходящее для вас время, а я попытаюсь назначить прием в лаборатории.

Фабио сказал, что придет через час. Таннер отзвонил и предложил Фабио прийти через полтора.

Фабио был рад уйти отсюда. И еще тому, что у него есть повод позвонить Норине.

Отозвался ее автоответчик. Он оставил сообщение: «Меня вызывают в полицейскую лабораторию на пробу крови и волос. В Турраме» нашли орудие преступления. Позвони мне при первой возможности».

Норина перехватила его еще в полицейском участке.

– Я еще в полиции, не выключай мобильник, я позвоню через… – Он вопросительно взглянул на лаборантку.

– Десять минут, – сказала она.

– …Через десять минут.


Норина сняла трубку, как только он позвонил.

– Что за орудие преступления? – был ее первый вопрос.

– Черенок от лопаты. С большой степенью вероятности. К нему приклеились волосы. – Он помолчал. – Рыжие.

На другом конце связи длилась пауза. Потом Норина сказала.

– Не могу поверить.

– Я тоже не могу в это поверить. Строго говоря, нужно подождать результатов лабораторного анализа. Но мне сказали, что волосы рыжие.

Она долго молчала. Потом произнесла:

– Ты говорил, что хотел бы помочь мне просмотреть его вещи. Когда у тебя будет время?

– Чем раньше, тем лучше.

– Сегодня вечером? В семь?

– Я захвачу с собой еду.


Грация Нери все еще дулась на Фабио. Но, по крайней мере, уже не глядела на него со сладкой улыбкой.

– È un peccato! Как нехорошо! – неодобрительно отозвалась она о Лукасе, имея в виду смертный грех самоубийства.

Фабио попросил продавщицу завернуть фунт свежих равиоли с сыром рикотта, подсоленное сливочное масло, шалфей, кусок пармезана, пармский окорок и две бутылки бароло. Дыню в сетке он выбрал сам. На лотке перед входом в лавку он обнюхал пять штук, прежде чем остановился на одной.

Пока продавщица заворачивала покупки, Грация расспрашивала его о похоронах.

– Много было народу?

– Довольно много.

Красивая панихида?

– Вроде ничего.

– По католическому обряду? Или по протестантскому?

– Ни то ни другое.

– По иудейскому?

– Панихида была, но не религиозная.

– Как это? – изумилась Грация.

– Трудно объяснить, Грация.

– Вот и я так думаю.

Фабио уже стоял на другой стороне улицы перед подъездом Норины, а Грация все еще качала головой. Или снова качала?


Норина ждала его у приоткрытой двери в квартиру. Она побледнела. Тени под глазами стали еще темней. Грустно улыбаясь, она пригласила его войти.

Фабио старался не смотреть по сторонам. Но он чувствовал, что в квартире кое-что изменилось. Зеркало над комодом заменил рекламный постер, рядом с дверью появилась хромированная вешалка, из прихожей исчез коврик, а паркет был заново отциклеван и натерт.

Он отнес покупки в кухню. В кухне все вроде бы осталось по-прежнему. Если не считать, что рядом с кофеваркой появилась соковыжималка для апельсинов.

Дверь из кухни в маленькую лоджию была открыта. Там виднелись три горшка, в которых махрово цвела конопля. Лукас иногда позволял себе подобные удовольствия. Единственно, чтобы доказать, какая ты богема, поддразнивал его Фабио.

Фабио распаковал еду и принялся резать дыню. Норина сортировала мусор. Бумагу в один контейнер, пластик – в другой, дынные семечки – в третий, с пищевыми отходами. Она была в узкой юбке до колен, в туфлях на плоском каблуке и просторном тонком хлопчатобумажном свитере, под которым, когда она двигалась, то и дело вырисовывалась грудь. Все это было выдержано в тонах, не желавших иметь ничего общего с черным цветом.

Фабио срезал с окорока жирные края, свернул ломтики и уложил их на две тарелки с ломтями дыни. Потом откупорил вино.

– Только на тот случай, если ты будешь пить. Я вчера перебрала, – заметила Норина.

Фабио отставил бутылку на кухонный стол. Развернул пачку масла, бросил его на маленькую сковородку и поставил на конфорку. Потом вымыл шалфей, нащипал листочков и высыпал на скворчащее масло.

Ели они за кухонным столом. Молча. Каждый боялся сказать что-то фальшивое. Кухню наполнял аромат шалфея.


После еды Норина отвела его в комнату, которая когда-то была его комнатой. Теперь там стояли письменный стол, стул и кресло, знакомые Фабио по квартире Лукаса. Еще там валялись картонные коробки, некоторые пустые, некоторые битком набитые, некоторые полупустые или наполовину заполненные книгами. У стены громоздились книжные полки и еще не собранный книжный стеллаж.

Они поставили на середину комнаты пустую коробку и сложили в нее валявшиеся на полу вещи. А потом стали разбирать содержимое коробок.

Каждый листок, каждая заметка, каждая газетная вырезка, каждая квитанция, каждая рукопись – все, что журналист успел собрать за свою короткую жизнь, казалось им обоим достаточно важным, чтобы в последний раз взять это в руки, рассмотреть, оценить и отложить в сторону.

Они просидели на полу до двенадцати ночи, сосредоточенно разбирая архив Лукаса. С каждым часом его присутствие в комнате становилось все более ощутимым. Фабио был потрясен тем, какое важное место он, Фабио, занимал в его жизни. Они обнаружили папки со статьями, которые публиковал Фабио Росси; записи, которые оставлял на картонках под пиво и салфетках Фабио Росси; дурацкие афоризмы, которые приклеивал к экрану компьютера Фабио Росси; заметки на полях рукописей Лукаса, которые делал Фабио Росси; фотографии Фабио Росси с Лукасом Егером; фотографии Фабио Росси с Нориной Кесслер. Но ни малейшего следа материалов доктора Барта они не обнаружили.


Когда они потушили свет в комнате и закрыли дверь, Норина сказала:

– Теперь я бы выпила стакан вина.

Фабио раскупорил бутылку и наполнил два стакана. Они сели за кухонный стол и подняли стаканы.

– Помянем Лукаса, – сказала Норина.

– Помянем Лукаса.

Они молча выпили.

После долгой паузы Фабио заметил:

– Я не знал, что играл такую важную роль в его жизни.

Норина кивнула.

– Фабио сказал. Фабио так считает. Фабио всегда так делал, Фабио то, Фабио се.

– Это, конечно, действовало тебе на нервы.

– Если мы ссорились, то в большинстве случаев из-за тебя. Он был потрясен твоим поведением. Тем, как ты изменился. Для него это было крушением целого мира. И все-таки он ни в чем тебя не обвинял.

Норина глотнула вина. Она даже немного раскраснелась.

– Представляешь, мы ссорились из-за того, что я отказывалась навещать тебя в клинике, Он взывал к моей совести, когда я не отвечала на твои звонки и сообщения. Мне кажется, он готов был собственноручно уложить меня в твою постель. Однажды он сказал, что тебя спасло чудо. И нам не подобает лишать тебя шанса прожить вторую жизнь.

– Чудо второго шанса. И такое заявил атеист. – Он наполнил стаканы. – For the road, на. дорожку.

– Ты приехал на велосипеде?

Фабио прикинул, стоит ли говорить ей правду, и не решился.

– Его украли, – только и сказал он.

– Твой шикарный алюминиевый велосипед? – Штернштрассе – не самое подходящее место для шикарных алюминиевых велосипепедов.

Норина неуверенно предложила:

– Ты мог бы переночевать и здесь.

Фабио посмотрел ей в глаза.

– Я бы с удовольствием.

– На кушетке для гостей, о'кей?

– О'кей, – согласился Фабио, словно ничего другого он и не имел в виду.

– Вчера… – она подумала, – вчера мы напились с отчаяния.

– И прекрасно.

– Прекрасный отчаянный поступок двух пьяных.


Когда они вместе застилали кушетку, Норина сказала:

– Последние два дня он жил в «Гурраме». Может быть, эти документы остались там, в его вещах? Давай завтра съездим и поищем. Завтра после обеда я свободна: национальный праздник.

Он настоял на том, чтобы она первой заняла ванную. Подошел к открытому окну и стал вглядываться в ночь. Во всех домах на другой стороне улицы было темно. Только витрина пиццерии Нери была освещена. Чтобы отпугивать грабителей, согласно теории покойного Лино Нери.

Норина вышла из ванной:

– Я там положила для тебя махровое полотенце и зубную щетку.

Они поцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. От нее пахло зубной пастой и ее таинственными кремами.

– А что, если мы обнаружим бумаги Барта? Тогда полиции придется рассматривать версию убийства.

– Еще бы.

– Ты подумай, я считала, что он совершил самоубийство, и терзалась угрызениями совести. А его убили.

– Никто не отвечает за самоубийство другого человека.


В семь утра Фабио уже явился в лавку Грации Нери. Хозяйка взглянула на него с явным неодобрением.

– Грех какой, – резюмировала она, на этот раз имея в виду грех прелюбодеяния, ведь Фабио ночевал у новоиспеченной вдовы.

Но она все-таки угостила его своим черным сладким кофе и тостом с куском салями.

– Окорок вы ели вчера на ужин, – съязвила она.


Фабио вошел в подъезд меблированного дома «Флорида» и обнаружил, что его велосипед стоит на своем старом месте.

Он осторожно приблизился. Новенькие, с иголочки, шины и отлично накачаны.

Он взбежал вверх по лестнице, ворвался в квартиру и остановился у стола, переводя дыхание.

Он не понимал, что его больше испугало: то ли надругательство над его велосипедом, то ли его неожиданное возвращение. Похоже, некто давал ему понять, что может в любой момент зайти к нему в дом и поступить с его собственностью по своему усмотрению. С его собственностью и с ним самим.

Только встав под душ и регулируя температуру воды, он немного отвлекся от этой мысли и расслабился. И даже нашел объяснение случившемуся: это просто безобидная шутка какого-то мальчишки, которого родители во избежание неприятностей быстро призвали к порядку.

Чем дольше он размышлял над этой версией, тем больше она ему нравилась. К тому же во время бритья он ощутил вибрацию бритвенной головки на верхней губе. Это было так здорово, что его мысли обратились к Норине. Внезапно ему стало совсем хорошо.

Они снова будут вместе. Все к тому идет. Пусть не сегодня и не завтра, но скоро. Она поможет ему вспомнить забытое и даст ему второй шанс. Она проявит милосердие и вернет его к жизни.

Он оделся и включил ноутбук. На сервер пришло три ответа на его обращение к ученым-иммунологам. Двое респондентов выражали сожаление, что ничем не смогут быть ему полезными, так как никогда не имели контакта с доктором Бартом.

Третье сообщение гласило:

Уважаемый господин Росси,

ссылаюсь на Ваше обращение к профессору Вайдеру и прошу Вас как можно быстрее связаться со мной.

С дружеским приветом,

Дулиман Босвелл.

Ниже был указан номер мобильника, и Фабио поспешил его набрать.

– Да? – сказали в трубке.

– Доктор Босвелл?

– Да.

– Говорит Фабио Росси. Я получил ваше сообщение касательно доктора Барта.

– Ах, господин Росси. Спасибо, что так быстро отозвались. Мы могли бы встретиться? У меня есть важная информация на интересующую вас тему.

– Охотно. Когда? Где?

– Вы знаете «Голубой Нил»? В это время там мало народу.

– Но это закрытый клуб.

– Назовите мое имя, если придете раньше меня. За полчаса доберетесь?

Фабио затолкал в сумку два стенографических блокнота и диктофон и оседлал свой вновь обретенный велосипед.

Теплый светло-серый день еще не пришел к окончательному решению остаться сухим. По случаю национального праздника машин было мало, и они не особенно спешили. Фабио крутил педали и думал о своем собеседнике. Что-то его смущало: голос показался ему знакомым.


Интерьер «Голубого Нила» был выдержан в колониальном стиле. Очевидно, архитектор именно так представлял себе английский офицерский клуб в Каире. Много кожи и красного дерева. Тропические шлемы, слепки с археологических находок в гробницах, ретушированные фотографии двадцатых годов с видами Нила, раскопками и верблюжьими скачками.

В ресторане не было никого, кроме официанта с красной перевязью на животе. Тот сразу устремился навстречу Фабио.

– Я условился с господином Босвеллом.

– Его еще нет. Но если хотите пока что занять место, господин Босвелл обычно сидит вон там. – Он указал на маленькую нишу, наполовину скрытую египетской ширмой. – Что вам подать?

Фабио заказал эспрессо. Официант принес медную джезву с густым горячим арабским кофе и тарелочку с восточными сладостями.

Странное место для встречи с ученым, подумал Фабио, кладя на стол блокнот и диктофон.

Через некоторое время в дверях появились двое мужчин. Один остался стоять у дверей, второй подошел к Фабио.

Липовый доктор Марк.

Фабио встал.

– Давно ждете, господин Росси? Сидите, сидите.

Фабио пожал протянутую руку. Оба сели.

– Вы – господин Дулиман Босвелл?

Мужчина указал на диктофон:

– Надеюсь, не включен?

Фабио кивнул.

– Вот и не включайте. Разговор не для протокола. Да, я Дулиман Босвелл. Прошу простить мою эскападу во время нашей последней встречи. Маленькая мера предосторожности.

Фабио почувствовал, как бешено колотится его сердце.

– Кто вы такой?

– Сотрудник ЛЕМЬЕ.

– В какой должности?

– Секьюрити. В самом широком смысле.

Официант принес чайник с зеленым чаем и церемонно наполнил высокой струей маленький расписной стакан.

– Я вижу, вы предпочитаете кофе, – заметил Босвелл. – На то вы и итальянец.

– Вы – не сотрудник профессора Вайдера.

– Скажем так: профессор Вайдер – наш сотрудник. И тоже в самом широком смысле. Он переправил мне ваше сообщение.

Мягкий женский голос запел что-то по-арабски.

– Файруз, – мечтательно произнес Дулиман Босвелл, секьюрити. – Вы ее знаете?

Фабио покачал головой.

– Значит, вы еще никогда не бывали в Египте.

– Что вам известно о докторе Барте?

Босвелл осторожно глотнул чая.

– Доктор Барт был весьма одаренным исследователем. – Отставив стакан, он внимательно рассматривал один из своих острых, наманикюренных ногтей. – Какой непоправимый шаг. И чего ему не хватало?

– ЛЕМЬЕ его купила?

– Не его. Его изобретение. Высокочувствительный метод обнаружения прионов в продуктах питания. Именно то, чего так ждут во всем мире.

– Почему же мир ничего об этом не знает?

– Метод еще не совсем апробирован. Но в ближайшее время мы это сделаем. Так мне сказали в нашем исследовательском отделе.

– Почему же сам он не довел метод до апробации?

– Тому есть различные причины. Одна из них была связана с его работодателем. Очевидно, его не устраивали условия контракта – лично я не принимал участия в переговорах. Благодаря тому, что в дело включились мы, стало возможным куда более выгодное для него решение.

– А ЛАБАГ примирился с тем, что упустил эту сделку?

– ЛАБАГ на все сто процентов – наше дочернее предприятие.

– И всегда им был?

– Да нет, – скромно уточнил Босвелл. Манеры этого человека начали действовать Фабио на нервы.

– А прионы в шоколаде наверняка повлияли на финансовое урегулирование разногласий?

– Разумеется. Представьте себе, какой бы произошел скандал. Вы знаете, сколько нашего шоколада съедают в год только у нас, в Швейцарии?

– Четыре килограмма на душу населения, – ответил Фабио.

– Примерно. А вдруг в один прекрасный день в газеты проник бы слух, что в шоколаде ЛЕМЬЕ обнаружены прионы.

– Не слух, – поправил Фабио, – а доказательное утверждение.

– Доказательства, полученные не до конца апробированным методом, не слишком убедительны. Нет, нет: доктор Барт принял правильное решение, когда пришел к финансовому соглашению с нами.

– Похоже, сам он был другого мнения. Босвелл, изображая сожаление, воздел и бессильно уронил вниз руки.

– Он проявил чувство ответственности, и теперь хотя бы его вдова получает дивиденды.

Фабио хмыкнул. Человек у двери бросил взгляд в его сторону.

– И тут, когда вы решили, что все отлично уладили и замели под ковер, возникаю я.

Босвелл ответил не прежде, чем допил свой чай. Но до этого успел кивнуть.

– И тут возникаете вы.

– Я предполагаю, что вы попытались купить и меня, а когда не выгорело, обратились к Егеру, чтобы он на меня повлиял. А когда и у него не выгорело, я получил по черепу. Сколько вы ему заплатили?

Босвелл налил себе новый стакан чая. Струей. Не такой высокой, как у официанта, но достаточно высокой, чтобы образовалось немного пены.

Роль господина Егера было иной. Он вышел на сцену позже, когда вы возобновили свое расследование и явились в ЛАБАГ. Он пытался убедить нас, что вы хотите только заполнить пробел в памяти. Что вы не помните о нашем деле. Для него это было очень важно.

Фабио не придумал ответа. Поднес ко рту кофейную чашку, заметил, что она пуста, и снова поставил на стол. Босвелл хлопнул в ладоши. Тотчас явился официант. Босвелл довольно улыбнулся.

– Видите, здесь придают значение аутентичности. – Он заказал еще кофе для Фабио. – Поэтому я и выступил тогда в роли доктора Марка. Я хотел лично убедиться в том, что у вас полная амнезия. Результат не совсем меня удовлетворил. К тому же вы слишком часто упоминали доктора Барта. О чем я и сообщил господину Егеру. Но он всячески противился моему участию в этом деле.

Официант принес кофе. Фабио к нему не притронулся.

Босвелл продолжал:

– Однако же вы продолжали вести расследование. Отправились в Амальфи. Посетили ПОЛВОЛАТ. И мне, несмотря на все сочувствие к вашему особому положению, ничего не оставалось, как поставить господина Егера в известность, что теперь мы примем свои меры.

– И что? Как он среагировал?

– Неудачно. Во время нашей последней встречи…

– …в вестибюле «Европы».

На какую-то секунду Босвелл оторопел, но потом продолжил:

– Во время нашей последней встречи в «Европе» он совершенно открыто пригрозил мне, что сам опубликует материал, чтобы исключить вас из зоны обстрела. Нам пришлось отнестись в этому всерьез. Мы исходили из того, что у него имеется копия документов. Но он, как известно, избрал другой путь. Лично я весьма об этом сожалею. Лояльность молодого человека произвела на меня глубокое впечатление. Никакой необходимости в ней не было. И для него тоже имелся иной, куда более оптимистичный выход из положения.

Фабио задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

– Сколько вы ему заплатили?

Босвелл и теперь сохранил деловой тон:

– Восемьсот тысяч долларов. По тогдашнему курсу это составило примерно один миллион четыреста тысяч швейцарских франков.

Это было немного больше, чем предполагал Фабио.

– Но мы заплатили не ему. А вам, господин Росси, вам. Тут господин Егер был непреклонен.

Фабио показалась, что чья-то холодная рука вцепилась ему в шею. Он не мог произнести ни слова. Не мог пошевелиться.

Босвелл встал.

– Вот о чем я хотел бы напомнить вам, господин Росси. Рассматривайте эту информацию как мой вклад в восстановление вашей памяти.

Он указал на стол:

– Вот это, разумеется, за мой счет. И если у вас не пропал аппетит, заказывайте что угодно, не стесняйтесь.

Фабио не заметил протянутой руки.

– И простите мне историю с велосипедом. Мои люди иногда ведут себя немного по-детски.

Фабио смотрел вслед Босвеллу. Человек, дежуривший у входа, придержал ему дверь.


Он не решался ехать на велосипеде. Он не знал, сколько времени уныло просидел в «Голубом Ниле». В какой-то момент он позвонил Фреди и сообщил, что хочет срочно с ним встретиться.

Фреди не пришел в восторг. Он направлялся на лодочную станцию, собираясь провести вторую половину дня с друзьями на своей яхте «Либеллула», а вечером посмотреть с озера праздничный фейерверк. Но Фабио настоял на встрече. Всего полчаса, обещал он.

И повел свой велосипед в «Бертини». Это было недалеко от «Голубого Нила».

Неужели это возможно? Неужели его экскурс в своего двойника, как назвал это доктор Фогель, зашел так далеко?

Когда Фабио явился в «Бертини», Фреди уже ждал его там. В белой рубашке с открытым воротом, двубортном блейзере с золотыми пуговицами и вышитым гербом с надписью «Либеллула». Он пил белый мартини, по всей вероятности, свой спортивный напиток. К сему прилагалась тарелка с закусками. Ресторан был еще пуст, на всех столах красовались таблички «Заказ».

– Что будешь пить? – спросил Фреди.

– Ничего. У меня к тебе всего один вопрос. Ты говорил, что, когда мы в первый раз встретились, я распространялся о вещах, которые прежде меня не интересовали. Например, о деньгах.

Фреди спокойно посмотрел ему в глаза.

– Верно. – Он подцепил кружок салями и пододвинул тарелку поближе к Фабио. Тот отрицательно покачал головой.

Например, о такой сумме, как восемьсот тысяч долларов?

– Например.

– Где они?

– Хорошо инвестированы. В некую фирму. Как договорились. – Он выудил с тарелки кусок коппы, разжевал и запил белым мартини.

Фабио ударил ладонью по столу и завопил:

– Мать твою!

Официант изумленно воззрился на него. Фабио приглушил голос.

– Я принес тебе восемьсот тысяч долларов и попросил вложить их в дело?

Фреди кивнул с набитым ртом.

– Наличными?

Фреди ухмыльнулся, проглотил еду и сказал:

– В джутовой кошелке из биолавки.

Фабио снова стукнул по столу:

– Твою мать! Почему ты ничего мне не сказал?

Фреди невозмутимо взглянул на него:

– Хотел посмотреть, вспомнишь ли ты об этом.

– А если бы я не вспомнил? – Фабио почти кричал.

Фреди одарил его одной из своих обворожительных улыбок.

– Тогда бы ты и не пожалел о них.

21

После обеда они отправились в садовое товарищество Вальдфриден. В желтом «рено» с надписью «Мистик продакшнз». Машин на шоссе почти не было. Погода еще не установилась. Только что на ветровое стекло шлепались крупные капли дождя, а теперь Норина уже снова вынуждена была спустить щиток от солнца.

Когда они остановились на красный свет, Норина, искоса взглянув на него, заметила:

– Если тебе это так тяжело, я могу съездить одна.

– С чего ты взяла, что мне тяжело?

– Ты подавлен.

– Просто устал.

– Я бы смогла тебя понять – после всего, что там произошло.

Фабио вымученно улыбнулся:

– Там случались и хорошие вещи.

Зажегся зеленый, Норина включила скорость.

Она, конечно, права. Он не только подавлен, он в тихом отчаянии. Из-за всего, что с ним произошло. А то, что ждет его впереди, еще хуже. Он должен признаться во всем Норине. У него нет иного выбора. Он должен рассказать ей всю правду. Всю правду о Фабио Росси. И это означает окончательный разрыв едва возобновленных отношений.

На краю леса парковались несколько автомобилей. Норина поставила туда же свой «рено». Вытащив из багажника полную сумку, она пояснила:

– Тут сосиски. Непременная составляющая национального праздника.

Пройдя немного вниз по шоссе, они свернули на дорогу к «Гурраме». Большинство домиков и садов были украшены фонариками, гирляндами и флажками. Люди готовились к празднику, озабоченно поглядывая на хмурое небо.

Перед домиком с желтыми ставнями стояла на стуле женщина, отличавшаяся плохой памятью, и прикрепляла светящуюся гирлянду к водосточной трубе. Ее муж, заядлый картежник, втаскивал в дом переносной холодильник. Фабио и Норина кивнули им. Те ответили на приветствие, явно с трудом воздерживаясь от комментариев, пока прибывшие не скроются из поля зрения и зоны слышимости.

Госпожа Блаттер, соседка по «Гурраме», принимала гостей. Два семейства с детьми. Мужчины примерно того же возраста, что и Фабио, натягивали над крыльцом навес из полиэтиленовой пленки. Хозяйка собирала ежевику. Ей помогала маленькая девочка.

Заметив Фабио и Норину, она подошла к калитке.

– Вы, наверное, думаете, что это мои дети и внуки. А это мои внуки и правнуки. – Она стала серьезной. – Примите мои соболезнования насчет Лукаса. Я видела его здесь в тот самый день. Он показался мне таким, как всегда. Если бы можно было заглянуть людям в душу…

Они пожелали ей приятного вечера, и она ответила:

– Хорошо, что «Гуррама» сегодня не пустует. Это было бы еще печальнее.


Вчерашний дождь немного причесал заросший огород. Прежде всего он пошел на пользу тыкве, чьи крупные темно-зеленые побеги заполонили всю грядку. Из этой сплошной зелени торчали голые, как бамбук, стебли помидоров. Те несколько листиков, которые выстояли в жару, уничтожил дождь. Они увядали между помидорами, похожими на пустые сморщенные кошельки.

В кустах ежевики спорили за урожай воробьи, в падалице под деревьями жужжали осы.

Дед Лукаса обрадовался, когда Фабио позвонил ему и попросил разрешениия провести вечер в «Гурраме». Если возможно, но только если возможно, пусть Фабио нарвет немного ежевики, это самая лучшая, какая есть. И пусть соберет фрукты. Столько, сколько сможет забрать с собой. Фабио решил, что занесет старику часть его урожая.

Наверное, когда сюда приезжала полиция, здесь было очень мокро. По деревянному полу веранды до самой двери протянулась тропа, образованная следами грязных подошв. Даже в доме кто-то оставил разводы на полу, неумело орудуя мокрой тряпкой. Следы оставляют даже следопыты.

Пахло сыростью и протухшей едой. На столе лежали три газеты, все от 26 июля. В этот день погиб Лукас. Рядом валялась папка с надписью: «Текущие дела».

На скамье в углу стояли четыре архивные коробки, битком набитые документами, рукописями и печатной продукцией разных учреждений.

Самой интересной находкой оказался ноутбук Лукаса, спрятанный под кипой старых газет.

На верхней койке валялась одежда и постельное белье. Нижняя спальная койка была не застелена.

В сушке около раковины торчали две тарелки. Рядом стоял открытый несессер, бритва, кисточка и мыльный карандаш для бритья.

За полосатой занавеской под раковиной находилось мусорное ведро. Оно-то и воняло на весь дом, поскольку содержало обед из морозильника, бараньи котлеты и перепелов в двойном пакете. Двойной пакет не был поврежден. А пакет с котлетами, должно быть, разбухал, пока не лопнул.

Фабио вынес ведро в сад. И они с Нориной принялись наводить в «Гурраме» хоть какой-то порядок.


Потом Фабио занялся компьютером, а Норина ушла в сад. Она хотела собрать для дяди Лукаса немного дамасских слив и ежевики. Небо снова нахмурилось, в любой момент мог хлынуть дождь.

Фабио смотрел на нее из окна. Норина стояла под деревом сливы и двигалась, как при замедленной съемке. Вот она откинула голову назад, пошарила взглядом в ветвях, протянула руку, сорвала плод, согнула руку в локте и опустила ладонь в корзину. Прелестная, как храмовая танцовщица. Ее движения были намного грациозней, чем все, что он видел во время занятий тай-чи. Прошло несколько минут, пока он понял причину ее медлительности: она боялась резкими движениями раздразнить ос.

Фабио запустил компьютер Лукаса. Произошло нечто странное: прозвучала какая-то мелодия, и в окне для диалога появилось приветствие новому пользователю и указания, какие следует проделать шаги.

Компьютер Лукаса затребовал данные нового пользователя. Но это бывает необходимо при запуске новых, не использованных прежде компьютеров. Или тех, в которых система была установлена заново.

Фабио выполнил все требуемые шаги и вскоре убедился: кто-то стер все данные с жесткого диска и заново установил систему. Может, Лукас? А кто же еще?

Ему пришел в голову только Дулиман Босвелл. И его люди с их «детскими проказами».

Неожиданно резкий сквозняк захлопнул дверь. Фабио испугался. В деревьях зашелестел ветер. Поддеревом сливы никого не было.

Он закрыл окно и вышел на веранду. Над далеким городом еще сияло солнце. Но к нему уже неслись черные тучи. Норина, собрав ежевику, теперь направлялась к коттеджу. В левой руке она несла корзину, в правой – молочное ведерко. Ветер распушил ее челку и прилепил к телу блузу. Фабио вышел навстречу и взял у нее ведро.

– Компьютер выдает что-нибудь? – спросила она, когда они укрылись в доме.

Фабио объяснил ей, в чем дело.

– Я считала, что можно реконструировать данные даже на стертом диске. Ведь они еще там. Нужно только найти к ним доступ.

– То же самое не устает повторять и мой нейропсихолог.


Они сидели за столом и смотрели, как в садовом товариществе Вальдфриден беснуется ветер. Дождь никак не начинался. Но далеко на западе, серый и вертикальный, он уже лил из тучи, словно из сифона.

Наступил момент истины.

Фабио вытряхнул на стол содержимое первой архивной коробки. Ничего похожего на записи ученого не обнаружилось. Примерно тридцать страниц многократно правленной рукописи незаконченного рассказа под названием «Наконец». Начальные строчки стихов, четверостишия, фрагменты зонга. Явно собрание личных поэтических опытов Лукаса. Кроме того, несколько предметов, которыми он явно дорожил: сломанная авторучка; несколько маленьких, совсем обычных ракушек; брелок с гербом Инсбрука; несколько почтовых конвертов с адресом, написанным женской рукой, в которые они не стали заглядывать. Они снова сложили вещи в коробку.

Содержимое следующей коробки показалось Фабио знакомым. Это были конспекты лекций, которые читают в школе журналистики. Свои Фабио давно выбросил. Конспекты Лукаса, напротив, пестрели подчеркиваниями. Он пользовался для этого разноцветнымии фломастерами.

Две оставшиеся коробки были снабжены надписью: «Интервью и расследования». В них лежали стенографические блокноты, такие же, как у Фабио. Большинство было стянуто резинкой с магнитофонной кассетой. На всех блокнотах указаны названия и даты.

Ветер немного стих. Над городом сверкнули молнии. С большим опозданием загрохотал гром. Фабио и Норина склонились над записями Лукаса, как двое детей, которые мастерят себе подарки к Рождеству.


Корзину с перезревшими сливами Норина поставила на пол рядом со скамьей. Запах подгнивших плодов ударил в нос Фабио.


И внезапно он вспомнил все с такой ясностью, словно никогда не забывал.

Лукас сидел здесь за столом, как теперь сидит Норина. Фабио стоял. Они ссорились. Речь шла о скандале с фирмой ЛЕМЬЕ, как они называли свой проект. Фабио рассказал Лукасу о своем решении прекратить дело. Лукас упорно возражал. Так упираться мог только он. Внимательно выслушивая аргументы Фабио, он в ответ на каждый отрицательно мотал головой.

Особенно когда аргумент касался денег.

Возникла омерзительная ссора. Фабио ничего не упустил. Он издевался, угрожал, сквернословил, напоминал приятелю, что без него тот никогда бы ничего не достиг. Но Лукас с ослиным упрямством все так же мотал головой.

В конце концов, Фабио заорал: «Пошел ты в жопу! Этот сюжет – дохлый номер, будешь ли ты участвовать в нем или нет. Я загнал материалы Барта!»

А Лукас в ответ крикнул: «А я их скопировал!»

Фабио бросился вон из дома. Но на повороте дороги передумал и вернулся назад.

У садовой калитки он увидел, как из дома вышел Лукас с пакетом в руках и исчез под верандой.

Он кинулся туда и успел заметить, что Лукас прячет пакет.

Схватив тяжелый черенок от лопаты, он двинулся на Лукаса.

На этом месте его воспоминания обрывались. Похоже, он недооценил Лукаса.


Словно в честь второго озарения, снизошедшего на Фабио, ветер разорвал на мгновение пелену облаков. Заходящее солнце осветило дачный поселок, будто киношную декорацию.

– Что с тобой? – спросила Норина. Он поднял на нее взгляд. – Ты так побледнел.

– Я вспомнил, где могут быть материалы Барта.

Когда они выходили из дома, нетерпеливые дети уже запускали первые ракеты в очистившееся небо. В саду госпожи Блаттер пустились в пляс висящие на шнуре лампионы. Натянутый наспех тент громко хлопал на ветру.

Фабио шел первым. Нужно было срочно очистить от хлама пространство под домом. Они убрали лестницу, которая загораживала проход к бочке с фруктами.

Крышка бочки была прижата кирпичом. Рядом с кирпичом лежали ржавый секатор и зазубренный ручной серп.

Фабио сбросил все на землю и поднял крышку. Из пустой бочки на него пахнуло застоявшимся запахом подгнивших фруктов.

– Чувствуешь, как пахнет? – спросил Фабио. – В точности как дамасские сливы в твоей корзинке. Этот запах вызвал воспоминание.

Фабио перегнулся через край бочки и пошарил внутри рукой. Кончики пальцев нащупали что-то на дне. Он схватил это что-то и вытащил из бочки.

Это был черный мешок для мусора, а в нем – тяжелая картонная коробка.


Единственным источником света в помещении была электрическая лампочка, качавшаяся над столом. Остатки абажура, который некогда смягчал ее свет, они обнаружили среди хлама под верандой.

Вот уже три часа они изучали записи доктора Барта. К большинству из них Лукас приклеил свои пояснения. Казалось, он предвидел любые возможные претензии к методу обнаружения прионов и нашел неоспоримые доказательства его эффективности.

Они сидели рядом и внимательно прочитывали каждую страницу. За окном взрывались хлопушки, словно одиночные выстрелы из последних очагов сопротивления какой-то давно оккупированной страны. Норина склонила голову на плечо Фабио.

Одолев последнюю страницу, они положили ее на груду прочитанных бумаг, подровняли стопку и уложили назад в коробку. Подойдя к окну, они глядели, как содрогается бурная ночь, пронзенная далекими зарницами и зигзагами молний.

А потом, без лишних церемоний, поцеловались, не торопясь, помогли друг другу раздеться и на узкой скрипучей койке оживили другие, куда более приятные воспоминания.


Небо проявило благосклонность и, пока над озером сверкал огромный фейерверк, не вмешивалось в праздник. Фабио и Норина, крепко обнявшись, долго лежали под клетчатым пледом. Только самые высокие, самые светлые, самые грандиозные букеты огней попадали в поле их зрения, прежде чем поблекнуть, рассыпаться на искры и угаснуть.

«Сейчас!» – подумал Фабио.

– Фабио, – прошептала Норина.

– Гм-м-м?

– Забытый Фабио…

– Да?

– Я думаю, что тоже могла бы его забыть…

Фабио еще крепче прижал ее к себе. Вдалеке отцвел пестрый букет росчерков света. Фабио прошептал:

– И я, кажется, тоже.

Едва погас последний букет, по крыше забарабанил проливной дождь.

Фабио укутал Норину пледом.

– Ты бывала в Амальфи?

– Нет.

– Я знаю там один отель. С висячими садами и лифтом, на котором спускаешься прямо к морю.

– Звучит шикарно.

– Я отложил немного денег.


Через две недели на первой странице «Воскресного утра» появилась последняя статья Лукаса Егера под названием: «Шоко-шок, или Прионы в шоколаде».

Имя Фабио Росси в статье не упоминалось.

* * *

Выражаю глубокую признательность доктору Петеру Бруггеру из Неврологической клиники университетской больницы Цюриха за его советы, идеи, за потраченное время и долготерпение; проф., доктору мед. наук Гансу Ландольту из Нейрохирургической клиники кантональной больницы в Аарау; Петеру Лохеру из отдела кадров Министерства путей сообщения; доктору Андреасу У.Моншу из Отдела изучения памяти гериатрической клиники Базельского университета; доктору Эстебану Помбо-Виллару из отдела доклинических исследований фирмы «Новартис Фарма» и Джованни Пуччи-второму.

Мартин Сутер

Примечания

1

С возвращением (англ.).

2

Птица (нем).

3

Лили Марлен – героиня одной из самых известных песен в годы Второй мировой войны. (Здесь и далее – прим. ред.)

4

Вина марочные и столовые (фр.).

5

Функциональная пища (англ.).

6

У тебя есть кофе? (фр.)

7

Я войду? (фр.)

8

«Старый припев» (um.).

9

«Ты тоже ушел, как старый припев, который никто не поет» (um.).


home | my bookshelf | | Идеальный друг |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу