Книга: Третья истина



Третья истина

Третья

Истина


ЛИНА ТРИЭС



Tret’ya istina (Третья истина)

Copyright © 2013 Lina TriES (Лина ТриЭС)


All rights reserved. This book may not be reproduced in whole or in part by any process without written permission from the copyright holder.


ISBN-13: 978-1484903971

ISBN-10: 1484903978

Published by L&L Publishing

4749 S Washington Ave

Titusville, FL, 32780, USA

Tel. (321) 593 0905




Книга 1






Предисловие


Есть фильм, и довольно известный. В нем живет персонаж, выходящий из ряда вон. Хороший или плохой человек – непонятно, но он именно живет и… погибает, не вместившись в заданное пространство, порождая уйму вопросов.

Откуда ты взялся, гастролер? Откуда твое странное прозвище? Зачем ты назвался им беспризорнику-мальчишке, если никто больше тебя так не зовет, а он и слова-то этого не понимает? Зачем тебе, бедняку без роду и племени, посланному на государственный кошт в Италию, шпаги? Для чего вернулся – чтоб пополнить славное племя старьевщиков? За что воспылал такой преданностью к своему работодателю-аристократу, что жизнью готов рисковать? И, вообще, почему выпираешь всеми углами из ладного «советского вестерна»?

Вопросов много, а ответ-то – один. И есть двое, которые его знают.

Ты попал в этот фильм случайно, у тебя была иная жизнь. Та, в которой мальчишка-беспризорник был девочкой-дворянкой. А Италия… да просто потому, что ты был богат и талантлив. Ты – подарок. Хотя и вынужденный временем, но – от души.

Шестидесятые. С человеком, носящим имя кузена библейского царя Саула, беседуют два автора, достаточно юных. На основе семейных архивов, воспоминаний и собственного трепетного опыта ими написано произведение в 22 томах (все не так страшно, как звучит, – томами считались общие тетрадки и канцелярские книги.) «Кузен Саула», авторитет, хотя и малознакомый, согласен прочесть.

Встреча вторая – вынесение вердикта, лестного и безнадежного:

– А она, эта ваша «Третья истина» – захватывающая. Вещь сотворили, что и говорить! Только ваш опус бесперспективный! Поскольку антисоветский, это и невооруженным глазом видно. Спрячьте подальше. Но главный герой, так или иначе, свет увидеть обязан, даже, обещаю, увидит. Прозвище заменим, что за второй де Бражелон? Не возражаете?

Зеленые авторы, радостным хором:

– Нет, нет! Будем благодарны…

Они и в самом деле благодарны всю жизнь, и теперь, когда стали маститыми оба, и когда получили признание в жизни за совсем иные опусы. Но и времена-то иные… Вот и родилась мысль – доставить людям удовольствие, абсолютно аполитичное, кстати. А заодно посвятить отшлифованную временем и людьми «Третью истину» исполнителю увидевшего свет варианта героя – незабвенному инспиратору и наставнику тех, молодых некогда, авторов, которому, разумеется, было открыто все.






ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ГЛАВА 1. НУ–С… ЧТО ЖЕ ХОРОШЕГО В ОТЧЕМ ДОМЕ?

– Александрин, ты закончила, наконец, канву?– тягучий, низкий голос матери заставил Лулу поднять голову, но из оцепенения не вывел. – Слушай, ты что, не понимаешь? Я к тебе обращаюсь… Александрин!

В воздухе звенело последнее затихающее «дрин-н-н»: точь-в-точь, как доживающие свой век часы в библиотеке. Те тоже долго натужно хрипят что-то вроде «алексан…», и наконец, падает заключительное «дрин-н-н». Это ее имя. Оно ей раньше нравилось, такое торжественное, не то что слюнявое «Лулу», производное от ее второго, неизвестно зачем данного, имени Луиза, а теперь оно доставляет одни неприятности. Да, мать что-то сказала ей… Лулу заставила себя слушать эту смуглую черноволосую женщину – maman , маму, но Доминик уже не обращала на дочь внимания, а говорила тетке на русском:

– Чтё ви! Мсье Петрофф – это мон почти совьсем отьец, я кажди дьень говёрю: он делаль все, для мнье и Виктор, и для всей мальшишьки…Mais…[1] Я не могю сам ему говорить, стьесняюсь. Эвдокси, прошью, говорить ви, пюсть досталь мнье тот брильянт! Полин мнье говориль, Ростови есть, хороши …

Толстая тетка, презрительно поглядев не возбужденную maman и снова опуская глаза на вышивку, ответила:

– Да будет тебе! Надоело мне уже. Господин Петров привез третьего дня гарнитур, мне, небось, и не показала! А теперь бриллианты подавай! Да я для тебя, как ты замуж выходила, из ушей серьги вынула и исполовинила. Так половинки и ношу!

Тетка тряханула головой.

Лулу вытянула шею, пытаясь понять, почему эти блестящие капельки в теткиных ушах оказались вдруг «половинками». Спросить? А может быть, она опять что-то недопоняла? И тетка снова возденет глаза к небу: «Ай-яй-яй! Боже мой! Родного языка не знает! Ты – русская, кровь в тебе – русская, почему не просишь отца учить тебя? Не стыдно? Свой язык надо знать!». И польются на нее бесконечные наставления и нравоучения, как будто Лулу виновата в том, что только месяц, как приехала из своего Рамбуйе, что няня Катя умерла, и уже почти год Лулу не с кем было говорить по-русски. И кровь в ней русская, между прочим, только наполовину. Хотя отец, видимо, важнее, чем мать: от отца – и отчество, и фамилия. Она Александра Викторовна Курнакова. По-русски надо говорить «Александра» с буквой «а» на конце. Хотя это и некрасиво совсем, похоже на «драку» какую-то… Вот, Лулу может уже и по-русски придумать «дра– драка–драться», это же по-русски. А разве неправильно?

Она даже думать иногда пытается по-русски, а говорить все равно страшно и неловко. Непременно засмеются. Этот язык вообще приносит одни неприятности, и Лулу его не любит. Maman живет здесь уже много лет, а Лулу прекрасно видит, как все пересмеиваются, когда она говорит по-русски. Да и слышно, что неправильно. Лучше помалкивать, тем более что говорить здесь просто не с кем…

Тут Лулу заметила, что создалась благоприятная обстановка – тетка с матерью повернулись к ней спинами – и, сдержав ликование удачливого жулика, успешно испарилась из заставленной массивной, основательной мебелью большой гостиной родового имения Курнаковых – Раздольного.

Час спустя, по широкой сумрачной лестнице, не привыкшей к порханиям, весело стучали каблучки насладившейся прогулкой Лулу. Ах, насколько приятнее пробежаться, пусть даже просто вокруг дома, чем уныло высиживать в гостиной! Так, теперь поворот. И – наверх, в розовый будуарчик, отведенный господином Курнаковым под жилище своей единственной дочери. Кажется, время переодеваться к обеду.

– Ой! – на повороте разогнавшаяся Лулу врезалась во что-то белое, накрахмаленное и, подняв голову, сквозь кружевной воротник, разглядела удивленное, насмешливое лицо незнакомого человека. Не сделав ни малейшей попытки удержать Лулу или отстраниться, незнакомец только слегка отвел руки назад и предоставил ей полную возможность самой выпутываться из складок его полотняной рубашки. С этим-то Лулу справилась быстро, но важнее и труднее было выпутаться из неловкого положения, не показавшись при этом глупым ребенком! Отступив на шаг и присев в коротеньком реверансе, Лулу быстро заговорила, от волнения по-французски:

– О, мсье! Прошу прощения, я шла…. задумавшись, и, к сожалению, не заметила вас…

– Мне чрезвычайно жаль, – ответили ей на правильном, и даже немного небрежном французском, – что я столь резко вывел вас из тихой задумчивости.

Уже привыкшая здесь к провансальскому, грубоватому говору матери и ломаному французскому других, Александрин была поражена.

Стройный, выше среднего роста, русоволосый человек, стоявший перед ней, опершись локтем на колонну, на француза не походил. И одет странно, явно не гость… И потом… Да, кажется, он насмехается над ней???

Лулу заносчиво объявила:

– Я – Александрин! Дочь владельца этого замка! А вы … Не угодно ли и вам представиться?

– Виконт! – отвесил ей почти без улыбки придворный поклон молодой человек. В отведенной руке у него оказалась… шпага! А пышная рубашка с жабо и напуском? А узкие брюки с высоким корсажем, заправленные в сапоги?

Лулу не знала, что и подумать. Не для шуточек над нею, в самом деле, все это? Значит, действительно какой-то виконт прибыл в имение Раздольное (разумеется, из Франции)…Как, почему? Ну, неважно, как. Путешествует… приехал, осматривался на лестнице, а Лулу на него так безобразно налетела! Да, но ходят ли виконты просто в рубашках, пусть даже с кружевным жабо? А где же камзол, расшитый золотом? Туфли с пряжками? И шляпа с пером? Лулу прекрасно знает виконтов. В Дюма она, несмотря на свои десять лет, уже контрабандой заглядывала…

– Вы в растерянности или, может быть, в гневе? Мне следовало представиться первым, но, увы, я не смел… – виконт изящно повел рукой. Он так и стоял, прислонясь к колонне, уходить не торопился, напротив, укрепился, закинув ногу за ногу, – нарушить вашу величественную задумчивость.

Совершенно сбитая с толку его серьезностью, «дочь владельца замка», однако, уловила, что этот виконт, очевидно, намекает на неуместность ее скачков и прыжков, и сочла нужным еще раз объяснить:

– Да, я задумалась, но потом вспомнила одну чрезвычайно важную вещь и, ДУМАЯ О НЕЙ, слегка побежала по лестнице… Обычно у нас, здесь все ходят очень прилично и воспитанно, – добавила она, не отметая версию виконта-путешественника.

Тот засмеялся вполне откровенно, а Лулу, сделав независимое лицо, повернула назад.

– Мадемуазель, вы сбились с курса, – прозвучал выразительный голос.

Лулу развернулась. Виконт посторонился, давая ей дорогу. И когда она покорно последовала по указанному пути, незнакомец принял прежнюю позу. С высоко поднятой головой Александрин степенно повернула на узкую лестницу наверх, чувствуя, что он так и не ушел.

Наверху ее поджидала раздраженная maman:

– Слушай, Александрин! Если я из-за тебя опоздаю к обеду … то, – угрожающе начала она и зачем-то перешла на русский, – дрьянь девчьенка, сотнью разов ти биль звана, а пользешь, как сваренни….

В глазах молоденькой горничной мелькнула смешинка, и Лулу покраснела, как всегда, когда ей бывало стыдно за мать. За месяц она не могла привыкнуть к maman, с ее неловкостями и бесцеремонностью. Лулу рассеянно дала себя одеть, даже не порывшись в гардеробе, хоть это всегда было одним из ее любимых занятий. Мысли вертелись вокруг странного человека, встреченного на лестнице. Это событие оказалось, чуть ли не самым значительным со времени ее приезда в Раздольное. Размышления были прерваны матерью, которая, окончательно потеряв терпение, потащила ее в столовую.

Лулу и без стращаний maman знала, что опоздание к обеду, a тем более с гостями, для ее нервного отца – вопиющее преступление, но, тем не менее, мадам Доминик всю дорогу выкрикивала мрачные пророчества об их прибытии. В момент, когда она с Лулу на буксире влетела в столовую, говорил гость – господин Петров:

– Ну, дамочкам всегда позволено подзадержаться. Всякие там кокеты, туалеты…

– Я неоднократно говорил, – тут же загремел отец, – с девчонкой порядка в доме не будет! Превратили дом в шантан!!

– А! Так это ваша парижская мамзель… – протянул гость.

Устроившаяся на своем месте Лулу почувствовала себя под взглядами присутствующих весьма неуютно и не поднимала глаз. Она уже готовилась к резкому ответу отца, когда заметила, что внимание сидящих за столом переключилось. Причиной был бесшумно вошедший в боковую дверь… давешний виконт!

– Я, кажется, опоздал? – с любезной улыбкой осведомился он.

Отец ответил ему своей суховатой улыбкой, и, жестом пригласив к столу, объяснил гостю:

– Господин Шаховской только сегодня утром вернулся из Петербурга.

Вытирая салфеткой расшлепанные мокрые губы, гость поинтересовался:

– И за каким предметом ездить изволили, сударь?

– Пустячки, как всегда, – охотно ответил виконт.

Так это какой-то Шаховской, и отец его знает. Лулу была страшно разочарована и перестала прислушиваться к разговору.

Над самым ее ухом раздался знакомый хриплый голос:

– Quelle gamine vilaine![2]

Это могло относиться только к ней, но в данное мгновение Лулу не чувствовала за собой прегрешения. Оказалось, поправляя волосы, maman обнаружила, что в заботах о своевременной доставке дочери к обеду, забыла соорудить парадную прическу, и срывала досаду на виновнице.

– Ви билль свершено прави , Victor, дочь ведьет себья свершено pas comme il faut[3],– обратилась она через стол к мужу, возвращаясь к такой неприятной для Лулу теме.

– Да,– поддержал отец,– когда я, господин Петров, настоял, чтобы этого ребенка оставили у деда во Франции, я был трижды прав. В нашем доме – и вдруг девчонка! Шантан какой-то.

– Да что поделаешь! Покойник-то дедушка души в ней не чаял, как было не оставить ему, – приложила к глазам платочек Евдокия Васильевна. – Бедная девочка!

Лулу с интересом взглянула на тетку: оказывается, изредка навещавший ее в пансионе высокий старик – grand-père[4] Антуан очень любил ее? На минутку они пожалела, что жизнь ее так изменилась, и она потеряла его, не поняв этого.

А здесь все так плохо относятся к ней! Ее приезду никто не рад. Отец с матерью всегда, как будто нарочно, унижают ее в присутствии чужих… Лулу, задумавшись, машинально вертела в руках тяжелую серебряную вилку.

Arrête![5] – дернула ее за руку Доминик.

Лучше бы Лулу не поднимать голову. Взгляд голубых глаз Шаховского, безразличный и, как ей показалось, иронический был направлен в ее сторону. Хорошо еще, что он и вправду не заезжий виконт, хотя до конца уверенной быть нельзя. Она уже уловила из разговора, что этот человек как бы подчиняется отцу. Но теперь и братья будут презирать ее! Противная девчонка, жалкая Лулу – кто же после этого захочет общаться с нею? Ну, раз так, терять нечего! С грохотом отодвинув стул и демонстративно прихватив со своей тарелки куриную ногу, кусая ее на ходу, Лулу вышла из столовой. Оторопевших отца и мать она не удостоила взглядом.


ГЛАВА 2. ОТКУДА БЕРУТСЯ ВИКОНТЫ В РАЗДОЛЬНОМ?


В комнате становилось все светлее. Солнечный луч настойчиво щекотал лицо Лулу, над ухом что-то противно жужжало. Глаза разлепились с трудом. Какой беспорядок вокруг! Опрокинутая этажерка… разбитые статуэтки. Здорово все-таки Лулу вчера боролась за свободу. Силы, в конце концов, оказались неравными, а Лулу – под замком.

Она вспомнила визг матери: «Дрянь! Как ты смела в присутствии отца! Что подумал господин Петров? Из-за тебя я должна позориться! Отец был вне себя. Скажи спасибо, что он не пришел сам учить тебя уму-разуму!».

Теперь в памяти отчетливо вставало каждое слово, но вчера, в пылу борьбы, Лулу различала только отдельные взвизги. Она поднялась с креслица, на котором вчера незаметно уснула, устав от сопротивления, обдумывания планов мести и слез… Оправила платье, отыскала под кроватью туфельку. Пора переходить к действию. Александрин влезла на высокий подоконник и глянула вниз. Ого! Выше, чем казалось вчера, в темноте. Но что решено – решено. Надо дотянуться до ближайшей надежной ветки, а уж лазить по деревьям она умеет отлично!

Ключ с неприятным скрежетом повернулся в замке. Доминик возникла в дверях в платье цвета яичницы с помидорами. Близоруко вглядываясь в ералаш, царивший в комнате, она, наконец, обнаружила дочь, стоящую коленками на подоконнике.

– Это что еще такое? Вместо того чтобы просить прощения, она продолжает безобразничать! Что за ребенок! Слезай сию же секунду!

Лулу угрюмо подчинилась.

– Не стоило выпускать тебя так скоро, но мы с отцом должны сделать визит и потому… выходи. Но на глаза, ни мне, ни ему не попадайся! Скажи прислуге, что я позволила дать тебе завтрак, – бросила Доминик уже из коридора.

Лулу прислушалась к быстро затихающим шагам матери. Она ощущала почти разочарование. Вместо героического побега, бесславное освобождение! С сожалением поглядев на заманчиво блестевшую за окном реку в ярко-зеленой оправе луга, Лулу со вздохом поплелась в коридор. Не придется ей, замирая от страха, красться по саду к пологому берегу, не придется переплывать реку в одежде и бежать в дикие леса…

После завтрака Лулу ощутила прилив бодрости. Родители уезжают – maman сама сказала – и остается только тетя, но она почти не обращает внимания на недавно обретенную племянницу. Значит – свобода! А тогда с побегом можно и повременить. Сейчас ей захотелось облазить хорошенько весь дом. По длинному, темному коридору можно вволю попрыгать, никто не услышит. Но Лулу более интересует длительный поход с какой-нибудь важной целью. О, она сообразительный человек и за месяц жизни в этом доме кое в чем разобралась. Но настоящая масса дел: игры, ссоры, драки, примирения, тайники, секреты, приключения еще не завязалась, не заварилась – и это плохо.

Темный тут не только коридор, а весь дом. С одной стороны тоже плохо – не видишь, куда прискачешь, но с другой – хорошо, в темных замках есть свои тайны и привидения… Однако всему свое время, пока не налажены контакты с партнерами по приключениям. Да! Здесь не товарищи, не партнеры. Здесь – братья! Уже открыто, что не только отец – военный, но и братья будут военными. И за это отец их заранее любит. Лулу бы это тоже нравилось, но от этого самого отца получено распоряжение,- и это не догадка, а сообщено maman,- что Лулу предписано быть всегда при женщинах и не действовать на его военные нервы. Чем, спрашивается? Очевидно, своим невоенным видом. Это потому, что Лулу еще не смогла себя показать во всей красе и, откровенно говоря, отец, да и братья, к этому не слишком располагают. Она видит их только за обедом, а обеды здесь – противное дело. Сплошное молчание вперемешку с надсадными гыками отца на братьев. Может, это русские военные команды? Но почему за супом? Еще хныканье одного малыша, младшего брата. Если нет отца, то разговоры матери с теткой о вещах, мебели, соседях… Как вчера, но еще длиннее и неинтереснее… Все это скучно и другой человек, не Лулу, рыдал бы по всем прелестям милого Рамбуйе. Но это другой. А Лулу не склонна падать духом. Вперед, к братьям!



О! Еще удача. В высокую прорезь окна – наверное, именно такое называется бойницей – она увидела у крыльца всех трех братьев. Что тут важно? Найти подход. Это вам не девчонки, нужно показать, какая она красивая, изящная, остроумная и, в то же время смелая. Нет, так думать слишком нахально, но кому же не лестно иметь такую сестру? Только дураку… Надо выбрать момент. Даже самый приятный человек противен, если вляпается не вовремя. Что они там делают? Странно, но ничего. Старший, вон он, Виктор, следит за попытками мухи выбраться из его зажатого кулака. Для мальчишек вообще другие мерки. Если бы на его месте была светловолосая коренастая девица в мешковатом костюме и вытворяла такое с мухой, было бы отвратительно. А для него это не жестокость и не гадость, а …просто мальчишки не брезгливые и любознательные. Выйти и сказать что-нибудь, например, о той фуражке, которая лежит на бревне. Военная! Можно спросить, что это на ней за герб? Приятно, когда спрашивают то, на что знаешь ответ. Только к кому обратиться? Ну, конечно, не к малышу Коко. Он и сидит в отдалении. Лулу понимающе улыбнулась себе под нос. Даже в ничегонеделании сохраняется субординация. Остается выбирать между Виктором и средним – гибким, черноглазым, смуглым Дмитрием. На этом костюм сидит ладно. Его, кажется, любит тетка и, возможно, ему не понравится, как Лулу говорит на русском. Лучше – к Виктору. Вперед! Довольно раздумий! Все подготовленное выходит хуже.

– Voilà![6] – Лулу возникла перед братьями. Три пары глаз разом уставились в ту сторону, где она, с гордо поднятой головой, спускалась по ступенькам крыльца. Коко даже подошел вплотную и стал, сложив на круглом животике короткие ручки. Сурок, да и только! После некоторого молчания Виктор отвернулся и засвистел, обдирая пленнице крылья. Двое других продолжали смотреть на Лулу, но обратилась она все же к старшему.

– Хогоши... non, Добги дьен! – правильно перевела она для начала bonjour – я имела давно желание спрашивать… – Что это есть? sur la casquette? Quel blason?[7] Это... на фюгашкá?

Вот что получается, когда волнуешься! Ну, ничего! Лулу собралась посмеяться вместе с ними над собой. Это даже хорошо. Посмеются – и станут ближе и понятнее друг другу, они будут ее учить, поправлять. Молчание. Виктор только покосился в ее сторону.

– Это не ваш фюгашкá? Разве нет?– упрямо, подавляя растерянность, повторила Лулу и заметила, как Дмитрий взглядом скользнул по неподвижному, казалось бы, лицу брата. Что-то в нем прочитав, он подошел ближе и присел, широко разведя колени – что это, реверанс? Книксен?

– Ах-ах-ах! Заморская селедка приплыла… Слышь, как она гундосит, а, Виктор? Фьюгашка! Ха! А, Виктор?

– Брось, Митька! – басом отозвался брат. – Я не я буду, Шаховской уже в оружейной. Плюнь. Нашел забаву– с этой фифой болтать. Еще с Николашкой поточи лясы, шут гороховый. За мной, давай.

Сжатые кулаки Лулу не могли произвести впечатление на две удаляющиеся спины. Выждав минуту, за старшими укатился и увалень Коко. Дураки! Топнув ногой, Лулу гневно повела плечами

Ничего! Отныне бесстрашная путешественница будет одна исследовать эту местность, населенную невоспитанными дикарями. Лулу отошла под деревья и оглядела дом. Стоит, пожалуй, переждать плохое настроение, а потом придумать, чем заниматься дальше. Но только в первые минуты она глядела на узкие, в тяжелых дубовых наличниках, окна со злобой, думая: тюрьма. Настоящая тюрьма, замок Иф, Бастилия и все такое остальное. Потом ее развлекла игра стилей окон. Некоторым не повезло. Словно свинцом залиты – темно серые гардины отвечают «нежному» вкусу господина Курнакова – ее папá. Маман со своей стороны сделала все, что могла – ярко оранжевый шелк бьет в глаза из окон другой половины. Так. Над ними – второй этаж, где столовые и гостиные. Сюда, очевидно, с равным удовольствием ходят и папá и маман. Впрочем, может, и с равным неудовольствием. Цвет-то ни то, ни се. Какой-то буро-шоколадный. Это от него в гостиной так темно, будто им еще мало деревянной обшивки стен и мрачной мебели! Третий этаж начинается рядом зелено-серых квадратиков. Так им и надо, «молодым господам», фрукты недозрелые и уже пыльные! Дураки! Гнев на мгновение вернулся… Цепочка окон по центру, светло-серая – там гимнастический зал и туда Лулу еще не заглядывала. Ну и, наконец, здравствуйте, встретились! Глупый розовый цвет – это ее «покои». Сверху на доме налеплен другой, с балкончиком. Этот так и называется «мезонин» – домик. Дверь его балкона и два окна открыты и темно-вишневые маркизы надуты ветром, как многоярусные паруса.

Ветви старых груш лезут почти во все окна дома. Сад вообще очень старый и сильно заросший. Никаких качелей, качалок в нем нет. На заднем дворе, правда, есть турники и шесты. Этот двор – единственное людное место. Там сараи, летняя кухня, конюшни, хлев, псарня, кладовые. В дебри сада никто не ходит, так как там все запущено, по крайней мере, Лулу не замечала, чтобы ходили. Не бывала там еще и она, но за этим-то дело не станет! На деревья она уже лазила и видела великолепные вещи. За пределами усадьбы виднелись поля, домики и пологий луг, спускавшийся к речке. Да, там не то, что в доме. Лулу отошла от обиды, и даже необходимость ступить снова в этот самый дом, в темноту коридора, проходящего посередине и лишенного окон, не огорчила ее.

Наверное, родители уже уехали, но, на всякий случай, лучше начать свои исследования с чердака, куда, по ее расчетам, вела длинная боковая лестница. Взобравшись по высоким ступенькам. Лулу, как ни странно, оказалась в светлом пустом коридорчике-тупичке. Выше дороги не было! За широкими окнами пестрел задний двор, а напротив была одна-единственная дверь – светло ореховая и, кажется, очень легкая. Незаконченный резной орнамент придавал ей необычный вид. Порыв ветра вдруг распахнул окна, и дверь бесшумно приоткрылась. Из красноватого, мерцающего полумрака на Лулу глянула … косматая морда одноухого бурого медведя. Лулу попятилась, но в ту же минуту разглядела, что это только голова, висевшая на противоположной стене. Не посмотреть, что еще есть внутри странного помещения было свыше ее сил и, с замиранием сердца, она осторожно просунула голову в щель. И не напрасно. Здесь было на что поглядеть! Старинный корабль под всеми парусами на витом столике, видимо, ждал спуска на воду. В углу поблескивал подсвечниками небольшой рояль. Рядом на камень присел глиняный мальчик лет шести, трубящий в необычной формы, изогнутый рог. Лулу показалась, что она слышит трубные звуки! Бесформенный кусок глины на подоконнике, прикрытый мокрой тряпкой, завершался головой коня, а на золотистом ковре на стене висело оружие – шпаги, пиратские мушкеты и гвардейские аркебузы. По крайней мере, то, что висело, Лулу определила именно так.

Заинтересованная до крайности, ощущая себя Али-Бабой в чудесной пещере, Лулу все дальше вдвигалась в комнату. И вдруг… в поле ее зрения попала узкая, застеленная клетчатым пледом кровать, на которой лежала небрежно брошенная белая блуза. Здесь кто-то жил! Лулу поспешно захлопнула дверь, от стука внутри что-то зазвенело. Вот бы попало ей, если бы ее застукали в чужой комнате. Скорее вниз, пока не явился хозяин! Только знакомый душный воздух третьего этажа заставил ее приостановиться. Здесь, в безопасности, можно все хорошенько обдумать. Комната наверху смутно беспокоила ее, напоминая о чем-то неприятном. Лулу уже догадывалась, о чем именно, как вдруг ее неясные мысли получили вполне материальное воплощение – вчерашний «виконт» в рубашке с расстегнутым воротом выходил из гимнастического зала, возле которого Лулу, как оказалось, предавалась размышлениям. Без сомнения, комната в мезонине могла принадлежать только ему, а после всех вчерашних унижений в его присутствии, Александрин не хотела видеть ни самого «виконта», ни что- либо связанное с ним!

– Ну что, обрела свободу? – Шаховской на ходу потрепал волосы независимо ковырявшей дырочку в стене Лулу.

Слышал, что про нее говорили вчера, знает, что ее запирали и вот – издевается! Лулу мгновенно напружинилась:

– У меня всегда свобода! Хожу, где хочу. Делаю, что хочу…

– О! С этой ваш ей особенностью, мадемуазель, я имел возможность познакомиться вчера…– удаляясь, произнес «виконт».

Лулу порывисто бросилась за ним:

– А вам до этого дела нет! Я тоже… успела познакомиться, что вы врё… что неправду говорите! … Вы никакой не виконт!

– У вас есть основания сомневаться в моем титуле? Сообщите их. Я выслушаю со вниманием и не замедлю с опровержениями. – Он приостановился, повернулся к Лулу и с интересом ждал ответа.

Ответа, однако, не последовало, так как она слегка оторопела. Поддерживать разговор в таком тоне она не была готова и не понимала, где игра, розыгрыш, а где – всерьез. На горизонте, к тому же, появилась парочка молодых господ в спортивных костюмах.

Лулу почувствовала себя в ловушке. Но братья ее разговор с Шаховским как-то не восприняли, наверное, из-за плохого знания французского языка, ведь, подчиняясь кодексу господина Курнакова, они почти не общаются с матерью. Как бы там ни было, сейчас повода цепляться у них не нашлось. Да и вообще, они всем видом показывали, что обращать внимание на девчонку – ниже их достоинства. Пройдя мимо нее, как будто мимо пустого места, юные Курнаковы подошли к Шаховскому.

– Как вы считаете, мне ведь стал удаваться тот укол, которым я уколол Виктора напоследок? – кажется, в голосе Дмитрия прозвучали нотки подобострастия.

– «Уколол уколом…»Ждешь похвал? Хвалю. А что это за «тот» укол? Тот единственный безымянный в фехтовании? Может, профессионал подскажет?– «виконт» обратился к Виктору.

– Да тот, что по шпаге скользит, – после молчания громко отозвался Виктор.

–Куле! (coulé) с’est simple.[8]

Лулу поняла, услышав это, почему кошки крутят ушами при слове «сметана». Хорошо, когда разговаривают понятно, вот так бы и продолжал этот «виконт».

– А тебе самому понравился укол Дмитрия? Прокомментируй sine ire et studio[9].

– Ничего, – отвернулся Виктор, насупившись.

– У тебя отчего-то испортилось настроение? – участливо спросил «виконт», – что ж, поговорим с пока еще жизнерадостным Дмитрием. Тем – масса! – Он заговорил быстрее, судя по интонации, перечисляя что-то.

Лулу перестала понимать. Она устала напрягаться и разбирать слова, но почувствовала, что Дмитрий тоже получил какой-то «укол». Он вспыхнул и вскинулся, но ничего не ответил. Душа Лулу преисполнилась чувством удовлетворенной мести… Так им, задавакам, и надо! Ее собственная неприязнь к Шаховскому немного улеглась, уступив место любопытству. Лулу никак не могла найти этому человеку места в домовой иерархии. Вместо того чтобы пойти, как собиралась, в свою комнату, она крадучись последовала за «виконтом», стараясь не попасться ему на глаза.

– Александррра,– раскатился на весь этаж голос Евдокии Васильевны,– тебе что, опять одной потом подавать, как принцессе какой? Да где же эта девчонка, наконец? Витя, Митя! Вы у себя будете кушать или в саду? Покушали бы вместе, все дети, как положено.

Лулу опрометью скатилась с лестницы. Скорее поесть, пока не явились братья. Вступать с ними в контакты она больше не собиралась.

В этот день тетка, находившаяся по поводу отсутствия Доминик, в отличном настроении, накрывала на стол сама. Она даже снизошла до улыбки, когда Лулу, переводя дыхание, вбежала в комнату.

– Ну, вот и молодец! А то, видно, привыкла там, по заграницам, все не вовремя, все наспех, оттого и худущая. Не-е-т, у нас – не так, всему свое время, в еде толк понимаем и дело знаем. Оттого и сильные, и здоровые, тьфу, тьфу, не сглазить бы!

Под теткины приговоры Лулу с аппетитом уминала блинчики с мясом. После недавних скандалов слушать благожелательную речь было очень приятно, и она согласно кивала Евдокии Васильевне, хоть и не до конца понимала ее разглагольствования.

– Вот мать твоя… Сколько лет уже на наших хлебах, а все в тело войти не может. Потому и хворая… Что-то, знать, не так устроено. Одно слово – француженка. Их дело одеться, расфрантиться, да понавешать на себя побольше. А русские – нет, наша кровь даст себя знать! Вот, Павел Андреевич, например, уже, кажется, и чудной, и ездил Бог знает где. И по-французски балабонит так, что и Домна заслушивается. Видно, сама так не умеет. Да и откуда ей, с отцом-торговцем! Верно, вроде наших казаков, язык ломает. Их обычный русский человек и не разберет.

Лулу уже почти перестала улавливать нить теткиных рассуждений, но ухватилась за незнакомое промелькнувшее имя.

– А этот, Павьел Андреш, он кто есть?

– Да Шаховской это, учитель, княгинин воспитанник. Так вот он, хоть и худой, а и сильный, и здоровый! Русского человека никакая заграница не попортит! Вот как Платовские мужики ваш Париж брали…

– Шаковскѝ? – сильно заинтересовалась Лулу, – а княгинь – это кто?

От изумления у тетки поползли на лоб глаза:

– Ну, знаешь… впрочем, что удивляться-то, матушка твоя об этом говорить не любит. Ей не резон вспоминать, что она твоему отцу неровня.

Лулу пропустила мимо ушей все теткины выпады, хотя та явно возвращалась к привычному ворчливому тону.

– Кто ж биль княгинь? – она постаралась задать более понятный вопрос.

– Кто-кто… Да бабушка твоя, Елена Александровна! Она и была «княгинь»,– не удержавшись, передразнила тетка. – А вернее сказать – княжна! Портрет в гостиной видала? Ну, такая, вида изящного, благородного …в сером платье, с фестонами?

– Да, да,– закивала Лулу.

– Во-о-т. Это она и есть, мачеха моя… Ну, да на нее грех жаловаться! Царство ей небесное!

– Я уже зналь, что это grandmere, бабюшкá, но не зналь имья. А monsieur Шаковскѝ воспи-та-ник? Это ест beau-fils?[10] Не сам рождени син?

– Какой такой «боф» ?? – поразилась тетя и явно потеряла интерес к разговору. Объясняй этой девчонке самые простецкие вещи… Кто это, да что это… на каждом слове перебивает, так и забудешь, что сказать хотела. Переваливаясь, но гордо выпятив грудь с животом, Евдокия Васильевна пошла из комнаты. Однако Лулу вовсе не собиралась отступать. Тайна, так занимавшая ее, случайно получила разгадку. Надо только успеть побольше расспросить, пока тетка все еще в духе. И Лулу отважно бросилась за ней. Добывать нужные сведения оказалось трудновато, но усилия Лулу увенчались успехом – тетка снова разговорилась… Ее речь понеслась потоком, на пути которого племяннице приходилось ставить плотины и заграждения из вопросов, слишком часто оказывающихся ничтожными препятствиями для столь бурного течения. И все же кое-что она поняла и узнала.

После обеда весело было бежать по саду, зная, что нет на свете сыщицы более ловкой и умной, чем Александрин. Лулу неслась вглубь сада, напевая на мотив любимой песенки: «Vous parlez trop vite, ma tante, mais je vous ai bien comprise…»[11]

И вдруг яркий свет брызнул в глаза. Сад кончился. Серебристой лентой блеснула река, та самая, которая по утрам манила пленницу, даря мечты о свободе. Опьяненная простором, запахом цветов и травы, Лулу подбежала к реке и замерла перед ней, сощурившись от лучей солнца. Возможностей было так много, родительский дом, с его строгими правилами, казался таким далеким.

…Что же выбрать? Искупаться? Набрать охапку цветов? Пойти дальше вдоль реки? О-о-о! Буквально в ста шагах стояла золотисто-рыжая лошадь под седлом, а хозяина рядом не было! Вообще, казалось, на много-много верст вокруг нет ни единой души. Больше Лулу для счастья не требовалось ничего. Скакать на коне, так, чтобы дух захватывало, чтоб ветер свистел в ушах! Это же предел мечтаний! Не очень задумываясь о том, как она справится с лошадью, впервые встретившись один на один, Лулу подбежала почти к самой лошадиной морде.

Золотистый конь покосился на нее, недовольно фыркнул, но не двинулся с места, а снова опустил голову и принялся, как показалось Лулу, что-то внимательно разглядывать в высокой траве. Раздвинув ее рукой, увидела это « что-то».

... Закинув руку за голову и согнув одну ногу в колене, в траве лежал с закрытыми глазами учитель фехтования. Шляпа с выгнутыми полями свалилась с головы, и конь, наклонившись, ласково дул в пепельные волосы. Не раздумывая о том, нужны ли какие-либо сведения спящему человеку, Лулу выпалила:

– Вы – воспи-та-ник, – щегольнула она русским словом, – мадам Элен Александр, моей бабушки! Вы – учитель фехтования, вас зовут Павьел Андрешь. Я не сомневаюсь в вашем титуле – я знаю: учитель не может быть виконтом!

Не открывая глаз, Шаховской медленно улыбнулся:

– Не привлекает ли мадемуазель прогулка на лошади в обществе непризнанного виконта?

Забыв сообщить массу других интересных сведений о нем, почерпнутых у тетки, Лулу завопила «Да-а-а!» и в этом вопле не было ничего от благовоспитанной барышни. Изумленный такой реакцией, «виконт» распахнул глаза и вскочил с земли.



– А где моя лошадь?– энергично озираясь по сторонам, осведомилась будущая наездница.

– Этот заморенный одер вам не подходит, как я понял?

– Он чудесный, – в упоении воскликнула Лулу, – но на какой же лошади будете скакать вы?

– Я скакать?– удивился Шаховской, – Позвольте мне, для начала, побыть стремянным, чтобы ознакомиться с вашим стилем езды.

Не обращая внимания на его тон и не вдумываясь в слова, Лулу проговорила «ага, ну, хорошо…» и приступила к штурму недоумевающего коня.

Напрасно «виконт» поддерживал стремя, Лулу атаковала коня с другой стороны. Наконец, Шаховской окликнул ее:

– Вижу, вы пренебрегаете моими услугами, сударыня.

«Сударыня», слетев очередной раз со спины коня, на которую почти было влезла животом, поспешила к нему.

– Он какой-то слишком высокий, правда?– шмыгнув носом, спросила она.

Шаховской, которому надоело, видимо, поддерживать стремя, подхватил Лулу и закинул в седло.

– Ну, отойдите, я поехала, спасибо! – задыхаясь от счастья, поспешно проговорила амазонка, но бешеной скачки не последовало. Конь, не двинувшись с места, вопросительно глядел на хозяина, продолжающего держать в руке поводья.

Лулу нетерпеливо ерзала в седле. Минуту подумав, «виконт» одним взмахом вскочил на коня, сдвинув юную француженку вперед. Та не успела и рта раскрыть, как лошадь взяла с места ровной широкой рысью.

Это было восхитительно! Захлебываясь встречным ветром, Лулу пыталась повернуться и передать свой восторг спутнику, но тот настойчиво поворачивал ее голову обратно.

Конь остановился так же внезапно, как и пошел.

Еще! – закричала Лулу.– Еще! – Но увидев отрицательное покачивание головы, сразу заговорила о другом:

– Я и сама сумею, правда? Он очень славный, красивый, добрый коник. Он самый лучший, да? – Взгляд ее упал на реку. – А купаться он любит?

– Это ему и предстоит показать сейчас!

Сняв Лулу с седла, Виконт (мысленно она все же продолжала называть его так) расседлал коня и, похлопав по крупу, подтолкнул к реке.

– А завтра, завтра будем кататься?– заворожено следя за довольно пофыркивающим в воде конем, спросила все еще задыхающаяся Лулу.

– Мадемуазель проведет завтра день за вышивкой в гостиной. Вряд ли коня можно будет подать ей туда. – Виконт весело посмотрел на нее, произнося эти жестокие слова.

Удар пришелся по самому больному месту – ведь завтра порядок будет восстановлен. В том числе, и шитье в компании матери и тети.

– А я уже убежала из дома, вы же сами отвезли меня так далеко!

– Приглядитесь! Вы на том же месте, откуда начинали бег.

Лулу только сейчас заметила, что они сделали круг. Шаховской не оставил тему, видимо недооценивая ее остроты.

– Вообще-то, для девицы сидеть за пяльцами – одно удовольствие, тем более что с коня можно свалиться.

Вышедший из реки конь обдал их каскадом брызг. Лулу собралась что-нибудь возразить, но твердая рука взяла ее за плечо и развернула лицом к усадьбе.

– Жди меня здесь, Арно! – бросил Шаховской коню, как человеку. – Попасись, но далеко не уходи!– И, не отпуская плеча Лулу, пошел с ней к дому.

Оскорбленная Лулу всю дорогу молчала. Она так доверилась этому учителю, самозваному виконту, так хорошо было ездить с ним на коне, а он оказался не лучше всех остальных. Сейчас отец узнает о ее вылазке – и ей несдобровать. Она подняла глаза на беззаботно насвистывающего Шаховского. Лулу хотела сказать, что пошутила. Никуда она не собиралась всерьез удирать, но вместо этого язык упрямо выдал:

– А я все равно убегу! И Арно уведу!– Ответа не последовало.

Ну, вот. Теперь уж все кончено. Умей она подлизываться, могла бы разжалобить, но ее губы не пропускали ни одного слова оправдания или просьбы.

За думами она не заметила, как они очутились перед воротами дома. Из открытого экипажа, как раз в этот момент, не без ловкости выбирался господин Курнаков. Лулу почувствовала себя затравленным зверьком.

Шаховской, не замедляя шага, круто повернулся на каблуках, и Лулу, подхваченная подмышки, описала ногами широкую дугу в воздухе. Они свернули за угол и вошли в ворота заднего двора.

– Ну, ваши пяльцы ждут вас! До свидания, мадемуазель.

Лулу, сбитая с толку маневром Виконта перед коляской, послушно потопала в дом…




ГЛАВА 3. ТУМАКИ И ОФОРТЫ.


Лулу снова отбывала наказание. В комнате было так жарко и душно, что, осоловевшая, она не могла ничем себя занять. Единственное дело – смотреть в окно. Едва взглянув, она заметила Дмитрия, шедшего по широкой аллее ленивой развальцей. Она перегнулась, чтоб увидеть, войдет ли он в дом, и уронила вниз Жизель, куклу, всегда сидевшую на подоконнике.

Через секунду бедняжка лежала на аллее, беспомощно задрав обутые в атласные башмачки ватные ножки. Большая охотничья собака подошла и с интересом стала принюхиваться к свалившемуся с неба подобию девочки.

– О, Дмитри! Отнимай у нее, скоро-скоро. Совсьем скоро… – закричала Лулу.

Дмитрий небрежно поднял куклу. Посмотрел вверх, сделал замах, будто собирался закинуть ее сестре, но, когда та протянула руки, засмеялся и подманил собаку: «Ату, ату, куси!» Собака взвилась в красивом прыжке.

– Смертельный номер, хищник раздирает младенца! Ты, соплячка, видела римский цирк? Пореви, пореви, может, я и сжалюсь над твоей тряпкой.

Сжав зубы, Лулу беспомощно огляделась. Не успеть, выбраться невозможно, а бедную Жизель уже рвут острые зубы.

Стараясь не заплакать, она прислонилась к двери и… о, чудеса! Дверь оказалась незапертой. Если бы она знала об этом чуть раньше! Как она пропустила скрежет замка! Мать в последнее время взяла привычку отпирать двери, не входя к преступнице. Знала, что раскаяния все равно не последует.

Опрометью Лулу помчалась вниз. Собаки уже не было. На аллее лежала кучка опилок и цветных тряпок. Дмитрий, от нечего делать, перекатывал носком сапога круглую керамическую головку. Не помня себя от ярости, Лулу налетела на брата и принялась молотить его кулаками. Дмитрий, надо отдать ему должное, отреагировал мгновенно. Последовали увесистые ответные тумаки. Но она не отступила, обидчик будет наказан, так было в пансионе (хотя, не так уж часто ее там обижали), так будет и теперь! И …пошли в ход ногти и зубы. Сестра и братец уже катались по земле. Молодой человек, надо сказать, не гнушался теми же приемами, что и его противница. Круглолицая горничная, вышедшая на крыльцо, побоялась подступиться к ним и, охнув, побежала обратно в дом. Через минуту Шаховской оторвал Лулу, вцепившуюся хваткой бульдожки в Дмитрия. Тот, увидев воспитателя, залился краской стыда. Связаться с девчонкой!

– Она налетела, как бешеная! – вызывающая интонация превратилась в жалобную. – Царапалась и кусалась как дикая кошка!

– А ты, ты вел себя, как настоящий рыцарь. Поединок с дамой. Новое слово в джентльменском наборе. Сколько требует отваги. Теперь я вижу истинные плоды моего обучения! Заслужил отдых от утомительных прогулок верхом и некомфортного завтрака на берегу реки.

Дмитрий опустил голову и засопел. Встрепанная Лулу вздрогнула при упоминании о конной прогулке и, вздохнув, стала ждать своей порции наказания.

Но Шаховской сказал ей только, чтобы поднялась к себе и прибавил:

– Быть мужчиной – нелегкое дело, а синяки никогда не украшали барышень!

Хотя он впервые обратился к ней по-русски, Лулу поняла, что он пренебрегает ею или жалеет, как побитую девочку. Но ответить на этом же языке не решилась. Гордо вскинула покрытое ссадинами и царапинами лицо и заявила:

– C'est bien moi qui a commencé cette bagarre et c'est moi qui ne doit pas monter à cheval et aller déjeuner au bord du fleuve.[12]

По-французски Дмитрий, видно, так же как Лулу по-русски, лучше понимал, чем говорил:

– Да кто тебя вообще туда взял бы, этого еще не хватало, – злобно огрызнулся он, но осекся под взглядом учителя и, потоптавшись на месте, пошел к дому. Лулу, опустив избитые плечи, поплелась в глубину сада. Не попадаться же на глаза родителям или тете в таком виде!

– Ты храбро сражалась, – прозвучал за ее спиной голос и она, прежде чем успела оглянуться, оказалась на руках у Виконта, – и заслуживаешь забот армии сиделок.

Ей следовало вырваться. Она не маленькая! Но брести самой на саднящих ногах так не хотелось, что Лулу без рассуждений положила руку на его плечо.

Внимательно разглядывая ее боевые отметины, «виконт» задумчиво произнес:

– Ну, согласись, что сегодня ты не в лучшей форме для прогулки. Что скажешь, Александра Невская, Воительница?

Имя заинтересовало Лулу, но выяснять, что оно значит, не хотелось, мысли беспорядочно вертелись в голове, она все-таки поймала одну:

– Мы идем обратно в мою комнату? Меня надо снова запереть?

Виконт, не отвечая, посмотрел куда-то вверх:

– Обрати внимание на эту сойку, наше появление выводит ее из себя.

Никакой сойки она, как ни старалась, разглядеть не смогла.

Через несколько минут Виконт плечом толкнул маленькую скрипучую дверь под лестницей:

– Антонина! Будьте добры, постарайтесь стереть с этого ребенка следы баталии!

Давешняя круглолицая девушка затараторила:

– Пал Андреич, до чего ж я напугалась! Это как же можно, хозяйские дети, да так биться! И злость в них откуда такая? Не знаю как мальчишки, а эта, что ни день, запертая сидит. И все ей мало!

Со скучающим видом Шаховской слушал девушкины слова. Наконец, выговорившись, Тоня подошла, чтобы взять девочку из рук учителя. Тут уж Лулу забрыкалась:– Lâchez-moi! Je ne suis pas malade et pas petite. Je peux moi-même aller où il faut![13]

– Вот еще несчастье. И не поймешь, чего там она говорит, ты по-русски-то можешь?

– Могу,– спохватилась Лулу, – я говориль, иду сама.

– Да куда идти-то, барышня? Я тут вас и умою, и вычищу, и смажу ранки-то.

– Итак, взаимопонимание достигнуто! – с этими словами Виконт, слегка наклонив голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, вышел.

– Мсье, а вы... – начала было Александра. Но дверь, громко скрипнув, захлопнулась.

– Не смоглá поехать, чтоби погульять, – огорченно обратилась девочка к хлопотавшей над ней Тоне,– у менья для это плёхий внешни вид, мсье Вик… Мсье Шаковскѝ говорит.

– Ну, ты и скажешь! Это Вы-то, барышня собирались с молодыми господами на прогулку? И с Павлом Андреичем?

– Да, да, – заторопилась Лулу, – в реку, завтрак покушать. Можно очьень бистро поправлять внешни вид? У меня эти пьятна, где ударился…красньяки, вот! Может, крем или пудга? Я раньше не положила их. Но я знаю – очень-очень красиво, все закрито, матови…

Девушка заливисто рассмеялась.

– «Пьятна» ей замазывай, гляди-ка! Ну, цирк, а не девочка! Ты бы думала, как маменьке и папеньке в таком виде не попасться. Накажут же, если узнают, что вы дрались, да вся изорвались. Это что же будет, и не представляю! Приведу я вас в порядок, и идите тихонько к себе в комнату и спасибо говорите, что Пал Андреич выручил.

– Тонька! Вышла б, помогла. – В комнату заглянул усатый мужчина в соломенной шляпе.

– Щас, щас, Трофимыч! Да, не входите, я тут барышню одеваю. Не слыхали, как они тут с братом дрались? Вот было крику, визгу! Пал Андреич и тот еле растащил!

– Это что ж, та самая, из Франции барышня? – вошедший с интересом вгляделся в ужасно смущенную своим беспомощным положением Лулу.

– Она самая… И пожалеешь ее, знаете, говорит по-нашему плохо, порядков в доме не знает… Но боевая – ужас! Я, как ее привезли, думала, ну, кукла настоящая! Все реверансики делает, пальчиками платье придерживает, а она почище мальчишки иного – даром, что барин девочку не хотел. Правда, чудасит временами, щас говорит: мажь меня кремами и пудрами, я с Пал Андреичем гулять поеду, каково?

– А ты как же ее понимаешь, сама по-ихнему научилась?

– Считай, что научилась маленько. – Тоня засмеялась.

– Это что же, послабление в режиме вышло? Курнаков вроде: «близко девчонку к сыновьям не подпущу», а теперь за драку учитель ее в этот ихний «мужской поход» забирает?

– Почему мужски? – встрепенулась Лулу, – ведь в фамилие[14] всегда все детьи берутся прогульять себя?

– Да что вы ей говорите, Трофимыч, откуда ей, бедняжке, знать про здешние порядки? Да папенька опять ушлет вас, если будете к братьям вязаться! Не знаю, что Пал Андреич смотрит!

Лулу сникла. Виконт, учитель то есть, опять обманул её, на этот раз из жалости. И общаться с ней он не будет…

Проходили дни, Лулу, зарабатывая новые синяки и шишки, обживалась в доме. Отец с ней почти не разговаривал, но и не притеснял особенно, а Лулу великолепно научилась его избегать. Доминик порой устраивала ей шумные скандалы и не раз обещала «взяться за нее, как следует», но, видно, ленилась доводить обещанное до конца.

И уж меньше всего до Лулу было дело тетке, хотя та и угощала ее под настроение пространными разговорами.

Чаще всего Лулу сталкивалась с братьями, но эти столкновения приобрели характер мимолетных стычек. Изобретательная Александрин блестяще начинала с помощью какого-нибудь хитроумного приема, но в результате оказывалась побитой. Теперь уже не только Дмитрий, но и медлительный Виктор, и толстый Коко вступали с ней в потасовки, после которых Лулу привычно шла к Тоне под лесенку залечивать раны. Тоня встречала ее бесконечными причитаниями, но всегда предупреждала о появлении папаши. А когда Доминик кричала на дочь в ее присутствии, строила сочувственные гримаски. Из гордости Лулу старалась не встречаться и с учителем мальчиков, но часто с обидой глядела, как он занимается с ними фехтованием и борьбой, или как все они уезжают куда-то на лошадях. Виконт, конечно, на золотом Арно.

Несколько раз Доминик говорила, что Лулу нужно взять гувернантку. Но и до этого ее руки не дошли.

Любимым местом Александрин стал сад. Ей было запрещено бегать на реку, но в таинственную глубину сада она могла ходить беспрепятственно с приказанием не опаздывать к обеду.

Усатый Трофимыч, оказавшийся садовником, охотно разговаривал и позволял ей копаться под деревьями и сгребать листья, приговаривая:

– Работать полезно, руки размять. Отцу твоему это не понравилось бы. Ну, Тонька упредит, если что.

Благодаря Тоне и садовнику, Лулу стала лучше говорить по-русски, чем добилась еще большего их расположения. В свою очередь ее заинтересовало то, что Трофимыч, как оказалось, еще молодым парнем побывал на Японской войне, хотя не очень любил об этом распространяться.

– Дядья Гриша!– Лулу перебралась через ветви поваленной груши.

– Здравствуй, барышня! Гляди…Хорошо, что сад не запалился. Слыхала, какая гроза ночью была? Жахнуло в старую грушу и – наповал.

Гроза была! Вот почему она так плохо спала. Металась во сне. Лулу похлопала по стволу:

– Бедное дерево, жалко, да?

– Да нет, вот срубить и правда было жалко, рука не шла, а надо было давно… Не плодоносила… Молодым деревьям ходу не давала, теперь в рост пойдут…

– А будут фгукты? Когда это?

– Смотря какие, груши – только осенью, яблоки тоже, а вот вишан скоро покушаете…

Он пригнул ветку и показал начавшую розоветь завязь.

– Дядья Гриша, – неожиданно спросила Лулу, – ты биль солдат, воеваль, а работаешь садовник, а не сталь офицер, почему?

Трофимыч усмехнулся:

– Ну, что же. Правильный вопрос задаешь. На это свои причины имеются, что не офицер. Так скажем, все живое люблю: деревья, траву, собак и лошадей.

– Я тоже коника люблю всегда!– она уже совсем собралась поговорить о красавце Арно, как вдруг за деревьями послышалось сопение и почавкивание. За кустами стоял господин Петров и обмахивал платком потное лицо.

– Разговариваем, мамзель Курнакова, беседы беседуем? А батюшка знает, где вы гуляете? А фруктов вам к столу не подают, так у садовника выпрашиваете? Хе-хе… Ступайте-ка, а не то маменька, небось, заждалась, когда доченька сядет к ней на коленки посидеть… бегите, а то кого другого позовет...Хе-хе-хе…

Трофимыч незаметно шепнул Лулу, чтобы шла домой.

Слова семейного знакомого показались Лулу какими-то липкими, противными и она, не оглядываясь, побежала к дому, чтобы избежать развития беседы.

– Хоть бы «до свидания» сказала. Вот оно, воспитание пансионское, – донеслось до нее.

– Александра Невская спешит по важному делу? – окликнул ее, шедший с каким-то ящиком, Шаховской.

На полном ходу Лулу резко затормозила:

– Добрый вечер, господин Виконт!– От неожиданности она забыла, как его звать на самом деле, и выпалила так, как называла мысленно.

– Вы правы, Александрин, УТРО, действительно, доброе!

– Я спуталась… А почему вы зовете меня Невской?

– Потом объясню… Хотите пойти со мной или собираетесь все же ужинать и спать?

Лулу чуть не закричала : «хочу-у-у-у!», но вовремя спохватилась и тихо согласилась :

– Я бы пошла с вами. А куда?

– Увидите.

Лулу немедленно вцепилась в ящик, чтобы честно разделить со своим спутником его тяжесть. Виконт молча поднял ящик повыше. Быстрым шагом они проследовали в гостиный зал. Лулу поспешала следом, сгорая от любопытства. Жестом фокусника Виконт снял крышку:

– Раз, два… три! Прошу!

Лулу склонилась к ящику. Там лежали картины, но странные, таких она никогда прежде не видывала... Прочерченные тонкими штрихами, черно-белые, они очень понравились Лулу, и она сказала:

– Какие изящные, чудесные, но как же художник нарисовал такие?

– Удивительно, что тебе нравятся…

– А что, разве они плохие?

– Нет, очень даже нет... Это – офорты Лоррена. Смотри, как он штрихом обозначает свет!

– Как? Еau-forte?[15] Где ж тут вода? Почему она крепкая? Мсье Виконт?– Шаховской с интересом взглянул на раскрасневшуюся от любопытства Лулу.

– Я что-то не так поняла?

– Ты поняла верно, – серьезно ответил Виконт, – офорт – гравюра, вытравленная на меди азотной кислотой, это очень крепкая кислота понимаешь? Потому она и называлась еau–forte. А потом делают оттиски на бумаге. Вот у нас они и есть.

– И можно сделать сколько угодно оттисков?

– Вообще-то, да… но ценны только первые, авторские, потом матрица постепенно портится, Ну, к делу!– перебил сам себя Виконт и вскочил на стремянку, стоящую возле стены.– Подавай мне по одной, сначала вон ту, которая у тебя под левой рукой.

Лулу, подав картину, посмотрела, как он поискал ей надлежащее место на стене и стал осторожно вбивать в стену гвоздь. Потом на глаза ей попалась маленькая статуэтка, стоящая на полочке.

– О! Такой же мальчик, как там, только маленький и стоит. Вы видели, мсье Виконт, в комнатке наверху? – Лулу на последних словах прикусила губу: та комната до сих пор оставалась ее тайной.

Спрыгнув со стремянки и переставляя ее на новое место, «виконт» осведомился:

– Тебе понравилось? …Значит, ты была у меня в гостях, а я оказался нерадивым хозяином.

Лулу смущенно промолчала.

– А мои фрегаты? Боюсь, что ты их недостаточно разглядела. А картины? Нет, сударыня, придется повторить визит, – весело закончил он, ступил на первую ступеньку стремянки и галантно поклонился.

Не успела Лулу что-то ответить, как в комнату вошел отец. Она замерла. Наверно, Виконт думал, что его нет поблизости, и только потому взял ее с собой. Лулу его не подведет! Она самоотверженно ринулась наперерез господину Курнакову с гравюрой в руках.

– Мадемуазель Александрин, вас не затруднит подать офорт мне, – прозвучал спокойный голос Виконта. Лулу споткнулась, будто о невидимую преграду, и шлепнулась на гладко натертый пол. Поднимаясь на ноги, она услышала, как отец говорит Виконту:

– Это действительно ценные рисунки, Поль? Благодаря вам мой дом служит предметом зависти не только здешних, но и московских и даже петербургских офицеров.

– Поверьте, эти гравюры оценили бы не только офицеры…

Лулу, наконец, оправилась настолько, что смогла подать гравюру Виконту. Отец, взглянув на нее безразлично, продолжал:

– Я намерен завтра принять у себя господина Каледина – это тонкий ценитель. Вам будет, кстати, случай блеснуть и другим своим искусством. Может, он захочет посмотреть и сыновей…

Получив согласный кивок Шаховского, Курнаков удалился.

– Так как же, Александрин, приглашение принято?

Александрин вздохнула глубоко-глубоко, закрыла глаза и кивнула.

– Постарайтесь не оказаться запертой после завтрака – я зайду за вами.

Закончив работу, Виконт вывел ее из зала и, махнув рукой, отправился в спальни к мальчикам. В этот день они больше не виделись, но вечером Лулу впервые в этом доме уснула в предвкушении чего-то необыкновенно интересного.


ГЛАВА 4. КТО ОТКАЖЕТСЯ ОТ ХОЛОДНОЙ КУРИЦЫ И ПАШТЕТА?


Стоит ли говорить, что на следующее утро в розовой комнате открыла глаза самая примерная и благовоспитанная девочка на свете. Она была одета и причесана задолго до появления Антонины, на которую за неимением гувернантки, была возложена обязанность следить «чтоб дьевочка выглядель, как следует бить…».

Розовые шторки радостно трепетали на свежем утреннем ветерке, и солнечные зайчики весело перепрыгивали с креслица на пол. У Лулу где-то в животе бегали счастливые мурашки ожидания. Она еще с вечера решила вообще не выходить из комнаты до «Его» прихода. Вдруг придется сцепиться с братьями? Или раскричится на что-то маман, или отцу покажется, что она ходит не там, где можно, или… да, мало ли что еще? Предусмотреть все возможные способы попасть под замок немыслимо! Поэтому Лулу упросила Тоню дать ей завтрак прямо в комнату, а внизу сказать, что она уже поела. Авось, это не слишком ужасное нарушение дисциплины.

Завтрак окончен. Лулу уже в десятый раз пересаживается с места на место, берется за книжку, откладывает ее, подбегает к двери и выглядывает в коридор: все тихо. Третий этаж вообще, как будто, вымер. И даже голосов братьев с их половины не слышно. Жалко, что в ее комнате нет часов, непонятно, сколько же сейчас времени. Наверное, все еще завтракают, успокаивала себя Лулу. А у нее есть время … переодеться, хотя бы! А то на ней какое-то чересчур детское платьице с ягодками, для визита оно, явно, не годится. Перевернув весь шкаф, Лулу выбирает голубое, с пышными пуфами и сборками. Тоню звать не стоит. Она управится сама, Тоня может и удивиться, зачем Лулу с утра понадобился такой наряд.

Закончив переодевание, очень довольная, Лулу посмотрелась в зеркало. Красиво чрезвычайно, но… слишком явно видно, что специально наряжалась. Лучше выбрать что-то попроще, но, конечно, тоже выходное, например, бежевое с кружевами. В одной рубашечке она перебежала комнату и случайно взглянула в окно. Сердце подпрыгнуло и упало: мало того, что солнце стоит так высоко, что не меньше двенадцати, но еще и вдалеке виднеются фигурки всадников. Вот почему не слышно братьев! Они с учителем отправились в поход, и он начисто забыл о своем шутливом приглашении. Лулу снова отброшена, снова лишняя. Ничего, она сейчас успокоится…потом побежит в сад к дяде Грише, или пойдет к Тоне под лесенку. Там интересно. Бывает, собираются девушки. А этот Дмитрий такой противный, вчера опять сбил горлицу, хвастал при этом, что знаменитый разбойник… Если Виконту такой нравится, что ж, значит, и он их не лучше! Вчера позвал помогать, разговаривал так по-дружески, а теперь…

Не в силах удержаться, Лулу, твердо решившая не переживать, начала громко всхлипывать. Ждала, ждала! Зачем было приглашать? Ведь она не навязывалась… Александрин знала, что плакать нельзя. Ее могут хватиться, хотя бы для того же шитья и за «беспричинные слезы» маман очень рассердится. Станет кричать: «Когда ее наказываешь за дело – молчит как истукан, хоть бы слезинку уронила, а то сидит и ревет, как ненормальная!». Так уже было однажды, когда Лулу читала про мальчика Реми и смерть его доброго учителя Виталиса. Надо срочно привести себя в порядок, а не сидеть в рубашке на полу. Чтоб не плакать, задерживают дыхание…Скорее, а то уже стучат в дверь! Лулу вскочила, побежала к умывальнику и… замерла на полдороге. Из-за двери донесся голос «виконта»:

– Вы готовы, Александрин?

Что ответить? Бормоча: «да, да, конечно», Лулу судорожно пыталась натянуть первое попавшееся платье. Наконец, удалось. С треском распахнула дверь и оказалась перед Виконтом. Заметив его округлившиеся глаза, Лулу спохватилась: Боже! Зареванная, растрепанная и … что это? ...злосчастное платье с ягодками, да еще и задом наперед!

– Что, все-таки из заточения? – Виконт с удивлением взглянул на распахнутую дверь. Лулу так же стремительно, как появилась, кинулась обратно.

– Мсье Виконт! Я сейчас, я не успела – это просто так. Меня не наказали, нет! – и, мгновенно вспомнив Реми: – Я читала грустную книгу – вот эту. – Схватив книгу, Лулу кинулась обратно к Виконту, ставшему в дверях.

– Почитайте пока. Хотите?– перекручивая платье наперед, и одновременно нашаривая рукой расческу, ухитрялась совать ему книгу Лулу.

Но он, войдя в комнату, отложил книгу, отнял у Лулу нож для бумаг, который она через платье приняла за расческу, и поставил ее на стул перед собой.

– Вы позволите нанести завершающие два-три штриха в вашем туалете? Я не мастер по этой части, но придется обойтись моими примитивными услугами.

Изогнувшись, Лулу выуживала из-за креслица бежевое платье, но Виконт заметил:

– Не стоит, эти вишни как нельзя больше гармонируют с моим серым походным сюртуком. – Он покачал кончиками пальцев ягодки на завязках рукавов-фонариков. Только сейчас она заметила, что он и вправду одет по-дорожному.

– Вы уезжаете?– в отчаянии спросила Лулу.

– Напротив. Я только что приехал и … покорно прошу прощения за опоздание, – прибавил он, вглядевшись в ее заплаканные глаза.

Достав из кармана белоснежный платок, Виконт побрызгал на него водой из кувшина и тщательно протер физиономию рассмеявшейся от такого обращения Лулу. В завершение он пригладил рукой ее растрепанные волосы и спустил со стула на пол.

Сделав для порядка реверанс: «merci, Monsieur[16]», и не взглянув в зеркало, Лулу мигом очутилась у двери. Он прихватил свою запыленную шляпу и последовал за ней.

У себя наверху Виконт сбросил то, что назвал походным сюртуком, и остался в белой рубашке. Попав вновь в эту таинственную комнату, Лулу с интересом завертела головой. Вот знакомая медвежья морда, которая так напугала ее в первый приход… Кусок глины успел превратиться во вздыбленного коня, только задние ноги у него еще слиты с основой. Да это же Арно! Где же мальчик с рогом? А-а, вот он, переехал немного. А на стене, заметила Лулу, картина, да какая! Буря. Волны вот-вот захлестнут утлую лодчонку, кажется, еще немного, и бешеные брызги плеснут прямо в лицо стоящего перед картиной.

И оружие здесь! Грозное оружие пиратов. Теперь Лулу на законных основаниях может рассмотреть каждую завитушку на рукоятках… таинственные насечки на дулах… Поглощенная своими наблюдениями, она даже потеряла из вида самого хозяина комнаты и не заметила, как он вышел. Опомнилась только, когда он появился в дверях, держа в руках овальный серебряный поднос.

– Так. Я еще не ел. Александрин, ты составишь мне компанию?.. Прошу… Холодная курица и паштет… против этого трудно что-то возразить, не правда ли?

Лулу только успела повернуться и сообразить что к чему, а он уже расставил все принесенное на откидной доске секретера с затейливой инкрустацией.

Еще никогда ей не приходилось видеть такую странную сервировку: на больших, тяжелых тарелках были наложены вперемешку куски курицы, ломтики паштета, хлеб, вареная молодая картошка, редис, и все это увенчивалось веточками зелени. В громадных кружках с толстым дном поблескивал какой-то золотистый напиток.

– Благодарю вас, я уже завтракала, – нерешительно проговорила она.

– Что за разговоры я слышу?– воскликнул, уже пристроившийся к секретеру, Виконт. – Я голоден и добавочные реверансы делать не намерен. Садись…

Лежавшее на тарелках показалось Лулу таким аппетитным! Она ощутила зверский голод и возражать больше не стала. Какое это было удовольствие, держать в руках куриную лапку, макать в соль цельную картофелину или редиску, заедать все веточками мяты и укропа.

– А это что? Вино?– Лулу двумя руками подняла кружку и сунула в нее нос.

– Квас, – коротко бросил Виконт. – Пей. Вкусно.

Глядя с каким аппетитом он ест, Лулу спросила:

– А куда вы так рано уехали, не успев позавтракать?

– Дела государства, – подмигнул тот, энергично жуя.

С едой покончили очень быстро, на блюде остался один кусочек грудинки. Лулу потянулась к нему, чтоб составить композицию с редиской, хрустевшей во рту, но наткнулась на руку Виконта, также зависшую над кусочком белого мяса, и поспешно отдернула свою. Виконт торжественно взял курицу, с серьезнейшим лицом примерил, разделил ровно на две части и протянул Лулу ее долю. Лулу, которую охватил дикарский восторг от еды без вилок и ложек и от его серьезности, с хохотом выхватила мясо и, набив рот, слезла со стула.

Через пять минут Лулу стояла коленями на кресле, придвинутом к столику с фрегатом, а Виконт с упоением говорил об оснастке парусных кораблей, а заодно о знаменитых мореплавателях и пиратах. Колумб, Магеллан, Америго Веспуччи, Васко да Гама потрясали воображение Лулу. Кид, Флинт и Роджер со своими командами поочередно вплывали в комнату, приглашая ее на борт бригантин и каравелл. Зеленые волны шумели вокруг Лулу, пронзительно кричали попугаи на неведомом берегу, богатые корабли, груженые кофе и сандалом проплывали мимо. Лулу как раз пошла на абордаж, когда в дверь торопливо постучали и раздался громкий, ломающийся голос : «Поль Андреевич, вас зовут в гимнастический зал, гости приехали! А господин Каледин говорит, ваши сыновья недурны, кто обучал? А отец говорит, я вам сейчас фехтовальщика покажу – настоящее чудо. Послал меня, чтобы я вас позвал, а я – стремглав наверх…»

Тараторя, Дмитрий распахнул незапертую дверь и буквально остолбенел:

– Павел Андреевич??

Виконт пригладил растрепавшиеся волосы и повернулся к нему:

– Очень внятно излагаешь! Я все понял. Ступай, скажи, что я сейчас приду!

С трудом оторвавшись от созерцания сестры, Дмитрий в молчании удалился.

– Что ж. Пошли.– Виконт протянул Лулу руку.

Досадуя на выскочку Дмитрия, она неохотно позволила вывести себя из комнаты.

– А про книги, а про картину, а про Александру Невскую, а про пистолеты? Они от настоящих пиратов??? Когда же вы расскажете? Вы же обещали мсье Виконт?– Осмелев, настойчиво приставала к нему Лулу.

Тот пробормотал что-то утвердительное, кивнул и, оставив Лулу на лестнице, вернулся к себе.

Переполненная впечатлениями и огорченная внезапным концом, Лулу все еще стояла на лестнице, когда Виконт, переодетый, со шпагой снова оказался перед ней.

Лулу просияла было, но он сказал:

– Нет, нет, отбой, Александрин. – Взяв ее за плечи, свел вниз, отсалютовал шпагой и скрылся в дверях зала. Не успела Лулу перевести дух, как появилась захлопотанная Антонина, торопливо приговаривая:

– Мамаша не велели вам никуда из комнаты выходить. Это приказ отца. И в коридор не ходите. Здесь в зале чужие офицеры, бороться будут… А я вам пирожков принесу!

Не вслушиваясь, Лулу махнула рукой и, когда девушка убежала, пошла в свою комнату. На стуле еще валялись голубое и бежевое платья, значит, с утра никто сюда не заходил. Лулу показалось, что с тех пор, как она плакала тут на полу, прошел целый век! Сколько всего было! Вот бы, в самом деле, плавать по морям… Она непременно открыла бы хоть остров какой-нибудь. Виконт сказал, и сейчас в Океании сколько угодно неоткрытых островов. А есть, оказывается, и такие, что то появляются, а то погружаются в воду! Шутники-острова! Их открыли, а они – бац!– и пропали. А есть, как это он говорил, мираж? Видишь, вот он, остров, открывай пожалуйста, и горы и леса, а на самом деле – просто обман! Только кто же обманщик, Лулу не успела спросить. А пираты? Есть ли они поныне? Ах, если бы противный Дмитрий не помешал….

От возбуждения Лулу была не в состоянии находиться на одном месте. Походив взад-вперед по комнате, она подошла к двери. Интересно, что там происходит? Почему ей не велели выходить? Антонина сказала, будут бороться на шпагах, то есть фехтовать. А что если… Алексндрин… конечно, очень-очень тихо, очень осторожно, тоже посмотрит, как они сражаются? Что в этом плохого? Она вышла, огляделась. В коридоре никого не было, голоса матери и тетки доносились откуда-то снизу. Еще несколько шажочков вперед, и стали слышны мужские голоса из гимнастического зала. Вот говорит отец… ему отвечает чей-то гнусоватый голос… а это? Это лязгает оружие! Как-то Лулу ходила подглядеть за уроком братьев, но они делали такие скучные вещи: приседали, крутили рукой со шпагой, подпрыгивали, висели на шведских стенках…было совсем неинтересно и она быстро ушла. А сейчас…она сделала щелочку в двери… сейчас там шел настоящий бой!

Группа военных, вместе с отцом, стояла спиной к дверям и мешала обзору. Но все же было видно, что смуглый усач-офицер яростно нападал на кого-то. Шпага в его руках просто сверкала. Он притоптывал ногой, делал широкие выпады, подпрыгивал и что-то выкрикивал. Высокий худой офицер, загораживающий Лулу картину, наклонился к уху соседа, и Лулу увидела Виконта. В отличие от противника, он почти не двигался. Ей показалось, что и шпага в его руках движется лениво, вроде, нехотя. Лулу забеспокоилась: усатый побеждает! Ага! Вот Виконт шагнул вперед, выпад и … опять завертел шпагой, как бешеный, тот, другой. Длинная спина вернулась в первоначальное положение, и Лулу приходилось просто сворачивать шею, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Неужели Виконт так и не соберется с силами? Раз – шпаги скрестились, два – противник уже совсем близко к Виконту. Шпаги скрещиваются над головами… От волнения Лулу все шире открывала дверь. Он же просто устал! С утра ездил «по делам государства», потом прыгал с ней по креслам и поел не так уж много… Может, войти и сказать это? Ее, конечно, накажут,… но этот усатый так нагло наступает, наверное, целый день отдыхал, готовился…

Лулу шагнула вперед, и в этот момент Шаховской повернул голову, он ее заметил, и брови его дернулись. Она его отвлекла! И этот усатый сейчас ранит, а то и убьет его! Лулу шагнула еще, зажмурилась от страха и … шпага со звоном отлетела на пол, а все разом заговорили: «прекрасно, чудесный удар. И голос отца:

– Нет, нет, господа. Это как раз ничего особенного для Шаховского, поручик пока соперник не из сильных, правда, Поль?

Лулу открыла глаза: смуглый, со смущенной улыбкой, вытирал руки, а Виконт упер шпагу в носок сапога:

– Я к услугам более сильного. Прошу.

Офицеры заговорили между собой, наверное, выискивая нового кандидата, а Виконт быстрым шагом подошел к двери и плотно захлопнул ее, отодвинув, успевшую шепнуть: «Поздравляю!» Лулу в коридор. Лулу дождалась пока снова зазвенели шпаги и отправилась к себе.


ГЛАВА 5. КТО ВАЖНЕЕ: ДАНТЕ, КЛАРА ИЛИ ГЕРЦОГ ФЕРДИНАНД?


С некоторых пор Лулу стала замечать, что обстановка в доме какая-то более беспокойная, чем прежде. Она пробовала спросить, в чем дело, но Доминик отмахивалась от нее, как от назойливой мухи. Как-то она услышала, что Виктор говорил Дмитрию… « тогда мне придется досрочно вернуться в корпус…». Лулу только было поставила ушки на макушку, как вошел отец и обрушился на Виктора: «Что болтаешь, молокосос?». Радоваться надо, что сумела быстренько убраться. А Виконт-Шаховской, с которым ей так хотелось поговорить, вообще куда-то исчез, и напрасно она бегала тайком в мезонин. Дверь была постоянно заперта.

В этот день Лулу сидела, как обычно, в гостиной за шитьем. Мать продолжала находить, что это для девицы сomme il faut[17]. Сегодня Маман была с утра не в духе, и Лулу уже раз пятнадцать получила сердитые замечания. Она с тоской понимала, что увильнуть от возни с канвой не удастся…Ненавистному узору не было видно конца. За дверями послышалось кряхтение, Лулу втянула голову в плечи, посмотрела исподлобья: так и есть – господин Петров собственной персоной! Маман просияла:

– О! Какие пгиятни гости! Как я вас ждаль господин Петгоф!

– Домне Антонне – мое почтеньице, – надолго припал к руке маман осклабившийся Петров, – а барышням здороваться не положено, стал быть?

Петров фамильярно взял двумя пальцами Лулу за щеки. Задохнувшись от возмущения и оскорбления, Лулу молчала.

– Господин Петгоф, я ждаль ваш совьет, я пгосто умираль без этот совьет. О те bijoux… дгагоценности, может надо сгочно пгиобретать? Цена может вигастать?

Поймав взгляд дочери, отнюдь не восхищенный, она досадливо притопнула ногой и коротко распорядилась:

– Va chez toi. Tu finiras dans ta chambre.[18]

Лулу, захватив вышивку, немедленно прямиком отправилась в сад. Наконец-то избавилась! Сзади ее окликнула какая-то горничная, не Тоня:

– Барышня, не слыхали, хозяйка звонила?

Лулу отрицательно тряхнула головой и прибавила шагу. Зайдя за деревья, и убедившись, что уже не видна из дома, завернула вышивку в лопухи и спрятала в дупло. У нее уже давно образовался тайник в старой груше. В нем хранились разные нужные вещи: веревка, свеча на случай побега, ножичек, дедушкин еще из Рамбуйе, вполне сойдет за кинжал при необходимости. Пусть пока среди этих предметов полежит и противная будущая подушка, ничего с ней не станет. Не испачкается! Освобожденная полностью, Лулу побежала по заросшим дорожкам. Вишни уже почти красные, попробовать? Пока никто не видит, можно и залезть… Дядя Гриша всегда предостерегает, чтобы не ломать веточки, но она полезет на большое дерево, где ветки покрепче. Лулу еще раз оглянулась. Ладно, ягоды никуда не убегут, важнее порасспрашивать дядю Гришу, может он знает, какого Фердинанда убили в сарае? Здесь поблизости недавно убили одного Мишеля, тут надо говорить «Михаила». Тетка тогда пренебрежительно махнула рукой: «спьяну пырнул сосед, из-за жены ссора вышла…» Про такие вещи Лулу и раньше слыхала и читала. Дуэль за честь дамы. Только непонятно, почему «спьяну» и почему к этому так равнодушно относятся? Разве Михаил – не храбрый рыцарь? И почему теперь на все лады говорят об этом Фердинанде, или его убили не спьяну, поэтому? Не пираты ли тут замешаны? Наверняка знает Виконт, но его все нет и нет …

Что-то дяди Гриши тоже не видно, обычно он в это время возится с деревьями, проверяет, не появились ли гусеницы, обрезает сухие ветки. Придется бежать к его домику. Лулу свернула на кривую тропинку, пролезла через кусты смородины и очутилась прямо у выбеленной стенки домика с низким, занавешенным оконцем. Заглянуть в узенькую щелочку ничего не стоило, она часто так делала, зовя садовника.. Правда, он всегда выговаривал: «Сюда не бегайте, барышня, отец заругает, встретила в саду, и ладно!» Но Александрин гордо пренебрегала опасностями, да и всегда можно сказать, что просто гуляла и случайно сюда забрела. В домик, однако, она никогда не заходила.

Лулу приподнялась на цыпочки, чтобы постучать в раму, но передумала и побежала прямо к двери. Дверь со скрипом приоткрылась и к ней разом повернулись сидящие в горнице люди. Все, кроме дяди Гриши, были ей незнакомы.

–Тебе что надо? – строго спросил светловолосый парень в косоворотке. Лулу, оробев, пробормотала:

– Я просто искала дядя Гриша, спросить о Фердинанде, но это не спешно…

В комнате засмеялись. Дядя Гриша, вытирая глаза, добродушно пробасил:

– Эх, барышня, у тебя-то, что голова болит об этом Фердинанде?

Пожилой сухонький мужчина как-то со значением посмотрел на Трофимыча.

– Ну, засиделись мы у тебя, брат, вот и барышня тебя требует, а там гляди, и барину понадобишься!

– Да, да, пора. – Худощавый человек, с желтоватым лицом порывисто встал с лавки.

Дядя Гриша гостей не удерживал. Взяв какую-то бумагу со стола, передал ее светловолосому и укоризненно покачал головой. Один за другим гости удалились по тропинке в том направлении сада, которое Лулу еще не изучила. Когда в дверях появился Трофимыч, Лулу немедленно ухватила его за рукав:

– Я плохое времья пришла, дядя Гриша?

– Да нет, вот отец бы не осерчал, что я с земляками заболтался маленько. – Он пытливо посмотрел в глаза Лулу.

– Так он же не видел тут?– вырвалось у нее.

– Ну, конечно, – усмехнулся в усы садовник,– а мы сейчас за работу примемся… Это я к тому говорю, что не любит барин, когда его работники без дела болтаются. Он дисциплинку любит.

Лулу мысленно согласилась.

Действительно, отец, который, как уже поняла Лулу, вовсе не интересовался подробностями событий в семье, требовал исключительно точного соблюдения особых правил, установленных им лично. Одно из них – не сидеть без дела! В случае нарушения влетало всем. На братьев, склонных к необъяснимому совместному ничегонеделанию извергались громы: «Расселись? Разнежились? Стыдно! Будущие офицеры. Каждая минута – для тренировок. Марш в гимнастический! Выпорю!» За нее, когда она вчера засмотрелась в окно, выговаривал матери: «Чтобы мне этих татьянинских штучек не было! Нечего делать – пусть отправляется в свою комнату. Не хватало, чтобы вы мне тут развели французские ахи, вздохи и шантаны!». А Лулу вовсе не вздыхала и, тем более, не пела. Только посмотрела, как посыпают дорожки гравием. Да, от отца вообще лучше держаться подальше, она понимает дядю Гришу! Она и сама старается, чтобы отец знал о ней поменьше.

– Помогать-то будешь? На вот, сгребай потихоньку, – прервал ее мысли Трофимыч. Лулу принялась сосредоточенно подгребать падалицы, которых было много, и жухлую траву.

– А земльяки, – задумчиво глядя на дождевого червяка, спросила Лулу, – это, кто на земле работает? Les agriculteurs?[19]

– Ну, с одного места, значит, города, там, или села!

– А-а! Les compatriotes![20] Так ли?

– Это ты уж Шаховского спроси, так или не так. Я твоих словечек не понимаю… Да и хватит об одном и том же…

– А Фердинанд кто?

– Фердинанд – так это герцог один австрийский, убили его, а тебе-то, что за дело?

Лулу обиженно замолчала, он не понимает разве, что ей необходимо разобраться в том, о чем все сейчас говорят, чем все головы только и забиты.

Григорий Трофимович продолжал:

– Тебе рано такими вещами заморачиваться. Иль мало другого интересного вокруг? Думаешь хорошо, когда маленькие во взрослые дела суются? Ну, пусть себе говорят, а ты книжки свои почитай, что ты мне давеча про моряков рассказывала? А то вишан, давай, соберем. С дерева-то вкуснее, чем на блюдечке.

Вот уж от чего Лулу никогда не отказывается!

– Помоги, дядя Гриша, – лезу на дерево.

Трофимыч пригнул к Лулу ветку, обсыпанную ягодами:

– Измажетесь, да и платье изорвете, вот, ешьте, или мало?

Но Лулу отрицательно мотнула головой – это почти, то же, что на блюдечке!

– Ну, дядя Гриша!

Трофимыч, покрутив головой, подсадил ее. Лулу устроилась верхом на развилке дерева и принялась за вишни.

– А косточки, зачем же в карман?– удивился Трофимыч.

– Это вот, нужно!– серьезно объяснила Лулу, в голове, у которой уже рисовались косточковые бои с братьями. Стеклянная трубочка для мыльных пузырей – отличное дополнение к таким снарядам. А то лежит без дела…

Она лихо спрыгнула. Как и предупреждал Трофимыч, платье оказалось в пятнах вишневого сока и еще в чем-то, кажется, в тягучем вишневом клею, и, вдобавок, все в зацепках и даже кое-где в прорехах. Глянув на себя, Лулу засмеялась.

– Эх, барышня, вид-то у вас! – хмыкнул садовник.– К Тоньке, что ль, беги!

– Я – к речке. – Лулу помчалась в противоположную от дома сторону. Трофимыч только покачал головой.

Свежеумытая Лулу в мокром платье, которому мытье не помогло, осторожно пробиралась в свою комнату. Дойдя, она замерла. В комнате кто-то был…слышался разговор и скрип кресла. Она прислушалась… Маман и …второй бесполый, с металлическим оттенком, голос, который она не узнала.

– Где эта девчонка в конце концов?– по-французски воскликнула мать и по-русски добавила:

– Кляра Ивановна, она у нас немнёга непослюшна, но ви будете бистро сделаль из нее…

Мать, говоря, подошла, к двери, и Лулу оставалось только ретироваться, не дослушав, что же собирается сделать из нее таинственное незнакомое существо. Но появиться в таком виде, значит усугубить ситуацию. Единственный путь – к Тоне, та что-то придумает, хотя платье взять явно неоткуда…

Выскочивший из-за поворота Дмитрий завопил: «У, лягушатница, скачет! Много наловила?». Отвечать не было времени, и Лулу без слов пронеслась мимо. Враг к счастью за ней не погнался. Его откуда-то сладким голосом призвала Евдокия Васильевна:

– Митенька, вишан иди, покушай!

Опять вишни! Лулу наконец-то толкнула желанную дверь. Ну, конечно, Тоня всплеснула руками. Ну, конечно, принялась тараторить, какая она невозможная девочка, но положительные преображения в ее внешнем виде, все ж таки, произвела. Оставалось только найти другое платье. И тут случай пришел Лулу на помощь. Оказалось, несколько платьев находились в стирке и как раз высыхали на заднем дворе. Тоне удалось незаметно сбегать туда, принести чистое, полосатенькое платье и, прогладив быстро и великолепно, как только она это умела, облачить в него мадемуазель Александру. Делом рук своих Тоня осталась чрезвычайно довольна.

– Можете идти, барышня. Картинка! Учительница подумает, что вы и впрямь скромница, тихоня, уж я вам говорю!

– Кто? Кто же?– поперхнулась Лулу.

–Последний разочек вы эдак побегали. С осени вас в гимназию сдадут, а пока учительку пригнали, аж с самого Миллерова! Теперь не побегаете!

– Все-таки взяли гувернантку! – в полном отчаянии прошептала девочка. – Но зачем, Тонья, зачем! Я би себья пгилично повела. Я би так постаралась…

– Вы уж стараетесь! Вон, какой замарашкой прибежали! Да нет, это я так, маменьке и не подумаю докладывать, – затараторила снова Тоня, увидев, что лицо Лулу вытянулось. – Не огорчайтесь. Может, она и не такая уж злыдня?

– Хорошо, я вверх ушла! – отозвалась печально Лулу.

Она появилась в своей комнатке вовремя, еще секунда, и Доминик пустилась бы на поиски, и уж тогда несдобровать. В маленькой розовой обители собралась вся женская половина семейства Курнаковых плюс вновь прибывшая гувернантка. Благонравная тоненькая девочка в полосатом, с большим белоснежным воротником платьице, причесанная и чистенькая, учтиво присев при входе, произвела, как и предсказала Тоня, отличное впечатление. Слова возмущения застыли на губах маман… приличное поведение надо поощрять, тем более на глазах у посторонних. Учительница тоже смотрела благосклонно. Чуть было не испортила все тетка, вдруг заговорившая:

– Куда это ты утром бегала? Катя сказала, как оглашенная в сад летела. Ничего вокруг себя не видела… Конечно, когда матери смотреть некогда… у ней дорогие гости…– уничтожающе закончила Евдокия Васильевна.

Лулу напряглась, но ее неожиданно выручила Доминик:

– Евдокси! Оставляйте это! Я хогошо зналь, что ребенек немножко побегаль… Я – мать, котори всегда смотрель, а теперь, – улыбаясь повернулась она к учительнице, – chère[21] Кляра Ивановна будут заняться ребенок, учить, воспитать…

– Главное,– вмешалась недовольная тетка, – языку ее научить, вот брат Виктор хочет, чтобы осенью в гимназии не опозорилась. Времени уж мало. Поторопиться бы… А воспитывать должна мать, так я думаю, не знаю, может, ошибаюсь, не знаю… какова мать, такова будет и дочь, уж поверьте!

– Э-э… с этой точки зрения волноваться не приходится, мне известны высокие моральные качества, как матери, так и отца… э-э-э… ребенка, – раздался металлический голос учительницы.

Лулу от неожиданности вздрогнула и неприлично уставилась на свою будущую наставницу – уж очень необыкновенным для человеческого существа был голос, как если бы железная печурка заговорила…

Но внешность у гувернантки была хоть и суровая, но довольно приемлемая: высокая, яркая блондинка неопределенных лет с неровной кожей на лице и крупным носом с горбинкой.

– Так-так, – продолжала скрежетать учительница, – дети в доме это зеркало родителей. Что закладываем воспитанием, то и получаем в результате. Что сочинили, то придется и читать. Как говорится, сочинитель сочинял, а в углу сундук стоял. Это я немного пошутила.

Доминик, не поняв, видно, про сундук, – остальные, впрочем, тоже не поняли, – тем не менее, со значением глянула в глаза дочери. Лулу чуть не фыркнула, представив себя отражением стоящих перед зеркалом отца и матери. Но вовремя сдержавшись, сделала на всякий случай еще один реверанс, они очень удавались ей в пансионе.

Железная рука опустилась ей на плечо, и над головой задребезжал голос:

– Занятия возможно начать немедленно.

– Вот и хорошо!– подытожила тетка. – У нас в доме теперь порядок, с вашим приходом, как вас там, Клара Ивановна, всем внимание. У мальчиков – наставник. И девочка – не в обиде.

Если бы перед ними стояла прежняя непосредственная Лулу, она бы тут же закричала: «И я, и я хочу заниматься с учителем мальчиков!», но нынешняя, набравшаяся за два месяца ума, только глубоко вздохнула и тут же опять чуть не фыркнула, представив себе, как этот манекен стал бы скакать по стульям, распевая пиратские песни. Еще один реверанс… Это уже чересчур, даже маман пихнула ее незаметно пальцем в бок. Лучше бы она этого не делала! Лулу стало еще смешнее. Она громко фыркнула, а потом расхохоталась. Противный смехунчик! Напал в такую неподходящую минуту. А окружающие, вместо того, чтобы не обращать на нее внимания и дать успокоиться, словно задались целью веселить все больше и больше.

Учительница, вздернув и зафиксировав высоко на лбу широкие брови, поджав тонкие губы, закачала равномерно головой, как фарфоровый болванчик на секретере у Виконта. Мать зашикала и затыкала Лулу в бок указательным пальцем мелко и часто, а тетка сделала широкий жест рукой, как бы предлагая полюбоваться всем этим, и громко многозначительно хмыкнула.

– Мне показалось, что ребенок застенчив, а теперь я вижу, что это не так, – отметила учительница, перестав качать головой. Доминик, потеряв терпение, позвонила и велела прибежавшей Антонине «немедленно ввести ребьенка в нормаль!». Тоня сама еле удержалась от смеха, глядя на захлебывающуюся в хохоте Лулу, и поспешно уволокла ее из комнаты. Тут же, в коридоре, она попыталась ее образумить:

– Барышня, ну что это с вами приключилось?

На это Лулу отвечала новыми взрывами хохота. Неожиданно Тоня сама стала смеяться, прикрывая рукой рот и глядя куда-то вверх. Лулу глянула туда и увидела на площадке Виконта, тоже весело смеющегося.

– Ур-р-ра! – не помня себя, закричала она, через две ступеньки взлетела по лестнице, и повисла на шее у растерявшегося Шаховского. Тоня, ойкнув, побежала оттаскивать Лулу, но та сама отскочила и стала прыгать вокруг него, выделывая немыслимые балетные па и выкрикивая: «Кто приехал! Кто приехал!!!».

Тоня, стараясь заслонить подпрыгивающую и вертящуюся Лулу от Шаховского, сама почти запрыгала, выпаливая шепотом:

– Ох, Пал Андреич! Чего это с ней сделалось! Прямо не знаю! Ой, барыни сейчас выйдут, вот будет дело! Еще и учительница новая объявилась! Строгая – ужас, ой, что же делать! Вы уж простите ее, бесстыдницу. Так разбесилась! Так разбесилась… Не понимает, что и делает…

Шаховской некоторое время взирал на все это удивленно, но не без удовольствия, и, наконец, посмеиваясь, произнес:

– Я не был готов к столь шумной встрече! Но, Александрин, боюсь, что ваша учительница, вызвавшая, как я понимаю, такую бурю восторга, сейчас появится на горизонте.

Лулу, не в силах больше смеяться, при упоминании об учительнице в изнеможении уселась на пол, повторяя: «восторг… учительница… восторг… учительница…!». Тоня совсем смутилась и, не зная, что делать, стояла над ней, схватившись за голову.

Слова Шаховского, увы, оказались вещими. Из комнаты Лулу одна за другой выплыли три дамы. Учительница первая сориентировалась и направилась на четвертый этаж. Став в картинной позе над все еще содрогающейся от смеха Лулу, она изрекла:

– Так, ребенок здесь. И он не успокоился! Милая, вас просили, кажется, привести девочку в норму, чтобы можно было начать процесс образования и воспитания. Нет, нет, – она энергично затрясла головой в сторону маман, – это пока не ваше зеркало, но она им будет!

Она собиралась продолжить тираду, но Виконт, неожиданно для всех, громко закашлялся и бросился в свою комнату. Тоня, глядя, как за ним захлопнулась дверь, тихонько хихикнула в рукав.

Рассерженная Доминик рывком подняла Лулу, схватила ее за ухо и поволокла по лестнице. Та не успела опомниться, как очутилась в своей комнате. Дверь с шумом захлопнулась. Голос матери гремел в коридоре: «День не выйдешь! Без обеда! Без сладкого неделю!», и еще много чего в этом же духе... Теткин голос величественно произнес: «Мне сказать тут нечего!» Наконец, голоса удалились. Только через некоторое время Лулу осознала свое положение. Что же она наделала! Ее теперь продержат взаперти неизвестно сколько…Теперь, когда Виконт здесь, и можно было узнать столько интересного! Нужно было ей хохотать, как сумасшедшей… Ах, будь, что будет… Сейчас он как раз у себя в комнате, нужно выбраться любым путем, а там… если поймают… « семь бед – один ответ», как говорит Тоня. Конечно, придется лезть в окно, но на всякий случай Лулу потрогала и дверь. И чудо опять совершилось. Рассеянная и так, в ярости Доминик вложила всю душу в оглушительный хлопок дверью, а ключ, видимо, провернула вхолостую.

Лулу выскользнула из комнаты, крадущейся походкой двинулась по коридору и тут же отпрянула назад: буквально в нескольких шагах, спиной к ней, стояла мать. Откуда-то снизу доносился знакомый глуховатый баритон, звучащий сейчас необыкновенно вкрадчиво:

– Нет, нет. Эта нудная работа не для вас, Мадам!

– Но книги нужно подобрать по цвету, чтобы было гармонично с портьерами, разве для этого не нужен женский вкус? Во Франции для оформления дома всегда привлекают женщин, вы этого не знали?

– Да, вкус отличает всех женщин Франции… Разве что за малым исключением. – Тон Шаховского был учтивым до чрезвычайности.

– Вы так считаете?– кокетливо откликнулась Доминик.

– Безусловно, в этом меня убеждают года знакомства с вами.

Маман заливисто рассмеялась:

– Вы способны на тонкие комплименты! Хотя, вообще вы правы. Эти библиотеки – просто наказание!

– А вас-то наказывать не за что, – подхватил ее собеседник, – может быть, выдадите мне малолетнюю преступницу для этих каторжных работ?

– О, эта девочка невыносима!

– Потому и заслужила столь суровую кару, – подтвердил Виконт.

Вытянув шею, Лулу увидела, как он склонился к руке матери.

Лулу кинулась обратно, в свою комнату, через минуту маман широко распахнула дверь и надменно произнесла:

– Ты заслужила суровую кару. Чем бездельничать в кресле, отправляйся перебирать до вечера пыльные книги в библиотеке…

Боясь показать, как она рада, Лулу на цыпочках проскользнула мимо матери, и, отойдя на почтительное расстояние, галопом помчалась в библиотеку.

Виконт, присев на край стола, перелистывал какой-то толстый том. Повернувшись на звук ее шагов, он сделал каменное лицо и голосом Клары Ивановны проскрежетал:

– Преступный ребенок, вы привели себя в норму?

Лулу с готовностью снова хохотнула, но он остановил ее движением руки и, отбросив дурашливый тон, проговорил:

– Оставим это, займемся книгами.

Лулу тут же деловито нахмурила брови и энергично спросила:

– Что я должна делать?

– Ты посвящена в тайны чтения, а также письма?– он выложил на полированную поверхность стола кипу бумаг.

Не отвечая, Лулу серьезно смотрела ему в глаза.

– Что,– не понял тот, – мой вопрос бестактен?

– Мсье Виконт, я должна вам признаться… я подслушивала, когда вы разговаривали с маман на лестнице.

Лулу опустила голову.

– Тебя же заперли?– помолчав, спросил Виконт.

Лулу еще ниже опустила голову и прошептала:

– Она забыла запереть замок. Я сразу вышла…

Виконт молчал.

С бьющимся сердцем Лулу подняла глаза:

– Вы очень рассердились, потому ничего не говорите?

– Что я могу сказать? Молодец! – разведя руками, наконец, отозвался Шаховской и еще несколько мгновений разглядывал ее смятенное лицо.

– М-да… Значит, чтò ты должна делать. Вот эти книги надо расставить по алфавиту и внести в каталог названия… каталог – это список. Перечень. Вот он. Кто-то из нас должен писать.

– Я читаю отлично. И пишу, – воспряла духом Лулу, – но только по-французски. Это подойдет?

– Ладно, рискнем. Вооружись стилом!

Лулу устроилась за массивным письменным столом, в ее распоряжение был предоставлен роскошный письменный прибор из бронзы. Она с важным видом сняла с чернильницы крышку, изображающую колокол. Тихонько насвистывая, Виконт водрузил на стол несколько книг – солидных толстых томов в скучных кожаных переплетах и начал четким монотонным голосом: «Almanach de Gotha pour l`année 1833».[22]

И остальные названия оказались такими же солидными и непонятными. Лулу даже вспотела, записывая.

– А интересных книг здесь нет?– не выдержала она, старательно выводя очередное длиннющее слово.

– Книги служат не для интереса, а для постоянных занятий и упражнений, – не своим голосом провозгласил вдруг Виконт по-русски.

Лулу с недоумением вслушалась. Какие знакомые интонации! Встретившись с ее взглядом, он как будто спохватился, порывисто встал, заглянул в ее писанину и перешел опять на французский:

– Значит, мы остановились на… о-о-о, мадемуазель, вы прилагаете все усилия, чтобы в библиотеке интереснее всего было читать это, – он постучал по написанному, – ну, хоть взять вашу последнюю запись: «Эта морока… я там была активной». Это что, ваше впечатление от нашего с вами времяпрепровождения?

– Что? Я такого не писала! – оторопела Лулу и уставилась в бумагу. – И вы же как-то не так говорили…

– «Стратегия и тактика», вот что я сказал всего-навсего. – И, улыбаясь, повторил скороговоркой то, что произнес вначале: «се tracas, j'y étais active»[23].

A-a, это Виконт так ухитрился разбить на отдельные слова ее длинного непонятного уродца. И правда, звучит похоже. Она засмеялась было, но тут же кинулась объяснять:

– Ой, это у меня буквы не те вылезли, перескочили и слились. Мадам Клеро тоже всегда делала за это замечания…И слова какие-то... непонятные...

– Ну, об этих мелочах я уже не говорю.. … Мадам Клеро – учительница словесности? Хотел бы я взглянуть на эту мужественную даму. Ежедневно читать такое…

– Я должна была за лето исправиться. Но уехала, – удрученно объяснила Лулу.

– Ergo[24]...пока писать придется мне. – Он стащил ее со стула и усадил на стол возле книг, – но если ты начнешь перевирать названия…

– Мсье Виконт! – немедленно закричала Лулу. – Но здесь и русские книги, и еще какие-то, я знаю только несколько букв… Что делать? Мсье?

– Положение критическое, – усмехнулся он, – найди среди книг французские. Начнем с них.

– А потом? Потом я уйду? Обратно в комнату?– голос Лулу задрожал, – А маман… она тоже не умеет читать по-русски…

– Значит, работать мне не с кем. Тебе остается укреплять мой дух, чтобы я справился с этой адской работой сам. Или ты сбежишь?

– Нет-нет, я, кончено, останусь, не беспокойтесь, – великодушно заверила Лулу. – О-о-о! какая книга! О войне. Просто замечательно. Интересно, и картинки есть? Написал мсье… мсье… Кла-у-зе-виц.

– Так, французский перевод Клаузевица,– записал Виконт, – давай дальше, Александрин. А что тебя так привлекает в войне, Афина Паллада?

– Как что?– поразилась Лулу. – Сражения, битвы…все справедливо, сильнейший побеждает… Вы же сами так здорово сражаетесь на шпагах!

– Это – другое дело. Это – красиво.

– А война? Редуты, ряды, канонада…

– Скорее, хаос, разрушение, развал. Хотя, вот твой Клаузевиц считал войну искусством.

Заинтересованная, Лулу отложила книгу и приготовилась слушать. Но он замолчал и кивнул ей, чтобы продолжала. Когда она выудила следующий тяжелый том, он отрицательно махнул рукой:

– Нет. Это оставь, эта книга случайно здесь…

– Почему? – На взгляд Лулу, она ничем не отличалась от ос-тальных скучных изданий.

– Потому, что это – моя книга. Вот экслибрис. Видишь?– он указал на маленький черно-белый оттиск на внутренней стороне переплета.

– Что? Это корабль так называется? – Лулу внимательно разглядывала миниатюрную картинку: парусник разрезает острым носом крутую волну, а на переднем плане неясный женский про-филь...

– «Экслибрис» значит: «Из библиотеки». В данном случае – из моей. Знак, который ставят на книгах. Разглядела инициалы? Впрочем, это русские буквы.

– Я знаю уже, – поспешно сказала Лулу и повела пальцем по линиям мачт и парусов, – вот... Ш ...П...

– Шаховской, Павел...

– А откуда вы такую картинку взяли? Их продают? С разными буквами?

– Авторское творение пятнадцатилетнего Павла Шаховского. Довольно наивное. Но прижилось.

– Наверное, интересная книга, можно почитать? Это о путешественниках?

– О путешественниках, – засмеялся Виконт.

Лулу с жаром раскрыла книгу. Какие-то стихи. Да еще на непонятном языке.

– Афина – не только воительница, но и богиня мудрости. Тем не менее, тебе придется Данте пока оставить в покое. Поверь, это совсем не те путешествия, которые тебе понравились бы. Не горюй, я найду тебе что-нибудь интересное. Ну, что там еще?

– Тут уже нет французских… – рассеяно сказала Лулу. Она как раз вытащила из книги, про которую Виконт сказал, что она принадлежит ему, фотографию и принялась ее разглядывать. Нежные, тонкие черты уже немолодого лица, длинная изящная шея, вопрошающий взгляд выразительных миндалевидных глаз, чуть приоткрытый рот... То ли сейчас улыбнется, то ли заговорит. Очаровательная, всем обликом удивительно притягивающая к себе дама… Да ведь Лулу уже видела ее где-то! Ну, конечно же! На портрете в зале…. Это – ее бабушка, Елена Александровна???

– Придвинь книги, будь любезна, или передавай по одной… – Виконт, не глядя, протянул руку, но она повисла в пустоте.

– Вы купили эти книги в магазине?

– Разумеется, в свое время. Ну, давай!

Не получив ничего и на этот раз, он приподнялся посмотреть, чем там, за грудой книг, занимается его нерадивая помощница. Та подняла глаза от фотографии:

– Но ведь это – бабушка. Здесь, в книге – бабушка.

– Какая бабушка??

Лулу повернула фотографию так, чтобы он мог видеть, и на обороте прочла французскую надпись:

«Поль, милый, помните о вашей крестной, не делайте глупо-стей, и да хранит Вас Бог. Э.К»

Узкие буквы с росчерком немного выцвели, и Лулу подумала, что они тоже постарели, но такие же красивые, как бабушка.

– Крестная… – Виконт бережно взял в руки снимок.

Лулу было примолкла, но молчание становилось таким долгим, что она решилась:

– Это она вам подарила? Это вы – Поль?

– Что?– очнулся от задумчивости Виконт.

– Бабушка это вам подарила? На память?

– Ты знала ее, Александрин?– вместо ответа спросил Виконт.

– Не помню... я портрет видела в зале, но я знаю, она необыкновенная была, хорошая, правда?

– Да. Очень. – Он взял из рук Лулу книгу и снова вложил туда фотографию.

– Вот здесь она всегда и лежит, еще с Италии…

– А я думала, что вы эти книги только что купили…

Шаховской улыбнулся: – Прямо с портретом? Нет, это книги из Петербурга, они были у Семена… Васильевича. Это твой дядя, – пояснил он в скобках. – Предупрежу твой вопрос. Я жил там раньше, оттого моя книга среди этих. А фотография здесь потому… ведь я – вос-питан-ник! – подмигнув, напомнил он Лулу ее же слово. – Не сразу вспомнил, что моя крестная – твоя бабушка. Ну, как? Любопытство удовлетворено?

Нет, Лулу хотела спросить еще очень многое: что он делал в Италии, почему надо было привозить книги сюда, каких «глупостей» боялась бабушка, еще и еще! Но что-то удержало ее от дальнейших расспросов. Может быть, подчеркнуто доскональное объяснение, а, может быть, непривычная грусть в глазах всегда веселого и уверенного Виконта. Хотя он и улыбается снова и называет ее Александрой Невской и Афиной, Лулу же чувствует, что ему невесело!

Поэтому дальше она помогала ему молча. Расставляла книги на полках, пододвигала новые издания, пока старые часы не проскрипели пять раз.

Напоследок он бросил:

– Все. Конец. Спасибо за помощь!– И сразу ушел.


ГЛАВА 6. ВИДИШЬ ЛИ, АЛЕКСАНДРИН, ВОЙНА!


В течение нескольких следующих дней Лулу непрерывно читала, писала, зубрила, отвечала уроки, получала новую порцию заданий и снова погружалась в книги. Вечером долго не засыпалось: в ушах гудел металлический голос, прямой длинный указательный палец тыкал прямо ей в лицо. « Я жду только русской речи! Запомните, ничего другого! Ужасающая безграмотность! Вы меня приводите в ужас! Не знаю, не знаю, сможете ли вы вообще усвоить то, что я вам даю!».

Лулу сначала тоже приходила в ужас по этому же поводу, а потом погрузилась в безнадежное уныние. Теперь отец и мать с полным основанием могли сложить с себя надзор за ее поведением. А она еще радовалась, что не наказывают, не ругают. Какое наказание может сравниться с каждодневными отупляющими занятиями, практически без перерывов, а главное, без надежды что-то понять и усвоить. Она вообще почти перестала показываться в «парадных» комнатах и за всю неделю могла по пальцам пересчитать мгновения, когда была предоставлена самой себе.

Как-то на Клару Ивановну напала мигрень. Она, охая и ахая, повторяла со злостью: «Адские муки!» и улеглась на диване с платком на лбу. Лулу, чувствуя себя виноватой в том, что ей совсем не жалко учительницу и нет сил самостоятельно повторять, повторять и повторять урок, выбралась в коридор и пошла на голоса, раздающиеся из гимнастического. Шаховской занимался там со старшими братьями, и в ту минуту, когда она заглянула в приотворенную дверь, что-то выговаривал Виктору. Дмитрий, с делано-равнодушным видом стоял чуть поодаль. В такой ситуации Лулу не решилась обратить на себя внимание, она и так чувствовала после работы в библиотеке какую-то неловкость при случайных встречах с «виконтом». Она только постояла немного у дверей, стараясь разобрать, о чем идет речь, но говорившие находились далеко от входа, и ничего слышно не было, тем более что говорил фактически он один, а речь его, хоть и отличалась особой четкостью, но громкой не была.

Обидно было уходить вот так, ни с чем, но делать нечего. Пришлось вернуться. Клара Ивановна ее еще и отругала сквозь стоны за нерадивость, сообщив: «В вашем возрасте я не давала себе ни минуты передышки».

В другой раз наставница задержалась, развивая перед снисходительно ей внимавшей Евдокией Васильевной преимущества своего интенсивного метода обучения. Лулу, в полной мере ощущавшая на себе особенности этого беспросветного метода, не стала дожидаться, пока Клара Ивановна наговорится и от теории перейдет к практике. Проскользнула в сад, который стал для нее полузапретной зоной.

Прогулки в саду случались у нее теперь только с Кларой Ива-новной. «Нечего приличной девице делать одной в саду. Не на свидания же бегать…». Но каждый раз, когда наставница считала, что «ребенок» получил достаточную порцию знаний, она отправлялась вышагивать с Лулу по дорожкам сама, неутомимо прорабатывая ее на ходу. Госпожа Граббе подчеркивала, что ничего общего с гувернанткой не имеет: «Вы, девочка, должны твердо усвоить: с вами занимается не домашняя учительница, а преподаватель. Да, да, преподаватель женской гимназии».

Итак, покинув своего преподавателя, Лулу, наконец, очутилась в саду одна. Бежать к дяде Грише нет времени. Посмотреть, покраснела ли смородина – тоже, кусты далеко в глубине сада. Можно проверить, все ли на месте в тайнике. Высокие деревья шелестят, кажется, в самом небе, кусты, усыпанные нарядными желтыми цветами, выглядывают из-за дерева громадными букетами. А кто это копошится там, у корней кряжистого суковатого дерева? Наверное, Рекс. Лулу уже давно простила ему куклу, чтó он, бедняга, соображал… а сейчас есть с кем поиграть. Лулу посвистела. Из густой травы, удивленно оглядываясь, вылез Коко. Обычно встретить его одного практически невозможно, Доминик совсем не отпускает сынулю от себя. Для мужского воспитания он еще маловат, и к тому же Курнаков уже сейчас смотрит на него, как на пропащего. Пухлый, изнеженный, плаксивый, он представляет собой явно плохое сырье для создания полноценного офицера. Сначала отец кричал, требовал перестать портить сына, «развращать мальчишку». Как-то раз тетка, как бы полушутя, заметила: «А что, раньше младшего всегда по духовной части направляли. А Николаша для священника всем подошел». Как ни странно, эти слова произвели впечатление на господина Курнакова, он попросту махнул рукой на младшего сына, называя его теперь не иначе, как «попиком». Почему Коко сейчас не рядом с маман, Лулу не знала, но даже обрадовалась неожиданной встрече. Когда то в Рамбуйе она с удовольствием играла с малышами пансионского сторожа.

– Коко, ты спишь здесь, в траве, что ли?– приветливо спросила Лулу. Брат молчал, насупившись, и, судя по всему, собирался удрать.

– Я знаю такую интересную игру! Смотри! – Лулу взяла его за руку. – Берем камешки…Неси. Вон, с дорожки, видишь, какие красивые?

Коко вразвалку, с тем же надутым лицом, двинулся к бордюрчику из гальки, окаймлявшему дорожку, выковырял несколько камешков и протянул сестре. Та, очень довольная успешным началом, стала оживленно объяснять ему правила игры:

– Подбрасываем один, стараемся, пока он летит, схватить другой…

Она не заметила, как подошел совершающий ежедневную обязательную прогулку отец. Зато его сразу приметил ее слушатель. Глаза воровато забегали по сторонам. Он раздул и без того толстые губы и внезапно заковылял куда-то в сторону:

– Мамá! Она ко мне пристает, говорит, вынимай камни, я сижу, а она пристает. Скажи ей!

До крайности пораженная Лулу поднялась, ловя ухом его затихающее канюченье. В ту же секунду отец схватил ее за плечо:

–Тебе что, делать нечего? Что от мальчишки хочешь?

С Коко, которого Доминик, все-таки, своему языку обучила, она, конечно, говорила по-французски. От волнения и необходимости резко перейти на русский язык, Лулу не смогла сразу подобрать слова. Губы ее не слушались. Наконец, она произнесла:

– Я только на одну минутку… Пгавда…– и опять замолчала, не смогла объяснить, что ничего плохого не делала.

А отец и не стал ожидать объяснений, он уже гремел:

– Девчонка! Бездельница! Сию минуту – марш к гувернантке! Попробуй опозорить меня осенью в гимназии, картавая кукла! Не смей подходить к мальчикам! Нечего тебе с ними делать!

От обиды у Александрин брызнули из глаз слезы. Она, круто повернув, стремглав побежала к дому. Обида смешалась с недовольством собой – нечего даже удивляться, что на нее накричали, какой же дурочкой она предстала! Дух перевела только в своей комнате, остановившись перед поджавшей губы Кларой Ивановной, как видно, давно наговорившейся с теткой. Больше Лулу не плакала, но затянувшийся, как бесконечный осенний дождь выговор учительницы и последующий урок, не дошли до ее сознания. Смутно она чувствовала, что отец был раздражен нытьем и поспешным бегством брата больше, чем ее появлением в саду и игрой, но от этого не было легче, досталось-то только ей одной! И за что! Неужели вся жизнь пойдет теперь только вблизи Клары Ивановны??? В ненавистной, дурацкой розовой комнате?

Сплошной чередой потянулись еще несколько тягостных дней. Завтрак, русский, арифметика, катехизис, чай, снова грамматика, диктант, чистописание, обед, приготовление заданий по всем предметам, ужин, наставления, спать.

А за окном алело лето! Воздух звенел от стрекота цикад и кузнечиков, на полях, тяжело колыхаясь, наливались колосья, траву уже скосили и над лугом разливался дурманящий запах подсыхающего сена. Ничего этого изнемогающая ученица Клары Ивановны не имела возможности прочувствовать. Жалостливая Тоня старалась чуть-чуть протянуть время, отведенное на одевание и причесывание, но госпожа Граббе всегда была начеку и спешила завладеть своей жертвой.

Как вдруг наступил день, когда Лулу, покорно севшая за стол в ожидании Клары Ивановны, почувствовала: что-то произошло… В доме хлопали двери, слышались взволнованные голоса.

Часы внизу пробили одиннадцать раз. Клара Ивановна не появлялась. Это было просто невероятно… Александра должна была уже два часа усердно заниматься. Не веря своему счастью, она осторожно выглянула в окно. Наверное, Клара Ивановна уже продвигается по двору, торопится начать урок. Но и перед домом учительницы не было видно. Зато по двору бегали взад и вперед люди, подъехала чья-то бричка, спустился с крыльца и сразу повернул назад Виктор. Навстречу ему, встряхивая в руках форменный мундир, появился денщик Дмитрия.

Даже, если в доме ждали гостей, даже когда приезжал Каледин, Лулу не видела подобной суматохи. Отворять окно она не стала, чтобы ее не заметили со двора. Убедившись, что на всем третьем этаже никого нет, она бочком, вжимаясь в стенку, спустилась вниз посмотреть на хозяйственный двор, видный из торцовых окон столовой. Удивительно, вот как раз там не было ни души. Лулу обводила взглядом сараи, пристройки, конюшню, выпряженную телегу с сеном возле конюшни.

Стоп! На сене ничком, свесив руку вниз, лежал человек, голова его была прикрыта шляпой.

– Виконт!– Лулу невольно вскрикнула. Шаховской не пошевелился. Она поспешно побежала вниз, боясь, чтобы он не ушел, а ее по дороге не перехватила Клара Ивановна.

Но ей удалось благополучно добраться до конюшни, хотя на нее несколько раз налетали куда-то торопящиеся слуги. Ухватившись за край телеги, Лулу привстала на цыпочки и тихонько позвала Виконта. Ответа не было. Недолго думая, она полезла на телегу. Шурша, посыпалось сено, телега слегка закачалась. Наконец Лулу сидела рядом со спящим Виконтом. Узнать, что происходит в доме, она могла только у него и, потому, поборов нерешительность, слегка потрясла его за плечо. Виконт промычал что-то нечленораздельное, медленно перевернулся – шляпа упала с его головы на сено – и открыл глаза.

– Мсье, что случилось? Почему все бегают в доме, почему вы здесь спите? Кто приезжает и … уезжает? Что привозят?

Лулу приостановилась, захлебнувшись потоком собственных вопросов.

Виконт чуть повернул голову в ее сторону и, посмотрев на Лулу долгим взглядом, сказал:

– Видишь ли, Александрин, – война!

– Ка-ак, война??? Настоящая?

– Более чем.

– Все пойдут воевать?

– Многие… пойдем отсюда, Александрин, солнце сильно печет.

Легко соскочив с копны сена, он подал ей руку:

– Ну, спускайся!

Лулу, держась за его руку, сползла с сена и сейчас же спросила:

– А мы что будем делать? Тоже пойдем воевать?

В ее воображении пронеслись всадники-паладины, и они среди них на золотистых конях со шпагами… Мечтания были прерваны коротким смешком Виконта.

– Я помню, что тебя манят ратные подвиги. Что касается меня, я рад, что пока могу избежать участия в этой кутерьме.

Лулу огорченно взглянула на него:

– Значит, вы не поедете сражаться? – Убегать на войну без него было не так заманчиво.

– А с кем мне там сражаться?

– С врагами!

– У тебя есть враги? Я к их услугам.

– Не у меня…

– Ах, у тебя их нет? У меня тоже. В таком случае сражение пока можно и отложить.

Не найдя, что возразить, Лулу безмолвно пошла рядом с Виконтом, изредка поглядывая на его лицо: не пригласит ли он ее помочь в каком-нибудь деле. Однако ее почти тотчас же позвали из окна. Подняв голову, она увидела, что зовет Тоня.

– Пардон, мсье! – Лулу церемонно присела перед Виконтом. Дождавшись кивка, которого согласна была бы подождать и подольше, пошла в дом.

В зале, куда Тоня втолкнула Лулу, собралось все семейство, кое-кто из прислуги и какие-то посторонние люди. Среди них Лулу узнала двоих офицеров, бывавших прежде в гостях в Раздольном. Господин Курнаков, выпрямившись, как на карауле, строго одетый, четко и жестко говорил о войне, манифесте государя-императора и о том, что все, в едином порыве готовы отдать жизнь и кровь за победу славянства. В Лулу все протестовало: не отец должен был говорить эти красивые слова. Почему их не сказал только что Виконт? С каким воодушевлением Лулу кричала бы «Ура!» и первая бросилась отдавать свою жизнь и кровь. В чем дело? Неужели здесь кроется какой-то обман? Беспокойно переминаясь с ноги на ногу, она всматривалась в лица окружающих ее людей: маман возвела глаза к потолку, тетка прослезилась, братья стоят со злодейскими лицами, выпятив груди, мужчины-слуги все мрачные, из девушек кое-кто плачет… Вот и Тоня у двери прикрыла лицо платком, как будто случилось большое несчастье. Лулу стало не по себе. Она понимала каждое слово и все-таки не поняла чего-то главного… ясного всем остальным. Отец выглядит уверенным и даже довольным, но если доволен отец… Лулу побоялась додумать до конца свою мысль, но она снова и снова упорно кружилась в ее голове. Послышался сдержанный говор, все стали расходиться. В сопровождении офицеров, звеня шпорами, отец направился к двери. Лулу сделала шажок, чтобы отступить за спину Тони, но вдруг услышала неприязненный вопрос:

– Господин Шаховской, почему вы не потрудились прийти? Что, честь Отечества для вас – пустой звук?

Виконт, только что появившийся в дверях, спокойно ответил:

– Отнюдь! И потому я здесь. Несмотря на хозяйственные дела, которые, если помните, отныне в моем ведении…– помолчав секунду, он добавил с еле уловимой насмешкой:

– Я не предполагал, что вы закончите так быстро.

Господин Курнаков отвернулся и проворчал:

– Вы всегда найдете отговорку.

Один из офицеров обратился к Шаховскому:

– Вы, очевидно, не подлежите мобилизации?

– Я считаю целесообразным оставить его здесь! – вмешался отец.– Не Пузыреву же, в конце концов, справиться в случае чего. Нет, в доме должен остаться крепкий мужчина.

– Благодарю за оценку! О делах, очевидно, располагаете поговорить позже?– Виконт слегка поклонился и отошел, не ожидая ответа.

Управляющего, Алексея Кондратьевича Пузырева, бледного, испитого, худенького человечка, Лулу видела всего несколько раз и всегда поражалась его заморенному виду и петляющей походке. Представить, что он способен вообще с чем-то серьезным справиться, невозможно. Тетка как-то обронила, что не будь он родней, давно пора б взашей. Незнакомое слово, но можно догадаться, что его бы уволили. Значит, Виконт остается оборонять дом? Враги могут появиться и здесь? Но обычного подъема при мысли о врагах, атаках и обороне, она не испытала. Виконт не захотел даже слушать, что скажет отец о войне, да к тому же еще и откровенно солгал: не считать же важным хозяйственным делом сон на сене!

Очевидно, у нее был такой растерянный вид, что тетка, проходя мимо, заметила:

– Ишь, чувствительная какая, переживает…

– Евдокия Васильевна, ваша племянница, очевидно, переживает из-за невозможности продолжать занятия. По поводу разлуки с почтенной госпожой Фон Граббе она буквально рыдала сегодня на заднем дворе, скрываясь от посторонних глаз, – печально произнес стоящий рядом Виконт.

Лулу с удивлением на него посмотрела.

– Нет, нет, брату в доме не нужна германская шпионка, – у Лулу от этих теткиных слов радостно потеплело на сердце. – Других сыщем.

Радость угасла. Призрак еще неведомого чудовища погасил ее.

– Стоит ли теперь утруждать себя поиском? У меня найдется свободное время…– скользнув взглядом по съежившейся Лулу, небрежно предложил Шаховской.

– Удобно ли, Пал Андреич? – притворно-нерешительным голосом осведомилась тетушка, поворачиваясь к отцу, приостановившемуся в дверях.

О! Как Александрин затаила дыхание, как замерла!

– Сейчас и впрямь не время для этикетов. Виктор и Дмитрий немедленно будут отправлены назад, в кадетское. Николай не дорос до обучения. Займитесь дочерью, Поль. Чтобы к осени была готова в гимназию!– отрубил отец.

Лулу готова была расцеловать его. Мысли о сражениях, врагах, доблестных героях немедленно покинули ее голову.

– Я, собственно, не имел в виду регулярные занятия… – пошел на попятный Шаховской.

– Ну, подыщите кого-нибудь ей сами, – нетерпеливо проговорил отец и, взяв Шаховского под руку, повел его в кабинет.

Лулу рванулась следом, но передумала. Нет, Виконта надо просить, когда он будет один, и когда она сама будет в достойном виде. Не теряя времени даром, она выбежала из зала. Ей уже не было дела до разговоров вокруг.

Запершись в своей комнате, она приступила к созданию «идеальной ученицы Александры Курнаковой», чтобы каждому захотелось с ней заниматься.

Прежде всего, следует надеть форменное платье. Оно приехало с ней из Франции и расположилось где-то в глубине шкафа. О! как она выросла из него, рукава до локтей, да и дырки откуда-то взялись, моль, наверное… Как выйти из положения? Лулу вспомнила, что такого же, коричневого оттенка платья носят в доме горничные. Значит, вниз, к Тоне. В комнатке под лесенкой никого не было. Лулу сорвала с плечиков платье, ничего, кто-кто, а Тоня, точно, простит. Она помчалась наверх. Платье очень понравилось Лулу. Длинное, ей – до пола и даже несколько длиннее. Оно придавало взрослый и серьезный вид. И не беда, что широковатое. Ведь сверху она наденет черный пансионский передник. Тоже не вырос, мал на нее! Что ж делать, раз другого нет? Пояс почти под мышками, но зато хорошо стягивает платье. Теперь голова… Локоны необходимо убрать. Узел на голове а-ля фрау Граббе, несомненно, самая подходящая к случаю прическа! Голова заскрипела – так сильно Лулу стянула волосы на затылке. Мелкие колечки надо лбом она тщательно намазала сахарным сиропом – растворила немного сахару в водичке. Посмотрев в зеркало, осталась очень довольна. Волос почти, совсем не видно, а то, что видно – как гладкая глянцевитая головка кегли. Забежав в библиотеку и схватив первый попавшийся толстый том на русском языке, Лулу решительно пошла в комнату Виконта. Рано или поздно он сюда придет! Вот здесь, на этом кресле, на самом краюшке, она и посидит, выпрямившись в струнку, как примерная ученица. Шаги… Лулу поспешно открыла книгу и с глубокомысленным видом уставилась в одну из страниц. Пусть видит, что она читает русскую книгу, не теряя ни минуты даром.

Быстро, расстегивая на ходу жилет, Виконт вошел в комнату и присвистнул от удивления. Лулу сделала вид, что ей ну, никак не оторваться от чтения.

Подойдя, Виконт охнул:

– Боже мой! Она добралась до половины «Воскресенья»!

Лулу не без достоинства кивнула. Выхватив у нее книгу, он простонал:

– Только не терзай меня этим зрелищем! Это и для барышни в шестнадцать чтение не слишком подходящее... – Лулу сообразила– схватила что-то не то. Тут же стала оправдываться:

– Я не прочитала еще. Только раскрыла. Потому, что я уже читаю русские книги. А вы еще не видели!

– Ну, слава Богу, – сказал Виконт и провел рукой по ее голове. Но тут же отдернул пальцы:

– Ты сегодня полна неожиданностей, Александрин. Это что – панцирь? Чтобы ничто чуждое не проникло в голову?

– Это, чтобы не кудрявились. – Лулу спохватилась: она же совсем позабыла о роли благонравной ученицы! Встала и заложила руки за спину.

Едва охватив ее взглядом целиком, Виконт зажмурился и потряс головой:

– А я думал, что уже отвык удивляться!

Сначала Лулу показалось, что он поражен ее деловым видом. Но не прошло и полминуты, как разглядела – его удивление какое-то не восторженное. От восторга так не улыбаются… Лулу не на шутку испугалась: своим видом и чтением неподобающей книги она, наверное, испортила все дело. Как можно более убедительным тоном, она сказала:

– Я пришла к вам на урок, Виконт, а мои платья такие легкомысленные, с противными оборками. Я одолжила форменное у Тони. Ведь вы будете со мной заниматься? – вздрагивающим голосом докончила она. – Пожалуйста!

Виконт сел на ее прежнее место, вытянул ноги, критически оглядел и, пряча улыбку, сказал:

–Лично меня кудряшки устраивают больше. – Он немного помолчал, – а заниматься будем с одиннадцати до часа ежедневно, исключая ВОСКРЕСЕНЬЯ. – Шаховской похлопал по отобранной книге, засмеялся, а затем серьезно заключил:

– И не у меня, а в библиотеке. Мое обиталище останется на случай дружеских визитов.

Лулу в полнейшем восторге чмокнула его в щеку и, прежде чем он что-нибудь сказал, вылетела за дверь.

Будущие уроки Лулу воображала в виде увлекательной игры вперемежку с веселыми историями и беготней. Не сдерживая блеска горящих от нетерпения глаз, наскоро проглотив утреннюю еду, без пяти одиннадцать она стояла перед дверью библиотеки, разряженная, как рождественская елка.

Виконт велел придти в оборках и кудряшках? Их на Лулу было в избытке. Она с презрением вспоминала унылую особу в коричневом платье, явившуюся вчера к Шаховскому. Вот глупая! Как будто, он по примеру Клары Ивановны собирается давать ей нудные уроки! Платье из оранжевой тафты с крылышками в несколько рядов и оборками по широкому подолу, светло-желтые туфельки с бантиками, а в довершение великолепия переливающийся абрикосово-красный бант в распущенных кудрях. Для того чтобы Тоня помогла ей так одеться, пришлось наспех сочинить что-то о дне рождения любимой пансионской подруги, свято соблюдаемом преданной Лулу. Ровно в одиннадцать к двери подошел Виконт, одетый, против обыкновения, в пиджак.

Лулу радостно кинулась ему навстречу, но он только кивнул:

– Доброе утро, Александрин, – и пропустил ее внутрь библиотеки.

– Садись в то кресло и оглянись вокруг!– он медленно обвел рукой периметр комнаты.

Лулу, шурша оборками, несколько удивленно, но послушно уселась и добросовестно завертела головой.

Шаховской оперся локтем о книжный шкаф, откинул светлую прядь со лба и так же медленно заговорил по-русски.

– На этих полках, Александрин, таятся несметные богатства. Путешествия и открытия, прошлое и будущее – здесь все! Но, как сокровища затонувших кораблей, они лежат мертвым грузом для тех, кто не умеет их извлечь! Путь ко всему этому – язык. Ты говоришь по-французски, немного пишешь и читаешь и уже поняла, какой волшебный ключ в твоих руках. Французский – чудесный язык: тонкий, острый и выразительный. Несомненно, ты и дальше будешь употреблять его. Но я намерено говорю сейчас на другом языке, пусть тебе труднее его слушать, на языке Пушкина, Гоголя, Толстого – на русском. Пройдет время и книги, с этими (и другими) именами на обложках, откроют тебе изумительный мир. Тебе будет трудно, может быть, досадно учить то, что твои сверстники впитали без усилий. Но результаты твоего труда, поверь, будут достойной наградой!

Лулу, как зачарованная, следила за губами, произносящими слова, действительно не до конца понятные, но переполняющие ее гордостью. С ней говорили, как со взрослой! Мысли о веселых развлечениях как-то незаметно испарились из головы. Она почувствовала себя значительной и способной на любые подвиги в учении. Прижав руку к груди, она проникновенно сказала:

– Мсье Поль Андрешь. Я буду очень стараться, всеми силами моего ума!

– Мое имя произносится «Павел Андреевич», но я вообще-то не настаиваю, чтобы ты его употребляла… – небрежно махнул рукой Виконт, усаживаясь в кресло напротив. Лулу не обратила внимания на смену его тона и с прежним подъемом продолжала:

– Все ругают, что я не хочу учиться, это никакая не правда! Я очень хочу! Начинаем прямо в эту минуту!

– Если ты собираешься начинать учение только сейчас, как, интересно знать, ты определяешь времяпрепровождение с незабвенной Кларой Фон Граббе? – спросил Виконт.

Лулу смущенно промолчала. Не затягивая паузы, Шаховской придвинул к себе одну из книг и шепотом пропел:

– Итак, мы начинаем!

И они начали. Предложения и слова, существительные и глаголы, корни и суффиксы, нагонявшие такую черную тоску, вдруг подмигнули Лулу и впустили ее в свой мирок, где жили собственной жизнью, образовывались одно от другого, сцеплялись и распадались, становясь то веселыми, то грустными, изменялись до неузнаваемости, но все же сохраняли родство, принесенное из глубины веков. И Лулу жадно запоминала: надо уважать букву «А» , она неспроста идет впереди всего алфавита. Этот привычный значок не что иное, как бычья голова с рогами. Алеф, альфа, первая буква, на древнем фи-ни-кийском языке и значит бык! Главный, тот, что ведет стадо. А как не совать эту рогатую букву, куда попало в русских словах, если она всюду слышится? Почему, например, не написать «спасибА»? Потому что это древнее пожелание «спаси Бог»! Или «столица»... Она никак не может быть «стАлицей», потому что в ней стоял стол, на котором сидели, и скорее, можно было бы назвать ее «стулицей», так как когда-то стол был стулом…но это просто смешно, тут не ошибешься… А престол – это и вовсе выдающийся стол-стул, царь стульев...И приставка «пре» часто так работает: прекрасный – выдающийся по красе, сама же «краса» произошла от слова «кресить», что значит «высекать огонь»! То есть, красный – цвет огня! Вот это цепочка! Еще много-много таких играющих, танцующих слов и сочетаний пронеслись перед нею, а она с азартом писала под диктовку, сама подбирала похожие слова, запоминала новые … Это совсем не было игрой, как она ожидала, приходилось помучиться, но было так захватывающе, что она не заметила, как пробежало время и Шаховской объявил:

– Достаточно, беги!

– А уроки? Задаете мне уроки?– разохотившись, поинтересовалась она.

– Уроки?– уже рассеянно спросил Виконт. – А! Ну, конечно… Он полистал книгу и захлопнул ее.

– Кстати, ты несправедлива к моей предшественнице, она тебя все же чему-то обучила. Почитай детские рассказы Толстого. Два-три расскажешь мне завтра и разберешь слова.

– А что писать?

– Разве ты мало писала? Держи,– он передал ей книгу.

Лулу сейчас же уселась читать, но он положил на книжный лист руку и сказал:

– Не переусердствуй, а то завтра не захочется и подойти к книгам и тетрадям. Чувство меры – важнейшее из человеческих качеств! – он чуть подмигнул и вышел из комнаты.

Лулу посидела некоторое время неподвижно, переживая урок, затем встала и пошла к себе. Перед этим она взглянула на часы. Половина первого. Из всего обещанного Виконт не подарил ей только полчаса…


ГЛАВА 7. ВСЕ ПОШЛИ НА ВОЙНУ, ГЕРОЙ ОСТАЛСЯ ДОМА.


Нервно обмахиваясь платочком, маман говорила:

– Это будет такой тьяжели вгемя. Мой сегце просто остановляется! Завтра уежаль Виктор! Мальчишик уже отъехали… Эти ужасни работники опьять недовольни. Евдокси! Я не могу подумаль, что нам делать! Этот Пузирев, разве этот человьек можеть разбирать???

–Ты бы, Домна, не причитала раньше времени. Тебе-то что? Когда это ты хозяйством занималась? Я вот скажу, жаль, что конюхов забирают. Да и садовника тоже. Он и так один с трудом справляется. Сад большой, одичало все…

– А Виктóр может сказать, чтоби оставляли…

– Брат сам знает, сказать или не сказать. Раз забрили, значит с его ведома, тут разговора нет!

«Трофимыча забирают!»– вскинулась Лулу, до сих пор спокойно сидевшая рядом с матерью и теткой за чаем. В последнее время она, поглощенная новыми яркими впечатлениями от занятий, совсем забыла старого друга, не навещала его и вот … он уезжает. Лулу ощутила потребность немедленно, вот прямо сейчас увидеть дядю Гришу и хотя бы проститься, пожелать удачи…

–Мне еще надо урок прочитать, можно я пойду?– еле дождалась она паузы в разговоре.

Доминик без эмоций кивнула: «Иди, иди!».

…Белый домик был пуст. Он казался давно покинутым и заброшенным. Окно заколочено крест-накрест. На двери – большой висячий замок. Опоздала! Лулу уныло опустила голову, разглядывая валяющиеся на обычно чистой дорожке обрывки бечевки, клочки бумаги. Несомненно, хозяин домика уже уехал, и Лулу, вздохнув, повернула назад. Из-за кустов послышались голоса:

– Ну, будет, будет, Катерина! Они и до Каменской не дошли еще. А ты причитаешь!– уговаривал кого-то Тонин голос. Лулу вышла из-за дерева посмотреть, что происходит.

Веснушчатая Катя в сбившейся наколке тихо плакала, уткнувшись лицом в руки. Тоня, обнимая ее за плечи, вела куда-то, сама слегка всхлипывая. Лулу бросилась к Тоне:

– Что тут произошло? Кто обижает?

– Эх, всех нас обидели, барышня, всем несладко. У меня мужика нет, и то сердце саднит, жалко, свои все ж …что их ждет, кто знает? Эх, да что говорить-то! А ты, Катерина, успокойся. Слезами не поможешь. – Катя послушно утерлась рукавом коричневого платья. – Поторопись, лучше, а то уж и не застанем…

– Я ему белья тут собрала, мясца, может, позволят, – справляясь со слезами, жалко сказала Катя.

Как мало это похоже на проводы рыцаря на сражение! Лулу не вполне одобрила Катю, вместо этого надо было сказать гордые напутственные слова. Какое там белье, на коне… Но независимо от этого в носу защипало.

– Тоня я все поняла, я хочу с вами пойти… провождать, попрощаться…С дядей Гришей. Я отпросилась до вечера, – не моргнув глазом, добавила она полуправду, которая могла ей помочь увидеть дядю Гришу.

Против ожидания Тоня не возражала:

– Как хотите барышня, раз не заняты, и не заругается никто... Только веселого там мало…

Она пристроилась сбоку к Тоне, но оказалось, что надо не идти, а ехать. Это увеличивало степень вины Лулу за самоуправство, но не остановило. Тоня упросила проезжающего старого казака подвезти их на телеге. Поездка так увлекла Лулу, что, если бы не всхлипывания Кати, она совсем забыла бы о ее конечной цели: ведь она впервые попала за пределы поместья. Да еще ехала на телеге!

Неожиданно раздавшиеся звуки заставили вздрогнуть. Они въехали на окраину станицы. Перед длинным бараком толпились люди. Неловко топтались мужчины в одинаковых серых одеждах, мелькали нарядные казачьи мундиры. Беспорядочно двигались женщины, кто, утирая глаза, кто, пытаясь обнять родных или подсунуть в мешки солдатам съестное. Раздавались отрывистые приказания верховых. Встревоженные суматохой, лаяли собаки. Площадь была какая-то пыльная, грязная и пахла потом. Лулу не заметила, когда Катя слезла с телеги и увидела ее, уже припавшую к груди высокого сутуловатого Петра, молчаливого и сурового. Лулу мало знала его, да и с Катей говорила довольно редко. Но сейчас ей стало так жаль обоих, что она отвернулась, чтобы не расплакаться. И тут она увидела дядю Гришу. Он стоял чуть поодаль от всех, раскуривая цигарку. У его ног лежал полупустой мешок. Большой и сильный Трофимыч, среди всего происходящего, казался одиноким и потерянным. Лулу соскочила с телеги и бросилась к нему. Через минуту, она уже стояла возле него и заглядывала в ясные серые глаза.

– Так-то дело, Александра, барышня, вроде, мне не с кем было прощаться, а вы тут и подоспели… Все веселей. Не горюйте, живы будем – не помрем! Так-то, болезная! – он погладил ее по голове. Плакать он и не собирался, держался в отличие от других, спокойно. Лулу нахохлилась.

– Что говорить, Григорий Трофимыч, – подошла Тоня, – увидимся ли? Вот пирожков вам принесла. Сколько людей на беду гонят! Как же это, от сохи и за ружье? Разве мужик стрельнет, когда надо? Земля – его дело, в нее, бедолага и поляжет!– она высморкалась. – Это казакам да офицерам воевать – в привычке.

Лулу засопела носом, хотела сказать Тоне, что нехорошо так говорить дяде Грише, надо подбодрить его, но не справилась с голосом. Рядом как раз закричала женщина и, широко проведя руками по шинели пожилого солдата, повалилась на землю, цепляясь за полу. А Григорий Трофимыч и сам приструнил Антонину:

– Ну тебя, Тонька! Чего раньше смерти хоронишь? Мы с оружием сами знаем, чего делать… – и, видимо желая сменить тему, обратился к Лулу:

– Приедем, груш дам самой нарвать, как раз поспеют.

От необходимости что-то ответить, Лулу открыла рот и плач, сдерживаемый внутри, вырвался наружу.

– Ну-у-у, эдак не годится. Вы-то чего? Может, вспомнили, что и отец уезжает?

– Вас убьют, дядя Гриша? – плач вылился в вопрос, который превосходил по неуместности тонины причитания. – И всех их тоже? Они к своим женщинам не пгидут больше?

– Нас так легко не возьмешь, барышня! Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Что дома, что в чистом поле… Не плачьте, чего уж там, Саня, вернемся, обязательно, груш нарвем, любите груши-то? Ты Антонина, зачем ее привезла сюда? Эх, Тонька, давай обнимемся что ли …

Речь Трофимыча прервала громовая команда к построению. Дядя Гриша, обняв Тоню и похлопав Лулу по плечу, не торопясь отошел к возникающей нестройной шеренге. Высокий, он оказался первым по росту и первым скрылся из вида, когда ряды двинулись в сторону большака. Некоторые из женщин побежали за колонной, выкликая имена близких.

Наконец, вся колонна растворилась в пыли проселка. Тихо разбредались люди, некоторые все еще стояли на дороге, глядя вслед ушедшим. Некоторые всхлипывали. Но так, как плакала Лулу, не плакал никто. Тоня взяла ее, захлебывающуюся подмышки и усадила к Кате, приговаривая:

– Ну, будет, будет, вот и верно, сдуру привела. Голова не соображала под такое дело, что и творила… И так одно расстройство, а тут вы еще…

Но она продолжала плакать и не обратила внимания, как телега снялась с места, покатила по дороге и, наконец, остановилась возле высоких ворот.

Спотыкаясь, Лулу понуро побрела по пустым коридорам. Весь дом показался ей вымершим, брошенным, как заколоченная лачуга дяди Гриши… Пытаясь отвлечь себя, отогнать тяжелые картины только что виденного прощания, она запела было веселый мотив и проскакала немного на одной ножке, но звуки получились фальшивыми и грустными, а скачки не в такт…

Тогда, прямо в коридоре, она уселась на пол, механически достала из кармана цветной мелок и стала безучастно водить им рядом с собой.

– Ты так готовишь материал к уроку? Тогда ошиблась временем и местом! – прозвучал над ней недовольный голос Шаховского. – Ты опоздала на час.

На уроках Виконт любил предлагать Лулу называть оттенки цвета по картинам или придумывать рассказы по ним. Услышав оклик своего учителя, Лулу тотчас вскочила с пола и подняла на него глаза:

– Они там так кричали! Так плакали… Их всех убьют! Она так его держала...А его все равно увели … одна там прямо упала. – С каждой фразой Лулу всхлипывала все сильнее и, наконец, снова заревела во всю силу.

– Кто упал? Что случилось? Чего ты опять начиталась?– отшатнувшись, подозрительно спросил Виконт, несколько смягчая голос. – Ну, успокойся!

– Я с Катей и Тоней ездила провожать Петра,– с трудом проговорила Лулу, – а там всех так провожали...все плакали… так плохо было…

– Так. Ничего больше мне не надо говорить, – сжав губы и нахмурив брови, прервал ее Виконт, – я понял. И Антонине я объясню, чего не следовало делать. А ты послушай. Да. Это очень тяжко, Александрин, и тем, кто уходит и тем, кто надеется дождаться. Но помочь, ни тем, ни другим, сейчас нечем.

– А что такое Санья?– невпопад, подчиняясь течению своих мыслей, спросила девочка.

– Саня? Какой Саня?

– Дядя Гриша мне сказал: «Не плачь, Санья!»– задушевно припомнила Лулу.

– А-а! Саня, Шура, Саша – так по-русски сокращается твое имя, Александрин. Однако «Саня» вам, мадемуазель, не подходит, – сказал он и быстро добавил:

– Занятия пропущены, мне пора по делам, а ты, Александрин, иди, поешь и не отчаивайся.

Она нуждалась сейчас в утешении, в понимающем собеседнике и в глубине души ожидала встретить его в Виконте, но тот, как видно, не желал распространяться на эту тему. Тем не менее, Тоню, видимо, не поленился найти, потому что позже, накрывая на стол, та сказала:

– Теперь через эту нашу поездку Пал Андреич и вовсе запретил всем девушкам уходить за ворота, не спросившись, – и запела под нос что-то жалостливое. Но на Лулу, видимо, не обиделась, потому что приветливо продолжала:

– А вы успокоились, барышня, и ладненько. А как будете кушать, со всеми или у себя? Отец приедет к обеду…

– У себя, – быстро сказала Лулу и, захватив ломтик хлеба и горчицу, сама понесла их наверх.

Минут через пятнадцать Тоня с небольшим подносиком втиснулась в полуоткрытую дверь. Лулу, вздохнув, приступила к трапезе. Тоня, подпершись, тоже присела боком к столу и сказала:

– Эх, всех мужиков угнали!

– А Вик… а мсье Поль? Он же остается?– с надеждой спросила Лулу.

– Пал Андреич? Какой же он мужик? Не помри ваша бабушка, он бы и в учителях не ходил…

– Моя бабушка желала, чтобы он был учитель? – не поняла Лулу.

– Да, Господь с вами, совсем наоборот!

Говорить о Шаховском Тоне явно нравилось.

– Она ж его, как родного, воспитала, да что, как родного – любимцем ее был, среди родных детей. Я-то все знаю, мне мать говорила, а она у них еще в Петербурге служила, мы, барышня, не здешние, оттого я эту их речь казацкую не восприму никак! Вот был случай, меня в станицу послали…

– Тоня, а бабушка, откуда с ним познакомилась? С Полем Анреевичем?

– А-а! Дак это такая история жалостливая, что вам и рассказывать не могу, чувствительная вы такая, да и рано вам…

– Почему? Говори, пожалуйста!

– Вроде, подруга вашей бабушки от большой любви заболела. Замужем несколько месяцев побыла, мужа лишилась – и пожалуйста…

– Как это «заболела от любви»?

– Да, говорю же, рано вам, ну, тосковала сильно….Слушайте лучше дальше, чего скажу. Павла Андреича бабушка ваша и покрестила – крестной, значит, его стала. Родная мать все по заграницам лечилась, а мальчик тогда при ней, бабушке, значит, вашей оставался. А как мать померла, ему лет десять было, крестная его насовсем при себе и оставила. Это правильно, это по-христиански. Она его, будто, усыновила. Свои дети тогда уже были взрослые, на беду все мальчишки, а ваш дедушка, земля ему пухом, еще и поважнее военный был, чем ваш папенька, а устав – точь-в-точь: мать сыновьями не ведай! Сызмальства – в военное учение. Она и привяжись к крестнику, а муж не встревал. Ей, вишь ли, военная муштра – как нож в горле... Она через это детей своих и не видела почти. А Павла-то Андреича стала по-другому, как барышню, учить – книжки, музыка, рисование. Мать говорила, как в дом новую картину или там фигуру какую привезут, она ее долго и сблизи и издаля рассматривает. И крестник с ней.

– И мы с мсье Полем картины смотрим! – выпалила Лулу. – Это так интересно! Ты что думаешь, Тоня? Снег – просто белый? О, нет! Он и серый, и желтоватый, и розоватый, и прозрачный, и тусклый бывает, и иск-ря-щийся…– старательно выговорила она.

– Гляди, каких слов понабралась! Да как выговариваете-то чисто! – поразилась Тоня.

– Да, можно смотреть, смотреть, и ничего не видеть! Надо учиться видеть и выражать словами увиденное, – важно произнесла Лулу и замолчала. Она вспомнила, что сегодня лишилась порции этого желанного учения, а вместе с тем и причину – пыльную страшную площадь, крики, плач…

На душе стало тоскливо.

– Да уж, Пал Андреич про это знает… Сам на рисовальщика учился по заграницам разным… Что-то засиделась я тут с вами здорово, – сказала Тоня, заметив выражение лица Лулу.

– Нет, нет, Тоня, немного поговори со мной... если бы Павел Андреевич видел сегодня утром, какие ужасы бывают…

– Вы скажете тоже, барышня! Думаете, поплакал бы с нами? То ли он еще видел, отчаянный такой! Вы думаете, барыня его барышней воспитывала, он барышней и вырос? Он, как назло ее сыновьям, их всех переплюнул в воинских науках, и на шпагах ихних этих, и на конях, и в драках. А дедушке вашему – по нраву, он поощрял, разрешал обучаться, не скупой был. И дообучался… такой еще задира стал женин воспитанник… Он в загранице своей такие штуки пошел откалывать, барыня все пугалась. Вот я вам случай расскажу… Как-то мою мамашу позвали в комнату, входит, а барыня чуть живая и плачет-заливается. Лиза, – говорит, – а это моя мать, Лизавета Григорьевна, – Лиза, беги сейчас на почту и пошли это письмо, чтоб сегодня же ушло. Ну, мать побежала, а как вернулась, ненароком услыхала, как барыня, Елена Александровна, рассказывала сыну, Семен Васильчу, с Полем такое, дескать, несчастье. Ну, я не могу передать, какими словами она говорила, а вышло вот что: Пал Андреич, а ему тогда уж, наверное, восемнадцать было, по ночам взял моду по городу гулять, какой город я не знаю, ну, где-то в загранице. Раз – ничего, два ничего. Ну, ссоры, драки, конечно, бывали – характер-то взрывной…

Тоня вздохнула, видимо припомнив недавние «объяснения» Виконта о том, что можно и чего нельзя.

– А тут как-то на сторону друга стал, в защиту, у того то ли сестру обманули... то ли зазнобу задели... А наш Пал Андреич обидчика и наказал, друг, кажется, сам хворый был. Только молодчик тот оказался сыном ба-альшого чина воинского. Он и упек нашего в тюрьму. Да еще и раненого! А Пал-то Андреич, вместо того, чтобы объяснить, кто он, да из какого дома – молчком. Молодой, гордый. Вместо этого несколько месяцев в тюрьме отсидел. Как рана зажила – убежать ухитрился. А все это время, где он, да что с ним было неизвестно. Только потом письмо отписал. Меня, дескать, ищут, адрес у меня другой, скрываюся, выберусь сам. Бабушка ваша чуть ума не решилась. Ну, она большие связи имела! Уладила! Это только один случай, а сколько было… Все время куролесил. Елена Александровна уж как старалась для него, но и он любил ее – ужас! Когда узнал, что она при смерти, денег не дождавшись, на корабле каком-то чуть не матросом до России добирался. А знаете, барышня, что за жизнь у матросов? И бьют их как… А потом посуху, на чем попадя во всю прыть, в дороге спустился до нитки. Ваш отец, да дяди едва его признали... Да уж бабушки в живых не застал…

Лулу слушала со странным ощущением жгучего интереса и страха. С ним могло что-то случиться тогда, и она не встретила бы его на лестнице в Раздольном! Она была готова слушать Тоню до вечера, начала было задавать вопросы. Вдруг дверь распахнулась и Доминик высокопарно произнесла почему-то по-русски:

– Дитья мое, простись с отцом, его визваль до срок, я поднимался к себе – голова кружит, я бессилен… – она сжала виски кончиками пальцев.

Ее взгляд упал на нечаянно фыркнувшую Антонину:

– А ти что здесь – пришит? Дель нет внизу? Иди отсюда!

Тоня, сделав книксен, убежала. Лулу приблизилась: теперь и маман, как те женщины, расстается с мужем, тревожится за него… Она помедлила, ища, как можно выразить сочувствие. Доминик нетерпеливо приказала:

– Allez, vas-y vite, ne tarde pas, ton père partira dans une demiheure.[25]

Лулу спустилась. Во дворе стояли офицеры рядом с оседланными лошадьми. Отец расправлял перчатки, сжимая и разжимая кулак, при этом он что-то отрывисто говорил Шаховскому. Лулу не в силах была отвести взгляд от Виконта. Несколько месяцев, оказывается, она жила в одном доме и общалась с настоящим героем из книги! Конечно, такого можно называть только виконтом, как же еще? Шаховской оглянулся, заметил ее, одобрительно кивнул и, пожав руку Курнакову, отошел от него, как бы освобождая место. Но отцу, видно, даже в голову не пришло попрощаться с дочерью. Или он не заметил ее… Только Лулу не успела и пошевелиться, как отец, вскочив на коня, направил его в ворота. Адъютанты потянулись за ним. Провожая отца взглядом, Лулу, как ни старалась найти в себе печальные ноты, – не нашла. И даже осознать это или побранить себя за равнодушие к отцу и его будущим подвигам было нечем: ее мысли были заняты другим человеком и другими подвигами.

Обернувшись, она поискала его глазами. Шаховской направлялся к дому. На ходу сорвал гордость сада – скороспелый персик и надкусил его. Лулу стало необходимо немедленно для себя самой подтвердить знакомство с ним. Сорвавшись с места, она подбежала, двумя руками схватила его свободную от персика руку, с восторгом заглянула ему в лицо и выдохнула:

– Мсье Виконт! Вы – необыкновенный!

– Необыкновенный урод или необыкновенный красавец? И персик в руках – усиливает впечатление?– привыкший за последнее время к неожиданным высказываниям Лулу, он не повел и бровью.

– Я не про это. Как вы ловко сбежали из тюрьмы!

Виконт засмеялся и затем спросил:

– А ты откуда знаешь?

– От Тони!

–Так. А она откуда знает? Я не припомню ее в товарищах по застенкам.

– Это ее мать узнала от нашей семьи…

– Оказывается, обо мне уже ходят легенды! Представляю, чего она тебе наговорила.

– А что, разве неправда?– упавшим голосом спросила Лулу.

– Не слыхал ее рассказа. Поэтому не могу сказать ни «да», ни «нет».

Лулу сбивчиво принялась пересказывать Шаховскому его приключения.

Тот ел персик и с отвлеченным интересом ей внимал. Лулу закончила и трепетно ожидала его реакции.

–М-да. В общих чертах. Досадно, когда доблесть человека измеряется сумасбродствами юности…

Лулу не поняла слов, но почувствовала, что он скорее огорчен, чем горд. Это ее удивило.

– Она успела мне рассказать только это, а вы ... О, пожалуйста, расскажите что-нибудь еще, – набравшись смелости, с мольбой сказала она.

– Как-нибудь, в другой раз – обязательно. Я видел немало интересного, и в моей жизни были не только дешевые авантюры.

– А как вы были матросом, расскажете?

– Я не был матросом.

– А когда ехали на корабле к бедной больной бабушке Елене Александровне?

– Об этом я вообще не люблю говорить, – болезненно поморщился Виконт.

– Ну, а о чем-нибудь другом?

– Сказал, расскажу.

– А позанимайтесь со мной уроками? Хоть и арифметикой? Еще… я же пропустила, а у меня там вопросы записаны в тетради…

– Мы что, не занимались? А почему? Ах да. Ну, ты уже успокоилась, я вижу... Позанимаемся попозже.

Виконт круто развернулся и отправился на задний двор.

Лулу понеслась в комнату сочинять вопросы, которые были «записаны в тетради». Но в этот день Виконт на уроки так и не пришел, а на последующих уроках о ее расспросах не вспоминал. Сама же Лулу напоминать не решалась.


ГЛАВА 8. ХОРОШО… НЕХОРОШО… ПЛОХО… ОТВРАТИТЕЛЬНО…


Поступление в гимназию прошло на редкость гладко. Ездила Лулу с маман, та оставила ее на испытаниях и пришла только вечером, чтобы забрать. Лулу хотелось кого-то удивить своими успехами. Мать же ничуть не удивилась.

А в конце августа наступил день, о котором твердили ей на разные лады многие, но который был связан для нее почему-то с незабвенной Кларой Ивановной. С небольшим саквояжем, облаченная в дорожное платье, она стояла возле переливающейся всеми цветами радуги Доминик, не отказавшей себе в удовольствии поблистать в городе. Лулу не в первый раз ездила на поезде и потому поездка, тем более ночная, не оставила в ее сознании никакого следа. Она испытывала сложное чувство – любопытство, возбуждение и …пустоту. Разлука с домом, где ей было так неплохо в последнее время, усугубилась тем, что она не успела сбегать в сад побыть возле домика садовника, что только наспех обнялась с Тоней. Но эта пустота обозначилась еще раньше, когда в очередной раз прервались уроки. Виконт, как это часто случалось, уехал по делам. И получилось, что они даже не попрощались. Он, наверное, и не знал, что Лулу уже уехала надолго, а она так надеялась на его напутствия. Именно его слова, произнесенные на уроках и звучащие в ушах, провели ее так триумфально по всем испытаниям.

Страшно было оказаться в незнакомой русской гимназии. Хотя она и говорила по-русски несравненно лучше, чем прежде, а понимала практически все, уверенности в своих силах не было.

Маман внезапно прервала молчание:

– Занятия, мне сказали, начинаются завтра, а сегодня я покажу тебе дом, где ты будешь жить. Веди себя как надо.

Краем глаза оглядев себя и дочь в зеркальной витрине, Доминик направилась к извозчику. По дороге Лулу оглядывалась, рассматривая большой город – во время экзаменов ей было не до того. Перед высоким серым домом с лепными карнизами они остановились. Доминик оправила платье, надела роскошную огромную шляпу, которую в пролетке держала в руках, придала лицу особенно светское выражение и шагнула на ступеньку. Лулу отстала, засмотрелась на улицу:

– Как она называется?

– Что ты мне целый день нервы треплешь? – маман дернула ее за руку и повела на площадку второго этажа. Вторично сотворив светскую улыбку и уже не сгоняя ее, маман торопливо прошептала Александрин:

– Не забывай о приличиях! – и постучала в дверь.

Через мгновение они уже стояли в душной прихожей. После солнечного света трудновато было сразу что-то разглядеть. Глаз ловил отблеск зеркала, тень не то вешалки, не то этажерки. Тень раздвоилась, и половина ее оказалась принадлежащей какому-то крупному живому существу. Существо придвинулось и заговорило высоконьким жеманным голосом, слишком тонким даже для женщины более обычной конституции.

– Домна Антоновна, здравствуйте, дорогая, как поживаете, как дела, как детки?

Женщина говорила так, как будто они случайно встретились на улице, а то, что ее знакомая не одна, она просто не замечала.

– Софи Ёсипóв, я так радуюс вас видать… Дети тгудно, очень, очень тгудно… Вот дочь привезена для вам…ваш… – поправилась маман, – учить надо, все сама дольжен. Виктóр нет уже… уехаль. Мальчишик уехаль, а теперь и дочь отпускала от себя… – роняя слова, маман оправила прическу и постепенно продвигалась вперед. Хозяйка подвинулась, пропуская их в коридор, не менее душный, чем прихожая, но несколько более светлый. В спину им она сказала:

– Добро пожаловать! Будьте как у себя дома!

Навстречу гостям пропутешествовали три кошки, мотая хвостами. Первая, огромная с черной мордой и такими же лапами, остановилась перед Лулу, зашипела с недвусмысленным намерением вцепиться ей в ногу. Смущенная таким приемом, Лулу бросила взгляд на мать.

Та, брезгливо сторонясь, чтобы кошки не коснулись ненароком ее роскошного одеяния цвета тангό – самого модного в сезоне – сочла необходимым восхититься:

– Quels beaux chats![26] Какѝ красиви у вас животни…

Хозяйка буквально простонала в ответ :

– О-о-о! Я просто не мыслю себя без них, до их пробуждения по утрам я изнываю от тоски!

Александрин незаметно рассматривала ее: удивительно, что эта женщина способна на такую горячую любовь к кошкам. Плоская, костистая, она напоминала скорее лошадь, причем достаточно неприветливую. В свою очередь и хозяйка рассмотрела девочку и воскликнула:

– Святые угодники! Домна Антоновна, голубушка, детка нисколько не похожа на Вас и, видит бог, на Виктора Васильевича еще меньше… Я бы ни за что не догадалась, что она из вашей семьи…

Доминик медлила с ответом, явно переваривая смысл, потом несколько неуверенно сказала:

– Это копи – моя свекрови! Это со сторони мужа внешнее все же к ней есть.

Хозяйка открыла дверь в какую-то комнату, осторожно, как будто там спал тяжелобольной. Лулу уже расслышала, делая автоматически поправки, что ее зовут Софья Осиповна. Комната была пуста, освещена сероватыми лучами, пробивающимися в окно, которое упиралось в стену противоположного дома. Здесь не верилось, что на улице яркое солнце, зато тянуло прохладой, хотя и слегка сыроватой. Комната была обставлена старой, но претендующей на стиль, мебелью. Лулу поразилась количеству икон и подушечек разных размеров. Больше всего привлек внимание угольник с зажженной лампадой. На него указала и хозяйка:

– Она горит постоянно, освещая мой путь! Некоторые зажгли только, когда началась война! Но не я! У меня свет, непрерывный Божий свет! Даруй, господи, победу российскому воинству, а нам просветление! Если бы все молились так усердно, как я….

Это вдохновенное выступление она внезапно завершила прозаически:

– Это и будет ее комната, есть же будет в столовой с нами.

Лулу была предупреждена, что будет жить у родственников, но то, что именно эта комната станет ее домом на время учебы, а с этой женщиной ей придется проводить время, подействовало угнетающе.

Доминик с выражением нетерпения выслушала речь Софьи Осиповны, которая излагала некоторые моменты будущего образа жизни Лулу, и коротко ответив: «Хогошо» на вопрос: «А как поживает сестрица?», вышла из квартиры, предупредив, что вернется часа через два.

Лулу осталась в компании с кошками. Их владелица, задав два-три вопроса о возрасте и состоянии здоровья, отбыла в другую комнату. Лулу не могла никуда выйти, так как не знала ничего в доме. Чтобы занять время, присела перед одной из кошек – самой маленькой и протянула руку, поглаживая ее. Киска под рукой уютно свернулась в клубок.

– Какая ты пухленькая, хорошая, мягкая, – приговаривала Лулу. Другие две кошки уселись на кровать в позах сфинксов и смотрели на эту фамильярность неодобрительно.

– Кисоньки! Сокровища мои! – раздался из коридора писклявый голос, и в комнату вошла Софья Осиповна, еще раз поразив Лулу несоответствием тоненького голоса и костистой фигуры.

– Ах!– испуганно прервала она свои призывы,– кисонек, детка, мучить нельзя, – и, схватив у Лулу с колен пусенка, наградила его крепким и долгим поцелуем.

– Кло, Иоланда,– позвала хозяйка двух других сокровищ,– пора кушаньки…

У Лулу заурчало в животе. Через несколько минут Софья Осиповна приотворила дверь и ласково пропищала:

– Детка не хочет пока кушать? Детка подождет мамочку?

«Детке» оставалось только кивнуть. Прошло часа три. Лулу сидела на диване и с горечью вспоминала сад, где можно было рвать сколько угодно фруктов, речку, на берегу которой Трофимыч угощал ее ухой, Тоню с ее сладкими пирожками… Даже парадные обеды с отцом не казались сейчас такими ужасными. Совсем уж растравило воспоминание о холодной курице и паштете. Совместная грусть желудка и сердца породила печальные мысли. Конечно, Виконт редко увлекался занятиями, бывало, и не приходил, уезжал куда-то, а, появившись, иногда был рассеян… Но как наполнена ожиданием была ее жизнь! Ведь время занятий, все-таки, рано или поздно, наступало: история, география, арифметика… Что было интереснее всего? Как он рассказывал! Эти лучшие, насыщенные, наполненные энергией и живостью часы стоили дней ожиданий. Теперь этого не будет… долго-долго. Она прерывисто вздохнула. Хлопнула дверь, Лулу вскочила, предполагая, что вернулась маман. Неподвижное сидение стало невтерпеж и, распахнув дверь, она полетела по коридору.

Снова очутившись в темной прихожей, она не разглядела еще, кто в ней появился, как почувствовала прикосновение к подбородку потной руки:

– Хе-хе, мамзель Курнакова! Вот подарочек!

Правду сказать, и для нее это был «подарочек»!– перед ней стоял, потирая мясистые ладони, господин Петров.

– А маменька где же? Небось, в комнате затаилась? Что молчишь-то, куколка? Ну, по-своему полопочи….

– Маман пошла покупать вещи в магазинах, – старательно подбирая слова, сколько возможно чисто, отозвалась упавшим голосом Лулу и от огорчения задала «восхитительный» вопрос:

– А вы зачем сюда пришли?

– Хе-хе-хе-хе, – затряс животом господин Петров. Софья Осиповна отозвалась тоненьким хихиканьем.

– Это вас, мамзель, можно спросить – в гости ко мне пожаловали? А там, гляди, и под присмотром останетесь? Уму-разуму учить буду?

Как же хотелось Лулу не понять смысл сказанного, но вариантов не оставалось: в этом доме живет господин Петров! Закономерно мелькнула мысль – уйти из квартиры. Просто уйти, не дожидаясь маман, уйти, куда глаза глядят…

Но в незакрытую еще дверь просунулись картонки и свертки, среди которых появилось раскрасневшееся лицо Доминик:

– Ух, этот жара! Господин Петгоф, какая радость вас увидеть! Ви – мой благодатель! Софи Ёсипóв, молю – рюмка холодний вода!

Господин Петров, посучил ногами, расшаркиваясь, поднес ей стакан.

– Пейте, матушка, запылились, щечки разрумянились. А мы – ручку, ручку облобызаем…

Доминик, слушая и высвобождаясь из-под свертков, сверкнула на него большими черными глазами и протянула руку. Приложившись к ней, хозяин дома умильно просюсюкал:

– А мамзель-то, пусики-мусики, сказала: в ласке будем жить, в радости непрерывной, чего лучше! Хе-хе-хе-хе….

Прежде, чем пройти в комнату, маман церемонно взяла Лулу за руку и, подведя к Петрову и Софье Осиповне, торжественно сказала на родном языке:

– Кузина твоей тети Евдокси и муж ее покойной сестры, большой друг нашего дома, любезно берутся за твое воспитание.

Ничего хуже она произнести не могла, но Лулу было уже все равно…


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ГЛАВА 1. «НОВЕНЬКАЯ АЛЕКСАНДРА КУРНАКОВА»


Уехала Доминик через неделю, устав от магазинов и визитов, а Лулу почти не почувствовала перемены в жизни – она и так не видела матери целыми днями.

Она была предоставлена самой себе. Только за обедами и ужинами вдобавок к съестному получала порции библейских историй, как на подбор, наискучнейших из множества, поведанных миру пророками. Порции эти были густо приправлены непонятными и несмешными анекдотами, приторными поучениями, перемежающимися неизменным «хе-хе-хе». Но пуще всего Лулу претили частенько венчающие трапезу душещипательные истории…

– …грязный, вшивый, обсыпанный струпьями, – отправляя после каждого слова в рот очередную порцию еды, с особым смаком повествовал в таких случаях Филипп Федотович. – Вон как, мамзель, любезная, жизнь надругалась-то над грешным...Унизила ниже червя земляного... Он, раб Божий, без ропота, Его славя, душу Ему и отдал! Ан глянул... райские кущи перед ним открываются! Каково?

Тут господин Петров победно причмокивал, как будто сам лично походатайствовал за неопрятного горемыку перед Господом, Софья Осиповна издавала протяжный всхлип, крестилась и промокала глаза салфеткой, а Лулу представляла себе такого мерзкого страшного бродягу, что кусок застревал у нее в горле.

– Э-э, мамзель наша, – говорил тогда, глядя на ее невольную гримасу рассказчик, – видать, про себя нехорошее вспомнила... Что, небось, много грехов за лето накопила? А то, гляди, и пораньше того, в пансионе? А нуте-ка, секретцы свои выкладывай! Повинишься, пострадаешь, а мы, возьмем, да и спишем...Прощаем, скажем, нашу мамзель... Хе-хе-хе…

– Искупление грехов, детка, так сладостно! – вступала ростовская тетка. – Ты должна сама просто жаждать наказания за них, стремиться к нему...

Лулу опускала голову, бормотала « спасибо, я уже сыта» и выскальзывала из-за стола.

Никаких наказаний, однако, не следовало. Наоборот, Доминик, в угаре покупок, приобрела для нее массу шляпок, туфелек, блузочек. Только носить их было нельзя. Сиреневое платье с черным фартучком – вот во что она облачалась ежедневно, ибо такова была форма частной гимназии Берберова, в которую определили Александру Курнакову.

Едва переступив ее порог, Лулу столкнулась с массой правил и предписаний. По какой стороне ходить, в каком случае кланяться портрету монарха, как здороваться с каждой из дам. Вопросы этикета сами по себе Лулу не пугали – от недостатка грациозности она не страдала. Куда труднее было разобраться и запомнить, какая из учительниц больше, а какая меньше любима директрисой. Причем, именно сегодня – положение меняется чуть ли не каждый день! Любимица тут же переполнялась важностью, и горе той ученице, которая не чтила при встрече эту важность медленным и глубоким приседанием. Блестящие успехи Луиз-Александрин в пансионе мадам Клеро по части реверансов тут помогали мало, потому что она то и дело путалась в рангах классных дам.

Еще хуже было наткнуться на недружелюбие класса. Лулу поступила в гимназию, перескочив через подготовительный, и о том, что такое «обкатка новенькой» не имела понятия. Не знала, что перед группой надо несколько заискивать, а перед ее заправилами – вдвойне. Но даже, если б знала… Ей, которой в пансионе подражали, чьей дружбы искали многие девочки, к кому-то подлизываться?? Поэтому на первую же выходку одной из верховодок класса Таты Лавровой, которая монотонно дергала ее за локоны во время молитвы и делала издевательски недоуменные глаза, когда Лулу оглядывалась, она без дополнительных разговоров ответила тумаками.

Ясно, что любовь Таты она этим не заслужила. Немедленно последовала каверза, в которой приняли участие многие.

Перед уроком закона Божия к Александрин подбежала группа девочек. Наперебой, испуганными голосами, они стали говорить:

– Ой, она ничего не знает! Стоит здесь, а там всех новеньких в актовый зал зовут, правила им объяснять! Им же без этого на уроки нельзя!

Лулу, бросив благодарный взгляд, не мешкая, побежала: знать точно как вести себя в гимназии, было необходимо. Она уже несколько раз попадала впросак. В зале, с трудом найденном, многоголосо пел хор. Как? Они уже поют? Может быть, с новенькими разучивают какой-нибудь гимн? Лулу была наслышана о знаменитом гимне студентов «Гаудеамус». А тут, наверное, новичков учат здешнему, гимназическому… Немедленно пристроившись рядом, она попробовала уловить, поймать слова и мелодию и доблестно подпевала, до тех пор, пока на нее, крайнюю, не обратил внимания дирижирующий педагог:

– А вы, девочка, кто такая?

– Новенькая Александра Курнакова!– отрапортовала Лулу.

– Гм-м. Вас что, прислала госпожа директриса? Класс?

– Нет, не она. А какой класс?

Ну, в каком вы классе, быстро, быстро, задерживаете хор!

– В первом!

– Так немедленно возвращайтесь к себе. И больше здесь не появляйтесь. В хоре поют только старшие. Нельзя так туго соображать.

Лулу понуро направилась в свой класс, где получила еще один выговор от батюшки отца Адриана:

– Неслыханная дерзновенность! С первого дня прогуливать священный предмет! В угол до конца урока.

Лулу сказала было, что она новенькая, и ее послали в актовый зал, а она что-то, наверное, неправильно поняла, но услышав смешки в классе, осеклась. Над ней посмеялись! В углу она стояла навытяжку, не отвернувшись от класса, а пристально глядя на девочек. Дернуть за волосы, поддразнить – это она еще понимала. Но подвести перед учителем? Такое в Рамбуйе считалось подлостью. На перемене Лулу, наоборот, не захотела и смотреть на одноклассниц. Но те не оставили ее в покое.

Черноглазая девочка подошла к ней и доверительно произнесла:

– Меня зовут Роза. Агаджанова. Не обращай внимания. Они – тупицы, они такие вредные. Это ты из Франции приехала?

– Да, да, – мгновенно оттаяла Лулу. Как ни зла она была, но обрадовалась доброму слову. Может, она нарвалась на какой-то клан тупиц и вредин, и входят в него не все? – я училась, проживая в Рамбуйе, это близко к Парижу, а приехала лишь три месяца пока.

– Как интересно… А то я смотрю, ты говоришь как-то странно.

– А ты меня всегда поправляй каждый раз при ошибочном слове, – охотно пошла на сближение Лулу. Может, это будет такая же преданная подружка, как Ивонн? Вот она и похожа на нее, только потолще.

– А знаешь, сейчас словесность будет. Выучила стих?

– Какой?

– «Зимняя дорога». Это Пушкина. На лето задавали.

Лулу почувствовала приближение триумфа. Это было неслыханное везение. Они с Виконтом разбирали это стихотворение. Правда, она не учила с ним стихов наизусть. Он читал, она читала… разговаривали о прочитанном, и … оказывалось, что стихотворение плотно сидит у нее в мозгу. Так и теперь, сами собой, в памяти возникли строчки о волнистых туманах и печальном свете… Лулу радостно ответила Розе:

– Да, знаю, это необыкновенная словесная красота!

– Слушай, подними руку, многие не знают. Выручишь, а учительница сразу поймет, что ты хорошо учишься. Я научу, как у нас полагается декламировать.

– А как?

И Роза подробно рассказала.

Странноватые обычаи, подумала Лулу, но тут же сопоставила: если в этикет входит кланяться портрету в нижнем зале, то может быть, вполне, может… Прозвенел колокольчик, Роза отбежала и что-то зашептала соседке, может, уговаривает поменяться местами, чтобы сесть с Лулу… Но Розина соседка неприятно засмеялась, отошла и, в свою очередь, нагнулась к двум другим девочкам, которые рассмеялись тоже. Они смеются над Розой, за то, что она захотела общаться с Лулу! Она поймала Розин взгляд и ободряюще кивнула – подойти или защитить ее она уже не могла. Урок начался.

Учительница Лидия Степановна, с одутловатым лицом без подбородка и криво открывающимся ртом покрикивала:

– Уберите этот шум, слушайте сюда! Сейчас всех выставлю. Mesdames! Тихо! А вы кто такая? – обратилась она к Александрин.

– Я новенькая, Александра Курнакова, – заученно ответила Лулу.

– Дежурная! Почему мне не доложили, что в классе новенькая? А вы, почему сели вместе со всеми, когда должны были остаться стоять? Вы что с Луны свалились?

Пока Лулу обдумывала, почему именно на Луне люди встречают друг друга упорным сидением, Лидия Степановна повела опрос. Лулу было не по душе снова обращать на себя внимание, но, не желая подвести Розу, которая надавала добрых советов и обратилась к ней с призывом о помощи, она робко подняла руку.

– В чем дело, новенькая? У вас вопрос?

Выражение лица преподавательницы настоятельно рекомендовало воздержаться от всяческих вопросов, но Лулу решила не отступать:

– Я тоже знаю это стихотворение и я просила бы вас, чтобы декламировать…

– К доске и не коверкай язык!

Лулу вышла, припомнила данные Розой наставления, нашла взглядом портрет А.С.Пушкина, висевший на боковой стене. Кудрявый Пушкин, солнце русской поэзии, смотрел в сторону с затаенной тревогой и сочувствием, как будто не желал участвовать в чем-то нехорошем. И Лулу, подняв к нему, действительно, как к солнцу, голову, тихо и четко начала… Она так старалась, словно доказывала и Пушкину, и Виконту, что она любит и ценит этот язык. Не повернись она при этом спиной к Лидии Степановне, может быть, ее проникновенное чтение и не было бы прервано недовольным возгласом:

– Кому это она говорит? Кому вы это говорите, новенькая?

– Пушкину, – доверчиво объяснила Лулу и чуть не оглохла от крика:

– Мало того, что она показала мне спину, она еще и строит насмешки? На место и на два часа после уроков! Чтобы я Вас больше не слыхала!

Класс исподтишка смеялся, прячась от гнева Лидии Степановны, но Лулу не задевал общий смех, у нее перед глазами прыгали только трясущиеся щеки Розы.

Она рванулась, чтобы объяснить, что ее подучили, но святой пансионский запрет «не выдавать» сработал и здесь. Лулу молча села, пересилив себя – очень хотелось выйти. Не для того, чтобы поплакать в уголке. Нет! Этого они от нее не дождутся! Просто умыться, постоять у окна. Впрочем, даже попытайся она объяснить что-то, вряд ли бы помогло. Учительница уже кричала на другую девочку, а до «новенькой» ей не было никакого дела.



ГЛАВА 2. НЕТ ОТРАДЫ


– Курнакова! – голос математика вывел из задумчивости. Седой учитель коротким жестом пригласил ее к доске. Она с неохотой поднялась – с задачками она была не в ладах. Пансионскую программу почти забыла, а Виконт гораздо охотнее знакомил ее со стихами, словами, историческими событиями и географическими открытиями, нежели учил правилам арифметики. Хорошо, что при поступлении математики почти не требовалось. А уж не продвинулась Лулу в этой почитаемой человечеством и пренебрегаемой ею науке ни на шаг, поглощенная борьбой с обстоятельствами и одиночеством.

Она подошла к доске, взяла мел. Есть, есть правило, по которому решается эта пустяковая задача, жалко только, что Лулу его не помнит… Ждать подсказки она не стала, хотя ей было бы достаточно крошечного толчка. Демонстративно отвернулась к доске и начала безнадежно возиться с решением.

– Умножь аршины на штуки, – зашептала ей со второй парты Татьяна Грицинина, тараща, для пущей убедительности, широко расставленные глаза.

Но Лулу упрямо дернула плечом – ясно, что нарочно и неправильно. Она теперь всегда была начеку и не поддалась ни разу.

Шум в классе, характерный для первых дней после каникул, мешал сосредоточиться, а старичок-учитель ничуть не стремился его ликвидировать. Лулу окончательно запуталась и, пристукнув мелом, опустила руку.

– Два, – бесстрастно отконстатировал математик, – садитесь, Курнакова.

Лулу напряглась, но никаких смешков не последовало. Вообще, отношение к ней с некоторых пор сильно изменилось, ее стали слегка побаиваться: сочетание острого языка, крепких кулаков, стремительной атаки и презрительного взгляда сделало свое дело. Некоторые пытались даже подлизываться к ней в последнее время, но неприступная Лулу так и не простила обид первых дней и всегда была насторожена, как индеец в дозоре.

Она села на место. Неудача у доски была лишь довеском к неприятностям, начавшимся на каникулах.

Перед Рождеством она жила несколько недель мыслью о поездке в Раздольное. Дом на Береговой все больше и больше принимал образ вражьего стана. Ее раздражало в нем все и, прежде всего, неестественный порядок. Каждая подушка имела свое, раз и навсегда заданное, место, и стоило переложить какую-нибудь мелочь, как неведомо откуда появлялась хозяйка с ахами и замечаниями: «Нельзя, детка, раскидывать вещи! У каждой пуговки у нас есть свой домик!.. Девочкины личные принадлежности никто не должен видеть! Спрячь, сейчас же!.. Кружевная салфеточка всегда лежит конвертиком, почему он раскрылся? Это детка такое плохое сделала?.. Кошенькиному блюдечку сорок лет! Из него лакала еще Кунигунда! Ни-ни пальчиком, а то разобьешь, и у меня будет разрыв сердца!..»

Этой беды с Софьей Осиповной не случилось, но как-то за то же блюдце, нечаянно задвинутое под шкаф, она так тряхнула «детку», что бесстрашная Лулу закашлялась от испуга. Ей показалось, что тетка вложила в этот рывок что-то большее, чем простое недовольство от перемещения старой никчемной плошки.

Даже с пушистыми домашними питомцами общаться по-хорошему не получалось. Старшие кошки понимали свое положение фавориток и надменно шипели на всех, включая хозяйку. Лулу удалось подружиться только с маленькой пухлой Беатрисс, которую она перекрестила в Бус, Бусю. Рыжий мягкий котенок любил сидеть с ней, спать рядом на подушке, вызывая нешуточную ревность Софьи Осиповны. Но так как, несмотря на нежный возраст, Бус оказалась изрядной соней, играть с ней было невозможно.

Лулу ждала двухнедельного освобождения, как сидящий в колодках пленник ждет помощи и избавления, она думала о нем каждую минуту. Прогулки, сад, река – все это казалось ей невозможно прекрасным. Прежних домашних обид она не помнила. Два месяца, прожитых перед началом занятий, являлись в прекрасных снах. Но рождественские каникулы начались, а никто и не заговаривал о поездке. Тогда Лулу решилась спросить:

– Почему же я не поехала домой все же?

Софья Осиповна, напустив на себя мину классной дамы, ответила:

– А как ты окончила треть, детка? Сколько у тебя плохих отметок? Будешь учиться получше, тогда и поедешь!

Вот это да! Родственники никогда ни слова не говорили об ее отметках. Когда она пыталась хоть что-то рассказать о гимназии, даже если ей случалось просто обмолвиться об уроках, равнодушие было полнейшим, разговор тут же сбивался на другие темы: сентиментальные истории, анекдоты… по известной программе. Поэтому она сочла ответ Софьи Осиповны неудовлетворительным и, дождавшись пока она вышла, решилась обратиться к самому господину Петрову:

– У меня нет единиц, только одна двойка и троек совсем немножечко, почему мне нельзя домой, я бы там позанималась, там ведь…

Господин Петров, охотно оторвавшись от газеты, прочмокал: – Занятия твои, мамзель, не при чем. Тебя что, пригласили домой? Думаешь, маменька только и плачет день-ночь: где моя мамзель? Нету! Она в соку, ей пожить охота! И ты, мамзель, вырастишь – погуляешь, а пока твое дело сидеть и не рыпаться. Ты бы в ножки мне поклонилась: спасибо, благодетель, спасибо, дядюшка Филя, что не гонишь гостьюшку, а ты дерзкие слова произносишь! Вот тебе и Франция!

Он еще долго говорил на эту тему, но Лулу не слушала, потрясенная горькой мыслью: «Она четыре месяца не была дома, но по ней не только не соскучились, ее НИКТО не захотел даже видеть!» И что впереди? Гимназия – хоть какое-то разнообразие, а две недели безвыходно (куда же она пойдет одна?) в этом сумеречном склизком царстве – настоящая пытка.

Но оказалось, что только дома ее держать не собирались. Начались хождения на службы. Православный храм Лулу посетила впервые, и с огромным интересом. Скоро, однако, обнаружилось, что кроме церкви Софья Осиповна ходит на странные домашние моления к разным старухам, и Лулу должна сопровождать ее туда ежедневно. На этих собраниях всегда бывали одни женщины, длились бдения очень долго, участницы молились исступленно, некоторые даже падали в обморок или дико вскрикивали. Ничего похожего на торжественность церковного богослужения, понравившегося ей! Лулу взбунтовалась и … познакомилась с совсем другой Софьей Осиповной:

– Богохульство! – задыхаясь, кричала та. – Богохульство! Что угодно, но только не это! Я тебя отучу! Не поешь, так быстро образумишься. Вот твой обед, вот, вот!

Содержимое обеденных тарелок было выплеснуто и вышвырнуто Лулу в ноги.

– Дармоедка! Еретичка!– Софья Осиповна зашлась в крике, ей и впрямь стало плохо, она позеленела, с шумом ловя воздух ртом.

Лулу была поражена дикой вспышкой елейной тетки. Вечером, привязав к груди пузырь со льдом, Софья Осиповна сообщила господину Петрову, что их бездушная нахлебница хочет свести ее в могилу, и рассказала довольно связную историю, в которой Лулу к удивлению своему оказалась отъявленной Бого- и тетко-ненавистницей.

Привычно захихикав, хозяин подытожил:

– Анархистка, значит, наша мамзель, вольнодумка… власть над собой признавать не хочет, так вразумить, чтобы…

Лулу не поняла слов, которыми ее называли, но перебила, порывисто воскликнув:

– Она обманула все!

– А вот за эти слова и впрямь надо наказать мамзель, – с удовольствием провозгласил Петров. – Хлеб и водичка – они быстро в порядок приводят. А то еще наши отцы на коленЬки ставили, на всю ночь. Маменьку в ее Франции, видать, премудростям взращивания девиц не учил никто, а мы просветим, покажем... еще спасибо нам скажет. – Он встретился взглядом с пылающей негодованием Лулу, крякнул и снова развернул газету, привоскупив:

– Так что впредь, мамзель, язык распускать поостерегись!

С этих пор Лулу перестала разговаривать с ними. Самое страшное было то, что хозяева, как будто не почувствовали перемены в ней. Елейное «детка» и смачное «хе-хе-хе» звучали в прежних тональностях. Лулу стало казаться, что им вообще все равно, говорит она или нет.

…Прозвенел звонок.

– Что же ты не слушала, что я подсказывала? Зацепилась бы за правило и поехала дальше сама,– Грицинина положила руку ей на плечо. – Может, голова у тебя болит?

– Ничего у меня не болит голова! – вскинулась Лулу, ни минуты не сомневаясь, что избежала случая быть посмешищем.

– Злишься, злишься, а чего – сама не знаешь!– отходя, пробормотала себе под нос Таня.

Лулу издали поглядела на Грицинину тем непреклонным испепеляющим взглядом, который она освоила, как средство обороны. Вернее, как одно из средств… Но Таня не смутилась. Она уже спокойно разговаривала с Соней и Маней Гинзбург, не оглядываясь на Лулу. Эти непохожие сестры всегда держались особняком. Остальные их тоже сторонились. Именно из-за этого Лулу к ним тянуло. Сестры в классе – изгои? Тогда она за них! Манера Сони и Мани обо всем говорить с иронией, иногда убийственной, способность абсолютно не поддаваться общему мнению, немедленно обрабатывать сарказмом все, что приходило в их союз извне, очень нравилась Лулу.

Однажды на перемене она случайно услышала разговор сестер:

– Заметила, как она ее утром по щекам отхлестала?

– Хладнокровненько, я бы сказала. Воспитательно!

– А эта великоразмерная серятина, конечно, гениально принялась пресмыкаться, видела?

– Что ты хочешь? Живут, как кошка с собакой!

Лулу представилась возможность сделать шаг навстречу этим симпатичным ей сестрам, тем более что она и вправду заинтересовалась. Изменив своей обычной гордости, она подошла с вопросом:

– Это происшествие нашего класса? Классная дама побила большую неумную гимназистку? Возможно ли, что так? Они всегда относятся, как кошка с собакой, или раз?

Сестры рассмеялись, и старшая сказала довольно приветливо:

– Курнакова, ты Шура, да? Так вот, Шуренький, они – всегда, потому что Пуш с Пардом!

Лулу таких прозвищ или имен ни у кого в гимназии не знала. Поняла так, что слаженный союз сестер Гинзбург ни в ком третьем не нуждается, а словечки свои расшифровывать не намерен. С тем и отошла.

В их классе, конечно, были и еще неплохие люди. Лулу за четыре месяца учебы их для себя отметила. Но почему-то все они не подходили ей по положению, принадлежали к так называемым «прочим сословиям». Для них был выделен некий «процент» и Лулу, не познакомившись пока с данным понятием в арифметике, предполагала, что оно обозначает особые условия обучения. Если это было не так, почему Грицининой учительницы не переставали напоминать какие-то милости, хотя она училась лучше всех, причем брала всем сразу: и зубрежкой, и способностями, и хитростями? Или почему у рыженькой Кати Кондратюк классная дама проверяла ежедневно чулки: нет ли штопки? Зачем классной штопка на чьем-то чулке? И учебники у них ежедневно требовались для досмотра, чистые ли, хотя они обращались с книжками бережнее, чем все другие. У Лулу, например, учебник по математике надрезан наполовину в знак «благодарности» за одну из двоек. Но никому в голову не приходит полезть к ней в сумку, чтобы проинспектировать учебники, а к Кондратюк – лезут!

Как ни смешно, но ближе всех «по положению» ей была Тата! Вот кто помнит всегда, что дочери управляющего главным в городе банком позволено побольше, чем другим. Для Лулу же всякие там сословия значили очень мало. В маленьком Рамбуйе она училась на положении внучки небогатого торговца, няне Кате никогда не приходило в голову поинтересоваться «из каких» ее подружки. Мадам Клеро тоже считала, что все равны перед Богом и требовала дружелюбия друг к другу, всех ко всем…

Здесь же, как будто, стеклянные ячейки, и в каждой сидят «подходящие друг другу» девочки. Поэтому Танино обращение к Александре Курнаковой было событием неординарным. Лулу стало совестно, зачем она так грубо ответила? Ведь Таня, наверняка, подумала, что «полковничья дочка из поместья» задается. С другой стороны, и Таня смеялась над ней в первые дни и, видно, хотела подшутить еще, оправдывала себя Лулу. Зачем Грицининой искать новой дружбы, если у нее есть неразлучная смешливая Катя? Вообще-то, Таня сегодня не в первый раз обратилась к Лулу, но Катя всегда оказывалась рядом. Начинала кричать: «Ой, не трогайте ее, сейчас вот так нос задерет, а сейчас вот так сделает!»– и, очень похоже на Лулу, упрямо дергала плечом. Лулу и сама хорошо умела изображать людей, но платить Кате той же монетой не желала. Просто уходила. Все предельно ясно: Тане она безразлична, остальные, та же Катя, например, ее ненавидят. Никаких слез, в гимназии она не заплакала ни разу, хотя у нее, бывало, щипало в носу, когда видела, как девочки секретничают, обнявшись. Ее никто не обнял ни разу за все это время. Она просто забыла, как это, сидеть рядом с подругой, касаясь плечом, а на перемене подхватывать ее «под ручку» и прогуливаться, обмениваясь замечаниями и вкусными кусочками из завтрака...

Для плача установились свои время и место: ночь, Береговая, темная спаленка. Немногословная прислуга, убиравшая по утрам во всех комнатах, появляясь у нее, отмечала почти каждый день: «Обратно ветром глаза надуло, ровно как у кролика!». «Обратно» – это почему, интересно? Лулу что, сама себе создает ветер? Может быть, прислуга заметила ее пушистые ресницы и заговорила идиомами? Еще и кролики ровные почему-то… За что она почти полюбила этот русский язык летом?

В середине февраля, возвращаясь из гимназии, Лулу неожиданно увидела на улице брата! Он показался ей совсем взрослым в своей серебристой длинной шинели, в фуражке с околыш-ком. И он не выглядел сейчас мешковатым или неуклюжим. А главное это был ее РОДНОЙ брат! Вот, Агаджанова вечно хвалится, что ее брат учится в самой Москве, а когда приезжает, всюду берет ее с собой – и к друзьям, и в кондитерскую… Ничего такого Лулу, конечно, не ожидает, но можно расспросить Виктора, ездил ли он в Раздольное… Может быть, он тоже скучает у себя в Новочеркасске! Подойти надо. Ведь это так правильно! Убедив себя, она заторопилась вдогонку и нагнала его у магазина с искусно разбросанными в витринах тканями. Не обращая внимания на двоих спутников брата, Лулу, с трудом переводя дыхание, заговорила:

– Виктор, Виктор! Это я! Ты, наверное, не знал, что я уже в Ростове? Неожиданность, правда? Ты тогда раньше меня уехал, я даже не успевала…

– Однако, Курнаков, у вас, оказывается дама сердца из начальной? А то все скрывали… – рассмеялся длиннолицый кадет.

– За что вы ее жестоко покинули, коварный?

Виктор побагровел и, не глядя на тоненькую фигурку в меховой шапочке, переступавшую перед ним с ноги на ногу от нетерпения, буркнул:

– Болван! Сестра это! Чего тебе надо?.. кидается, как ненормальная… Я ее не помню даже…

– Сестра, но я ее не помню? Какие убедительные словеса! Может, припомните? Или у вас в первом и другие знакомства? – длиннолицый не унимался.

– Уходи отсюда, слышала? Пошли, господа, пошли, я требую! – он так резко развернулся, что полы шинели обвили его ноги.

– Курнаков! Погодите, нельзя же так, может, ей что-то нужно… сказать или спросить, – вмешался третий юноша, до этих пор упорно молчавший.

– Ерунда, я говорю. – Виктор свернул за угол. Рядом печатал шаг длиннолицый.

– Отправляйся туда, где поселили,– уходя, бросил ей брат, а третий, вступившийся за нее, нерешительно оглянулся еще несколько раз.

«Мануфактура Хохладжаева… мануфактура Хохладжаева», – Лулу, застыв на месте, читала и перечитывала вывеску, не понимая смысла написанного. Поймав себя на том, что перечитывает эти слова десятый раз, медленно повернула назад. Ей не хотелось сейчас ничего: ни отомстить, ни заплакать. Она даже не особенно удивилась поступку брата. Как она вообще могла рассчитывать на что-нибудь хорошее? Колючий порыв ветра заставил ее поднять воротник и глубже засунуть руки в муфту. Под ногами мела поземка, мороз пробирал, несмотря на теплое меховое пальто. Это потому, что холод охватил ее и снаружи, и изнутри. Сгущались ранние зимние сумерки. Прохожие попадались редко, в какой-то момент Лулу почувствовала себя единственным жителем пустого города, среди угрожающе темнеющих в синеватой мгле каменных домов. Она поежилась, но из упрямства шагу не прибавила. До страху ли, если нечего терять? Стараясь ни о чем не думать, Лулу шла по направлению к дому, к Бусе и … все. Однако она, как видно, напрасно считала, что обделена вниманием. Ее появление, более позднее, чем обычно, было замечено и прокомментировано. Господин Петров встретил ее в халате и шлепанцах на босу ногу:

– Раненько, раненько! Может, завтра мамзель и к утру заявится?

– Детка, детка, признайся, где ты пропадала? Знаешь, что случается с непокорными испорченными детками? – заклохтала, срываясь с кресла, Софья Осиповна.

С того самого случая с теткиными молитвенными собраниями Лулу, как правило, не отвечала на замечания или бормотала что-то несвязное и торопилась к себе, чтобы уткнуться в очередную, купленную на улице, тощую книжонку в бумажной обложке. Это всегда проходило без последствий. Но тут, словно какая-то пружина лопнула в ней и, вскинув подбородок, она закричала:

– Не говорю ничего! Какое вам здесь дело обо мне? – и, не глядя на остолбеневших Софью Осиповну и господина Петрова, ушла к себе, хлопнув дверью. Но на этот раз ее не оставили в покое, тетка пришла за ней:

– Прикуси язык! Вот это «спасибо» за стол и кров? Да не получай мы за тебя больших денег… О, Домна знает, что за сокровище подсунула!.. Я завтра бы выкинула тебя на улицу!

– Я и сама уйду! – выкрикнула Лулу. Если они вздумают поставить ее на колени, она будет драться, кусаться… и пусть хоть убьют. Ей все равно.

– Попробуй сделать шаг, отведу тебя в детское исправительное заведение! Пусть за тобой тюремщики смотрят! – Софья Осиповна как видно, не нашла другой угрозы и попала в цель. Лулу передернуло. Она не представляла, что это за заведение и как туда попадают дети, но догадалась, что это приют для воров и попрошаек. А может, туда и малолетних родственниц-грубиянок охотно принимают? Если бы кто-то мог заступиться и освободить ее из застенка, но о ней же никто не помнит! Иначе, разве посмели бы ненавистные хозяева, еще и получая деньги за нее, говорить такое? Закусив губу, она заставила себя не отвечать, а забилась под одеяло…

Нервная прогулка по ледяному ветру обернулась для Лулу простудой. Она проболела несколько дней, довольствуясь обществом Буси – теплым, и приходящей прислуги – никаким. Софья Осиповна, видимо, все-таки испугалась и приходила справляться фальшивым голоском, как себя чувствует «милая детка». Но Лулу неизменно отвечала резкостью. Даже когда зашел, потирая ладони, господин Петров, и с наслаждением сообщил, что маменька уже осведомлена о непотребном поведении дочери, а потому расплата не заставит себя ждать, она только презрительно фыркнула в ответ:

– Не боюсь, пустяки все! Что вам тут надо!

Она уже поняла за дни болезни, что угрозы, наказания и даже «исправительное учреждение» – это и правда пустяки. Ей нечего опасаться и не на что надеяться. Она никому не нужна.


ГЛАВА 3. ФРАНЦУЗСКИЙ НА ПАРИ.


В классе очень жарко. Запах акаций пролезает во все щелочки душистым медовым облаком, стоит во всей школе. Лулу вздохнула… Пасхальные праздники прошли давно, прошли почти так же нудно и скучно, как рождественские. Молебны по случаю войны, в которых они участвовали с классом в церкви и, даже, прямо на улице, наполняли ее возвышенными чувствами. Но во время каникул она ежедневно должна была с тоской выслушивать натужный шепот мрачных подружек Софьи Осиповны. Женщину, которая кричала истошным голосом во время этих сборищ, Лулу просто боялась. Особенно страшно было, когда во время припадка старушки кидались к кликуше и, тоже крича, требовали пророчеств и сведений о потерянных или украденных вещах.

Все же пахло весной и, несмотря на все невзгоды, у Лулу было приподнятое настроение. В последнее время, она много вспоминала Рамбуйе, мадам Клеро и мечтала, что когда-нибудь попадет туда опять. Как чудесно они справляли праздники! Пекли громадный пирог с сюрпризами, и за столом мадам Клеро сама раздавала ломти под шутки и пожелания. Ну, и веселились же они, разглядывая свои сюрпризы, особенно когда выпадало что-то неподходящее, или наоборот, очень подходящее! А весной они всегда ездили гулять к королевскому замку или к молочной ферме Марии-Антуанетты!

– Мадемуазель Курнакова! По вашему мнению, слушать необязательно, ну, еще бы, вы же все раньше всех знаете…

Действительно, Лулу отвлеклась не вовремя – шел урок французского языка, казалось бы, для нее самый легкий и приятный. Но не тут-то было! На первом же занятии учительница Мария Михайловна решила проверить знания новенькой и вызвала почитать рассказ. Ха, да и только! Такие Александрин читала еще до школы! Но Мария Михайловна, сопровождавшая каждое слово каким-то многозначительным покачиванием головы, вдруг прервала ее:

– Нет, мадемуазель, это слово произносится не так!

Лулу несказанно удивилась:

– Что вы, мадам, конечно так – она еще раз повторила с малых лет «знакомое слово – пуаль (poêle)[27].

– Вы что, спорить со мной собираетесь?

Лулу растерялась. В Рамбуйе пари с учительницами не заключали… Но и Мария Михайловна не собиралась доводить дискуссию до конца. Постояв немного с приоткрытым ртом, из которого выглядывало чуть больше зубов, чем у обычного человека в такой позиции, она потрясла головой, как если бы к ней в ухо забралось насекомое, и начала объяснять урок. Огорчительно было то, что кроме текстов, она почти все говорила по-русски. Когда Лулу, вовсе не желая нанести ей смертельное оскорбление, а, просто не подумав о последствиях, задала какой-то вопрос по-французски, та язвительно проговорила:

– Некоторым невтерпеж показать, что они умнее всех. По-французски на уроках говорят по программе с четвертого класса. Я и так даю вам больше, чем требуется! – И вернулась к тексту.

Когда все же несколько фраз произносились учительницей по-французски, Лулу не переставала удивляться тому, что она их говорила, пользуясь одними и теми же немногими словами. А читала так, как будто уже выиграла пари у всех жителей Франции! Лулу однажды не сдержалась, выкрикнула какое-то слово, которое в исполнении Марии Михайловны уж слишком странно звучало. И в то же мгновение получила по заслугам:

– Вы долго будете меня учить, Курнакова? Удивительно назойливая девица! Почему вы воображаете, что умнее учителя? Учитель всегда прав, запомните на будущее! Вы что, учили этот рассказ?

– О нет, мадам, я слышу его впервые, но я жила во Франции, и моя маман – француженка. Французский язык я знаю во много раз лучше, чем русский – сообщила Лулу, все еще надеясь на ликование учительницы, осознавшей, наконец, выгоду от такой помощницы. Сама-то она очень обрадовалась, узнав, что здесь преподают французский язык, на других уроках ее часто упрекали за акцент. По русскому она имела неоспоримую тройку, поражая учительницу разнообразием разговорных ошибок при твердом знании правил и сложных слов из разных областей жизни.

– Этого нам только не хватало, – от души откликнулась Мария Михайловна. – Ну, спасибо, Курнакова, что наконец-то почтили нас. Будет нам теперь у кого учиться!

В ее словах было столько яда, что даже твердо верящая в прелесть всего, что имеет отношение к Франции, Лулу не посмела больше и слова сказать на французском до конца этого урока. На последующих уроках она заметила, что Мария Михайловна, видимо, не всегда понимает ее и в таких случаях особенно злится. Вскоре учительница стала поступать просто: «не замечала» поднятой руки непрошено свалившейся ей на голову полуфранцуженки и не вызывала ее никогда. Так этот предмет стал одним из самых неприятных для Лулу.

Вот и сейчас Мария Михайловна буравила мадемуазель Курнакову гневным взглядом. Приливы злости были непредсказуемы. Иногда Лулу на ее уроках читала учебник, забегая далеко вперед, играла сама с собой в слова, даже посторонние книжки листала, но Мария Михайловна не обращала на это внимания. А сегодня безобидная погруженность в мечты разозлила учительницу. Может, они отразились на лице Лулу слишком предосудительной улыбкой?

Закончив объяснения по содержанию очередного рассказа, Mария Михайловна приступила к поучительным историям из своей жизни:

– Прежде всего, девица должна быть неприступной! Когда я, девочкой, юным топольком, присела как-то на подоконнике во время гимназического вечера, – я была очень непосредственна! – один развязный молодой человек, из приглашенных, подошел и положил руку около, извините, моего колена! Он думал, что со мной можно! Я немедленно дала ему пощечину! Чтобы знал, с кем имеет дело! – она увлеклась, отчетливо выговаривая все попадающиеся в словах гласные и несильно поплевывая фонтанчиками мелких брызг в особенно пафосных местах.

Лулу со своего места в третьем ряду видела и высокомерный взгляд Лавровой и то, как полегли на парте от беззвучного хохота сестры Гинзбург, и как преувеличенно внимательно слушала крик души Марии Михаиловны Лиза Нечаева, которую Александрин считала лицемеркой и подхалимкой. Сама Лулу не смела засмеяться или хотя бы отвернуться к окну.

Дверь распахнулась настежь, вошла директриса в сопровождении классной дамы и притворно ревущей Розы Агаджановой. Интересное что-то! По крайней мере, избавление от сентенций Марии Михайловны. Странно, как это Лулу не заметила, что Розы нет на уроке. Заметила – удивилась бы, ведь с утра она была.

– Медам, – делая страшные глаза, прогремела начальница, – чудовищное происшествие в стенах школы! У дочери таких родителей, – не плачьте, Агаджанова! – украли, именно в классе украли, зеркало в драгоценной оправе! Конечно, девочка ошиблась, такую вещь не надо было приносить в школу! Но это не снижает позора! Такого в нашей гимназии никогда не было. Если узнает господин Берберов…

– Либеральничаем, принимаем всякий сброд, – в сторону сказала классная дама. И обратилась к классу:

– Я знаю, кто это взял, но пусть виновница признается сама, это облегчит ее участь!

Дамы помолчали несколько минут. Лулу видела эту действительно чудесную вещицу в чеканной серебряной оправе. Роза только что, на прошлой перемене демонстрировала, как ловко зеркальце превращается в подставку для открыток, стоит передвинуть пружинку сзади. Дело оказалось неинтересным. Лулу была уверена, что толстая безалаберная Агаджанова сама положила свое сокровище куда-то, только неизвестно, случайно или нарочно.

– Хорошо-о, – голос учительницы стал угрожающим, – в таком случае…Кондратюк, Грицинина, встаньте и подойдите ко мне с сумками.

Таня, насмешливо глянув на класс, преспокойно протянула сумку, еще и реверанс сделала, а рыженькая Катя вспыхнула до корней волос и беспомощно огляделась по сторонам. Потом опустила голову и подтолкнула портфель, как чужую вещь, к учительнице по столу. Классная дама, вытряхнув содержимое из обоих портфелей, принялась перебирать вещь за вещью. У Кати из тряпочки вывалились семечки, и она еще ниже опустила голову.

Прозвенел звонок, но никто не двинулся с места.

– Ничего нет, я не знаю, что мы ответим вашим родителям, Роза! Возможно, гимназия компенсирует стоимость…

Классная дама наклонилась к уху начальницы и что-то прошептала. Та ответила ей громким шепотом:

– Опомнитесь, что скажут их родители? В классе дети высокопоставленных юристов, военных, коммерсантов… Разразится скандал! Ни в коем случае!

Лулу поняла и то, что классная предложила обыскать всех и то, что директриса шептала так громко не случайно.

Когда отпустили, наконец, она медленно отправилась в коридор, но не гулялось, опять стало досадно: девочки разошлись по две, три и зашушукались, очевидно, о происшествии. Лучше посидеть в пустом классе. Но класс был не пуст. Рыхлая Лиза, страдающая одышкой, что-то разглядывала, склонившись над партой. Лулу повернулась, чтобы уйти, меньше всего хотелось разговаривать с ней. Вот если бы Таня вошла, да еще одна, без Кати… Привлеченная шумом ее шагов, Нечаева дернулась и попыталась сунуть под фартук злополучное зеркало. Лулу узнала его мгновенно по блеснувшим в оправе камешкам.

Она подошла к Лизе и, глядя ей прямо в зрачки, отчеканила:

– Иди к классной даме и отдай, Из-за тебя обидели Таню и Катю. Или побью!

Но Лиза вдруг обхватила ее руками, стала мелко целовать в плечи и взахлеб, со слезами умолять:

– Я сама положу назад Розе, не говори, не говори никому, у нее столько всякого, а мне мама никогда не дает, у меня приступ был вчера, меня мама накажет, не говори, не говори, меня из гимназии выгонят по волчьему билету … Директриса перед классом поставит… не говори…

Как противно прикосновение бледных влажных пальцев, а она еще мечтала обняться с подругой! И все же Лулу стало жаль Нечаеву и она, не глядя, кивнула головой и вышла.

К концу дня Агаджанова, нашедшая свое зеркало в боковом отделении сумки, видимо, до конца не поняла: сама или не сама она его туда положила...Директриса сочла достаточным только мягко пожурить ее за невнимательность.


ВСТАВКА ИЗ ДРУГОГО РОМАНА. СТРАНИЧКИ ПИСЬМА.


«…Дружище, чтобы ты не отнесся к просьбе об этом фотоснимке, как к непонятной блажи, попробую расписать причину в подробн о стях.

На днях я вернулся в Раздольное под вечер. Свидетельствовать свое почтение было некому – Виктор в отъезде, сражается за царя, Отечество и, естественно, за себя. Я подумал: «Черт с ним, с обедом, пошел-ка я спать!». Проходя мимо кабинета, машинально сунул туда голову и узрел Викторову половину. Не в присущих ей кр у жевах и перьях, а в капоте (ну, по крайней мере, я определил это одеяние так), за бумагами. От удивления я задержал голову в кабинете несколько лишних секунд: кто это ее, беднягу, писать-то заставил? На ней лица не было, хотя это, безусловно, ей шло. Делало благороднее, в ней появилось что-то от Юдифи… Итак, Madam е рвала лист за листом. Сердечные неурядицы, или коммерческая переписка с поста в щиками, – подумал я. Страсть одухотворяет, так или иначе.

В эту минуту мне показалось, что я подсматриваю, а по рангу, согласись, мне пристало разглядывать супругу Виктора вполне откровенно, если уж охота пришла. Стукнул в дверь позади себя, и обнаружил, что уже вдвинулся в комнату приблизительно на метр. Послед о вало: Entrez , Paul ! –и мое – Madame , je suis venu .[28]

– Ах, Поль! – она была не в силах оторваться от переживаний и даже невнимательно посмотрела, произошли ли изменения в моей физиономии за четыре дня отлучки. – Я в ужасе. Что делать с этим ребенком? Позорит отца и мать, как будто не имеет приличного воспитания, что будут д у мать знакомые?

И т.д. и.т.п. Потом она выразила сожаление, что какой-то ребенок не был под ее влиян и ем с рождения.

Я решил было, что речь о младшем отпрыске, это скучно, и пора уходить. Тем более, что библиотечных пределов достиг аромат капу с ты – у нас ее отчего-то пристрастились готовить – и стало понятно, какую ошибку я совершил. Надо было вовремя завал и ваться спать. По приезде запах казался отвратительным. Несло точь-в-точь, как из ку х ни трактира в мещанской слободке Кельна, где мы с тобой… ладно, где Я учинил дебош именно по поводу этого аромата: я и капуста «…две вещи несовместные»… Или повод был иной? Как бы то ни было, теперь тушеной капусты хотелось. Спросив, чье же влияние испортило дитя, думал участливо попр о щаться. Но Madame прощаться не собиралась:

– Сколько бы мне ни говорили, что это влияние моего отца, я буду тве р дить: «нет, нет и нет!».

«Интересно, долго ли и мне ли?»– Это все, что я подумал в эту минуту. Но тут ее голос возвысился почти до визга. Пришлось сделать заинтерес о ванное лицо.

– Виновата моя свекровь! Это она испортила ребенка!

«Свекровь» – то есть жена Виктора говорила о крестной. Понял, тем не менее, переспросил: «Елена Александровна?». Наверное, мне просто хотелось произнести это имя вслух.

– Конечно она. Своей волей забрала девочку, воспитывала в своем духе!

Только в этот момент я включился в разговор и попытался сообразить, о чем шла речь. Затрудняюсь сказать, что отразилось на моем лице, но тут она сказала, что тема неинтересная и лучше поговорить о чем-нибудь др у гом. Юдифь исчезла. Красивое смуглое лицо приняло обычное кокетливое и лишенное мысли выражение. Меня приглас и ли сесть в кресло.

– Кого воспитывала Елена Александровна? – постарался я еще раз дойти до сути, сочинив мимолетную обольстительную улыбку, чтобы зафиксир о вать внимание мадам на теме.

– Переезжая в Россию, я хотела дочь оставить во Франции, но свекровь забрала ее себе еще в пеленках, сама крестила и воспитывала, как хотела. А результат – девочка безнадежно испорчена.

И она заговорила о «свекрови» и ее «странностях». Не думай, что я взбесился. Ож и дать от этой parvenu[29]

иного было бы глупо. Да и кто, вообще, понимал крестную? В ответ на соответствующий вопрос мадам, я лишь подтвердил, что помню Елену Алексан д ровну, а про себя отметил, что речь, оказалось, шла о дочери. Дальше мадам застрекотала о своей молодости, а я прикидывал … На фразе «никто не верит, что я мать таких взрослых детей» вспомнил Катю и малышку, которую она пестовала… Ты должен был их тоже видеть, хотя бы в тот день, когда делал снимок... Катя… Катя… такой пасторальный венециановский облик... А между тем моя первая наставница в плотских играх. Девочку Елена Александровна звала Сашенька, это совершенно точно. Но восстановить ее облик в памяти я сумел лишь приблизительно – что-то маленькое, пухлое, красно- и круглощ е кое…

За всеми этими воспоминаниями, я запоздал с необходимым комплиментом. Мадам, видимо, в досаде на его отсутствие, заявила, что довольно г о ворить об этой несносной девчонке, что ей она, как чужая, что ребенок вышел неприятный, что на нее девочка абсолю т но не похожа, а похожа только на бабушку, и что сама она СЛИШКОМ молода для такой взрослой дочери и поэтому ее хорошо бы куда-нибудь отослать... Да, Виктор, поистине поступил бесчеловечно, возложив на свою мадам толику обязанностей матери. Я ей это сообщил в виде долгожданного комплимента, примешав ее чрезмерную молодость и чувствительность. Тут мне стало тошно от собственной куртуазности, и я откланялся, даже не осведомившись, нужен ли ей еще. По опыту знал, что ок а зался бы нужен...


ГЛАВА 4. ЛЕТО ВСЕ-ТАКИ НАСТУПИЛО.


Шли дни. Неотвратимо приближались летние каникулы. В гимназии Лулу резкостью и решительностью добилась определенного уважения. У родственников она дерзостями только усугубила их «любовь» к себе. Разговоры в гимназии о том, кто где проведет лето, нервировали ее, и она приняла гордую позицию человека, главным желанием которого было прочитать за лето всего Жюля Верна. Хотя он дороже обычно покупаемых ею книжонок, она накопит, ей же дается немного денег «на булавки»! Но сама-то она знала – ожидающее ее лето в обществе Софьи Осиповны и господина Петрова будет ужасным! К тому же Софья Осиповна стала поговаривать о намерении летом отправиться на поклонение мощам какого-то непризнанного святого. «Его святость не для всех, только для истинно верующих, способных провести жизнь в молитвах и сумерках, вдали от соблазнов!», «Это будет так живительно для меня! Я не переступала черты города уже пятнадцать лет», – твердила она целыми днями и добавляла: «А ты, необузданная детка, будешь приобщаться к благодати, сопровождая меня. Нет, нет, не благодари, это мой святой долг – помочь тебе очиститься от скверны непослушания и жестокосердия». Да, благодарность «жестокосердной детки» была воистину неописуемой!

… И вот, занятия закончились. Достойным розданы награды, а Лулу сидела в своей комнате, разглядывая табель, увы, пестрящий тройками. Особенно не хотелось смотреть в правый угол, где красовалась двойка по арифметике. Но к громадному огорчению примешивалось… торжество. Как боялись бы показать свои табели с двойкой другие девочки, та же Нечаева! Об Ане Гусовой нечего и говорить, после вручения табелей девочки вывели ее под руки, хотя его украшала всего одна тройка. А Лулу бояться нечего! Она не нужна никому и пусть попробуют сказать ей что-нибудь. Теперь она знает, как отвечать и как не обращать внимания на замечания! Закрытая комната? И что? Мало она сидела в закрытых комнатах? Мать только что не секла ее, как отец старших братьев.

– Детка, – голос тетки прозвучал слаще, чем обычно, – собирайся. Едем на вокзал.

Мощи! – пронеслось в голове у Лулу, – и так скоро! Сказать, что не поедет? Ой, это же значит остаться с господином Петровым! А так… Кто их знает, может, они и ничего, эти мощи? По сравнению… Вообще, все равно, куда-то ехать все же интереснее… И Лулу незамедлительно стала напяливать на себя дорожное платье. До чего же она рассеянна – умудрилась не заметить, что вещи ее уже уложены. Софья Осиповна так торопилась, что даже помогла ей одеться.

– Быстрей, быстрей, детка! – Видимо, ее нетерпение увидеться с мощами достигло предела.

Только в пролетке Лулу вспомнила, что не поцеловала единственное дорогое существо – Бусю. Ну, ладно. Она постарается, чтобы поездка была как можно короче. Надо сочинить план воздействия на Софью Осиповну в этом смысле.

Вокзал встретил их разноголосым гулом и свистками паровозов. По-прежнему суетливо, Софья Осиповна протиснулась к поезду и ввела ее в вагон.

– Присмотрите за деткой, – попросила она бледную женщину, сидящую на противоположной скамье, – я выйду. Такая духота!

За окном вагона было еще не совсем темно, и Лулу с интересом рассматривала толпу и огни вокзала. Вдруг у нее екнуло сердце. На перроне, привалившись к столбу, стоял ее знакомый из Раздольного Шаховской-«виконт» и жевал травинку. Лулу спрятала голову, ей не хотелось показываться ему на глаза. Он забыл ее давно! И, наверняка знает, что ее не захотели забирать домой… Пусть лучше он ее не заметит. Но она не сдержалась и выглянула еще раз. Теперь рядом с Виконтом стояла Софья Осиповна и тыкала зонтиком в сторону вагона. Поезд дал гудок, Виконт поклонился Софье Осиповне и побежал к поезду. Странно! Софья Осиповна ОСТАЛАСЬ на месте.

– Куда, куда мы едем?! – забеспокоилась Лулу, требовательно захлопав глазами на бледную спутницу.

– А станций много. Кому какая нужна... – успела только тускло произнести бледная, как в вагон вошел Виконт.

Лулу по гимназической привычке вскочила, потом, покраснев, села и отвернулась к быстро темнеющему окну.

– Добрый вечер, Александрин! – весело поздоровался Виконт. – Вот и встретились, – он откинул голову и протянул ей руку.

Лулу, не посмев дотронуться до его руки, буркнула:

– Здравствуйте… – Пусть сердце ее стучало в два раза быстрее обычного, она не показывала вида.

Шаховской заглянул ей в лицо:

– Нездоровится? Или устала – хочешь спать?

Насупившись, Лулу упрямо молчала, а поезд, между тем, набирал ход.

Виконт откинулся на спинку скамейки и, помолчав, тронул ее за плечо:

– Ну, труды окончены! Как гимназия, учение, ты ведь и моя ученица до некоторой степени… Похвастайся!

Лулу жаром обдало щеки, она резко обернулась, сбросила с плеча его руку и, не помня себя, выпалила:

– А это ваше дело? Чего вам от меня надо?

Вдруг до Лулу дошло: КОМУ она это говорит?! Сильно закусив губу, низко опустила голову и сидела, не шевелясь… Ей показалось, что прошло очень много времени, колеса настойчиво стучали, и у Лулу, словно в такт им, стучало в горле и висках.

Неожиданно Виконт обнял ее за плечи и придвинул к себе:

– Что случилось? Неужели я причина такого раздражения?

Лулу с усилием ответила:

– Нет, господин Шаховской…

– Ну вот, я лишен и титула, и милостей! Удивлен, – не отпуская Лулу, заметил Виконт.

Ей было приятно чувствовать ласковую руку, но настойчивая мысль говорила: он не мог отказать просьбе Софье Осиповне, поэтому приехал, а теперь притворяется обеспокоенным тем, что Лулу невеселая.

Она так и сказала, чуть откинувшись и глотая слова:

– Вам просто надо было на вокзал зайти по делам, поэтому вы и меня забрали. Это Софья Осиповна попросила – я ей надоела и всегда с ней ругаюсь, а вы от меня отдыхали и согласились, а сами совсем не помнили про меня! А теперь притворяетесь!

– Вот в чем дело! Виноват все-таки я. Тяжкое обвинение. Удовольствуйся мыслью, что ты не права, и спи спокойно. Утром разбужу.

Вокруг давно уже все спали, Виконт закрыл глаза и, по-видимому, тоже сразу уснул. Лулу же спать не могла. Она едет домой! Пусть даже маман не вспоминала о ней, и Коко тоже, и тетка, и Тоня… Пусть! Сад, речка…

Виконт все же приехал за НЕЙ – это следовало из его слов. А она такого наговорила… Что делать? Извиниться? Как же он, наверное, обиделся и разозлился! А табель? Что будет, когда он увидит его? От бесшабашного бесстрашия перед наказаниями не осталось и следа. Что он скажет?? Нет, просто невозможно показать, она подвела его!

Домой… Если никто не захочет видеть ее, а он больше не будет с ней разговаривать никогда, все равно у нее есть Рекс и Арно…

Она всхлипнула, прерывисто вздохнула и заерзала.

– Ну, не мучайся. Спи, ночью все кажется тяжело, утром будет легче,– вдруг ясно произнес «давно спящий» Виконт. – Не дует от окна? Спи.

– Вы не сердѝтесь… – тихо попросила Лулу.

– Мир, что ты, спи! – и он, так же решительно, как в первый раз, уснул.

Успокоенная Лулу закрыла глаза и незаметно, под стук колес, задремала…

Когда они на попутных лошадях добирались до Раздольного, Лулу тихо отвечала на его вопросы, прилагая все усилия, чтобы отвести разговоры от успехов в гимназии.

Виконт не очень-то и заставлял ее разговаривать, а больше разглагольствовал сам. За час дороги Лулу услышала о выходках Арно, о чудесной погоде в Раздольном, о новых шпагах в домашней коллекции, о том, откуда на кинжалах вуц и дамасской стали синеватые разводы, и что по этому поводу думал Ричард Львиное сердце. Слушая, Лулу, как будто, просыпалась от долгого сна.

Имение встретило их криками петухов, шелестом сада, свежим утренним ароматом трав. В воротах стояла Тоня с ведром. Поглядев, она с плеском поставила его на землю и кинулась навстречу приближающимся Лулу и Виконту.

–… Вот приехали! А я то с полным, к счастью! Барышня, да какая большая! Вытянулась как! А где это вы так извазюкались и запылилися?

Виконт засмеялся и спросил:

– Вы находите, Антонина, что мы явились в неприличном виде? – его костюм после ночи в вагоне и поездки на лошадях тоже оставлял желать лучшего.

– Ой, да я не про вас, – зарделась Тоня, что сделало ее очень хорошенькой, и поторопилась увести Лулу. Дорогой она продолжала частить:

– Да что это вы, барышня, как воды в рот набрали? А, барышня? Ну, точно подменили вас? Неужто, стесняетесь, это вы-то? Ну, расскажите, что в городе? Про войну, что нового слышно, мы в стороне, как сурки, мало чего знаем. А, барышня? Или удивляетесь, что маменька не встретила? Так она уже два дня как гостит. Аж в самом Миллерове. Пал Андреич просто не стал ее дожидаться. Он ведь ни с кем не советуется. Намедни сказал только Евдокии Васильне: еду, мол, за племянницей, уже пора. И все тут. Тетенька ваша и рта не успела открыть, как он мне уже велел, чтобы комнату вашу приготовила… Ох, барышня… – Тоня перешла не шепот, – а тетка с маменькой все грызутся. Как папаша ваш уехал, точно удила закусили обе: чего одна скажет, другая тотчас непременно поперек! Такие баталии случаются! А Пал Андреич, он дома мало бывает, но хозяйство хорошо ведет. Да ведь над ними – не начальник. Ему-то что, с ним не связываются, уважают, и тетка ваша, и маменька, – Тоня усмехнулась, – а мне, хоть в петлю. Одна – подай, другая – не подавай, одна – так поставь, другая сию минуту – эдак. Одна – накрывай, другая – погоди накрывать, одна то, другая се…

Лулу поворачивалась под руками Тони, кивая головой. Она отвыкла от такого обращения. Кроме того, ее так заинтересовали слова в начале Тониной речи, что рассказ о распрях маменьки и тетки проскользнул почти незаметно. Лулу огляделась: как все знакомо и привычно, словно, она и не уезжала, и Тоня, такая милая, как подружка… А главное – Виконт, действительно, сам вспомнил о ней – пело в душе Лулу. Ей захотелось вырваться из Тониных проворных рук и помчаться к нему. Но вдруг Лулу охватил приступ ужасного стеснения. На нее уже накатывало такое иногда в Ростове, удивляя своей силой и новизной. В эти моменты она не могла отвечать на вопросы, сама спросить что-то у старших учениц, например, который час, или обратиться к приказчику в магазине…Эти фокусы было настольно чужды ее характеру, что она распознала врага и повела борьбу, заставляя себя именно в такие мгновения отвечать особенно четко, задавать вопросы, ответы на которые ей были не так уж и нужны. Иногда, перегибая палку, даже грубила… Это там. А здесь? Как держаться? Виконт, наверное, ждет от нее остроумия, интересных тем, каких-нибудь взрослых новостей… Чрезмерная ответственность камнем легла ей на плечи. И этот проклятый табель…

–Так где же племянница? – тетку под руку ввел в комнату переодевшийся, улыбающийся Шаховской. Евдокия Васильевна подошла к Лулу и, сжав ее щеки двумя пальцами, неожиданно прослезившись, сказала:

– Похудела-то как! Да-а-а… Домне только бы с глаз долой, а девчонка – хоть помирай, мамаша называется. Таких матерей…

– Ну, трагедии нет. Возможно – свойство возраста, – поспешно вставил Виконт. Он с непонятным выражением рассматривал Лулу, прижавшуюся к Тоне боком.

– Да чего мы тут разговоры разговариваем! – тетка взяла Лулу за руку и повлекла за собой в столовую.

…Снова, снова она сама не своя. Язык прилип к гортани от теткиного взгляда, обращенного к ней. Она с трудом жевала, а Евдокия Васильевна, присев тут же с вязанием, очевидно, ожидала обстоятельных рассказов об учебе и ростовской жизни. Но поскольку Лулу уже битый час упорно отмалчивалась, тетка, довязав очередной ряд, приказала:

– Тонька, зови Павла Андреевича, мы тоже перекусим! – Перебралась за стол и приступила к племяннице вплотную:

– Чего ж не расскажешь ничего? Как там Софья? Все богомольствует?

– Что? – Лулу, не поняв вопроса, подняла глаза от тарелки.

– Как двоюродная моя, Софья, спрашиваю, что ж тут не понять?

– Хорошо, – коротко ответила Лулу, которой не хотелось допустить в неожиданно дарованное небесами летнее отдохновение даже намек на гадких обитателей дома на Береговой.

– Да ты подробнее расскажи, как ее здоровье, как дом, как Филипп? Небось, с год у них прожила… По жене-то, Ариадне, царствие ей небесное, – тетка перекрестилась, – тоскует или как? Софья-то, не пойму, у него вроде экономки, что ль? Иль, как свояченицу, чтит?

– Не буду говорить о них, не буду! – вдруг вспылила Лулу и вскочила.

– Да ты чего, как с цепи сорвалась, а ну, сядь сейчас же!– тетка пристукнула ладонью по столу, – Я с ней по-хорошему, а она?

– Представьте, вода в реке уже теплая, – потряхивая влажным чубом, сказал, входя, Виконт. – Приятного аппетита. И мне тоже!– он взял вилку.

– Пал Андреич… – крошечный Пузырев влез в комнату, – Пардон, Евдокия Васильевна, – он покачнулся, кланяясь тетке. – П-провизию для г-города самому, что ль прикажете в-везти? Л-людей-то нема?

– Вы свалитесь по дороге, идите, выспитесь, время терпит, – не отрываясь от еды, проговорил Шаховской.

– С-согласен, полнейшим образом с-согласен, – энергично закивал Пузырев и неверными шагами удалился.

– Снова нализался!– плюнула тетка в сердцах. – А ты думаешь, я на тебя управы не найду, коли матери с отцом нет?– цыкнула она на Лулу.

Вилка виконта остановилась:

– Что случилось, Евдокия Васильевна?

– Да вот, полюбуйтесь на нее – грубит ни с того, ни с сего!

Лулу и сама не понимала, для чего надерзила тетке. Может, по ростовской привычке?

– Грубит? Это от плохого ростовского питания, очевидно. А знаете, Евдокия Васильевна, наш добродетельный эконом прав: в самом деле – людей нет. Приближается сенокос, потом жатва, поставки продуктов повышаются с каждым днем, а рабочих рук меньше и меньше. – Ведя этот рассудительный разговор, Виконт поглядывал на тетку со смесью серьезности и лукавства. Та, заслышав свою любимую тему, мигом забыла о Лулу и с жаром включилась в беседу.

На короткое время Лулу почувствовала облегчение, но тут же приступили стыд и тоска. Он не стал разбираться в причинах, не объяснил про нее ничего тетке, а заговорил о далеких от Лулу вещах. Она встала и, спросив разрешения, ушла к себе в комнату. Там она достала с полки «Пятнадцатилетнего капитана» на французском. Хороший аппетитный томик. Не чета мягким книжонкам, что она покупала в Ростове! Собиралась летом читать своего любимого Жюль Верна, и будет! Какая разница, где? Стала прилежно переворачивать страницу за страницей… Нет, не читается. Она пять часов, как в Раздольном, но ничего хорошего не происходит, на душе неопределенно и зябко. Дело в ней самой. Даже, если с ней заговорят, она не сможет ответить, а только вызовет неприязнь к себе! Виконт, видно, вообще общаться с ней не собирается, даже не обратился к ней за едой, перевел разговор, как от ничтожного предмета, – обижалась она, забыв встречу и разговоры в дороге.

Вскочив с места – нет, Жюль Верн слишком хорош для этой никому не интересной особы, не умеющей не только начать, но и поддержать разговор. Она достала свои учебники и уселась решать задачи. В наказание себе. Так прошло еще часа два. Она действительно решала задачи, но решила их немного, потому что каждые десять минут останавливалась и думала о грустном.



ГЛАВА 5. МУСТАНГ– ЭТО ДИКАЯ ЛОШАДЬ.


Перед завтраком готовилась. Придумывала слова поумнее, прикидывала, чтò ей ответят. Оказалось, зря. Тетка вопросами больше не донимала, насупилась после вчерашнего, хотя еду на тарелку накладывала щедро и зорко следила, чтоб ела. А больше никого за столом и не было...

Послонялась по дому, вокруг дома, перекинулась парой слов с Тоней... Лулу не тянуло ни к чему, даже из самого заманчивого. Пошла было в сад, но, рассердившись, то ли на себя, то ли на окружающий мир, круто сменила направление и вернулась в розовую комнату. Брякнулась со всего размаха на стул, с треском открыла задачник.

Снаружи кто-то похлопал по двери. Раздался голос. Виконт!

– Александрин, мне можно войти?

–Можно. – Лулу приняла независимый вид.

– Что, занятá? Отдохнула с дороги? Хотел предложить тебе небольшую прогулку.

– Я решаю задачи…

– Задачи? Я не ослышался? Солнце, зелень, река, голубое небо, а ты – решаешь задачи?

Он взял отложенную вчера Лулу книжку:

– Вот «Пятнадцатилетний капитан», и то больше приличествует случаю, а, Александрин?

– Вы про меня не знаете… – Лулу собралась с духом.

– То есть?

– У меня почти все тройки, а по арифметике – двойка, – она рывком вытащила табель из-под подушки, где он дожидался своей роли главного обвинителя в ее позоре.

– Что ж так? – открывая его, беззаботно осведомился Виконт. – Большие требования?

Его тон внезапно расслабил готовую к обороне Лулу.

– А вы знаете, – изумленно прошептала она, – я и сама не понимаю, почему так плохо занималась…

– А я – тем более, – бодро откликнулся Виконт, присаживаясь на угол стола. – Насколько я помню, тебе дается легко… Что-то мешало? Ну, не язык же?

– Все было так плохо, Виконт!– убитым голосом сказала Лулу, почувствовав, что в эту минуту сумеет объяснить свое состояние не только ему, но и самой себе.

– Гимназия, дом, подруги, учеба – абсолютно все? Такого не может быть. Ты чего-то не разглядела, Александрин.

Лулу молчала.

– Ну, об этом можно еще поговорить, но потом. А сейчас, пойдем гулять, оставь в покое задачник! Каникулы есть каникулы! – провозгласил Виконт, вскакивая с места.

– А, может, надо переодеться?– боясь чересчур поддаться радости, засуетилась Лулу.

– Зачем? Как есть – отлично!

Они спустились, пересекли главную аллею, вступили в сад. Вот они, знакомые дорожки, пышные кусты. За поворотом будет сломанное дерево, а рядом, вспомнила Лулу, груша-тайник. До чего здесь хорошо! И все-таки надо не забывать держать корпус, продвигаться плавно, как требовалось на переменах, без чего старшие гимназистки считали первоклассниц просто не заслуживающей внимания мелочью. Виконт, напевая под нос какую-то мелодию, неторопливо шел рядом. Не скучно ему с ней? В особенно приятных и памятных для нее местах Лулу искоса поглядывала на него и не раз натыкалась на серьезный, задумчивый, обращенный к ней, взгляд прозрачных глаз. В конце концов она так смутилась, что перестала смотреть по сторонам и следила только за убегающей под ноги тропинкой.

– Что это мы с тобой, как институтки прогуливаемся?– вдруг нарушил молчание Виконт. – Аллеи, бордюры… Здесь все прекрасно, но пора углубиться в неизведанное. Ты за Быстрой была?

– А что это, Быстрая?

– Река. Вон, впереди. А ведь именно туда, насколько мне помнится, ты собиралась бежать когда-то.

– Я не знала, что река так называется, – Лулу сделала вид, что последнего замечания не расслышала. Так все время ей будут напоминать, какая она была глупая еще совсем недавно.

– Так что, привлекают тебя заречные дали?

– Там же сплошные поля?

– Да не поля, луга, трава по пояс, простор!

– А как бы мы туда добрались?– оживилась Лулу, не понимая до конца, на самом деле он предлагает нарушить домашние запреты, или просто проверяет ее.

– Ты забыла про Арно?

– На коне поедем??– это уже было слишком сильное средство, от волнения даже голос захрипел. Виконт без улыбки кивнул.

– Жди меня здесь, – он указал на отлогий берег.

Лулу уселась на пенек, следя за удаляющейся палевой курткой. Он не изменил привычке чаще пиджаков носить короткие куртки по пояс. А если бы он был одет не так? И так же, как сейчас, уходил? Все равно она бы его узнала за километр по свободной походке, крепкой и гибкой спине. Лулу перевела взгляд на противоположный берег. Не верится, что сейчас она будет мчаться на золотистом коне. Она пыталась представить себя там, за рекой, предвкушая настоящее счастье.

Виконт на Арно показался не из сада. Рыжий на солнце конь, в ореоле радужных брызг, несся по самой кромке воды. Не в силах больше усидеть на месте, Лулу со всех ног кинулась навстречу. Он круто осадил коня и нагнулся к ней:

– Прошу!

Не успела она и глазом моргнуть, как подхваченная быстрым движением, переломилась в талии, взлетев вверх, и очутилась в седле, впереди Виконта, точно, как тогда, год назад. Сначала они помчались галопом, и ветер ударил в лицо. Лулу почти задохнулась от блаженства – бешеная скачка была самой сильной ее мечтой! Однако не прошло и нескольких минут, как Виконт перевел Арно на шаг. Лулу повернула к нему умоляющие, горящие восторгом глаза:

– Пожалуйста, еще так быстро, пожалуйста, Виконт!

Но копыта гулко зацокали по узкому деревянному мостику, а над ее головой прозвучало:

– Без привычки – достаточно. Скорости достигают постепенно!

Но у Лулу и спокойная езда вызывала ликование.

– Виконт, Виконт, посмотрите, Виконт, как высоко, как интересно ездить на коне, на живом! Правда, необыкновенно. Вот положите сюда руку, на шею, попробуйте. Попробуйте, там что-то бьется, он тоже рад!

Она прижала его руку, держащую повод, сбоку, к подрагивающей шее коня.

– Да, Арно горячий. Ты обратила внимание на его глаза? Человеческий взгляд. А как он умен – понимает все, что ему говорят. Постой-ка, Арно! Иди сюда, – обратился он к Лулу, спрыгнув с коня и протянув к ней руки.

Та очень неохотно дала себя снять с высокой спины Арно и очутилась в густой траве. Это Виконту она была по пояс, а Лулу почти тонула в зеленом море. Травинки щекотали лицо и шею, шершавые колоски лезли в нос, сморщившись, она чихнула и отчего-то преисполнилась радостью. Пролетавший по делам толстый жучина, врезавшись Лулу в лоб, заставил эту радость брызнуть из глаз. Она присела посмотреть, как выбирается из беды незадачливый летун, и скрылась в траве полностью.

– Арно! – раздался возглас. – Кушать подано! Чего же ты стоишь? Приступай!

Лулу медленно поднялась, держа в руках несколько листиков и травинок.

– Что это? – подбежала она к Виконту, – смотрите, вся разная, а как называется?

– Гм, это …клевер, а это… не знаю, – он засмеялся.

– Здесь так чудесно, – с небольшой долей укоризны сказала Лулу, – вот если б я тут жила, я бы каждую травиночку, каждый цветочек знала в лицо!

– Если это упрек, то он не по адресу, – Виконт перешел на русский, – я – коренной Петербуржец или, как теперь говорят, Петроградец. В этих благодатных местах такой же гость, как и ты.

Лулу повела глазами вокруг. Такая красота! А он как-то мало восхищается. Лулу ревниво спросила:

– А Петербург, где вы дома, он что, для вас лучше Раздольного?

– Не только Раздольного, и не только для меня. Даже в глазах увидевшего этот город впервые, он затмевает все семь чудес света. Что уж говорить обо мне!

– Я там же, в Петербурге, пожила, – сообщила Лулу твердо усвоенный факт своей биографии. И, усевшись на землю, затараторила снова по-французски:

– Я, когда была маленькая, уже жила в России. Я плохо-плохо помню, мне немного маман говорила, и даже не мне… Как раз в Петербурге жила моя бабушка, а мы с няней Катей – у нее. Бабушка помнится только как что-то очень хорошее, а отдельные слова и внешность – нет! Вот … вдруг такое вспомнила: … в полукруглой комнате с большущими окнами… я разбила беленькую фигурку, и мы с няней очень боялись. Я залезла под стол. Пришла бабушка, нежная, красивая, с высокой прической…– показала Лулу, вскидывая на Виконта глаза. Тот слушал ее болтовню внимательно, плотно сжав губы и похлестывая себя прутиком по сапогу.

– Катя убежала, а она, … бабушка, увидела, стала огорчаться и даже заплакала немного… Тогда я вылезла из-под стола и подбежала к ней… она посадила меня к себе на колени, гладила по голо-ве, обнимала, говорила: «Ты испугалась, моя маленькая, моя капу-ля, – такое огорчение, ну что поделаешь!» Я вообще не помню, как она со мной говорила, может, даже по-французски, или и так и так, но это все – точно по-русски и я запомнила слова...

– Да. Похоже на крестную. А-а! Значит, это ты разбила Психею. Однажды по приезде… это был шестой–седьмой год, пожалуй… Елена Александровна просила как-то склеить, реставрировать. А статуэтку я потом не видел, затерялась, видно, где-то…

– Это было очень дорогая вещь?

– М-м, итальянская работа, век, скорее всего, семнадцатый...

– Это, когда я была глупая, совсем маленькая, про меня что-то вам помнится? – особенно трудно давались Лулу быстрые переходы с языка на язык.

Виконт почему-то смотрел на нее с укоризной.

– Помнится. Немного.

– О-о-о! Оказалось, мы давно-подавнό узнали друг друга!

– Друг друга? Ты-то меня вряд ли помнишь.

– Да,– с огорчением сказала Лулу, – не помню, вряд ли.

– Александрин! – Виконт немного повысил голос. – Это Я, усомнившись в твоей памяти, могу употребить выражение «вряд ли», объясню тебе потом, откуда эта частица-сомнение взялась. «Нет, – должна ты ответить, – я вас совершенно не помню, Виконт». И вообще, откуда ты приехала, объясни мне, из Ростова или вторично из Рамбуйе? Хотя ошибки у тебя, пожалуй, не галлицизмы, а что-то сугубо оригинальное.

– Нет, я помню вас, Виконт, ну не сразу помню, а буду вспоминать. Вот бабушку не помнила, не помнила, и вспомнила! И про вас… вот уже… что-то всплывает… – она напряженно сдвинула бровки. Ей так хотелось вспомнить!

– Спасибо. Заранее. Давай немного помогу!.. Ты сидишь на маленькой скамеечке. Все время вскакиваешь, вымазалась акварелью… Даже Елена Александровна, а это она и привела тебя, не могла уговорить посидеть спокойно хоть две минуты. Пришлось от портрета отказаться. Решили сделать фотографию. Но и, позируя фотографу, ты прекратила свои безобразия только на руках у крестной. И мы на снимке вместе. Вспомнила, может, устыдилась? Хотя тебе было года три... Нет, этого помнить ты не можешь. Фотография пропала куда-то, к сожалению.

– А я и так помню,– заверила Лулу. – Вы еще дали для меня такую конфету, что ли…

– Ну-ну, не сочиняй! Голодная, раз вспомнила о конфетах.

– Нет, нет, я не голодная. Я могу до ночи гулять, давайте, покатаемся на Арно еще, цветы нарву, спустимся к самом… самой реке, дойдем до леса!!!

– Обширная программа. Давай-ка, отложим ее на потом. Мы ничего не захватили. В другой раз будем предусмотрительнее.

Лулу закивала, очарованная обещанием «другого раза»:

– Ага, да, ну, хорошо! Сейчас же я пойду, приведу вам Арно и – в дом, да?

Виконт засмеялся:

– Если за этим мустангом отправишься ты, мы не вернемся и к концу будущей недели. Я сам.

– Что такое мустанг? – Лулу побежала за ним. – Постойте, пожалуйста. Объясните же, что такое мустанг?

– Дикая лошадь! Куда ты, Александрин, мне некуда будет ее привести – ты же бежишь за мной. Стой на месте.

Лулу остановилась, заскакала на месте, споткнувшись о какой-то бугорок, шлепнулась на землю и оказалась нос к носу со странным существом, похожим на крота и на жука одновременно. Лулу принялась с интересом его разглядывать, как будто, разлеглась именно для этого.

– Александрин! – Лулу хоть и услыхала, но поглощенная своими исследованиями, не отозвалась.

Виконт присвистнул в две ноты и на тот же мотив позвал:

– Лу-лу!

Лулу высунула удивленное лицо из травы и сказала:

– Это в Рамбуйе мне придумали такое имя. Вы его знаете? Смешно, правда?

– Правда. Смешно. Ну, посмеялись – пора ехать.

– Только, пожалуйста, надо очень быстро! – сразу забыв о странном животном и о собственном имени, заказала Лулу.

– Александрин, если ты такая поклонница верховой езды, я научу тебя ездить, как следует, первым делом, не быстро, а правильно. Пока мы поедем в умеренном темпе. – Он снова посадил ее впереди себя.

– Будем каждый день заниматься?

– С одиннадцати до часа.

– Сама на Арно буду ездить?

– Сама, но на Ромашке. Арно – норовистый конь, а Ромашка – поспокойней, характером помягче, одним словом, дама, приятная во всех отношениях.

– Пусть лошадка. О! Я ее повстречала во дворе, хорошая, беленькая, она?

– Она. Оттого и Ромашка.

– Завтра начнем учиться?

–Ты у меня – верховой езде, а я чему?

А вы, – Лулу поняла свою ошибку и выкрутилась, – будете повторять пройденное!

Она первая засмеялась. Ему, видно, понравился ее ответ, он присоединился, потрепав ее по волосам. Когда они добрались до дома, она чувствовала себя с ним легче, чем с подружками в Рамбуйе, лучше, чем прошлым летом. Виконту едва удалось стащить ее с лошади, так она дрыгала ногами и вырывалась, заливаясь хохотом. Уже и Тоня пришла, чтобы отвести ее переодеваться, а она все цеплялась за Виконта, в азарте отбрыкиваясь от Тониных рук. Виконт не только не протестовал, а наоборот, делал вид, что защищает ее от атак девушки.

–Ну, беги, пока я прикрываю фланги, – наконец, крикнул он, ставя ее сразу на пятую ступеньку. Лулу опрометью бросилась наверх, услышав позади себя:

–Антонина, я пошел. Пойдите, посмотрите, чтобы девочка поела и улеглась отдыхать.


ГЛАВА 6. НАТИСК! ЛОШАДИ ПРЕЗИРАЮТ НЕУДАЧНИКА.


– Барышня, да барышня же! Я вас бужу и бужу, одиннадцатый час, а вы и не завтракали еще… – Тоня коротенькими движениями, но энергично потряхивала ее плечо. Лулу открыла непонимающие глаза. Одиннадцать, что-то важное связано с одиннадцатью… Она прикрыла глаза: луг, речка, золотой коник… А Тоня чего хочет? Та продолжала тормошить Лулу и она, наконец, сообразила, что проснулась у себя в комнатке после длинного- длинного сна. Улеглась в семь, а теперь утро, и позднее… Убедившись, что она уже не спит, Тоня подала ей дневную рубашечку, наглаженное платье. Сонная Лулу начала медленно натягивать одежду на себя.

– Ну, и раздурелись вы вчера! Просто, еле угомонили вас… Даже я такой вас еще не видела. Надо же, приехала бука букой, а тут вдруг…. – заплетая в косы кудри Лулу, приговаривала Тоня. – Даж Пал Андреич сказал: «Вот как разошлась», а Евдокия-то Васильевна вечером спрашивает: «Что, говорит, это, Тонька, по лестнице катилось с грохотом? Упало что?» А то я за вами гонялась, а вы передо мной всеми дверьми хлопали. А какая румяная приехали с прогулки! Аж красная, и лохматая вся…

Тут Лулу вспомнила разом вчерашнее, но вспомнила не в добрый час. Все предстало совершенно другим, заслуживающим осуждения и наказания.

– А…а Вик… Поль Андреич, еще что-то вечером говорил?

– Не, Пал Андреич пообедал, да уехал по делам.

– А про меня, про меня, что-нибудь говорил?– допытывалась шокированная своим вчерашним поведением Лулу.

– Да нет же, только и сказал, вот, мол, расшалилась…

– Разошлась? Или расшалилась?

– Да не знаю, и так, и так, может?

Лулу стало жарко-прежарко, стыдно так, как еще не бывало в жизни. Попробовала отодвинуть вчерашние впечатления, чтобы потихоньку обдумать потом, но картинки ярчайшим образом проплывали перед внутренним взором: вот она хватает учителя за руки, за плечи, прячется от Тони за его спиной… красная, лохматая… Что бы сказали на подобное обращение классная, математик, Мария Михайловна, наконец? Лулу сконфузилась полностью: и это гимназистка, чьи изящные реверансы отмечала даже директриса, это непреклонная Александра Курнакова, под взглядом которой теряется сама Тата Лаврова? С другой стороны, это тот человек, который иногда стесняется даже одноклассницу взять под руку? Как она посмотрит теперь на Виконта, и что же он подумал о ней?

А Тоня, не замечая ее глубокого смятения, продолжала бередить рану:

– Это еще хорошо, что мамаши вашей нету здесь до поры. Вот бы и посидели, под замком-то… Волюшка у вас пока. С Евдокией Васильевной подвезло вам знатно! – она понизила голос, как всегда, сообщая домашние секреты. – Домна Антоновна как раз на той неделе говорит, строгость, мол, нужна с детьми, чтобы они по струнке ходили, а то позорят перед людьми. Без того, дескать, много времени уходит возиться с ними! Ну, не такими словами, а как это она по-своему говорит, конечно… А Евдокия Васильевна понятно, тут же наперекор: ничего подобного, говорит, дети здоровеют, если сами по себе свободно бегают и растут на приволье. Так они покричали тогда увесисто! Заметили, барышня, тетя вам ни слова не сказала вчера, хоть и разобралась, что вас на прогулку взяли, а вы оттуда такая дикая прибыли… А завтра-послезавтра, как маменька приедет, потачки не ждите, чего-то сильно злая она на вас.

– Точно, – тупо подтвердила в уме Лулу, – маман будет запирать в комнате, ругать, говорить унижающие слова о ней за столом, хватать за ворот. И Виконт все это будет видеть и слышать… Нахлынувший ранее стыд имел веские основания! Лулу ярко осознала собственную вину и неприличие своего вчерашнего поведения. Все слова, все обещания Виконта показались неправдой. Нужна она ему, как же! Как и прежде, никому, никому… Пускай. Против его осуждения и выволочек матери у Лулу найдется универсальное оружие: она ответит, так ответит, что все узнают, с кем имеют дело, как выражается Мария Михайловна. Лулу, тряхнув головой, вырвалась, таким образом, из рук Тони, заботливо вывязывающей бантики.

– Я ведь еще не закончила, барышня, кольца ведь эти ваши и не раздерешь…

– Не нравится, не причесывай, – буркнула Лулу, уже примеряющая свою абсолютную броню.

– Чего это вы вдруг? Отчего ж не нравятся, такой волос поискать, причесывать, только, трудно…

Лулу посмотрела на нее мрачным взглядом и вышла из комнаты.

– А умываться? Барышня!

Лулу, упрямо не отвечая, пошла по коридору, твердо ставя ноги с пятки. Да, дерзость решает много проблем, не надо переживать из-за каждого слова или взгляда, не нужно мучиться стыдом от неудачной шутки, от неуместных поступков. Надо только быть одинаковой со всеми. Поэтому она резко вывернулась из толстых рук ни в чем не повинной тетки, встретившейся ей на лестнице.

– Хороша ты спать! – тем не менее, мирно заговорила Евдокия Васильевна. – Но сон, он еду не заменит. Станешь поздно просыпаться, гляди, не поправишься! Люди говорят, кто пораньше встает – тот грибки себе берет, а сонливый, да ленивый – иди после, за крапивой!

Тетке достался заготовленный для всех свирепый взгляд, что произвело худшее впечатление, чем уклонение от объятий:

– Чего опять молчишь, волчонком смотришь, куда собралась, не евши? Я что, не с тобой разговариваю? – Она крепко схватила племянницу за руку.

Лулу и тут вырвалась:

– Не хочу есть, не хочу! Раз поздно встала, опоздала, так и значит, что есть – не буду!

Она хотела сказать другое, порезче, имея в виду, что, и спит, когда хочет, и ест – тоже, ни у кого не спрашиваясь, но вышло именно так. Тетка неожиданно смягчилась:

– Чего там, самое себя наказывать, это некоторые мамаши, за то, что ребенок лишний часок поспал, прибить готовы… А сами – по гостям… В нашем же доме все по правилу, по благожеланию… Ну, что – проспала, зато усталость сбросила. Иди, ешь и не ерепенься.

С теткой схватиться не удалось, отказываться от еды дальше было глупо, кроме того приятно, все ж, когда так уговаривают! Сухо сказала, чтобы поесть принесли ей в комнату. Тетка только рукой махнула: «А ешь, где хочешь. Так и так, все отзавтракали уже». Пока она ела, Тоня, присев по старой привычке сбоку, с упоением рассказывала о домашних делах, найдя для самой себя объяснение огненным взглядам, которые бросала на нее Лулу:

– Вчера набегалась по самое «не могу», накричалась, и поспала лишнее, с такого всегда в голове – тяжесть.

Таким образом, завтракая, Лулу узнала от нее, что в доме осталось очень мало людей, Пузырев пьет без просыпа, на него уж и рукой махнули, Катя на полевых работах вместе с другими горничными на той же оплате, – вот до чего дело дошло, а другие хозяева платят за поле меньше, так от них девушки уходят в город.

Поев, Лулу принялась разбирать вещи, откладывая что-то для переделки, а что-то – просто отдать, малы стали. Она подбежала к косяку двери, где была прошлогодняя зарубка. Ого, она выросла на целый палец.

– А это я примерю. – Не теряя резкого тона, Лулу рванула за плечики светло-бежевое, с белым галстуком и юбкой клеш и надела его без помощи, охотно подбежавшей к ней, Тони.

– Антонина, вы здесь? – в комнату постучали.

– Да, Пал Андреич, – заторопилась Тоня, кинувшись к двери.

Готовилась, готовилась, а застали врасплох. Не сообразив сделать что-нибудь получше, Лулу подбежала к Тоне и крепко прижалась, уткнувшись ей в плечо.

– Антонина, вас по всему дому разыскивает Евдокия Васильевна! Здравствуй, отчаянная Ипполита! Мышцы не болят? – Виконт обратился к Лулу, которая не отпускала пытающуюся уйти Тоню.

Под действием своих настроений «Ипполита» не поняла ни слова, но ей почудился упрек и она нерешительно ответила:

– Я больше не буду… – и поглядела на него. Этого он ждал? Он в ответ посмотрел подозрительно:

– Почему не будешь, собственно? Испугалась? Вывести Ромашку из боевой готовности?

– Да пустите же меня, барышня, слышали, зовут… – вскипела вдруг Тоня. – Стою здесь, как дурочка, перекособочившись, платье с плеча тянете… Еще и растрепавшись…– она разжала руки Лулу и убежала. Лулу этого даже как-то не заметила.

– Умоляю вас, нет! – действительно взмолилась она. – Я, правда, больше не буду!

– Ну, знаешь, Александрин! Я отказываюсь тебя понимать. А! Понял! С утра натворила что-то. Угадал?

– Нет, вчера…

Виконт еще некоторое время наблюдал за ее смятенным выражением и вдруг, резко встав, решительно заявил:

– Быстро решай, занимаемся или нет!

– Да, – выдохнула Лулу, чувствуя, как сковывающий панцирь сползает с ее души, – только одно большое-большое «да»!

– Так долой психологические изыскания. Пошли!

– Я сейчас! – Лулу подзадержалась, вспомнив его вопрос насчет « … не болят». Болела – не сильно, но ощутимо,– растертая кожа под коленями. Вот когда пригодились хлопчатобумажные гамаши, которые в обычной жизни она терпеть не могла! Даже цвет подошел – кофейный. С белыми мягкими башмачками и бежевым платьем – очень хорошо!

– Алексей Кондратьевич! – обратился Виконт к переминающемуся на лестнице Пузыреву. – Вам опять предоставляется возможность поспать – бумагами займемся потом. Я уеду часа на два.

Лулу благодарно посмотрела на него.

Они пошли на луг. Ромашка послушно шла за ними… Арно на этот раз, был оставлен дома. Виконт предложил:

– Пока добираемся до подходящего места, давай поговорим. Ты не в своей тарелке эти дни. Можешь объяснить, что тебя угнетает? Или угнетало в городе?

– Я все время была совсем одна…

– Но почему? Подруги, я не говорю о родственниках… Да! Виктор с Митей совсем рядом, в Новочеркасске и часто бывают в Ростове.

«Мануфактура Хохладжаева», февральский день, Виктор, гонящий ее прочь… Это и вспоминать долго не надо, и так все время в памяти. Прерывисто дыша от вновь переживаемой обиды, Лулу поведала о той единственной, но незабываемой встрече с братом.

Виконт остановился.

– Жаль одного – что его нет сейчас здесь… Но я уверен, – он помедлил, – да, уверен, Дмитрий повел бы себя иначе. Виктор действительно грубоват и, не смейся, застенчив. Зависим от мнений, не уверен в себе, не умеет себя поставить и это его злит.

Лулу вдруг вспомнила свою встречу с Виконтом на вокзале. Это что же, она – как Виктор? Или Виктор – как она??? – Она поглядела на Виконта широко раскрывшимися глазами.

– Что – непонятно выражаюсь? – перебил сам себя тот.

Лулу почувствовала, что краснеет и прошептала: «понятно»

В глазах Виконта промелькнула смешинка, и губы тронула улыбка, такая заразительная, что Лулу не могла не ответить ему своей, смущенной. Они некоторое время помолчали, глядя друг на друга. Потом, согнав улыбку с лица, Виконт заговорил опять:

– Гимназия, студенчество! Нет, Александрин! Это все нельзя скомкать. Распробуй, рассмотри, не ершись. И не поддавайся обстоятельствам – они сами трепещут перед натиском!

– А Софья Осиповна и господин Петров? – привела Александрин убийственный пример неподдающихся обстоятельств. Она была уже готова выпалить, что жить с ними было невыносимо, и она их ненавидит, но Виконт остановил ее энергичным взмахом руки:

– Все! Все! Я уже все про них знаю. – И продолжал после паузы:

– А книги? Тебе одиноко и с ними? Не утешают?

– Я покупаю книжки – тоненькие такие. И читаю. Только часто дурацкие какие-то продают. Я люблю, когда попадается издание: «Весь Жюль Верн» и еще Дюма.

– Ну, так это же захватывает, Александрин! Книга! Ты – в ее власти, она – в твоей.

– Потому что придумывать можно еще приключения, которые там пропустились? – догадалась Лулу.

– Именно!– от энергичного кивка волна мягких густых волос упала ему на лоб, он смахнул их и посмотрел на Лулу одобрительно. Воодушевленная его взглядом, она продолжала:

– И еще я из дома альбом взяла с картинками. Там и фигуры есть…

– Скульптура? Репродукции?

– Наверное. Я люблю, когда не просто стоят, а когда что-то делают… Вот рыбак поймал большую рыбу, она бьется, как будто совсем живая, хотя сначала каменная, а потом еще и в книжке…

– Двойное отстранение, хочешь сказать? Понятно. Жанровая и анималистическая скульптура вас привлекают, мадемуазель.

– Ой!

– Что «Ой»! Учись, пока я рядом, – он коснулся пальцем кончика ее носа, – Ладно, коней Клодта покажу, напомни! Пока обратимся к живой лошади.

Он резко свистнул:

– Видишь, сразу подтянулась, это тебе не гордец Арно, к которому надо ходить на поклон!

Смирная Ромашка нежно заржала и, подойдя, потянулась губами к карману куртки Виконта.

– Ну, есть, есть! Умница! – он погладил кобылку по морде и вытащил из кармана сахар, которым Ромашка со смаком захрупала.

– А ты? Явиться к лошади без угощения хуже, чем к классной даме без реверанса, захвати в следующий раз. Она сладкоежка.

Ах, если бы он когда-нибудь на занятиях назвал умницей ее, Лулу! Она вздохнула и принялась двумя ладонями гладить Ромашку по морде и приговаривать хорошие слова. В это время Виконт вытащил из голенища короткий хлыст, поправил седло, сняв с него и бросив в траву какие-то приспособления. Он стал абсолютно серьезен, гораздо серьезнее, чем на занятиях по арифметике…

– Слева, Александрин, только слева. Она будет стоять неподвижно. Нет, не надо строиться с лошадью в шеренгу. Если поедешь туда, – он указал на дорогу, – стань спиной к этому направлению.

– Поеду спиной вперед??? – она искренне пришла в недоумение.

– Шутки в сторону, Александрин!– он взялся за стремя и повернул его к Лулу. – Левую ногу в стремя. Твоя задача – вскочить в седло. Перемахивая правой, развернешься. Стремя впоследствии будешь поворачивать сама, правой рукой.

Так вот что он делал тогда, будучи ее «стремянным» – разворачивал стремя!

–Толчок! Смелей!

Ромашка не проявляла никакой заинтересованности к попыткам Лулу вскочить в седло. После нескольких неудач, ей удалось, вцепившись в гриву, вскарабкаться на лошадиную спину. Сверху она выжидательно посмотрела на Виконта – сейчас, наверное, можно будет поскакать!

– Ты, вероятно, прослушала, Александрин! Вскочить, я сказал, а не вползти. Улитки на винограднике прыгают резвее! Слезь!

– А может… Я пока так поезжу, а потом…

– Нет. Поводья будут в твоих руках, это пока я их придержал. Если бы не это, ты рисковала так, на одной ноге, доскакать до места назначения. Я мог бы и подсадить тебя, но лошадь презирает увальня и неудачника, в лучшем случае, признает за ним право побыть грузом. Еще раз! Вскочила, чуть сжала бока лошади – и она подчинится! Ясно? Резче толкайся правой ногой! Не бойся упасть! Потренируешься дома в кувырках через плечо. Вот таких, – отчеканивая все это, Виконт вспрыгнул в седло несколько раз сам, то просто соскакивая, то, сгруппировавшись, падая на землю. Каждый раз он делал приглашающий жест Лулу попробовать еще раз самой вскочить на лошадь.

Она ни в коем случае не хотела быть поклажей. Наверное, Ромашка думает: «вот какой-то куль взваливают!» Разве мешок она слушаться будет? Она собралась с духом и после чуть ли не десятого приглашения приступила сама. Старалась изо всех сил и запыхалась, но похвалы не дождалась.

– Устала?

– Нет, нет. Не получается же пока. – Вот как надо учить русский язык! В этот момент слова « мышцы болят» стали для Лулу понятнее всех слов на всех языках мира.

– Упорство – твой конек, – он похлопал по спине лошади и впервые за все занятие улыбнулся, да и то каким-то краем губ, – все же присядь и посмотри вверх!

Лулу шмякнулась на траву, задрала голову к синему небу и засмотрелась на белые облака. Они были привешены, как гроздья, к туго натянутому блестящему куполу.

– Там тоже виноградник! – наконец, закричала она, – и виноград белый, потому что волшебный! И можно, летая, его собирать!

– Да… – почти про себя проговорил Виконт, – в тебе это есть. Передалось. – В его голосе была такая смесь оттенков, что Лулу и не попыталась разобраться, а только убедила себя, что это похвала, и расплылась в довольной улыбке. Не подозревает же он, что ей по наследству передалось умение порхать в небесах?

Заметив эту улыбку, Виконт поднялся и неожиданно строго заявил:

– Хватит, ты отдохнула, а то потом и вовсе не уговоришь себя, хотя бы, встать с места. Пробуй еще!


Лулу толкнулась, взлетела … и очутилась в седле.

– Отлично! Еще раз!

И опять получилось! Лулу казалось, что она невесомая, она была готова прыгать еще и еще, разве, что кто-то схватит и не пустит… Ее тренер это и сделал, ухватив, шутя, за распустившуюся косу.

– Сбереги немного сил, Александрин, – пристегивая Ромашку к длинному ременному поводу, посоветовал он, – если желаешь узнать, как получать от лошади вдвое меньше неприятностей.

– А что за неприятности, мсье Виконт?

– Она будет подкидывать тебя в два раза меньше, если научишься разгружать шаг.

О, это не мешало бы! Несколько взлетов на спину лошади с последующим соприкосновением с седлом были весьма ощутимыми…

Они попали домой только, когда солнце уже начало клониться к западу, все сроки обеда были пропущены, а бедняга Пузырев успел проснуться, крепко выпить снова и вторично впасть в забытие…

– Ты ешь, Александрин, я поднимусь к себе!

Лулу послушно закивала и с готовностью уселась за стол:

– Ага. Я очень голодная, мы ведь хотели взять с собой и забыли…То-о-о-ня! – закричала она на весь дом. Тоня прибежала. Сначала узнать что произошло, а узнав, что Лулу, попросту, ликует, вторично – с подносом.

– Тоня! …Что это за катание было! Как особенно, Тонечка!.. А он говорит… упорство – конек! А потом она – покруг, покруг! Завтра нам обед, обед с собой вдогонку! Не забудь хорошенько, ладно Тонечка?

– Барышня, да что вы такое говорите? Кто – по кругу? Кому обед собирать? Вы ешьте, вот суп, жаркое тоже….

Когда Лулу поела и обрела способность объяснять связно, она рассказала, что к чему, с большим удовольствием и подробностями.

– Чудеса! Чего это Пал Андреич? Скучно ему, видать, в нашей глуши, вот и придумал себе занятие – с вами возиться!

– Почему так – «возиться»? Почему, Тоня? Ему самому нравится!

– Да разве я что говорю? Прикидываю просто. Неужто, ему папаша приказал, как мальчишку, вас учить? Небывалое дело… А то, может, и вас в офицеры готовит? – Тоня громко фыркнула.– С вашего папеньки станет! Для него девка – вроде, не человек!

– А он не такой!

– Да вы о ком это?

– Павел Андреевич! Ему девка как раз самый отъявленный человек! Я даже не попросила еще, а он уже сам безразговорно согласился!

– Кто, чего согласился? Что ты лопочешь такое несуразное? – вошедшая тетка, видимо, была в брюзгливом настроении.

– Поль Андреевич учил меня на лошади ездить! – радостно сообщила Лулу и ей.

– О, Боже святый! Ну, и фокусы он откалывает! Чудасит не в меру! Да и власть какую в доме забрал! Уезжает, приезжает, девчонку вот, без спроса увез на полдня! А может, я не велю? А? Я дома за старшую, раз брат уехал!

Лулу напряженно вслушивалась: о Виконте говорится в недовольном тоне и она этому причиной! Она стала быстренько соображать, что сказать в его оправдание и как перевести теткино недовольство на себя…

Но Виконт появился раньше, чем что-то путное пришло Лулу в голову.

– Евдокия Васильевна! Если вы не поможете с бумагами – я пропал! Какой из меня эконом?

– Пал Андреич, а Пузырев-то, что же?– В голосе тетки не было и следа ворчливого тона!

– Спит безгрешным сном. – Он улыбнулся тетушке, склонив голову к плечу, явно ища одобрения, и серьезнейшим тоном прибавил:

– Этому пора положить конец. Вы – хозяйка, вы столь опытны в делах. Решать – вам и только вам.

– Да уж, Домна не позаботится ни о доме, ни о дочери, ни о делах… Наряды, тряпки, гости – тут она дока!

Виконт посмотрел мельком на Лулу, та засияла ему навстречу глазами, и повернулся снова к Евдокии Васильевне, продолжающей разливаться о некудышних хозяйственных способностях невестки.

– Так что, поможете?

– Да уж, видно, придется – милостиво улыбнулась Евдокия Васильевна. Виконт пропустил ее в коридор и плотно прикрыл за собой дверь.




ГЛАВА 7. СКАНДАЛЫ... СКАНДАЛЫ. МАДАМ ДОМИНИК И ДАНТЕС.


Лулу сидела в своей комнате и занималась мирным, не требующим физических усилий, но очень любимым, делом. Бумажные фигурки в старинных кринолинах и камзолах разложены по всей кровати. Как жаль, что их не было в Ростове! Карандаши наточены. Можно приступать. У нее собрался целый город этих бумажных людей с «многоэтажными» именами на оборотной стороне. Она разыгрывала с ними самые сложные сюжеты. Население города отличалось необычным составом. На сто человек приходилось не менее двадцати королев, штук пять королей и значительное количество их наследников. Попадались злые колдуны и просто непорядочные люди, которые рождались из забракованных ею монархов. Ощущался небывалый недостаток не только коронованных, но и простых мужчин. Лулу терпеть не могла разрисовывать скучные камзолы и панталоны, предпочитая этому пышность женских нарядов и причесок, на худой конец пурпурные кюлоты принцев.

Сегодня Лулу поставила перед собой особенное задание: король Ричард Львиное сердце, инфанта Изабелла (хотя неизвестно, что они делают вместе в одной игре, но такие имена…) и, главный, самый сложный для исполнения персонаж – белая лошадь.

Еще рисуя, Лулу знакомилась с героями, ведя с ними неприхотливую беседу:

– Как вас зовут?

– Виконт, сударыня! – Лулу недовольно прищурилась: плоское нарисованное лицо с невероятно крупными глазами и круглым сжатым ротиком гораздо меньше походило на Виконта, чем нарисованное подобие белой лошади на Софью Осиповну. Лулу поправилась:

– Ричард, сударыня!

– Почему на вас военная форма?

Вообще-то она была на нем потому, что рисовать эполеты было все же веселее, чем обычный мужской костюм, но Ричард имел об этом собственное мнение:

– У нас идет сражение, сударыня. Мы должны ворваться в каменную башню. Но, к сожалению, пушки палят, как только появится военный.

Лулу посмотрела на кровать, где сиротливо лежало десятка два вояк. Их еще надо разделить на врагов и «наших»!

– Единственное, что нас может спасти, – продолжал Ричард, не придавая особого значения противоречивости своих ответов, – если к башне поскачет инфанта Изабелла. Я как-то научил ее отлично ездить верхом, и у нее уже ничего не болит…

– Вы что, ее в офицеры готовите? С вас станется, – упрекнула Лулу Львиное Сердце по-русски.

– Ну что вы. Она просто так чудесно все понимала и так красиво сидит в седле, и коричневые гамаши так подошли… хотя я их почти не заметил… Главное, что совершенно сама скакала! Я даже повод ей передал…

Теперь ножницы в руки, и Ричард Львиное сердце отделился от родного листа бумаги, готовый к подвигам...

Снизу уже давно раздавались какие-то необычные звуки и Лулу, не в силах больше игнорировать их, вышла на лестницу и тихонько пошла вниз.

Звук превратился в глухой натужный крик:

– Чуяло, чуяло сердце, говорила я – не идить, не идить, Петруша! Ой, Петя! Ой, Петруша! Да что же с тобой исделали? Тонька, не держи меня! Пусти меня, несчастную, пусть бы мне ноги-руки поотрывало!

Лулу, не зная, как вступиться, обняла лестничный столбик и прижалась к нему лбом.

Катя, хватая Евдокию Васильевну за руки, стремясь не то поцеловать, не то, задержать, голосила:

– Отпущайте вы меня! Я же работать и так, и так не смогу! Не отпустите – сама уйду, ничего мне больше в этой жизни не надо… Пусть хоть помрет у меня на руках!

Тетка с подчеркнутой рассудительностью отвечала, уклоняясь так, что руки Кати цеплялись уже за воздух:

– Да Бог с тобой! Людей совсем нет, кому работать? Нам тоже трудно – продукты в город поставлять и вам платить…. Мало, кого ранит на войне? Бог даст, оклемается твой благоверный. В госпитале, не под забором лежит. И чего ты в доме делаешь, я же тебя за реку на работу послала?


Но Катерина кричала, не переставая, и, видно, обрывая все концы, все больше срывалась на обвинения и проклятия.

Лулу преисполнилась страхом, смешанным с жалостью, отчего глаза ее открывались все шире и шире, а нос заложило. В памяти тут же встала картина прощания с солдатами и та же Катя, припавшая к мужу. Но там помочь было нечем. Может быть, здесь, в доме, получится… Лулу выдвинулась ближе к переднему плану и приготовилась вступить в разговор. Виконт тоже спускался с лестницы, приближаясь к месту событий и оглядывая исподлобья группку, состоящую из тетушки, Тони и Катерины. Но прежде он достиг линии, на которой приостановилась Лулу, и на ходу тихо заметил:

– Александрин, поднимись к себе. Сейчас же.

Лулу, оробевшая от строгости его тона и от слез взрослой женщины, поспешила незаметно уйти с места событий. Однако весь остаток дня она находилась под впечатлением. Не могла больше играть, отложила одну за другой три книги… Как всегда в минуту смятения или недовольства собой обратилась к задачнику Евтушевского.

Даже ночью, во сне, вместе с лугами, конями и белыми гроздьями облаков, ей виделась рыдающая женщина, холодное, недовольное лицо тетушки и строгий потемневший взгляд Виконта. Со всем этим чередовались три основных правила арифметики…

Утром спокойнее не стало… Лулу уже знала, что «тихой обителью» дом в Раздольном не назовешь, но чтобы засыпать и просыпаться со скандалами…

Голос тетки на этот раз мешался с хорошо знакомыми хриплыми криками. Маман приехала, – сообразила Лулу, сейчас об учебе и табеле будет спрашивать. Она содрогнулась. Теперь, когда ей было что терять, от матери исходила очень серьезная угроза. Запретит! Инстинктивно покрепче завернулась в одеяло, но долго пролежать под его защитой и подумать не удалось. В комнату, постучав, вошла незнакомая светловолосая девица в привычном для горничных дома Курнаковых коричневом платье.

Лулу от удивления села в кровати:

– Ой, а где Тоня?

– А тебе что, милчка, все знать нужно?

– Да кто же вы такая? – немедленно вскипела Лулу.

– Хватит, что я перед мамашей отчитываюсь… Вставай, давай, милаша, тебя одеть велели, – в нос проговорила девица.

– Но я должна знать хотя бы ваше имя? – упрямо приставала Лулу.

– Ну, Вера, чего еще спросишь?

– Ничего, идите, оденусь сама! – Лулу мобилизовала всю свою надменность.

– Ой, напугала! Мне ж лучше!

Девушка закрыла за собой дверь. Где же Тоня? Почему вместо нее явилась эта особа с наглыми глазами и невнятным говорком? Наспех нацепив платье, Лулу бегом отправилась на разведку. Но для того, чтобы понять происходящее, подходить к эпицентру вулкана, бушевавшего в доме, было абсолютно необязательно.

– Ты думаешь, если тебя здесь поселили, так ты мне указ??? Мой дом, в приданое мне отказан. Ежели я вдова, и с братом поделилась, так ты командовать вздумала? Ноги ее здесь не будет! – басила тетка.

– Как ви сметь? Это мой девюшка, как? Я не мог взять кого хочешь мне? Oh, mon Dieu![30] За что мне этот мук? Грюбий, злой женщин! – как в истерике, вскрикивала Доминик.

– Кого привезла! По роже видно, что за тварь! Выбрала, ничего не скажешь. Может, для тебя она и хороша! Всяк на свой аршин меряет!!!

– Вы мне дали оскорблений, я буду написать Виктор! Ви живьете на наш деньги!!!

Лулу попятилась... Но… может быть, они увидят ее и не будут так кричать, тетушка уже багровая, а у маман слезы текут по лицу. Лулу тихонько приоткрыла дверь и вошла.

Мать с мокрым, перекошенным лицом, с упавшим на плечо тяжелым узлом волос, наполовину переодетая в домашнее, стояла, не находя больше слов, посреди комнаты перед теткой, воинственно упершей кулаки в бока. Мать показалась Лулу слабее…

– Мамá, – тихо позвала Лулу, – а я уже приехала!

– Что-о-о! Кто разрешиль??? Как ти сметь??? Пошел вон отсюда! Ни шаг за порог свой комнат!

Лулу вылетела, как ошпаренная, не дожидаясь заступничества тетки, которое почти наверняка бы последовало. Ну зачем сунулась? Ведь знала, что маман рассердится… А теперь, что же? Запрут? Запрут??

Но ее вторжение возымело действие, за дверью больше не кричали. Прозвенел колокольчик, вызывающий горничную.

Мимо Лулу пронеслась, зажав голову руками, маман, навстречу торопилась Тоня. Лулу радостно окликнула ее по имени, но Тоня только приложила палец к губам: «т-с-с, барышня!» – и проскользнула в дверь. Некоторое время из комнаты доносились распоряжения тетки, а потом Тоня вышла и, не дожидаясь вопросов, потянула Лулу за рукав:

– Барышня, чего скажу! Теперь не я с вами буду! Маменька-то ваша новую наняла, с Миллерова! Да такую! Форсит… А Евдокия Васильевна как ее увидала, так лицо у ней и перевернулось. И в крик! Даже я забоялась там быть – так они кричали увесисто! А щас меня вызвала и говорит: сама к ней – это к маменьке вашей, не заявляйся и той – это форсунье, значит, – скажи, что б мне на глаза не попадалась! Вроде как поделили нас! – Тоня едва договорила и побежала на кухню.

Лулу не смогла даже спросить ничего. Вот, не успела и нескольких дней тут прожить, только поверила в хорошее, и пожалуйста – неприятность! По утрам к ней будет приходить эта нахальная девушка. Разве с ней поговоришь, как с Тоней? Ничего, Лулу будет сама пораньше одеваться и уходить разговаривать с Тоней, когда ей захочется. По утрам маман долго спит и не узнает.

– Александра!– раскатился голос тетки. Высунувшись в дверь, она продолжила нарочито громко:

– Ну, конечно, небось, до сих пор ты голодная не бегала, теперь, ясно, другие порядки, материнскую заботу сразу видать! Ничего, племянница, пока тетка жива, с голоду не помрешь. Иди, я накормлю тебя.

Лулу с интересом поглядела на тетку: не похоже, что она говорит это ей. Смотрит куда-то поверх …

Евдокия Васильевна энергично позвонила:

– Антонина, собирай на стол, и этой девке скажи, чтобы госпожу свою звала, де мол, к столу можно… А ее самое не надо здесь, без нее подадут. Павла Андреича пригласи, он, как, вернулся из станицы?

– Щас, щас, Евдокия Васильевна!– Тоня исчезла в дверном проеме.

Подталкиваемая мощной дланью тетки, Лулу оказалась у стола первая. Евдокия Васильевна или не заметила, или нарочито противилась приказанию Доминик относительно дочери.

– О, боже, еще и этот малолеток сейчас заявится. Курнаковского в нем ни на грош! – Тетка опять обращалась неизвестно к кому.

Лулу, разглядывая плетеную серебряную хлебницу, помалкивала. Она не знала, как развернутся события. С традиционным: «Я не опоздал?» на пороге показался Виконт. Лулу подскочила на месте:

– Здравствуйте! Доброе утро!

– Добрый день, – отозвался Шаховской, слегка поклонившись в сторону тетки.

– Садитесь, Павел Андреевич! Я говорю, в кого это Николашка такой уродился? Как будто не мальчишка, да и не девчонка, а, пожалуй, попик малолетний. Вот, попик – это точно про него. Гундит, гундит, спасу нет! А? Что скажете? Вам ведь его учить скоро придется?

– Ничего, выправится. – Виконт снял с подноса Тони большой кофейник.

– Ви будете ответить за мой расколовши голёва! Это боль … невозможни… – поджав губы, Доминик прошла к своему месту.

– Bonjour, Madame[31].

Виконт привстал и подвинул ей стул, на который, однако, немедленно залез мальчик и потянулся к чашке. Доминик уселась рядом, не дождавшись, что кто-то придвинет ей другой стул. Никто и не пытался. Доминик явно сердилась, ноздри ее раздувались от гнева, но мальчику замечания не сделала, а обрушилась на смуглую няньку-бельгийку – эта молчаливая особа была постоянно при Коко, и Лулу с ней никогда и словом не перемолвилась:

– Вы плохо смотрите за ребенком, я выгоню вас, идите отсюда, почистите ему обувь, от вас нет никакого толка!

Она выбрасывала злые слова, пока девушка не ушла, втянув голову в плечи и сжав руки на животе. Лулу, стараясь не попасть в поле зрения матери, пила чай. Как жаль, что ее место рядом с теткой, у всех на виду. Тоня, косясь на молодую хозяйку, ставила на стол принесенное. Доминик сверкала на нее глазами, но не обращалась.

– Молодец, Антонина! Расторопна! Все у нее спорится, на-ка вот тебе, – Евдокия Васильевна демонстративно извлекла из кармана рубль.

– Ребенку салфет, кто подать будет? Может я сам за ним пошель?– сквозь зубы процедила Доминик.

Цзынь!– с головы Коко соскользнуло хрустальное блюдце, которое он, несмотря на наличие в нем варенья, прилаживал себе на голову уже минут пять. Слетая, оно перепачкало материнский бок и, соприкоснувшись с полом, разлетелось вдребезги. Сиди он ближе к тетке, не миновать ему подзатыльника. Евдокия Васильевна и так угрожающе приподнялась над столом. Коко, не на шутку струсив, заревел и прижался к матери. Та пересадила его себе на колени и стала успокаивать, гладя по голове и целуя, крепче и крепче.

Что тут наделала тетушка, вовсе не желая Лулу зла! Махнув в сердцах рукой после порыва наподдать Коко, встала и, вроде, направилась к двери, но последнее слово решила все же оставить за собой…

– Вот, – сказала она, – вот! На девчонку плюешь, а мальчишку портишь! Верно, брат говорит – няньки, тряпки, нежности телячьи из него бабу делают!

Доминик подняла взгляд на Лулу, и он оказался таким тяжелым…

– Я на девчонка не плюваль! Я ее буду разносить на все сторона – мой рук еще не дошель! Я ей сказаль – в комнату, не поняль, – голос Доминик достиг максимального визга, – я ее туда носом, носом!!! Она, как гадин, вел себя у знакомий человек! Мне господин Петров – этот благодьетель, – письмовно сказаль!

Лулу, не закончив завтрак, поспешно вылезла из-за стола, намереваясь уйти вслед за теткой, которая вышла только сейчас.

Однако Доминик крепко вцепилась пальцами в ухо Лулу, пригибая ее лицо к столу, и выкрикивала уже на родном языке:

–Ты где-то целыми днями шаталась, хамила за благодеяния!!! Вещи портила! Все хотят отделаться от тебя!!! Подлая девчонка, кто сможет тебя терпеть, такую отвратительную? Ты думала, я не узнаю, что ты вытворяла? Все книжки твои изорву! – все более распалялась Доминик, а Лулу оставалось только мотать головой вслед за ее рукой, чтобы облегчить боль в ухе.

Виконт с шумом отодвинул стул, резко поднялся и пошел к выходу:

– Мадам, успокойтесь! Стоит ли? Столько нервов! – бросил он на ходу. Как всегда, его негромкий голос прозвучал четко и внятно. Доминик прервала свой визг, пальцы ослабили хватку. Она уставилась на Виконта. Лулу улучила минуту и вырвалась, а Коко схватил мать за руку, видимо, испугавшись тона Шаховского. Мадам отвела глаза и стала поспешно счищать с головы Коко остатки варенья.

Но, вырвавшись, Лулу не обрадовалась свободе. Потерянная, уничтоженная, с горящим ухом, она стояла посреди столовой, ожидая сквозь тоску и стыд нового шквала. Вдруг, заметив, что Виконт уже совсем близко к двери, она сорвалась с места, подбежала к нему и крепко прижалась к его поясу. Остановленный таким способом, Виконт непроизвольно обхватил ее свободной рукой за плечи, нахмурившись, посмотрел сверху на кудрявый затылок:

– Ну, что ты? Совсем растерялась?

Придерживая Коко, лезущего теперь на стол, Доминик, не в силах осмыслить происходящее, широко открыла глаза и сказала:

– Ах, Поль, вы не знаете …

Но Виконт, не проявив желания что-либо узнать, постоял еще секунду, будто в раздумье, а затем решительно вышел, уводя с собой Лулу. Только в библиотеке, куда они пришли, она решилась поднять глаза на своего спутника… Ей показалось, что лицо у него злое.

– Так, – оторвался он от своих мыслей, – что теперь?

Она не знала, что теперь:

– Что хотите… А я в комнату к себе? Пойти? А вы – по делам должны? – запинаясь, пробормотала она.

– Почему по делам? Кому должен? Я свободен сейчас, – сказал он и, скользнув по ней взглядом, добавил, словно продолжая давно начатый разговор, – я знаю, что тебе почитать. Пушкина. Только не вспоминай, пожалуйста, свою хрестоматию. Я почитаю тебе НАСТОЯЩЕГО ПУШКИНА. – Он снял с полки маленький черный томик, тисненный золотом.

Лулу, не садясь, нерешительно посмотрела вокруг, настороженно прислушалась к шорохам в коридоре. А если сюда придет маман и опять станет кричать? Она же не сможет ее остановить, не сможет заставить не произносить этих злых и постыдных слов.

– Садись поудобнее! – Виконт толкнул ее слегка в кожаное кресло, и она послушно шлепнулась, сразу почувствовав себя лучше: сзади спинка, с боков – высокие подлокотники, а прямо перед ней в такое же кресло опустился он сам, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу. Во всем этом не было ни капли напряжения, и до Лулу все яснее и яснее стали доходить размеренные прекрасные слова. Он читал спокойно, почти наизусть, лишь изредка опуская глаза в книгу. Оказалось, что его манера говорить, слегка акцентируя каждое слово, присущие ему восходящие интонации удивительно подходили к чтению стихов, придавали им особую естественную красоту. Лулу с каждым словом наполнялась все большим восторгом. Он прочел одно, другое. На словах «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия...» перед ее мысленным взором встал знакомый и незнакомый величественный город, уже почти любимый, даруемый ей защитником и другом.

–Вы бы хотели вернуться туда? Очень? Значит, вы скоро уедете? – спросила Лулу тоненьким голосом, когда чудесные слова утихли.

– Почему скоро? Пока такой возможности нет.

Лулу перевела дыхание.

– А как же эти все слова получались в голове у Пушкина? Такими шеренгами волшебными приходили?

– Откуда берется все гениальное? От Бога. Это редкость, даровано единицам. Вот – Пушкину. И что происходит в голове у творца, как это рождается – не знает никто. Волшебство? Да, подходящее слово.

– А Пушкин уже давно умер?

– Он не умер. Он погиб.

– На войне?

– Нет, на какой войне? На дуэли. Его убил Дантес! Представь, Елена Александровна, говоря о дуэли Пушкина, всегда плакала.

– А мы в этом все-таки совсем разные с ней… Я вот совсем редко плачу и от такого не стала бы… А он что – француз, как дед Антуан, как маман??

– Француз, служил в России, в Кавалергардском полку, шалый, четыре десятка взысканий по службе. У Пушкина, видишь ли, была юная красавица – жена, и Дантес сумел произвести на нее впечатление.

– Это она виновата! Какое впечатление, когда – Пушкин???

– Ну, женщина, почти девочка, что ее винить.

– А другие? Дантеса этого товарищи? Родители? Он чтό им – не позор семьи? Они не сказали: Это же – Пушкин, гений! Извинись, сейчас же!?

– Александрин, способность распознать в человеке гения и приложить к нему особые мерки – тоже дар небес, и тоже – удел немногих. Ну, пусть не единиц – десятков. А большинство – это ...

Он провел пальцем резкую черту в воздухе, и Лулу показалось, что он и скажет сейчас что-то резкое, но он закончил спокойно:

–... а большинству – это не дано. Нет, останавливать Дантеса не стал никто. Друзья поддержали его и участвовали в гнусной проделке, разослав издевательское письмо о Пушкине многим адресатам. А приемный отец Дантеса, нидерландский дипломат... Ты знаешь, что он сделал? Разжег вновь ссору, когда ее почти удалось погасить.

– Дурак какой!!!

– Не спорю.

– И… Пушкина застрелили? Этот Дантес? Сразу?

– Да сразу. С одного выстрела, но умер он не там, а у себя дома, на Мойке.

– Мойка?

– Река в Петербурге, ее набережную называют так же.

– Он успел сказать жене, что она – предательница?

– Ну что ты, Александрин, он даже не хотел пугать ее стонами. Знал, что пропадает, и боялся оставить беззащитной.

Слезы, которым, видимо, не было, часом раньше, дела до острых ногтей Доминик, впившихся в беспомощное ухо, полились сплошным ручьем. Виконт, сообщавший печальные подробности довольно бесстрастно, по крайней мере, спокойно, замолк и с некоторым удовлетворением завершил:

– Так что, позволь мне судить, кто на кого похож!

Обиды и унижения сегодняшнего дня на миг промелькнули в сознании Лулу и показались ей мелкими и ничтожными. Не стоит же из-за всего этого вызывать мать на дуэль? А вот Виконт мог пострадать на дуэли, где-нибудь в своих странствиях …

– Это ссора, как у вас, когда вы были в Италии?

– Александрин, – выдохнул он и засмеялся, – разве речь обо мне? Это кощунство! Сопоставляй величины!

Ну, раз он не хочет говорить сейчас о себе, пусть расскажет еще о поэтах, лишь бы говорил. Лишь бы не ушел!

И Виконт действительно рассказывал еще долго, часа полтора, до тех пор, пока истомившийся Пузырев не рискнул вызвать его из библиотеки. Лулу пошла к себе в комнату. Ей было что обдумать и чем заняться...


ГЛАВА 8. ВАЖНЕЕ ВЕРКИ И МАМАН.


– А, милчка, ты-то мне и нужна – чья-то рука фамильярно похлопала ее по спине.

– Для чего? – нетерпеливо отозвалась Лулу, не сомневаясь, что это Вера, и продолжая восхождение с первого этажа на второй.

– Отчего ты такая сердитая? – вкрадчиво проговорила новая горничная. – Я твои наряды хотела пересмотреть…

– Смотрите…– не задерживаясь, равнодушно ответила Лулу.

– У-у, какая смешная! Без тебя нельзя. Может, там оживить чего или подправить. Я, не смотри, я и у модистки поработала, умею! Так бантик какой прицеплю – другое платье! Ты что, наряжаться не любишь? Пошли, пошли, милчка, я тебя красоточкой сделаю!

Все еще нехотя, но уже несколько заинтересованная, Лулу развернулась в сторону своей комнаты.

Но особого усердия в пересмотре платьев Вера не проявила. Наскоро передвинув все вешалки, она извлекла почему-то гимназическую форму и заявила, что на ней нужно освежить воротник.

Так, значит ничего интересного. Лулу, хмуро глянув на ненавистную форму, направилась к дверям.

– Да постой, говорю же тебе, хочу кое-что померить. Куда бежишь? На пожар, что ли? Вот скажи, лучше… Кто этот молодой, что с вами кушает? Брат, что ли твоей мамаши? Еще наверху живет… Ты что, не понимаешь, о ком говорю? Ну, не тот плюгавый Алексей, или как там его, а другой, высокий довольно, и одет так по-господски…

Лулу прекрасно поняла о ком речь, потому и остановилась, как вкопанная…

– Как это кто? Это же Вик… ой!… то есть Шаховской Поль Андреевич!

– Да, вот-вот, я тоже так слыхала. А чего еще – Поль? Не русский, что ли? Как мать, французик? Вроде, скорее на поляка смахивает, или на чеха? Я, как война началась, разобралась в них… Да ты сядь, что стоишь? Хочешь, кружевной прилажу?

– Это форма. Не разрешают.

– Ну, на другое прилажу, какая разница? Давай, давай, не таи, не томи: не русский?

– Русский. Это просто так зовут, и он не брат совсем никому. Маман не брат.

– А он ничего, симпатяга, и фигура такая… правда? Или не понимаешь еще ничего? Даже красавчик, подбородок какой, видала?

Лулу испытывала какое-то двойственное чувство: поговорить о Виконте – это такое интересное дело, но тон разговора смущает.

Она все же не ушла и сдержанно объяснила самое простое:

– Он тут учитель моих братьев и меня.

–Так он просто гувернер! – Вера, как будто, чему-то обрадовалась. – А заносчивый-то какой! А сам – нашего поля ягода!

Озадаченная, Лулу замолчала. Виконт – ягода? Чья и почему?

– Подумайте, и не глядит, и не повернется. А сам-то – невелика птица!

И птица еще? Но это выражение хотя бы понятно, и Лулу закипела возмущением:

– Я не хочу больше ничего перебирать и вообще сидеть здесь!

– Да чего ты, как на иголках? Ты вот чего скажи…Сейчас он что, тебя только обучает? Не младенца же этого вашего… А то просто, видно, болтается! Или причина есть, что хозяйка разрешает?

Сама виновата, казнилась Лулу, выложила все с первого раза. Но теперь и минуты она здесь не останется…

– Идти надо. Хотите – сами смотрите платья! – Лулу в сердцах хлопнула дверью, ей было досадно, что не ответила как следует. Как смéла эта девица с быстрыми горчичными глазами и крупным улыбчивым ртом говорить о Виконте подобным образом?? Злая на себя, Лулу должна была признать, что просто потерялась от развязного Вериного говорка.

Тетка позвала ее мотать нитки, и это было хорошо, все равно настроение сбито. За однообразной работой под ровное воркотание Евдокии Васильевны досада потихоньку улетучилась.

Хорошо, что тетка позвала ее, а то день бы начался и закончился вредной Веркой! Потом перед внутренним взором Лулу проплыли рука об руку маман и Дантес, потом, как всегда перед сном, река, луг, размеренный ход лошади… Она ощущала это движение так же, как бывает после долгого раскачивания на качелях. Такой длиннющий был день сегодня… Глаза стали слипаться, она мотала нить все медленнее, чисто механически. Тетка, заметив это, отправила ее спать.

Утро явилось яркое, полное новых начал. Лулу порадовалась, что солнце приходит к ней в комнатку, просачиваясь через многослойный ажур листвы. Даже поросячий цвет занавесок облагораживается, не говоря уже о том, что не так палит.

Скорее, скорее под кран – жарко, сил нет терпеть. Лулу стянула ночную рубашку, влезла в самое открытое платье и сунула голову под воду. Холодные струйки побежали за шиворот, и от этого нахлынуло веселье. Набрав воды в ладонь, она с силой дунула в нее. Сколько брызг! За плеском услышала, что в дверь постучали. Как здорово! Это Тоня, пришла пораньше, чтобы опередить Веру! Крикнув «да!», она выждала момент, когда Тоня должна была оказаться прямо за спиной и плеснула из-за плеча полную пригоршню воды. Сразу отскочила, готовясь получить ответную порцию – в жару они еще с прошлого года часто играли так. Но вместо Тони увидела Виконта, отряхивающего рубашку, от гладкого материала которой капли разлетались совсем целенькими.

– Безобразница! Так-то ты встречаешь гостей? – он метнулся к крану. Радостно завизжав, Лулу кинулась прятаться за креслами.

– Позволь и мне быть вежливым! – высунувшаяся Лулу получила ответный душ.

– После этого крещения можем говорить на равных. – Виконт сел верхом на стул. – Ты знаешь, для чего я пришел?

– Нет! – Лулу сдерживала смех, подпрыгивая от нетерпения.

– Нерадивая ученица! Ты даже не вспоминаешь об уроках!

– О каких уроках? С вами?

– А с кем же еще? Я простаиваю без повторения пройденного, так вы изволили выразиться, не правда ли?

А! Речь о верховой езде! Лулу подпрыгнула повыше:

– Едем, сейчас же едем!

– Сейчас же едем!– передразнил он ее тоненьким голосом и, повернувшись, уселся на стул, как следует. – Я, например, плотно позавтракал, а ты …

В этот момент, рассеянно щурясь, в комнату вошла Доминик. Виконт поднялся и дурашливое выражение лица сменилось обычным. Лулу непроизвольно вздрогнула и отряхнула платье.

– Мсье? Вы здесь? – удивилась Доминик и гневно развернулась к Лулу:

– Ты что, каждый день не даешь мсье покоя? Зачем ты вертишься около него, зазываешь к себе, ты что, не понимаешь, как это неприлично? Ах, Поль, простите, она так безобразно вела себя с вами вчера, цеплялась, мне было стыдно за нее. Ради меня, вы забудете это развязное поведение?

– Мадам, к чему вспоминать? Я тоже был буквально в ужасе. Я себе не прощу, если еще, хоть раз, допущу подобную сцену! – Он взял Доминик под руку и повел к двери. – И вообще я не понимаю, зачем вам так жестоко терзать себя из-за дочери? Она в доме, ей ничего не угрожает, пример с вас можно брать… и на расстоянии… Неужели эта возня с гимназией и родственниками так вас занимает? Это не для ВАС, это – удел матерей-дурнушек, – голос Шаховского как бы обволакивал, – воспользуйтесь разрешением Виктора и поручите заботы мне, уж я не потрачу на девочку ни лишнего времени, ни лишних нервов…

– Так вы здесь из-за меня? От сочувствия ко мне... Желания облегчить мне бремя...Вы разволновались из-за меня? Я поняла... Как это мило с вашей стороны… Проводите меня отсюда Поль…Мне что-то нехорошо … Головокружение, друг мой, как вы думаете, что мне поможет?

Лулу напрягала слух, не понимая как отнестись к этим едва слышным словам, почти шепоту. Виконт повернулся к ней и громче сказал:

– Завтракай. Не будем тебе мешать.– Продолжая тихо что-то говорить, он распахнул перед Доминик дверь и придержал портьеру.

Лулу спустилась в столовую и уселась за еще накрытый стол. Верить Виконту или нет? Неужели, отныне вместо матери воспитывать ее будет он? И маман не возражает, напротив, перестала обращать на нее внимание немедленно и охотно?

В столовой Евдокия Васильевна придвинула Лулу чашку какао, рулет на нарядной тарелочке и ушла, только один раз проворчав, что племянница не ест со всеми. Видимо, уже почти смирилась с этим. Лулу только начала жевать, как увидела Виконта в дверном проеме, уже без маман. Даже подавилась от неожиданности, он что, бегом отвел ее?

– Не торопись, – Виконт отошел к открытому окну и присел на подоконник, читая какую-то бумагу. Дверь приоткрылась, и в щели показался широконький курносый носик Веры, после чего она вся втянулась в комнату, с непринужденным видом прошла к аквариуму, захватив со стола горбушку хлеба.

Лулу, провожавшая ее взглядом, заметила, что она разглядывает Шаховского. Вера нарушила молчание:

– Слуш, милок, что ты там скучаешь? Может, на рыбок посмотришь? – Виконт поднял глаза от бумаги, в которой что-то отмечал, держа ее на колене, и воззрился на Веру с удивлением:

– Это вы ко мне обращаетесь?

– Ишь, догадливый какой! Рыбок, говорю, иди, покорми со мной, глянь, какие хорошенькие! Особо тот, со здоровым подвеском, что за полосаткой бегает!

Выражение у Виконта мало изменилось, но Лулу почувствовала, что он недоволен.

– Вас что, – начал он тихо, – взяли для обслуживания аквариума? Да еще не объяснив, что хлебом можно загубить рыб? – он встал с подоконника. – Ступайте, помогите Антонине, она перегружена. Ты позавтракала, Александрин?

Уязвленная Вера пробормотала:

– Еще чего, сейчас, разбежалась по вашим поручениям…

– Как-как? – удивился Шаховской, тихий голос которого незаметно окреп. – Вы что, нарываетесь на неприятности? Намерены взять расчет? – Лицо у него отвердело, глаза потеряли свою прозрачность, и Лулу вдруг поняла, что сейчас обнаружится тот самый его «взрывной» характер, который, бывало, упоминала Тоня. Но тут Виконт, заметил ее расширившиеся глаза, и выражение его лица поменялось, как будто щелкнул какой-то выключатель.

Сбитая с толку Вера, пожимая ладонь ладонью и часто облизывая остреньким языком губы, сбавила тон:

– Какой еще расчет, лан, пойду, посмотрю, чего там ваша Антонина… Только я ж при хозяйке…

Она замешкалась в комнате, а Виконт продолжил, хоть и жестко, но уже с некоторой долей шутки, которая была не очевидной, но слышимой для Лулу:

– У мадам вам пока делать нечего. До шести-семи она отдыхает, у вас хватит времени позаботиться о крыжовенной огневке. Вы знаете, что это такое?

– Нет, вроде, не обучена…

– Как и многому другому, заметьте! Ваша хозяйка, большая любительница крыжовенного варенья, будет довольна, если вы освободите кусты от этого вредителя. Делается это вручную, двенадцать кустов с северо-запада от ворот сада. Вам покажут. Снимать надо гусениц и паутину, переоденьтесь в свое. Не будет выполнено к шести – найму исполнителя в станице за счет половины вашего жалованья. И отправляйтесь поживее, пока я не вспомнил, что и стоки на заднем дворе засорились, а конюхи в разъезде. Кустики это все же почти цветы. А вы все-таки… женщина.

Вера хотела что-то сказать, но наткнувшись взглядом на затылок отвернувшегося от нее Шаховского, вышла. Он тоже не задержался, а, прихватив с собой преисполнившуюся чувством собственной значительности Лулу, отправился вон из дома.


ГЛАВА 9 РАНЕНАЯ ГЕРОИНЯ И ГАЛЕРЕЯ КРАСАВЦЕВ


...Беленькая Ромашка шла чуть впереди спесивца Арно. Ежедневные уроки в течение двух недель пошли впрок, Александрин гордо восседала в седле. Собственно, не гордо восседать и не могла, так как при малейшем сгибании спины, слышала сзади напоминающий оклик.

Она слушалась беспрекословно, еще бы! Сегодня Виконт объявил, что раз они отправились с утра, взяли с собой припасы, то можно заехать подальше. Это значит увидеть незнакомые места!

– Привал! – прокричал Виконт и спрыгнул на землю, не подавая ей руки, как сделал бы раньше. – Сегодня ты побила рекорд, так долго была в седле и неплохо держалась. Смотри, Ромашка запылилась. Пойду, помою, а то у нее пропадет аппетит.

Он взял лошадь за поводья и, не оглядываясь, пошел к речке. Возбужденная похвалой своего наставника, Лулу смело подошла к Арно: что, если его тоже повести искупать? Она хорошо держится в седле – вот будет красиво, когда она подъедет к Виконту верхом на Арно! Она уцепилась за высокую холку и попыталась взлететь одним махом, как учил Виконт. Но жеребец всхрапнул, внезапно дернул. Лулу, вскрикнув, отлетела метра на два и упала ничком на гальку. В первую секунду ощутила только испуг. Даже пошевелиться боялась. Наконец, приподнялась на руке и увидела подбегающего Виконта:

– Допрыгалась? Больно? Где?– с тревогой спросил он, опускаясь на корточки.

Лулу уселась и, осмотрев себя, судорожно вздохнула.

– Нет, ничего, – это было неправдой, но она старалась не морщиться и не признавалась, боясь, что он немедленно отвезет ее домой и не будет брать с собой.

– Ничего! А это?– он осторожно разогнул ей ноги. На обоих коленях, чуть ниже плотных штанишек, которыми она в такие жаркие дни успешно заменяла знаменитые коричневые гамаши, были огромные ссадины, содрана была и кожа на руках.– Как ты падала, объясни мне? Забыла, как надо? Потерпи…

Он намочил платок чем-то из маленькой фляги и стер кровь с ее колен и ладоней. На несколько минут боль стала еще нестерпимей, но тут же начала утихать. Взяв другой платок, свой, как всегда, белоснежный, разорвал его и перевязал ссадины. Посмотрел на Лулу, улыбнулся и расправил на повязках бантики.

– Ну, все! Арно, бандит, гуляет, как ни в чем не бывало. А ты молодец, я, признаться, ожидал потока слез.

– Я никогда не плачу!– стиснув зубы, заявила Лулу.

– Рад слышать, но должен тебя предупредить, что если ты хоть раз повторишь свои опыты с Арно, нашим поездкам – конец! А теперь тебе надо посидеть спокойно. Поедим пока.

В пергаментном пакете оказались котлеты с хлебом, ранние огурцы, зеленый лук, грецкие орехи. Лулу чувствуя себя хозяйкой на званом ужине, деловито разложила котлеты по ломтикам хлеба. Стараясь не поглощать еду слишком поспешно, степенно сказала:

– Я люблю с горчицей, Правда, жаль, что ее нет?

– Ничего, и так вкусно. Вообще, я больше люблю сладкое, чем горькое.

Он зажал в кулаке орехи и раздавил один о другой. Лулу, отложив котлету, занялась вытаскиванием ядрышек.

– Скоро ехать! Болит еще? – кивнул он на ее забинтованные колени.

Она замотала головой. Ей и вправду уже почти не было больно.

– Тянет только немного. Это – неважно. Вот в Ростове я видела раненых, они все перевязанные, а некоторых прямо на телегах по городу везли… Кому это нужно, чтобы солдат ранили и убивали? Не простым же людям! – Ей вдруг припомнились разговоры Тани с Катей Кондратюк, к которым она прислушивалась в последние месяцы там, в Ростове.

– Э! Люди во все времена устраивали бойни, придумав приличный повод. Не стоит копаться в причинах, тебе особенно, – он оглянулся, – Арно сегодня окончательно разбезобразничался, теперь его в реку понесло. Стой! – он вскочил и побежал к реке, на ходу приказав: – Александрин, не вздумай вставать!

Он вернулся, слегка запыхавшись, ведя в поводу игриво взбрыкивающего Арно, и разминая что-то в руке.

– Фу, поиграться ему захотелось!– он опустился на траву, вытянув, как всегда, одну ногу. Лулу снова принялась за котлетку. – Зато смотри, какая находка!

Она вытянула шею и увидела у него на раскрытой ладони... кусок земли.

– Ой, что же в этом такого?

– Это всего-навсего глина, но здесь – все. Заказывай!

– А-а-а, чтобы лепить. Вы сами будете? Вылепите меня!

–Тебя. – Виконт критически прищурился на нее. – Можно попробовать, только материала маловато. – Он принялся медленно и сосредоточенно менять форму комочка, поворачивая его в ладонях.

– Расскажи мне пока что-нибудь. Что ты там читала, «Капитана Гранта?»

– А вы это разве не читали? – подозрительно спросила Лулу.

– Ну, читал, забыл, – отмахнулся он.

Лулу принялась рассказывать сначала застенчиво, а потом все больше увлекаясь. Виконт опустил свою работу и смотрел, как она самозабвенно изображала Роберта Гранта.

– Интересно рассказываешь,– проговорил он, когда она остановилась.

– Ох, я уже охрипла, – смущенно засмеялась Лулу и потянулась взглянуть. Интересно, она получилась красивой?

– Держи! – в руках у нее оказалась влажная красноватая фигурка: тоненькая девочка, изогнувшись, приподнялась на коленях, порывисто взмахнула руками, голова запрокинута. Волосы развеваются. Лулу никогда не представляла себя такой изящной и гибкой! Удивительно, лица не видно, но можно поклясться, что вылепленная девочка кричит что-то и, наверное, радостное!

Она посмотрела восхищенно на Виконта, тот тоже слегка откинув голову, рассматривал их вместе: Лулу и свое произведение.

– В глине, на такой крошке, трудно четко передать детали. Так, намек.

– А мне очень нравится. Кажется, сейчас вскочит!

– Ты сама-то не вскакивай, раненая героиня! Значит, нравится? Что ж, приятно!

– Вы мне ее дадите?

– К чему? Потом сделаю потщательнее, обожгу.

– Ну, потом еще, а эту возьму. Пожалуйста! – запросила Лулу. – Ведь хорошо получилось и быстро!

– Дело твое. Только не воображай, будто на скорую руку можно создать нечто путное. Это просто игрушка, баловство.

Лулу кивнула и со всеми предосторожностями, чтобы не смялась, уложила фигурку в карман.

– Пора! – Виконт прикрепил Ромашку к Арно за уздечку. Лулу, кряхтя, поднялась. Виконт, сев на коня, поднял Лулу за талию и осторожно посадил перед собой,

– Что вы наделали?!

– Что такое, задел?

– Все испортилось. – Лулу горестно разглядывала смятую фигурку.

– Ах, это! Ерунда, какая!

Колени противно саднили при движении, кожу тянуло, а неприятность с глиняной поделкой довершила дело – ей захотелось плакать и, чтобы этого не делать, она стала хныкать, привалившись лбом к плечу Виконта:

– Я сама хотела… На Ромашке… Не болит уже ничего… А вы меня не спросили… как кулек какой-то… кровь, ведь, не идет уже… сами подарили и сами испортили…

– Не капризничай, Лулуша, – он забрал в руку ее волосы, слегка покачал ей голову из стороны в сторону и оставил руку на ее голове. Лулу притихла. Постепенно глаза у нее закрылись, и она погрузилась в приятную, несмотря на ссадины, дрему.

–…Ты что, у меня здесь, спишь? Мы приехали.

– Нет, не сплю… – Лулу вздохнула. Так приятно было себя чувствовать слабенькой и оберегаемой, мерно покачиваться в седле… Вот удивительно, как ровно идет у него строптивый Арно!

… –О чем задумались, барышня? Я битый час не могу стоять, дел невпроворот, замоталася! Давайте, где ссадины-то ваши, Пал Андреич пока вас ко мне на руки не сбросил, так вы и не просыпалися…

– Ой, Тонечка, подожди, я сейчас сама приду еще раз! – прихрамывая, она догнала Виконта, который задержался на первом этаже, и обхватила его ладонь двумя руками:

– Я хотела вас попросить!

– Что-то еще?

– Нарисуйте мне Пушкина, Александра Сергеевича!

– Как нарисовать? Портрет?

– Фигурку для игры! Вы сможете… У меня их много!

– Кого? Поэтов? Гениев? Потомков Ганнибала?

– Можно, я покажу вам? Вы все поймете сами… Можно, приду после обеда?

– Ну, заходи. Постучись погромче. И беги переодеваться, Антонина ждет.

…Лулу довольно сильно визжала, когда Тоня промывала ей раны и обрабатывала их:

– Да барышня, да не кричите так, неужто особо больно, и не такие свежие, раны-то, чистенькие…И что вы за девочка, то с братьями дралися, в синяках ходили, теперь вот…

– Тоня, ты приходи ко мне всегда, раньше Веры. Она – противная! – Лулу, как никогда, чувствовала симпатию и привязанность к Антонине.

– Это какой же скандал в доме будет, ежели каждый день, поймают! Мне и самой радостно вас утречком повидать, вы ж знаете, я, как улучу минутку... Верка и впрямь въедливая, да липучая. Давеча, как вы поехали, еще Евдокия Васильевна недовольная была, вот, мол, моду взяли, так она, Верка, значит, вцепилась в меня, как клещ иль репей какой, и давай про всех выспрашивать, этот кто, тот чей родственник… Ну, я и отшила ее… Хочу – говорю, а нет, так и отвали…

– Ты – огромный молодец, Тонечка, – с чувством заметила Лулу. Вот как ей надо было отвечать на приставания Веры!

– Пойдите, пусть тетушка на вас поглядит, что вернулися!

– Что она беспокоилась, я ведь с НИМ ездила!

– Не беспокоилась она! Кто ж беспокоиться станет, когда Пал Андреич сам присматривает? Правильно сказать – ворчала. Я-то только минутку слышала, верчусь здесь, как угорелая, и за себя, и за Катерину. Евдокия Васильевна-то, как Пал Андреич свое слово сказал, супротивничать не стала, послабление Кате дала. Отпустила-таки ее в город до Петра и Павла ...

– Какого-какого Павла?– вернулась от дверей Лулу.

– Ну, до мужниных именин отпустила, инвалид он теперь, так чтоб хоть жена рядом побыла. Это аж до двадцать девятого числа. Петров и Павлов именины в этот день, или святцев не знаете? Катькин Петр, аккурат, на этот день попал.

Двадцать девятого июня... Еще почти пол месяца… Как бы не пропустить этот радостный день, подготовиться к нему… Лулу в задумчивости не заметила, как дошла до гостиной.

Тетка, едва завидев ее на пороге, принялась выговаривать:

– Неужто трудно понять, чтò девочке подобает, а что не подобает? На себя бы поглядела: точно с войны, прости господи, разбитая да исцарапанная…– она перекрестилась.

Еще пару недель назад Лулу бы непременно огрызнулась, а сейчас… такое хорошее есть на свете, и это хорошее – главное! Только для того, чтобы что-то ответить, она сообщила, что произошла случайность, что ей совершенно не больно, а полностью утихомирила тетку тем, что обняла ее толстую, мягкую руку и попросилась к столу. Тетка милостиво коснулась губами ее кудрей и сказала с чувством:

– Вот человек как человек, когда захочешь, ладно уж, садись, грибные пироги сегодня, ты любишь! И варенье персиковое, крыжовенное насточертело уже!

Вошла Доминик с нянькой и Коко, висящим у бельгийки на локте и подтягивающим каждую минуту ноги коленями внутрь. Увидев сестру за столом, он немедленно потянулся к ее тарелке:

– Это хочу!

Тетка подтолкнула ему тарелку с такими же румяными пирогами.

– Не-е-ет ! Это хочу! – Коко настойчиво тянулся к порции Лулу. Лулу без слов поменяла тарелки и спокойно ждала, пока мальчик откусит от каждого из ее пирожков и от персика в ее розетке по куску.

– Вот не заявлился к обед, а теперь дразнить мальчик, он переест много! Он покушаль в свой время, токо-токо. Я потратить на тебя нерв больше не буду, но если так, что, мсье Шаховской будет жаловиться на тебя… Он взяль большой обуз… Хотья всегда много занятой... Если он пожаловился… Пеняй себя! – видимо, мать говорила больше для тетки, чем для Лулу, поэтому пользовалась языком, который, за чуть ли не десять лет, не открыл ей и половины своих тайн.

– Делать нечего Павлу, жаловаться на девчонку! Еще и тебе… – Евдокия Васильевна, как бы невзначай, отвесила-таки Коко по мягкому месту за посягательство и на ее варенье.

– Делать есть чего!! У нас accord... согласность, это есть приказ Виктор, мсье Шаховской имеет об’язанность здесь …И жалость к молодой женщин.

– Уж если жаловаться, то мне! – Евдокия Васильевна пристукнула кулаком по столу, чем стряхнула Коко на пол. Но Лулу не испугалась тетушкиного большого розового кулака, понимая, что происходит нечто великолепное. То, что робко промелькнуло в ее мечтах пару недель назад, подтверждено во всеуслышание. Ее «передают» в распоряжение Виконта.

Часы пробили семь, и она испугалась, что опоздала. Стремглав взлетела по лестнице. Заскочила в свою комнату за коробкой и побежала выше. На стук никто не отзывался, и Лулу, вспомнив, что велено стучать громче, заколотила двумя кулаками.

– Входи, входи, – раздался голос из-за ее спины, и рука Виконта толкнула дверь над ее головой.

– Ой, я вас не заметила…

– Не мудрено, ты пронеслась мимо меня на такой скорости...

Комната встретила Лулу знакомым красноватым цветом. В ней так много заманчивого, но если начать отвлекаться…Тем более, что хозяин, явно пришедший сюда с какой-то своей целью, что-то доставал из секретера и, похоже, собирался уйти снова. Лулу решительно подошла к столу и водрузила на него заветную коробку с бумажными куклами. Виконт, не садясь, оперся локтем о стол:

– Что это там, плюмаж?

– Нет, это бумажные куклы для игры. Я же говорила!

– К-у-уклы? Ты, что хочешь здесь в них поиграть? Можешь, пока я в гимнастическом зале.

– Нет, нет, подождите. На минутку хотя бы одну! – Лулу казалось, что некоторые слова по-русски звучат убедительнее.

– «Хотя бы одну минутку» – строй фразы правильно, Александрин! Жду. Минуту.

Лулу торопливо сняла крышку с вензелями и стала рыться в ворохе бумажных фигурок.

– Это не та, не та, сейчас найду Дантеса…, Вы сразу поймете… прошла минута?

– Постой, постой, это ты рисовала? – он взял несколько фигурок.

– Это я просто, чтобы играть, всякие принцессы, это не то… Понимаете, я вообще не хорошо умею рисовать, а тут такое важное дело!

– Почему? Своеобразно, цвета хорошо подобраны.

– А мужчины и вовсе никуда не годятся!

– Все или некоторые?

– Ой, что вы, я же о …

– Да понял, понял. Только почему они все у тебя с одним выражением и в одинаковой позе? Стоят, расставив руки? И рисовать поучу, только как-нибудь потом. Сейчас беги.

– Еще чуточку! Потом, правда, можно поучиться рисовать? У вас? А так удобнее играть! Они могут делать, что хочешь.

– Исходная позиция.

– Вот он! – Лулу протянула Виконту злобного уродливого карлика с огромной бородой, в черной одежде.

– О! Этот злодей тебе удался!

– Похож?

– На кого? Да, у него человеческие черты, это типаж.

– Дантеса звали Типажом?

– Почему Типажом? – Виконт рассмеялся. – Его Жоржем звали, вообще, при чем тут он?

– Это же он Пушкина убил, а здесь я ему не дам, – принялась тараторить Лулу, – вы мне нарисуйте Пушкина, нарисуете? У меня он совсем не выходит, я с портрета срисовывала, того самого, вы говорили, Тропинина, да? Он совсем ужасный вышел, и пришлось из него Дантеса делать… принести вам карандаши, или у вас есть? Наверное, есть!

– Стоп, стоп. Я нарисую тебе Пушкина, но не сейчас и не для игры. Пойми, Александрин, при всем благородстве твоего желания не дать погибнуть Пушкину, превращать его в бумажный фантик – не надо. Кстати, Дантес был весьма интересным мужчиной.

– Как вы? Такой же красивый?– спросила Лулу с превеликим огорчением.

– Опомнись! Я только что не урод!

Виконт с пристуком двинул туда-сюда ящиком секретера, и в его руках возник толстый короткий карандаш с колпачком. Росчерк по Сашиной коробке, и на ее картонном боку запечатлелся внушительный угол, несколько закругленный на вершине, – нос, снизу – двойная волнистая линия – губы, сверху - две дуги, удивительно передающие комично-сердитое выражение, – глаз под бровью... Второй угол образовал подбородок, тоже, отнюдь, не малого размера… Виконт поднес коробку поближе к носу Лулу:

– Хорош?

– Как вы можете? Это совсем, совсем неправильно! И непохоже!

– Ставишь под сомнение мои способности рисовальщика? Вылитый! Гляди.– Он повернулся в профиль, задрал нос, насупил брови и скривил губы.

Лулу вынуждена была мысленно согласиться: что-то есть… Но, засмеявшись, назидательно сказала:

– Это вовсе не лицо, это, знаете, как называется? Гримаса! Я еще не так могу!!!

– Не надо, не надо, сдаюсь. – К Лулу обратилось анфас знакомое лицо, с четко выписанными самой природой чертами.

Она взыскательно оглядела его: легкие русые волосы падают на просторный лоб, крепко сжатый рот, словно, удерживается от улыбки, глаза – сейчас большие, голубые и безмятежные, но она знает, как легко они меняют цвет или прячутся в веках, и как много выражений могут принять…

Она успокоено и убежденно повторила:

– Нет, вы очень красивый!

– Настаиваешь? Что ж, благодарю. Тогда согласимся на том, что Дантес был красавцем в другом роде. Это ты допускаешь?

–Это еще ничего… А вот Пушкин, он тоже красавец другого рода? Еще одного?

– Это ты не о внешней красоте говоришь.

Лулу не поняла его и спросила о своем:

–Так нарисуете Пушкина? Как сами хотите? Чтобы не Тропинина, а наш был?

Ей очень хотелось напомнить, что он еще обещал вылепить ее, но она постеснялась.

– Попробую. Сейчас покажу тебе альбомы с портретами, поищи еще красавцев в нашу компанию. – Он, наконец, улыбнулся и присел на ручку кресла, перегнувшись к нижней тумбе секретера, но тут же перебил сам себя и вскочил:

– Что это я? Заболтался. Надо идти. Прости, занят. Идем, идем, поторопись.

Он пропустил Лулу вперед и захлопнул за собой дверь…


ГЛАВА 10. ЗАМОК В МЕЗОНИНЕ.


Так что же делать? – Лулу сидела в своей комнате, подперев кулаками подбородок. Духи, платочек, альбом – ну, совершенно все не подходит. Который день она мучилась проблемой, что же подарить Виконту в день Петра и Павла? Что может выразить ее восхищение их уроками и разговорами? Как он смеялся, когда она недавно спросила, любит ли он полосатые галстуки, – Тоня восторгалась такими, – и смотрел, будто ожидая, пошутит ли она еще. А она вовсе не шутила, хотела выяснить! Даже ночами мало спала от размышлений. Теперь остался один день. Значит, ничего не подарит, а так мечтала… Надо правду себе сказать, она и придумать-то не может, а уж откуда достать… Мечты., мечты… И вдруг грустные мысли завершились словами: «где ваша сладость?». Лулу посмотрела на портрет Пушкина, выполненный мягкими мелками-карандашами, тоже оказавшимися в ящике секретера Шаховского. У-у-у-у! «Я больше люблю сладкое, чем горькое!» – сразу вспомнилось ей. Торт, что может быть лучше торта! С кремом и цукатами! В приложение к этой идее сложился и план добычи. Фарфоровая свинюшка потеряла голову. Лулу специально выбрала этого несимпатичного зверя, чтобы не дрогнула рука перед казнью. Как жаль, что она не придавала значения росту накоплений! Оказалось, что у нее всего два рубля семьдесят девять копеек. Много это или мало? Хватит на торт? Ей выделялись карманные деньги, а покупать она почти ничего не покупала, разве что книжки в мягких обложках. Даже в кондитерскую, как другие девочки в Ростове, не ходила…Что радости, одной? Лулу пересчитала… Наверное, хватит! Теперь предстоит дать эти деньги Пузыреву, который почти каждый день ездит за городской провизией и другими вещами. Самое Лулу из дома все равно никто никуда не пустит. Лучше предупредить его прямо сейчас. Он не злой, лишь бы, не слишком пьяный был… Лулу мало чего боится, а вот пьяных – очень даже. Кстати, вон он стоит возле старой груши и разговаривает с самим Виконтом. Совсем не страшно будет подойти, но как уговорить Виконта не вникать?

Лулу выбежала из дома и нерешительно подошла сзади, со спины Шаховского. Нельзя терять момент, Пузырев может уехать. Лулу попробовала незаметно подать ему какие-то сигналы, но тот не смотрел на нее, а тянул свое:

– Ежели человек поразмыслит, то оно вроде бы ясно-понятно, а ежели он…

Зато Виконт, внимавший ему со скучающим видом, тут же оглянулся и заметил Лулу, которая стояла на цыпочках и помахивала рукой.

– Ты за мной?– оживился он.

– Нет, – с огромным сожалением, смущенно отозвалась она, – я к мсье Пузыреву. На минутку…

– А, с поручением. Прошу.

Лулу еще больше смутилась.

– Вот и выходит, с одной стороны так, а с другой – иначе, а мы грешники, без указки выбирать должны…

–Алексей Кондратьевич, – прервал его Виконт, – вот к вам гонец.

–А? Чего?

Что делать? Придумать что-нибудь ? Обмануть Виконта! А ведь другого случая может не быть!

– Что изволите, спрашиваю…

Лулу в отчаянии взглянула на Шаховского и прошептала:

– Пожалуйста… У меня к нему секрет…

– Как? – Виконт безмерно удивился, оглядел Лулу и бесстрастно ожидающего Пузырева, потом снова Лулу и отошел:

– Господин Пузырев, я вас попрошу одну вещь, только никому не говорите. Совсем никому… Понимаете? – она оглянулась и увидела, что Виконт не ушел далеко, присел, почти касаясь одним коленом земли, возле большой корзины, стоящей в тени у стены сарая, и рассматривает в ней что-то.

– Пожалуйста, господин Пузырев, купите в Каменской торт, ну хоть небольшой, но очень красивый, я хочу подарить… подружке… по соседству…

– Рады были бы служить. Да вот капиталу свободного нету…

– Я дам, вот это…

– Хм, это что ж ее превосходительства ресурсы в ход пошли?

– Кого, маман? Нет, это мои, из копилки, я же сказала, никто не знает.

– Тогда отчего ребенку не побаловаться, – он пересчитал деньги, – маленький, значит, купить?

– Да, только прекрасный!

– За щедрость благодарствую!

– Вы скоро сейчас поедете?

– Завтра утром и пропутешествую в Каменском направлении, к часу доставлю в наилучшем виде.

– Спасибо, до свидания. – Лулу все время краем глаза следила за Виконтом и поторопилась подойти, пока он не ушел.

– Что здесь такое?– виноватым голосом начала она.

Он молча вытащил за шкирку очень маленького вислоухого щенка.

– Какай чудесный! – Лулу наклонилась над корзинкой. Еще два таких же – темно-медовых, копошились внутри.

– Это сеттеры, потомство Рекса и Астры. Они еще слепые. Вот этот – самый удачный. – Он потрепал первого по розоватому животику.

Лулу вытащила другого щенка под брюшко.

– Это, наверное, девочка, она самая тихонькая, спокойненькая. Правда?

– Это ты говоришь? Парадокс.

– Какой докс? Я не понимаю.

– Вот-вот, не понимаешь, и секреты появились от меня. Отчего это? – он глянул на нее, сведя брови.

Этого хватило, чтобы Лулу взволновалась:

– Вы что, обиделись?

– А было на что? У вас что, заговор против меня?

– Ох, нет, наоборот!

– Значит, дело все-таки касается меня? Союз в поддержку?

Лулу почувствовала, что еще секунда, и она проговорится, и потому, крепко взяв его за локоть, она, как можно убедительнее, сказала:

– Не спрашивайте, пожалуйста, Виконт, я не могу сказать. Честное слово, вам не на что сердиться!

– Хо-ро-шо, – по слогам произнес ее учитель. – Так пошли, позанимаемся арифметикой, что ли?

За целый месяц он ни разу не вспомнил, ни о каких занятиях, кроме верховой езды, а тут посвятил арифметике часа три, успев проверить чуть ли не весь курс, и отпустил Лулу только, когда она решила целую гору задач и примеров. Давая ей время обдумать, он, как и в прошлом году на занятиях по арифметике, просматривал какие-то журналы.

…Все утро она настороженно прислушивалась и приглядывалась, не поздравляет ли уже кто-нибудь именинника. Но ничего похожего не было, и сам он выглядел так буднично, что она засомневалась. Больше того, сорвалась и прогулка, потому что приехали какие-то люди из города, и Виконт повез их по имению в недавно купленном им для Раздольного автомобиле марки «Опель».

Все в доме, кроме Шаховского и отца, которые научились управлять, побаивались ездить даже пассажирами. Братьев Виконт заставлял садиться в авто чуть ли не насильно и пытался обучать, а дам даже не приглашал – столько треска и дыма производила эта повозка…

К часу Лулу бросилась на поиски Пузырева, тот, завидев ее издали, таинственно поманил пальцем. Лулу собрала все мужество. Пузырев был в скверном состоянии, а рядом на этот раз не было никого.

– Вот, как и было условлено… в полнейшем ажуре. – Лулу, стараясь не замечать ни сильного запаха, ни остекленелых глаз, с разбега подскочила, схватила маленькую коробку и, пробормотав «спасибо», убежала. Она слышала, как за спиной, видимо, в ритм покачиваниям, Пузырев повторял монотонно:

– Как было условлено,… как было условлено,… как было условленно…

Достигнув своей комнаты и повернув ключ, Лулу сначала заставила страх отступить, а затем взялась рассматривать добычу. Какая маленькая коробка – не больше десертной тарелки! Она осторожно открыла крышку. Нет, торт отличный: розы, лилии, цукаты, шоколадный крем, коричневое тесто… А как пахнет: сдобой, ванилью и еще какой-то прелестью!!!

Лулу стало невтерпеж! Скорей бы подарить, пока он свежий и аппетитный! У нее еще шевелилось в душе беспокойство, а вдруг она напутала с именинами? Но увидев из окна, как вернувшийся Виконт сначала неторопливо пошел по дорожке, а через несколько шагов вдруг подпрыгнул и, уцепившись за ветку, покачался и подтянулся на ней, успокоилась. Такое настроение подходит для именин. А если, вдруг, она и ошиблась, ничего, он не сердитый.

Лулу сосредоточилась: теперь не до шуток. Надо успеть нарезать розы, одеть самое нарядное платье – из нежно-золотистого кружева с абрикосовой шелковой подкладкой, приколоть к плечу коралловую брошь в виде цветущей ветки яблони или вишни. Потом распустить волосы, отросшие почти до пояса, и вколоть в них такой же, как платье, кружевной бант, только без подкладки и потому очень легкий. А вот и сафьяновые, нежно-карминные туфельки на маленьком каблучке! Платье немного длиннее обычного и маман предназначает его для особенно торжественных случаев. А может ли в жизни Лулу быть случай торжественнее этого?

Немало времени прошло, прежде чем ослепительно нарядная Лулу стояла перед дверью комнаты в мезонине. В одной руке – маленькая коробка, перехваченная лимонной атласной лентой, в другой – девять розово-палевых роз.

Она глубоко вдохнула и рассыпчато-громко постучала.

– Что, кто там? – раздался сонный голос.

– Это я – к вам! – торжественно сказала Лулу.

– Александрин? Погоди минутку. Приведу себя в порядок, я прилег, всю ночь не спал.

Лулу стало неловко:

– Может, я рано пришла?

– Я о чем-то забыл?– он распахнул дверь и предстал в белой рубашке навыпуск с расстегнутым воротом и растрепанными волосами. – Господи, я что, еще сплю?? Что за сказочное видение?

Не обращая внимания на его небрежное одеяние, Лулу присела в глубоком реверансе, отчего букет и торт разошлись в разные стороны, а Виконт посмотрел сначала на одно, а потом на другое и выпрямился, как перед флагом. Лулу от души произнесла:

– Поздравляю!

– С чем? – с минимальной мимикой спросил Виконт.

– С днем ангела! Вы еще не готовы?

– А! Действительно!

Он перестал изображать стойку «во фрунт», видимо, потеряв желание шутить, и сказал серьезно:

– Что ж, благодарен за внимание ко мне. – Принял ее подарки и еще раз сменив тон, на этот раз, на деловой, продолжал:

– Так! Буду готов через десять минут, присядь!

Лулу уселась на подоконник. Конечно! Она пришла рано, ему надо одеться покрасивее. Она по себе знает, сколько времени занимает тщательное праздничное одевание. Поэтому никаких сомнений не зародилось, когда прошло и десять, и двадцать и тридцать минут… Не улетит же он из комнаты… Можно и еще подождать.

– Заходи!

Она вошла и… ахнула! Комнаты, ее знакомой комнаты НЕ БЫЛО! Был угол огромного зала волшебного замка, так ей показалось, причем, угол, взметнувшийся вверх. Она стояла внизу, а две, неизвестно откуда взявшиеся сходящиеся линии, вдоль которых расположились неузнаваемые предметы, вели куда-то, вперед и вверх. Линии эти представлялись воистину бесконечными, и стремились к вершине загадочного угла. Фрегат плыл по направлению к нему по роскошной драпировке, которая покрывала бывшую кровать. Конь устремился туда же, в бешеном порыве развевая гриву, мальчик трубил во славу идущего к этой точке, а в подсвечниках рояля, обозначившего второй радиус, горели две толстые свечи – красная и белая. Это они, вместе с лампой, стоящей наверху секретера, и фонарем за дверями балкона создавали такой необычный, мерцающий свет, меняющийся от темно-красного до нежно-розового. А что же Угол, точка, к которой вело все это великолепие и ковровая дорожка, также изменившая свое направление, Угол, ради которого комната повернулась и потеряла свои границы? Там возвышался трон! К нему, покрытому малиновым бархатистым материалом, вели настоящие ступеньки, четко проступающие под ковром. Над высокой спинкой заломилась отодвинутая со своего обычного места маркиза, превратившаяся в надутый ветром величественный парус. Рядом с троном находился столик с витыми ножками, на котором стояли торт и ваза с розами. Именно они были высвечены больше остального и казались драгоценным центром таинственного мира! Прямо перед ней, вошедшей и остолбеневшей, стоял преобразившийся Виконт, в той же белой рубашке, но уже плотно заправленной, со шпагой и в чем-то, накинутом на плечи, как короткий плащ. Как только на него упал взгляд Лулу, не способный найти сразу главное, он отсалютовал и с поклоном сложил шпагу к ее ногам.

– Benvenuta nel mio castello solitario, mia bella Principessa![32]

Лулу изумилась – это не французский, хотя понятно, что прекрасную принцессу куда-то приглашают… наверное, в замок… Это же замок?

– Sua Altezza non è italiana? Ее высочество не итальянка?

– Лулу, сияя улыбкой, помотала головой.

– О, встретив вас,– он описал рукой в воздухе полукруг, – я был уверен…

Она так и думала – это итальянский! Какой красивый! Ей хотелось сказать что-нибудь достойное прекрасной принцессы. Хотя бы «рада оказаться в вашем замке, господин, Виконт!», но она постеснялась.

Он подал ей руку и без слов провел по двум высоким ступенькам к трону.

– Осваивайтесь. Обдумайте свои права – принцессы и гостьи. А мне разрешите удалиться…

Улыбка Лулу на минутку застыла и засияла вновь, когда он окончил фразу:

– … на пару минут.

Он быстро скинул свой плащ, или то, что изображало плащ, и было таким необычным и красивым!

Лулу поудобнее уселась на своем троне. Только сейчас она заметила, что оружие лежит на ковре, а в воздухе витает необычный пряный тонкий запах, смешиваясь с ароматом открытого торта. Вокруг все было так по-настоящему, что она и впрямь почувствовала себя принцессой, а волшебный облик почудился единственно правильным. И когда скрипнула дверь, и хозяин замка появился с серебряным подносом, на котором стояли высокий чайник, чашки и десертные тарелки, она уже могла говорить, причем, именно так, как надо.

– Я все обдумала, Виконт!

– И что же?

– Я принимаю ваше приглашение. Вы ведь меня пригласили в... какой-то замок?

– Si, mia bella signorina,[33] в свой уединенный замок.

Он поставил принесенное рядом с коробкой:

– Отведаем этот бесценный дар вместе? Sua Altezza[34] так беспокоилась, слала дворцового поставщика в страну, богатую сластями? М-м??

– Да, у него был долгий и опасный путь…

– Поэтому он вернулся, едва держась на ногах.

– Вико-о-нт!

– А что? Нравится ли вам у меня? Вам интересно?

– О да! В замке великолепное убранство! А как получилось, что ваш зал стал длиннее, я ведь уже бывала здесь?

– Изменил ракурс, обозначил перспективу, – он быстро набросал на обложке взявшегося откуда-то блокнота два легких чудесных рисунка и положил в ее карман. – Рассмотрите потом! А я приступаю к торжественному разрезанию торта, вы разрешите?

– Да, Виконт, я вам это разрешаю! А вы ДЛЯ МЕНЯ специально их поменяли?

– Кого?

– Ракурс на перспективу?

– Ваше остроумие, mia donna[35], как всегда, покоряет, но обязанности хозяина требуют серьезности, мне с ними не справиться, если вы намерены продолжать в том же духе. – Он взял нож и, пританцовывая, принялся колдовать над тортом, не прекращая при этом развлекать свою гостью разговором:

– Я не осмелился добавить к этому великолепию ни заморских фруктов, ни отечественных ягод. Этот шедевр должен царствовать на столе один! Ваше высочество, какого цвета розу и цукат вы предпочитаете?

– Я предпочитаю, чтобы вы выбрали мне этот цвет сами, – нашлась Лулу.

– О, этот изысканнейший ответ могла дать только настоящая принцесса. Я в затруднении… Моя гостья с таким вкусом одета, обойдясь при этом без услуг фрейлин, м-м? Даже дары подобраны в тон. Боюсь внести диссонанс в эту гармонию. Ну, попробую, белую розу и красный цукат.

– Это то, что я хочу!

– Si, mia bella signorina. Удача, я не смял именно их!

– Берите тоже поскорее, Виконт, – вышла из своей роли Лулу, – я такая голодная, как когда мы ничего не берем на прогулку!

– A voi piace viaggiare, mia bella donna? Вы увлекаетесь путешествиями, моя прекрасная госпожа?

Лулу успела ухватить пару слов и с удовольствием применила: Si, signor! О да, прогулками верхом! – Она не отставала от Виконта ни в расправе над тортом, ни в светской беседе. Ей приходилось только немного нагибаться, отвечая, так как ее собеседник уселся с тарелкой в руках, на одну из ступенек.

– Надеюсь, в приятном обществе?

– Меня сопровождает один… король, он только что вернулся из похода.

– И этот презренный неучтивец регулярно забывает покормить вас завтраком?

– О короле нельзя говорить непочтительно. Вы не представляете, какой он смелый, отважный и мужественный.

– Да, должен признаться, я его и впрямь не представляю. Если бы встретил – не узнал.

Лулу отряхнула крошки и вскочила с места:

– Вот сейчас, смотрите! У него такое лицо, смотрит так гордо и говорит этой… фрейлине: «Мадам, заберите ее и умойте, переоденьте и помажьте чем-нибудь – уже пора, набегалась!» И едет скакать дальше. – Лулу тряхнула головой, откидывая воображаемый чуб. При этом она чеканила слова, величественно расхаживая по ковру.

Виконт уткнулся лицом в согнутый локоть, плечи у него сотрясались. Наконец он поднял голову:

– Ваш король – чудной тип! И позер к тому же. Мне стыдно за него.

– Вы опять! – Лулу слегка топнула ногой. – Он имеет право на все! Он – это он! Ешьте торт!

– В жизни не ел ничего лучше, – сказал Виконт, не глядя на нее, – но, к сожалению, конец хорошего часто приходит, когда его не ждешь. Мы доели это чудесное лакомство до крошки!

Лулу подошла к шелковому морю, посмотреть поближе, как фрегат умудряется удерживаться на застывшей волне и откуда на него падает багровый, словно закатный, луч.

– Но мне хотелось бы отправиться и в морское путешествие. Мне обещали… – Лулу лукаво посмотрела на Виконта. Она знала, что одного упоминания о море достаточно, чтобы он загорелся и говорил долго и с воодушевлением.

Но на беду хитрый замысел был сорван криком тетки, очевидно, звавшей ее уже давно и теперь поминающей по старой привычке ее никчемное французское воспитание.

Лулу огорченно взглянула на Виконта:

– Надо идти?

– Мне жаль, что вы покидаете меня, – понимающе кивнул Шаховской, – но делать нечего, – и, скользнув взглядом по ее одежде, добавил:

– Я провожу, Александрин, идем!


ГЛАВА 11. НЕ ПЛАЧЬ, ДИТЯ, НЕ ПЛАЧЬ НАПРАСНО…


Волшебные события этого лета мало-помалу стали для Лулу неотъемлемой частью жизни. Каждая прогулка, каждый день, сотканный из разговоров, новых впечатлений и надежд были ценны и желанны. Она со своим спутником объездила все притоки Быстрой и считала, что знает окрестности, как свои пять пальцев. На глазах домашних ей приходилось бывать не так уж много и, как ни странно, никто не протестовал… Когда Виконт бывал занят, или его не было дома, – а это случалось нередко, – Лулу не без удовольствия занималась. Могла перекопать весь учебник, чтобы придумать убедительный и естественный вопрос, от объяснений которого не отвертишься… Приятно было помогать девушкам, особенно, Тоне, когда они работали в саду, притаскивать тяжелые охапки цветов, купаться вместе с ними в теплых заводях, играть с быстро превращающимися в настоящих собачек Рексятами… Бедняга Жюль Верн, которому было уготовано главное место в этом ее лете, отступил и появлялся порционно перед сном, вместо колыбельной. Не было дня, чтобы, ложась в постель, она не думала: «А что же завтра? Скорее, скорей!». И если бы не Жюль Верн, пожалуй, думала бы на эту тему до самого утра. Когда Вера начала перебирать и откладывать ее вещи, Лулу демонстративно не обращала на это внимания. Она просто гнала от себя мысли о том, что это могло значить.

Двадцать пятое августа свалилось на нее внезапно. Доминик, видимо, получила какую-то депешу из Ростова и объявила ей за завтраком, что вечером они едут. Лулу, оглушенная новостью, не смогла проглотить больше ни куска и встала из-за стола. Встретив в дверях столовой входившего Виконта, она только горько поглядела на него, кивнула и прошла мимо.

Бредя по коридору, она услышала, как маман стала громко по-французски жаловаться, что ей предстоит кошмарная ночь в поезде, что Евдокси не хочет нисколько помочь, что магазины в Ростове открываются возмутительно поздно, и потому ее поездка абсолютно бессмысленна, прямо утром она уедет обратно в имение. А самоотверженному Полю, которому пришлось возиться с неуправляемым ребенком последний месяц, она очень сочувствует. Зато теперь он сможет отдохнуть и предаться более приятным занятиям…

Лулу даже не испытала обиды на маман. Она, не останавливаясь, отправилась к себе в комнату, безучастно поглядела на несобранные книги, рисунки и куклы, а потом до самого обеда просидела на подоконнике, упершись лбом в стекло. В столовую не пошла, вместо этого заперла дверь, ответив на зов, что собирается. Она не представляла конкретно ни Ростов, ни гимназию. Просто знала, что прекрасное меняется на ужасное. И это начнется завтра… Вот уже почти пять, надо же попрощаться с Виконтом! А вдруг он уехал, как в прошлый раз, или обиделся? Она даже не поздоровалась с ним сегодня, как следует. А он придает значение таким вещам! Занятая этой мыслью, Лулу вышла из комнаты. В доме она его не нашла, в саду – тоже. Побежала на хозяйственный двор. Если его и там нет… Ну, что ж… Значит, лето заканчивается не завтра, а уже сегодня… Но едва завернув за угол, она услышала укоризненный голос Шаховского:

– Я же просил вас, Алексей Кондратьевич, не запрягать Арно, он выше других коней, и холка у него стирается…

– Это значит, если поразмыслить, круглый дармоед у нас объявился, другие особи воюют, а этот в упряжке походить не может, – возражал Пузырев.


– Я что, должен повторять? Арно запрягать не надо! – уже с раздражением сказал Шаховской.

– Павел Андреевич! – тихонько позвала оробевшая Лулу.

Виконт повернулся и подошел к ней. Пузырев не унимался:

– Я могу не запрягать, не дубина же… Мне говорят, я же и сам понимаю, лучшего коня портить – это для чего же? Ваше дело приказать, наше дело – исполнять… Пал Андреич, целковый не ссудите?

– Посмотрите в куртке, – не оборачиваясь, откликнулся Виконт и обратился к Лулу:

– Ты что-то хотела сказать, Александрин?

– А вы… вы разве не знаете, что я уезжаю сейчас. Совсем!

– То есть, как это «совсем»?

Он пошел со двора, она, не отвечая, поплелась рядом… В самом начале сада Виконт присел на искривленный ствол, Лулу стала перед ним, опустив голову.

– Да-а. Сегодня у нас сплошной минор. Так, как же «совсем»?

– В Ростов! Маман везет, – убитым голосом прошептала Лулу. Она опустилась в горе на траву.– Прощайте!

Он смотрел на нее с высоты несколько минут молча, потом произнес:

– Мне скрыться после этих слов? А ужин? Твой поезд не раньше десяти, придется мне отсиживаться голодным у себя в комнате все это время. А?

Лулу не откликнулась. Не шутить же сейчас! Только посмотрела на него и отрицательно покачала головой. Поднялась и, нехотя, потащилась к себе.

– Александрин!

Она, так же печально, снова подошла к Виконту и некоторое время ждала, пока он заговорит:

– Может, твоя маман не будет против, если я сам отвезу тебя в город? Поговорить мне с ней? Или все же удалиться?

Время моментально расширилось, давая возможность соображать, действовать и… волноваться:

– Ой! Ой! А вдруг она не согласится? Я сейчас сама побегу, я так попрошу, так попрошу! Я скажу, что подружусь с господином Петровым… Я… – Она дернулась и, как одержимая, рванулась к дому.

Шаховской догнал ее в два прыжка и остановил, пригвоздив к земле:

– Нет! Стой здесь, на этом месте. Я сейчас вернусь, – и побежал к дому сам.

На месте! Да разве это возможно? Лулу нервно заходила по тропинке взад-вперед, стараясь делать шажки поменьше, чтобы не особенно нарушать его приказание:

– Вот, сосчитаю до ста, и он придет. А если маман скажет «нет», я к тете побегу, скажу, что с Софьей Осиповной молиться буду и кушать много, никуда из дома не выходить, сидеть спокойно, только пусть, пожалуйста, пожалуйста… – бормотала она вслух. – Не согласится, не согласится, разве маман часто соглашалась, когда я просила ее о чем-то? Только платья если, но тут же не платья…

В возбуждении Лулу казалось, что путешествие с Виконтом – единственное, что ей сейчас надо, а что будет дальше, это совсем не важно.

Прошли томительные минуты, показавшиеся Лулу часами, и, наконец, на тропинке появился Виконт с непроницаемым лицом.

– Ну, что? – со страхом и надеждой спросила она.

– Что – «что»? Едем, конечно, – коротко сказал он, – к восьми будь готова.

– Ур-р-ра! Мы едем с вами! Наконец-то! Согласилась! А вы собрались? Я вам помогу. Хотите? Мои вещи уже собрали, я - вам, я хорошо умею…

– Меня сборы не обременяют. – Виконт помотал головой, как бы стряхивая с ушей ее визг.

Потом все завертелось в предотъездной суете, и было жалко, что она раньше не собиралась с удовольствием – ведь это тоже интересное дело! К ужину ее не позвали, прямо в комнату принесли чашку бульона с гренками и ломтики домашней колбасы. Потом она наскоро приняла наставления тети, расцеловалась с ней и, потихоньку, с Тоней, лихорадочно влезла в серенькое дорожное платье с пелеринкой и ровно к восьми часам поступила в ведение Шаховского.

Тот спокойно взял ее чемоданчик в руку и сказал:

– Пешком не трудно? Вечер чудесный, а время у нас есть. По-моему, это приятнее, чем ждать на станции.

Естественно, Лулу приняла предложение с восторгом.

Беседуя о лучших с точки зрения конквистадоров породах деревьев для постройки галеонов, они шли с час, а потом сели на попутных.

Лулу было очень хорошо, конквистадоры казались лучшими из людей, а Ростов – нестрашным, хотя и призрачным. Она знала, что Виконт уедет на следующий день, но впереди было целых десять часов, зачем загадывать? Она, конечно, не уснет ни на одну минуту. Они станут разговаривать, есть пирожки. Это будет самое увлекательное и уютное путешествие в ее жизни!

Но Лулу сама расстроила свои планы. Устав за день от всех хлопот и треволнений, надышавшись свежим степным воздухом, она уснула, как только поезд тронулся. Сквозь сон она слышала, как Виконт разговаривает с соседом, смеется, завидовала этому соседу, но не могла разлепить веки.

Проснулась она внезапно, словно ее подбросило. За окном было темно, все вокруг, включая Виконта, безмятежно спали. Лулу потянула из его куртки за цепочку часы, щелкнула крышечкой… Пять часов… Уже! Она думала, что меньше. Все же, еще долго! Только, как бы разбудить Виконта? Она вздохнула, покашляла, поерзала. Даже попела немножко… Ничего не помогает. Спит, как убитый. Лулу взяла часы и стала «осторожно» укладывать их в верхний карман.

– М-м, – Виконт пошевелился, зевнув, открыл глаза и громко осведомился:

– Приехали?

– Нет, тс-с-с-с, я случайно разбудила вас, хотела посмотреть, который час.

– Посмотрела?

– Угу. Еще только пять! – радостно сообщила она.

– Спать больше не будем?– Он еще раз зевнул.

– Я не хочу, а вы спите, – благородно сказала Лулу.

– Я тоже не хочу, – невнятно ответил он, подавляя третий зевок.

– Как вы думаете, – начала животрепещущую беседу Лулу, – смогу я исправить двойку по арифметике?

– Только взяться, – он посмотрел на нее без особого подъема и протянул румяный Тонин пирожок. – На! – Сам откусил половину другого.

– Да! Я тоже так думаю, мы ведь с вами занимались целые три раза!

– Тем более.

– И вообще, там есть хорошие девочки, они даже хотели сами со мной дружить, и книги я буду читать, и рисовать, и летом приеду опять, да?

– Да. Зимой в Раздольном скучновато. Я и сам там бываю мало.

– А где вы бываете? – она была довольна, это уже разговор, и зевать он перестал.

– В станицах или в каком-нибудь городе. Вот почти всю прошлую зиму жил в Белокалитвенской. Как-нибудь, съездим туда, только не на лошадях, это не близко к Раздольному.

– Съездим! Вместе?– Лулу была поражена таким высказыванием, он, конечно, не выполнял и половины своих обещаний, но обещал-то всегда вероятные вещи…– А что вы делаете в этих городах?

– Как что? Работаю.

– Но вы же в Раздольном работаете?

– Кем это, интересно?

– Учителем?

– Мне казалось, твои тетя и маман обучены, сколько возможно.

– Значит, вы можете однажды не приехать совсем?

– У меня есть определенные обязательства по отношению к этому дому и семье. И я не склонен о них забывать.

За окном посерело, утро разгоралось, соседи постепенно просыпались, кто-то принялся за еду, кто-то оправлял измявшееся за ночь платье. Старушка напротив с жадным любопытством уставилась в окно, словно задалась целью навсегда запомнить проплывающие за ним пейзажи. Вислоусый старик изучал содержимое своего бумажника.

– Что, господин хороший, подъезжаем? Гляньте-ка на часы, – обратился он к Виконту.

– Да, – отозвался Виконт, открыв крышечку часов, – каких-нибудь полчаса, и мы на месте.

Лулу внутренне охнула. Через полчаса все будет кончено? На целый год? И неизвестно, что будет в следующее лето? И где-то на серой улице уже поджидают ее отвратительные Софья Осиповна и господин Петров? Она закусила губу.

– Александрин, – негромко обратился к ней Виконт, – мы скоро приедем, пройдись, приведи себя в порядок. Причешись.

В ответ Лулу неожиданно громко заплакала.

– Что это с тобой? – всполошился Виконт. – Александрин! Это – лишнее!

– Я не хочу… я не могу… я не останусь одна… останьтесь со мной…. Пусть зимой скучно, я хочу домой. Я хочу домой! Возьмите меня в эту Белокалитвинскую. Я… Только не в Ростов! Я не могу в гимназию…я не могу…

Виконт быстро встал, попробовал приподнять ее лицо за подбородок, похлопал по плечу, но сделал только хуже. Она, отчаянно рыдая, вскочила на скамью и обхватила его шею.

Шаховской оглянулся, постарался высвободиться, но безрезультатно. У Лулу свело руки, и разомкнуть их можно было только силой. Вокруг никто уже не интересовался ни собственной одеждой, ни бумажниками, ни пейзажами за окном. Посыпались реплики:

– Куда это везут ребенка?

– Успокоить девочку надо!

– Воды, может, принесть?

– Это все капризы, я своей внучке уже давно надавал бы…

– Или случилось у нее что-нибудь?

Лулу ни до кого и ни до чего не было дела. Она плакала и умоляла взять ее, куда угодно, только не оставлять в Ростове.

– Не нужно было мне ехать, – с досадой сказал Виконт. – Александрин! Ну, не знаю я, как тебя успокаивать! Перестань, пожалуйста. Просто выполни эту мою просьбу. Ты же не плачешь никогда, я точно запомнил.

– Да вы воды ей дайте, совсем зашлась девочка.

Виконт с сомнением посмотрел на стиснутые зубы судорожно цепляющейся за него Лулу, и сменил тактику.

Он перестал отрывать ее, усадил к себе на колени и успокаивающе, потихоньку заговорил по-французски, поводя щекой по ее волосам:

– Время идет незаметно, чего ты испугалась, одиночества? Какие пустяки! А Рождество? Ты что, забыла про Рождество? Вас отпускают?

Голове было на редкость хорошо возле щеки Виконта, и Лулу энергично закивала, не переставая при этом рыдать.

– Видишь! – он явно обрадовался ее реакции и уже увереннее продолжал:

– Рождество – замечательный праздник, проведешь его дома, а ты такая смелая, разве слезы – это для тебя?

– Вы забудете про меня, и я опять буду одна, – толчками набрав новую порцию воздуха, проплакала Лулу.

– Забуду? Никогда, никогда в жизни! Я? Что я когда забывал?

Лулу не захотелось почему-то напоминать, что, увы, очень многое. Она только постаралась проговорить:

– А прошлой зимой, вы же не приехали за мной!

– Ну-у-у, прошлая зима, это прошлая зима, ты просто смешные вещи говоришь… Сейчас ведь другое дело, правда, Александрин?

Она еще энергичнее закивала.


– Вот, – отметил он свои успехи, – совсем хорошо! И я буду приезжать, тут какие-нибудь несколько часов.

Лулу умолкла и навострила уши. Что?!

– Будете приезжать в Ростов?

– Непременно,– с жаром пообещал он, торопясь вытереть ей платком мокрое лицо. – Обо всем договоримся, интересно-то как, подумай. Сама назначишь место встреч, где-нибудь в уютной кондитерской! Мы же с тобой сладкоежки!

Лулу пришлось опять захватить порцию воздуха. Совсем недавно они ели вместе ее торт!

– Нет! Ни в коем случае. Не начинай снова. Я и так еле жив. Александрин, Александрин… – он разжал ее руки и на всякий случай держал их в своей.

– Я спать буду, – объявила Лулу, прислоняясь к воротнику его куртки и вспоминая конные прогулки, разбитые колени и другие чудесные вещи.

Он усмехнулся:

– Как-нибудь, в другой раз – обязательно. Идем, где твой чемоданчик? Он, кажется, открылся?

Лулу подняла голову, взглянула на крепко запертый чемодан, а тем временем Виконт стряхнул ее со своих колен, взял за плечи, в другую руку – пресловутый чемоданчик, и быстро направился прочь из уже опустевшего вагона.

Первое, что увидела через щелки распухших глаз Лулу, была плоская черная соломенная шляпа, венчающая угловатую фигуру Софьи Осиповны.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


ГЛАВА 1. ЧТО РАЗГЛЯДЕЛА АЛЕКСАНДРИН.


– Курнакова, сообщите классу, что будет дополнительный урок французского.

Дополнительный? Неплохо… – Лулу молча кивнула классной даме. Лишний час посидеть с книгой в гимназии даже заманчиво. Вон, какой противный холодный дождь льет за окном. Плохо только, что нельзя будет чего-нибудь пожевать: Лулу в последнее время пристрастилась читать, грызя семечки, яблоко, орешки...

Но это, конечно, не для урока. Она вошла в класс, – неоспоримо лучшая осанка в гимназии, – и в пространство объявила:

– Еще один французский!

Несмотря на внешне надменное ко всем отношение Лулу, которое достигалось усилием воли и подавлением приступов смущения, девочки уже давно считали ее своей. Она занимала в их обществе вполне определенное положение «неприступной гордячки». Даже акцент, доставлявший ей самой столько огорчений, стал предметом подражания. А о походке нечего было и говорить! Кроме того, было известно, что Курнакова не выдаст, не наябедничает, а если что не по ней, может и отлупить.

Сейчас, на сообщение Лулу класс откликнулся гулом, в котором можно было расслышать все, кроме большой радости. Лулу подошла к своей сумке и достала бутерброд с сыром, оставшийся от завтрака, – хоть на перемене почитать, жуя.

– Шур, пересаживайся ко мне! Только не злись без причины!

Лулу подняла голову и наткнулась на серьезный взгляд таниных светлых глаз.

– Почему? – пожала она плечами. – Я всегда отлично сидела одна!

– Раньше здесь места не было. А то, давай, я к тебе пересяду, хотя тебя скорее не поругают.

– Почему же твоя Катя не приходит? А когда придет, где же будет? Или она и тебя теперь дразнит? Вы поссорились? Но этого не может хватить, чтобы создать нового друга…

– Ты что, разве, ничего не знаешь?

– А что же произошло? – сбавила тон Лулу.

– На следующей перемене… – кивнула Таня на входящую Марию Михайловну.

Лулу села и открыла единственную книжку, привезенную из дома: «Приключения Гулливера». Она просто случайно оказалась среди ее учебников. Но хотя Гулливер и пребывал в весьма затруднительном положении: лежал весь опутанный лилипутскими веревками, Лулу не могла сосредоточиться, она все думала о Тане и ее словах. Неужели с рыженькой Катей произошло что-то ужасное? Или можно еще что-то сделать? Она едва дождалась звонка и с первым же его звуком рванулась со своего места:

– Курнакова, я хозяйка урока, звонок для меня, я вдалбливаю это вам второй год!

Лулу не рада была, что поторопилась… Началась перемена, а Мария Михайловна все еще аккуратно выговаривала слова очередного отрывка из собственной жизни. На этот раз речь шла об ее сыне Бобочке и «пеньюаре», из которого он вырос. На этом примере Мария Михайловна объясняла пословицу «Все течет, все меняется»:

– … ему было шесть месяцев, и он ходил в этом пеньюаре, как король. Но прошел год, и пеньюар перестал на него налезать. Вот где истинный смысл этой замечательной мудрости! – торжественно завершила она. – Теперь можете идти!

Лулу вмиг очутилась около Тани.

– Говори!

– Про Катю? Давай отойдем к окну. Катиного отца… уволили с железной дороги. Сама понимаешь, за что сейчас прогоняют. Я потому тебе говорю, что ты болтать не станешь.


– Совсем не понимаю, – взволновалась Лулу, ощущая одновременно и то, что ей лестно и то, что она глуповато выглядит. – Как уволили?

– Он в стачке участвовал и в забастовке. Так вот, из гимназии Катю исключили, как будто из-за того, что ей стало платить нечем, а на самом деле… они просто боятся, они всех таких выгоняют.

Лулу поняла, что с Катей поступили несправедливо, но разобраться в причинах – не получилось.

– Понятно, – вздохнула Таня. – Ты ведь где жила…

Лулу смутно припомнила по книгам, что именно там, откуда она приехала год назад, что-то похожее было.

Но сейчас она, пережившая целый год изоляции, думала не о непонятных стачках, а о Катиных переживаниях. Как ей одиноко!

– Таня, необходимо к ней пойти! Она без подруг, а привыкла всегда с ними…

– Так я же хожу, что ты думаешь? Ты тоже хочешь пойти? Она будет рада…

– Почему это? Ты забыла про нее и про меня?

– Она не сердито дразнится, а ты обижаешься всегда. Она уже даже боится дальше дразнить, а ты, все равно, драться начинаешь….

– Пойду, – окончательно решила Лулу.

– Тебе, наверное, надо дома спроситься?

– Нет! Я все решаю сама. Дома никто не знает, где я бываю.

Таня удивленно, но вместе с тем и уважительно посмотрела на Лулу, очевидно, не зная, верить или не верить. Другой девочке точно не поверила бы…

А Лулу говорила правду и только в одном погрешила против истины: ничего общего с понятием «дом» в Ростове у нее вообще не было.

Господин Петров, вот уже третий месяц, ездил по своим коммерческим делам, а Софья Осиповна, видимо, опасаясь, что одной ей из стычек победительницей не выйти, предпочитала поменьше общаться с неукротимой постоялицей.

С того самого мгновения, как опухшая от рева Лулу, стараясь не оглядываться на уходившего Виконта, села с ней в пролетку и с большим трудом отвечала на незатейливые вопросы, родственница твердо уверилась, что получила еще более несносную «детку», чем отправила.

Сиденьем в четырех стенах тоску по прекрасному лету было не заглушить, и Лулу пристрастилась к самостоятельным прогулкам после школы. Иногда даже начинала чрезмерно злоупотреблять своей свободой. Но Софья Осиповна в таких случаях, например, изловив ее, выходящую с циркового представления, только вздыхала, говоря, что этот крест на нее взвалили родственники, и она будет, стеная, нести его по жизни, хоть до смерти.


В тот же день, после занятий, Лулу отправилась с Таней к Кате, с такой интересной фамилией, немного напоминающей Францию. Дорогой беспокоилась, что помешает подругам, перебирала в голове разные слова, которыми хорошо было бы начать разговор. Но Татьяна доверительно рассказывала ей такие странные вещи, что беспокойство уступало место любопытству и желанию помочь.

Они вышли на набережную, нашли большой кирпичный дом и прошли по извилистому коридору со множеством дверей. Постучали в последнюю и очутились в кухне, размером с конуру Рекса, или чуточку больше. Но поместилось в ней немало: старушка, два мальчика, довольно толстый котище, столик, плошки, кастрюльки и прочее.

Лулу вежливо поклонилась старушке, сочтя реверанс неуместным:

– Здравствуйте, сударыня, я пока у вас не была, приятно познакомиться. Меня зовут Александра.

Таня слегка подтолкнула ее. Лулу замолчала, удивляясь, что старушка продолжает возиться у плиты, не отвечая.

– Таня, – прошептала она, – эта дама сердится на мой приход…

– Что ты! Она просто не слышит, глухая, понимаешь? Бабушка Зина! – закричала она.– Здорóво!

Старушка обернулась и напомнила Лулу Тоню, только сильно постаревшую. Это сразу согрело. А старушка сказала:

– Здрасте, здрасте! Сейчас Катю позовем, Васек, слетай-ка!

Старший мальчик, не одеваясь, выскочил во двор, а младший продолжал тискать кота.

– Да шел бы ногами, тяжеленный какой! – в дверь вошла Катя, подросшая, и, как всегда, рыжая и веселая.

Лулу широко открыла глаза: на Катиной спине, обхватив руками ее шею, сидел третий малыш, потому Катя шла, сильно нагнувшись вперед.

– Слазь, приехали!– она поставила мальчика на пол, тот качнулся и схватился за ее юбку. – У-у, кто пришел, Татьянка правильно говорила! А вас не позови, так на кухне и простоите до вечера? Ну и стойте, а мы с Тимкой пойдем в комнату яблоко кушать, да Тим?

Лулу всем опытом жизни в двух странах могла подтвердить, что встречаясь, надо здороваться, но бескультурное Катино поведение было каким-то забавным, а малыш и вовсе глянул Лулу прямо в душу.


– Ну, так вы стойте-стойте, может, встретимся, как я обратно проходить буду!

Таня засмеялась, и первая пошла в комнату. Настороженная и обезоруженная Лулу пошла за ней.

– Будете яблоки, как люди, поедать, или соляными столбиками на пороге стоять? Тима, ты реверанс этим ломакам сделай! – Катя постаралась переставить ножки брата в нужной последовательности.

Лулу вскинулась на «ломак», но возня улыбающегося толстячка, который шлепнулся на пол, пытаясь при этом укусить кусочек яблока, очаровала ее.

Девочки засмеялись.

– Ладно. Давай нам тоже. Только одно на двоих, а то мы в школе обе яблоки ели. Правда, Шур? Какой здесь стул сломанный, я всегда забываю…

– Не бойся, батька починил. У него теперь времени много.

Лулу все еще молчала, оглядываясь. Она никогда в жизни не была в комнате с такой странной обстановкой. Как можно было выбрать подобные вещи для оформления? Светлые занавески и столешник делали общий вид помещения веселеньким. Но если приглядеться…

Почему хозяева не выбросят этот большущий ободранный сундук в углу, больше того, на нем, похоже, кто-то спит по ночам? Покрыт одеялом… Это же столовая? Вот канарейка в клеточке. Наверное, поет хорошо… Птичек в Раздольном не держали, разве что куриц и гусей… Но стоит эта клеточка на странной этажерке, от которой отслоилась фанерка… И стулья почему-то разные, это же разнобой?

– Катя, ты, что теперь, как-то бедно живешь? – спросила в задумчивости Лулу и тут же поняла неловкость своего вопроса.

– Это чтó ты, из-за Тимки решила? Так его одень, через полчаса грязный и ободранный, как поросенок…

– Я ей сказала, Кать, – вступила Таня, – ты не обижайся. Мы же обсуждали с тобой. Помнишь? Она же одна только может против Лавровой, а та такие вещи говорит… И вовсе учиться нельзя будет. А вам и вправду, может, чего надо? И отец велел спросить.

– Ха, мы, что одни в чистом поле? Помогают же. Что, Шура, лучше по-твоему, когда всего вдоволь, но все друг с другом грызутся или, когда чего-то не хватает, но дружба?

Лулу не нашлась, что сказать, а Катя продолжала:

– И потом. У батьки профессия нужная, только вот плохо – уехать придется от вас. Железная дорога-то одна. Ничего, в гости позову. Наверное, в Миллерово подадимся, или в Белокалитвинскую…

Лулу вздрогнула:


– Лучше в Белокалитвинскую!

– Почему? Она поменьше, вроде.

– Там хорошо, особенно зимой. Мне говорили…

– Ну, ладно, поживем – увидим, как бабка говорит. Вы лучше расскажите, чего там, в гимназии откалывают? Как меня выжили, так, небось, все Лидии Степановны от радости краковяк танцуют?

– Катя, – Лулу уловила в ее голосе нотки обиды, – не жалей эту гимназию, я бы сама ее с удовольствием бросила!

– Нет, девочки, учиться надо, пока есть такая возможность, – рассудила Татьяна. И Лулу в очередной раз поразилась ее взрослости. В отличие от других девочек, Таня никогда никому не подражала и вела себя, как большая.

– Девочки, а какого я вчера петрушечника видела! Смешнющего, в соседнем дворе. Васек побежал, и мы с Тимошкой подались…

Лулу уже полностью освоилась и получала большое удовольствие от самых простых вещей, которые были так долго недоступны. Посмеяться вместе, переглянувшись с подружками, посидеть вместе. Как хорошо, что к изголодавшейся по общению Лулу подошла именно Таня. Хватило бы сил отказаться от дружбы с кем-нибудь другим?

– Здр-р-р-расти! Здр-р-р-расти!– закричала Катя тоненьким голосом.– Немножечко терпения и будет представление!

– Это как цирк? – спросила Лулу.

– Ой, лучше, хотя цирк – тоже здорово! Ты на каком представлении была, с пантомимой или борцами?

Лулу начала рассказывать про достопамятное представление, после которого она налетела на Софью Осиповну, и до сих пор неизвестно была ли это победа сыскных талантов тетки или случайность. А дальше пошло то, о чем Лулу столько мечтала еще в прошлом году. Они перескакивали с предмета на предмет, оживленно спорили, перебивали друг друга и понимали с полуслова, особенно, упоминая гимназию. И когда оказалось, что уже семь часов, стало жалко, что время пронеслось с такой скоростью.

Татьянка первая поднялась:

– Мы пойдем, смотри как темно уже. Да, Кать, а тетя Лиза где?

– А мамка с братом извиняться пошли. Сережка наш ненароком отдубасил сына хозяйки дома. Тот, дубина стоеросовая, на шесть лет старше Сергуньки, девочки, не поверите: во! – Катя раздула щеки и растопырила руки, – локти к бокам не прижмешь, жирдяй такой, а к мамке побежал жаловаться!

– А за что он его побил? – уточнила Лулу, не признающая расправ без причины.

– Да хоть и просто! Дерутся же мальчишки! Нет, вы представляете, – Катя опять прыснула, – а эта его мамаша, у нее целые три дома по нашей улице, вместо, чтоб со стыда сгореть, такого тюфяка вырастила, иль уж по шее Сергуньке настучать, говорит: «пусть этот ребенок извинится, причем, при всех!» А нашему извиниться – раз плюнуть, а если еще понадобится, он и снова отдует – ему что! Ладно, бежьте, чего вы меня слушаете, я до ночи с вами могу болтать, тем более, Шура пришла!

Александра Курнакова, лучшая осанка гимназии, высоко ставила извинения, даже предполагала, что именно в этой форме надо было решать конфликты А.С.Пушкину, но сказать ничего не сказала. Стало радостно, что насмешница Катя оценила ее приход. Была и еще одна причина, почему Лулу не высказалась: Тимка, который подошел к ней, как только она уселась на скамеечку, и потянулся поцеловать. Она ему понравилась! Растроганная Лулу втянула теплого толстячка на колени, где он и просидел все время, вертясь и запуская пальчики в ее кудри.

Когда Катя сняла его с колен Лулу, он залопотал что-то, грозя сестре пальцем.

– А сколько Тиме лет? Ты сама ходишь с ним гулять?

– Да, усидит он целый день дома, маму замучает, вертыш такой, полтора ему! Если понравился, могу подарить.

Жаль, что это шутка! Эх, даже в гости нельзя пригласить! Хотя мебель у родственников не в пример лучше старенькой разнокалиберной Катиной. А куда было бы можно, в великолепно обставленное Раздольное, что ли? Лулу представила один из скандалов с маман в присутствии приглашенных девочек. Да, ужасно… А вот Катя у себя дома – не последний человек, никто даже не удивился, что к ней пришли.

Поцеловав малыша в щечку, Таня и Лулу, распрощались и ушли.



ГЛАВА 2. БИТЬ ИЛИ НЕ БИТЬ?


Лулу, затаив дыхание, заглянула в ответ. Точно. Последняя, самая трудная, задача решена… Ну-с, а что у нас за окном? В этом году дожди, видно, зарядили надолго. И не какие-нибудь, а холодные, которые могут лить с утра до вечера бесконечными, перпендикулярными земле, струйками, образуя водяную решетку. За ними чувствуешь себя медведем, запертым в зоосаде. Лулу ходила туда, когда было потеплей, и прониклась сочувствием к этому невеселому созданию.

Надо срочно, срочно придумать какое-нибудь занятие, чтобы не впасть в уныние. Не впервые она с огромным огорчением вспомнила, что сборы впопыхах все еще дают себя знать: забыла положить книги и карандаши в чемодан. В тех вещах, которые были упакованы при ней, а приехали потом, малой скоростью, их тоже не было. Когда багаж пришел, она бросилась распаковывать, втайне надеясь, что получит весточку из дома или какую-нибудь вещицу-напоминание. Но все вещи, увы, носили явные следы только Вериного представления о том, что ей может понадобиться в городе. И, как назло, закрылась книжная лавочка, в которой она покупала маленькие опусы. Здесь, у Софьи Осиповны, правда, есть библиотека, но ничего интересного Лулу в ней не нашла – розовые и черные книги, плотно стоящие в шкафу, оказались даже не разрезанными, а их названия совсем не заинтересовали.

Однако допускать тоску Лулу была не намерена. С самого первого дня занятий в этом году она старалась не давать себе распускаться. Оказалось, что для этого нужно два главных условия: держать под запретом воспоминания о лете и вечером выбрасывать из головы, случившиеся за день, неприятности. И то, и другое не всегда получалось. Первый месяц она каждый день с нетерпением ждала приезда Виконта. Но потом поняла, что он пообещал просто для того, чтобы успокоить ее там, в вагоне. Она не обижалась, наверное, он опять где-нибудь работает. Но ведь год рано или поздно пройдет. Как оттолкнешься от этого берега – сентября, так сразу становится виден и другой берег – лето!

Также она твердо решила не допускать позора с отметками. И выправить положение дел оказалось совершенно легко. Ей в этом году стало гораздо проще заниматься русским и арифметикой! Теперь она их хорошо понимала. Выросла, что ли? Самой досадной из отметок была неистребимая четверка по–французскому! И тут уж делать было нечего! Мария Михайловна никогда не спрашивала ее. А в журнале через равные промежутки времени появлялась очередная неизменная угловатая цифра. У Лулу не хватало решимости вступиться за себя: Мария Михайловна замечательно умела не отвечать на вопросы, а говорить свое, выруливая при этом на темы, крайне неприятные для собеседника.

Лулу снова взглянула в окно – ничего не изменилось. Она погрузилась в размышления.

Сейчас ей несравненно лучше, чем в пошлом году – у нее есть Таня с Катей! Собираясь втроем, они не только беззаботно болтали о всякой всячине. Им случалось вести серьезные разговоры о войне, о событиях, происходящих в гимназии и за ее пределами… В том, что творится за этими пределами, Лулу разбиралась довольно плохо и завидовала Кате с Таней, которые уверенно судили о взрослых проблемах. Ей хотелось уметь так же.

Но Тане гораздо реже разрешали задерживаться, чем могла это себе позволить Лулу. И она стала бегать к Кате сама. С ней они никогда не говорили об исключении из гимназии или про все еще не нашедшего работу отца. Обычно они разыгрывали представления, усадив четырех мальчуганов в качестве зрителей.

Насмешливая и живая в обычной жизни, в игре Катя стремилась к ролям томных героинь, принцесс, русалок. И к лучшему. Лулу все равно не могла бы принять Катю в мужской роли, например. Поэтому все подряд брала на себя: от ведьмаков до королей. Эти игры – представления у них назывались коротко: «будем наряжаться». В сундуке, привлекшем внимание Лулу в первый же приход, оказалось много интересных тряпок и лоскутов, из них при желании можно было соорудить и бальное платье, и тюрбан персидского принца.

Лулу очень удивляло, что Катя совершенно не любит читать:

– Ну, Катя, откуда тогда брать всякое интересное для игры? Только самим придумывать? В книжках же тоже сюжеты…

– Вот, ты мне и расскажешь, не закончила «Серебряные…». Помнишь?

Вот такой разговор был прошлый раз. Лулу осталась довольна собой. Что значит правильно подумать! Теперь ясно: надо попробовать найти «Серебряные коньки» у Софьи Осиповны, а вдруг? Кое-что подзабыто в начале, кто там сестра Питера Ван Хоупа? Хильда? Нет, она, кажется, Ван Глек… Может быть, Лулу слишком поверхностно прошлась по корешкам хозяйкиных книг в прошлом году… Пойти поглядеть?

На беду, в большой комнате, где находился книжный шкаф, сидела без света Софья Осиповна. Едва завидев Лулу, она запищала:

– Ты опять собираешься плохо себя вести, детка? Подальше, подальше… подальше стань от кисок! Ты почему свои уроки не делаешь? Опять плохие отметки будешь нам приносить? Ты только о себе думаешь, детка, а мои переживания?

Не вступать же в разговоры! Лулу пожала плечами и возвратилась к двери.

– Что такое? Ты что-то скрываешь? Зачем ты шла к шкафику? Хотела что-то потихоньку спрятать? Там вещи не для детей…

– Я знаю, – буркнула Лулу, отворяя дверь, – я просто книжку одну нужную поискать хотела.

– Стой, детка, стой, – я тебе сейчас дам книжечку, прочтешь и станешь послушной, покорной деткой. Читай не торопясь, можешь подержать ее у себя… Это мое послушание: наставлять заблудших, укрощать необузданных! Это Бог моей рукой протягивает тебе это!

Лулу посмотрела с сомнением. Она привыкла с уважением относиться к имени Бога, но сухая рука с тоненькой книжицей не была похожа на длань его почтальона.

– Прочти, детка, очисться и устрашись. Вот что бывает с испорченными девочками. И пусть это будет твоя настольная книга.

Лулу взяла книжку с собой и добросовестно прочитала. Вопреки мнению Софьи Осиповны ей понадобилось на это меньше часа, но впечатление было, ни в коем случае, не слабое. Непослушные дети последовательно теряли дом, родных, провиант и жалкие отрепья и опорки, после чего их расклевывали голодные птицы. В это же самое время противоположные им, послушные дети, в теплом помещении ели столько нездоровой пищи, что наверняка должны были страдать от страшных колик, но последнее не описывалось. Теперь понятно, почему Софья Осиповна странная. Лулу стало даже жаль ее, наверное, с детства читала такое…

«…Ты в ее власти, она – в твоей…». Все слова Виконта помнились Лулу очень точно, причем, звучали в голове его голосом и интонациями, но эта фраза, сказанная им о книгах, почему-то запечатлелась ярче всего и чаще всего всплывала в памяти. Наверное, потому, что она так много читает… Каково же было пребывать во власти этого кошмара маленькой Софье Осиповне? Очевидная ерунда, написана простенькими словами, но, тем не менее, страшно и противно… Да, тетка же сейчас придет, будет проверять, насколько Лулу усвоила и очистилась в результате.

Она вскочила, поспешно разделась и юркнула в постель. Лежа, попыталась представить себе Софью Осиповну маленькой девочкой. Но ничего, кроме сильно уменьшенной копии теперешней не получалось.

Как бы то ни было, «Серебряные коньки» не найдены. Таню спрашивать бесполезно, она читает, в основном, гимназическую программу, и дома у нее книжек почти нет. Правда, помнит прочитанное очень хорошо, до мельчайших подробностей, буквально вырывая похвалы Лидии Степановны. Единственное, что остается учительнице, это произносить одобрительные фразы несколько удивленным тоном.

….На следующий день первый урок, который как раз и вела Лидия Степановна, почти благополучно продвигался к концу. Лулу пару раз попала под ее обстрел, но это были обычные, рядовые разносы, которые она не допускала глубже ушей. По всем расчетам вот-вот должен был прозвенеть звонок, и тогда Лидия Степановна закрыла книгу и объявила:

– Предупреждаю, все, как одна, после моего урока отправятся исполнять свой долг – собирать пожертвования для фронта. И пусть какая-нибудь чересчур «умная» особа посмеет уйти домой! Завтра я не хотела бы быть на месте этой девочки!

Удивительная манера у Лидии Степановны – даже о хорошем говорить так, как будто это что-то отвратительное! Собирать средства для армии и лечения раненых! Во-первых – благородно, во-вторых – интересно, а в-третьих – уроков же больше не будет сегодня! День, наконец-то, сухой и тихий, пройтись по улицам с подругами и специальной кружкой в руках, выискивая лица подобрее… Чем тут грозить?

– Я уже минуту смотрю на Курнакову. Эта девочка отключила внимание и продолжает сидеть с совершенно глупой улыбкой!

Так, обстрел номер три! Лулу поспешно опустила голову, чтобы спрятать «совершенно глупую улыбку», которая никак не уходила с лица. Тем более, что сестры Гинзбург буквально уткнулись носами в свою последнюю парту. Смеются, конечно! Лулу было чем гордиться: после замечания Курнаковой Лидия Степановна уже ни на кого не обращала внимания, а сверлила ее взглядом вплоть до самого звонка. Когда учительница, наконец, неторопливо выплыла в двери, в классе зашумели.

– Пусть по улицам дурочки бегают, я пойду домой! – застегивая портфель, сказала Агаджанова Тате, которая с непроницаемым лицом выслушала объявление Лидии Степановны.

– Может быть, тебе только «за ручку» разрешают по городу ходить? Пожертвование – ерунда, а прогуляюсь я с удовольствием. – Тата посмотрела на Агаджанову, как на пустое место, явно недовольная, что та вылезла со своим мнением раньше нее. Роза тряхнула богатыми косами:

– Таточка, да разве я об этом? Идем, погуляем, где хочешь. Хочешь, в кондитерскую пойдем, я угощу тебя, там такие пончики с кремом! Бесподобные! А милостыню пусть за нас Грицинина собирает, ей, наверное, не в первый раз, а если подзабыла, как это делается, пусть у подружки своей, Катюши, поучится. Они, наверное, всей семьей просят….

Лулу ожидала, что Таня хоть как-то попытается защитить себя, а уж она тут же бросится на помощь... Но Таня лишь с укоризной взглянула на Розу и, покачав головой, стала собирать книги. Тогда Лулу накинулась на Агаджанову сама:

– Как ты это смеешь говорить? Молчи сейчас же!!!

– А ты чего, Курнакова? – недоуменно проговорила Тата.

– Ой, я не могу! Наша неприступная Шура нашла себе подружек… Таточка, святая простота, ты что не видишь, что она теперь с рванью водится?

Слова были уже неуместны. Смерив Агаджанову огненным взглядом и оценив явное весовое преимущество противника, «Шура» придала невероятную стремительность удару, пришедшемуся Розе в ухо. Почти свалив ее на парту, она развернулась в махе еще раз так, что воздух засвистел, и обрушила на нее всю силу сомкнутых в замке пальцев. На этот раз, она попала в тугое плечо врага и хорошо, что опять не в ухо, ему такого было бы не выдержать… Роза вцепилась Лулу в волосы и, видимо, поставила себе целью оторвать противнице голову. Но сопротивляться впавшей в ярость Лулу, было нелегко. Эх, Агаджанова, твой приличный брат водил тебя по кондитерским, а тем временем братья Лулу, каждый по-своему, преподносили ей жестокие уроки! Не обращая внимания на резкую боль от захваченных в Розины кулаки волос, она наносила стремительные удары по плечам и рукам Агаджановой. Если еще так же со всего размаху ударить по ноге, толстуха просто свалится, но это тут не годится… Лулу только заехала коленкой сбоку в объемистое бедро, и Роза, не выдержав, ослабила хватку.

Тата, подвинувшись и давая место им обеим для дальнейшего выяснения отношений, все же закричала:

– Девочки! Она с ума сошла! Утащите эту сумасшедшую! Идиотка, лезть к Курнаковой!

Перепуганные девочки даже не пытались их разнять, но кто-то сообразил побежать за классной. Только Таня, собравшись с духом, подступила к центру заварухи и стала оттаскивать свою неистовую защитницу. Наконец, ей удалось запихнуть брыкающуюся Лулу в угол.

– Ты только хуже делаешь, – зашептала Таня, – зачем ты вообще с ней связываешься?

– Ты можешь терпеть, а я терпеть не могу! – отмахнулась от нее гневная Лулу и крикнула в сторону Розы:

– Пусть кто-то убедит, что сам – лучше, а потом говорит презрительности другим!

В помещение вбежала классная.

– Что происходит, медам?

Таня стояла, заслонив фырчащую Лулу с растрепанными волосами. На совесть же вделаны в голову крупные кольца ее кудрей, если всего лишь выбились из кос… Агаджанова, чьи волосы, тоже кудрявые, но мелкой, проволочной завитушкой, остались более или менее прибранными, поставив широкие брови скорбным домиком, всячески старалась очутиться на виду.

– Что такое? Грицинина избила Агаджанову? – у классной дамы голос зазвенел от возмущения. Она взглянула на Тату, которая ей в ответ только развела руками. Лулу вылетела из-за Тани, как торпеда:

– Я ее избила самостоятельно, Грицинина мне не помогала!

– Вы? – Она еще раз посмотрела на Грицинину, как бы с разочарованием, но вид взлохмаченной Лулу и полуживой Агаджановой не оставлял сомнений в том, кто участницы побоища.

– Ну как вам не стыдно, медам?– зажурила классная дама. – В стенах гимназии? Вы ведете себя, как мальчишки, задираетесь, позор! Обе останетесь на два часа завтра после уроков. Такое время! Ваш отец, Курнакова, сражается за Отечество. Стыдитесь! Только потому, что ваши родители не здесь, я не вызываю их и не применяю более строгие меры.

Родители Агаджановой были как раз «здесь», но входили в попечительский совет, и потому тоже вызваны не были.

Классная дама ушла, приказав немедленно разойтись: «Чтоб я через секунду этого скопища не видела!». Однако инцидент рисковал иметь продолжение, если бы Таня буквально силой не уволокла с собой Лулу.

Агаджанова с остервенением крикнула вслед, идя по коридору:

– Я тебе это попомню!

Но когда Лулу приостановилась и посмотрела на нее через плечо, поспешно свернула на боковую лестницу.

Они с Таней получили кружки с замочками и, не глядя друг на друга, пошли по улице. Деловито, почти не разговаривая, собирали пожертвования. Наконец, Лулу спросила:

– Уже время домой пойти?

– Шур, я все время думала, ну как тебе сказать?.. Про сегодняшнее… Я понимаю, ты просто не стерпела, но все-таки, не нужно было. Борьбу с такими надо исподволь вести…

Лулу, давно ожидавшая чего-то в этом роде, вскинулась:

– Вот как раз ты терпишь, терпишь все время. Поэтому тебе так говорят! А надо было с самого начала Агаджановой и всем «таким» показать!

– Если бы я ей вздумала показывать, то меня просто не было бы в гимназии.

– Но она же негодяй!

– Шур, ну, неужели ты и впрямь не понимаешь?

– Что ж, ничего плохое нельзя останавливать? Ей все можно?

– Ты пойми, с такими просто нельзя связываться…

– Не свяжемся, не свяжемся, и что получится? Тебе нельзя, с тобой как с Катей могут, а я буду бить, как сегодня, и еще побольше. Могу и Лаврову…

– Ой, да видно, я не могу тебе объяснить…

– Вот так! – победно сказала Лулу. – Потому что я правильно сделала.

– Нет, совсем не потому. Знаешь, пойдем ко мне, тебе Ваня объяснит.

– А он кто, Ваня?

– Это же мой брат. Я тебе не рассказывала о нем?

–Нет. Это Агаджанова говорит и говорит про брата…

– А ты что думаешь, если у Агаджановой брат, то ни у кого больше нету? У тебя же тоже брат есть?

–Трое… – Лулу вздохнула: вот еще странный вариант брата. Ей и совместный поход в кондитерскую трудно представить, а чтобы брат начал разбираться в гимназических передрягах? Вообще в разряде невероятного…

Таня не заметила ее вздоха:

– Вот, а Ванечка – это мой брат. Только один, зато ему девятнадцать уже. Идем ко мне. Идешь?

Лулу, никогда не бежавшая на встречу с Софьей Осиповной слишком быстро, согласилась. Они сели на трамвай и ехали так долго, что, кажется, выехали из города. Татьянка подтвердила:

– Да. Мы живем на Темернике, это почти за городом. Зато у нас садик. Вот запоминай. Как проехала этот кирпичный дом, так и выходить.

Сойдя с трамвая, девочки довольно скоро дошли до двухэтажного деревянного дома со множеством пристроек и веранд.

– Тут, – сказала Таня, толкая скрипучую калитку.

Навстречу кинулся большой белый пес с коричневыми висячими ушами. Он повизгивал от радости и мотал из стороны в сторону роскошным хвостом, как опахалом. Этот хвост, перехваченный у основания темной широкой полосой, производил впечатление букета ковыля в темной вазе.

– Букет! Иди на место! – прикрикнула Таня, когда пес не в меру заинтересовался коленками и пальтишком гостьи. – Не бойся, он, хоть и большой, но не кусается. Даже не лает днем. Он ночной сторож!

Лулу чувствовала, что вступает в новый, но очень складный мир, живущий по каким-то своим правилам, которые сложены, как брёвнышки, в плотное строение. В этом мире было неплохо, он, как и Катин, был будто отгороженным от гимназии и склизкого окружения родственников с Береговой. Ее впустила в него скрипучая калитка. И хотя Лулу не была здесь своей, все вокруг излучало симпатию, даже хвостатый ночной страж. Она с удовольствием ответила:

– Что ты, я нисколько таких животных не боюсь. У нас дома есть сеттеры. Это для охоты. У них щенки сейчас, один явно удачный! Постой, а кто же с ними ходит на охоту? Вот не знаю… При мне не ходил никто…

– Татьянка! Я на тебя просто удивляюсь! Подружку привела и во дворе морочишь разговорами. Я полчаса назад вас увидела, сразу борщ налила, уже, может, остыло все, а знаешь, как говорится, «щи должны быть огневые»! Пришлось самой за вами вниз бежать. Ну, давай, Татьянка, знакомь и пошли.

Лулу не удивилась, что в этом мире матери веселые, говорливые, худенькие, ростом – по плечо мадам Доминик. Несхожесть родительниц: и толстый короткий носик вместо точеного, чуть удлиненного, и удивительно короткие волосы, тогда как у хозяйки Раздольного спадает ниже плеч темная копна, – показалась знаменательной. Ведь и тон здесь был совсем другой. Таня дома отнюдь не отличалась безответностью, она сообщила:

– Да, мам, Букета к столу не позовешь, а мы как раз его рассматриваем и обсуждаем. Это Шура, со мной учится!

– А! Это та, что к Катюше часто ходит? Молодчага, не оставила друга в беде!

Неужели? О ней говорили в этом доме! Лулу не знала, как выразить огромную признательность и приязнь, набиравшую обороты со скоростью повозки, несущейся с горы.

– А я – Полина Григорьевна! Для тебя – тетя Поля. Вот и познакомились. Проходите, проходите, мой борщ любит, чтобы его с пылу, с жару ели.

Через секунду девочки сидели за столом, покрытым кремовой скатертью с бахромой. Целый день хождения по улицам и кулинарное мастерство тети Поли сделали свое дело. Уплетая полную тарелку ярко-красного борща, по которому расходились тяжелые круги сметаны, Лулу признала, что в списке любимых блюд появилось новое. Но у тети Поли было на очереди и еще одно блюдо –вареники, да такие, что съев штук пять, Лулу почувствовала, что шестой либо останется на тарелке, либо его надо уносить с собой. Она выбрала первое, хотя этот шестой манил чуть прижаренными, политыми золотистым маслом боками.

Все вокруг обладали, вероятно, бóльшими ресурсами, так как продолжали с аппетитом поглощать еду.

– Ты что, Шура, может, с лучком поджаренным любишь?

Лулу помотала головой:

– Ой, спасибо, я так наелась уже! Особенно сильно!

– Правда, мама вкусно готовит?

– Очень! У нас, в Раздольном, ни повар, ни кухарка так не могут!

За столом повисла на минуту тишина, и Лулу, объевшаяся вареников, увидела устремленные на нее настороженно-удивленные взгляды.

Потом тетя Поля махнула рукой:

– Да, ладно, Татьянка же говорила… Тем более молодчага, насчет Кати. А стряпню мою на словах не хвали! Делом, делом доказывай! Вы сейчас вверх тянетесь… Я уж думала Татьянка худущая у меня. Ан нет, совсем худышка нашлась!

– Но Таня вовсе не худая, даже вовсе наоборот!

За столом засмеялись, и Лулу почувствовала себя совсем просто.

– Правда, мам, мы уже сыты!

– Ты смотри, Вань, как они в одну дуду поют. Татьянка не отстает, на равных, даром, что ей не кухарка готовит. – За столом опять засмеялись.

– Подруги… так и надо, – отозвался молчун Ваня. Лулу давно на него поглядывала. Он, как вышел из какой-то смежной комнаты, уселся за стол очень крепко и, буквально, слова не сказал. Но, похоже, тоже знал о Татьянкиной подруге. Хотя нет, он не все время молчал, а сначала представился Лулу: «Иван!» и подал шершавую руку. Потом спросил у Тани: «Как там делишки? Нормалек? Что-то ты припозднилась сегодня». И только после этого прочно замолчал. Не может быть, чтобы этот чужой человек разбирался как-то в гимназических делах!

Но Татьяна уверенно подошла к брату и стала подробно рассказывать о происшествии. Тот, пошевеливая пшеничными густыми бровями, которых была ровно половина от обычной длины, задавал вопросы и собирал складочки на переносице.

– Да, дела-делишки… – в конце концов, покрутив лобастой головой, произнес он. – Если вы, подружки, хотите знать мое мнение – зря вы это!

– Почему? – горячо вступила Лулу, сама себе подивившись. Чуть ли не каждую встречу с Виконтом-Шаховским, ближе которого у нее никого не было, она начинала с приступа застенчивости. Тут же – ничего похожего, а ведь видит этого пшеничноволосого Ваню впервые!

– Агаджанова и такие же другие, если их не бить, станут на-хальными-пренахальными! – привела Лулу свой самый веский довод.

– А если бить, – подхватил лобастый Ваня, – она будет в жертвах ходить, а вы – в хулиганках! И виноватые окажетесь. И ничего никому не докажете.

– Вам хорошо, толстокожим, рассуждать, а если не стерпела душа! – вступила тетя Поля.

– Да, да! – обрадовалась Лулу. – Вот как раз, если душа?

– Знаете, как бывает, дети, на рынке, какая-нибудь баба разжиревшая так скажет, что еле стерпишь, чтоб не заехать по заплывшей щеке… А тут, представляю… каково Шуре. Если бы нам только голова советовала! А Шура вот такая! И дальше будет защищать!.. Вот отец придет, – засуетилась вдруг тетя Поля, – посмотрим, что скажет…

И Танин отец будет обсуждать ученические происшествия? Может быть, дело в том, что отец Лулу слишком важный, чтобы заниматься детскими вопросами? Она вспомнила всегда подтянутого, гладко зачесанного с брильянтином Виктора Васильевича и его короткие команды-обращения к братьям. А возможно, тетя Поля просто пошутила… Но вернувшийся с работы коренастый Татьянкин отец, действительно, с большой заинтересованностью вступил в общий разговор.

– Вы должны, пичуги, всегда веское слово за пазухой иметь. Чтоб кулаки не надобны были. Роза эта и не поймет, что глупость сморозила, а вокруг поймут. Задумаются… А Татьянка правильно сделала, что не полезла.

Несмотря на то, что Танина семья, вроде бы, осудила драку, Лулу совсем не было обидно или неприятно. Она чувствовала, что, не нравься она всем этим людям, они не давали бы ей советов на будущее, не видели в ней опоры для своей Тани. Впервые ее поступки так серьезно разбирались, это наполняло жизнь значительностью. Больше того, допускалась своя точка зрения, и даже с отцом можно было говорить на равных. Татьяна, например, заметила:

– Конечно папа, я же не могла забыть про конспирацию.

Ваня почему-то осуждающе посмотрел на сестру, а отец ухмыльнулся в усы, точно повторяющие цвет и фасон сыновних бровей:

– Конспирацию чего приплела, Шура тут причем? Она против хамства пошла, такие люди необходимы, а то мы для начальства удобнейшими людьми станем…

Лулу не совсем понимала, о чем теперь речь, но фразы Татьяниного отца, которые как будто смачно шлепались на пол, подействовали на нее.

– Как хорошо, когда своим родным можно рассказать про дела! – решилась она одобрить стиль семьи Грицининых.

– Вот это ты правильно сказала, – поддержал Танин отец, которого Лулу тоже почему-то совершенно не стеснялась, – от своих можно скрыть только в одном случае, когда их подвести боишься. Кто меньше знает – лучше спит!

– Хватит вам о делах говорить! Что за времена? Мужики соберутся или дети – все серьезные разговоры.

Тетя Поля подтолкнула их к дверям другой, видно, Таниной, комнаты.

– Совсем темно, я пойду?

– Вот те на! Вроде, на секунду по делу заскочила.

– Мать права, идите, идите, поиграйте во что, в игрушки там какие, а после Ванька проводит и дома объяснит, в чем причина задержки…Ты, Шура, на квартире в Ростове живешь? А хозяева как, хорошие, сговорчивые?

– Нет! Не нужно объяснять, они знают, – поспешно солгала Лулу для их же блага, как только что научили. Ване, явно, не пошло бы на пользу знакомство с Софьей Осиповной.

Они еще полчаса играли в шашки с Ваней и тетей Полей, пока высунувшаяся из часов кукушка не прокуковала девять раз. И тетя Поля сама заторопила:

– Ну, пора, пока дойдешь, да ляжешь, а завтра вставать рано. Ступайте, одевайтесь. Нечего, Татьянка, жалобно поглядывать, не последний раз у нас Шура.

Ваня, кольнув напоследок сердце Лулу завистью, посоветовал:

– Носы в шарфы засуньте, а то погода промозглая.

Лулу пошла чуть поодаль от них: они брат с сестрой, а она чужая. Но Таня крепко взяла ее под руку, и они дружно зашлепали по лужам.


ГЛАВА 3. ВЕСЕННЯЯ СКАЗКА В НОЯБРЕ.


Кроме «географического» отчества у Георгия Христофоровича, по мнению Лулу, не было ничего достойного звания «географ», ну, или хотя бы «учитель географии». Где ты, знаменитый путешественник, добрый, смешной и рассеянный Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель, добрый товарищ детей капитана Гранта? Георгий Христофорович был настолько тусклым и безжизненным, что даже приказчик из аптеки номер три, притулившейся возле гимназии, которого Лулу всегда мысленно сравнивала с заводной куклой, казался по сравнению с ним полным энергии и энтузиазма. Шелестящим, монотонным голосом учитель перечислял реки, моря, океаны, и вся география выглядела длинным и скучным реестром названий, имен и дат.

И, все-таки, Лулу географию любила – даже в таком невыразительном исполнении это все же были моря, по которым плавали Дик Сэндс и Роберт Грант, это были путешествия, о которых рассказывал Виконт. А на сегодня было задано такое интересное – открытие Америки! Девочки заранее перешептывались и хихикали, гадая, кому из них доведется произнести у доски имя Колумба. Георгий Христофорович на шум в классе, как всегда, не реагировал, привык, наверное. А, может быть, знал, что никто на его замечание внимания не обратит. Его длинный, выгнутый назад, палец прошелся по списку:

– Курнакова! Попрошу к доске.

Такого шанса больше не представится! Лулу не станет талдычить эту скучнотищу из учебника. Она поведает, как все было на самом деле. К счастью, Виконт рассказывал эту историю на русском, и ей даже не придется подбирать слова…

Сначала плоское, морщинистое лицо учителя ничего не выражало, потом в его маленьких глазках пробилось удивление, он пошевелил губами, собираясь что-то сказать, но не сказал ничего и продолжал молча слушать.

– За тридцать три дня бури и шторма страшно потрепало все три каравеллы Колумба. Вернее, две из них – «Пинта» и «Нинья», были настоящими каравеллами, а флагманская «Санта–Мария» — более тяжелой караккой. Ей приходилось труднее других, кстати, позже она и затонула, пропоротая рифом… У мореплавателей уже вовсе не оставалось пищи. Матросы, они были почти все из пиратов и преступников, подняли бунт и схватились за ножи. Что они хотели? Захватить те немногие крохи припасов, что еще оставались. И тут, именно в этот момент … – она сверкнула глазами и сделала драматическую паузу, как Виконт в этом месте, – раздался крик Родриго, впередсмотрящего с «Пинты»: «Земля! Земля!». Пышная тропическая зелень… Разноцветные стаи попугаев… Колумб назвал неведомый остров Сан-Сальвадором, хотя на самом деле туземцы называли его… не помню точно… Какой-то Гуан… но это для нас не так важно… А важно, то, что Колумб был счастлив. Он достиг цели, приплыл… Думаете, в Америку? Нет, он был совершенно уверен – в Индию! С Америкой разобрались, и свое имя она получила позже. Друг Колумба Америго Веспуччи, вслед за ним поплыл по тому же пути. И… догадался, никакая это не Индия, а новый громадный материк. Может быть, по его имени Новый свет стал Америкой? А может и не по его, ведь ни он, ни Колумб Северной Америки в глаза не видели, а имя «Америго» не было таким уж редким в Италии, Испании и вполне могло принадлежать кому-то, затерявшемуся в истории…

И уже поскучневшим голосом она процитировала строчку из учебника: «… двенадцатого октября 1492 года Христофор Колумб открыл первую землю Америки».

Девочки молчали, уставившись на Лулу, как завороженные, и на «Христофора» никак не отреагировали. Георгий Христофорович в недоумении пробормотал:

– Курнакова, но это же не по учебнику… Откуда Вы это все взяли?

– Но это же правда! Или нет, не так. Это правда про Колумба и Веспуччи. А про Америку – неправда. Ее еще раньше открыли… Викинги, – припомнила она.

– Курнакова, а это уже совсем не по учебнику! – поспешно сказал учитель. – Я вас этого не спрашивал… Вы не продолжайте, зачем это? – мямлил он каким-то растерянным голосом. Лулу молча смотрела на него – неужели он ей сейчас поставит плохую оценку? Учитель встретился с ней глазами, помедлил и сказал:

– Садитесь, Курнакова, пять.

После уроков она встретила Георгия Христофоровича в дверях. Он обратился к ней:

– Вы что, увлекаетесь географией? Книжки читаете? – сейчас его голос не был таким сухим и монотонным, как в классе.

– Да, Жюль Верна, и вообще про путешествия. А про викингов – это правда! Мне говорил человек, который это точно-преточно знает! А еще он знает неточно, но это, потому, что точно не знает никто! – что за сто лет, перед Колумбом, Америки достигли рыцари, чтоб спрятать сокровища. Они назывались Тамплиеры. А потом, – с воодушевлением продолжала Лулу, – они все стали пиратами.

– Дитя мое, что у вас за фантазии!

– Нет! Это не фантазия! Это называется… ага, точно – версия! Какой у пиратов флаг? Черный, с черепом и костями. А у этих … тамплиеров был точно такой же! – Лулу с торжеством поглядела на Георгия Христофоровича.

– И такое трудное название вы так дословно запомнили? Удивительно.

– Ну, это же от слова temple (тампль) – храм по-французски, – в свою очередь удивилась Лулу.

– Ну-ну... Но все-таки, в классе вы ничего такого не говорите. Помните, отступления от программы не допускаются, Курнакова. Это только запутывает учащихся. И все же ваш интерес похвален, дитя мое, – он погладил ее по голове. Лулу внутренне сжалась – прикосновение чужих длинных, будто покрытых воском, пальцев было ей неприятным. Но, не желая обидеть учителя, который явно отнесся к ней по-доброму и даже дал возможность поговорить на любимую тему, она ничем это не показала, только слегка отвела голову назад.

С того дня Георгий Христофорович стал явно благоволить к Лулу, хотя спрашивал ее очень редко. Девочки, конечно, не оставили это без внимания и часто просили ее задать какой-нибудь вопрос географу или впрямую уговорить не спрашивать урока. Первое Лулу делала охотно, а на второе – сердилась:

– Почему я должна это говорить? Пусть просит, кто не учил к сегодняшнему дню ничего!

На это второгодница, тринадцатилетняя крупная Аля Муртаева заметила ей как-то:

– Но ведь старик ради твоих глазок послушает! Ты их только сострой!

– Сострой? – Лучшая осанка гимназии, Курнакова, прекрасно знала, как достигается хорошая форма – разве позволялось ей, хоть на минуту, ссутулиться в седле, как бы ни устала? Но как можно что-то построить из глаз? Интуиция подсказывает, что не стоит просить Виконта поучить этому.

Аля хихикнула:

– Ты как будто совсем младенец! Сама волосы завиваешь, а притворяешься, что ничего не понимаешь. Может быть, и ресницы завиваешь?

Лулу вовсе не младенец, и как раз по части одежды, причесок и украшений маман, бывает, преподносит ей взрослые уроки. Доминик иногда делали прическу при помощи щипцов. Но у матери совсем другие волосы – почти черные, очень густые, прямые и жесткие, а у Лулу – гораздо мягче, от природы в кольцах, цветом, как горчичный мед, и блестят.

Она вздохнула. Тоня умела так хорошо управляться с ее волосами, сама же она сквозь них продирается с трудом. Что касается глаз… Лулу представила себе свои веки, украшенные раскудрявленными ресницами. Ну и балда эта Муртаева! Только, как такое скажешь, если она свободно толкует о вещах, которые Лулу плохо понимает, но признаваться в своем незнании стесняется… Ей и сейчас было как-то неловко под намекающим взглядом этой взрослой девочки. Даром, что Лулу уже успела убедиться на уроках в ее туповатости. Хотелось бы легко, как Маня Гинзбург, бросить какую-нибудь двусмысленную шутку в ответ на слова Али, подловить на какой-то неправильности… Но можно ошибиться. Поэтому Лулу, помолчав, мрачно сказала:

– Я тут не при чем, это само собой завивается.

Муртаева, однако, не успокоилась и не отстала, а придвинувшись поближе, стала нашептывать:

– Курнакова, а ты уже целовалась? У тебя есть кавалер?

– А у тебя? А ты? – оторопело ответила Лулу вопросом на вопрос.

Аля закивала:

– Да, они с нами по соседству живут... Луньковы... Их Анатолий. Мы в беседке целуемся. По субботам.

Длинный белобрысый Толя Луньков учился в недавно открывшемся втором городском реальном училище. Лулу его видела иногда на совместных молебнах. Она в недоумении широко раскрыла глаза – ну и зачем, спрашивается, целовать это веснушчатое лицо с губами уточкой? Или еще того нелепее – дать ему поцеловать себя? Чему они так радуются вместе?

– А ты? – жадно допытывалась Аля. – У тебя ж походка и вообще данные... И Лаврова говорит..

– Какие такие данные? – Лулу начинала терять терпение, и разговор нравился ей все меньше и меньше.

– Ну, чтоб мальчики замечали. Если даже старик растаял... Кто твой кавалер, не скрытничай – я же тебе свой секрет рассказала…

– Никто мой кавалер, а целоваться вообще никогда не собираюсь вовек! – надменно ответила Лулу. – Потому что мне это совсем не нравится! И разговаривать так не нравится! – Заметив, что Аля, вроде бы, хочет еще что-то сказать, нахмурилась и спросила с ноткой угрозы: «Я что, должна повторять?». И получилось! Виконт, правда, при этом никаких кулаков не сжимал, а Аля не заюлила, как Пузырев, и не взяла все свои слова обратно, но, все же, пробормотав что-то вроде «чего взбеленилась?», тут же отошла. Больше она с Лулу ни о чем подобном не говорила и вообще стала держаться от нее подальше. Лулу этому была только рада – насколько лучше и приятнее разговаривать с Таней и Катей!

…Лулу еще раз перетряхнула содержимое своей рабочей корзинки. Ну, нет и нет! Скорее всего, потеряла. Не то, чтобы было очень жаль крошечного серебряного наперстка, но сильно колет. Она потерла палец о палец – как терка! Казалось бы, мелочь, а неприятно. Сегодня же надо купить наперсток, рукоделие – ежедневно, они шьют кисеты для фронта: «Медам, вы помогаете нашему доблестному воинству!». Конечно, поход за такой важной вещью, как наперсток, оправдает ее отсутствие дома. У Софьи Осиповны сегодня компания. Ее святые подружки пристрастились просить Лулу читать им «что-нибудь трогательное», а по сути, скорее, «что-нибудь противное». Вот прочитать бы им из «нехрестоматийного» Пушкина про ненабожный желудок! Лулу с удовольствием представила себе их лица при этом прочтении.

Сзади сестры Гинзбург, поминутно хихикая, обсуждали какого-то незадачливого Арошу. Заметив, что Лулу повернулась в их сторону, Маня подтолкнула ее:

– Шуренький, ты уже поняла, в чем дело? Мы тебя уже убили? Ты уже падаешь в обморок? Подожди, еще рано падать!

– Я хочу, чтобы она все поподробнее послушала,– подпрыгнула на месте Соня.

– У тебя крепкий желудок? – зашлась в смехе Маня, как будто подслушав слово из мыслей Лулу.

– Опять Курнакова развлекает сестер Гинзбург, а у девиц Гинзбург опять рот до ушей, – уныло отметила учительница рукоделия. – Будет этому конец, или мне опять к классной даме идти?

Девочки притихли, только Соня, задействовав ямочки на щеках, просигналила Лулу, что продолжение последует после урока. Маня дофыркивала в кулак. В последнее время в классе витало все больше и больше нелюбимых Лулу разговоров о молодых людях, и «девицы Гинзбург» были в передовых по этому вопросу. Куда интереснее, когда они рассказывают про своих питомцев: пса Парда и кота Пуша, уже хорошо знакомых понаслышке…

Лулу увлеклась своими мыслями, и однообразная работа не показалась ей такой уж долгой. Колокольчик звонка прозвучал резко и неожиданно. Маня сразу подхватила ее под руку и прижалась к ней боком. Захлебываясь и жестикулируя, она начала рассказывать. От смеха у нее, как всегда, потекли слезы. Соня изредка вставляла остренькое словечко. Несмотря на то, что Маня младше Сони на полтора года, она выше сестры на голову. Энергия в ней бьет через край, и всестороннее обсуждение «мальчиков» – ее тема. Таня подошла к ним и, не вступая в разговор, пристроилась рядом. Она, как и Лулу, только слушала истории про знакомства и ухаживания, но самой ей тоже рассказывать было нечего.

– Тут Ароша со всем своим остроумием… тупым… – заливалась Маня, – лезет к Москвину и передает записку для этой девицы, а Москвин подумал…

Что подумал Москвин, осталось неизвестным, их перебил усатый швейцар, окликнув:

– Поди-ка, сюда, господин ищет кого-то из ваших.

– Я уже нашел, – тихо, но внятно прозвучало в ответ, и Лулу, оттолкнув Маню, как на крыльях полетела по лестнице к господину – Шаховскому. Ей так хотелось его обнять, но стеснительность не замедлила сковать ее руки и вложила в уста короткое: «Это вы!»

Виконт посмотрел на нее с шутливым подобием умильной улыбки, и так же шутливо ее согнав, сказал:

– Здороваться надо!

– Здравствуйте, Виконт, здравствуйте.

– Все. Этого достаточно. Не затягивай церемонии приветствий, мы и так почти опоздали.

Лулу оглянулась и заметила, что не только сестры Гинзбург, но и Лаврова перегнулись через перила, наблюдая за ней со второго этажа. И если бы не ослепляющее великолепие момента, почувствовала бы, как ее авторитет стремительно летит вверх.

Но она не смогла продемонстрировать во всей полноте дружеские отношения с необычным гостем. Тому была очень странная причина: она никогда не видела его в зимней одежде и не смогла сразу освоиться... Черная бекеша со светлой опушкой, похожая на охотничью, делала его каким-то неродным.

Шаховской помог Лулу одеться и протянул руку в кожаной перчатке к ее школьной сумке.

– Придется ехать, я рассчитывал на прогулку до спектакля, но не учел, что вас могут так сильно задержать.

– Это рукоделие. Мы шьем кисеты, знаете, что это такое?

– Примерно.

Лулу принялась объяснять, но он перебил:

– Знаю, конечно.

– А про какой спектакль вы говорили?

– А ты, я вижу, не ждала. – Он посмотрел на нее краем глаза. – Разве мы не договаривались?

Лулу запуталась в объяснениях, стараясь сказать сразу и то, что ждала, и то, что о спектакле не договаривались. Тем временем Виконт окликнул извозчика, подсадил Лулу, сел сам:

– Я что, тебе еще не объяснил, куда мы идем? Островский. «Снегурочка». Увидел афишу и подумал, что это неплохо. Не стану пересказывать содержание, только имей в виду – ты увидишь одну из самых поэтичных русских сказок.

Как спросить, он по делам был в Ростове и увидел афишу с поэтичной сказкой, которая входит в программу изучения русского языка в его представлении, или… может быть… приехал, чтобы пойти с ней?

– Значит, мы пошли в театр? – спросила она вместо этого.

– Поняла, умная девочка.

– А вдруг меня не пустят? – раньше Лулу никогда не интересовалась, можно ли гимназисткам в театр – это ей было ни к чему. Театр – не цирк и не зоосад. Туда запросто, без взрослых, не пойдешь.

– Из-за формы? Опасаешься? Ну, отменим, провожу домой.

– Нет, нет, я так хочу в театр! Я не знаю такого правила. Я просто спросила, я всегда мечтала… именно об этом… в театр.

Виконт посмотрел на нее, пожал плечами и сказал:

– Многовато местоимений.

Лулу поежилась, но предвкушение чего-то таинственного, необычного, дополненное сознанием, что он, несмотря на прохладный тон, вряд ли выскочит из пролетки, помогли ей задать вопрос:

– А там поют, танцуют?

– Нет, мы идем на драматическое представление. Поют – в опере, танцуют – в балете. Впрочем, в «Снегурочке» могут быть и хороводы, и песни, слава Яриле и прочее! Потерпи!

– А у нас, в гимназии делали спектакль про ребенка без родителей – сиротка это называется. Я была мачеха.

– Значит, имеешь представление.

– А сиротка была Агаджанова – она такая толстая и румяная. Когда она вышла и спела, что умирает от голода на морозе, все так похохотали увесисто, – вспомнила Лулу Тонино словечко. Виконт только брови приподнял.

– А еще она на голову выше меня, а я – ее злая мачеха, обижаю сиротку, представляете?

– Что же не наоборот? Любишь характерные роли?

– Просто так выбрали! А я, между прочим, побила эту Агажданову и в жизни настоящей, недавно совсем. На тех днях!

– Побила эту румяную великаншу? Хм… И стоило?

– Очень стоило. На всей земле она самая противная. Я бы и еще ей дала, но с ними надо словами.

– Конечно, вы же девочки! – Лулу с огорчением уловила нотки равнодушия. Вообще, он говорил, как бы, не вдумываясь, и не глядя на собеседницу.

Они приехали. Лулу сказала:

– Удивительно. Я столько живу в Ростове, но не представляла, что где-то здесь есть театр. Смешно?

– Смешно. Кстати, я тоже тут не бывал.

– Вы тоже первый раз в театре?

– Ты шутишь? Я сказал, что не был в Ростовском театре. Посмотрим, многого ли я лишал себя. Впрочем, это, кажется, гастролеры.

Из магазина, на вывеске которого красовались замысловатые головные уборы, вышли две богато одетые дамы, одна из них – под руку с солидным господином.

Вторая, та, на которую посмотрела Лулу, вдруг удивленно и оттого громче, чем, очевидно, хотела, сказала своим спутникам:

– Это же Поль Шаховской! Он что, в Ростове? И что это за ребенок с ним?

Она чуть приостановилась, другая, потянув спутника за локоть, тоже замедлила шаг, и обе поздоровались с Виконтом, похоже, собираясь начать с ним разговор. Но он, ответив легким кивком, прошел мимо.

– Это кто? Такие нарядные?

– Кто? – задумался на ходу Виконт, – затрудняюсь тебе ответить. Не помню.

Дальше спрашивать не было времени. Они едва успели снять верхнее, причем Лулу стянула понезаметнее фартук и подсунула его под стойку гардероба, пока Виконт отдавал одежду и брал номерок. Проходя мимо большого зеркала, Лулу посмотрела, как они выглядят. Какой же он большой там, в зеркале! Лулу ему чуть-чуть выше локтя. Оба они одеты не особенно нарядно. На нем тот самый «серый походный». Значит, все-таки, по делам здесь… Добрый друг, воротник рубашки апаш, поражает белизной… И как же красиво все это смотрится, он лучше всех здесь, подтянутый и спокойный. Лулу преисполнилась гордости, но мысли ее бежали вперед. Впервые в театре! Она была полна предчувствий.

Свет погас, едва они успели усесться на свои места, занавес потянуло вверх, и Лулу растворилась в сказочном зачарованном лесу, где красавица Весна с великолепными синими ресницами говорила с Дедом Морозом о дочке. Лулу ни на минуту не отрывалась от сцены. Как хорошо! Хотя все время немножко хочется плакать. Жалко бедных Бобыля с Бобылихой, жаль Купаву, ее обманул Мизгирь, и самого Мизгиря тоже жаль – ведь снежная девочка не хочет его любить… А уж саму Снегурочку жалко-прежалко. У нее холод в сердце, она не может полюбить никого.

Как Лулу удерживалась на самом краешке стула, да еще вся устремленная вперед, непонятно. Она раскраснелась и, кажется, вообще перестала моргать. Купава побежала топиться, а Лулу вцепилась в ручки кресла.

Свет зажегся, зрители стали расходиться. КАК??? Неужели все? Не может быть! Они же пошли к царю. Это должны показать. Она повернулась к своему спутнику за разъяснениями и только сейчас подумала, что он и не пытался ее как-то успокоить, что-то шепнуть, объяснить или хотя бы посадить нормально. Он даже не смотрел в ее сторону, а бесстрастно разглядывал зал, в настоящий момент – потолок.

– Это что, перерыв? – осторожно начала Лулу.

– Да, антракт.

– Как переменка в гимназии?

– Угу, – продолжая свой осмотр, согласился Виконт. – Ну, это все эклектика!

– Где? Кто? Это она виновата? Я такой не заметила!

– Нет, мы определенно отвыкли друг от друга, – покрутил он головой. – Эклектика к страданиям Купавы отношения не имеет. Это я так, себе.

– Значит, кончится все хорошо? Раз не имеет?

– М-м-м, нет. Для Снегурочки нехорошо.

– Как ужасно! А что же такое будет? Умрет?

– Здесь дело не в судьбе ее даже. Видишь ли, она неестественна среди людей, – он помолчал. – Ты как-то слишком прямолинейно воспринимаешь сказку, я бы сказал, событийно. Ты же большая уже, пора понимать – здесь символика, поэзия.

– Снегурочка, что же, никого так и не полюбит?

– Смотри сама. Только особенно безоблачного конца не жди. – Виконт вздохнул и с удвоенным вниманием стал рассматривать стены и потолок.

– Я первую часть так смотрела! Ничего и никого вокруг не видела…

– Это я заметил.

Лулу тоже возвела глаза к потолку:

– Это там эклектика?

– Эклектика, – еще раз вздохнув, сказал Виконт, – это механическое смешение стилей, композиция разнородных элементов.

– Виконт, почему я никогда не понимаю слов, которые вы говорите?

– «Никогда», нечего сказать, обрадовала! Раньше ты находила со мной общий язык.

– Ой, нет, я не то хотела сказать, я вас лучше всех вообще понимаю!

– Зато я перестал тебя понимать.

– Виконт! – тихо позвала Лулу и только, когда он повернулся к ней и прозвучало характерное для него: «Что?», содержащее больше утверждения, чем вопроса, она заговорила, разгоняясь и стараясь, чтобы нахлынувшее волнение не помешало передать смысл:

–Вы знаете, вы думаете, я вас забыла? Я вас все время ждала, даже во сне. Потом подумала, что вы не приедете, и все равно ждала и ждала. Я каждый день про катание помню, и лето скоро вообще, уже ведь ноябрь! А вы ведь в какой-нибудь Белокалитвенской, как же я могла верить? А как вы про летучего голландца недорассказали… Я даже, когда чего-то не понимаю в книжке, представляю, как вы скажете это – и сразу лучше!

Ни русский, ни французский язык не помог Лулу объяснить, как же она счастлива тем, что он приехал, как ей хорошо и уютно возле него, сколько бы непонятных слов он не наговорил. Она хотела как раз сказать, что не поняла-то всего две последние фразы и просто неправильно попросила объяснить, но свет потух, и ее горячие излияния были прерваны. Не находя больше слов, она уткнулась в его плечо. Через мгновение почувствовала на голове его руку и услышала очень ясно, видимо, он наклонился:

– Не нервничай, Александрин, ты же умная девочка! Ты в театре, столько интересного! Я-то здесь при чем?

Дважды он назвал ее сегодня умной и как-то совершенно по-разному. Кажется, вот теперь, это был прежний, «летний» Виконт, но Лулу все не могла успокоиться: он перестал обижаться? Она пыталась заглянуть ему в лицо: когда он сердится, радужки становятся гораздо темнее. Но цвета глаз было в темноте не разглядеть, а по плотно сомкнутым губам и спокойному взгляду, устремленному на сцену, ничего нельзя было понять. Лулу осторожно подергала его за рукав.

– Ты рано забеспокоилась, до развязки еще далеко!

Но развязка была не при чем: она внезапно перестала жить в мире той сказки и переселилась в свою, в этот момент такую счастливую! Она – зрительница, пришла с родным человеком, он о ней заботится, а она с удовольствием смотрит спектакль. И если будет что-то страшное на сцене, или даже не на сцене – у нее есть надежная защита. Она так до конца спектакля и упивалась присутствием «своего» человека рядом – это было такое необычное и желанное ощущение для нее, что «не совсем безоблачный конец» не смог ее пронять.

Она снисходительно и сочувственно вздохнула, когда растаяла одинокая, чужая всем Снегурочка… но созвучнее всего ее настроению была приветственная песня Яриле.

…Когда они вышли из театра, причем Лулу так и не сумела извлечь свой фартук из гардеробной, было еще сравнительно светло.

Это время – ранние сумерки – Лулу обычно не любила. Уроки закончились, домой не хочется, не знаешь, куда себя деть.

Но сегодня! Она шла около Виконта, он не разговаривал, думал о чем-то, но Лулу все равно было интересно и приятно гулять. Так и бывает в семьях, она много раз видела, люди идут себе рядом, спокойно молчат, и радуются присутствию друг друга. Она представляла себе, что это привычная послеобеденная прогулка, каждодневная, и нет необходимости говорить что-то именно сегодня. Послеобеденная… немедленно засосало под ложечкой.

– Вот жалко, что я съела свой завтрак – у нас был бы большой бутерброд с ветчиной, а вчера у меня были пирожки. Вы тоже их любите…

Виконт остановился, улыбнулся и подтолкнул Лулу локтем в плечо:

– Решила, что я уклоняюсь от кондитерской? Нет. Мы движемся в нужном направлении.

– Правильно. Мы в кондитерскую. А только потом к Софье Осиповне? Да?

– Какая Софья? Кто это? А! Родственница Евдокии Васильевны! Вряд ли успею заглянуть к ней.

– Вы покушаете и уедете? Как это? Еще рано…

– Не хнычь, Лулуша!

Отворив стеклянную дверь, Виконт впустил Лулу в сытный и сладкий воздух кондитерской.

И вот уже съедены слоеные пирожки, на очереди – знаменитая ростовская «водовозка» из бисквита и шоколада. Лулу сбавила темпы. Ела она одна, Виконт прихлебывал кофе и с некоторым изумлением смотрел, как тридцатикилограммовая худышка Лулу поглощала произведения кондитера. Наконец он сообразил:

– Ты же с утра вне дома. А я отбиваю тебе пирожными аппетит. В котором часу тебя ждут к ужину?

– Я, когда приду домой, тогда и поем, хоть в десять часов!

– Какие десять часов, что за чепуха! Восьми нет.

Лулу представила, что бы он сказал, узнав о ее многочисленных опозданиях к ужину… У нее даже озноб прошел по телу, но одновременно она поняла, чего ей не хватает в жизни. Как же хорошо побаиваться того, кто заботится о тебе! Но объяснить, как обстоят дела, все ж таки не решилась.

– А я вторую половину плохо смотрела… и даже не очень жалко было…

– Понимаю, почему ты не в восторге. Дело в игре, декорациях. Сюжет идет, а атмосферы хорошего театра нет.

– Я не в восторге? Я… смотрите… смотрите…

Лулу вскочила и, встряхнув волосами, продекламировала:

– В... какой-то час обычной чередой

Являюсь я на землю берендеев…

Она величественно выпрямилась и повторила жест Весны из спектакля: выбросила руку вбок и вверх, подкрутив пальцы.

– Час – «урочный», но вообще чудесно! – похвалил Виконт. – Это что – пародия? А еще кого можешь?

– Снегурочка вот такая, – она поникла всем телом и опустила руки в безвольном оцепенении, но тут же встрепенулась:

– А лучше – Вакула Бобыль! – и, заломив воображаемую шапку, потеребила подбородок, наморщила нос и почти сквозь зубы запела:

– У Вакулы Бобыля ни кола, ни двора! – тут она изобразила, что пошла вприсядку, и повторила: – ни кола, ни двора. Ни кола, ни двора!

Виконт весело рассмеялся и довольно блеснул на нее глазами:

– Ты же у меня жанровая актриса, я и забыл! Тебе, конечно, нужна не эта поделка. Если бы мы были с тобой в Петербурге… Петрограде, что я бы тебе показал! – он сам сделал какое-то вращательное движение рукой.

– Виконт, а вы танцевать умеете?

– Конечно, и даже люблю.

– А где такое место, в котором можно танцевать одному?

– Почему одному? Иногда приятнее с кем-нибудь потанцевать, чем уклониться.

Лулу не очень представляла себе, как и что, и, главное, с кем он может танцевать, но тема не показалась приятной, и она переменила ее:

– А давайте, вместо Калитвы, помните, вы обещали, в Петроград поедем? Я так хочу… Адмиралтейская игла, мосты повисли… как красиво и необычно!

– Александрин, Александрин, что себя растравлять? – он подтащил Лулу к себе за отвороты пальто и провел ладонью по ее щеке.

– А ты поправилась немного – вот приеду, Евдокию Васильевну порадую,– он отнял ладонь от ее лица и поднялся. – Идем, пройдемся по набережной до твоего дома.

По дороге он спросил:

– У тебя здесь есть Островский? Тебе хорошо самой прочесть «Снегурочку», чтобы синие ресницы не заслоняли всего остального.

– Здесь я читаю только о непослушных детях и, как их вороны живых едят. Это Софья Осиповна дает, свои я дома забыла. А знакомая лавка – закрылась. Летом буду читать, ведь скоро, правда?

– У тебя здесь абсолютно нет книжек? Это безобразие. Зайдем.

Скоро к портфелю в руке, обтянутой перчаткой, прибавилась стопочка книг, и Лулу, поворачивая лицо набок, старалась прочитать названия, но так как шли они уже достаточно быстро, ей это не удавалось. Она попыталась выспросить, что там написано. В этом нетерпении была еще и тайная мысль «завести» его на рассказ. Но ничего не получилось, он покачал головой и погрозил пальцем, как всегда, по-своему, один раз и, как будто, ударив им о невидимую преграду.

– Ну, нет. Портить удовольствие я тебе не стану.

– Ладно, тогда я сначала беру «Капитанскую дочку». Наверное, это про пиратов, я прочитаю и вам расскажу. Хорошо?

Виконт прислонился спиной к стене возле какого-то подъезда, до которого Лулу не было никакого дела, засмеялся и кивнул.

– Ой, Это что? Уже Софья Осиповна?

– Нет, это пока я!

– Я про дверь спрашиваю!

Услышав еще один короткий смешок, Лулу решила, что момент подходящий и попыталась затащить его к Софье Осиповне, но Виконт, посерьезнев, решительно отказался и сказал:

– Ну, иди.

Лулу, машинально взяв из его руки сумку и книги, стояла перед ним без слов. Он повернул ее и слегка подтолкнул к лестнице:

– Иди, мне тоже пора, поднимайся спокойно.

Вздохнув, Лулу медленно поплелась вверх по серой лестнице. На середине пути она оглянулась: освещенный фонарем, Виконт все еще стоял в дверном проеме.


ГЛАВА 4. ЕСЛИ ТЫ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ…


...Мерзавка! – Софья Осиповна, втянув нижнюю губу, ущипнула Лулу за руку. – Будешь у меня еще, будешь?

Лулу сильным движением вырвалась, бросилась в свою комнату, задвинула щеколду… Ну вот, почти в безопасности. Тяжело дыша, она уселась на кровать и прислушалась. Софья Осиповна, по своему обыкновению, не отходила от двери. Как часто Лулу, даже ночью, слышала характерное посапывание, производимое теткиным носом в коридоре. Подслушивает. Сейчас этот нос издавал протяжные свисты, похоже, тетка близка в своей ярости к предельной точке. Хотя для Лулу не было новым это осатаневшее существо, появляющееся время от времени из-за елейной занавески, но все же она каждый раз очень пугалась его. Все дерзости, всё презрение, которые предназначались обычной Софье Осиповне, тонули в этом страхе. Струйка воздуха, с шумом затягиваемая сквозь зубы, закаченные глаза, судорожно скрюченные пальцы... Лулу и сейчас вздрогнула. Ей всегда казалось, что Софье Осиповне было бы в такой момент приятно разорвать ее на части, но дело ограничивалось щипками и царапинами. Самое удивительное, что Лулу не могла нащупать, чем вызывается каждый новый припадок. Поздние возвращения, долгие отлучки, непослушание и дерзости могли не произвести на Софью Осиповну никакого впечатления. Как-то бдительная тетка учинила настоящий обыск комнаты Лулу и была ею за этим застигнута. Но даже в ответ на откровенное грубиянство возмущенной хозяйки вещей Софья Осиповна ответила только покачиванием головы и поспешила уйти. А сейчас из-за нарядного платья, надетого дома в зимний пост… Теперь придется сидеть в комнате до утра. Хорошо, что полосатая Буся спит на ее подушке. Она ласково подхватила кошку под теплый живот и пристроила к себе на колени. Пушистая Буся в ответ на такое перемещение пару раз мурлыкнула и помяла лапками ее ноги, устраиваясь поуютнее. Лулу приказала себе немедленно начать думать о чем-то хорошем.

Еще на прошлой неделе она договаривалась с Катей пойти сегодня на карусель и покатать четырех ее красавцев, а потом « наряжаться», как обычно. Но Лулу не пошла. Уже пять дней, как приезжал Виконт, а она все никак не может войти в привычную колею. Если бы она жила в нормальном доме, непременно уговорила бы его остаться… побыть в Ростове несколько дней. А так… Даже когда он уезжал, а она цеплялась за последнюю возможность побыть рядом с ним еще, в глубине души жило понимание, что сюда тащить его нельзя. А чувствовалось в тот день с утра, что случится необыкновенное? Лулу старательно перебирала в памяти все самые незначительные происшествия… Было сыро… Она чуть не проспала. На истории Аня Гусова получила двойку и прорыдала пол-урока. Чего она так с ума сходит из-за отметок? Наперсток потерялся… Все, решительно все, было самым обыденным… А потом… Они спускаются по лестнице, Лулу еще ничего не знает, Лулу спокойно разговаривает с Соней и Маней… «Я уже нашел!»– раздается снизу. Она зажмурилась, пытаясь восстановить мельчайшие подробности встречи. Буся, привлеченная каким-то шорохом, зашевелилась.

– Спи, спи, ты такая большая стала, выросла, ты ничего не боишься, правда?

Правильно, бояться нечего. Лулу напряженно всмотрелась в темноту. Кажется, ничего. Не думать о страшном… Не надо… Только о хорошем. Катя, наверное, возится сейчас с Тимкой, играет в какой-нибудь паровоз. Малыш такой смешной, все время хочет быть кондуктором. Они его прошлый раз уговаривали: «Тимоша, а теперь ты машинист, а теперь пассажир, Ну, начальник станции, хочешь?». Он вцепился в свою «кондукторскую» дудку – и нипочем не отдает! Они расшалились, дошли в своих предложениях до царя, но получали неизменный отказ! Жалко, что не поговоришь с Катей о взрослых вещах, как следует, ее без братишек и не увидишь, она даже спит с ними в одной комнате. Лулу вдруг вспомнила, что Катя прошлый раз сказала: «Скоро переберемся, батька в Миллерове работу нашел. Что я говорила? Профессия-то у него, о-го-го, нужная!». Вдруг они уже уехали? Лулу стало грустно. Завтра она побежит прямо с утра, бог с ней, с гимназией, у нее совсем нет пропусков занятий… Лулу вздрогнула очередной раз – снова сопение под дверью, или ей кажется? А может, это и не Софья Осиповна, а кто же тогда? Она усилием воли отогнала эти мысли и продолжала думать о подружках, заставила себя, хотя внутренняя дрожь не проходила.

Да, но если бы они уехали, Таня бы ей непременно сказала. Нет, она пойдет в гимназию и встретится с Таней, все узнает… Ах, если бы и ей уехать! Не приходилось бы сейчас обмирать от страха в тревожной темноте… Интересно, где сейчас Виконт – в Раздольном или в этой Белокалитвенской, а может, еще где-нибудь?

Лулу принялась мечтать: вот он поработал где-то, неизвестно где, и сидит дома, читает. Открывается дверь – на пороге она, Александрин. Он страшно удивлен. Что же он скажет? Ага. Он скажет: «Не ожидал. Удивлен!». Нет, пусть лучше говорит: «Не ожидал. Весьма рад. А я все время думаю, почему не учу тебя всему сам? К чему этот Ростов, гимназия? Зачем тебе заниматься с чужими?». Лулу подпрыгнула на кровати. И какая чудесная жизнь бы началась! Они бы гуляли, занимались, ездили на лошадях. Вот в такое время как сейчас, вместо того, чтобы бояться высунуть из комнаты нос, Лулу бы ужинала с ним… А потом – опять заниматься! Очень-очень много, она не лентяйка. А он столько знает, куда всей этой гимназии!

Или пусть такой же обычный день, как тогда. Вот она идет, а навстречу – Виконт: «Не затягивай церемонии приветствий, я за тобой, это уже не Софья Осиповна, это уже я!» И он гладит ее по щечке, а, может быть, и по головке, потому что абсолютно ни на что не обижается и не сердится. Лулу перестала понимать, видит ли она уже сон, или продолжает мечтать, но все страхи отступили перед этим знакомым голосом и ласковым прикосновением. Коленям стало тепло от уютно свернувшейся Буси, часы затикали на комоде доброжелательно, и Лулу, утешившись, сидя, уснула.

….Назавтра Таня не пришла в гимназию. Может быть, их общая подружка именно сегодня уезжает, и Таня пошла попрощаться? Нет, даже из-за такого дела, Таня не пропустила бы гимназию.

– Ой, простите, – Лулу, задумавшись, чуть не налетела на какого-то прохожего.

– Куда идешь, нельзя, что ли в сторону податься, места тебе мало? – пожилой прохожий недовольно на нее покосился, но сильно ругаться не стал.

Вот он, трамвай! Лулу нащупала в кармане мелочь. Как бы ни пропустить остановку. Спросить она боялась, вдруг знакомые Софьи Осиповны? Возьмут и проследят, куда это она ездит так далеко. Почти за город. А радость любимой тетушки, докопавшейся до дружбы Лулу с «низшими слоями общества» трудно переоценить…

Окно запотевает от мороза и ей все время приходится дышать на стекло. Вот, наконец, и розовый дом, все правильно, ей сходить.

Она заторопилась: Таня, наверное, больна, и серьезно. Состояние должно быть очень и очень неважным, чтобы Таня поступилась своим принципом: никогда не давать повода для придирки. Жаль, что Лулу не купила в центре чего-нибудь вкусного, здесь она ничего не знает. Но ничего, сегодня просто поухаживает за Таней, а завтра возьмет из дому конфет и сухих фруктов.

Лулу ускорила шаг и сильно поскользнулась. Если бы ее не поддержал молодой человек, проходивший мимо, она, пожалуй, растянулась бы. Такая гололедица!

– Хватайся за локоть. Не стесняйся! Я-то крепко держусь на ногах, в одну сторону идем, тем более!

– Спасибо. – Лулу пришлось последовать приглашению молодого человека, и она засеменила на разъезжающихся ногах, стараясь не отстать.

– Куда тебе? Давай уж доведу, а то, как раз, шлепнешься!

Лулу подняла глаза и, к своей радости, увидела, что они у самой Таниной калитки – не придется дальше висеть на чьем-то локте.

– Вот чудесно, мне как раз сюда! Спасибо! – она улыбнулась, довольная, что все так удачно складывается, и взглянула на своего провожатого, который замешкался в воротах. Удивительно, ей показалось, что она где-то видела это скуластое лицо!

– Дела! Раз так, добро, проходи вовнутрь.

Лулу вошла вовнутрь двора и отправилась прямиком к Таниному подъезду.

– Шура, ты ко мне? – прозвучал удивленный и даже, как будто, испуганный голос Тани.

«Болящая» Татьяна, закутанная в громадный шерстяной платок поверх пальто, сидела на морозце на лавочке с книжкой. Возле ее ног, прямо на снегу свернулся калачом пятнистый Букет.

– Таня, почему ты здесь? Холодно же???

Сзади заскрипел снег, к Таниному подъезду, опустив голову, пошел человек, в котором Лулу без труда узнала давешнего провожатого. Он что, где-то задержался? Или прогулялся по кругу? Проходя мимо, он взглянул на них. Нет, не на них, а на Таню, очень внимательно, но не поздоровался, хотя Таня и кивнула ему. Невежа какой-то, хотя выглядел на улице добродушным и приветливым.

–Таня! Это что, ваш знакомый? Он немножко странный… Привел меня к самому вашему дому, а потом какую-то необычную вещь сделал: отошел и пришел обратно…

– Ну, мало ли – вспомнил что-то... А я здесь сижу, читаю. Дома – уборка.

– А я в гимназии думала, что ты больная! Не пришла… Еще думала, что у Кати. Она не уехала еще?

– Нет еще.

Двое немолодых мужчин вошли в ворота:

– Танюшка, здорово! Ну что, поспели пироги-то? Не опоздали мы?

Таня смущенно повела глазом в сторону подруги и тихо произнесла:

– Не опоздали…

Лулу нередко бывало стыдно за близких, но за Таню впервые. Она сердито сказала:

– Я пойду, а то далеко добираться отсюда, у вас уже убрали, и гости подряд идут!

Таня покраснела:

– Шур, ну, Шур! Не обижайся ты! Я объясню… потом… я не могла сегодня...

Лулу круто повернула на каблуках, с горечью чувствуя, что теряет подругу.

– О! Это же Шурочка пришла! Редкая гостья, редкая гостья! Вот хорошо, посидите, поболтаете!– легкая маленькая рука тети Поли легла на плечо Лулу. – Вот дочке и не скучно будет здесь сидеть.

– Так вы это ее что, наказали? – предположила Лулу, прикидывая, стала бы, маман, заперев в комнате, искать для нее товарища в заточение. – Она же простудится?

Тетя Поля, сощурив глаза, засмеялась:

– А у Татьянки лицо действительно, как у наказанной. Ш-у-у-ра, добрая ты душа, не кидайся на меня, ради господа Бога! Никто ее не наказывал! Гостей у нас дома – не повернись. И все – курящие! Вот Танюшка на свежий воздух и пошла. А я тебе, Шурочка, сейчас такой теплющий платок принесу! И пирога заодно.

Теперь они сидели, как две матрешки, и жевали пирог, но Лулу так и не поняла до конца: а гимназия? Не проще было пересидеть дымящих родительских гостей на уроках? Тане тоже, видно, было не по себе, она несколько раз порывалась что-то сказать молчавшей Лулу и, наконец, решилась:

– Шур, я знаю, какой ты человек, что никогда не выдашь, все в гимназии это знают… Но ты дай еще отдельное слово, что никому не скажешь!

– Parole d'honneur![36]

– Это я здесь сижу и смотрю, чтобы никто не помешал. В случае чего должна дать знать. Букет залает… Если взрослый сидит во дворе – сразу ведь заметят, а у нас соседи такие… ненадежные. Мы скоро на другую квартиру переберемся.

Лулу почуяла приближение приключений. В то же время что-то пугало: чему помешают? Кто? Об этом она и спросила настороженно.

– Полиция или шпик какой… – на ухо прошептала Таня.

Белое сало с красным перцем помешает гостям курить?.. Наверное, опять идиома, как «поля ягода»… И Лулу уцепилась за знакомое слово:

– А что полиция вам может сделать? Вы же не разбойники?

– Шура? Ты за справедливость?

– Конечно так! Ты же знаешь.

– Вот и подумай: Катиного отца выгнали и еще многих, это разве справедливость? Они только хотели, чтобы зарплату повысили и еще депо отремонтировали, там проржавело все, опасно работать… А теперь покалечило одного, вот наши и решили, в такой момент можно народ расшевелить…

Лулу не верила своим ушам:

– Вы что заговор готовите? – затаив дыхание, спросила она.

– Не заговор, а демонстрацию, только учти, Шур, если полслова кто об этом узнает, – нам будет очень плохо, а тому, кому скажешь, – еще хуже. Помнишь, отец объяснял?

– Теперь мне будет хуже?

– Тебе – нет, потому что мне же – нет, а мы вместе, правда? Главное – другим не выдавать, они же не знают, как тут держаться надо, ну, и сами пропадут и нас потянут....

– Таня, да я скорей…

Букет поднял голову и лениво побил хвостом о снег: мимо скамейки проходил Ваня.

– Порядок, Танюшка? Не замерзла? Здравствуй, Шура. Хотите, девчата, валенки принесу, чтобы ноги не замерзали.

Таня покачала головой, действительно мороз ослаб, и было тихо–тихо, совсем не холодно. Лулу же едва ответила на приветствие, так она была поражена услышанным.

–Таня, мы что, стоим на посту?

– Да, а знаешь, полицейские у Катиного отца прямо дома были, нашумели там… Тимка испугался, так плакал, плакал!

Этого Лулу уже стерпеть не могла и мгновенно стала врагом несправедливых полицейских:

– Знаешь что, если такой сюда придет, обманем его. Ты мне сразу скажи громко: «Ну, я за книжкой побежала!» И – домой, чтоб всем сообщить… а я ему прямо наперерез и …

– Не надо ничего, просто встанем, из окошка увидят.

– Таня, – вдруг на Лулу нашло озарение, – а я знаю, где его уже видела!

– Кого видела?

– Этого человека светлоглавого! Я его видела, я его видела… у дяди Гриши! В саду, вот где! Он еще в такой рубашке был, – Лулу провела двумя пальцами по шее. – А дядя Гриша, Тоня говорила, совсем не пишет ничего…

– Это тот садовник, что ты рассказывала? Он что, на войне?

Еще не начав отвечать, Лулу отметила про себя, что рассказала Тане, так или иначе, обо всех своих близких и знакомых, может, утаив кое-какие неприятные моменты. Не рассказала только об одном, самом главном. Во-первых, ей казалось, могут не поверить, что она действительно знает такого человека, а во-вторых, не хотелось никого пускать в свои мечты, они от этого становились не такими реальными. Даже когда девочки штурмом приступили к ней с вопросами о необычном госте, она сказала только: «Это из дома. Чтобы театр посмотреть».

– Да, дядя Гриша уехал на войну. Что за люди такие? Всегда воюют, найдут приличный повод – и воюют! А без этого – не могут.

– Это ты неправильно говоришь, Шура. Они же не просто так воюют. Или землю хотят захватить, или поработить. Повод – это чепуха, если бы не было бедных и богатых – не было бы и повода. За равенство и братство воевать надо.

Красиво как Таня говорит! Но Лулу упрямо повторила:

– Все равно, война это бойня, надо просто не быть участником. Вот и все.

– Вот и опять не могу тебе объяснить! С Ваней поговорим. А пока лучше расскажи, что в гимназии было. Да, я завтра записку принесу, что нездорова была, ты имей в виду!

– Я скажу, что даже посетила тебя с объяснением уроков!

– Да не надо слишком врать, записку отдам и все, если много сочинять, не поверят, надо понемножку добавлять в то, что в самом деле… тогда верят! Так, что было интересного?

– Таня, что там может быть интересного, в гимназии? Сусик (так называлась у них классная дама Сусанна Сергеевна) опять меня ругала, она говорила: «Что картавишь, как слова произносишь? Уже пол гимназии заразила!» Неужели это так заметно?

– Не знаю, я привыкла, а вообще, наверное, заметно. У тебя тон какой-то необычный, да и слова не туда суешь иногда.

– Вот что интересно. Я могу других перекопировать, а вот говорить по-русски, как все, не совсем получается… Да, чуть с Соней и Маней не поссорилась на всю жизнь…

– Опять по поводу Пушкина прохаживаются? Но ты же им прошлый раз так хорошо про гениев ответила… Про особые мерки…

Лулу постепенно разговорилась насчет гимназии, и выяснилось, что там не так уж мало интересного. Вышла тетя Поля, посидела с ними, похвалила, было видно, что она очень довольна. И Лулу даже поняла почему: Таня просидела этот час не одна, да и выглядело это сидение гораздо естественнее.

Мимо них прошел человек, приведший Лулу к калитке. За ним прошли вразбивку еще несколько мужчин. Девочки побежали греться в «прокуренную» квартиру, но Лулу быстро ушла на Береговую. Ловко избежав встречи с Софьей Осиповной, отправилась к себе в комнату. Пока не заснула, все размышляла над тем, что узнала. Многое осталось непонятным. Но свобода и равенство – это, конечно, справедливо и великолепно.


ГЛАВА 5. ЗИМОЙ В РАЗДОЛЬНОМ СКУЧНО?


Нет, Лулу положительно не везло с рождественскими каникулами. В этот раз, казалось, все складывалось так удачно! О ней не забыли. За неделю приехала сама Доминик и держалась с дочерью довольно мягко. Было ли это следствием удачных покупок или еще чего-то, Лулу не знала. Господин Петров все еще не вернулся, и маман долго сокрушалась по этому поводу. На этот раз дамы нашли общий язык. Софья Осиповна так увлеклась рассказами об отсутствующем хозяине, что не слишком много комментировала их совместное с Лулу житье-бытье. Лулу, для которой все, кроме поездки домой, отошло далеко-далеко на задний план, высиживала с ними «вечерние чаи» без проявления, и даже без ощущения какого-либо неудовольствия. Доминик уезжала из города неохотно, не в пример Лулу, рвавшейся в Раздольное всем сердцем. Наконец, утомительное зимнее путешествие было позади, но… столь желанный дом оказался пустым.

Нет, Евдокия Васильевна, Коко, Тоня и еще всякие разные люди были на месте. Более того, гостившие летом под Петроградом у дяди старшие братья в эти каникулы приехали в Раздольное, под материнское крылышко. Молодые вояки чувствовали себя там весьма неуютно. Их денщики, зато, наслаждались жизнью – целыми днями играли в карты в пристройках, где жили конюхи.

Но на Лулу произвело впечатление лишь одно – Виконта в Раздольном не было. В первый же час, после того как она, взлетев по лестнице, обнаружила запертую дверь в мезонине и спустилась в расстройстве, ей было объяснено, что господин Шаховской уехал по поручению отца в город Кишинев. Лулу, выслушав это от тети, почувствовала, как холодно в доме и саду, и как близки, в сравнении с тридесятым Кишиневом, Ростов и станица Белокалитвенская…

Сущая правда: зимой в Раздольном скучно… Сиротливо горящие в доме светильники не в силах разорвать плотный полумрак зимних вечеров, ползущий из сада. Особенно неуютно, когда нет электричества и приходится зажигать керосиновые лампы или свечи. Тут и там законопаченные окна, запертые пустые комнаты…

Для Коко устроили елку, на которую он требовал каждый день навешивать новые конфеты и пряники, потом тут же их срывал и бежал прятать в спальню матери. Пойти посмотреть на елку, что ли? А то как-то не читается, мешает ветер, завывающий за окном. Вон как свистит! Плохо, наверное, тому, кто сейчас в дороге… Лулу поежилась и спустила ноги с кресла. Керосин и дрова надо привозить из города, а Пузырев пятый день не выходит из своей каморки. Видимо, так, опухший и одуревший от спирта, и встретит 1916 год. Маман вчера только говорила, что не может справиться с этим пьяницей и вообще с челядью. Суровая тетка не может тоже. И управляющий, и денщики сделают несколько движений по ее приказанию – и опять за свое.

Старший брат уже похож на мужчину, ведь ему целых семнадцать. Да и у Дмитрия над губой – черные усики. Но молодые хозяева даже не пытаются навести порядок: смеются над Пузыревым, требуют, то спеть что-нибудь, то сплясать… Или заводят с ним бессвязные, непонятные Лулу, разговоры. Бывает, что сами играют с денщиками в карты…

Лулу на лестничной площадке помедлила… Нет, не нужна ей эта елка! Вчера она хотела рассмотреть поближе золотистый домик с выгнутой крышей, но Коко вообразил, что она посягает на его мандарин и так завопил, что тетка даже плюнула в сердцах и на глазах прибежавших маман и Лиз – няни-бельгийки, смачно съела «яблоко раздора».

Стены имения потряс очередной знаменитый курнаковский скандал, на шум которого явился Дмитрий и с нахальной улыбочкой пристроился в дверях зрителем. При этом он принял неестественную картинную позу, опершись локтем о косяк двери и скрестив ноги в начищенных сапогах. Лулу не могла на это смотреть.

Отсидевшись в своей комнате, она решила порыться в библиотеке и поискать Островского и вдруг… Звон рапир в гимнастическом зале. Лулу, как завороженная, двинулась на этот звук и с бьющимся сердцем открыла дверь. Виктор и Дмитрий ожесточенно фехтовали. Особенно старался старший брат, теснил, пыхтя. Дмитрию, который опять пытался принимать красивые позы, приходилось туго. Напротив двери, упершись в бока и поводя плечами, стояла Вера. Вот уж о чьем существовании Лулу до сих пор не вспоминала!

Она вздохнула, гася волнение, но не отошла от дверей, стараясь видеть только шпаги и представлять, что одна из них – в руке Виконта. Напрасно! Стоило чуть-чуть расширить поле зрения, и она видела либо длинные, смуглые пальцы Дмитрия, либо круглый, поросший рыжим волосом, кулак Виктора, с трудом помещающийся на эфесе. Ни то, ни другое не походило на гибкую крепкую кисть Виконта.

– Будет драться-то! Красненькие оба! Витеньке это не идет… – Вера, сверкнув белыми мелкими зубами, послала Виктору широкую улыбку.

Вот теперь-то «Витенька» действительно стал багровым, а Дмитрий, вдруг заметив Лулу, запаясничал и завертел головой:

– Ах-ах-ах! Сама мамзель разЛюлю пожаловала! Бонжу’г, батон букле![37]. Мы тут по вас соскучились, просто изрыдались! Только, ах, какая жалость, соплячкам сюда просто так нельзя!

Лулу сжала кулаки, хотя их драки давно были прекращены строгим запретом, и она не могла кидаться на братьев, прекрасно зная, что им за это достанется. Шаховской не только сам строго следил за этим, но и тетку настропалил.

Дмитрий на полусогнутых ногах подошел к сестре и, вынув из кармана снежно-белый платок, накинул его Лулу на лицо, защемив через него нос:

– Мы им сначала носы вытираем!

– Митенька, ты ступай, милок, на лестнице сестрице носик утри. Мы с Витей соберем здесь все, – с придыханием проговорила Вера. Лулу так резко оттолкнула Дмитрия, что тот чуть не свалился на пол, но разозлился почему-то больше на Веру:

– Не-е-т, я вам подходящую обстановочку устраивать не собираюсь! Шалишь!

– Сказано тебе, вон отсюда! – набычился Виктор.

– Побежал уже!

Виктор подошел к демонстративно усевшемуся на полу прямо перед Верой Дмитрию и схватил его за шиворот. Теперь они были между дверью и Лулу. Дмитрий вцепился зубами в руку Виктора, тот залепил ему ладонью в лицо, и завязалась драка. Вера протиснулась к двери и поспешно скрылась. Лулу хотела было последовать за ней, чтобы позвать кого-нибудь, но барахтающиеся на полу мальчишки отсекли выход. Они же изобьют друг друга до смерти! Лулу улучила минутку, когда сверху был более легкий Дмитрий, и схватила его за куртку, стараясь оттащить. Напрасно! Кого позвать? Не маман же! И Тоне не справиться. Лулу перескочила через них, наступив на спину Виктора, который теперь оказался верхним, и закричала, как можно громче:

– Тетя, пойдите сюда скорей!

На ее счастье, тетка что-то делала в розовой комнате и появилась почти сразу.

– Что голосишь, Александра? – хотя голос Лулу почти тонул в рычании братьев.

Лулу, сама разгоряченная, только показала подбородком на дерущихся. Тетка прибежала вовремя, вместе с Лулу они успели растащить драчунов, прежде чем те по-настоящему покалечили друг друга. Из носа Дмитрия, правда, текла струйка крови, а Виктор с ободранным чубом держал шпагу за клинок, видимо, намереваясь опустить эфес на братнину голову.

– С ума сошли, оглашенные? Поубивать друг друга хотите?

– Чего вы суетесь, тетя? – простонал Дмитрий, ощупывая лицо. Он был, однако, заметно доволен тем, что тетя «сунулась».

– «Суетесь!» Ты поговори так еще со мной! Гляди, раскровенили всего, идем, умою!

– Действительно, какое ваше дело? Нагнали баб… лезут в мужские дела, – тяжело дыша, пробасил ей вслед Виктор.

Тетка на полдороге оставила Дмитрия, которого выводила с запрокинутой головой, держа за подмышки, и круто повернулась к Виктору.

– Повтори, щенок! Вот я тебе сейчас покажу бабу! – тяжеленная десница Евдокии Васильевны с треском опустилась на массивную спину старшего племянника. – Понял, кто старший в доме? Болван!

Виктор сжал зубы, но проскрипел что-то нарочито нечленораздельное.

–Тетя, я, что буду теперь стоять, как ненормальный? Обещали что-то, кажется? И эту, лупоглазую, уберите, раззявилась тут, – Дмитрий ткнул в сторону Лулу, которая, несмотря ни на что, сочувствовала ему, а не Виктору. И поэтому она не обиделась, когда тетка сказала:

– Вправду, шла бы к себе, Александра! Разбитый весь, как не злиться? А ты еще дождешься у меня, ирод! – бросила она на прощение Виктору и увела Дмитрия. Лулу в мгновение ока очутилась у себя и до позднего вечера безвылазно просидела за книжкой.

Доминик только на следующее утро поинтересовалась:

– Что такой за шум билль вчера на вечер?

Тетка всплеснула руками:

– А что у сына шишка с яйцо на голове, она не видит! – показательно обняла Дмитрия и звучно поцеловала в щеку.

– Мало они бегаль? – пожала плечами маман, – Коко кашлел весь матэн... утрό. Ему на постель какао! Бессовестный Лиз, где он опять?

Разговор сошел на другую тему – о лени несчастной бельгийки, – и маман так и не узнала о побоище.

…Каникулы заканчивались, завтра в Ростов. Даже удивительно, как мало огорчала Лулу эта мысль. Там Таня, Катя, на Береговой – Буся. Спит, наверное, сейчас на подушке Лулу. Хоть бы последний день прошел без скандалов! Хорошо, что сегодня все притихло, наверное, после последних домашних бурь.

За завтраком братьев, так и не помирившихся друг с другом, не оказалось. Без них свободнее и проще… Тут же настроение было испорчено – Коко вышел к столу с обрывками ее бумажных кукол в руках. Очень большая неприятность, но она сдержалась и не позволила себе ни закричать на Коко, ни заплакать. Только сесть рисовать после завтрака, как намеревалась, ей не захотелось. Жалко было смотреть на остатки городского населения….

Лулу оделась и решила пойти поиграть «в снег». Сегодня в доме стало теплее, она увидела в окно денщиков и Пузырева, разгружающих большой воз дров, причем Пузырев, суетясь и заплетаясь ногами, хватался за самые большие бревна. Надо ж, вылез, наконец, на белый свет! Она, напоследок, решила сделать еще одну снежную бабу, чему научила ее Тоня. Давно собиралась, только выходить из холодного дома в холодный сад несколько дней не хотелось. Лулу спустилась и пошла искать, где пухлого снега побольше. Там, в глубине сада есть чудесная площадка, почему-то огороженная плотной сеткой. Ничего, узкий проем-вход ей известен! Она отправилась туда.

Что это? Оттуда доносились какие-то очень громкие хлопки! Лулу поспешила. Вот это да! Из-за толстого дерева она увидела необычную картину. Старшие братья держали в вытянутых руках блестящие черные пистолеты и целились в прикрепленные к стволам деревьев щиты с нарисованными концентрическими кругами.

Бах! Виктор опустил руку.

– Неплохо ударил, – на удивление миролюбиво отметил Дмитрий, – восьмерка, наверняка. Восьмерка, Поль Андреич?

– Прилично, правда, Павел Андреевич? Пистолеты-то непристрелянные, – промычал добродушно и Виктор.

У Лулу не укладывалось в голове, что происходит!!! Откуда-то сбоку появилась знакомая уже черная бекеша.

– Семь. Итак, оружие опробовано. Я иду спать.

Лулу, что было сил, бросилась наперерез. Сейчас, сейчас он появится на тропинке. Мимо прошли братья. Каждый – со щитом в руках. Тогда Лулу, не дожидаясь на тропинке, выбежала на площадку и помчалась к Виконту. Уйдет! Уйдет! Ноги увязли в снегу, она шлепнулась и завопила:

– Виконт! Не уходите!

Шаховской подбежал, поставил ее на ноги и воззрился с веселым изумлением:

– Кого я вижу! Ты что, на Рождество приехала, Александрин?

Лулу поначалу была не в состоянии отвечать, только радостно улыбалась. Наконец, получилось выговорить:

– Вы сегодня приехали? Утром? Как вы были отсюда далеко! В Кишиневске? Это где? А я здесь целые две недели…

– Жаль. Как я забыл? Мог приехать пораньше.

– Могли?!?

– Постарался бы. Возможно. Где Кишинев, ты спросила? В Бессарабии. Ты спросишь, где Бессарабия? Она на границе с Румынией.

– А где граница с Румынией? – грустно спросила Лулу, обдумывая его «мог приехать».

– Александрин! Прежде чем забираться в Румынию, скажем друг другу «Здравствуй!» – он широким жестом протянул ей обе руки ладонями вверх. Лулу с готовностью уложила в них свои:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, и беги за варежками, я дождусь, не бойся.

– Мои – вот, а вам принести?

– Да не надо мне! Ты на реке была? Должна бы уже стать. Коньки у тебя есть?

– Я не умею на них ездить!

– А я в твоем возрасте пропадал на катках! Чем же ты занимаешься?

– Ничем особенно. Ведь зимой здесь скучновато…

– Скучновато? Кто тебе сказал? Масса развлечений: санки, лыжи, коньки. Снежки!

– А я вот только лепила снежную бабу…

– Хоть это! Идем, покажи, где она.

Лулу мужественно сказала:

– Вы же устали с дороги, хотите спать?

– Я? Спать? С чего ты взяла?

– Вы же очень устали.

– Ну, устал немного. Лучший отдых – прогулка! Ты что, другого мнения?

– Нет, точно этого! Давайте будем гулять и учиться стрелять! – она показала на торчащие из его карманов пистолеты.

Он страшно удивился, но спросил подчеркнуто озабоченным тоном:

– Кто нас станет учить? Я не умею!

– Не умеете? Вот жалко. Братьев, наверное, в этом их корпусе научили… Они вам ведь только что показывали…

– А! Ты тоже видела! У них это ловко получалось, жаль, не запомнил подробностей. Но мы найдем способ проверить свой глаз.

– Правда, просто попробуем, это же не так опасно, мы же не будем друг в друга стрелять! – Она потянулась к его карману.

Виконт перехватил ее руку:

– К чему нам браться за оружие? Да и патроны эти ловкачи с собой унесли. Давай вот так. Снежками в то дерево. Катай.

Скоро у них уже было десятка два белых катышков, и Лулу первая открыла стрельбу. Оказалось, что попасть очень трудно. Дерево стояло метрах в десяти, а снежки Лулу снова становились просто снегом, падая шагах в семи от нее.

– Ну вот, это что же такое, если бы я знала, как повернется событие, научилась бы, наконец! А теперь… ни одного. Вот и стыдно!

– Не стоит огорчений. Не могу понять, отчего ты не попадаешь. Руку как-то странно заносишь, что ли? Последи за мной.

Он накатал еще таких же плотных шариков. Лулу побежала к дереву:

– Раз, два, три, четыре…… девять, десять.

Все шарики рассыпались, попав в глазок от спиленного сучка на стволе. Виконт азартно, прикусив край нижней губы, лепил огромный одиннадцатый снежок.

Она побежала подальше от него, крича:

– А этот… в меня попадите. Ни за что не попадете!

– В тебя? Куда? Беги еще дальше!

Лулу на бегу хлопнула себя по спине и тут же почувствовала в этом месте мягкий удар.

– Ур-р-ра!!!! Какой же вы молодец! Я бы ни за что не сумела! Ни за что! Ни за какую коврижку!!! – выкрикивала она на бегу.

– На твоем месте я бы так не радовался! – весело откликнулся Виконт, – куда ты бежишь? Догонять не буду, я же устал! Только что ты проявляла такую чуткость. – Он легко добежал до нее и остановился. По его сверкающим глазам и довольной улыбке было видно, что на самом деле он в силах бегать и дурачиться еще долго.

…Холодно и ни капелюшечки света… Нет, она точно решила: пока не дождется, что пробьет восемь – не постучит! Хотя здесь, на подоконнике и простудиться недолго. Интересно, почему в Ростове, даже при морозах не так зябко? Хорошо, хоть платок захватила. В нем Лулу помещается целиком. Этот белый пушистый платок тетка уступила ей, увидев, что она постоянно мерзнет. Чтобы согреться, она стала резко двигать рукой, повторяя уже усвоенный размах для метания снежных снарядов. Вот, часы, наконец, бьют. Раз, два…. пять, шесть. Не может быть! Она слышала, лежа без сна, как час назад пробило семь… Наверное, сейчас просчиталась. И спать совсем не хочется. Лулу поколебалась еще секунду и подошла к двери. В ответ на ее сначала нерешительный, а потом все более настойчивый стук, раздался сонный возглас:

– Алексей Кондратьевич! Я разве не говорил вам вчера, что месяц не двинусь из Раздольного? Едете один. С Богом!

– Это не Алексей Кондратьевич, а я. Откройте, прошу вас, мне поскорее,.. раз вы не спите, я уже замерзла тут.

– И давно ты замерзаешь? Что ты тут вообще ищешь?

– Не очень давно…

– Заблудилась в темноте?

Дверь открылась, и Виконт, с подсвечником, вышел ей навстречу.

– Я просто за вами пришла, уже ведь утро!

– Что ты говоришь! – Виконт оглянулся назад, в темноту комнаты.

– Конечно так. Просто зима и темно, – она снисходительно рассмеялась, – уже восемь часов. И я пришла вам это сказать.

– Допустим, ты меня убедила, проспал. Как, очевидно, и все остальные, – он вошел на минуту в комнату и вернулся с часами. – Так. Десять минут седьмого. Спасибо. Здесь действительно прохладно. Ну, морозить я тебя не стану, придумаю что-нибудь похуже. Пошли вниз.

Услышав, который час,– кстати, это не было для нее такой уж неожиданностью,– Лулу сейчас же упала духом. Конечно, он отправит ее спать. Но, увидев с облегчением, что третий этаж они миновали, она сразу осмелела.

–Мы идем в столовую позавтракать? Лучше туда не пойти… Поймают же сразу!

Он покосился на нее особенно ярким в свете свечи глазом:

–Поймают, и что?

Они свернули в библиотеку, он зажег еще несколько свечей в настольном подсвечнике и показал на кипу бумаг на столе.

–Видишь эту гору? Это мое любимое занятие во время бессонницы. Кстати, до тебя она меня не посещала. Мы будем сидеть и разбирать почту за два месяца, – он сделал паузу и трагическим голосом добавил:

– Голодные. В темноте и холоде.

– А здесь, во-первых, не холодно, во-вторых светло… – весело ответила Лулу. – И потом действительно! Видите, как удачно, что мы встали пораньше, кто бы это разобрал? А вы всегда сами разбираете почту?

– Всег-да. Не пытайся меня разговорить, не выйдет.

Некоторое время он молча просматривал конверты и с невеселым выражением лица прочитывал бумаги. Лулу безмятежно перелистывала пришедшие с почтой журналы мод, сидя на ковре, и с удовольствием поглядывая на Виконта.

Вдруг он встал и вышел из библиотеки. Лулу сразу почувствовала, что очутилась в крошечном светлом мирке, окруженном пугающей темнотой. Она подошла к двери и крепко взялась за ручку. Вот оно, наказание хуже холода! За окном заскрипело как-то незнакомо… Такого звука она никогда не слыхала… Вдруг вспыхнула и потухла одна из свечей. Круг света на столе еще более съежился. Блики от камина заиграли на стене. И сочетание света от огня с зеленоватыми обоями создало неприятное, угнетающее чувство. Дверь дернулась. Лулу бросила ручку и, зажмурив глаза, прижалась к стене:

– Что еще такое? Что тут без меня произошло? – вошедший Виконт обвел взглядом комнату.

Лулу самой стало удивительно, чего она испугалась? Свеча погасла… Подумаешь!

– Огонь какой-то… – попыталась она все же объяснить.

– Огонь? Ты обожглась?

– Нет. Я так просто, кажется, испугалась.

– Чего? Ну, ладно, оставим эти глупости. Бери, – он протянул ей золотистый брусочек.

– Сыр. Хлеба не нашел. Кот, которого я побеспокоил, до сих пор орет в кухне. Голову я чуть не расшиб о полку. Свою голову, я имею в виду. На кота – наступил.

– Вам больно? Надо поскорее монетку-пятак положить!

– Чуть не расшиб, я сказал. Если бы это свершилось, то с тобой, виновницей моих злосчастий, я бы поговорил по-другому.

– Вы и так, с таким серьезным тоном сегодня, я вас с ним и не слышала еще!

– Ну и как, нравится? А я способен и на большее. Кстати предлог «с» здесь не при чем. «Вы говорите сегодня серьезным тоном». Вот как надо!

Лулу согласно кивнула и предпочла сменить тему:

– Какой вкусный-вкусный сыр!

Виконт выудил из розового конверта лист, пробежал глазами и усмехнулся: – Весьма интересное послание. Как думаешь, о ком?

– О вас? Почитайте мне, пожалуйста, можно?

– Можно,– с готовностью ответил он, – почитаю.

Он боком присел на стол и с выражением отчаяния и обреченности прочел следующее:

«Любезные родственники!

Сестра Евдокия, невестка Домна Антоновна, дети!

Вчера, в гимназии Берберова произошло происшествие, которое вопиет к небесам! Увы, содеяно оно нашей бедной, не осененной божьей благодатью, заблудшей овечкой, Александрой. Я была призвана ее удрученной наставницей, ибо другие родственники детки в удалении. И вот, пишу вам, скорбя всем сердцем.

Я долго щадила вас, а также уповала на раскаяние заблудшей овечки. Увы, такового не последовало: она с преступной настойчивостью преследует госпожу Флигелеву – даму с весьма высокими и ярко выраженными моральными принципами. Вчера неучтивость злосчастной детки перешла все границы: на досточтимейшую госпожу ею был обрушен град оскорблений, на кои та смиренно отвечала лишь зажатыми ушами». – Тут Виконт, как бы, слегка подавился, но чуть помедлив, продолжал еще более обличающим тоном:

– «Тем не менее, наиболее вопиющее из сказанного было ею донесено до меня в целости и сохранности, и поразило своей недостойностью и крамолой. Почтенная наставница была обвинена не боящейся кары Всевышнего деткой в несправедливости и злонамеренности. Я страшусь подумать, чего заслуживает нечестивица!

И все же молю вас о снисхождении к блуждающей впотьмах Александре, хотя не в одной дерзновенности к госпоже Флигилевой она повинна. На уроках ею неуместно читаются книжки цивильного содержания, в коридорах она предается передразниванию классной дамы и даже (Прости меня, Боже!) изображению позорных номеров местного цирка.

Я денно и нощно молюсь за спасение нашей детки и надеюсь, с Божьей и вашей помощью привести ее к смирению и покорности!

Молящая Вседержителя за вас, Софья».

Во время чтения Лулу несколько раз порывалась вмешаться, но Виконт останавливал ее движением руки.

– Госпожа Флигелева! Это же Мария Михайловна!– вскричала она, как только он закончил чтение, положил письмо в карман и посмотрел на нее, склонив голову к плечу. – Вот скажите, знаю я французский язык?

– Ну, предположим.

– Разве плохо?

– Знаешь.

– Она мне только четверки ставит! Ну, пусть. Но я обнаружила в классе таких девочек, которые совсем не знали, и чуточку позанималась с ними. Они так хорошо ответили, а она даже не послушала, а про помощь разузнала и устроила крик! – Лулу продолжила, выделяя все гласные, как Мария Михайловна, – «Курнакова! Может, мне закончить учительскую работу? Наконец-то вы облегчили мне жизнь! Вы, надо понимать, теперь госпожа преподавательница!» Я только чуть-чуть пререкнулась, что я не ей, а девочкам помогала, а ей бы помогать никогда не стала! А она вызвала Софью Осиповну. Зачем? Она же не моя родительница?

– Мда. Отношения, я вижу, у тебя с этими дамами накаленные. Но неужели у тебя по французскому не высший балл?

– Только четыре шесть раз. Это не высший. Но я ведь не отвечаю совсем ничего…

– То есть как? Ты еще и бойкот объявила этой Марии?

– А вы, Виконт, когда-нибудь учились в гимназии?

– Что, на мне настолько незаметны следы образования?

– Я подумала, может быть, вас учил дома кто-то очень умный… Если бы вы меня всегда учили, на мне тоже были бы заметны следы…

– То есть, заметно образование, хочешь сказать. Но я меньше всего хочу быть причиной твоего нежелания учиться в гимназии. Один человек никогда не сможет столько дать... Так. Дальше нам на кусочке сыра не продержаться. Пошли завтракать.

В доме давно уже хлопали двери. Из столовой слышались голоса и звон посуды. Когда Лулу, забежав наскоро к себе, явилась к общему столу, товарищ по заутреннему бдению уже сидел между Доминик и Дмитрием, а ей пришлось опять устроиться возле тетки.

Он рассказывал мальчикам, по-видимому, о поездке, но Лулу не могла поймать нить. Тем более, что разговор шел о линии Румынского фронта, полках и других вещах, малопонятных ей. Отправив позавтракавшего Коко с бельгийкой в спальню, к разговору подключилась мать. Она выглядела весьма довольной и стала спрашивать Шаховского о какой-то коляске. Братья и маман разговаривали с Виконтом наперебой и все были очень оживлены…

Лулу же потихоньку, чтобы никто не заметил, пошла грустить в сад, вовсю ругая себя. Вместо того, чтобы расспросить его, где же он был и что интересного видел, она болтала всякую ерунду, предстала неумехой и неучем, да еще и разбудила его после тяжелой зимней дороги ни свет, ни заря. Одним словом, повела себя хуже и глупее всех. Она закуталась в платок и вышла на аллею перед домом. Рекс встретил ей радостным «а-гав». Припадая передними лапами к земле, звал играть. Она, глотая слезы, села прямо на снег, и потянула пса за ошейник. Рекс немедленно, с заливистым лаем повалил ее навзничь. У Лулу не было настроения резвиться, и она только отпихивала игриво взвизгивающую собаку. Наконец, Рекс отскочил. Она стала отряхивать снег. Рекс залаял еще громче и бешено завилял хвостом. Но подошедшего Виконта с ног сбить не попытался, а только носился вокруг, иногда подбегая и обнюхивая его сапоги.

– Для того ты будила меня посреди ночи, чтобы потом бросить на целый день? Дела я, спасибо тебе, переделал спозаранок.

Лулу виновато взглянула: распахнутая бекеша надета прямо на рубашку, соперничающую цветом со снегом вокруг, голова непокрыта, но лицо свежее, как будто никто и не будил его в ужасную рань. Чтобы что-то спросить, пока не придумала другого, она сказала:

– А почему Рекс на меня прыгает от радости, а на вас нет?

– Потому что позволяешь. Что за непочтительная радость?

С почтительной радостью было плохо не только у Рекса, и Лулу опустила голову, а Виконт, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Хорошо, что я глянул в окно. Мы же что-то искали в саду вчера. Нашли?

Повинуясь ходу своих мыслей, Лулу спросила:

– А если бы я жила просто, без каких-то скандалов, вам бы больше нравилось со мной говорить? Вы бы меня не ругали?

– Ругал? Ты имеешь в виду мое утреннее ворчание? Я шутил!

– Сначала шутили, а после прочтения письма стали ко мне плохо относиться. И за столом даже не посмотрели! – Лулу готова была заплакать, вдруг поняв, что ничего важнее в мире, чем его отношение, для нее нет.

–Ты как-то болезненно все воспринимаешь, – он повернулся к собаке. – Рекс! Хватит, набегался! Домой!. – Собака трусцой припустила к дому.

–А вечером я уезжаю….

–Все. Довольно об этом. Категорически. Тем более, не будем терять время. Пошли, поищем вчерашнюю потерю еще. Что это было?

– Снежная баба… Виконт! – она остановилась и, волнуясь, посмотрела на него. – Можно, я вам стихотворение расскажу? Только оно такое… взрослое…

Виконт засмеялся:

– С удовольствием послушаю! Давай, найдем подходящее случаю место.

В глубине сада он прислонился к дереву и кивнул Лулу:

– Я готов. А кто автор?

– Пушкин.

– О! Со «взрослыми» стихами Пушкина надо быть поосторожнее. Давай, попробуем, если остановлю – слушайся.

Лулу, не поднимая глаз, справляясь со смущением, начала произносить слова, поразившие ее своей красотой, непонятностью и созвучностью чему-то таящемуся глубоко-глубоко в душе. Обнаружив по приезде пустую комнату в мезонине, она стала искать в доме хоть что-то, напоминающее об ее хозяине. В руки попался томик, тот самый, черный с золотым тиснением, когда-то успокоивший ее и охранивший от неприятностей. И томик ответил на ее признательность, открывшись на изумительных строках:


– Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан.


Не зная, что такое талисман ни по-русски, ни по-французски, Лулу вкладывала в это слово смысл высшей защиты, любви, заботы. Всего, что так остро переживала, что обрела совсем недавно, всего полтора года назад. И сейчас, произнося чудодейственные слова, она чувствовала, как держит ее на поверхности волнующегося океана, отводит сверкающие молнии чья-то сильная рука.


– Когда подымет океан

Вокруг меня валы ревучи,

Когда грозою грянут тучи,

Храни меня, мой талисман.


А «уединенье чуждых стран»? Разве она его не знает? Разве не в ее беспросветное одиночество вторгалась, спасая, чья-то добрая и могущественная воля? Храни меня, мой талисман…

И когда кажется, что все потеряно, никому не нужна, и надежда пропадает, разве не появляется всякий раз ее опора и хранитель? Не выводит из бед? Храни меня, мой талисман!

К концу стихотворения голос ее окреп, слезы, за которыми стояли не только стихи, но и близость нового расставания, выступили на глазах, но не выкатились, и тогда она, наконец, подняла взгляд на Виконта. Тот стоял, застыв, и слушал с таким напряженным выражением, какого Лулу у него не знала и не ожидала увидеть сейчас. Он смотрел на нее, как будто заметил что-то странное, даже пугающее. Сглотнув, она несколько нерешительно подошла. Ему не понравилось? Почему он ничего не говорит?

– Я еще никому не читала. Только вы это можете понять. А? Вы все-таки сердитесь из-за французского? Это же все-таки четверки, не двойки! – уверенность Лулу постепенно ослабевала и она замолкла.

Виконт пробормотал:

– Какие двойки? Какой французский? Ты это с детства помнишь? ОНА тебе читала? Да? Такой малютке…?

– Кто «она»?

– Елена Александровна! Ее глаза, ее голос. Ты же ее почти не знала, но такое совпадение в выборе, такое созвучие в чувствах, повторение интонаций… Невероятно...

Виконт подошел, присел на корточки, пригляделся к чему-то в ней. И вдруг поднял на руки. Теперь его лицо было совсем близко. Брови сведены, отчего между ними наметилась легкая складка, серьезный взгляд скользит по ее лбу и глазам. Она почувствовала абсолютно точно, что сейчас имеет на него полное и неоспоримое право, обхватила за шею и прижалась головой к его плечу. Он медленно, без слов пошел с ней по аллее и молчал довольно долго. День был удивительно тихий. Деревья склонились, придавленные большими белыми подушками. И когда на мгновение стихал скрип снега под его сапогами, оглушительный в этом безмолвии, Лулу казалось, что пухлые горы, словно вата, наваливаются ей на уши и обрывают все звуки.

Что-то тяжелое с шумом плюхнулось на ветку. Толстая встрепанная ворона сбросила на лицо Лулу целый ком снега. Она от неожиданности засмеялась и передернулась:

– Что, холодно? – задумчиво спросил Виконт.

– Нет, на меня снег свалился!

– Конечно, холодно, ты ведь у меня южанка, – он присел на какой-то сугроб и, поставив Лулу перед собой, смахнул снег с ее лица и попытался затянуть на ней платок.

– Почему я южанка? – изнемогая от преданности и признательности, возразила Лулу. – В Петербурге, по-видимости, еще холоднее!

– «По-видимости»! – он, наконец, улыбнулся.

– Я северянка, вот!– она распахнула пальто и движением головы скинула платок.

– Не надо ничего мне доказывать. Я ошибся. Признаю, – он еще раз ласково улыбнулся, снова запахнул ей пальто и тщательно завязал платок.

На этот раз засмеялась и Лулу:

– Виконт, а вы знаете, на чем сидите?

– Знаю. На сугробе.

– У меня на снежной бабе, а вы ее еще повидать собирались!

– Да, встреча оказалась фатальной. Для нее. Смотрины не состоялись!

– Не огорчайтесь, Виконт, я изготовлю еще. Эта была кривая и маленькая. Новую я сделаю побольше, но у меня, знаете, роста не хватает.

– Воспользуйся моим.

– Тоня мне дала метлу и ведро, чтобы надеть снежной бабе на голову,

– Снеговику. Ведро – головной убор не для дам.

– Моему снеговику и кастрюлька велика, как я измерила, – она, пыхтя, скатала один шар, положила на него другой, не больше арбуза, – вот видите, а голова будет еще меньше.

– Ты не так лепишь! Всему тебя учи! – он подошел к недоделанной бабе и безжалостно разбил в снежные комья.– Давай еще снега.

Громадная белая куча, метра два высотой была утрамбована ими до невероятной плотности, после чего стала неуклонно приобретать под уверенными руками Виконта формы мешковатого мужчины с бородой и выступающими дугами бровей. Ведро было закинуто мужчине на голову и оказалось несколько маловато – лихо село на макушку. Нос шариком выдавал некоторые пристрастия сходные с Пузыревскими. Метлу в снежных рукавицах он, тем не менее, держал грозно, наперевес.

– C'est un vrai général![38] Я сразу поняла, он сердитый, но смешной такой. Не страшный!

– Он глуповат, «général», – больше смахивает на дворника.

– Вы, наверное, когда были маленький, тоже умели лепить. А я так не могу… И в дерево за два дня всего три раза попала, а вы –всегда.

– Нашла, чему завидовать. Тебе дано другое.

– Что? Что? Виконт, ЧТО?

– Я поговорю с тобой об этом как-нибудь. Не сейчас и не здесь.

Для Лулу это означало «никогда», – он много чего ей обещал «потом»! И для успокоения она спросила:

– Но что-то хорошее?

– Да.

– Барышня, вас ищут, ехать же пора, вы не кушали еще… Ой, Пал Андреич, а я вам чего сказать хочу! – Тоня поспешала к ним, проваливаясь в снег.

–Что вы мне хотите сказать, Антонина?

– Барышня вещей не собрала, не сказалась и убежала в сад, хозяйки лютовали, пока обыскались ее по всему дому, вы бы вступились за нее…

– Что за разговоры? Мы вместе ушли и вместе собираемся вернуться.

– А лучше бы не собирались! – с чувством вставила Лулу. – Зачем ты, Тоня, меня нашла? Можно к самому поезду прибежать, а и если бы опоздала… – Она почувствовала, что в носу забегали предвестники большого рева. Первый всхлип подавить не удалось.

– Адександрин! – предостерегающе протянул к ней руку Виконт. – Мы вас догоним, Антонина!

Тоня, обходившая со всех сторон « дворника – генерала» и восторженно всплескивающая руками, послушно закивала и пошла к дому.

– Послушай, не приступай к слезам. Прощаться с тобой я не собираюсь. Пусть в этот раз мы виделись мало…

– И всегда так!

– Постой, не перебивай меня. Тебе трудно там, я это понял. И при всем этом в необходимости системного гимназического образования – уверен. Но где бы ты ни была, хочу, чтобы помнила: у тебя есть дом, есть родные, есть я. Все, пошли.

Уже не в первый раз Лулу чувствовала, что ее проблемы становятся маленькими и разрешимыми, когда он говорит о них этим властным, не терпящим возражений голосом.

И Лулу, не менее послушно, чем Тоня и Рекс, пошла домой. Держалась и во время позднего обеда (ее действительно не ругали), и во время проводов, и в дороге с Доминик. Она вступила в Ростов во вьюжный день и, как будто подхваченная этой вьюгой, скоро окунулась с головой в свои гимназические дела.


ГЛАВА 6. ШПИК – НЕ ТОЛЬКО САЛО С КРАСНЫМ ПЕРЦЕМ!


Сегодня ночевать домой Лулу не пойдет. Вторые сутки Софья Осиповна проводит неистовый домашний молебен. На фронте дела неважные. А на церковные службы, по мнению тетки, надежды нет, в них мало жертвенности, одержимости! Чтоб подействовало, надо простереться ниц перед иконостасом, расцвеченным десятками свечей, и твердить часами одни и те же слова, стукаясь на некоторых лбом об пол.

С утра девочки приметили опухшее лицо Курнаковой– заболела что ли? Или плакала? Не рассказывать же, как целую ночь повторяла за Софьей Осиповной нелепые слова придуманных той молитв? И не удерешь. Богомольная тетка объявила иконы в комнате Лулу какими-то особо чудотворными! Лулу была страшно недовольна собой. Прободрствовала с молящимися всю ночь! Получается, что вняла Софье Осиповне: «голос молоденькой заблудшей козочки скорее достигнет небесных пределов!». Не хотела своим уходом провоцировать очередную истерику? Или испугалась такого обилия женщин – их было человек восемь, и та самая, припадочная, среди них? Правду сказать, и то, и другое. Но, несмотря на смирение, «козочка» не заслужила ничего, кроме звания «прекословной строптивицы». Потому только, что отказалась утыкать нос в не обделенный вниманием кошек ковер, и даже на колени не стала, а повторяла самодельные молитвы, сидя на краешке своей кровати. Так они всегда молились в пансионе.

Нет! Решено! Останется у Тани и все! Лулу никого не посвящает в подробности своих домашних дел, даже ее. Просто, если попозже задержаться, то оставят. Тетя Поля даже сказала прошлый раз: «Что концы-то, на ночь глядя, мерить? Предупреждай дома и оставайся, квартира-то большая!»

Новая квартира Тани и впрямь была гораздо больше предыдущей. Семейство Грицининых вместе со всеми своими вещами и псом Букетом, оказавшимся их личной собственностью, смогли перевезти на новое место обычную для них основательность и гостеприимство. Таня уже, наверное, села за уроки. Надо поторопиться. Грицинины и сейчас живут в очень живописном, особенно по сравнению с Береговой, месте. Одно плохо: долго добираться от трамвая. Лулу идет и идет… Дорога далеко не оживленная, только несколько человек продвигаются в том же направлении. За ней, беседуя в полный голос, шествуют две женщины в платьях сестер милосердия, в стороне стоит лотошник, заботливо прикрывший чистыми тряпочками свой бакалейный товар. Совсем рядом с Лулу тащится нищий, приволакивая ногу. А вон, подальше впереди шагает Ваня, Татьянин брат. Рядом с ним – скуластый парень, имя которого Лулу так и не узнала до сих пор. Они степенно разговаривают. Догнать? Нет, не хочется. Ваня, конечно, очень хороший, но какой-то уж слишком. Всегда он критикует малейшее отклонение от правил, даже шутки не очень одобряет. Ему всего девятнадцать, но представить себе, что он вдруг пробежался, или, предположим, подпрыгнул, просто невозможно. И еще Лулу не очень нравится его манера крепко пожимать всем руки при встрече, хотя она вовсе не считает, что это плохая привычка. Правда, с ним интересно говорить о газетных статьях, которые он громит в пух и прах. Это ново и привлекательно для Лулу. Раньше она относилась к любому печатному слову, как к безоговорочной истине, исключая, разве что, душеспасительные книжки из «шкапика» Софьи Осиповны. А оказалось, в газетах и журналах очень много неправды.

А вот Танин папа, дядя Арсений, другой: и пошутит с ними, и про гимназию слушает совсем иначе – видит смешные черточки в их обычном житье. Он тоже правильный, но как-то не беспросветно…

Скуластый оглянулся, и Лулу совсем собралась все-таки их окликнуть: путь еще такой неблизкий, а идти одной, даже размышляя, надоело уже. Но вдруг заметила, что нищий, идущий рядом, посторонился, зашел за фонарный столб и слегка задержался там. Всегда готовая к самообороне, Лулу тут же напряглась: может, хочет напасть из-за фонаря? И оценила опасность – до ребят метров двадцать, она пробежит их за несколько секунд.

Но что-то заставило ее притормозить, наверное, то, что серое лицо нищего появилось из-за фонарного столба с другой стороны, и взгляд был направлен совсем не на нее … Она заставила себя еще раз посмотреть на грязно одетого человека, вышедшего из-за фонаря, и заметила… серебристую цепочку от часов, чуть свисающую из кармана. Или это вор или… «Лишь бы полиция не пришла или шпик какой» – как бы услышала она Танин голос. Ведь она слыхала разговоры о том, что адреса Тани в полиции, той самой полиции, которая обидела Тимку, еще нет, а уж там, Ваня говорит, интересуются всеми, кто борется против несправедливости! Конечно, полицейские за порядок, Лулу это понимает и старается оправдать их перед Ваней, но поспорить можно и потом, а сейчас… Окликнуть? Предупредить? «Нищий» заметит, он слишком близко и потом, может быть, ничего серьезного нет, их хотят просто проверить, а именно она создаст обстановку, как будто они преступники и им надо бежать от соглядатая.

Она шла, теперь уже сама не отставая от нищего, ускорившего шаги перед поворотом, и лихорадочно прикидывала: вот, предположим, кто-то из девочек играет в строго запрещенные в гимназии фантики, а сбоку крадется стоглазая Сусик… Окликнуть – значит подчеркнуть их незаконные действия, нет, надо по другому… Мгновенно вспомнив, как этот же скуластый провожал ее по ледяной корке к Тане, она еще ускорила шаг, вдруг зашаталась, оперлась о лоток, до которого как раз дошла, и тут же оторвалась от него. Спотыкаясь, и хватаясь за голову, как маман после очередного домашнего скандала, догнала и даже обогнала ребят. При очередном спотыкании она резко развернулась на каблучках и шлепнулась, закрывая лицо. Молодые люди остановились, наклонились к ней и начали наперебой спрашивать, что случилось, поднимать ее. Конечно, оглянулись, чтобы установить, откуда взялась здесь эта гимназистка.

– Дяди, – громко и даже надрывно заговорила Лулу, не давая им опомниться, – посадите меня на трамвай, у меня голова закружилась, мне надо домой! ВЫ МЕНЯ НЕ ЗНАЕТЕ, но это ничего, вы не бойтесь, я из хорошей семьи, у меня отец – полковник! А маман – жена полковника! А тетя – сестра полковника! А ВЫ ТАКИЕ ЧУТКИЕ! Мне на Садовую! – она не знала, что еще говорить.

Некоторые слова она подчеркнула не случайно. Они должны ее понять! Но Ваня только с удивлением заморгал веками: он, видно, никак не мог сообразить, что происходит.

– Ну, Ваня же! – Она дернула его за обшлаг. Это можно было себе позволить, нищий заметно отстал, как только скуластый начал энергично оглядываться в поисках разъяснения ситуации и помощи.

Но Ваня продолжал не понимать:

– Заболела, что ли девочка? Чего это с тобой? Смотри, побледнела вся, как мел… Я б за мамой сбегал, да далековато еще. – Лулу перепугалась: еще чуть-чуть и он назовет ее по имени! А нищий будет рядом! К счастью вмешался скуластый:

– Погодь, Иван, ну-ка сделаем, как она просит. Пойдем назад, к остановке…

Они взяли ее под руки и повернули в сторону, противоположную Таниному дому. Откинув голову, Лулу посмотрела из-под ресниц по сторонам: идет! Скуластый перехватил ее взгляд и тоже поглядел вокруг. Дальше события развивались стремительно. Скуластый подтолкнул Ваню в бок. Еще несколько минут, и они вспрыгнули в вагон трамвая. Стеклянная дверь с лязгом закрылась, трамвай тронулся, а нищий только-только подошел к остановке, нога у него и впрямь, видно, хромая. Оставайся с носом, шпик!

Лулу моментально «выздоровела» и засмеялась:

– Очень хорошо мы его разыграли! – сказала она тихо. Ваня так же тихо ответил:

– Шура! Ты молодчага! Вот представилась! Я же уверен был, что тебе и в самом деле плохо и память отшибло! Да если бы не ты, нам опять переезжать! Сергей, знакомься – это Шура, лучшая Татьянина подруга.

– Встречались, кажется… находчивая ты особа, Шура, прямо скажу!

Ваня досадливо покрутил головой:

– Ну, Серега, и ослы мы с тобой! Как же мы недосмотрели, из самого города его за собой притащили! Давай сходить. Надо с другой стороны к дому подъехать и батю порадовать, дескать, старый знакомый вокруг гуляет.

– Погодь, неблагодарный какой! Шуру отвезем на Садовую.

– Я там не живу, я на Береговой живу!

– И на Береговую не поедем, Сейчас Шурок к нам в гости пойдет, решено, не возражает никто?

Лулу, естественно, охотно согласилась – она же туда и шла! Ваня что, думает, она бродила почти за городом, вблизи их дома просто для удовольствия?

Таня, точь-в-точь, как недавно брат, заморгала от удивления, разглядев вошедших в комнату: парни втиснулись в дверь одновременно, а за их плечами то возникала, то пропадала голова ее ближайшей подруги. Дело объяснялось очень просто: Лулу слегка подпрыгивала, не терпелось все рассказать Тане. До этого они совместно предприняли некоторые меры безопасности: проникли во двор через разные калитки, Ваня, первым очутившись на лестнице, махнул рукой, а скуластый объяснил: «Все чисто». Лулу понравилось это выражение. Оно звучало как-то волнующе. Ваня с Сергеем ушли в заднюю комнату, а Лулу принялась с жаром рассказывать о происшедшем Тане и тете Поле. Впечатление превзошло все ожидания. Тетя Поля, всплеснув руками, бросилась на несколько минут в ту комнату, куда удалились мальчики, потом выскочила оттуда и стала переспрашивать Лулу, теперь уже прерывая рассказ той восклицаниями, похвалами и даже поцелуями.

Наконец, Таня сказала матери гордо:

– Вот видишь, я говорила, что Шура – надежный и нужный человек.

– Верно, – подхватила тетя Поля, – теперь сама вижу. Только хватит о шпиках, околоточных, обо всей этой нечисти говорить. Шут с ними.

– А он, наверное, хотел разузнать побольше о вашей новой квартире. Так бы прямо пришел и запомнил, а потом, например, сходка, – (вот тоже какое прекрасное слово теперь в арсенале Лулу!), – а он тут как тут.

– До чего, спасибо Татьяне, осведомленный товарищ! – в дверях появился дядя Арсений. – Несерьезный ты пока человек, Татьянка. Знаешь Шура, влетело твоей подруге по первое число за болтливость, но сегодня, вроде, и извиниться перед ней можно. Молодчина ты, Шура, даром, что такая маленькая еще. И взрослая такого бы не придумала. А теперь тебе ответственное задание. Оно трудное. Ты справишься?

Лулу закивала головой, но успела подумать: только чтобы не делать ничего страшного, ведь Таня рассказывала ей, что иногда надо убивать для правого дела, это называется террор, но всегда подчеркивала, что их товарищи на такое пока не идут.

А дядя Арсений, убедительно припечатывая почти каждое слово ладонью по столу, продолжал:

– Задание такое: надо молчать. Шибко молчать. Ты думаешь, это легко? Поди-ка, попробуй! Скажешь, не себя, другого подведешь, навеки предателем станешь. Что может быть хуже? Матери скажешь – ее под удар подставишь, брату – и его в могилу можешь спихнуть. Молчи.

– Ну, отец, напустил страху, она же Бог весть что подумает…

– Я все понимаю, буду молчать, как Таня, даже еще сильнее…

Но тетя Поля прервала ее, обняла и, глядя в глаза, заговорила:

– Как Таня – лучше не надо. Ты, Шурочка вот о чем подумай: у детей всегда есть любимые мама, папа или, скажем, сестричка… Врагу или просто товарищу легко секрет не рассказать, а им? А ведь они сами могут не подозревать, как им это знание обернется. У нас, вот, был случай. Ванин знакомый дедушке сказал про собрание, а тот подумал Бог весть что. И за ружье, внучкá выручать! И погиб, болезный, на жандармский пост нарвался. Жандарм подумал – убийца какой, по голове – дубинкой. Не выдержал, старый… И еще случаи были… Что, отец, все ушли?

– Я тоже пойду уже, да? – не от души сказала Лулу.

– В одиннадцать-то часов? Неужели, опять не предупредила тетю?

– Предупредила, предупредила!

– Тогда, что же уходить собралась? Или это церемонии твои любимые? Я стелю в Таниной комнате. Прямо по-барски живем. Девчонка – отдельную комнату имеет. Забалуется! А ты с ней комнату делишь – мне на душе легче. Воспитываю, как надо, – тетя Поля, улыбаясь, энергично действовала почти квадратными ладошками, встряхивая подушки и простыни.

Такие ночи для Лулу были самыми лучшими, они допоздна тихо разговаривали, играли в слова. Правда, когда ей вдруг захотелось в этой дружелюбной обстановке поделиться своими фантазиями об островах, открытиях и подвигах, Таня соскучилась, перестала слушать и предложила засыпать. Завтра – в гимназию.


ГЛАВА 7 . БОРЬБА ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ.


– Не шуметь, не тянуться, если надо, я обращусь сама, а ну, тихо! Шум на задних партах!

Добившись тишины, Тамара Георгиевна, учительница истории, ходившая этот месяц в любимицах начальницы по поводу удачно сказанного при попечителе хвалебного слова, вытянула сухопарое тело на стуле и ее длинные ноги достигли первых рядов.

Класс склонился над партами, класс писал контрольную по истории! Нововведение – письменные работы по гуманитарному предмету на двойном листочке было привнесено этой удачливой новой учительницей, которая получила уроки истории совсем недавно.

Лулу с сожалением покосилась на стопку отобранных, лежащих на подоконнике учебников. Легко сказать: «как можно полнее ответить на три вопроса!». Ну, про строительство Петрограда она написала столько, что еле уместилось на странице, а вспомнить, что там происходило в Валдайском уезде в XVIII веке и что такое Деревская пятина Новгородской республики трудновато… Рядом сосредоточено пишет Таня, но у каждого вертикального ряда свой вариант. На секунду у Лулу мелькает приятная мысль, что они пойдут после гимназии к Кате – ее отец все-таки один уехал на заработки в Миллерово.

Лаврова, не зная о контрольной, пересела назад, на предпоследнюю парту: замечаний она не получает, а подпиливать ногти маленькой пилочкой там гораздо удобнее. В результате перемещения она сейчас на одной параллели с Лулу, но в другой колонке. Видно, как Тата откровенно и даже нагло переписывает у Ани, оказавшейся за ней. Нагло потому, что совершенно не прячется ни от нее, ни от учительницы. Просто время от времени поворачивает к себе листочек Гусовой, и тогда та вынуждена приостанавливаться и ждать. Лулу противно видеть эту безответность. Но они с Татой, как бы, чувствуя силу друг друга, стараются не сталкиваться. Этот тон задала Тата, никогда не идущая прямо против Лулу, и Лулу приняла такие правила. Лаврова часто недоучивает, но она – отличница, хотя бы потому, что подобострастные подружки всегда готовы всячески помочь. Кроме того, оригинальная память позволяет Тате схватывать содержание главы за считанные мгновения, когда ее уже вызвали, и она медленно проходит к доске мимо ряда открытых книг. Нет нужды, что сразу по окончании ответа почти все из ее головы улетучивается. Поэтому сейчас Гусова – ее единственный шанс, хотя сведения Ани ничем не гарантированы.

А Тамара Георгиевна наклонилась над опытной Алей Муртаевой и выуживает из парты выдранные листки учебника.

Так, Муртаева отправлена за дверь, Валдайский уезд XVIII века и Деревская пятина Новгородской республики слегка прояснились в памяти. Гусова и Лаврова одновременно кладут ручки. Гусова иссякла.

У Таты больше нахальства – она сразу отдает свой листок. Учительница без слов принимает и проглядывает:

– Пять, возьмите вашу работу, садитесь и не шумите.

Еще несколько учениц сдают работы. Учительница заносит в журнал: четыре, четыре, три, три.

– Три, – говорит Тамара Георгиевна и когда дело доходит до Гусовой.

Та, едва получив листок в руки, начинает рыдать. Лулу и без того терпеть не может этот ее похоронный рев по недополученным баллам, но так она еще ни разу не ревела! Чуть на пол не садится. Учительница раздраженно отправляет за дверь и реву. Лулу ошеломлена, ведь работы у Гусовой с Татой одинаковые! Лаврова-то переписывала чисто механически. Значит, в ее листочке меньше или неправильнее, чем у Ани могло быть. А вот больше – никак!

Вдруг накатывает жалость к Ане. Мало того, что тройкой одарили, да еще, ни за что, за дверь выставили! Жалость смешивается со злостью против Лавровой, которая, видно, забыла, что в классе есть кто-то, способный противостоять ее наглости. Лулу бесшумно вскакивает. Тамара Георгиевна, не поднимая глаз, проверяет работы. Класс замирает: во всей фигуре Лулу, в ее резком взгляде вбок на Тату,– угроза, смешанная с уверенностью. Чего от нее ждать? Новой драки? Но Лулу так же бесшумно берет свою контрольную, разрывает ее пополам и резким жестом кидает на парту перед Лавровой. Потом направляется к столу учительницы, хватает на своем стремительном ходу листок Гусовой. Без слов протягивает его учительнице.

– Курнакова? Четыре. – Едва взглянув сначала на нее, потом в контрольную, выдает учительница.

– Вы поставили три разные отметки за одну и ту же работу, Тамара Георгиевна, – четкий и очень правильный русский Александрин прозвучал в абсолютной тишине класса. – Почему?

– А? Как? Что вы такое говорите, Курнакова?

Курнакова с подчеркнутым терпением разъяснила ситуацию:

– Я подала работу Гусовой Анны вторично.

Учительница пожала плечами и сказала, пока еще держа себя в руках:

– Я не заметила ошибки, вероятно! А почему вы подали чужую работу, где же ваша?

– А здесь… Дай! – Лулу протянула руку к Тате и та, неизвестно почему, после минутного колебания, отдала свою работу. – Тоже не заметили ошибки? И не заметили, что работы одинаковые?

– Как? Что?– в растерянности пробормотала учительница и, покраснев, вылетела из класса.

Поднялся шум, многие захотели высказаться по такому поводу.

Лулу сразу оказалась в кругу единомышленников: Таня, Гинзбурги, хмурая Женя Мордасова, другие девочки кричали наперебой:

– К-а-а-к ты сумела!

– Конечно, надо было сказать, раз несправедливо…

– Все было так просто – все сдают одинаковые работы, а Тамендра гениально решает: ты толстая – тебе два, а у тебя кудряшки – тебе четыре! Ну как же ты, Шуренький, ей все так испортить могла?

– Правильно, правильно сделала, только ругаться начнут…

– Подумаешь, какая красавица, все ей можно… эта Лаврова… А Шура ее в тысячу раз и красивее, и умнее…

Вернувшаяся из-за двери, Аля тоже пробурчала что-то одобрительное.

– При чем здесь «красавица»? – кинула Тата. Несмотря на ренегатство некоторых подруг, она великолепно держала себя в руках. – Еще бы она, эта швабра, три мне, МНЕ, поставила! Мой папа ее плешивого жениха в конторе своей из милости держит кредитным инспектором. Так что все верно… Три балла Гусовой, плюс два – папе за лысого дурачка. Итого – мне пять!

Несколько девочек с готовностью подхватили ее высокомерный смех. К «театру военных действий» подошла Юдина. Она в классе с неделю, и Лулу неплохо к ней отнеслась, памятуя, как подло встречать насмешками новенькую. Она – приятная внешне, темненькая, с тонкими косичками, уложенными на ушах в баранки, круглыми глазками, тоненькими ручками и ножками. Лулу уже много раз ловила на себе ее внимательно-кокетливый взгляд.

– Если тебе отличная оценка, то и ей, хотя бы четыре надо, вот что Курнакова хотела сказать, – чуть шепелявя, заметила она.

Опять поднялся невообразимый шум. И вдруг разом стих.

В дверях, вытянувшись, стояла классная дама. Очевидно, она уже не первую минуту слушала, о чем говорят в классе.

– Это верно, Курнакова, что вы нагрубили учительнице? Позволили себе возмутительную выходку…

– Я не грубила, я просто сказала, что это нечестно ставить разные отметки за…

– Судить учителей – не ваше дело, Курнакова. Учительница была права.

– Нет! Вы не знаете, я объясню сейчас, только не перебивайте меня!

– Курнакова, вы, кажется, и мне пытаетесь грубить?

– Да нет!

– А еще хуже того, вы собрали вокруг себя других учениц и провоцировали настоящий бунт! Вы останетесь в гимназии до прихода вашей родственницы. За ней послано. Это же просто анархия! Ваши родители будут извещены! Можно простить все, но не смутьянство.

Таня давно уже каким-то сверхчутьем поняла, что у Лулу дома неладно, она с тревогой спросила:

– Шура, а эта тетя Софья твоя… она тебя очень накажет?

Лулу только отмахнулась. Ну, что сейчас объяснишь?

Зареванная Гусова, давно тихо пробравшаяся к своей парте, пожалуй, одна не участвовала в шумном обсуждении, а без остановки плакала, закрыв лицо рукавом. Маня насмешливо скривила полные губы:

– Гусова, не умирай понапрасну, тут посильнее твоих трагедии есть!

Но Лулу жаждала и дальше утешать и защищать несчастную Аню.

– Ты не понимаешь, как это обидно, когда несправедливо! Лучше ничего не говори!

Соня обижено пробормотала:

– Мы, может быть, лучше нее понимаем, что же весь свет знать должен?

– Успокойся, Аня,– добрым голосом сказала взявшая страдалицу под опеку Лулу, – не думай о несправедливости. Дело сделано, уже всем ясно, что произошло.

– В трети… в трети… пятерки не будет! Ни за что… Она же не исправила…

– Эх, о чем думает! Хотя бы на минуту от отметок своих оторвалась! Как будто не замечает, что в классе творится! Человек из-за тебя, фактически, страдает, из-за воя твоего дурацкого! – накинулась на Аню Женя.

– Кто-то из-за вредности своей страдает! Аньке тройка, так кому-то нужно, чтобы и Таточке снизили. – Это уже, взяв за руку Агаджанову, расхрабрилась Лиза Нечаева. Сама Агаджанова тоже не заставила себя ждать:

– Мученица Курнакова страдает за неправедно оскорбленную… До чего красиво, насолить хотела Таточке, завидует…

– А ты вообще замолчи сейчас же! – оторвалась Лулу от уговоров не расстраиваться и не бояться сурового деда, адресованных Ане.

– А чего я буду молчать? Испугала тоже!– отступила Роза к своей парте. – Ябеда!

– Попробуй, скажи опять то же самое! – стремительно направилась к ней Лулу.

– Большое дело, и повторю. – Агаджанова зашла за Тату с Лизой.

– Ну! – сжала Лулу кулаки.

И тут между ними стала Таня, побледневшая, но решительная:

– Никакая она не вредина и тем более, не ябеда, она себя под удар поставила! А тебе Лаврова, я так скажу: ты давно не самая непобедимая в классе. Так и знай! На твоем месте мне было бы стыдно такую пятерку получать! – Танины слова были встречены взрывом восклицаний.

– Умрешь, на ее месте не будешь!

– А ты сама – просто зубрила, вот и молчи!

– Смотрите, кто заговорил,– валаамова ослица!

Лулу оглянулась. Соня и Маня незаметно отошли. Гусова сидит, зажав руками голову. Мордасова хмуро молчит. Ничего! Лулу сейчас ответит этой лавровской компании, так ответит, что им жарко станет! Но Таня взяла Лулу под ручку и настойчиво потянула:

– Пошли, Шура. Они сами прекрасно понимают, что неправы, но, ни за что не признаются.

У «Шуры» сделалось тоскливо на душе. Впереди – встреча с Софьей Осиповной, потом, наверное, полетит новое письмо той в Раздольное… и понятно, в чьи руки это письмо попадет. И ведь, как всегда, невозможно предсказать, какие мерзкие, лживые и позорные гадости придумает Софья Осиповна, для описания сегодняшнего события. А Лулу даже на этот раз не сможет оправдаться…

– Таня, я лучше одна побуду возле окна, в коридоре… Ты завтракай, ладно? Я сейчас приду, только подумаю немного… – И Лулу поскорее убежала, не давая возможности Тане что-то возразить.

Вниз, вниз, на первый этаж, там есть в уголке маленькое оконце, оттуда виден кусочек улицы, прохожие. Лулу прижалась лбом к стеклу.

– Аля! А-ля!

– Это ты ко мне обращаешься?

Новенькая Юдина мило улыбнулась:

– Это твое любимое место? Я видела, ты уже тут как-то стояла. Не подсматривала, не сердись, случайно видела. Я же пока приглядываюсь, привыкаю… всюду хожу...

Лулу не особенно хотелось, чтобы кто-то нарушал ее размышления, но как прогонишь одинокого человека! Она повернулась к окну спиной, оперлась и скрестила ноги.

– Тебя как зовут, Еленой?

– Да, но так я не люблю, Я – Лёля!

Даже имя такое же дурацкое, как у нее! И так же это младенческое имя к ней прицепилось, видимо, на всю жизнь.

– Я вообще не люблю, как у всех. Слышала, я сейчас тебя сразу Алей назвала? Так оригинальнее, правда? Куда лучше, чем Шура, как тебя эта… Таня зовет. Это как-то по-простецки.

Честно говоря, Лулу совершенно не в восторге от «Али». Это ж Муртаева – «Аля»! Но новенькая разговорилась, видно по румянцу, что она преодолевает смущение, и Лулу раздумала возражать.

– Неважно, как называть… Ты откуда, из другой гимназии?

– Нет, мы приехали из Белокалитвинской. Там у отца что за практика? Негде развернуться. Он только по состоянию здоровья в тихом месте сидел. А потом в город перебрался, обосновался и нас перевез в подобающее место.

На Лулу слово «БЕЛОКАЛИТВИНСКАЯ» подействовало, как укол. Она вскинулась. Но нет, сразу она ничего такого спрашивать не будет. И не время… Впереди – Софья Осиповна.

– А кто твой отец?

– Ты не слыхала, он уже модным стал в городе, Юдин, адвокат! А эти девочки у вас такие неприятные!

– Кто? – насторожилась Лулу.

– С косами эта, армянка что ли, и рыжая такая с маленькими глазками!

– Нечаева! Да, для меня они тоже…

– Ну эта, Гусыня, тоже не подарок. Она тебе что, нравится, что ты ее защищаешь?

– При чем тут «нравится», «не нравится». А справедливость? Она выше всего. Я от несправедливости даже… даже Агаджанову бы защитила!

Звонок прервал их беседу. Обе девочки, сломя голову, помчались на урок, получили замечание от дежурной воспитательницы, выговор от Марии Михайловны за опоздание и, наконец, оказались за своими партами. Юдина могла считать себя в безопасности, а у Курнаковой все было еще впереди…

Но Лулу и не предполагала, что впереди у нее не Софья Осиповна, а сам господин Петров, которого угораздило вернуться из своих коммерческих поездок именно сейчас. И он счел своим долгом лично явиться для выяснения «обстоятельств проступка девицы, за которую он несет полную ответственность».

Послушав Сусанну Сергеевну, ярко расписавшую «смутьянство» Лулу, господин Петров заверил классную, что девица, хотя и принадлежит к семье почтенной и благородной, сама обладает весьма сомнительными качествами, и любые строгости и наказания в отношении нее будут приветствоваться как им, так и отсутствующими родителями. Исключительно его досадная отлучка привела к столь печальным результатам не только дома, но и в гимназии.

Все это перемежалось возгласами «хе-хе», довольным потиранием рук и выразительными взглядами в сторону понурившейся у стенки учительской «мамзель» Курнаковой.

Классная была очень довольна результатами беседы. Начальница, избегая конфликтов, часто не приходила на подобные неприятные разговоры, особенно, когда дело касалось детей родителей с положением и амбициями. Все недовольство изливалось родственниками на классных дам. Но в данном случае такое понимание….

– В наших общих интересах, – сказала «Сусик», повторяя слова начальницы о происшедшем событии, – искоренить то дурное, что гнездится в воспитаннице Курнаковой. Очень хорошо, что гимназия нашла союзника в вашем лице. Эта девочка обладает способностью влиять на других, заражая дурным поведением, вот почему ее поступки надо рассматривать под микроскопом! Под микроскопом! Любой росток может привести к ужасным результатам в масштабе! В масштабе! Но мы хотели бы ограничиться четырьмя часами отбывания после уроков, надеясь, что главные меры будут приняты дома.

Господин Петров расцвел от радости, пространно обещая, что «меры» будут приниматься регулярно вплоть до отъезда провинившейся на каникулы. Что творилось в душе Лулу, не могли передать ни опущенные плечи, ни отчаянное выражение лица. Она-то надеялась, что сможет все объяснить! Эта речь господина Петрова, эти меры! Представляет она их: вечное стояние в углу, запреты на прогулки и чтение, многочасовые занудливые нотации отвратительного содержания… Каждый кусок пищи – под аккомпанемент рассуждений о хлебе с водой, которых заслуживает преступница. И оставаться в гимназии, наказанной к удовольствию злорадствующих противниц, тоже невообразимо обидно и унизительно. Ведь правда на ее стороне!

Лулу передернуло. Ну почему, почему у других есть нормальный дом, добрые родители… «Есть дом, есть Я» – тут же всплыло в памяти. Правда! Для чего же он это говорил? Конечно, чтобы она приехала, если будет очень плохо. Он ведь сам сказал, что понял – ей бывает очень плохо. Лулу уже не сидела в унынии за партой в пустом классе. Она в возбуждении вскочила и зашагала от угла до угла. Ясно – надо ехать, но не по-глупенькому, по-детски… Надо послать телеграмму. Ага, правильно… Ведь почту всегда разбирает он сам. Лулу вырвала листок из тетради, несколько раз черкала и перечеркивала и, наконец, остановилась на таком тексте:

«Здесь больше не буду, виконт, пожалуйста, будьте в восемь на каменской».


ВСТАВКА ИЗ ДРУГОГО РОМАНА. НОЧНОЙ ЭПИЗОД.


Телеграмма, да еще с пометкой «срочно» – не обычная почта, которую не торопясь, на попутных лошадях доставляют из К а менской в Раздольное к у т реннему чаю.

Почтовый чиновник дело свое знал: телеграмма явно касается театра боевых действий, и его долг срочно доставить ее семье полковника Курнакова. Верховой был немедленно послан в Раздол ь ное, и уже в пятом часу утра спешно разбуженная прислугой Дом и ник н е понимающе щурилась на прыгающие слова.

Еще через полчаса, поднятый специально для прочтения и то л кования загадочной депеши Шаховской с удивлением читал вслух:

– «здесь польше буду виконт завтра»… длинный пробел… «п о жалуйста буд ь те»… опять пробел… «восемь каменская».

– Ничего не понимаю, про что это? – Доминик подняла и опу с тила длинные, как стрелы, прямые ресницы. – Это от Виктóра? Поль, друг мой, вы же знаете – я плохо понимаю по-русски… Умоляю, ск а жите, на что это похоже?

– Больше всего на бред.

– Без подписи, без обращения… Муж объявляет, что завтра в Польше получит титул? Ему это обещали пожаловать? Наконец, Виктóру перепало хоть что-то! Он так отстал в карьере… Инт е ресно, это лучше, чем чин генерала? А Каменская, разве это близко к Пол ь ше? Виктóр где-то рядом? Нет, скорее, у них своя, польская Каме н ская!

– Мадам, не ломайте зря голову. Это ерунда какая-то. Во з можно, плод веселого з а столья. На карьеру Виктора сетовать не приходится. Он достаточно успешен и не станет сходить с ума, торопясь порадовать вас таким способом. Скорее станцует в в о девиле. Бросьте д у мать!

– Ах Поль,– кокетливо рассмеялась Доминик, – вы правы… Виктóр никогда не научится танцевать, я поняла это давно! Но присядьте, расскажите мне обо всем этом побольше… Вот, напр и мер, разве виконт – русский титул?

Шаховской вдруг взял телеграмму и, еще раз пробежав, смял, сунул в карман и скорог о воркой сказал:

– Мадам, обещаю, после завтрака вы получите исчерпыва ю щие сведения о титулах русского дворянства. Темно на этаже? Я провожу. – Он взял Доминик под руку и вывел из комнаты, пригов а ривая по дороге:

– Ну-ну, мадам, морщинки на лбу из-за этой чуши? Просто з а будьте! Вот и ваша дверь – отдыхайте безмятежно. Не смею бе с покоить вас больше п о среди ночи.

Несмотря на все свои безапелляционные утверждения, в в о семь утра Ш а ховской уже шел по платформе железнодорожной станции в Каменской.


ГЛАВА 8. «КАК СНЕГ НА ГОЛОВУ»


Наконец-то! А она уже отчаялась и измучилась ждать, думала он не придет. Но самой ехать, а тем более идти в Раздольное, хотя она, в общем-то знала путь, не было сил. Целый день хождения по городу, ночь в вагоне, которую она провела как на иголках, сидение с рассвета в Каменской, в зале – поезд почему-то пришел раньше… Еще эта история с продажей сережек! В ювелирной лавке так подозрительно на нее смотрели! Но на билет и телеграмму хватило, а вот на еду – нет. Голодная со вчерашнего дня. В зеркале дамской комнаты на вокзале она увидела воспаленные глаза, кудряшки, выбившиеся из-под шапочки, оттеняющие бледное лицо своей бронзовой яркостью… Виконт заметил ее сам, она даже не встала ему навстречу: ноги гудели, одолевала слабость, кружилась голова.

– Что такое, Александрин? – он присел рядом и оглядел ее.

Лулу вымучено улыбнулась:

– Здравствуйте, Виконт, вы сами телеграмму получили? Я так и думала. – Она говорила вдвое медленнее обычного.

– Вызвать надо было к себе. Разве можно в таком состоянии ехать? Там же есть около тебя люди. Они что, врача не приглашали? Невероятное что-то!

Ответа не последовало. Он, обхватив за плечи, заставил ее подняться со скамьи:

– Ясно. Это неважно сейчас. Едем.

Лулу покорно позволила себя вести. С появлением Виконта она лишилась остатков сил и внешне вполне оправдывала звание больной. Даже стоящий у самого выхода со станции автомобиль, со знаком в форме фиолетовой миндалины и красующейся в ней надписью «Опель», не вывел ее из апатии. Виконт помог ей устроиться на сидении, предложив: «Хочешь, приляг». Сам сел справа от нее на водительское место. Опель, кашляя и фырча, тронулся. Только на полдороге Лулу несколько взбодрилась и осознала: она же в первый раз путешествует на автомобиле! Совсем не страшно оказалось. Такой случай посмотреть поближе, как им управляют! Минуты две с интересом наблюдала, потом села прямо, потом придвинулась поближе и положила обе руки на руль сбоку...

– Это еще что такое?– практически повторил свой первый вопрос Виконт, однако, совсем другим тоном.

– Можно я немножко буду править сама? Ну, хорошо, не править, а просто за эту круглую штуку подержусь, как будто я тоже веду авто...

– Что за метаморфозы? Или там, на вокзале был триумф актерского мастерства? – Он посмотрел на нее и сбавил тон: – Да нет, ты нездорова, это видно.

– Просто я не ела ничего вчера, а сегодня и не спала, устала… А это что у него, гудок?

– Клаксон… Ничего не понимаю. В Ростове что, закончились запасы продовольствия? Ты едешь на обед? Боюсь, ежедневные прогулки с этой целью будут утомительны.

Лулу, вздохнув, заставила мысли вернуться к недавним неприятностям:

– Я поссорилась со всеми, я совсем приехала, вы послушайте…

Но рассказ получился, отнюдь, не драматичным. Вчерашнее ощущение безысходности напрочь испарилось: такое счастье, она добралась, вот Виконт, самый настоящий, крутит руль, передвигает какие-то рычаги… и, кажется, трагедией всю эту ситуацию вовсе не считает: послушал фразы две внимательно и серьезно, а потом стал сопровождать ее пылкое повествование то хмыканьем, то присвистыванием, то выразительными междометиями. Лулу невольно сама подбавила юмора в описание событий. На душе теперь было совсем легко. Только есть хотелось все больше, и чувство голода никакими разговорами не заглушалось. У Лулу уже не хватало запала вдаваться во все детали. Она закруглилась:

– Телеграмма – это так дорого оказалось, я последние медяки из кармана выгребала. В общем, вы поняли, почему я приехала...

– Да, теперь понял: просто захотелось домой.

– А телеграмму мою вы сразу поняли?

– Телеграмма – предмет твоей гордости, я вижу! Разобрал и заслуживаю уважения за это. Тем более, что благодаря соавторству безымянного телеграфиста это творение явилось совершенным образцом абракадабры.

– Ошибок понаставила, да? От волнения, наверное. А каждая ошибка в русском языке вам нож в сердце, да?

– Да. Нож. Вообще, ты щедро мечешь в меня ножи разных калибров. Это я уже не о русском.

– А о чем? За французский я ручаюсь. Неужели арифметика?

– Какая арифметика? Ты доконаешь меня своими фокусами. По-русски твой приезд называется: «свалилась, как снег на голову».

– Вы меня будете ругать?

– Нет. – Сменил он тон. – Буду кормить.

– А вот маман удивится, правда? И рассердится… Ой, а вдруг закричит и сразу отправит назад? Может, тетя...

– Евдокия Васильевна гостит в Луганской, у дочери... Мы отложим твою встречу с матерью на «послеобеда», ты не против?

– Я против? Что вы, было бы чудесно! Но как это сделать?

– М-да, горячие дочерние чувства… Грустно.

Лулу почувствовала упрек в его словах. И разве Тане, например, хотелось бы отложить встречу с тетей Полей?

– Но она сама ни на минуту не порадуется, вот увидите. Ни за что!

Виконт вздохнул:

– А было бы намного проще. Так. Пройдем боковой лестницей ко мне. Поешь, а там будет видно.

– Нам тогда нужно незаметно, чтобы не было слежки. Вы идите вперед и посмотрите. Если все чисто, махните рукой. А я уж хвоста не приведу…

Виконт с паническим выражением лица на минуту буквально вжался в стенку и сделал движение, словно собирался поползти по ней, но тут же прервал свои действия и спросил довольно громко:

– Что, Жюля Верна сменил загадочный автор Ната Пинкертона? Не время баловаться, идем.

Тем не менее, на пролете третьего этажа, он приложил ухо к перилам, сказал выразительно: «Погони нет!» – и уселся на ступеньку. Лулу остановилась и громко засмеялась. Он вскочил, обхватил ее рукой за талию и, перескакивая через две ступеньки, донес до комнаты в мезонине.

– Куда там скромной слежке где-то в кильватере! Ты жаждешь бурной встречи, я вижу.

Он поставил Лулу на ноги. У нее вдруг опять закружилась голова, и она закрыла лицо руками.

– Что это – слезы? Александрин… Прекрати, не начиная.

– Нет, уже прошло… А то все поехало так, – она показала руками, как именно «поехало».

– Тебе срочно нужно поесть. Сядь в это кресло, не растрачивай сил.

…Интересно, что он о ней думает сейчас? Смотрит так странно. Еще бы, худая, маленькая, а ест третий кусок круглой запеканки и пьет второй стакан молока. Наверное, думает: «надо остановить, а то лопнет…», или «хотел бы знать, сколько еще в это существо влезет еды…»

Лулу прикинула – если сложить куски запеканки, которые она съела, то, что получится, будет размером с книгу. А для него тогда, чтобы наелся, кусок должен был быть с портфель.

– А вы почему не едите?

– Сыт. Продолжай.

Нет, взгляд у него не странный, а скорее грустный. Почему?

– Я съела ваше тоже? И молоко выпила? Правда, два стакана же было…

– Другой человек. Бодрая. Не бледная.

– Выпила ваше молоко, съела вашу запеканку, еще бы не взбодриться!

– Я верю, что это была не последняя, отпущенная мне в жизни, запеканка.

– Виконт, а ведь я бы так и могла жить у вас тайком всегда. Маман сюда не ходит и отец… никогда не видела…

А действительно, почему? Лулу раньше эта мысль не приходила в голову, но за Виконтом всегда посылали Антонину, Пузырева или кого-нибудь из мальчиков. Лулу даже припомнила случай, когда их не было под рукой, и Виктор Васильевич, ежедневно обходящий дозором все остальные помещения дома, предпочел подождать, пока Шаховской сам не спустится, но не пошел к нему, хотя тот был ему очень нужен. Но, может, это случайность?

– А если кто-нибудь придет, по другому делу, не за мной, конечно, я вот сюда залезу. – Она постучала по огромному ящику комода.

– Как? Залезть в мой комод, чтоб скомкать наглаженные воротнички? Ты меня плохо знаешь. Я не терплю мятой одежды и наказываю виновных. Ладно, довольно ерунды, тебе надо выспаться, Александрин. Ты заговариваешься.

– Я вообще-то спать как раз не очень хочу сейчас, – она зевнула, – так себе… – Давайте лучше еще поговорим, где мне можно тут скрываться.

– Хватит шуток. Спи здесь, укройся этим. – Он указал на кресло и кинул ей темно-бордовый с коричневым пушистый плед. – Я ухожу…

– А скоро придете?

– Приду не скоро. Не жди. Лучше выспись. Проснешься – возьми в секретере книги, альбомы, займись, можно. Да! Зная твои предпочтения, должен предупредить: к оружию не притрагивайся.

Лулу посмотрела, как за ним закрылась дверь, обвела взглядом комнату. Ровно тикают часы… Шторы спущены… Полумрак… Тепло. Проплыла ленивая мысль: «почему у учителя фехтования самая красивая и, видимо, самая дорогая, мебель в доме? Все вещи такие необычные…» За ней сонная другая: «а вдруг кто-нибудь придет?» Лулу сама себе улыбнулась в полусне. Сюда? Разве есть на свете место надежнее? Виконт не допустит.

Она уже почти задремала, но внезапно ее заставил очнуться какой-то шум рядом. Нет, не рядом, это Коко раскричался внизу. Странно, Лулу так любит малышей, и они ее любят, а вот с Коко они за два года ничуточки не сблизились. И он как будто не меняется вовсе! Кресло большое, мягкое… Лулу свернулась калачиком… Дремота опять принялась покачивать ее… Нет, так лежать все-таки неловко, уставшему телу хочется вытянуться во весь рост… С полуприкрытыми веками, чтоб не перебить сон, она захватила плед и перебралась на застеленную вторым таким же кровать. Жестковато, но гораздо удобнее. Уставшая Лулу глубоко заснула и проснулась только в пять, от боя часов внизу. Она не сразу открыла глаза. Почему у ней так приятно на душе? Приснилось что-то хорошее? Какой сегодня день? А где Буся? Неужели уже завтракает? Тогда она опоздала в гимназию…

Лулу вскочила. Вон она где! И еще как улеглась – почти поперек кровати. Но было так уютно… Она потянулась. О! Он, видимо, приходил, пока она спала. У нее под щекой подушка, а откуда она? Лулу ее раньше не видела… белая–белая, как его рубашки. Горит лампа… Интересно, он уже сказал маман, что она больше не поедет в гимназию? Почему она не может никогда ему толком объяснить, что ей в Ростове действительно жить невыносимо? Все выглядит либо детскими капризами, либо незначительными пустяками, либо смешным до колик фарсом.

Ничего, Виконт сейчас придет, и она на этот раз объяснит убедительно. Тогда он перестанет думать: «просто соскучилась».

В этой комнате она не была со дня торжественного посещения «замка», но в ней и в обычное время не так, как в других. Может быть, из-за оружия? Его здесь больше, чем в оружейной – небольшой комнатке, примыкающей к гимнастическому залу. Она потянулась к самой красивой шпаге, с фигурным золоченым эфесом. Ой, он же не разрешил трогать оружие, а разрешил другое – найти в секретере что-нибудь интересное.

Она выдвинула сразу два ящика. О-о-о! Глаза разбегаются. Книги, наброски, альбомы, какие-то точеные палочки, инструменты и кисти, необычные мелки в большой коробке. А вот кусок дерева и резец – острый-преострый. Это будет еще один кораблик, наверное, каравелла. Только маленькая, как ладонь. На передней части кораблика вырезана голова кошки! Да, Виконт рассказывал как-то, что кошка всегда садится у борта, обращенного к дому, поэтому моряки из суеверия часто изображали кошачью морду на носу корабля – знак того, что корабль вернется. А прямо над ушами кошки – деревянное кольцо. Как же оно вдето, оно же цельное? Оснастки у крохотной каравеллы пока нет. Может, она глубже, в ящике? Лулу пошарила – и нащупала пачку бумаг. Тоже рисунки? Нет, что-то написано. Какой-то листок выскользнул из пачки. Много французских слов. И она, не задумываясь о том, хорошо делает или плохо, залпом прочла текст, написанный ровным наклонным почерком:

«Ma chère marraine![39] По возвращении Вы найдете у себя в столе все, чем я занимался в последнее время в хранилищах музея фон Штиглица (куда я все же попал и счел это большой удачей), включая несколько миниатюрных копий sculptures antiques.[40] Там же, и это доставит Вам радость, я знаю, – la première édition académique en un volume[41], и с автографом Пушкина. Vous pouvez vous imaginer, comme ce livre est rare![42] Мне это попалось в руки случайно, в более чем скромной букинистической лавке на Литейном.

Об этом все. Я поймал себя на том, что просто оттягиваю время.

Сейчас – главное. Понимаю, что причиню Вам огорчение, и все же иначе будет хуже. Уехать по-мальчишески, тайком было бы недостойно – мне уже пятнадцать, не уехать – не могу.

Потому пишу Вам и прошу Вас, ne vous en faites pas.[43] Поверьте, я бы презирал себя, если бы остался, я уже презираю себя за два дня промедления. Продолжаю видеть Петра, помня, что между нами это «le bâtard»“[44] .О драке Вам расскажут, и подробно, другие... Я не могу. Сознаю, что позволил себе la folie[45] ,не смог держать себя в руках…»

Только теперь Лулу поняла, что это письмо и, видимо, важное, кто-то собрался уезжать, произошла какая-то ссора. Это некрасиво, читать чужие письма, но она никак не могла заставить себя положить его на место. Сознание помимо воли выхватывало отдельные строчки. Вот зачеркнуто... Что же это? Наконец она разобрала: «Если бы он не был Вашим сыном…», а потом зачеркнуто так резко, что даже бумага разорвалась. И дальше: «Я помню все, что Вы мне говорили: «peinture, Academic des Beax-Arts»[46] и постоянное «Paul est artiste»[47], но для меня это теперь отрезано ….»

Лулу быстро взглянула на обращение – дорогая крестная и это… «Поль». Глотая написанное, она не сообразила – это же Виконт писал! Писал ее бабушке! При Лулу он чаще говорит «Елена Александровна», вот она и не поняла сразу. Но как же? Куда он уехал тогда? Кто этот Петр? Ах, да, там же сказано «если бы он не был вашим сыном»... Получается, это об ее дяде? Странно, она слыхала, что его зовут Семен… И Виконту тогда было пятнадцать лет, всего на три года больше, чем ей сейчас. И что такое bâtard?

Сотня мыслей теснилась у нее в голове, жгуче хотелось узнать, что же случилось тогда, что ответила бабушка, почему это письмо находится среди бумаг? И этот совсем незнакомый пятнадцатилетний Виконт… Как это он сказал сегодня про нее? «Совсем другой человек…» Вот и здесь – совсем другой! Она не может подобрать слова – взволнованный, оскорбленный? Но такой понятный и близкий!

Лулу посмотрела в конец письма. Да, точно. Вот подпись Paul и рядом зачеркнуто, можно разобрать только “ne soyez pas tristes pour moi” [48] и приписку «Вероятнее всего, буду служить на флоте».

Она расстегнула воротничок платья. В комнате очень тепло или это ей жарко от волнения? Значит, он тогда стал моряком? А говорил, что никогда не был матросом? Что же другие бумаги в пачке? О! Это все узкие, уже знакомые буквы, написанные бабушкой. Значит пачка бумаг – ее письма, а это, видимо, было вложено среди них и выпало. Внезапно ей стало ужасно стыдно. Что же она делает? Роется в чужих бумагах, узнает чужие тайны… Если бы Виконт увидел!

Кровь прилила к лицу – шаги у двери, их она ни с чьими не перепутает. Захваченная врасплох, чувствуя себя последней из преступниц, она в панике задвинула ящик, захлопнула крышку секретера и через плечо глянула на дверь.

– Выспалась? – Виконт улыбался на редкость ласково. Незаслуженно ласково!

Лулу торопливо кивнула, пряча глаза. Он обратил внимание, что она сидит у секретера?

Он подошел и похлопал ее по руке:

– Не смущайся. Проснулась и не поняла, где ты и что ты? Угадал?

– Угадали… – она снова покраснела, оттого, что лжет.

– Я прикинул, что супник у меня в руках вызовет удивление домочадцев. Я его раньше по дому не носил! Ergo[49], придется ограничиться пайком.

Лулу не знала, что это такое, но поспешно кивнула и опять опустила глаза.

– Ты согласна? – Он помолчал, потом воскликнул:

– Да все в порядке, Александрин, не придавай значения!– и оживленно продолжал:

– Итак. Отныне, ежедневно таскаю из кухни провизию. Застигнутый врасплох, объясняю: «Люблю, знаете, помимо общих трапез, полакомиться в одиночку!». В результате меня начинают за глаза называть «обжора», возможно даже «прорва ненасытная». Те, кто подобрее, – «чревоугодник». Пусть! Я готов на этот позор... Александрин! Ну, улыбнись ты, это ж я для тебя стараюсь!

Вот этот самый человек, ласково ей улыбающийся, написал все те слова. Как там было?: «Я бы презирал себя, если бы остался»... Она с трудом заговорила:

– Нет, я уеду… я должна…Это некрасиво … перед вами, тут оставаться. Малодушно, нечестно…

– Разумеется, поедешь. Ты же почти взрослый человек...Все понимаешь... Но что ж нервничать так?.. Шутки мои подействовали?.. Репризы о комоде и провизии?

Он говорил с паузами, видимо, сильно удивляясь ее покрасневшему от стыда лицу и запинающейся речи... А она смотрела на него, будто увидев впервые. Никак не получалось соединить в своем сознании двух Полей – нынешнего и того мальчика, из письма. Как он может ни о чем не догадываться? Пусть бы спросил, что она тут делала без него, а то… очень страшно признаваться. Он доверяет ей, а она настоящий обыск тут произвела. Да, да, как Таня рассказывала, настоящий обыск, за который ненавидят сыщиков.

– Александрин, – Виконт направился было к двери, но вернулся, – ты обижена? Считаешь, я должен был сам принять решение, перевести тебя в другую школу? В другой город? Да пойми же, не имею я права вмешиваться в твою судьбу! Это я тебе уже серьезно говорю, как взрослой. Тебе сколько сейчас? Тринадцатый?

Лулу покивала:

– Нет, как я могу обидеться? Вы не думайте. Я сама решила, что поеду снова в город, что бы там ни было. Сама. Без фокусов. Я знаю, что у вас из-за меня одни неприятности, мне самой противно быть этой Александрой.

– Странное признание. Что оно значит? Давно тебе стало… м-м-м… неприятно быть собой? А, Лулуша? – он присел перед креслом, на котором она сидела, на корточки и взял ее за руки повыше локтей.

– Даже последний разбойник постыдился бы вытворять то, что я! – Если б он спросил, а что она такое натворила, она бы сейчас же ему рассказала о ящике секретера. Но он сказал:

– А, разобрался. Казнишь себя за необдуманный приезд? Зря. Соскучилась по дому, по мне, наконец. В этом нет ничего плохого. Я тоже рад тебя видеть. «Что бы там ни было» пусть тебя не страшит. Это я беру на себя. А у меня все получается великолепно!

– Правда, Виконт, у вас все получается великолепно.

– Я шутил! Я не настолько самовлюбленный субъект.

– Почему?

– То есть как « почему»? Считаешь, мне не хватает себялюбия?

– А если есть что любить? Это не себялюбие, а чувство собственного достоинства.

– Какие слова! Браво!

Лулу постепенно вовлеклась в разговор и мысль о письме куда-то отступила.

–Только в Ростове ничего не уладишь. Видели бы вы этих удавов. Разве что поменять их на что-нибудь приличное, но это же невозможно… Что же делать?

– Придумаем!

– Но вы сказали: «Все будет великолепно», я подумала, вы знаете…

– Знаю эффект, а не метод. Кстати, ты чувствуешь себя здоровой?

– Да, если можно ехать к господину Петрову и чувствовать себя здоровой…

В дверь постучали:

– Пал Андреич! Вы что, обедать у себя будете? Не спускаетесь чего-то?

– Да, Антонина, именно. Вы разобрались в моих желаниях лучше, чем я сам.

– Что говорите, не поняла я?

– Побольше принесите, Антонина, вот что я сказал. Теперь разобрали?

– Да, да, сию минутку.

– Все устраивается, как нельзя лучше! – он повернул кресло вместе с сидящей в нем Лулу спиной к двери и оперся о его спинку:

– Антонина – добрая девушка, но не в меру болтлива.

Через несколько минут вновь зазвучал голос запыхавшейся Тони:

–Пал Андреич! Вот! Я-то сразу сообразила, что к чему. Там хозяйка меня спрашивает, а что, говорит, мусье Поль не идет? А сама нарядная. И не Верку, а меня за вами послала. Чувствует, не любите вы ту… Я-то знаю, что не станете вы обедать внизу, когда не все в сборе…Ну, и говорю, сама, значит, за вас: « да он весь день по хозяйству, и в поля ездил, и в станицу, и туда и сюда, и, вроде, еще не вернулся...», а сама – на кухню и порцию приличную оставила.

– Весьма признателен.

– Приберу у вас, а, Пал Андреич?

– Антонина! Вы были так добры, принеся мне обед, а теперь намереваетесь создать невыносимые условия для еды.

– Ой, Пал Андреич, я же про потом говорю! Что вы, что вы, ешьте спокойненько! – Тоня замахала руками и отступила к двери.

– «Потом» я, разумеется, не возражаю. Хотя нет. Сегодня уже, пожалуй, поздно. Если не затруднит – завтра утром.

– Ага, хорошо! Все сделаю, как сказали…

Судя по звукам, Тоня вышла. Лулу выглянула из-за спинки. Виконт у стола тщательно делил обед на две части.

– Так, это хорошо. Размежевал. А вот что делать с рассольником? А! Тебе – тарелка с ложкой, мне – супник с половником!

Обед прошел весело. Виконт не возвращался к разговору о поездке, а шутил и болтал о вещах совершенно посторонних. И только, когда было покончено с муссом, являвшемся завершением трапезы, он пересел к ней поближе и сделал несколько плутовское выражение, приподняв бровь:

– Я придумал кое-что. Тебе следует только не преувеличивать радость от встречи с родственниками по возвращении в Ростов. Уныние и вялость. Поняла?

Лулу моментально опустила голову, подперла ее слабой ладонью. Испустила чуть слышный болезненный вздох.

–Достаточно! Только не переборщи. И не считай этот спектакль моим благословлением на ложь, как способ облегчения существования.

– Даже если бы я их обманывала каждый день по сто раз – им было бы мало!

– Они что – любители послушать невероятные истории? Ложь, видишь ли, унижает прибегающего к ней. Ну, ладно, выбора нет.

–Унизимся?

–Хм… Не загоняй меня в тупик. И в случае необходимости «унижаться» буду я, ты же – молчать. Все. Больше о предстоящем – ни слова.

Лулу выполнила это требование с большим трудом – была захвачена будущим разговором с господином Петровым и Софьей Осиповной и жаждала его обсудить во всех подробностях. Тем более, что выспавшись днем, в вагоне спать не смогла. Все гадала о планах Виконта, удивлялась, насколько не боится встречи. А еще вспоминала, как таинственно и захватывающе было, когда Виконт провожал ее в «розовую» комнату и сидел на ступеньках третьего этажа на страже. Сам туда отправил, сказав, чтобы привела себя в порядок и захватила необходимые мелочи. Вот кто умеет разведать дорогу, все предусмотреть и не попасться! Это тебе не Танин Ваня!

Виконт же, сев в поезд, по своему обыкновению, немедленно заснул. Лулу давно обратила внимание, что почему-то все, и она первая, стараются помешать Виконту выспаться. Поэтому, наверное, он всегда стремится отоспаться впрок, как только представляется возможность.

Перед дверью квартиры господина Петрова Лулу так натурально привалилась к руке Виконта и сникла, прикрыв глаза, что он слегка испугался:

– Александрин, ТАК не надо! В твои задачи не входит пугать меня. Или у тебя опять закружилась голова?

– Ну что вы! – тут же бодро отозвалась Лулу. – Я – вялая и унылая, как договорились.

– Стучу и готовлюсь ко вдохновенной лжи.

Впервые Лулу входила в двери этого дома с чувством озорства и заинтересованности.

– Спаситель великодушный! – заверещала Софья Осиповна, буквально не дав им переступить порог, – жестокая детка, что ты делаешь с моим несчастным сердцем?

– Дитя, – сурово и озабоченно сказал Виконт, – не виновно в собственной жестокости. – Он отодвинул Софью Осиповну и, поддерживая Лулу, которая почему-то, в довершение всех остальных симптомов, согнулась, – осведомился:

– Куда?

Софья Осиповна заметалась по прихожей и коридору этаким гигантским птенчиком, потерявшим гнездо, с удивительным постоянством оказываясь на пути «больной» и ее провожатого, застревая во всех дверных проемах. Наконец, Лулу была доставлена в ее обычную серо-коричневую келью и получила возможность спрятать улыбку в подушку.

Здесь Софья Осиповна возопила:

– Иесусе! Что случилось? Я сейчас умру от горя! Несчастная крошка! Детка! Она испускает дух! Господь прибирает ее к себе!

Виконт нахмурился:

– К чему это, сударыня? Компресс малютке! Это наверняка ее спасет!

Софье Осиповне явно не хотелось уходить, не досмотрев, как детка будет переселяться в мир иной. Но Виконт, оставив всякое лицедейство, недобро сверкнул на нее глазами и она, закудахтав что-то, удалилась.

– Вот видите, а вы говорили! Разве ее обманывать плохо? Она всегда обманывает – и ничего!

– Не будем искать себе оправданий! – Он беспечно взмахнул рукой, оглядывая комнату.

– Вот компресс для отходящей… Зажечь лампады и молиться, зажечь и молиться…

– Не надо лампад и молитв. – Виконт наклонился над кроватью, чтоб положить взятую из рук Софьи Осиповны салфетку Лулу на голову, но вдруг резко отпрянул и, держа компресс в руках, закашлялся.

– Боже, сударыня, ЧТО ЭТО? Это подходит только для истинного покойника, которого настоятельно требуется оживить. Нашатырь?

– Я пользуюсь им всегда, когда мне дурно, но дитя в худшем, многократно худшем состоянии. Я так ее люблю…

– Что не пожалели для нее целой бутыли.

Он шагнул к окну и распахнул форточку.

– Легче дышится? – спросил он у Лулу.

– О! – простонала та, – немного…

– Идемте со мной, – он кивнул на дверь, – компресс подействовал на расстоянии. Теперь покой – все, что ей нужно. А мне надо поговорить с Филиппом Федотовичем.

Лулу быстро стала приводить себя в должный вид: распустила собранные в хвост для дороги волосы, разметала их по подушке, брызнула на лоб водой из графина - испарина, склонила голову к плечу. Одна рука закинута за голову, чуть-чуть беспомощно шевелятся пальцы, другая – на груди, как будто не хватило сил расстегнуть, или разорвать душащее платье.

Теперь можно и прислушаться к голосам из столовой, тем более, что Виконт, увлекшись, перешел на прокурорские интонации:

– И если бы я случайно, повторяю, совершенно случайно не увидел девочку, дело могло бы повернуться плохо. Для нее, для родителей, но, главное, для вас, Филипп Федотович! Узнать имя, причины критического состояния и намерения дочери полковника Курнакова для полиции было бы несложно. И это ВАШЕ счастье, что я, приехав, сразу обратил внимание на заболевшего ребенка, неизвестно как оказавшегося на вокзале! И неизвестно сколько времени он провел там, в полувменяемом состоянии, окруженный равнодушными людьми. Они – посторонние, и то им нет оправданий, но вы, вы, Филипп Федотович, обязаны были знать, где находится ваша подопечная, и что с ней происходит!

– Пал Андреич, дело-то в чем… Девчурка наша и впрямь прихварывала. Меня не было тут, друг любезный, а компаньонша моя… сами видите… женского в ней, как в церковном служке. А здорово сказано, как припечатано!

До сих пор Лулу было просто приятно, что господину Петрову так здорово влетает, но теперь она поразилась: кто прихварывал? Кого не было? Разве не господин Петров одна из причин ее бегства? Ух, вот дрянной человек!

А господин Петров продолжал:

– Пойти, что ли посмотреть на болящую? Гостинчик захватить. Я ей всегда – гостинчик, если прихворнет. Значит, доктор, говорите, сказал – оправится?

Они вошли. Лулу медленно открыла глаза и поглядела бессмысленным взором, в левом глазу постояла и выкатилась слеза, а губы несколько раз с усилием разомкнулись и сомкнулись. Свет, серый от занавески, неровными пятнами ложился на лицо.

Господин Петров хмыкнул, крякнул и протянул:

– Хе-хе-хе, положеньице… Авось, и вправду поправится.

Хозяин дома пожевал губами, как будто намереваясь произнести еще что-то, бросил исподтишка взгляд на молчавшего Виконта и, заложив за спину короткие руки, едва достигавшие там друг друга, принялся, шаркая, вышагивать по комнате. Лулу тоже покосилась на Виконта. Тот с сомнением и тревогой провел глазами по ее фигуре, запрокинутой голове. Так и не оставил своих подозрений насчет того, что она и вправду больна… А Лулу совсем не хотелось, чтобы он из-за нее беспокоился! Или действительно так уж, похоже? Господин Петров застрял у окна, видимо, что-то обдумывая. Шаховской пододвинулся поближе к изголовью кровати и дотронулся рукой до ее влажного лба. Она быстро успокаивающе похлопала его по руке и весело сверкнула глазами – все в порядке!

Виконт сердито дернул головой и резко повернулся на каблуках:

– Возьмите себя в руки, Филипп Федотович, я верю в благополучный исход. Собственно, он уже благополучен. Девочка в доме, поправляется! – Он выразительно поглядел на Лулу. Та переменила позу и чуть-чуть прибавила жизни в лице.

– Какое же сомнение, Пал Андреич, какое сомнение? Небось, поправится наша мамзель, как же тут не поправиться при нашей заботе? А маменьку или не дай бог папеньку тревожить к чему же? Не к чему по такому-то поводу… мы тут сами разберемся, а? – он перестал смотреть на безмолвную Лулу и обращался только непосредственно к Виконту

Тот изобразил на лице нерешительность:

– Взять на себя такую ответственность? Нет, нет…

– Пал Андреич, да вы же в доме все равно, что хозяин! Дамочку к чему волновать, посвящать? Ее дело шляпьки, да тряпьки … А отцу? Статочное ли дело, про такое на фронт писать? Или там выяснять, отчего, да почему – мало ли какие у мамзелей об эту пору в организме штучки-дрючки начинаются… хе-хе. А мы тут уладим дело и со здоровьечком, и с учением, сам в гимназию о нездоровье сообщу… И вам в любой день все в подробностях… Хотя вам-то до девчурки, как я понимаю, самому дела нет. Но поелику хозяйская дочь, обязаны нас упредить, это нам ясно. А сами скоренько забудете про эту досадность, верно же говорю? Молодому человеку до того ли, чтобы детскими делами заниматься? У вас, небось, раза в два постарше девочки на уме! Знаем, видели вас в Новочеркасске с таким бутончиком… Диво!

Виконт слушал и задумчиво кивал головой. Лулу надулась и отвернулась к стене. Что за глупости мелет отвратительный господин Петров? Почему это Виконт забудет ее ради кого-то другого? Ему следовало бы не кивать головой, а прямо оборвать господина Петрова, сказать, что они с ней друзья давным-давно, что он относится к ней, лучше, чем ко всем в мире. А вдруг нет? Вот, вот, он уже отвечает:

– Не станем касаться подобных тем при ребенке, Филипп Федотович.

– Понятненько, Пал Андреич! Воспитатель юношества, как можно! Так пусть мамзель тут в покое пребудет, а мы за водочкой обсудим «темы»… А? Хе-хе… Выпьете?

– При всей моей склонности к водке и приятным под нее разговорам, вынужден отказаться. Тороплюсь. Насчет случившейся «досадности»… Где гарантии, что девочка сама не пожалуется? Найдет способ. Похоже, этот ребенок способен на многое. – Он покосился на Лулу. – Предупреждаю, пол ее слова, и я вынужден буду, поддержать. Как очевидец.

– Пал Андреич, на райское житье, какие ж жалобы оказаться могут? И компаньонке моей накажу, чтоб пылинки сдувала!

– Что ж, будем считать инцидент исчерпанным.

Виконт подкинул перчатки из-за спины под стул и, нежно обнимаемый господином Петровым, покинул комнату. Через минуту, вернувшись «за забытыми перчатками» один, сказал:

– Прощаемся. Быстро. До лета. Надеюсь, все будет в порядке.

Лулу понимала, что его последние слова господину Петрову предназначались и для ее ушей. Но ей было не до этого:

– Вы, почему не сказали, что мы – лучшие друзья? И кто у вас в голове? Он откуда знает?

– О-о, Александрин! О содержимом моей головы поговорим в другой раз! – Он поерошил ей волосы рукой, уже в перчатке, и слегка прижал лбом к своему плечу:

– Все. Пошел. Без обид, я их не заслужил. И не советую говорить о нашем приятельстве. Это же господин Петров, какие могут быть откровенности?

Лулу приподнялась, хотела еще что-то сказать, но возглас: «Нашли, Пал Андреич?» заставил ее резко повернуться к стене.

ГЛАВА 9. НАЧАЛО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ АЛЕКСАНДРЫ КУРНАКОВОЙ.


Никогда раньше не проводилось такое длиннющее богослужение. Было уже невыносимо стоять почти неподвижно в этом торжественном, несколько сумеречном зале Кафедрального собора Рождества Пресвятой Богородицы. Даже для Лулу, любившей в противовес кустарным бдениям Софьи Осиповны атмосферу истинной церкви, это было чересчур. И остальные, видно, очень устали от четырехчасового стояния. Лаврова и та потеряла обычный самоуверенный вид. Звучные распевные слова отца Адриана уже с трудом доходили до сознания. А сначала, свежая и бодрая, легче всех держащая спину, Лулу слушала очень внимательно и мысленно отвечала на каждое слово, доносившееся с кафедры

Что он говорит о едином порыве, охватившем Россию? О дружном и радостном стремлении отдать до последней капли свою кровь? Лица людей на улицах мрачнеют день ото дня, в городе все больше причитаний и траурных одежд. А как же прощание Кати с мужем, они что, плача, мечтали оба погибнуть? И остальные, бывшие тогда, в Каменской, на пыльной площади – тоже? Все знакомые Тани… а они хорошие люди, говорят про войну совсем другое. Их мнение: «Офицеры – враги, они гонят солдат на смерть…» Сергей сказал так красиво: «Это братоубийственная война. Русским солдатам нечего делить с немецкими!». А офицерам – есть что делить? Совсем недавно Софья Осиповна со слезами восторга на глазах рассказала о том, что Виктор Васильевич собственноручно без суда и следствия расстрелял пятерых дезертиров. Тетка долго потом пищала, что гордится родством с этим восхитительным человеком: «Герой, герой! Такие, как он, железной рукой искореняют смуту в армии, держат солдат в страхе Божьем». Такие? Такие офицеры лучшие в армии? Лулу весь день, после рассказа о поступке отца, не могла проморгать слезы страха и жалости. Она была уничтожена, ей казалось, люди дружно думают о ней: «Вот, это дочь убийцы!» Не могла вызвать в памяти образ отца, он почти выветрился, но от этого ей было еще ужаснее.

А вот от Виконта Лулу по этому поводу слышала третье мнение, вообще не ни на чье не похожее… Она помнит, как он рассказывал о своем любимце – Иване Федоровиче Крузенштерне. Великий мореплаватель – без сомнения, прославленный путешественник «кругосветник» – нет спора, мужественный офицер – еще какой мужественный! Но была у него и доблесть, которую Виконт отмечал особо. Его экипаж возвращался из тяжелейших походов без потерь. Ни одной болезни, ни одного несчастного случая, ни одной смерти! Это не было простым везением. Крузенштерн придумал целую систему специальных мер. Были у него случаи неповиновения – и страшные, и курьезные. Он всегда находил выход. Всегда. Находил, не убивая. Не калеча. Этим он уникален в истории кругосветных мореплаваний.

Лулу восхищалась мужественным и добрым Крузенштерном. Ведь правда, если офицеры не жалеют солдат, разве может быть сильной и справедливой армия?

Есть и другие взгляды на войну. Агаджанова вчера только хвасталась похождениями на фронте брата, у нее выходит, что война это сплошные штабные пирушки, азартные драки и дуэли! Почти как Лулу думала, когда была маленькой… Но давно прошли те времена, когда она, бредя сражениями и битвами, мысленно укладывала замертво направо и налево своих врагов. Она как-то спросила Виконта: «вы так прекрасно фехтуете, вы могли бы легко убить своего противника, правда?» А он усмехнулся и ответил: «Что ты? Тогда бы я фехтовал не прекрасно, а ужасно». Она в то время не совсем его поняла, а сейчас понимает. Это то же самое – победить не убивая, не калеча.

Раздался особенно громкий возглас отца Адриана и все начали креститься. Дотрагиваясь рукой до лба, груди, плеч, Лулу думала, как часто приходится притворяться и лгать. И в доме Софьи Осиповны, и в гимназии. Не говорить же, что в кармане спрятан листок, в котором все написано: и про войну, и про то, как народ бедствует… Это Ваня дал, он всегда ей дает такую литературу, даже тайком от товарищей, среди которых многие против ее привлечения к деятельности. Она с благодарностью принимает эти листки и книжки. Так приятно, когда тебя считают достойной, взрослой! Ваня полагает, что Лулу созрела. Он так и говорит: «По-моему, эта девочка созрела для серьезного дела!». Лгать унизительно, но нельзя же выдать Таню, когда она выполняет поручение и не приходит в гимназию или, когда сама Лулу направляется к ней? Софье Осиповне сообщить? Так хочется откровенно поговорить о своих делах с Виконтом, но страшно за него. Он – человек действия, долго разговаривать, как товарищи, не будет. Сделает что-нибудь опасное-преопасное и… с ним случится беда какая-нибудь!!! Б-р-р-р. Мороз по коже от таких мыслей.

Софья Осиповна и господин Петров после ее возвращения не докучают замечаниями, наоборот, всячески стараются угодить, что тоже достаточно противно: господин Петров гладит ее согнутой ладошкой по голове, а Софья Осиповна готовит какое-то желто-серое варево специально: «для обессилевшей детки». Оно до невозможности жирное и сладкое. На счастье, Софья Осиповна ставит «лакомство» на столик и выходит из комнаты, а Лулу удается проскользнуть с чашкой на кухню для его ликвидации. Визит Виконта, видно, произвел впечатление. Ей все время рассказывают, какое райское житье у нее сейчас и в дальнейшем, как довольны будут отец и мать, когда она им станет рассказывать о его подробностях. И в гимназии все устроилось без ее усилий. «Филипп Федотович» – Лулу никогда не думала о нем так – отправился туда без дальнейших напоминаний и, как видно, добился нужного эффекта, обвинив классную даму, не заметившую явных признаков тяжелой лихорадки у дочери полковника Курнакова, в жестокосердии. Именно оно, очевидно, и явилось причиной нервного срыва, который грозил смертельным исходом, если бы не случайная встреча с родственником. Добрый человек отвез потерявшую сознание воспитанницу берберовской гимназии к врачу и, после ее возвращения к жизни, торжественно препроводил в пенаты на Береговой со словами благодарности за постоянную заботу, обращенные к нему, Филиппу Федотовичу. На робкие попытки классной напомнить абсолютную солидарность с ней, проявленную нынешним обвинителем в прошлый визит, господин Петров выказал желание немедленно отправиться к госпоже начальнице и сообщить о том, как бессовестно его ввели в заблуждение и попытались сделать орудием наказания ни в чем не виноватой девицы. Дома он неоднократно со смаком описывал свою победу и исказившиеся при его угрозах лица «мадамок», – он им еще и отцу на фронт пообещал написать. Дальше, как правило, следовали одобрительные оценки Виконта: хваткий, прыткий молодой человек и прочее в господинпетровском духе, почему-то с прибавлением к его имени непонятных слов – селадон и ловелас и неизменным «хе-хе». В этом месте Лулу особенно не нравился его тон, и она поспешно уходила к себе. Естественно, при новом положении дел никто ее не беспокоил.

Сама она старалась поменьше думать о Виконте. Вот поедет она летом в Раздольное… А пока – ни за что! На один день ни ей туда, ни ему сюда лучше не приезжать. А то, после таких встреч, она начинает скучать еще больше. Молебен закончился, и измученные люди медленно начали вытекать из ворот Собора на улицу.

Классная дама замахала платком, созывая «девиц». Зачем? Неужели… Да, опасения оправдались: надо отсидеть еще два урока в гимназии. Последнее время приветствуется, когда дети, молодежь не болтаются свободно по улицам, а находятся на глазах у воспитателей и педагогов. Уж лучше было бы до молебна пойти на занятия. Но делать нечего.

Под руку Лулу подлезла Леля и обняла за талию. Как выяснилось, Лулу вовсе не любит, когда к ней липнут. Но если сказать, Леля обидится, она осыпает ее поцелуями при встречах и расставаниях. Лулу привыкла все примерять на себя, и сейчас представила очень ясно, вот если бы она решилась обнять кого-нибудь при встрече или на прощание, а тот человек сказал бы: «не лезь, мне неприятно», или еще что-нибудь в том же духе? Ее обдала волна холода, стыда и страха, она зажмурилась, а потом прикрыла без того закрытые глаза еще и ладонями. Придя в себя, ответила Леле поцелуем и тоже обняла за талию.

– Как я неожиданно, да? Ты испугалась, Аля? Заметила, какое платье было на Луниной из шестого? Не форма, а такое, с прошвами и пелеринкой, она с мамой к директрисе на прием приходила…

Лулу тоже понравилось. Они почти всегда с Лелей сходились во мнениях насчет нарядов. Это была едва ли не единственная тема, на которую они болтали. Впрочем, еще балет, который Леля любила и даже брала частные уроки танцев помимо гимназии. Лулу пыталась невзначай расспрашивать ее о жизни до приезда в Ростов, о белокалитвенских знакомых, но ничего интересного не обнаружилось. Все же у Лулу существовал секрет, которым она была связана с новенькой, хотя последняя и не догадывалась об этом. Леля собиралась пригласить ее в гости в дачный домик, оставшийся в станице. Очень веский повод попросить проводить и встретить себя… Именно ради осуществления заветной мечты, Лулу стремилась терпеть эту, вроде бы, дружбу.

– Таня, Таня! – позвала она, завидев подругу, выходящую из ворот. Та, очевидно, не слышала и не откликнулась.

– Зачем ее звать? Придет, начнутся разговоры о занятиях, книгах, всякой скукоте… Тебе ведь только со мной одной не скучно, правда?

– Поговорим лучше о Лунинских пелеринках, – улыбнулась Лулу, но Леля вовсе не желала оставлять Таню в покое.

– Ну, зачем, зачем она тебе? Ты думаешь, я не поняла, Алечка, в чем у вас дело, как только пришла?

Лулу насторожилась. Откуда? И что отвечать Леле? Но, к счастью, Леля продолжала совсем не о том, чего она боялась:

– Тебе по настоящему подходит Тата, но она зазнайка и не захотела сразу подружиться, и ты тоже, извини, извини, Алечка, зазнаечка почище Татушки. Поэтому ты назло ей стала ходить с Таней, но теперь ведь я с тобой! И я, – танцуй,– все-все устроила! – Она очередной раз чмокнула Лулу в щеку и торжественно произнесла:

– Лаврова совсем не сердится и приглашает на именины сестры. Тебя персонально! Видишь, как я здорово все уладила? Аленок?

Лулу вскинула на Юдину непонимающие глаза. Она что, издевается? Непохоже!

– Ты пойдешь, к Лавровой в гости?

– Конечно. Я уже была один раз. У них такая мебель, посуда! С ума можно сойти! Все такое красивое, что хозяйка – самая неприглядная. Правда, Татка – некрасивая? Этот нос… И одевается, богато, но нелепо!

– Что же из этого похода в гости получится? Ты придешь, – Лулу делает резкий реверанс, – здравствуйте, я считаю тебя очень некрасивой и пришла посмотреть, насколько ты хуже своей собственной мебели!

Леля непонимающе хлопает круглыми глазами. Они у нее немного навыкате и, когда она ими моргает, впечатление, как будто две створки проходят по мячику. Эх, когда Лулу зла на кого-нибудь, она может так обидеть человека! И… прощай мечта о поездке в летний домик с провожатым. Лулу, буквально скрипнув зубами, извинилась перед Лелей, подбежала к Татьяне и схватила ее за руку.

– Ай!– вскрикнула от неожиданности Таня.

– Татьяна! Если ты еще один раз от меня отойдешь, я отучусь вести любые разговоры, кроме дурацких!

– Ну, тебя, Шура! – Таня засмеялась, но тут же посерьезнела. – Знаешь, я не вернусь сейчас в гимназию, дома дела, сама понимаешь…

– Понимаю! – У Лулу загорелись глаза. – Скажу, зуб заболел, пошла к доктору. Это не ложь,– быстро добавила она, – у тебя ведь действительно вчера болел.

Таня кивает и уходит. Без нее Лулу плохо сидеть, скучно. Но на призывы Лели она дипломатично не отвечает, якобы, рассеянно не замечая их. Может быть, она и неправа, но ей надо «перекипеть». Однако время проходит не так уж медленно, тем более, что Лулу спрашивают на обоих уроках – отлично и по арифметике, и по истории, удача! Действительно, только взяться. Лулу с ликованием понеслась по лестнице.

– Курнакова! Опять бегаете? Не забывайте, вам надо быть осторожной! Идемте со мной! – классная придержала Лулу за руку.

Неужели за припрыжку будут пробирать? Хотя голос такой участливый. Похоже, она ведет ее в учительскую.

– Курнакова, вы сидите за одной партой с Грицининой, случайно не знаете, почему она отсутствовала на уроках?

Лулу ответила про врача и зуб.

– Так... Их семья, кажется, переехала, она не говорила, где теперь проживает? Скажите адрес швейцару, если знаете, он будет послан к Грицининым с письмом.

А Танины «дела»? Она так же попадется на лжи, как и с Лулу в первый раз.

– Адрес… я не помню... Да! Я знаю зато, как идти, я передам, если хотите. Пойду, заберу свои тетради, они как раз случайно остались у Грицининой. А вдруг она и дальше будет болеть? Мне самой это нужно.

– Это вам не повредит? Но если все равно пойдете, передайте. И учтите, что это важно для нее, иначе она будет исключена. Господа попечители, в связи с расходами в пользу армии, ликвидируют бесплатное обучение, даже для отличников.

Лулу взяла конверт и, попрощавшись, направилась к двери. Неприятно, конечно, заявляться к Тане с такими вестями. Но что поделаешь? Главное – избавиться от швейцара, которого начальница послала-таки ее сопровождать. К счастью, все получилось, как по нотам. Услышав, что ей предварительно надо посетить домашний молебен «За спасение русского воинства», и что продлится он часа два, швейцар, как она и надеялась, нарушил приказ. Спросил у нее, ходила ли она уже сама по этому адресу и, наказав не попасть под извозчика, ушел восвояси.

Лулу, довольная успехом своей хитрости, тут же села в трамвай и, как всегда, аккуратненько отсчитала остановки. Она плохо ориентируется, легко теряется в городе, хотя ходит по нему немало. Даже, идя по тысячу раз хоженому пути из гимназии на Береговую, она всегда не уверена, что попадет, куда надо. Всматривается в дома, выискивая знакомые вывески.

…Лулу могла поручиться – хвоста она не привела. Но, чтобы удостовериться, прошла мимо Таниной двери, не только не останавливаясь, но даже не взглянув на нее. Поднявшись на пролет, остановилась, выждала минуты три, осмотрелась и только потом, непринужденно напевая, спустилась. Как жаль, ну, как жаль, что никто из товарищей не видит ее остроумных маневров!

– Шура, здравствуй! – Таня, открыв дверь, словно забыла, что они виделись сегодня. – Папа! Шура пришла! – в голосе Тани уже знакомые Лулу растерянность и смущение. Вот уж, действительно, здравствуйте! Забыла она, что ли, Лулу же все уже известно!

– Ох, Танюшка, – раздался голос Танинного отца, – беда с тобой, что ты, как в графском доме объявляешь? Ну, пришла и пришла, милости просим! Веди к столу.

Лулу, скинув пальто, поправила слабо сплетенные косы, пригладила волосы сверху (у нее всегда из массы крупных кудрей выбивалось несколько маленьких и более тонких, которые обрамляли лицо и лезли в уши и глаза) и вошла в комнату. Там за столом сидели Ваня, тут же подавший ей руку, и незнакомый мужчина с небольшой округлой бородкой. Он сидел, немного ссутулившись и наклонив подстриженную ежиком голову. Ладони больших рук неподвижно лежали перед ним на скатерти. Мягкий пиджак был накинут на плечи.

Танин папа положил на сложенные руки незнакомца свою ладонь и сказал:

– Знакомься, Шурок, это дядя Север. Мне – ближе родного брата, стал быть, Татьянке с Ваней, вроде, дяди.

– Добрый день!– Лулу внимательно посмотрела в его лицо, но ничего колючего или холодного в нем не заметила, наоборот, доброе выражение карих глаз, опущенные уголки мягкого рта придавали лицу выражение грусти и тепла.

– Добрый, добрый день! Вон ты, какая кудрявая! А учишься хорошо?

– Сегодня – две пятерки,– с удовольствием ответила Лулу. Вот удачно спросил! И сразу прониклась к бородачу симпатией и любопытством:

– А ваше имя – в честь Севера, который напротив Юга? Или в честь холодных стран света?

– На твои вопросы так сразу и не ответишь, а в общем и целом, наверное, в честь моей фамилии, Северов. А ты, значит, Шура!

– Полностью – Александра! Это «воительница» значит, или «защитница народа»!

– Какое-то слишком воинственное для девочки имя, – вступила Таня, – но Шуре подходит, она здорово дерется!

– Вот комедия! Такая хорошая девчушка и прямо – в кулачный бой? Пятерка-то, не по поведению, случайно? – Север рассмеялся мягко и глухо, как будто в войлок.

Лулу была очень приятна неподдельная заинтересованность гостя ее персоной. Ей захотелось рассказать о себе что-нибудь еще.

– А вы знаете, так получилось, что у меня есть еще одно имя – французское. Луиза. И совершенно случайно оно тоже значит «воительница»!

Дядя Север еще раз засмеялся и покрутил головой:

– Значит, не случайно. Ты, наверное, и в пеленках кулачишками махала, а? А французское имя откуда? Постой-ка, сейчас сам отгадаю. Значит так: на чисто русскую ты не очень похожа, да еще картавишь так славно. Ну и еще имя, конечно. Вывод – в роду французы есть, не иначе. Что скажешь?

Лулу засмеялась: как будто она и вправду загадала ему загадку, а он так здорово и быстро угадал.

– Правильно, это маман!

– А Шура как по-французски говорит! Как будто ручеек по камешкам катится, вот как красиво! – похвасталась подругой Таня. – У Марии Михайловны даже похоже не получается!

Танин папа обратился к дочери:

– Нет, дочка, Шура молодец, конечно, но ты нам зубы не заговоришь. Полинка задержалась – кто за хозяйку? Ваньку-то на кухню не отправишь, мне посуда женина дорога во всех отношениях, по той же причине и мне туда путь заказан. Одна надежда – на тебя. Корми гостей и своих не забудь!

Север, с добродушной улыбкой обратился к Лулу, видимо не замечая, что Арсению Афанасьевичу, судя по всему, хотелось пообщаться с ним без детей:

– А ты, голубчик, посидела бы с нами, рассказала б про эту самую гимназию, я ведь и сам учитель, а давным-давно не работаю по профессии…

Учитель! Прекрасное слово и еще больше красит нового знакомого.

– А чему вы учите?

– В те времена, когда работал в гимназии, – латыни, но мог позаниматься и историей, и географией, и математикой, если получше меня не находилось. Такой случай для учеников, правда, не самый благоприятный. А у вас кто историю преподает? А языки? Мария Михайловна эта, как видно, педагог не из лучших?

Лулу не без робости, крутя на лбу колечки волос, начала рассказывать об учительницах.

Добрые карие глаза в морщинках, похожие на шоколадные конфеты в приоткрытой обертке, так охотно реагировали на каждое ее удачное словцо, что Лулу вошла во вкус и начала вовсю представлять:

– И Тамара Георгиевна, когда все уже совсем разоспались от такой веселой Деревской пятины, – вот для чего она нужна? для чего? – вдруг потихоньку, потихоньку поднимает журнал… и как… бах… по столу! Мы все р-р-р-аз – подскочили и ойкнули хором …Тамара Георгиевна такого всеобщего «ой» испугалась, и ка-ак побежит из класса… – Лулу начала смеяться, присутствующие с удовольствием поддержали. – Привела начальницу, а что же произошло – объяснить не может! Ее ведь никто не обижал! Сама ни с того, ни с сего треснула журналом по столу… Кто же попросил? Все мирно покачивались и дремали.

– Сама нахулиганила, получается! Ну, Шура, я с московских времен такого театра не видал! Наверное, встречу Тамару вашу – тут же узнаю лицо ее вытянутое!

– Ой,– вдруг вспомнила Лулу, и настроение у нее мгновенно испортилось, – я ведь по делу пришла, причем по неприятному такому… Мне письмо дали, что больше бесплатно учить не будут, даже самых круглых отличников. Это ведь для Тани плохо, да?

Арсений Афанасьевич насупился, но Север потрепал его по плечу большой ладонью и обратился к Лулу:

– А мы, Шурочка, даже говорить Татьянке не будем об этой неприятности. Кто же сказал, что дети трудяг на чью-то милость рассчитывать должны? Поддержим.

– Ты, Север, не разбрасывайся. И без гимназии проживет. Курсы какие-нибудь…

– Нет, нет, – горячо, со знанием дела вступила Лулу, – гимназическое образование – это не обсуждается, это необходимо, даже если много плохого. Никто не даст столько, это сис-тем-ное.

– До чего умный малолетний товарищ! – изумился Север.– Все правильно! Лучше не скажешь!

Лулу смутилась, опустила глаза, но улыбнулась в ответ на эту приятную похвалу. Теперь она с успокоившейся совестью пошла на кухню, Тане в помощь, до этого как-то не решалась остаться с Таней и своим противным поручением наедине. На кухне вовсю кипели две кастрюли, а Таня нарезала хлеб и сыр. Лулу пристроилась помогать и узнала из рассказов Тани об этом необычном госте, что он приехал из Москвы, и будет жить у них долго. Поэтому, шепотом добавила Таня, они и сняли такую большую квартиру, надеялись, приедет. Больше всего понравилось Лулу, что, как оказалось, дядя или «товарищ» Север любит читать детские книжки. И так это подходило к нему, несмотря на крупные руки и широкие плечи, что Лулу не только не нашла пристрастие странным, но ей даже показалось, что сама могла о нем догадаться. Когда они вернулись в комнату с кастрюлей и тарелками, там шел разговор о студентах.

–…Удалось перевести из Казани в Москву, но и тут, под присмотром, они не угомонились. Двенадцать кружков за три месяца, каково? И все это с пылкостью, безоглядностью молодости… Вот так, граждане-товарищи…

– Как же второй эшелон? Кому университеты недоступны? – сердито заговорил Ваня. – Разве есть возможность их охватить, если они – по хозяйчикам, да по мастеровым разобраны?

– Нужно пробивать, где только можно, школы для обучения ремеслам. Вот я, прошлым делом, – Север заметил, что девочки вернулись и, мягко улыбаясь, закивал им, – когда работу потерял и переселился в Сибирь, добился ведь создания такой школы для подростков. От одного начальника к другому с прошениями ходил, два года ушло на уговоры. Зато, когда добился, стало ясно, это вырастут наши люди, понимающие. А уж тут, в больших городах, как говорится, сам Бог велел…

Лулу прислушивалась с большим интересом. Вот бы такой преподавал у них в гимназии! При этом она, стараясь не пролить, распределяла по тарелкам суп, потом нарезала какую-то зелень и для красоты и запаха присыпала тарелки.

– Любуюсь я нашими девчушками, Арсений, просто любуюсь, откуда что берется, смотри, как красиво все делают, причем и процесс и, так сказать, результат.

Захваленные Севером девочки, испытывали большое удовольствие от своей роли «главных хозяек». Но как раз в это время вошла тетя Поля и, едва переступив порог, ахнула:

– Господи, господи, это же Север, а говорил, ждите еще года через три. Стало быть, не ошиблись мы…

– Да, Полюшка, – крепко, троекратно целуя ее, сказал Север. – Такие мы ходкие. Стало быть, Полюшка, гостей не ждала?

– Ну, ты скажешь! Видишь же – ждала. Но другого кого. А ты просто подарок нам.

– Да-а-а-а, птицу даже моей комплекции весной на Родину тянет.

– А если птице, вдобавок к комплекции еще и характер твой… то встреча состоится. А ты был в Москве?

– А как же? Олюшка, вообразите, там и обосновалась. И отсель – ненадолго туда же. И Ивана Арсеньевича прихвачу.

– Молод еще, чтобы по имени-отчеству величать. – Тетя Поля положила руку на затылок сына.

– Не скажи. Ваня – человек сложившийся, не по возрасту силен духом и может сделать в жизни немало. Возраст – не главное в оценке человека.

Лулу в душе горячо согласилась. Хотелось рассказать Северу и о своих достижениях, но он, забрав Ваню, отправился на кухню разговаривать и пить там чай. О девочках, кажется, забыли. Таня стала показывать открытки, которые собирала. Но Лулу все вслушивалась в речь Севера: приятно как говорит. Как будто голос на самом деле сильный-сильный, а он его нарочно сдерживает, чтобы не напугать никого… Среди многих слов, Лулу уловила:

–…нет, девчушку пока задействовать не надо, можно испортить дело, да и жалко, красавица такая малолетняя, будто с картинки. А вообще, придумано остроумно… Только яркая слишком, запоминающаяся. Это помешать может…

О ком это он интересно, о ней или о Тане? Кажется, все-таки о ней. Неужели он тоже считает ее «незрелой», как Сергей и Валентин? Конечно, в его глазах она, наверное, совсем маленькая. Он весь такой сильный, могучий, сразу видно… Руки огромные, а когда знакомился с Лулу, почти не сомкнул пальцы, как будто боялся раздавить.

Лулу устала от разнообразия сегодняшних впечатлений. Вообще, когда их слишком много, ей всегда хочется спать. Только выспавшись, она может поразмыслить, соединить все увиденное и услышанное в единое целое, превратить сумбур, крутящийся беспорядочно в голове, в стройные мысли.

Как не хочется на Береговую! Но выбора нет. Новые «райские» условия имеют и свою обратную сторону. Она вообще может теперь пойти куда-то, только предупредив. Иначе, поднимается паника. А про ночевку у Тани не предупредишь, – Лулу вообще не афиширует эту дружбу. Укрощенные господин Петров и Софья Осиповна вполне даже могут за ней увязаться, чтоб «убедиться, что детка в безопасности». А как же конспирация? Поэтому, с этим, как ни жалко, придется покончить. Она печально сообщила тете Поле, которая прошла было с дополнительными подушками в комнату Тани, что уходит домой. Тетя Поля остановилась:

– Шура, ты как-то переменилась в последнее время. Ваня с Таней, конечно, проводят тебя, раз хочешь, но если что не так, ты прямо скажи, не отдаляйся от нас.

Тетя Поля говорила, с беспокойством глядя Лулу прямо в зрачки. В глазах Тани и Вани тоже застыл тревожный вопрос.




Книга 2






ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ГЛАВА 1. ДОРОГОЙ ГОСТЬ


Подобает ли девице на четырнадцатом году жизни сидеть на дереве? Очевидно, нет, но Лулу это не останавливает. Удобно. Книга – на коленях, вишня – рядом, дорога обозревается полностью. А саму ее найти непросто, зеленая блузка и широкая, шоколадного цвета, юбка надежно маскируют в листве. Скоро тетка позовет к обеду и надо будет покинуть свой наблюдательный пост. Ей и так все время выговаривают – мало ешь, худющая, выглядишь, как десятилетняя. Ну и что? Кто из ее ровесниц, «обретших формы», взобрался бы на пятиметровую высоту? И про десять лет – это сильно преувеличено, вернее, приуменьшено… Когда она бросает взгляд в зеркало, где отражается рядом с Таней или, тем более, со случайно попавшей в орбиту, Агаджановой, то просто видит картинку под названием «разнообразие видов», как из учебника по естествоведению. Таня ростом невелика, но широкая, коренастенькая какая-то, Агаджанова – высокая, фигурой напоминающая кувшинчик с пере-хватом в талии, а Лулу… Ростом- то она не такая маленькая, нет, полтора метра уже преодолены, но вот объемы… То, что талия не больше полуметра в обхвате – это еще изящно, но то, что нет даже намека на агаджановский кувшинчик, иногда бывает жалко.

…Сидя в этом шелестящем мире, нелегко сосредоточиться на книге, а закончить « Мертвые души» до приезда Виконта просто необходимо. Позорно было, когда она не вполне уважительно отозвалась о Гоголе, а он поднял бровь, пожал плечами и синие глаза стали такими пустыми, незаинтересованными… Это одна из высших степеней неодобрения. По такому поводу ей никогда не влетает, то есть он не произносит резких фраз, не отправляет от себя «заниматься математикой» или «обдумать дальнейшее», но теряет интерес к разговору и человеку, с которым говорит. Это даже нечестно, рассказал бы, объяснил. Оказалось, вчитываться в каждое гоголевское слово доставляет огромное наслаждение, до чего остроумно! Чем больше она восхищается, тем острее ощущает свой позор. И это она обозвала скучным? Лучше честно признаться, что читала в гимназии невнимательно, хотя и это его в восторг не приведет.

…На дороге появляется невозможно тонкая фигура, перехваченная широким поясом. Дмитрий! Лето, и братья, конечно, здесь, в имении. Ожидают в отпуск и отца. Правда, говорят, положение на фронте очень тяжелое, так что неизвестно, приедет ли. Лулу чуть не слетела с ветки. Этого еще не хватало! Дмитрий тоже поджидает Шаховского, как это часто бывает в последнее время. Таскается за ним всюду! Лулу сжимает кулаки. Она видеть его не может рядом с Виконтом. Кривляка! С ним связано худшее происшествие недавнего времени. Казалось, после строгого запрещения, их драки канули в лету. Но Лулу сорвалась. Именно она кинулась на Дмитрия, когда он поднял на Ромашку хлыст, но вложила в драку и все другое накопившееся. Как смеет он мешать ее общению с Виконтом, подражать ему, да еще и видеться с ним значительно больше! Виконт и в комнаты к братьям заходит часто, а к ней теперь, практически, никогда, и в зале пропадает с ними часами… Лулу убеждена, в том чудовищном случае была и его вина. Зачем он пригласил на прогулку их обоих, зачем? Неужели, не понимает, что они ненавидят друг друга? Вот и стал свидетелем настоящего побоища, ибо Лулу кидалась на Дмитрия со всей яростью, даже после того, как вырвала хлыст, а Дмитрий, как водится, отвечал ей со всем старанием. Все началось, когда Виконт отвлекся. Снимал с лошадей припасы, ослаблял подпруги. А они… Даже вспоминать скверно, как Виконт подбежал, резко прикрикнул…. Дмитрий, схваченный за шиворот, отлетел от Лулу, на метр. Ей Виконт гневно бросил через плечо, не посмотрев: «Это безобразно! Сядь на лошадь и домой! Не смей гнать! Объяснять тебе что-либо бессмысленно!» А сам остался с Дмитрием! Правда, приехал брат поздно и буквально шатался, – от усталости что ли? Лицо мрачное, от ужина отказался. Тетка всполошилась: «Митенька, ты, вроде, избитый весь!» Дмитрий, не поднимая глаз, буркнул: «Павел Андреевич бороться учил...» – и пошел к себе. Лулу не спала всю ночь, вскакивала, несколько раз подходила к двери в мезонине, а утром, когда, наконец, так и не решившись постучать, дождалась Виконта, вся трепетала, извиняясь. Он послушал, кивнул и сказал: «Ну, допустим». И ничего больше. Ни: «успокойся», ни: «да все в порядке, Александрин!». А ведь раньше никогда долго не сердился!

Дмитрий еще не раз отравлял ей существование. При Шаховском близко не подходил и пальцем не трогал, но, когда рядом никого не было, задевал противными словами, твердо зная, что Лулу никогда не пожалуется. Вот сейчас стоит, высматривает… На повороте появилась темная точка, и Лулу начала поспешно спускаться: до чего же юбка мешает все-таки! Носила бы она брюки, как братья, с ней в ловкости никто бы не потягался, а как удобно было бы и на коне, и через заборы, и в окно лазить… Она в сердцах дернула зацепившийся за сучок подол. Темный материал с треском разорвался. Не придав этому особого значения, Лулу, спрямляя углы, побежала к воротам.

Темная точка уже успела к этому времени превратиться в лакированный экипаж, запряженный парой лошадей. Он остановился прямо перед воротами. Лулу всполошилась. С Виконтом, видимо, что-то стряслось, его привезли на чужих лошадях! Сейчас так неспокойно! Пузырев, например, в ответ на недавнее теткино замечание, убедительно сказал, что теперь без рюмки-другой и со двора сойти страшно, пораспустился народ, шалит. Как говорят, где-то в окрестностях скрываются дезертиры.

Если бы Лулу вовремя на бегу не заметила какого-то офицера, вылезающего из экипажа, она, пожалуй, сбила бы его с ног. Кто это? И где же Виконт? Лулу заглянула в открытую дверцу – изнутри как раз вылезал мешковатый Виктор. Виконта не было. Офицер с неодобрением наблюдал за ее маневрами и, наконец, заметил Виктору:

–Ничего себе, встреча под родственной крышей! Что эта особа здесь ищет? Или кого? Странная, назойливая девчонка какая. Кто это? Откуда взялась? Она вообще разговаривать умеет?

Лулу круто, на каблуках обернулась и поглядела прямо в глаза приезжему.

Усики. Высокий. Чуть-чуть свернутый, видимо, сломанный, нос. Уголки губ брезгливо опущены. Иногда подтягиваются в короткой улыбке. Его даже можно, пожалуй, назвать красивым. Правильный, немного удлиненный овал лица, аккуратные, бархатные брови… И такой весь лощеный. Офицер перевел глаза на Дмитрия и шутливо воскликнул:

– Юнкер Курнаков, приветствуйте штабс-капитана Курнакова по всей фор-р-ме!

– Здравия желаю, господин штабс-капитан! – вытянулся во фрунт Дмитрий. – Простите, тоже на нашу нахалку засмотрелся, прошу любить и жаловать, сестрица, и сразу во всей красе, хотя способна и на большее. Драная юбка – это не предел.

Бледный, раздраженный Виктор, которого, видимо, растрясло дорогой, проворчал:

– Черт знает, приедешь и тут же начинается грызня. У тебя, Митька, язык, как был помелом, так и остался. Не надоело еще? А ты, катилась бы в Ростов, к своей богомолке, если вести себя не умеешь,… Дядя Петя, чего на них глядеть – вечно цапаются, как кошка с собакой, пошли в дом…

– Ах, это племянница! Нет, отчего? Она довольно миленькая, юнкера… Переодеть, укротить немного…– длиннопалая изящная рука протянулась с явным намерением потрепать Лулу по щеке. Она резко отдернула голову со словами:

– Не знаю, умеет ли «дядя Петя» сам соблюдать этикет и вообще, каким окажется, – она еще раз смерила приехавшего неприязненным взглядом, моментально подхватив имя, и заключила, повернувшись к братьям: – но вы похлеще всех ростовских родственников вместе взятых!

Цели она достигла. Петр Васильевич, по-видимому, немало шокированный поведением своей, впервые увиденной, племянницы, удалился, ничего не ответив ей. Зато все его продвижение к дому сопровождалось нетихими словами:

– Мужчины называются!… Будущим офицерам, чтоб так девчонку распустить… не уметь раз и навсегда на место поставить!

Лулу отметила про себя, что и он не смог поставить, но победного чувства не ощутила, на душе было неприятно. Ведь она не знает этого человека. И, честно говоря, он ей ничего плохого не сделал. Это она налетела и не поздоровалась. Никто бы не одобрил: « Здороваться надо!» – разве не так? Может, офицер устал с дороги, раздражен, а она, буквально отпихнув его, полезла в коляску, обыскала ее самым непонятным для него образом. А это ее дядя, она поняла. Вот так. Сама виновата, что родные ее не любят. Зачем она набросилась на этого «Петю», почему его имя вызвало такую неприязнь? Такое отторжение? Что-то, вертелось в голове, но никак не удавалось поймать мысль за хвост. Разнервничавшись, Лулу кляла себя на чем свет стоит. Она ведь даже с Виконтом умудряется быть резкой или … тупой. Взять хотя бы их встречу в нынешнее лето. Он так весело улыбнулся, когда, выйдя к завтраку, увидел, что она приехала. Подошел, разговаривая с теткой, постоял за ее креслом, положив руки на спинку, явно, ожидал, что она обрадуется, поздоровается. А она, как бесчувственный истукан, даже не обернулась… от смущения, конечно, – она так редко видела его в последний год! Растерялась до онемения, когда появился он, реальный, а не тот, который всегда присутствует в ее воображении. Ну и получила в ответ! Когда она окликнула: «Виконт!» на лестничной площадке, где уже специально его поджидала, ответом ей было непроницаемое выражение лица и бесстрастное: «А вы, мадемуазель, собственно, кто? По-моему мы с вами незнакомы». Дождался, пока ее лицо окончательно позеленело, и заулыбался: «Ну, здравствуй, здравствуй, Александрин! Такая большая выросла и такая серьезная! Или что-то беспокоит?».

Спасибо, хоть долго не мучил!

Она шла по дороге прочь от дома. Пусть уляжется первое неприятное впечатление о ней, а потом она постарается наладить отношения со «штабс-капитаном Курнаковым». Конечно, никаких извинений гордость ей не позволит, так же, как в гимназии или на Береговой. Но попробует просто обратиться к дяде поприветливей, улыбнется, может быть, что-нибудь спросит…

Она бездумно скользила глазами по сторонам дороги: тут и там валяются какие-то бревна, ящики, вон вдалеке сломанная повозка – военное время красоты пейзажу, явно, не прибавило.

– Что, ты так и промчишься мимо, не сказав «Здравствуй?»

Сумка на плече, выгоревшие волосы, сощуренные от солнца глаза… Виконт! Лулу вздрогнула от неожиданности:

– Здравствуйте, ой, здравствуйте! А я в таком виде!

– Да, сразу видно – ты человек чуткий. Я страдал от мысли о контрасте со щеголями из Раздольного. Пыль. Не помню, какого цвета костюм был на мне в начале пути. Александрин! Что у тебя такой растерянный вид? Ты не мне навстречу шла?

– Вам навстречу. Пожалуйста, давайте не пойдем сразу домой. Или вы торопитесь? Ведь нет, правда? – Лулу страшно не хотелось возвращаться, но и расстаться с ним она была не в силах. Если бы он отказался, она бы сию минуту пренебрегла своими желаниями и пошла, как миленькая, домой.

– Тебе надо со мной поговорить?– Виконт свернул с дороги и убавил шаг.

– Мне всегда надо с вами поговорить.

– Ты хочешь сказать «давно». Следи за своей речью. Что же ты медлила так долго? Сядем. – Он бросил сумку на землю, и уселся на одном из толстых, валявшихся в траве бревен, подтянув одно колено и обхватив его руками. Передвигать бревна было невозможно – они наполовину ушли в землю, и Лулу пришлось сесть немного наискосок от него.

– Я слушаю.

– Куда вы ездили? Опасно было?

– Опасно? Почему опасно? Что, облава? И во сколько оценена моя голова?

– Вы шутите, а сейчас такое тревожное время… Вон Пузырев всегда пьет рюмочку для храбрости. Значит, есть чего бояться …

– Уж если герой Пузырев…Ты что же и мне советуешь? Это суть разговора или вступление?

Лулу заметила тени у него под глазами. Жалко его удерживать, он все же с дороги, голодный, наверное.

– Ничего особенного не хотела сказать, Гоголя прочитала. Но это потом. Я не ошиблась: я не «давно» хотела поговорить, а «всегда» хочу поговорить, просто побыть с вами.

Виконт искоса поглядел на нее, но ничего не сказал.

– А сейчас еще так неприятно получилось, что домой идти не хочется. Дяде нагрубила…Сразу, не зная человека. Так себя некрасиво продемонстрировала! Это они виноваты… Да что сваливать? Сама…Теперь вот, погуляю немного… пусть время пройдет….

– Кто «они»? Какой дядя? Ну, давай, погуляем часок.

Он поднялся, подал ей руку, чтоб она тоже встала, и неторопливо пошел рядом с ней, по еле заметной в траве тропинке, покусывая сорванный стебелек и обводя глазами горизонт:

– Какой все-таки простор, да, Александрин? Если отвлечься от всего этого безобразия, – он кивнул на останки повозки, мимо которой они как раз проходили. – Так, кто «они»?

– Братья, но это я зря на них. Приехал, дядя Петя, как они называют, тоже Курнаков – брат отца, что ли? Не успел и в дом войти, как я с ним поссорилась…Потому что составила поспешное суждение, хотя вы говорите всегда – не составлять… Это мой бич.

– Бич? – Лулу с удивлением увидела, что Виконт внезапно остановился, от прежнего благодушия не осталось и следа, а лицо его замерло в каком-то ожесточении.

– Вы ТАК рассердились? Что вы! Это не такая уж грубость была. Мы просто не поняли друг друга. Он сказал « назойливая девчонка» и еще хотел по щеке похлопать в знак приветствия, а мне стало обидно что-то, и я не сдержалась... Это отвратительно, я знаю. Но даже … извинюсь, так не хочется, так не хочется, Виконт, но я себя заставлю… – лихорадочно говорила Лулу, побледнев. Схватила его за руку и пыталась поймать взгляд.

– Нет, нет, я тебя не осуждаю, – он рассеянно погладил ее по руке. – Успокойся. Неприятно, что уж говорить. Да не о тебе я, не вспыхивай. Идем, пора. – И круто повернул назад, к дороге.

Лулу видела, что настроение у Виконта совершенно испортилось, хоть и убеждала себя, что не она его расстроила. Молча, нахмурившись, от чего обозначилась продольная складка между бровями, он дошел до дома, не останавливаясь, кивнул ей и направился вверх по лестнице.

Что за день, что за день сегодня? Нервный, недобрый. Лулу, поглядев вслед Виконту, вздохнула и нехотя толкнула дверь столовой. Тетку она застала в серьезной степени раздражения. Так расправляет скатерть, что весь дубовый стол ходуном ходит. На пол полетели салфетки, стопочкой лежавшие на краю стола. Евдокия Васильевна, по-свойски помянув черта, нагнулась за ними, но не дотянулась. Лицо ее, и без того красное, сегодня, от напряжения совсем побагровело. Окончательно разозлившись, тетка рявкнула:

– Тонька, куда ты запропастилась? За смертью тебя посылать!

Лулу, как могла проворно, нырнула под стол и подняла салфетки:

– Опять на стол… или они грязные стали?

– Явилась, слава Богу! Ты бы сразу на неделю наедалась впрок, если каждый день за стол вовремя придти не можешь. Клади, велико дело, на ковре полминуты полежали…

– Никого же нет еще…

– Никого и не будет уже до ужина. Не видишь, я и скатерть переменила. А-а-а… Будет теперь, не дом, а бедлам! Принесла нелегкая… Александра! А ну, сядь живо. Тонька! Где тебя черти носят? Подашь ты нам обед, в конце концов? Думаешь, я ела? Как же, комнату готовь, проследи, прими по высшему разряду, а он, заноситься будет, хозяйчика из себя корчить!

– Тетя, это вы об этом приезжем...военном?

– Евдокия Васильевна! Пал Андреич приехал! К себе пошел, того не видал еще…– с оживленной и испуганной мимикой сообщила вбежавшая Тоня, сразу начав расставлять суп, тефтели, салат и хлеб.

– И не спросил, кто это в коляске прибыл?

– Нет, ничегошеньки не сказал, не спросил. «Здраствуйте, Антонина»– вот и весь разговор!

– Ой, будет дело, как встретятся! Ой, будет!

– Неужто, скандала ждать, Евдокия Васильевна?

– Иди, ладно, тебе-то чего ждать, не твое это дело и болтай поменьше!

Тоня обижено передернула плечами и вышла. Лулу, как ужаленная, вскочила с места:

– Почему, почему, скандал будет? Тетя?

– Ах, да ешь ты, не до тебя мне… И впрямь, голова кругом. Скандал! Хорошо, если не смертоубийство! Господи, приведи Виктора поскорее!

– Тетя, что вы такое говорите? Какое убийство? Когда отец приезжает?– от ужаса она стала почти заикаться

– Ты, Александра, витаешь неизвестно где. Могла бы знать, что в семье делается! На мамашу-то твою только рукой махнуть, да плюнуть остается, проку с нее никакого. Ни помощи, ни совета… А ты-то! Пятнадцать скоро… Я в шестнадцать – замужем была, хозяйкой дома! А в семнадцать – матерью! Ты хоть бы приглядывалась, как что делается, как дом ведется, девушка ведь. Вот я замечала, готовить пытаешься, – уже хорошо… и правильно!

Лулу поняла по прибавленному ей году, что тетка не прочь ее во что-то посвятить, и в нетерпении почти прокричала той в ухо, не давая сбиться с темы:

– Я вам, тетечка, прямо сейчас помогать стану, смотрите, я уже помогаю, – она схватила злополучные салфетки и для чего-то отнесла их на буфет. – Этот Петр – плохо, что приехал, да? Для вас? Для Поля Андреевича? Почему, почему, тетя, скажите?

– Започемукала! Я-то этого хлыща, эвон с какого времени терпеть не могу, еще как мальчишкой приезжал, да такое позорище учинил, гостей, девиц нагнал прямо в дом, на всю губернию осла-вил… Чтобы Павел, когда в доме блуд устраивал?... Ты глазищи-то не таращь, не таращь! Я тебе про это и поминать не должна б, не твоего ума… Я приструнить хотела Петра-то, а он: «породы в вас нет!» Это он мне, щенок, отмочил!

– А …с Полем Андреевичем они что же, почему... он тоже мальчиком тут…?

– Да, они враги заклятые, из-за него Павел здесь и оказался, как раз, чтобы не встретились ненароком.

– Из Петербурга уехал?

– Уехал! Да Виктор, отец твой, его чуть не силком приволок сюда года четыре назад, когда Петр назначение в Петербург получил. А сперва Петра - стервеца в Москву услали. Виктор по военной линии тогда похлопотал, чтобы от Павла Андреича, и от скандала убрать, чтоб гадостей не плел. Павел ради памяти названной матери, мачехи моей, царство ей небесное, только и послушался. Толков не хотел... …. А Петра он убил бы, как пить дать убил бы!

– Как убил, по-настоящему? Павел Андреевич?? На поединке? Что вы говорите, тетя? Это же не может так быть? Ой, правда, и там же написано было! – Лулу внезапно со всей четкостью вспомнила когда-то тайком читаное письмо. Вот кто приехавший Петр, вот что вертелось у нее в голове все время, с тех пор, как прозвучало имя дяди! О нем, значит, Виконт написал: «Если бы он не был вашим сыном…». Он что, уже тогда хотел его убить? Убить?

Лулу в волнении схватила тетку за руки:

– Они что, с детства ненавидят друг друга? Петр его оскорбил ужасно, да? Постойте, как там было сказано...

– Эк вцепилась-то как...Ладно, Александра, ты сядь, и, коли так уж хочешь, то послушай. Ты девушка почти взрослая, уж лучше я тебе расскажу, чем сплетен наслушаешься… Ой, не миновать беды! Ой не миновать! А мне к Любе скоро: я свою половину дома на Виктора записала, а сама – к дочери, очень уж зовет, обе мы с ней теперь – вдовы безутешные… Пишет вот – помер муж-то, так от плена и не оправился, болезный! Уж как зимой Павел Андреич его вызволял-выкупал, в какое пекло, ради него полез! Столько радости было... как привез... – Тетка всхлипнула.

Ой! – Лулу, которая было села, вскочила вновь, но тут же взяла себя в руки. Страшно, конечно, слышать об упомянутом теткой «пекле», но все же дело прошлое... Важнее узнать, про опасность, грозящую Виконту сейчас. Она умеет «представляться». Пусть тетя думает, что ей просто любопытно.

– Да, да, тетя, расскажите, чтобы я сплетен не послушала…Такие важные семейные дела…

– У них не одна, а две ссоры были. Отец мой умер в одночасье, и завещания не оставил. Ну, все и поделили, как оно по закону положено, супруге, сыновьям, мне, конечно...А Павел то им не родной! Значит, ему ничего! Мачехе, Елене Александровне, это обидно показалось, она его, может, поболе, чем сыновей любила. Те-то от нее вечно в отдалении, сами по себе, а этот – рядом, утешение. Мою долю тронуть и не пыталась. Вот, как перед Богом – только добро от нее видала, высокой души была женщина! Но и характер не слабый. Она в девичестве Вяземская, род знатный, князья...Отец мой ее с трудом добился... Сыновьям, возьми, и выскажи – так, мол, и так, по справедливости надо, чтоб и у Павла свое состояние было. Виктор с Семеном не возражали, и без того знали, – успей отец, сам бы Павла не обидел. А Петька, по подлости... – тетка перевела дыхание, потыкала вилкой тефтелю в своей тарелке. – Эх, до того растревожилась я, кусок в горло не идет...

Лулу посмотрела на свою нетронутую тарелку – она вообще забыла, что это они тут обедают, – и снова перевела глаза на тетку в безмолвной мольбе: пусть не отвлекается, продолжает. Та встала, подошла к буфету, вытащила графин с наливкой и решительно плеснула себе из него в стакан для воды:

– Хоть так, что ль полегчает...

– Тетя, ЧТО по подлости?... Что он сделал?? – прошептала Лулу. Тетка выпила, вздохнула, села опять к столу:

– Не привыкшая я, аж в голову ударило... – И, после недолгого молчания продолжала:

– Петр матери-то смолчал, а в доме болтать стал, что эдак подумают, будто Павел на самом деле матери не крестник, а сын незаконный, на стороне прижитóй. И ему самому, Павлу, уж, не знаю намеком ли или впрямую… но, язык повернулся, брякнул.

– «Le bâtard» – потрясенно припомнила Лулу – теперь-то она знала это слово.

– Говорю ж, черная душонка, хоть и родная кровь мне! – покивала тетка на ее возглас. – Павел, тогда мальчишка совсем, чуть ли не как ты сейчас возрастом, из дому ушел и на корабль какой-то устроился. Елена Александровна на ноги всех поставила, сама поехала к знакомому адмиралу… Павла разыскали – не сразу, правда. Как там она ему плакала, как умоляла, – Бог ведает. Только вернула. А, как гимназию закончил, в Италию направила, учиться. Первоначально в России хотела, чтобы учился, от себя, значит, неподалеку, но раз тут такое дело... Петр-то, хоть его тогда и повиниться заставили – мать ли, братья ли... бесился на Павла все больше и больше: никто из детей такое образование дорогущее не получал и столько денег на жизнь…

– Тетя, а может быть, Поль…Андреевич и вправду бабушкин какой-нибудь тайный сын, как в романе?– замаячившее перед Лулу, призрачное родство с ним показалось очень заманчивым.

– Окстись! У нас в доме – незаконнорожденный? И чтоб отец потерпел??? Да Елена никогда ничего подобного и в мыслях не допускала, … как тебе такое в голову ударило, бесстыдница? Не знала ты бабушки, оттого и грешишь на нее!

– Ой, нет, тетя, это я просто, романов глупых начиталась… Вы мне еще давно все про него объяснили, помните?

– Когда это я тебе такое объяснять могла? – подозрительно спросила тетка.

– Не все, без подробностей, только что Поль Андреевич – бабушкин воспитанник. Я тогда маленькая была. А теперь выросла – сами говорите, скоро пятнадцать, Вы уже вот-вот замужем были... мне пора все понимать...

Тетка все еще качала головой укоризненно. Но ей, видимо, самой хотелось продолжать:

– Павел – сын подруги ее, Надежды. Там трагедия форменная приключилась. Его, Павла, то есть, отец себя лишил жизни, из-за карточного долга, чтобы семье хоть что оставить: такие долги на семью не ложатся по чести... Дворянам задолжал, не шантрапе какой! А Надежда, еще, когда выходила замуж по сильной любви, с семьей порвала. Шаховские, хоть и родовитые, но небогатые, а она – из Орловых, и жениха ей прочили, чуть ли не из царского дома. Так что это Павлу Андреичу самому Петру впору кричать: «У тебя породы нет!». А избранник Надеждин, мало, что не ровня ей, а еще на беду – игрок оказался! Семья-то и прокляни ослушницу. А Елена Александровна, она Надежду с юности знала, только та помладше была, не отступилась. Сына ее крестила и все мальчика привечала, особенно, когда подруга с горя от чахотки в этой самой Италии померла, там и похоронена. И до того полюбила крестника! Петр зубами скрипел от зависти, да ревности. Отец мой жену во всем одобрял, это ты твердо знай… Шаховского-отца, за то, что на смерть ради семьи решился, – уважал. В доме Павел с его полного согласия. Так что, Петр гадостями своими не только мать, он и отца-покойника оскорбил!.. Ой, Александра, это сколько ж мы с тобой тут сидим? Люди скоро ужинать придут, давай доедать... Тонька, если память ей вся эта катавасия вовсе не отшибла, вот-вот явится убирать, да приборы ставить для ужина...

– Но вы же сказали, еще была вторая ссора…? – Лулу обняла тетку и так умоляюще на нее посмотрела, что та сдалась:

– А как же. Хуже первой во сто раз. Это уже когда и Елена Александровна скончалась, а перед смертью, чтобы тот случай загладить, из своего, немалого состояния, львиную долю Павлу Андреичу оставила. Право имела перед Богом! Она его крестная мать была! А другим детям и так от отца состояние досталось! А Петр возьми, да и скажи – это про мать-то родную, вот ведь Ирод, что мать, видно, в воспитанника влюблена была, для себя самой его вырастила и еще хуже намеки делал. Дескать, если завещание обнародовать, то всякому станет такое понятно. Павел припозднился, даже на похороны не успел, приехал – хоть самого в гроб клади. И без того, как сумасшедший был, а тут еще сплетни эти, мерзкие, услышал!

Лулу отпрянула в ужасе:

– Что это вы, тетя, такое про Вик... и гроб говорите, так не надо говорить, это очень, очень нехорошее высказывание…от него просто страшно делается.

– Да не про Виктора я, про Павла, слушай, не обрывай! Говорю – значит, сама видала! Я на мачехины похороны в Петербург приезжала... Земля ей пухом, голубушке, ко мне всегда ласковая была, уважительная… Не то чтоб: «я – княгиня, а ты – Дунька с Дону!» И Пал Андреич такой же...а уж, кажись, мог бы тоже: «породы нет!». Куда, мне, Курнаковой, да еще с матерью моей покойницей, казачкой, до его кровей!.. – теткины глаза опять увлажнились и взгляд стал каким-то расплывающимся.

– Тетя, я не обрываю, что вы! Я просто... гроба испугалась... Вы говорите! В самом деле, должна же я понимать, что в семье творится!

Тетка посидела, горестно подпершись рукой, и молча следя за Тоней, действительно явившейся расставлять приборы к ужину. Тоня, видно, разобиженная давешним окриком тетки, подошла к ним, тоже не говоря ни слова, и потянулась убрать их тарелки. Тетка махнула ей рукой: «Ступай, это оставь!», а потом опять поймала ускользающую нить рассказа:

– Они с Петром сцепились на вечеринке у Семена, другого твоего дяди, он устраивал где-то в ресторане… Семен, дуралей, обрадовался, что жена в отъезде, а супруга у него, дай господи, строгая, закатил ужин холостяцкий, и обоих пригласил. Там Петр лишнего хватил, а, может, и Павел, хотя за ним не водится, но очень уж тосковал тогда… Слово за слово, и Петр ему, возьми, да выложи: такие, дескать, слухи, (хотя никому, кроме него, мерзавца, такая пакость и в голову не приходила!) молодого любовничка себе моя мать подготовила и сама себя всем выдала, раз столько ему завещала. Павел, как говорили, не то, чтоб пристыдить или на дуэль... сразу там же на него и ринулся. Оба сильные, дракам ученые, такую битву закатили, что весь ресторан расколошматили, человек пять их унять не могли. А когда уняли, и полицейские, и приятели семеновские, то Петра пришлось в приемный покой везти, а Павла Виктор из участка вызволял. Виктор, несмотря на то, что Павел брата измордовал, на его стороне был, уговаривал на Петькины слова наплевать и все, как мать велела, исполнить. Но Павел Андреич наотрез от всех денег отказался и хотел с семьей напрочь порвать. Только Виктор и Семен опять его тем взяли, что слухи пойдут… Тогда Павел согласился в доме остаться, при семье – у них там, в Петербурге знатный дом был, материно приданое. Только так остаться, чтоб вроде наемного, деньги получать, за какую-то работу. А ведь своего-то, законного, толику малую и получает на манер жалованья, вот какое дело приключилось! Завещание в узком кругу огласили, никто, кроме стряпчего и не знает, что Павел Андреевич по закону хозяин чуть не половины всего, что у семьи имеется.

Виктор мне говорил потом, что Павел Петру, когда тот, оклемавшись, потребовал поединка, так и сказал: «Убью, со спокойной совестью. Потому что сыном Елены Александровны вас больше не считаю». Это после таких, значит, слов о ней. И убил бы, вот что главное. Но Виктор памятью матери клятву с обоих взял, что это дело на том и останется. Без дуэли то есть. А от греха подальше, чтоб никогда и в городе одном не жили… И видеться, чтоб не виделись. С Петром поговорил на басах – в Москву услал, пока по службе его обратно в Петербург не перевели. Тогда, Павла Андреича – сюда. Наш-то честный. Дал слово – и в Петербург отсюда ездил только, когда Петра там не бывало. А Петька взял и заявился, креста на нем нет! Да еще когда! В Викторово отсутствие! Сцепятся, нам же не унять. Господи, может, улеглось за столько-то лет? А может, у Петра ума хватит не связываться… постарше все ж...

Тетка уже рассуждала сама с собой… Никогда еще она не говорила так долго, и с лицом то озабоченным, то гневным, то плачущим, но неизменно багрово-красным.

Лулу была потрясена всем услышанным, ее обуревала масса противоречивых переживаний, но, ни выразить их, ни даже разобраться в них она не успела.

– Добрый вечер, Евдокия Васильевна, все в порядке, съездил удачно. – Виконт спокойно подошел к тетке, и даже хорошо знающая его Лулу не уловила в его голосе ничего необычного. Только что не улыбается. Теперь все силы ее души были направлены на то, чтобы вот так же, как он, показать, что ничего не произошло – это самый обычный день. Или уже вечер?

– Ну и ладно, Павел Андреич, садитесь, садитесь и спокойно отужинайте, а то все на бегу.– Заискивание, вот что было в голосе поднявшейся с места тетки. А Виконт уже сел за стол, подумал минуту, потом встал, подвинул к своему стулу теткино кресло, а на другую сторону от с