Книга: Мир Гаора



Мир Гаора

Татьяна Николаевна Зубачева

Мир Гаора

Мир Гаора

Название: Мир Гаора

Автор: Зубачева Татьяна

Издательство: Самиздат

Страниц: 1478

Год: 2014

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Ещё один мир! Земля? Вряд ли. Время? А чёрт его знает! Параллельное, перпендикулярное, касательное, аналогичное... не все ли равно. Просто сегодня под утро я "попала" в этот мир. И с пробуждением сон не разрушился мелкими невоспроизводимыми осколками, а остался, и весь день я жила в этом мире. Да будет так!

Зубачева Татьяна Николаевна

Мир Гаора

СОН ПЕРВЫЙ

…когда-то и где-то…

* * *

Любое несчастье — несчастье, но если оно внезапно и необратимо… Хотя… что толку теперь негодовать, возмущаться, даже просто… Необратимо и неотвратимо… Неотвратимо и необратимо…

Гаор лежал навзничь, бессильно бросив руки вдоль тела и глядя в темноту над собой. А в голове обрывки мыслей и эти два страшных слова. Он попробовал сосредоточиться, подумать о чём-то другом, всё равно о чём, только бы вышло связно и последовательно. Не получилось. Странно, но он не чувствует ни голода, хотя его сегодняшняя еда ограничилась утренней кружкой кофе, ни холода, хотя лежит на каменном, вернее, цементном полу в одной тонкой рубашке и штатских брюках — ботинки, носки и бельё отобрали — ни боли, хотя избили его мастерски, без синяков и членовредительства, но с болью. Странное онемение в теле. И в мыслях…

…Отец появился в его жизни внезапно. До… да, до тех злосчастных пяти лет он не слышал о нём. Жил с матерью как множество детей их посёлка. Отцы были редкостью, а уж родные… да кто с этим считался?! Мужчина приходит, не каждый день, но достаточно часто, приносит еду, или деньги, или что-то из вещей, значит, муж и отец. Слушайся, не попадайся под пьяную руку, не мешай его ночным занятиям с матерью, называй… как получится, ну и получишь чего-нибудь, побои за шалость или монетку на леденец…

…Как здесь тихо. Мёртвая тишина. Похоронен заживо. Как заголовок… избито. Даже не вторично, а десятерично. Кервин бы забраковал сразу. У Кервина чутьё на любую фальшь, любую банальность. Будем надеяться, газета не погибнет. Остались ребята, они смогут, будем надеяться… Мысли опять разбежались. Мысли холодные, как осколки стекла. Странно, ни злобы, ни отчаяния. Хотя… он мертвец, с бьющимся сердцем, работающими лёгкими, пульсирующей кровью в онемевших от наручников кистях — странно, до сих пор не отошло, раньше быстрей восстанавливался — мертвец. Для мира, того мира, своего мира, он умер. И будет теперь жить мертвецом. Он что, пытается пожалеть себя? Да нет, никаких чувств нет. Даже хорошо, эмоции ему теперь совсем не нужны. А вот мысли надо бы собрать.

"Я мыслю, следовательно, я существую". Чьи слова?…

… - Гуманитарная чепуха! Пойми же, нелепо вытаскивать замшелые изречения и пытаться им следовать. Всему своё время! Согласен, когда-то это было открытием, но когда? Сколько веков прошло, всё изменилось, а ты…

…Каким же самовлюбленным напыщенным петухом он был. Пыжился, хлопал крыльями, кукарекал срывающимся голосом… пока его не клюнул другой петух, жареный. Тогда поумнел. Ненамного. Да, теперь видно, что не намного. А сейчас… Полковник оказался человеком, разрешил позвонить Кервину. Не ожидал. Хотя, один звонок ему положен по закону. Всё строго по закону. С самого начала… с появления отца. С ним всегда поступали по закону, это он пытался его нарушать, а они — нет. Законники…

…Военная, похожая на кубик на колёсах, тёмно-зеленая машина влетела в их проулок. Так что ребятня еле успела прыснуть во все стороны, а мяч раздавили. Мужчины, кто был на улице или верандах жалких домишек, предусмотрительно мгновенно исчезли: с военными не спорят, а что у них на уме, иди угадай. Пристрелят, потом ни хрена ты никому не докажешь. Против ожидания машина не проехала дальше, как уже бывало на его памяти, давя нерасторопных кур, брошенные игрушки и всё, что попадётся, а остановилась. Тут и они бросились по домам. А ему бежать было некуда. Потому что машина стояла у его дома. И он остановился в растерянности.

Из машины вышли два автоматчика и встали, взяв под прицел улицу, а за ними ещё один, в нашивках, одна у сержанта, а тут столько… Военный из-под надвинутого на правую бровь чёрного берета спецвойск смотрел на него. И под его взглядом он застыл, не смея шевельнуться и надеясь… на чудо? На мать? Мать выбежала из дома и стояла на их крыльце, тоже неподвижная и испуганная. Военный повернулся к ней, осмотрел и удовлетворённо кивнул.

— Ему пять лет?

"Странно — удивился он — а голос у него человеческий".

Мать кивнула.

— Не слышу, — ещё не сердито бросил военный.

Мать съёжилась и тихо сказала.

— Да.

— Ты всё помнишь?

— Да.

— Я забираю его.

Мать качнулась вперёд, и стволы автоматчиков сразу повернулись к ней. Её убьют? За что? Женщин военные не убивают. Иногда они забирают их, для использования, но это молодых, бездетных, а мама уже старая. Он открыл рот, чтобы крикнуть это, но военный посмотрел на него, и он не посмел даже пискнуть. А военный снова смотрел на мать.

— Всё по закону. Матери дают пять лет, а потом решает отец. Я решил. Держи.

Военный достал из нагрудного кармана красную карточку, подумал, достал из другого кармана несколько купюр, обернул ими карточку и бросил матери. Она не подняла рук, даже не попыталась, карточка и деньги ударились о её грудь и упали на землю.

— Как знаешь, — пожал плечами военный, — но ты теперь свободна, у тебя нет обязанностей передо мной. Живи.

Отец? Решает отец? Это его отец?! Но… он смотрел на мать и не заметил, как рядом с ним оказался солдат, схватил его и понёс к машине. И тут он закричал, стал выворачиваться. Но военный, а за ним солдаты только засмеялись…

…Его засунули в машину, на заднее сиденье и увезли. Больше матери он не видел. И посёлка тоже. Потому что не знал его официального названия. И это было по закону. Древнему, применяемому редко, но не отменённому. Закон суров, но это закон. Ещё одно изречение. Тоже древнее и… не утратившее силы.

В машине ударом по губам ему запретили кричать, а вторым — уже по щеке — плакать. И он не посмел ослушаться, оцепенев от ужаса и непоправимости содеянного с ним. Мысленно возражать отцу он научился гораздо позже, а вслух… рискнул, только вернувшись из страшного Чёрного Ущелья, уверенный, что после виденного и пережитого может уже ничего не бояться. Он выжил там, где никто не выживал! И был уверен, что рассчитался с отцом, что его медали "За личную храбрость" и "Отвагу в бою", нашивки за ранения и успешные бои, представление к "Пурпуровой звезде с мечами" сполна оплатили годы военного училища и прочие "благодеяния". Молодой наивный дурак. Был и остался таким. Поверил, что свободен и может жить по собственному разумению, выплачивая отцу положенную долю из заработков…

…Почему отец сделал это? Слишком маленький доход? Но заработки вольного журналиста в оппозиционной газете невелики. Да, он брался за любую подработку, но… но слишком много оказалось выживших безработных, умеющих только убивать и умирать, и гораздо лучшего, чем у него, происхождения. Они получали работу первыми. По закону. А ему оставалось… Но отец ни разу ничего не сказал ему, не потребовал, чтобы он нашел себе денежную работу, ушёл из газеты. И вдруг… Или всё дело в Братце? Как ему не намекнул, нет, в открытую сказал полковник. За что этот мозгляк ненавидел его? Он бы понял презрение, даже зависть, но ненависть… Они с самого начала играли не на равных. Законный наследник и бастард. Ни отцу, ни его адъютантам, ни прислуге, ни сослуживцам отца и его самого, его друзьям, девушкам Братца, — никому в голову не приходило рассматривать их… как соперников. За что?

…Кажется, с разбродом в мыслях удалось справиться, воспоминания стали более последовательными, мысли не такие обрывочные. Я мыслю, следовательно, существую. Уцепимся за это. Больше не за что.

Через пол Гаор ощутил приближающиеся тяжёлые шаги. Остановились. Скрип, лязг. Значит, открыли окошко в двери. Что надзиратель может разглядеть в такой темноте? Или это тоже… для воздействия? Снова лязг, скрип, удаляющиеся шаги. Ни окрика, ни… значит, нарушений не обнаружено. Уже легче. Чем? Даже если он убедит их в своём послушании, то ничего не изменится. Решения необратимы. Убьют чуть позже. Или дадут умереть. Хотя нет. Отцу он нужен живым. Во всяком случае, на то время, пока он не отработает затребованную сумму. Чёрт, как Братец ухитрился столько растратить? Конечно, игра азартна. Но не до такого. Братец никогда не знал удержу, ни в чём. И не ему было его останавливать. Несколько раз отец посылал его с Братцем как телохранителя, и он тогда нагляделся. Но почему он сразу видел шулеров, а Братец нет? Или не хотел видеть? Отцу он о них докладывал. И потому, что положено, и искренне надеясь хоть так остановить Братца. Отец кивал, иногда названные им исчезали, но появлялись другие, и всё продолжалось. И… и неминуемый логичный конец. Его конец…

…Он жил рядом с отцом, вернее ему позволили жить. Отец приставил к нему старого сержанта, который и подготовил его к военному училищу. Боялся ли он отца? Трудно назвать то оцепенение, почти ступор страхом. Сержанта он боялся. Тот был безжалостен, приучая его к новым порядкам и требуя, прежде всего дисциплины. Но и похвала сержанта — за удачно выполненный приём, за попадание в мишень, за правильный ответ — его радовала. Это была награда. Избежать наказания и получить награду — цель любого солдата. Отец не наказывал его. И не награждал. Отец ни разу не ударил его, это правда. И ни разу не похвалил. Тоже, правда. Так что, он с самого начала был нужен отцу только… на этот случай. Ему было… да, почти шесть, когда он увидел Братца, наследника, единственного наследника, и он уже знал, что такое бастард. Бастард — официально, полукровка — нейтрально и ублюдок — точно. Чёрт, а ведь и впрямь холодно. Простудиться, что ли назло отцу и Братцу, чтобы подохнуть поскорее и без пользы для них? Но у отца может найтись ещё такой же бедолага-бастард, а он уже точно будет мёртвым. А для солдата главное что? Выжить!

Гаор осторожно попытался напрячь мышцы. Резким движением можно вызвать спазм и боль. Он это помнит по ночным дозорам, когда нельзя шевелиться, но нельзя и застудить мышцы. Как это? Да, статическая гимнастика. Вот и начнем её понемногу. Раз в голове прояснело…

…Утро в редакции самое суматошное время: суета со вчерашним номером, разгар работы с сегодняшним и начало великого ора по завтрашнему. Во рту горечь от выпитого и выкуренного накануне, в глазах мелькание букв и лиц, в ушах звон.

— Мне когда-нибудь заплатят?

— Когда-нибудь.

— Мне тоже не платят!

— Энтузиазм…!

— Пошли вы со своим энтузиазмом! Меня уже выселяют, а Нирса вот-вот родит!

— Поздравляем!

— С чем?!

— Шеф, видел?

— А что там?

— Штраф!

— Тоже новость!

— За что?

— Не всё ли равно, платить нечем.

— А наш меценат?

Он сидит у стола Кервина, пристроив на колене листок, и пишет очередную заметку.

— Полегче, Гаор, — бросает ему Кервин, — нас закроют.

— Ты же ещё не читал, — огрызается он, не отрываясь от текста.

— Я тебя знаю. За твою прошлую статью…

— Меня отблагодарили, — гордо перебивает он.

— Интересно, кто? — вмешивается Арпан.

— Читатели!

Наступает заинтересованная тишина, и он начинает рассказывать.

— Я встретил ребят из седьмого стрелкового полка, как раз того самого. И они сказали, что я прав и так сволочам и надо!

— Это с ними ты так надрызгался?

— Да поймите, они читают нас! Чи-та-ют!

— Цензура тоже читает, — вздыхает Кервин. — Тебя напоили, а я заплатил штраф!

И за общим шумом никто не услышал, как подъехала машина, и простучало по лестнице множество тяжёлых ботинок. Только внезапно распахнулась дверь, и стало тесно от чёрных тел в глухих капюшонах-масках с автоматами и просторно от поваленных на пол сотрудников. Молча — все приказания отдавались ударами — его подняли, заломили ему руки за спину, надели наручники и поволокли к выходу. Он успел заметить, что ни один листок не упал со столов, и понял, что мишень — не редакция, а он, лично. Правда, это он додумал уже в машине, в тесном железном ящике для перевозки арестованных, куда его по-прежнему молча запихнули. Били немного, только "для вразумления", как любили говорить в училище капралы — сержанты-воспитатели. Но он и не сопротивлялся, гадая, какая же из его статей и заметок могла вызвать такое.

Доехали быстро. Значит не Центральное Политуправление, оно же Тихая Контора, оно же Дом-на-Холме. Уже легче. Но непонятнее. Машина остановилась, его вытащили из ящика, быстро — он ничего не успел разглядеть — натянули ему на голову глухой без прорезей мешок и потащили, он еле успевал перебирать ногами, чтобы не волокли по полу, что, как он помнил ещё по отправкам в училищный карцер, намного больнее. Проходы, лестницы, а это, похоже, лифт, значит — не тюрьма, а что? Ещё переход, сильный тычок в спину, от которого он упал лицом вниз, сдёргивают мешок, снимают наручники, и равнодушно спокойный голос над ним.

— Можете встать.

Гаор с трудом подобрал под себя руки, опёрся на ладони и колени и медленно, чтоб не догадались о его подлинном состоянии, встал.

Просторный казённый кабинет с отлично натёртым паркетом, большим окном, закрытым светлой, но глухой шторой, вдоль стены шкафы, глухие и застеклённые, но стёкла изнутри затянуты такими же шторками, большой письменный стол с умеренно богатым письменным прибором под портретом Главы и Национальным Флагом, и за столом полковник с нашивками… что за ведомство? Юстиция? Это законник? Совсем интересно. Законов он не нарушал. Кое-какие инструкции, неписанные запреты и предписания — это да, но до статьи не доходил. Греши, но не до Храма, нарушай, но не до Трибунала!

— Бастард Юрденала?

От удивления Гаор онемел, и полковник кивнул. И заговорил. Спокойно, не меняя интонации, делая правильные паузы. И от этого его слова были особенно весомы. И страшны.

— Поступило заявление от Яржанга Юрденала в соответствии с законом о приоритете крови от двадцать первого года часть третья о праве главы рода при наступлении стеснённых материальных обстоятельств, угрожающих благополучию рода, обратить в состояние несамостоятельности принадлежащего ему бастарда и передать вышеупомянутого бастарда в свободную продажу с торгов с целью получения вырученной от первоначального торга суммы с последующим отчислением процентов от использования вышеупомянутого бастарда по усмотрению владельцев. По полной выплате заявленной суммы Яржанг Юрденал отказывается от своих прав на вышеупомянутого бастарда, владелец которого освобождается от каких-либо выплат и приобретает полные права собственности. В случае смерти проданного бастарда до выплаты суммы, владелец оного не несет ответственности в случае доказанности отсутствия умысла с его стороны или небрежения в содержании бастарда. Не усмотрев в заявлении Яржанга Юрденала противоречий и несоответствий и установив, что размер и характер совершённых младшим Юрденалом растрат угрожает чести и благополучию рода, а также наличие у Яржанга Юрденала официально признанного и соответствующим образом оформленного половозрелого бастарда, Комиссия по разбору заявлений Ведомства Юстиции постановила: заявление Яржанга Юрденала удовлетворить в полном объеме, бастарда Юрденала изъять и после надлежащего оформления передать в Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента для реализации в соответствии с законом о собственности на несамостоятельный элемент населения от одиннадцатого года, часть первая, статья сто двадцать шестая…

Полковник говорил, а Гаор слушал и, к своему ужасу, понимал. Строго по закону, не дотронувшись до него и пальцем, отец с Братцем убивали его. Превращали в ничто, в пыль, в раба.

Закончив свою речь, полковник по-прежнему равнодушно сказал.

— Вы можете ознакомиться с документами, — и сделал приглашающий жест к маленькому столику в углу, на котором лежала папка в тёмно-красной, цвета запёкшейся крови, обложке и стопка книг, а рядом стоял простой жёсткий стул.

И подчиняясь этому жесту, он подошёл к столу и сел. Открыл папку.

Заявление отца, справки, запросы, подтверждения, ссылки.

Гаор читал. Лист за листом. Послушно следуя указаниям, открывал лежащие рядом тома законов, толкований и комментариев. И каждое слово, цифра, дата навечно отпечатывались в памяти. Вот чувств не было, никаких, и мыслей. Как автомат, читал, понимал, запоминал. Всё по закону. А если бы он был неграмотным? Ему бы прочитали всё это вслух? Наверное. Когда он прочитал всё до последнего листка и пояснения и выпрямился, полковник сказал.

— Вы имеете право на один телефонный звонок. Будете звонить?

— Да, полковник, — твёрдо ответил Гаор онемевшими как от удара, но послушными губами.

— Можете звонить. — И вдруг человеческое: — Жене?

— Я не женат, — машинально ответил он и спохватился, что в редакцию могут и не разрешить.

Но полковник только кивнул.

— Разумно, — и показал на другой столик с телефоном.



Он перешёл к этому столу, набрал номер редакции. Трубку сняли сразу.

— Кервин? Это я.

— Гаор? Где ты?! Что с тобой?

— Я в Ведомстве юстиции. Молчи и слушай, — ему не сказали, что телефон прослушивается, но он и сам не такой дурак, сейчас главное — не подставить ребят, даже ненароком. — Возьми Большой Кодекс, Кервин. Пятый том, — и стал называть намертво впечатавшиеся в мозг номера, годы и статьи. — Кервин, успеваешь?

— Гаор, они давно устарели.

— Они не отменены. Всё строго по закону.

— Гаор… подожди… сейчас, мы скинемся, объявим подписку, сбор…

— В свободной газете работают только свободные люди, — отчеканил он.

Кервин молчал, и он слышал его тяжёлое дыхание. Что же сказать напоследок? Чтобы поняли.

— Кервин, ты не воевал и не знаешь. Когда прямое попадание, то не остаётся ничего. А остальные встают и идут дальше. Меня больше нет, это прямое попадание. Всё. Всем привет и… — Гаор почувствовал, что сейчас сорвётся, и положил, почти бросил трубку на рычаг.

Когда он обернулся к полковнику, тот сидел в прежней позе, и на его аккуратно выбритом лице было прежнее выражение равнодушного спокойствия. Так же спокойно полковник нажал кнопку звонка.

— Вы хорошо держитесь, — вдруг услышал он тихие и почти человеческие интонации. — Я читал ваши статьи, Гаор Юрд, мне жаль, что их больше не будет. Я обещаю вам, что всё будет строго по закону.

Гаор не успел ответить. В кабинет вошли двое в форме законников, но без знаков различия. На него надели наручники, и повели на предварительную обработку. Будущего раба надо подчинить, сломать его волю, подавить сами мысли о сопротивлении. Но, не нанося увечий. Потому что калека не нужен. Раздели догола, избили, вернули рубашку и брюки, снова избили, сфотографировали, избили, взяли отпечатки пальцев, избили, взяли кровь на анализ и пропустили через полный врачебный осмотр, избили. Однако до чего умелые ребята. Всё тело болит, шевельнуться страшно, а врач всегда подтвердит: практически здоров. И вот камера. Темнота, пустота, одиночество. Не отдых, а продолжение обработки. Сначала он старался не кричать, потом понял, что бесполезно, а с криком на выдохе легче терпеть. Молчать на допросе надо, а здесь хоть молчи, хоть кричи, хоть ругайся, хоть умоляй… не люди, а машины. Прикажут — забьют, прикажут — помилуют. Уж на что сержанты лютые попадались, да и… всякое бывало, но такого… машина. Государственная машина. Асфальтовый каток закона… Кервин забракует. Гаор вдруг почувствовал, что улыбается…

…Обработка длится от суток до недели, в зависимости от состояния обрабатываемого. Смещение суточного ритма входит в неё как средство ослабления воли. Скудная еда через неравные промежутки времени, то разгорающийся, то гаснущий свет. Интересно, а эту инструкцию, зачем ему дал прочитать полковник? На прогулку не выводили ни разу, еду всовывали в специальную щель под дверью, ни голоса, ни лица надзирательского. Прочувствуй, что ты никто и никому не нужен, и будь благодарен за глоток воды и кусок хлеба. Постоянный холод, вонь от параши в углу, три шага в длину, два в ширину, окна нет, лампочка над дверью в почти не выступающем над стеной колпаке, матовом от впаянной в стекло частой сетки. На щеках зудит отрастающая щетина. О бритье забудь навсегда. Волосатые дикари-рабы и гладкокожие господа избранной расы, полукровки — щетинистые. Да, за пятьсот с лишним лет все так перемешались, что бреются теперь поголовно. Кроме преступников и рабов. Всё по правилам. На торгах он будет смотреться настоящим рабом-полукровкой. Всё по правилам…

…Смешно, но он был даже рад, что отец не пришёл на его выпуск. Вручение удостоверений, речи "отца-командира", командиров и преподавателей, ответные речи от выпускников обоих отделений держат отобранные и проверенные курсанты, хотя нет, они уже получили свои первые знаки младших лейтенантов на офицерском и аттестованных рядовых на солдатском — ну, для полукровок-бастардов это весьма неплохое и многообещающее начало, всё равно выше старшего сержанта ни один из них не поднимется, кровь не пустит — все эти речи можно не слушать, а стояние в строю периоды подряд никого не смущает: привыкли. Он и не слушает. А родителей почти ни у кого на их курсе нет, те, что толпятся и сидят под навесами на скамьях и креслах, — это с офицерского отделения, где младшие сыновья, а то и наследники. Но выпуск общий — для демонстрации армейского товарищества, залога единства и прочей бодяги. В самом деле, у них были и общие занятия, особенно полевая практика, и кое-какие мероприятия, он многих знает в лицо, сумел не нажить врагов, друга, вот жаль, отчислили за месяц до выпуска и даже личную присягу аннулировали с вечным изгнанием из армии, говорят, попался с какой-то не той книжкой, ну и спёкся, жаль Жука…

…Говорят, воспоминания спасают. Интересно от чего? От холода или голода? Но время провести они позволяют, это точно. Когда больше нечем заняться, ни напиться, ни потрепаться, ни даже почитать… а вот об этом забудь намертво, тебе этого теперь никак и ни под каким видом не положено.

Гаор старался держаться: соблюдать какой-то режим, ходить по камере, делать себе по возможности массаж, чтобы не застыли суставы, карцер ему не в новинку, даже хлеб не заглатывал сразу, а разминал, размачивал в кружке с тёплой водой, чтобы получилась жидкая каша или густой суп, и уже тогда аккуратно пил через край, тщательно выбирая пальцами крошки, а заодно и руки согревались. Особого холода нет, заморозить его им не надо, но в темноте и на голодный желудок всегда кажется холоднее. И вспоминал. Старался не думать об отце и Братце, а о ком тогда? Да хотя бы о Сержанте, который, по сути, и вырастил его, готовя его в училище и занимаясь им на каникулах и в увольнительных. Гаор всегда называл его по званию: Сержант, и был уже на предпоследнем курсе, когда узнал и сообразил, и понял, но…

…Между окончанием курса и летними лагерями неделя отпуска. Ему некуда было идти, кроме отцовского дома, он даже не представлял, что может отправиться куда-то в другое место. Жук, смущаясь и поправляя очки, пригласил его в гости, он ответил, что постарается, если отпустит отец. Кто его отец, Жук, разумеется, знал и предложил.

— Может, мой отец позвонит твоему и договорится.

И тогда он не выдержал.

— А твой отец разрешит? Я же полукровка.

Они дружили уже два с лишним года, но об этом ни разу не разговаривали. Жук сверкнул очками, гордо вздёрнув голову.

— Мой отец современный человек. Он говорит, что всё должно быть разумно, а тупое следование замшелым традициям…

— Ты б в строю так голову держал, — перебил он Жука.

Они стояли в закутке за сваленными в кучу чучелами для штыкового боя, подслушать их здесь никто не мог, но рисковать не стоило. Жук понял, вздохнул и опустил голову.

— Ладно, — сказал он, — я попробую. Ты где будешь?

— Дома, конечно, — обрадовался Жук. — Приходи. Ведь целая неделя!

И по дороге домой он прикидывал, как уломать Сержанта — тот последнее время заметно подобрел, давно не рукоприкладствовал, да и не за что было — чтобы Сержант так доложил отцу, чтобы тот… цепочка получалась длинной, сложной, но впрямую обратиться к отцу с просьбой он боялся, а отец Жука, как он догадывался непонятно почему, для его отца совсем не авторитет, а может, и похуже. Но все планы полетели прахом, как только он вошёл в ворота Орртена — родового гнезда Юрденалов. Наружная охрана его знала и впустила сразу. И сразу как мешком по голове. Таким тяжёленьким набитым песком мешком для отработки рукопашного боя.

— Приказано по прибытии явиться в кабинет.

Он ошарашено, но по форме повторил приказание и как был, с вещевым сундучком, положенным курсанту в отпуске, пошёл в кабинет к отцу, ожидая чего угодно…

…Да, чего угодно. Что отец полный хозяин жизни, имущества и свободы бастарда, он всегда знал. Что его отец способен вполне хладнокровно сделать что угодно и с кем угодно — тоже, но… но наивный дурак, полагал, что если не нарываться, нарушать по маленькой и, главное, не попадаться, то отец оценит и… тогда ему и объяснили, какова может быть эта награда. Не понял тогда, дурак. И остался дураком…

…Отцовский адъютант впустил его сразу. Он от двери, как положено, строевым шагом подошёл ровно на положенное расстояние и доложил по форме. Отец кивнул и слегка прихлопнул ладонью по зеленому сукну стола. Он понял и, шагнув вперед, достал, положил перед отцом свой табель и вернулся на положенную дистанцию. Отец, не касаясь, но внимательно прочитал его отметки и годовую характеристику, снова кивнул.

— Комната та же. Режим общий. Выход свободный с восьми до двадцати двух. Доклад по вызову.

Он затаил дыхание, боясь поверить такому счастью. А тут ещё…

— Возьми, — отец небрежным жестом кладёт поверх табеля несколько купюр. — На неделю. Отчёт по требованию.

Он забрал табель и деньги.

— Ступай.

Разумеется, никаких вопросов или высказываний не полагалось. Он чётко развернулся и вышел из кабинета. Каким-то образом, но все в доме всегда знали о всех приказах отца, и никто ни о чём его не спросил, когда он шёл в маленькую комнатушку под одной из лестниц, в которой жил Сержант, ну и он. Комната убрана, на кровати свежее бельё, окно, выходящее на один из хозяйственных дворов, протёрто, но почему кровать одна? Ему что, на полу спать? И где Сержант? Почему на комоде нет его фотографий и шкатулки-сундучка, где Сержант хранил какие-то свои сокровища? И совсем нет запаха табака, а Сержант любил курить крепкий "морской" табак.

— И чего стоишь? — прозвучало насмешливо за спиной.

Он обернулся. Вертушка! Служанка-полукровка, с ней можно по-простому.

— Сержанта жду.

Она насмешливо фыркнула.

— Не дождёшься!

— Умер? — удивился он.

В прошлый его приезд, ну да, два месяца назад, он был в суточном увольнении, и Сержант ещё учил его армейскому "очку", что суровее тюремного, и был здоров, только что курил больше обычного.

— Умер? — повторил он.

Вертушка снова фыркнула.

— Как же, в богадельню его сдали. Ветеранскую.

Он всё молчал, глядя на нее, и Вертушка, страшно довольная, что опередила всех, стала рассказывать.

— Ну не нужен он теперь на хрен никому. Ты-то вырос, вон какой вымахал, а больше его ни к чему не пристроишь. И генеральша дыма не любит, и всё один к одному, месяц как отправили его.

Он кивнул.

— Сама и отправила?

— Вот ещё! Сам генерал.

— Ладно, понял.

Говорить ничего Вертушке он не стал, хотя решение принял сразу. Вертушка немного постояла, глазея на него, как он разбирает свой сундучок и раскладывает вещи, и болтая о всяких новостях, кто из слуг с кем переспал, кого наказали, кого… и не договорив ойкнула и убежала. А в дверях возник Таур — дворецкий, начальник над слугами.

— Прибыл, значит.

С Тауром ссориться нельзя: чистокровный, и даже не бастард, так что… Он выпрямился и повернулся к нему лицом.

— Да.

— Надолго?

— На неделю.

Таур кивнул.

— Будешь есть в его смене.

Он понял, что Таур говорит о Сержанте, и решил уточнить слова Вертушки.

— Где он? В инвалидке?

И сдержанно чёткий ответ.

— Отставной сержант Яшен Юрд помещён в Северный госпиталь-интернат.

Таур знает всё, обо всём и обо всех. Если бы информация была закрытой, ему бы ничего не сказали. Ответ Таура означал, что ему разрешают навестить Сержанта. И он искренне поблагодарил Таура. Новый кивок, и Таур ушёл. Он закрыл за ним дверь и огляделся. Неужели у него теперь будет своя комната? И он наконец-то будет один. Здорово! Почти как у Жука, а Жук не просто чистокровный, а сын младшего. Интересно, зачем Жука отправили в военное училище, ведь военный из него — никудышный. В теории Жук ещё туда-сюда, а на практике… а в строевой вааще! И ничем Жука не проймёшь. Даже на личную муштровку под него, рядового, да ещё бастарда ставили, другой бы со стыда сгорел, в струнку бы вытянулся, лишь бы среди своих остаться, а Жуку хоть бы хны. А здорово, что выход свободный, можно будет сходить к Жуку, не спрашиваясь и не докладываясь. Думая об этом, и даже не обратив внимания на впервые названное ему полное имя Сержанта, на то, что у них одна фамилия, он осмотрел комнату ещё раз, убедился, что из вещей Сержанта ничего не осталось. В комоде бельё и рубашки только его размера, а в шкафу спортивный костюм, комбинезон для работы в саду, расхожие брюки, и тоже явно для него, ну да, форма для выхода в город, а так её незачем трепать. Мимо Таура ни одна мелочь не пройдёт, всё всегда на уровне. И он решительно разделся и убрал форму в шкаф. Душ у Сержанта раньше был свой, если кабинку не убрали, значит, ему можно ею пользоваться и не ходить в общий с другими слугами. Он попробовал дверь в углу за комодом. Так, унитаз, раковина, душ — всё на месте. Висит полотенце и лежит простое мыло для тела. Во здорово!…

…А после выпуска он нашёл в шкафу штатский дешёвый "приличный" костюм, в карманах зажигалка, "городской" складной ножик со штопором, пивной открывалкой и лезвием-вилкой для закуски и рекламный проспект городских борделей. Будто он сам не знал, где что искать и как найти. И денег тогда отец ему дал больше, а на комоде лежал конверт с его месячным содержанием. Последним. Потому что через положенный месяц отпуска он поступил на службу, и из его денежного довольствия пошли положенные выплаты отцу — сорок пять процентов. И больше отец ему денег не давал. Всё по закону — до совершеннолетия отец содержит бастарда, оплачивая его обучение и так далее, а потом бастард всю жизнь платит отцу. Всё по закону. Нажитое бастардом принадлежит отцу. Отец никогда не требовал с него больше тех сорока пяти официальных процентов, больше тех сорока пяти официальных процентов, а когда он после дембеля зажил отдельно изредка вызывал для разовых поручений, пока…

Гаор досадливо тряхнул головой, и неожиданно быстро отросшие волосы щекотно упали на лоб. Что ж к этому тоже надо привыкнуть, полукровки щетинистые и лохматые. Да, как там было с Сержантом?…

…До обеда он обживал свою теперь комнату, обошёл хозяйственный двор, поговорил со знакомцами и приятелями из слуг — были у него и такие, всё же не чужой он здесь, а сын, хоть и бастард. В саду, как он помнил, в это время гулял Братец, и он туда предусмотрительно не совался. Пообедал со старшими слугами и рядовыми из охраны, привычно помалкивая и только отвечая на вопросы. Но едой его не обделили, спрашивали об учёбе довольно дружелюбно. Двое новеньких из охраны сами только в прошлом году окончили училище, хоть и другое, но нашлось о чём поговорить. А после обеда он переоделся у себя в комнате и ушёл в город. На воротах его ни о чем не спросили. Не спросил и он. Найдёт он Северный госпиталь-интернат без них. Что он, города не знает? У них уже целый цикл занятий по уличным боям прошёл.

Северный госпиталь был на окраине, с неизменным высоким глухим забором с общевойсковой эмблемой на воротах и будочкой пропусков. Он предъявил выданную в училище увольнительную и назвал к кому.

— Отставной сержант Яшен Юрд.

— Седьмой отсек, — ответили ему, выдавая разовый пропуск на полтора периода.

Обсаженная живой изгородью в рост человека прямая аллея, у перекрытых калитками проходов в отсеки таблички с номерами. Вот и седьмой. Он толкнул незапертую калитку. Та же, покрытая казарменно красным толчёным кирпичом дорожка, упирающаяся в низкое широкое здание, но с боков газон, клумбы, скамейки у клумб и под деревьями. На скамейках старики в военной форме, многие с наградами, нашивками за ранения, за бои, но… да все не выше старшего сержанта. В первый момент они показались ему одинаковыми, и он растерянно остановился. Но его почти сразу же окликнули.

— Ты?! — и неуверенно, — Гаор?

Сержант впервые назвал его по имени.

— Так точно! — гаркнул он, разворачиваясь на голос и по-уставному бросая ладонь к козырьку. — Курсант Гаор Юрд прибыл в отпуск.

Под раскидистым деревом четыре скамейки составлены правильным квадратом, посередине раскладной столик, на нём развернутая клетчатая доска, кости, цветные фишки, обернувшиеся к нему старики и медленно встающий Сержант.

— Вольно, курсант.

— Твой?

— А ничего, Яшен, держит выправку.

— Похож!

— Поздравляем, Яшен.

— Игра, значит, побоку?

— Да, спасибо, племянник, дальше без меня, — ответил всем сразу Сержант, бросая зажатые в кулаке фишки и выбираясь из-за стола.

И это брошенное мимоходом: "племянник", — подтвердило то, о чём он стал догадываться и раньше, да что там, что знали все, но никогда не говорили вслух. Сержант — брат его отца, бастард его деда, и…

— Ну, здравствуй!

Чудеса продолжались: Сержант обнял его!

— Пойдём, поговорим.

Они нашли маленькую — на двоих — пустую скамеечку, сели рядом. Он достал и протянул Сержанту свой табель. И тот с удовольствием стал его читать, комментируя каждую отметку.

— Молодец, — вернул ему табель Сержант, — а с черчением, что за проблемы?

Он вздохнул и признался.

— Мы ему мух в тушечницу натолкали, он и не стал разбираться, всем снизил.

— Карцер тоже все получили? — усмехнулся Сержант. — Или сдали зачинщика?



— Все, — ответил он.

И к его удивлению, Сержант кивнул.

— Ну и правильно.

Сержант настолько не походил на себя прежнего, что он не удержался.

— Сержант, что…?

Он не договорил, но Сержант его понял.

— Кончилась моя служба, понимаешь? Дембель я теперь. И жизнь кончилась. Вот, доживаем мы здесь, а… не сержант я уже, только нашивка осталась.

Он кивнул, не так понимая, как догадываясь. А Сержант продолжал.

— Что мог, я сделал, а чего не мог, того и не смог. Клятву я выполнил, а дальше не моя воля.

— Какая клятва? — удивился он. — Присяга?

— Присяга само собой, а клятву я отцу давал.

Сержант говорил, глядя не на него, а перед собой, и от этого его слова становились особенно весомыми.

— Я уже служил, до младшего сержанта дослужился, когда отец нас созвал. Всех. По его вызову мне без звука всё оформили, я и приехал, явился, как положено. Собрались в его спальне. Он лежал, не вставал уже. Как раз ему на операцию надо было ложиться, он и не стал ждать, как там обернётся, операция сложная, и созвал нас. Наследник — Яонгайжанг, рядом стоит, младшие, все трое на одном колене, и мы, бастарды, все шестеро на коленях, всё как положено, по древним обычаям и законам. И дали клятву, что ни старшие младших, ни младшие старших не бросят и не подставят никогда.

Сержант замолчал. И он молчал, переваривая услышанное. Но… но отца зовут Яржанг, а Сержант назвал наследником другое имя, длинное, как и положено, а у отца имя короче, значит, отец не старший, второй сын… и он никогда не слышал, чтобы у отца были младшие братья, они-то куда делись? И остальные бастарды? И словно, услышав непроизнесённое, Сержант продолжил.

— Ну, поклялись мы. А пока отец на операции был, Яонгайжанг в аварию попал, как раз женился и на Медовый остров полетел, самого младшего, Янгара, с собой взял, дружили они крепко, и что-то там с самолётом. И остальные все за полтора года… Отец не встал уже, а наследником уже Яржанг, и когда тебя забрал, то и вызвал меня, чтобы я тобой занимался. Я в училище работал, и в учебках, знал всё, он и уверен был, что не подведу его. Так и сказал мне: "Доведи до выпуска и отпущу".

— Мне до выпуска ещё год, — севшим вдруг голосом напомнил он.

— Ты уже сделанный, — отмахнулся Сержант. — Ни черта с тобой не станется. Думаешь, я не знаю, как вы с десантниками дрались и от патрулей драпали? А ты главным заводилой и командиром! — и довольно засмеялся над его изумлением.

— Откуда…?! — наконец выдохнул он.

— Оттуда! Зря, что ли у тебя отец в спецвойсках заправляет. Это комендатура чухается. Пока пьяного на заборе казарменном не подберёт, то и в упор ни хрена не видит. А тут свои каналы. Сразу доложили. Он меня вызвал, дал прочитать, — Сержант вздохнул, — я и понял, что кончилась моя служба. Так что…

Он молчал, потрясённый услышанным. И спросил, вопрос сам собой выскочил.

— А третий где?

Сержант снова вздохнул.

— Никого не осталось. А были Юрденалы большим родом…

…Гаор остановился у стены и стал отжиматься в стойке. От голода и усталости кружилась голова, но это надо перетерпеть. И хватит, пожалуй, думать о прошлом, его не воротишь и не исправишь. Надо думать о будущем. Что он знает о рабах? Жить-то ему теперь среди них, а в любом полку свои порядки, а в роте прибамбасы, а у взводного заскоки, а у отделенного тараканы в голове. Только Устав на всех один. Нет, рабского Устава он совсем не знает, ни писаного, ни неписаного. Неоткуда ему было об этом узнать.

Закончив отжиматься, он аккуратно, чтобы не наткнуться на стену или парашу, прошёлся по камере и лёг. Итак, о чём думал? О рабах. Древнюю историю о приобщении дикарей к цивилизации побоку. Что сейчас? Официально — "Несамостоятельный контингент". И ведомство полностью — Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента. Но все говорят — рабы. Рабские посёлки на шахтах, при больших заводах и в сельской глуши. Рабы по рождению и по приговору. Вот об этом слышал. Что полукровок за всякие уголовные художества могут приговорить к рабству, как это, да "для возмещения причинённого вреда". И приговаривают. Вместо пожизненного заключения. И обратного хода нет. Из тюрьмы можно выйти по амнистии или отбыв срок, а из рабства нет. Дети рабов — всегда рабы. Невесело. А чего ты ждал?

Конечно, ему случалось встречать лохматых небритых с кожаными ошейниками, но он всегда суеверно, будто предчувствуя, отводил сразу взгляд и теперь, пытаясь вспомнить, видел только неясные как через не протёртые окуляры бинокля фигуры. И от него будут так же отводить глаза. Или наоборот, смотреть в упор, дерзко и насмешливо, провоцируя. Как мальчишки с офицерского отделения в училище. Как старослужащие в части. Как они сами тогда, в Чёрном Ущелье, пятеро уцелевших из всей роты смотрели на пришедших им на смену. Грязные, закопчённые, небритые, в порванной до лохмотьев форме на чистеньких и отутюженных как с плакатов молоденьких новобранцев во главе с таким же чистеньким лейтенантом. И положение спас — а то бы быть беде: так напыжился лейтенантик — старослужащий сержант, против всех уставов скомандовавший отдать им честь. Лейтенант, а за ним его рота вздрогнули, вытянулись, взяли "на караул", и они тоже подтянулись и прошли к машине строем, чеканя шаг и отдавая честь смене. Интересно, из той роты хоть кто-нибудь уцелел, или их всех перещёлкали в первом же бою? А сержанты, они службу знают, получше любого офицера. Недаром, "на сержантах армия держится". Это им ещё в училище внушалось. Теми же сержантами, что гоняли их на плацу и стрельбах, и следили за их самоподготовкой по теории, и ловили на нарушениях распорядка, уча нарушать, не попадаясь. К выпускному курсу они становились союзниками и на прощальную пьянку звали их, не офицеров, конечно. Он и своего Сержанта хотел позвать. На выпуск и пьянку. Специально взял увольнительную за месяц до выпуска, короткую, на три периода, и, не заходя домой, сразу отправился в богадельню…

…Шёл дождь, и все сидели на маленькой тесной веранде. Сержант встал и подошёл к нему, как только он показался в дверях.

— Случилось что?

В голосе Сержанта было искреннее волнение, вокруг стояли, сидели, прохаживались, и он ответил, недовольно оглядываясь.

— Нет, всё в порядке.

— Чего тогда прискакал? — сурово спросил Сержант.

— Вот, — протянул он ему купленную по дороге пачку трубочного табака.

— Зря тратился, курить запрещено, забыл что ли, я ж тебе ещё в тот раз говорил, — рассердился Сержант, быстро оглядываясь, не видит ли кто.

— Обёртку возьми, — нашёлся он, — нюхать будешь. И пойдем куда.

— В дождь выходить запрещено, — хмыкнул Сержант, — чтоб не болели, — и, предупреждая его вопрос, — и в палату нельзя. Мы не лежачие. Ну, так что?

— У меня выпуск.

— Знаю.

— Придёшь?

Сержант вздохнул.

— Я уж думал. Но… не выпустят меня. Ты ж не сын мне. Вот если отец твой вызов мне сделает…

Сержант не договорил, безнадёжно махнув рукой, и он угрюмо кивнул. Обращаться к отцу с такой просьбой бессмысленно. Он вообще никогда отца ни о чём не просил, ему это и в голову не приходило. Сержант ещё раз огляделся, быстро и ловко содрал с пачки обёртку и спрятал её в рукав заношенного мундира, а пачку сунул ему в карман.

— Продай. Как это тебя на проходной с ней не замели.

— Я её не в руках нёс, — огрызнулся он, чувствуя, что может это себе позволить, и перепрятывая пачку под мундир. — Я её стрельбищному капралу отдам, он тоже трубку курит.

— Та-ак, — сразу посуровел Сержант. — Это ты что у него откупаешь? Чтоб он в твоей мишени дырок навертел?!

Он невольно рассмеялся. Как раз здесь у него полный порядок.

— Нет, он нас в свободное время пускает, обещал водный рикошет показать.

— Дело, — кивнул Сержант. — Слышал я о таком. Ладно, беги, а то опоздаешь. А выпуск… Придёшь потом, расскажешь, — и подмигнул ему, — когда проспишься…

…Он так и сделал. А что Сержант сказал: "твой отец", а не "мой брат" тогда как-то прошло мимо сознания. Это был третий раз. Да, тот, первый, потом после летних лагерей, перед выпускным, этот не в счет, в третий раз после выпуска, а в четвёртый, когда ему дали отпуск перед отправкой в Чёрное Ущелье. Конечно, им не сказали, куда их отправят, но и так было ясно. Такие послабления и вольности только у смертников: из Чёрного Ущелья мало кто возвращался живым, а целым ни один…

…Его направили в девятый корпус. К лежачим. Сержант, какой-то маленький, ссохшийся, в седой редкой щетине, морщинистая тонкая шея жалко, как у новобранца торчала из широкого ворота больничной рубахи. Он бы не узнал его, если бы медсестра, встретившая его у входа в корпус, строго проверившая его пропуск, но охотно позволившая ему подшлёпнуть себя по упруго торчащему из-под халата задику, пока они шли по коридору, не провозгласила от порога.

— Яшен Юрд, к тебе!

На "ты" и без звания. Палата на десять коек, и он сразу увидел, как на третьей во втором ряду зашевелилось, высвобождая из-под одеяла руки… это Сержант?! Но он сразу справился с собой и лицом, шлепком развернул хихикнувшую медсестру к двери, взял стоявшую у стены табуретку, подошёл и сел. Сержант смотрел на него слезящимися глазами и улыбался беззубым ртом.

— Здравствуй, — сказал он. — Это я.

— Вижу, не слепой ещё, — ответил Сержант. — Получил ещё нашивку?

— Получил, — кивнул он.

— А за что сняли?

— Не тому морду набил.

— И снова дали?

— Дали, — кивнул он, недоумевая, откуда Сержант всё знает. — Это тебе отец рассказал?

— Я сам вижу, — Сержант приподнял чуть подрагивающую руку, указывая на его воротник. — Пришил, спорол и снова пришил. А отец твой не приходил, нет…

…И снова "твой отец", а не "мой брат". И снова он не понял. И сейчас не понимает, а вспомнил и почувствовал: неспроста. Но тогда не задумался, и сейчас не до этого…

…- Давно?

— Ни разу.

Сержант сказал это так спокойно, что он на мгновение растерялся.

— К нам никто не приходит, — вдруг сказал лежавший на соседней кровати старик, до жути похожий на Сержанта, — мы никому не нужны.

— А ко мне пришли, — возразил Сержант.

— Ему просто больше не к кому идти, — возразил старик. — Смотри и запоминай, молодой. Если не погибнешь в бою, умрёшь здесь.

— Тьфу на тебя! — Сержант даже попытался плюнуть в сторону соседа. — Не слушай его. Ты куда теперь?

— Куда прикажут, — отшутился он, — вот, я конфет принёс. Они мягкие.

Сержант ухмыльнулся.

— Под подушку положи. На проходной сколько отсыпал?

Он подмигнул в ответ.

— Обошлось.

— Не оставит тебя отец в городе? — тихо спросил Сержант. — Можно же в учебку пристроить. Ты ж через бои уже прошёл, аттестат хороший, я помню. А то и в свою охрану мог взять.

Он молча мотнул в ответ головой.

— Куда всё-таки? — совсем тихо спросил Сержант. — Неужто…

— Нам водки вчера выдали, — так же тихо ответил он, — строевой, считай что, нет, и увольнительная свободно, девок прямо в казарму приводим.

— И ничего?

— Ничего, — угрюмо кивнул он.

— Значит, туда, — вздохнул Сержант и закрыл глаза, полежал так, с сочащимися из-под ресниц слезами.

Он молчал, сидя рядом. В палате слабо стонали, кряхтели, шуршали чем-то.

— Ты аккуратнее, — попросил, не открывая глаз, Сержант, — по дури не лезь.

— Не буду, — кивнул он.

— Я помню, как привезли тебя. Грязный был, тощий.

— Я и сейчас не жирный, — попытался он пошутить.

— Я помню, — продолжал своё Сержант, — а я поглядел, ну думаю, в этом кровь наша, нашего он рода. Ты выживи. Самое главное на войне не победить, а выжить. Кто выжил, тот и победил…

…Кто выжил, тот и победил. Попробуем, по-твоему, Сержант. Свет гаснет, ночь ему устраивают, а поесть перед темнотой не дали. На кого-то это, может, и действует, а на него… Постараемся, чтоб не подействовало.

А после дембеля он к Сержанту на кладбище пришел. Армейское кладбище там же, при госпитале-интернате. Зелёное поле, аккуратные ряды гипсовых, под камень, табличек. Звание, имя, фамилия, год рождения, год смерти. Таблички так тесно, что понятно: под ними не саркофаги, а простые урны с пеплом, а то и вовсе ничего. Уборщик показал ему нужный ряд… Уборщик… спутанные волосы закрывают лоб, неровная щетина на подбородке и щеках, в растянутый ворот старого свитера виден ошейник… Раб. Ошибся ты, старик на соседней койке, не лежать мне в этой богадельне и на этом кладбище. Где рабов хоронят, и хоронят ли вообще, никто не знает. А кто знает, то не говорит…

…На столе вперемешку переполненная пепельница, чашки и кружки из-под чая и кофе, тарелки с бутербродами и вяленой рыбой, пивные бутылки, растерзанные на отдельные листы газеты, исчерканные листы рукописей.

— Пойми, суть не в том, чтобы отыскать жареное! Даже горячее. Как кто-то кому-то набил морду в фешенебельном кабаке! Или с кем спит очередная пассия очередной высокопоставленной сволочи!

— Кервин!

— Извини, Мийра, но…

— Но дети слышат.

— Детям пора спать. Гаор, понимаешь, есть вещи, о которых все знают, или догадываются, но о которых не говорят. Вот это вытащить на свет, обнародовать…

— И пойти по политической статье?

— Смотря как подать.

Он сидит верхом на стуле и курит, а Кервин быстро роется в бумажном хламе, отыскивая что-то, какой-то очередной аргумент.

— Нет, Гаор, если аккуратно, аргументировано…

— Знаешь, какой аргумент в тюрьме? — перебивает он Кервина.

— А ты знаешь? Ты же не сидел.

— В тюрьме нет, — уточняет он. — А на гауптвахте приходилось. Так что знаю.

В приоткрытую дверь снова заглядывает миловидная женщина. Кем она приходится Кервину, не совсем понятно, но она ведёт его дом, воспитывает детей, Кервин зовёт её по имени и позволяет всякие вольности, например, вмешиваться в их разговор.

— Иду, — сразу кивает ей Кервин, и ему: — Я сейчас.

Кервин выходит, а он берёт свою бутылку с остатком пива. Хороший парень Кервин, но жареный петух его не клевал…

…Гаор медленно аккуратно потянулся, проверяя мышцы. Чёрт, с этим сдвинутым режимом совсем чувство времени потерял. Интересно, сколько он здесь? Кервин ему ничего не должен, оплата шла по факту опубликования, так что с Кервина ничего отец с Братцем не содрали. На квартире у него… кое-какие вещи, но это всё пустяки. Вот только… комплект парадной формы с наградами и нашивками. Это жалко. Все-таки кровью, и своей кровью заработано. По закону отец — полный владелец имущества бастарда. Так что вещи, остаток от аванса за квартиру и что ещё? Да, с ним должны были расплатиться в "Ветеране", он как раз сдал в журнал очередной кусок о боях за Малое Поле. Значит, ещё и это — всё передадут отцу. Странно, что его печатали в "Ветеране", хотя там он не безобразничал и не резвился, просто зарисовки "глазами очевидца". И сколько набирается? А не всё ли равно, расплатится он за год или десять лет, или не расплатится вообще, потому, как успеет помереть? Ничего это не изменит. И даже если бы он не демобилизовался по праву ветерана, а остался на контракте, ничего бы это не изменило, приехали бы за ним не в редакцию, а в казарму, и никто бы не заступился. Против власти не попрёшь — тут уже не Ведомство Юстиции, а Политическое Управление — самая серьёзная организация, или, как все называют, Тихая Контора, взятые туда исчезают без следа, и желающих поинтересоваться нет, говорили, что исчезают целыми семьями. Но рабами, как он слышал, Политуправление не занимается, уже лучше. Хотя кто теперь скажет, что лучше, а что хуже? Ладно, думал о рабах, значит, не отвлекайся.

Но мысли непослушно уходили в сторону, всё-таки воспоминаний накопилось… есть в чём покопаться…

…Адрес Жука он знал, и нашёл быстро, но чего-то медлил, стоя на углу и рассматривая большой многоквартирный дом. Здесь он никогда не был. В этом квартале, в таком доме, вообще в чужом доме. Отцовский дом и училище — вот и всё. Ну и куда их возили от училища. Наконец он решился, ещё раз обдёрнул и оправил форму и, чуть ли не чеканя шаг, пересёк улицу и подошёл к сияющей протёртым стеклом двери. Рядом с дверью коробка внутреннего телефона. Как и рассказывал ему Жук, он нажал кнопку, подождал, пока вспыхнет зеленая лампочка, и тогда набрал номер квартиры Жука. Трижды пискнул сигнал и женский голос спросил.

— Вам кого?

— Жу… — чуть не ляпнул он и тут же поправился, вовремя вспомнив имя Жука, — Стига Файрона, пожалуйста.

— Малыш, к тебе, — приглушенно позвала женщина.

И тут же радостный почти вопль Жука.

— Гаор, ты? Поднимайся!

Он даже ответить не успел, как лампочка погасла, и щёлкнул, открываясь, замок…

…Был Жук доверчивым щенком, ничто его ничему не учило, таким видно и за Огнём останется…

…Жук жил на пятом этаже и ждал его у открытой двери. Он сразу увидел, что Жук по-домашнему, в штатских брюках и майке с тигриной мордой во всю грудь, очки блестят и даже отливают радугой, рот расплылся в улыбке.

— Молодец, что пришёл! — встретил его Жук. — Заходи! Я знал, что ты придёшь! Тебя на сколько отпустили? До вечера?! Вот здорово! Мама, отец, это Гаор, я говорил о нём, Сажен, смотри, кто пришел, Сай, Силни, правда, здорово! Тётя, это Гаор!

Его сразу окружило столько людей, веселых, смеющихся, о чем-то спрашивающих его, что он не сразу разобрался, кто кем приходится Жуку, а Жук шумел как первокурсник, хотя они уже на третьем. Наконец, разобрались. И тут открытия посыпались одно за другим. Ну, отец Жука, понятно, но почему его представили матери, а Сай и Силни — сёстры Жука, а тётя… мать Сажена и Силни, так Сажен — бастард? А что он здесь делает? И почему женщины говорят на равных? Женщине вообще положено помалкивать, даже бастард выше законной дочери, потому что он мужчина, а она женщина. А Сай… Мать Сай… нет, у Сай уже свой ребёнок, и Жук гордо хвастается своим племянником. Сын дочери-бастарда — племянник законного сына?!

— Понимаешь, то я был самым младшим, а теперь, — радуется Жук, — теперь я дядя! Представляешь?!

— Да не трещи ты, — смеётся Сажен, высокий очень похожий на отца Жука, парень лет двадцати с небольшим в форме спасателя. — Ты ж ему продыху не даёшь.

Это бастард так разговаривает с законным?! Ну, понятно, почему Жук такой. А чудеса продолжаются.

— Не тушуйся, парень, — одобряюще улыбается ему старик, которого все называют дедушкой, и который тоже оказывается бастардом, а отцу Жука приходится дядей.

Но после смерти отца бастард свободен. Или и здесь клятва? Спросить он не успевает, потому что его сажают за общий стол, рядом с Жуком и начинается шумный весёлый и немного бестолковый не то обед, не то второй завтрак. И женщины сидят тут же, и все на равных.

— Ешьте, ребята, — наперебой подкладывают им на тарелки мать и тётя, Сай и Силни.

— Давайте, давайте, — кивает дедушка, — голоднее курсанта только курсант в отпуске.

— Точно, дед! — хохочет Сажен.

Отец Жука поправляет очки, в такой же оправе, но стекла заметно толще, чем у Жука, и расспрашивает его об училищной библиотеке. Общий ли доступ, или у разных отделений разные фонды. И у него вырывается.

— Мне Жук с офицерского таскает.

— Жук? — удивляется мать, подкладывая ему запеканки.

— Это меня так прозвали, — объясняет Жук. — Гаор придумал.

— А почему? — спрашивают в один голос Сай и Силни.

И он, густо покраснев: к нему так отнеслись, а он… но всё же объясняет.

— Из-за очков. Они — как глаза у стрекозы, когда он в подшлемнике.

— А что? — смеётся Сажен, — похоже.

Все смеются, и он переводит дыхание. Кажется, обошлось…

…И Кервин такой же. Чистокровный, не желающий заноситься перед полукровкой. Или это норма, а Юрденалы — выродки? Жаль, угораздило родиться у Юрденала, и теперь ничего не изменишь. Надо думать о рабах, а не хочется. В ту неделю, и неделю перед выпускным курсом, он, считай, каждый день приходил к Жуку, переодевался в штатское, благо они с Жуком одного роста, чтобы дед мог их свободно провести в Центральный Музей, где работал реставратором. Или отец Жука водил их на концерт, в театр, да, перед выпускным отец разрешил ему приходить после десяти вечера, и он смог попасть в театр. Или сидели в комнате Жука, смотрели книги, Силни хорошо играла на гитаре и пела. Когда приходил Сажен, они пели втроём. Жуку обычно велели молчать и не портить песню. Однажды Сай принесла своего малыша, и он, да, впервые увидел так близко младенца, а его и Жука учили пеленать и нянчить.

— Всё в жизни пригодится, — смеялась мать Жука.

И был как-то разговор с дедом. Ему всё-таки хотелось узнать и понять, как так получилось.

— Все люди разные, и семьи разные, — улыбнулся дед. — Дело прошлое.

— Вы дали клятву? — не выдержал он.

— Зачем? — удивился дед. — Просто детей много, содержание получилось маленькое. И хотели бы дать больше, да взять неоткуда. Вот в складчину и учили всех, одного за другим.

— Жука в военное, значит… — догадался он.

— Правильно, — кивнул дед. — На что другое большие деньги нужны. А тут удалось, всё-таки старая семья, кое-какие связи сохранились.

— Но Жук не военный! — вырвалось у него.

Жук был тут же, но не обиделся, а кивнул, соглашаясь с очевидным, и очень серьёзно сказал.

— Общевойсковое даёт фундаментальную подготовку. Были бы мозги наполнены, а использование на моё усмотрение. Так, дед?

— Всё так, — кивнул дед и внимательно посмотрел на него. — Лишних знаний не бывает.

— А на законе божьем нам говорили, что многое знание умножает печаль, — рискнул он возразить.

— Там вера, — просто объяснил отец Жука, — а мы говорим о знаниях. Надо знать, чтобы иметь возможность выбора.

— И Сажен выбрал спасателей? Или вы так решили?

— Он сам решал. А выбор у него был.

Он уже пожалел, что упомянул Сажена: тот как раз тогда уехал на лесные пожары и третий день не звонил…

…Чёрт, бывают же нормальные семьи! Не то, что у него. Потом он, уже демобилизовавшись, посидел в библиотеке, почитал. Нашёл семью Жука — Файронтал — учёные, книжники, художники, а старший сержант-спасатель Сажен Файр погиб. Разбирая развалины, напоролся на бомбу, и тварюга сработала. Одна мясорубка…

Медленно разгорается свет, высветляя тускло-серые стены, такой же пол и потолок, даже параша под цвет. Быстро "ночь" прошла. Сейчас-то хоть дадут пожрать?

Медленно со скрипом и лязгом открылась дверь, и в глаза ему ударил ослепительно-жёлтый, яркий до белизны свет. Он невольно вскочил на ноги и зажмурился.

— Выходи.

Всё ещё зажмурившись, он шагнул вперёд и налетел на стену. С третьей попытки он попал в дверь.

— Руки за спину. Вперёд.

Ноги спотыкаются, вдруг онемевшие ступни цепляются за стыки между плитами, но слёзы уже не текут, и он осторожно приоткрывает глаза.

— Голову книзу, — равнодушно командуют сзади. — Направо.

Идти уже легче, но лестницу он может и не осилить.

— Стой.

Перед ним решетчатая дверь. Лифт?

— Заходи.

Тесная как шкаф-стояк клетка кабины ползёт вверх через освещённые полосы коридоров и тёмные почти такие же толстые полосы перекрытий. Значит, он был в подвале? Однако мощное сооружение. А снаружи таким Ведомство Юстиции не смотрится. "Если на клетке слона увидишь надпись — буйвол, не верь глазам своим". Лязгнув, кабина останавливается, дверь открывается как сама по себе.

— Выходи.

Надзиратель другой, а голос такой же.

— Вперёд.

Пол не бетонный, вернее покрыт блестящим, как линолеум материалом под паркет. Это хорошо, а то ноги стали мёрзнуть.

— Стой.

И пока надзиратель отпирает перед ним простую деревянную дверь, он видит себя в высоком узком зеркале рядом с дверью. Вернее, больше там отражаться некому. Это он. Высокий, худой, в расстёгнутой почти до пояса когда-то светло-клетчатой рубашке, мятых грязных брюках, сваливающихся с впалого живота, грязно-бурые спутанные волосы торчат во все стороны, падая до середины лба, вокруг воспалённо блестящих глаз тёмные круги, обмётанные белой коркой губы, короткая тёмная щетина вокруг рта. Хорошо же его обработали. Мастера.

— Заходи.

Небольшая, тесная от множества таких же оборванцев комната, три двери, четвертая за спиной.

— Лицом к стене. Не разговаривать.

Прямо перед глазами оклеенная обоями "под дерево" стена. Гладкая, матовая. И тишина. Только дыхание множества людей, да шаги надзирателей.

Гаор осторожно скосил глаза. Кто соседи? Справа прыщавый мальчишка лет семнадцати: вместо щетины отдельные волоски на подбородке, похож на рыночного мелкого шулера, шпана. Слева…

Рассмотреть он не успел. Потому что сзади щёлкнули, стягивая запястья, наручники, тяжелая жёсткая ладонь легла ему на плечо и развернула от стены. Молча, его толкнули к дальней двери. От толчка он пробежал эти несколько шагов и выбил бы дверь своим телом, но его придержали, открыли перед ним дверь и провели в неё, держа сзади повыше локтя.

В этой комнате было окно! И он сначала увидел его, ясно-синее небо, лёгкую, просвечивающую дымку небольшого облака и птицу, как специально именно сейчас взлетевшую и мгновенно прочертившую синеву своим полетом. Он не отводил глаз от окна и смотрел только туда, пока его, по-прежнему держа сзади, устанавливали на положенное место.

— Стоять. Не разговаривать.

Лопатками и затылком Гаор ощутил стену и очнулся. И огляделся.

Посередине длинный стол. На нём… его вещи. Он узнал купленный на дембельские "всесезонный" плащ, полученную на ветеранской раздаче старую кожаную куртку, костюм, что получил после выпуска — значит, и из отцовского дома все вещи привезли — аккуратно сложенную наградами наверх форму, наручные часы, бритвенный набор в коробке, купленную на распродажах какую-то посуду — это он пытался устроить себе хозяйство, даже не зная толком, как это делается, ещё что-то и… две пухлые небрежно перевязанные папки. Его записки, его рукописи. Их-то зачем?!

А потом он увидел людей.

Слева на небольшом возвышении за столом с разложенными бумагами полковника юстиции, кажется, того самого, справа сержанта юстиции у двери, и напротив сидящих вдоль стены под окном… зрителей? Свидетелей? Да нет. Вон отец, в полной форме, со всеми наградами, нашивками, звёздами. Награды не колодкой, в натуре. Если шевельнётся, зазвенит как праздничное дерево, но отец неподвижен, смотрит прямо перед собой. Рядом Братец, в "цивильном", дорогом переливчатом костюме, замшевые ботинки, в галстуке и запонках настоящие бриллианты, так же блестит гладко выбритая голова, даже брови подбриты в ниточку. Тоже пытается сидеть неподвижно, но не получается, ёрзает, кривит губы, брезгливо гримасничает. Ну, с ними понятно, а остальные кто?

И тут его как ударило. Он с трудом удержал лицо. Потому что узнал всех. Арпан и Моорна из редакции, ну да, женщине одной прийти нельзя, Арпан держит Моорну за руку, успокаивая и удерживая от необдуманной выходки, на которую Моорна вполне способна. Дальше трое в форме. Ветераны. Сало, Малыш и Вьюн, двое рядовых и младший сержант из его взвода, ещё по Чёрному Ущелью. Малыша посадили посередине, но если что, Салу и Вьюну его не удержать. Они-то чего, полюбоваться на своего старшего сержанта пришли, что ли? Не похоже на них. А узнали откуда? И… и самое страшное. Жук! Стиг Файрон. В строгом костюме, с умеренно вольнодумным ёжиком чёрных волос, начинающий, но талантливый, как он слышал, адвокат. Вытащил из портфеля и разложил на коленях бумаги, блокнот и карандаш наготове, очки воинственно блестят. Жук, очнись, ничего ты не сделаешь, не перешибить тебе генерала спецвойск, самого Юрденала, всё по закону, Жук, уйди, не надо тебе, не хочу я, уйдите, ребята, не добавляйте мне…! Всё это Гаор прокричал молча, про себя, не шевельнув ни одним мускулом, не показав, что не то что узнал, а что увидел их. Нет никого здесь, только небо за окном. Туда и смотрит, только это и видит.

— Слушается дело о заявлении Яржанга Юрденала, — ровным монотонным голосом заговорил полковник юстиции.

Это он уже один раз слышал. Гаор смотрел на небо, и слова полковника скользили мимо сознания, отзываясь слабым эхом где-то внутри под черепом.

— Заседание открытое.

— Я протестую, — взвизгивает Гарвингжайгл.

— Отклонено.

Перечисление проигранных Гарвингжайглом Юрденалом, Наследником рода Юрденалов, родовых реликвий и ценностей в денежном исчислении на день проигрыша…

Мерно двигает челюстью, гоняя во рту незажжённую сигарету, Малыш. Почему полковник не остановит его? Это не нарушает порядка или не хочет связываться с высоченным соответствующей комплекции ветераном? Шутили, что в строю после Малыша надо ещё пятерых вставлять для равномерности понижения строя.

Тёмные глаза Моорны не отрываются от исхудавшего застывшего лица Гаора, и только твёрдая тёплая рука Арпана удерживает её, чтобы не сорваться и не вцепиться ногтями в наглые глазёнки младшего Юрденала: эта гнида ещё смела ей подмигивать, когда они входили и рассаживались.

Перечисление статей и пунктов, на основании которых…

Шуршит по бумаге карандаш Стига. "Как же великолепно держится друг. Во что его превратили, похоже, всю неделю били, и несмотря ни на что держится. Я специально предварительно посетил несколько подобных заседаний. Но там уголовники, по судебному решению. Убийца четырнадцати человек визжал и ползал на коленях, там бились в истерике, падали в обморок крепкие сильные мужчины, не боявшиеся ни крови, ни смерти… Гаор, друг, я сделаю всё, всё что смогу".

Зачитывается решение…

Неподвижен генерал, привычно сохраняя идеальную выправку. "Чёрт бы побрал этого законника, превратил обыденную рутину в спектакль, теперь пойдут сплетни. Карьера и так встала, так ещё и это. Но другого выхода не было, Игровая Компания — не по зубам, её правление не ликвидируешь в случайной перестрелке, и связи там очень серьёзные. Вот же не повезло, хуже нет на такого буквоеда напороться."

Поводов для кассации не усматривается, решение приводится в исполнение…

— Яржанг Юрденал, имущество бастарда является вашей собственностью. Ваше решение.

— Продавайте.

— Да, всё продать, всё!

"И большой тебе прибыток от моего шматья, Братец? Награды тоже продадут?"

И словно услышав его непроизнесённое, монотонный голос полковника продолжил:

— Награды и знаки различия продаже не подлежат и передаются для утилизации. Приступайте.

Сержант юстиции подходит к столу и ловко — явно ему не впервые — снимает награды, срезает нашивки и сбрасывает их в коричневый бумажный пакет.

— Есть ли желающие приобрести что-либо из вещей сейчас?

— Да, — твёрдый голос Арпана. — Желаю приобрести эти папки и их содержимое. Сколько?

— Нет, — столь же твёрдый голос генерала. — Это к утилизации.

— Приоритет решения за Яржангом Юрденалом. К исполнению.

Папки отправляются в пакет к нашивкам и наградам.

— Больше желающих нет? Приступаем к оформлению.

В комнату вошли трое в форме Ведомства Учёта Несамостоятельного Контингента — Рабского ведомства. Быстро и ловко усадили Гаора на принесённый с собой табурет и один, рядовой, встал за его спиной. Разворачивается специальный переносной столик, раскладываются инструменты, пузырьки, разматывается провод, и с мягким чмоканьем входит в розетку вилка. Лейтенант надевает резиновые перчатки. Рядовой хватает Гаора за волосы надо лбом и за них запрокидывает ему голову, придерживая другой рукой за плечо.

— И что тут у нас? — весело спрашивает лейтенант.

— Звезда на пять лучей, — скучно отвечает полковник.

Лейтенант перебирает инструменты.

— Впервые понадобилось, — объясняет он заминку, — при мне ни разу не пользовались. Ага, вот она. Чистенькая, похоже, ни разу в деле не была, вот и обновим.

Он подсоединяет к нужному стержню провод. Смачивает ватку и протирает ею покрытый каплями пота лоб приговорённого. Запахло спиртом.

"Не закричать, только не закричать… Это не больно, не больнее осколочного, и пулевого, и каменного мешка в завале…"

Странно, вроде Гаор окружён со всех сторон, но всем отлично видно, как на его лоб над бровями другой ваткой наносится синее пятно и к нему приближается соединённый с проводом стержень с рельефной пятилучевой звездой на торце.

Гаор не закрыл, не отвёл глаз. Он выдержит, должен выдержать, отступить — погибнуть, надо выжить, кто выжил, тот победил…

Лейтенант плотно прижал, почти воткнул стержень в синее пятно и щёлкнул выключателем. Раздалось тонкое жужжание как от электробритвы.

Гаор молчал, только от прокушенной нижней губы поползли по подбородку, застревая в щетине, две красные струйки.

Лейтенант выключил татуировочный штамп, стер спиртом остатки краски и полюбовался результатом. На покрасневшей коже чётко выделялись пять расходящихся из точки лучей. Гарвингжайгл вдруг шумно со сладострастным всхлипом сглотнул. На мгновение скосил на него глаза жующий свою сигарету Малыш, да еле заметно поморщился стоявший у двери сержант юстиции.

Лейтенант уступил своё место напарнику. Рядовой, по-прежнему удерживая голову Гаора за волосы, другой рукой сдёрнул с его плеч рубашку, практически оголив до пояса, и снова взял за плечо. Второй лейтенант взял со стола тёмную, шириной в полтора пальца полосу, помял её, проверяя упругость.

— Триста двадцать один дробь ноль ноль семнадцать шестьдесят три.

— Принято, — отозвался полковник, делая пометку в бумагах.

Полоса окружает основание шеи, концы накладываются друг на друга, вставляется шпилька, и специальные щипцы намертво скрепляют её. Ошейник надет.

Лейтенант повертел его, проверяя, как скользит по коже — достаточно плотно, чтобы не снять, и свободно, чтобы не мешал дышать и есть, — и кивнул рядовому. Тот отпустил голову и плечо новообращённого раба, поправил на нём рубашку, поднял и поставил, прислонив к стене. Потом они так же быстро и ловко собрали всё и ушли.

В комнате очень тихо. Вздымалась и опадала грудь Гаора, но его дыхания не было слышно. Так же неподвижно и молча сидели остальные, и стоял у двери сержант.

— Оформление закончено, — сказал полковник.

Но молчание продолжалось, никто не шевельнулся.

— Вот! — вдруг визгливо крикнул Гарвингжайгл.

Все вздрогнули и повернулись к нему.

— Вот, теперь ты на своём месте, грязный ублюдок! Полукровка вонючая!

Сидевший рядом генерал, чуть заметно покосился на него, и он замолчал, как подавился. Сержант юстиции посторонился и открыл дверь, кивком показал Гаору, что тот должен идти. Гаор, единственный, словно и не заметивший вопля Гарвингжайгла, оттолкнулся от стены скованными руками и шагнул к двери. Звонко щёлкнули каблуки: трое ветеранов вскочили и вытянулись в струнку, вскинув ладони к козырькам в прощальном салюте. Но Гаор был уже у двери и шагнул в неё, не обернувшись.

Полковник закрыл папку, и этот тихий щелчок окончательно разрушил тишину. Быстро собирал свои бумаги Стиг Файрон, Арпан обнял тихо плачущую Моорну за плечи и мягко поставил её на ноги. Зазвенев наградами, встал Яржанг Юрденал, и тут Гарвингжайгла прорвало.

— Подумаешь, ветеран! — вдруг заорал он. — Сиделец из Чёрного Ущелья, отсиделся в пещере, хорёк норный! Вонючка армейская!

Раздалось громкое сопение, и Малыш, до этого оцепенело глядевший на закрывшуюся за Гаором дверь, развернулся и медленно пошёл на Гарвингжайгла. Вьюн и Сало с двух сторон повисли на нём гирями, что-то быстро шепча, но это явно не остановило бы его. Гарвингжайгл замолчал и попятился. У Арпана заблестели глаза, он отпустил Моорну и стал заходить сбоку, отрезая Гарвинжайгла от сержанта.

— Стой! — вдруг гаркнул Стиг.

Малыш недоумённо посмотрел на него.

— Рядовой, смирно! — тем же "строевым" голосом продолжил Стиг.

Малыш привычно вытянулся, открыл рот, но сказать ничего не успел.

— Вынь мозги из задницы! — приказал ему Стиг и добавил такое, что вся троица ветеранов широко ухмыльнулась и расслабилась.

Яржанг Юрденал с интересом посмотрел на "штафирку", столь виртуозно владеющего армейским жаргоном.

— Гарвингжайгл Юрденал, — вдруг раздался голос полковника, — в пределах моей компетенции я налагаю на вас штраф за высказывание неуважения к армии. В виду вашего банкротства, выплата штрафа возлагается на вашего отца Яржанга Юрденала. Стиг Файрон, на вас налагается штраф за употребление вульгарных выражений в присутственном месте.

Стиг повернулся к полковнику и вежливо склонил голову, блеснув очками.

— Разумеется, полковник. Приношу свои извинения.

Сержант подошёл к полковнику, взял штрафные квитанции и вручил их Яржангу и Стигу.

— Касса на первом этаже, — сказал полковник. — Сержант, готовьте следующее дело.

Юрденалы вышли первыми. Моорна непроизвольно брезгливым жестом подобрала юбку, когда они проходили мимо неё.

— Вы остаётесь на следующее слушание? — спросил сержант.

— Нет, благодарим вас, — ответил за всех Арпан. — Идём, Моорна.

За те несколько мгновений, пока они говорили с сержантом, Юрденалы ушли к лифту, а они все вместе пошли в другую сторону, к лестнице, избегая даже случайного столкновения.

— Штраф большой впаяли? — спросил на лестнице между этажами Вьюн.

Лестница была пуста: все предпочитали пользоваться лифтами, но Стиг ответил подчёркнуто официально.

— Строго в соответствии с законом.

— Понятно, — кивнул Сало.

Арпан и Моорна шли впереди, а они все четверо сзади. Вьюн переглянулся с товарищами и спросил.

— Ты где так загибать научился?

— В общевойсковом училище, — усмехнулся Стиг, — меня перед самым выпуском выгнали.

— Это ты… — Малыш перевел дыхание, — с ним?

— Да, — твёрдо кивнул Стиг. — Мы однокурсники. И друзья.

— Понятно, — повторил Сало. — Только он там, а ты…

— Там же где и вы, — огрызнулся Стиг, — его сослуживцы.

— Однополчане, — поправил его Вьюн.

— Тем более. Много мы ему поможем, если в соседней камере окажемся.

— А можно помочь? — порывисто обернулась к ним, едва не упав, Моорна.

Стиг вздохнул.

— Очень трудно. Поводов для кассации нет. Всё строго по закону. Официально… пока не вижу вариантов.

— А если выкупить, — вдруг предложил Малыш, — шумнём ребятам, скинемся. Наберём…

— И станешь его хозяином? — перебил его Сало. — Не дури, Малыш, ты ж его знаешь, он первый тебе морду за такое набьёт.

— Тебе можно набить морду? — весело удивился Арпан, стараясь разрядить обстановку и перевести разговор.

— Он может, — шумно вздохнул Малыш.

"Ему ты позволишь", — мысленно уточнил Стиг.

Они уже были на первом этаже, и он стал прощаться.

— Мне ещё штраф платить.

— Если много, — начал Вьюн, — это ж ты из-за нас.

Стиг шёпотом — вокруг сновали посетители, служащие, охрана — объяснил ему, куда следует засовывать глупый язык, сказал Арпану, что непременно заглянет к ним в редакцию, и независимо помахивая портфелем, не спеша, пошёл платить штраф. Конечно, хотелось бы посмотреть, как платит штраф за высказанное сыном-банкротом неуважение к армии генерал спецвойск Яржанг Юрденал, но спецвойска не любят свидетелей — это раз, они все и так "засветились" в генеральских глазах — это два, и надо кое с кем переговорить из отдела утилизации по поводу рукописей Гаора — это три. Да, рукописи, безусловно, важнее зрелища генеральского унижения. И любой скандал сейчас только повредит Гаору — это четыре.

Гаора провели через комнату ожидания приговора, опять по тому же коридору к лифту. Наручники не снимали, и боль в запястьях смешивалось с болью на лбу и шее. Шёл он сам и даже не спотыкался, но его всё равно не так вели, как придерживали, молча, направляя на поворотах. Воспалённо горели глаза и горло, временами становилось трудно дышать, но сознания он не терял. Не дождутся они, чтобы он в обмороки падал!

Его втолкнули в клетку лифта и долго опускали вниз. Он следил глазами за проплывающими мимо полосами этажей, но даже не пытался считать. Это уже неважно. Куда надо, его отведут. Чёрт, как зудит лоб, и шея, и всё тело чешется, ну да, там же тоже отрастает. Гаор старался думать о чём-нибудь, лишь бы не вернуться в тупое оцепенение первых суток одиночки. Чтобы выжить, надо видеть на триста шестьдесят градусов, слышать, как по ту сторону фронта заряжают пушку, кожей чуять приближение бомбардировщика. Огонь любит только тех, кто любит себя. Помоги себе сам, тогда и Огонь поможет.

Лязгнув, остановился лифт, открылась дверь, и он сам перешагнул через порог в очередной казённо светлый и чистый коридор. Бледный, будто никогда не бывал на солнце, немолодой сержант с ярко-зелёными петлицами Рабского Ведомства достал из проволочного кармана на стене лифта листок, прочитал и молча, повернув Гаора за плечо, сверил номер на ошейнике с записью.

— Всё правильно. На отправку, — и подтолкнул его к стоящим вдоль стены людям, скованным за наручники общей цепью.

— Ровно двадцать, — доложил рядовой, пристегнувший Гаора к общей цепи. — Комплект, сержант.

— Отправляй.

— Вперёд, марш.

Лязгая, задёргалась цепь. "Не в ногу идут", — сразу сообразил Гаор. Ладно, не его это дело, команды "Взять ногу!" — нет, так что… пойдем по-вольному. У него непроизвольно дрогнули в усмешке губы: так нелепы здесь эти обычные, памятные по училищу слова. И боль в прокушенной губе заставила очнуться. Перед ним высокий прихрамывающий на правую ногу мужчина в клетчатой, как и у него, дешёвой рубашке и мятых костюмных брюках, скованные руки сжаты в кулаки, на пальце татуировка — кольцо. Значит, уголовный, по приговору. Ну а других здесь быть и не может. Волосы у переднего чёрные как у чистокровного и короткие, то ли не успели отрасти, то ли не полукровка. Но разве чистокровных обращают?

— Стой.

Впереди лязгая, распахивается дверь.

— К отправке.

— Где сопроводилка?

— Держи.

— Ещё две ездки и сменяемся.

— Наконец-то.

— Минк, идем в пивную?

— Сегодня не могу.

— Чего так?

— Ну, как знаешь.

— Подай правее, мне не развернуться.

Они шли по подземному гаражу сквозь этот обычный рабочий шум мимо фургонов-перевозок. Шофёры, механики, охрана, чиновники, рядовые и сержанты, в форме и в штатском… Конвейер — вдруг понял Гаор. Это не отдельные случаи, а отработанный, отлаженный конвейер.

— Стой.

— Загружай.

— Пошёл.

Их отстёгивали от цепи, вталкивали в машину и рассаживали по скамейкам вдоль бортов, ловко пристёгивая специальными скобами за наручники. Гаор стоял последним и оказался у самой двери.

— Закрывай.

Захлопывается дверь.

— Поехали.

Глядя вверх, на затянутый решёткой, а поверх неё сеткой открытый люк в потолке, Гаор ждал.

Проехали под лампой, второй, остановка… на выезде, и вот оно — небо! Он вдохнул всей грудью, преодолевая боль, проталкивая внутрь стоявший в горле комок.

— Где едем? — спросил вдруг кто-то.

— А то не знаешь куда? — ответили ему.

Кто-то выругался, ещё кто-то всхлипнул и заплакал. Гаор молча смотрел в проплывающее небо, мутное, то ли от частой сетки, то ли от набежавших облаков. Но хорошо, что люк открыт, а то и задохнуться недолго. Но они нужны живыми, так что… Ехали быстро, и ветер бил его по лицу, трепал волосы, выдавливая и тут же высушивая слёзы.

— Я чистокровный, они не имели права…

— Раньше надо было права качать…

— Пошли вы…

Разговаривали привычно тихо, вполголоса. Битые. Но и рабство по приговору за кражу булки не дадут. Ну, всё, вот теперь всё. А Кервин не пришёл. Почему? Не захотел, побоялся? Интересно, парни откуда узнали? Известили? Кто? Наверняка, Кервин. И Жука он. Про Жука сам ему как-то рассказал, и Кервин загорелся, чтобы Жук у них по проблемам законности выступил. Обещал свести, да всё недосуг было. Теперь они без него. Ну, про Жука понятно, а парни… Обалдуи, вздумали ему прощальный салют отдавать. Как бы им за это солоно не пришлось, придерутся и, ну, не трибунал, а льготы ветеранские могут урезать. Тот же гадёныш вой подымет, а генерал не откажет. Он впервые про себя не назвал их отцом и братом. И поймав себя на этом, улыбнулся.

— Чего лыбишься? — спросил сосед.

— Тебя не спросил, — ответил Гаор, не поворачивая головы.

Ставить себя сразу надо, исправлять всегда трудно.

— Ты того… — сосед не договорил, угрожая не словами, а интонацией, что всегда действует лучше слов.

— Ты тоже не этого, — посоветовал он таким же намёком.

Машина мелко затряслась, как переезжая через рельсы. Если он ничего не путает, то уже недалеко. Рабское Ведомство за складами. Там и железная дорога, и шоссейки. На склады ему как-то приходилось ездить, ещё в училище. Он не пошёл в увольнительную, и каптенармус взял его с собой за амуницией. Его и ещё двоих, тоже оставшихся, нет, оставленных на выходной в казарме. И когда уже служил, тоже случалось. Он помнит: целый город. Вот и опять затрясло, в пятый раз. Пятая колея.

— Склады что ли?

— Они.

— Значит, скоро.

— Бывал уже?

— Или торопишься?

— Не бойсь, не опоздаем.

Кто-то даже рассмеялся, но тут же поперхнулся и закашлялся. И кашлял долго, надсадно, с хриплым бульканьем.

Под этот кашель они и доехали.

Выгружали их опять в подземном гараже. Отстегнули, вывели, поставили вдоль стены.

— Не оборачиваться. Не разговаривать.

У Гаора ощутимо мёрзли ноги, да и остальные потихоньку переминались на цементном полу. Вышел он первым и стоял с краю, но у надзирателей, видно, свои расчёты, потому что из строя выдёргивали не подряд, а по какому-то своему выбору. Наконец ткнули дубинкой в плечо и его.

— Ты. Пошёл.

У стола сержант с зелёными петлицами, на столе бумаги, рядом на полу корзина с наручниками. Сержант молча проверил номер на его ошейнике, приподнял ему волосы и долго разглядывал клеймо. Потом листал бумаги, что-то вычитывал. Он равнодушно ждал. Его ни о чём не спрашивали, а даже до училища, ещё Сержант ему объяснил, что лезть с пояснениями — это только себе вредить. Наконец сержант принял решение.

— В седьмую.

С него сняли наручники — руки сразу бессильно упали вдоль тела, отозвавшись болью в плечах — и скомандовали.

— Руки за спину. Вперёд.

Потом Гаор много раз думал, что заставило сержанта сделать этот выбор. Потому что долгое раздумье, листание справочников и списков и решение поместить его именно в седьмую камеру, спасло его. Если не сохранило жизнь, то от многих колотушек и неприятностей избавило. Чем бы ты ни руководствовался, старший сержант Рабского Ведомства на первичной сортировке в Центральном Накопителе — Большом Отстойнике по-простому — сочувствием или трезвым расчётом, нежеланием портить товар перед продажей или солидарностью с ветераном — на мундире сержанта теснились нашивки за ранения и бои, но спасибо тебе. Но понял это Гаор потом, а оценил ещё позже.

Здесь лифтов не было. Его спустили на два пролёта по обычной лестнице, открылась решетчатая дверь, и перед ним неожиданно шумный, заполненный гулом множества голосов коридор.

— Вперёд.

Слева глухая стена, справа решетчатые стены камер. За решётками оборванные, лохматые, небритые, в ошейниках… Некоторые стоят у решёток, с интересом разглядывая проходящих, а многие и голов не поворачивают, занятые своими делами.

— Стой.

Надзиратель откатывает дверь.

— Заходи.

Он медлил, и ему помогли пинком в спину. За спиной лязгнул, отгораживая его от прежнего мира, замок.

— Ребя, новенький!

Его сразу окружили, и он инстинктивно прижался к решётке, пытаясь прикрыть спину, получил несильный, но ощутимый укол как от тока и невольно шагнул вперёд.

— Эй, паря, ты чего?

— Да он новик, лоб красный!

— Ребя, обращённый!

— Слон, обращённого сунули!

Что прирождённые не ладят с обращёнными, он узнал позже, а о причинах этой вражды не так узнал, как сам потом догадался, и в драках участвовал на стороне прирождённых. А тогда просто почуял грозящую опасность, и попытался поднять, прижать к груди сжатые кулаки, но онемевшие от наручников руки плохо слушались, а рабов было слишком много.

— Ща мы его…

— В параше купнём!

— Точно!

— Давай его сюда!

— Ребя, а рыжий он чего?

— Ублюдок всё равно…

— Ща мы тебя, тварь ублюдочная…

— Слон, клеймо ему посмотри, ворюга или мочила.

— Один хрен, в парашу его.

Стиснув зубы, он молча отбивался, но его скрутили, поставили на колени и, больно схватив за волосы надо лбом, запрокинули голову. И огромный, чуть ли не больше Малыша раб, которого остальные называли Слоном, сопя навис над ним. От боли и обиды — на колени его никогда не ставили — у него выступили слёзы, и он зажмурился, чтобы не показать их.

— Чегой-то не пойму, — прогудел над ним Слон.

— А ну, к свету поверни!

— Эй, ребя, кто такое видел?

— Ни хрена себе!

— Это чтой ж такое будет?

— Эй, Седого кликнете.

— Седой, глянь, чего такое?

— Ну-ка, — прозвучал над ним спокойный и чем-то отличный от других голос. — Действительно, странно, никогда не видел. Эй, парень, открой глаза.

Его по-прежнему держали, но, уже не причиняя боли, и он открыл глаза. И увидел продолговатое от худобы лицо с еле заметной короткой седой щетиной у рта и на подбородке, седой короткий ёжик, не закрывающий лоб, и на лбу посередине над бровями синюю татуировку клейма. Круг и в кругу звезда в три луча.

— Когда клеймили?

— Сегодня, — прохрипел он.

— Статья?

Он назвал намертво впечатавшийся в сознание номер.

— Не слышал, — пожал плечами Седой. — А словами.

— Я бастард. Наследник проиграл родовые ценности, и меня продали в уплату долга.

Сказал и сам удивился, что удалось сказать так легко и внятно.

— Он проиграл, а тебя продали! — присвистнул кто-то.

— Седой, бывает такое?

— Я слышал о таком, — медленно кивнул Седой. — Но это было очень давно. Неужели этот закон не отменили?

Он промолчал.

Его отпустили, но он по-прежнему стоял на коленях, запрокинув голову.

— И что за семья? — спросил Седой.

— Юрденал.

— Яржанг Юрденал? Спецвойска?

— Да.

— И ты его бастард? — удивился Седой и кивнул. — О нём я слышал. Этот мог.

Седой повернулся к Слону и сказал несколько непонятных незнакомых слов. Все зашумели, но уже явно доброжелательно, а Слон кивнул.

— Ладноть.

— Вставай, — улыбнулся ему Седой. — Пойдём, определим тебе место.

Он встал и пошёл за Седым.

Нары в камере шли в два яруса вдоль дальней стены. Не помещавшиеся на нарах спали вдоль боковой стены прямо на полу. Третью стену, где располагались параша — углубление в полу с автоматическим стоком — и в шаге от неё кран, из которого капала вода, собираясь в небольшой раковине, не занимали. У крана сыро, у параши — позорно. Четвёртая стена — решётка.

Седой подвёл его к нарам.

— Вот сюда. Подвиньтесь, ребята.

Двое показавшихся ему на одно лицо парней со светлыми волосами до бровей и золотистым пухом на щеках подвинулись. Его удивило, что Седой не скомандовал, не попросил, а… предложил, а ещё больше готовность, с которой парни выполнили это предложение. Он сел, оказавшись между ними и Седым. Вокруг толпились остальные, разглядывая его с интересом и без явной вражды. В ушах вдруг пронзительно зазвенело, беззвучно встал перед глазами ослепительно чёрный куст взрыва, и всё исчезло…

— Сомлел…

— Пусть полежит…

— Ладноть, отойдёт…

— Но скажи, бывает же такое…

— Все они, чистокровки, сволочи, но чтоб сына…

— Он бастард…

— Это и есть сын…

— Седой, так?

— Так, если не от жены…

— Так всё равно, сын, своя кровь…

…Голоса доносились глухо, как издалека или через воду. Он сидел, а сейчас лежит. На голых досках. И под затылком у него скомканная ткань. Тело мокрое от пота, чешется и зудит лоб. Гаор медленно поднял руку, но дотронуться до лба не успел: его несильно шлёпнули по руке, сбрасывая её вниз.

— Очнулся?

Гаор открыл глаза и увидел сидящих рядом Седого и полуголого парня, у которого грудь и предплечья густо покрывали светлые закручивающиеся кольцами волоски. Сообразив, что рубашка парня пошла на его изголовье, Гаор попытался сесть.

— Лежи, — остановил его Седой.

— Ничо, не замёрзну, — улыбнулся парень. — А губу тебе чего продырявили?

— Это я сам, — медленно, трудно выговаривая слова, ответил Гаор, — прикусил, чтоб не закричать.

— Это на клеймении значить, — парень уважительно покрутил головой. — А я кричал.

— Так тебе сколь было? — засмеялся сидевший с другой стороны парень.

— А как всем, дитё ещё.

— Ну вот. Дитю можно. И надзиратели любят, когда кричат. А ты, паря, лоб не трогай. Дня два позудит и пройдет.

Гаор невольно посмотрел на Седого, ожидая его слова.

— Всё правильно, — кивнул Седой, — надо перетерпеть, а то заразу занесёшь, нарывать будет.

— И заместо круга кубик получится, — подхватил полуголый.

Грохнул дружный хохот. Видимо, это была шутка, но Гаор её не понял. Седой смеялся вместе со всеми, а, отсмеявшись, стал объяснять.

— Клейма разные. У прирождённых круг, покажи ему, Чалый.

Полуголый охотно приподнял ладонью свою спутанную чёлку, показав татуировку.

— У обращённых в зависимости от статьи, — продолжил Седой. — У вора точка, убийца — точка в квадрате, волна — насильник, треугольник — за долг. Вот и смеёмся, как из прирождённого в убийцы попасть можно. Понял?

Гаор осторожно кивнул.

— Да. А… у вас?

— Запомни, мы все на ты. За другое, как за насмешку, и врезать могут.

— Могём, — кивнул Чалый, слушая с таким интересом, будто и ему это было в новинку.

— А у меня авария с жертвами. — продолжил Седой. — А круг в знак того, что всё выплачено, и я теперь считаюсь прирождённым. Наружный круг ставят только должникам и когда по приговору предусмотрена компенсация. Тебе тоже когда-нибудь поставят.

— Нет, — Гаор оттолкнулся ладонями и сел, протянул рубашку Чалому. — Держи, спасибо. Мне до смерти не рассчитаться.

— И какая сумма? — спросил Седой.

Гаор вздохнул.

— Восемьсот девяносто пять тысяч. И ещё проценты за хранение.

— Чего-чего? — удивились столпившиеся вокруг.

— Ты чо, паря?

— Таких деньжищ не бывает.

— Ты того, на голову битый, что ль?

— Седой, скажи.

Седой невесело усмехнулся.

— Значит, бывает. Но знаешь… ты грамотный?

— Да. А что, это… важно?

— Среди прирождённых грамотных почти нет, а, — Седой снова усмехнулся, — грамотные рабы тоже нужны. Им и цена другая, и выплаты другие идут. Ладно. Иди, попей, и лицо обмой, только лоб не мочи.

Гаор послушно слез с нар и пошёл к крану, на всякий случай настороженно следя за окружающими. Но все были заняты своими делами и внимания на него не обращали. В раковине скопилась вода, и он зачерпнул её, осторожно промыл глаза и щёки, рот, подбородок. Щетина неприятно, нет, непривычно колола ладони. И к этому тоже надо привыкнуть. Умывшись, он подставил ладони под капающую из крана воду, подождал, пока наберётся пригоршня, и напился. Вода показалась необыкновенно вкусной. На мгновение снова закружилась голова, и он постоял, опираясь ладонями о раковину.

— Эй, Рыжий, чего встал.

Вот и назвали — понял он. Нет Гаора Юрда, есть Рыжий. Ну, так и быть по сему.

Он отошёл от раковины, уступив мужчине с перебитым носом, и осмотрелся. Уже по-новому: приглядываясь и запоминая.

Вон Слон полулежит на нарах и разглядывает потолок, в углу у решётки стоят пятеро и о чём-то трепятся. Трое играют в чёт-нечёт. Интересно, на что здесь играют? В казарме играли на сигареты, пайковый сахар, ну и на деньги, понятно. А здесь? На верхних нарах то ли спят, то ли так валяются… Все, как и он, босиком, в рубашках и штанах, есть рваные, есть заплатанные. Так что… ничем он не выделяется, такой как все. "Форма одежды — обычная", — усмехнулся он про себя. Чалый рубашку надел, но застёгивать не стал, а завязал полы узлом на животе, и у многих так. Запомним. Седой сидит на нарах и смотрит на него чёрными, сразу и грустными, и смеющимися глазами.

Гаор медленно, опасаясь резким движением вызвать повторный приступ — с ним такое уже было после контузии на Валсской переправе и он тогда с месяц провалялся в госпитале, попал на экспериментальный курс лечения едой и сном, подвезло — вернулся к нарам и сел на своё, да уже своё место рядом с Седым.

— Ничего, парень, — улыбнулся ему Седой. — Выживешь. А сейчас полежи, если хочешь.

— Да нет, — Гаор сел поудобнее. — Належался, когда к оформлению готовили.

— Первичная обработка, — кивнул Седой, — помню. Тебя сколько держали?

— Неделю, наверное, — неуверенно ответил Гаор. — Меня со счёта сбили, смещённым режимом.

Седой смотрел на него всё с большим интересом.

— И кем был?

— Когда? — ответил Гаор вопросом и стал рассказывать. — Военное училище, потом армия, потом демобилизовался, когда перемирие подписали, нас многих так, ну и… — о работе в газете он решил пока не говорить, — по-всякому приходилось.

Седой, внимательно глядя на него, понимающе кивнул.

— Но к блатным ты не пошёл, — он не так спросил, как сказал.

Гаор пренебрежительно дёрнул плечом.

— В дерьме не копаюсь.

— Там тоже по-всякому случается, — задумчиво сказал Седой.

— Так, паря, слышь, — вмешался молча слушавший их, лёжа с другой стороны от Гаора, парень. — Ты чо ж, воевал?

— Да, — твёрдо ответил Гаор.

— А братан твой? Ну, нам Седой, пока ты, сомлевши был, объяснил, что бастард с наследником братья. Он-то чего?

— Он играл, — хмыкнул Гаор и с внезапно прорвавшейся злобой, — и по шлюхам дорогим бегал. Отец его в университет воткнул, а он ни хрена…

— Куды ткнул? — перебили его незаметно собравшиеся слушатели.

— Высшая школа, — ответил за него Седой.

— Ага, понятно.

— Давай, Рыжий, дальше-то чего?

— А ничего. Я работал, отчисления делал.

— Кому?

— Задолжал что ли?

Гаор снова вздохнул.

— Я бастард. Положено отцу сорок пять процентов с любых заработков бастарда.

— Это сколько?

— Седой?

— Половина.

— Ни хрена себе!

— Да у нас бы за такое, чтоб с сына так тянуть, живо бы вздули.

— Точно!

— Ну, матери дай, она тебя кормила, теперь ты её корми…

— Это ежели не угнали.

— Само собой, не об этом речь.

— Ладно вам, заткнулись, а потом?

— А потом суп с дерьмом, — зло, заново переживая всё случившееся, ответил Гаор. — Приехали… на работу ко мне, руки завернули, в ящик засунули и привезли. Объявили, что отец заявление подал, и отправили на обработку.

— Даа…

— Бывает же…

— За старшего брата, значить, ты и пошёл.

— Он моложе меня, — устало сказал Гаор. — На три года. Только он наследник, а я бастард.

— А мать? — спросил кто-то в наступившей тишине. — Она-то чего?

— Я и не помню её, — Гаор сглотнул вставший опять в горле комок. — Меня в пять лет отец у неё забрал, больше я её не видел, даже имени её не знаю, может, и нет её уже, а может, и жива. Не знаю.

Он замолчал, и наступила тишина. Почему-то, он ещё не знал почему, но они как-то иначе говорили о семье. Не понимали, что не мать, а отец главный, старшинство считали по годам.

Тишину вдруг нарушил вопль. Кричали где-то дальше и от боли. Гаор вздрогнул.

— У блатяг это, — сразу объяснили ему.

— Ништяк, нас не касаемо.

— Ребя, а никак жрачку везут.

— Ладно, Рыжий, потом доскажешь.

Тут и он услышал приближающиеся визг и лязганье железных колёсиков по цементному полу. В коридоре у их решётки появился надзиратель в мундире без знаков различия, но с зелёными петлицами, постучал дубинкой по решётке.

— Старший, подготовь камеру.

— Встать, — гаркнул, слезая с нар, Слон. — По четыре становись.

Седой легко соскочил с нар.

— С Чеграшом вставай, — бросил он через плечо Гаору, проходя вперёд, к Слону и ещё двоим.

— Я Чеграш, — дёрнул его рукав светловолосый и черноглазый парень.

До этого он молча лежал над ним на верхних нарах, свесив голову и слушая.

— Зима, Гиря, где вы?

— Да здеся.

Двое, примеченных Гаором в самом начале почти одинаковых парня, встали с другой стороны. Слон оглянулся на них и кивнул.

— Полный комплект, господин надзиратель, — загудел он.

— Эк ты по-учёному загибать стал, — засмеялся надзиратель, — ещё раз попадёшь, так и читать научишься.

— Это ежели приказ такой будет, господин надзиратель, — почтительно, но без подобострастия ответил Слон.

Надзиратель откинул решетчатую заслонку, сделав окно.

— Первая четвёрка. Подавай, — скомандовал он.

Слон бережно принял четыре кружки с дымящейся жидкостью и квадратную буханку, уже разрезанную на четвертушки.

— Вторая четвёрка, — командовал надзиратель. — Пошёл.

Гаор был в последней седьмой четвёрке. И когда Чеграш получил их паёк, первые уже доедали.

— Лопайте, — надзиратель захлопнул заслонку. — Чтоб когда вернусь, не ждать никого.

И пошёл дальше к следующей камере. За ним двое рабов в оранжевых с зелёным комбинезонах волокли тележку с кружками и буханками.

Взяв у Чеграша свою пайку, Гаор жадно глотнул горячей непонятно пахнущей жижи и впился зубами в хлеб.

— Однако наголодался ты, — покачал головой Чеграш. — Иди сядь, чтоб ровно ложилось. И не спеши, комом ляжет. Потом намаешься.

Гаор кивнул и побрёл к нарам, жуя на ходу. Сидя он допивал последние глотки. А допив, всё ещё сжимал кружку обеими ладонями, будто греясь.

— Давай сюда, — отобрал у него кружку Чеграш. — Вона идёт уже.

Надзиратель принял по счёту кружки и ушёл. Сыто отдуваясь, рабы разбрелись по камере.

— А вот случилось мне, братцы, — начал кто-то, — в Таргуйском отстойнике побывать. Так там, — рассказчик сделал паузу, и слушатели, видно, знавшие продолжение, заржали, подбадривая.

— Так там, — польщёно продолжил выделявшийся даже здесь своими лохмами и бородой мужчина, — так там мужики с бабами вместях!

— Врёшь! — подначили с верхних нар.

— А и не вру! На ночь по клетушкам разгоняет по отдельности, это да. А днём как с утра на прогулку всех выпустят, так и держат на дворе, а двор-то общий!

— Так двор, а не камера!

— А тебе что, может, и постелька нужна?

— С перинкой!

— Эй, паря, а ежли дождик?

— Так бабой и прикроешься, чуня!

Хохот гулял по камере. Невольно рассмеялся и Гаор. Седой одобрительно кивнул головой и повторил сказанное раньше.

— Выживешь.

— А надо? — вырвалось у Гаора.

— Обязательно надо, — твёрдо ответил Седой.

— Кто выжил тот и победил? — попытался улыбнуться Гаор.

— Это точно, — сказал слушавший их сверху Чеграш, — сам придумал?

— Нет, — честно ответил Гаор. — От хорошего человека услышал.

— Молодец, что запомнил, — улыбнулся Седой.

— Людей слушать надо, — согласился лежавший рядом с Гаором Зима. — Я вот когда из посёлка на завод попал, пропал бы ни за что, кабы не люди. А не малец ведь, работал уже, а на заводе другое всё. А заводского на поле выпусти, он тоже враз не потянет.

Зима говорил медленно и обстоятельно, слушать его было легко. Да и по делу же.

Донёсся стук дубинки по решетке и голос надзирателя.

— Поверка. Старшие, приготовить камеры.

— Ща и пошабашим, — спрыгнул вниз Чеграш.

— По пять становись, — гаркнул Слон.

Гаор уже привычно встал рядом с Чеграшом.

Подошёл надзиратель и откатил дверь.

— Выходи. Первая — марш.

Привычно выполняя строевые команды, незаметно для себя Гаор выпрямился и подтянулся. Его выправка привлекла внимание надзирателя.

— Ишь ты, — хмыкнул он, — как на смотру.

Гаор открыл было рот, но тут же получил еле заметный пинок в бок от Чеграша и понял, что должен промолчать.

Пока надзиратель пересчитывал выведенных в коридор рабов, изредка сверяясь со своим списком, причем, как заметил Гаор, называя не номера, а клички, хотя в списке — он прищурил глаза, вглядываясь — да, стоят номера, двое других надзирателей быстро обыскали камеру. И в камеру их запускали, так же быстро и умело обыскивая.

С лязгом задвинулась дверь, и надзиратели пошли дальше.

— Ща они блатяг бить будут, — сказал Чалый.

— За что? — не удержался Гаор.

— А там голозадые все, шебаршатся долго, — хохотнул кто-то.

Про волосатые задницы Гаор слышал ещё от училищных сержантов, и считалось это серьёзным ругательством и даже оскорблением, а вот "голозадый"… — что-то новенькое. Хотя… додумать он не успел.

— Старший, принимай.

У их камеры стоял надзиратель, а рядом с ним опять нагруженная тележка. Через то же окошко Слон принимал стопки тёмных одеял и быстро раздавал их по четвёркам.

— Всем дрыхнуть, понятно? И чтоб выть не вздумали. Шкурой ответишь.

— Понятно, господин надзиратель, — ответил уже обтянутой мундиром спине Слон.

Как и остальные, Гаор лёг, завернувшись в шершавое и показавшееся очень тёплым одеяло. Многие заворачивались с головой, но ему Седой сказал.

— Лицо не закрывай, а то лоб натрёшь.

— Понял, спасибо, — ответил Гаор.

— Не за что, — усмехнулся Седой.

А Зима откликнулся уже сонным голосом.

— Другому помочь, так и тебе помогут.

— Спи, болтун, — не всерьёз сердито сказал ему Седой.

В камере погас свет, и на пол легла чёткая тень решётки: лампы в коридоре остались гореть, и их свет теперь казался особенно ярким.

— Отбой! — донеслась по коридору в наступившей тишине уставная команда и ещё: — Услышу кого, так плакать не дам.

— Присловье, Рыжий, такое есть, — шёпотом сказал Зима. — Бьют, и плакать не дают. Понял?

— Чего непонятного, — так же шёпотом ответил Гаор.

— Спите, — тихо сказал Седой. — Обоим накостыляют, — и совсем тихо прямо в ухо ему одному, — остальное завтра узнаешь. Не спеши.

Гаор послушно закрыл глаза, осторожно, чтобы не задеть соседей, поёрзал внутри одеяльного кокона, укутывая ноги. Спать вот так, вповалку, прижавшись друг к другу, ему не впервой, только одеял не было, заворачивались в плащ-палатки, жёсткие, встающие над тобой коробом. Для тепла ложились попарно, спина к спине. Одну плащ-палатку подстелить, другой укрыться. Плащ-палатка спасала от сырости, но не давала тепла, и тогда, засыпая, он чувствовал, как каменеет, замерзая под ним, земля. А сверху сыпались мелкие колючие снежинки, они били, кололи лицо, от них, да ещё, чтобы своим дыханием нагреть получившееся убежище изнутри, заворачивались с головой. Мешает ошейник, хочется, если не снять, так оттянуть, сдвинуть, всегда разрешалось на сон расстёгивать воротники, но ошейник — не мундирный воротник. Надо не думать о нём и спать. Завтра… а что будет завтра? Храп, сонное бормотание, сопение… Не лучше казармы. И не хуже. Всё-таки не стреляют, и ночной тревоги с учебным марш-броском под полной выкладкой не будет. Хоть на этом… Чешутся лоб и шея под ошейником, ноют отогревающиеся пальцы на ногах и ступни, как он застудил ноги тогда в Алзонской долине, так и… хорошо не поморозил, было бы совсем хреново, дёргает в прокушенной губе, а всё-таки он не закричал, не порадовал гадёныша, тот любит, чтоб другому больно было, гадёныш от гада, как раньше не сообразил, дурак этакий, но бастарда только отцовская смерть освобождает, не убивать же отца. Думал, обойдётся, у других же обходилось. В нормальных семьях. "Этот мог", — сказал Седой. Что у отца жуткая слава, он давно знал. Спецвойска — вообще дело серьёзное, над ними только Политуправление, Тихая Контора, серая, мышиного цвета, неприметная форма без знаков различия, а то и вовсе в штатском, чтоб в спецвойсках карьеру сделать, это надо ни других, ни себя не жалеть, о них так и говорили: "Им ни отца, ни брата нет", — знал всё, но думал, что семья-то важнее, а он в семье. Бастард Юрденала. Член семьи. Убедился? Мало тебя, дурака, били. Но теперь-то…

— Спи, — тихо сказал Седой, — не трави себе душу.

— Разбудил? — откликнулся он виноватым шёпотом.

— Нет, я мало сплю. А тебе надо спать.

— Не могу.

— Через не могу. Ты ж военный. Приказано спать, значит, спи.

По тону Седого он почувствовал, что тот улыбается, и буркнул.

— Я демобилизовался.

Но приказ выполнил.

Кервин вёл взятую напрокат машину, рассеянно оглядывая пустынные поля, редкие растрёпанные дождями деревья с наполовину оборванной листвой. Погода под стать настроению. Хорошо, что ни встречных, ни попутных машин и можно не отвлекаться, а то водитель он, мягко говоря и грубо выражаясь, но уж очень не хотелось идти пешком под осенним дождём, да и машина быстрее поезда, а ему надо успеть обернуться…

…Обычная редакционная суета, куча важных, неважных, экстренных, пустяковых и прочих проблем. Когда вся редакция в одной комнате, включая отдел доставки, толкотня и неразбериха обеспечены. И в этой суете, он не сразу обратил внимание, что у двери уже давно стоит и наблюдает за ними высокий парень в военной форме. Подтянутый и начищенный как на параде, но без оружия и с неожиданно живыми глазами на неподвижном, как и положено военному, лице.

— А тебе чего? — вдруг заметил парня Туал.

Зная, как этот хилый очкарик со скособоченными от постоянного сидения за письменным столом плечами и задиристым голосом действует на военных, он быстро выбрался из-за своего стола и пошёл к ним. Связываться с военным нельзя по очень многим причинам. Но против всех ожиданий, военный ответил достаточно миролюбиво.

— Вот, я читал, — и вытащил из-за спины — парень стоял по стойке "вольно", расставив ноги и заложив руки назад — аккуратно сложенную вдоль, но так, что виден заголовок, их газету.

Читатели к ним заходили. Но, как правило, это были знакомые, люди "их круга", а военные… да они даже представить не могли, что кто-то в форме будет их читать. Кроме цензуры, понятно. Но оттуда не приходят, туда вызывают. Это было уже интересно, и вся их редакция, забыв о спорах и проблемах, собралась вокруг неожиданного посетителя. Парень был явно ошарашен, но отвечал, что он демобилизованный, ветеран, их газету увидел на стенде у Центра Трудоустройства, ещё неделю назад, и ему понравилось, теперь покупает, когда видит, интересно, а статью Туала о разворовывании трофеев он не читал, но это так, все ветераны это знают, а про падение морали он читал, хлёстко написано. Речь у парня была правильная, без армейского лая, с редакционными девушками он говорил вежливо и отвечал на их вопросы, хотя все знают, что для армейских все женщины — шлюхи, и говорят они с ними соответственно.

— Давай, — позвал он парня, — проходи и садись.

Он усадил его у своего заваленного бумагами стола.

— Я Кервин, главный редактор. Показывай, что принёс.

Как он догадался, что не просто так, не просто читатель пришёл, сам потом не мог понять. И когда Гаор как-то его об этом за пивом спросил, отшутился. А тогда парень посмотрел на него как на колдуна и, помедлив, достал, звякнув медалями и значками, из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок, плотно исписанный мелким и очень чётким почерком…

…Почерк Гаора потом приводил в восторг и наборщиков, и редакторов, а случайно он узнал, что Гаор даже перепиской подрабатывал. Удивительно, сколько он успевал, жил бегом, будто… будто знал, что не дадут. Увидеть, написать, узнать, попробовать…

…Насупившись, зло сощурив глаза, парень следил, как он красным карандашом "крестит" его рукопись, вычёркивая, расставляя стрелки и редакторские знаки. Дойдя до подписи, он решительно убрал всё, кроме имени, и тогда, поглядев на закаменевшее лицо, объяснил.

— У нас подписываются только именами.

Жёсткое обветренное лицо дрогнуло.

— Это… это напечатают? — севшим от волнения голосом спросил парень.

— А для чего ты это принёс? — ответил он вопросом и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Материал есть, теперь доведём его до ума. Гаор, правильно? — парень кивнул. — Это пойдёт. А что ты сам воевал и не понаслышке знаешь, это из текста, а не из подписи должно быть понятно. Смотри. Вот это значит, сделать одной фразой, это здесь совсем лишнее, оставь до другого раза.

Парень подался вперёд, сняв и положив на колено фуражку, следя за его карандашом уже с другим выражением.

— Вот, — закончил он, — всё понял?

— Да.

— Тогда бери бумагу, садись и перепиши.

Парень взял свой листок и огляделся.

— Вон к Моорне садись. У неё свободнее.

Моорна, поджав губы, сдвинула свои бумаги, освобождая угол.

— Ручка есть? И не тяни, — уже привычно распорядился он…

…Кервин свернул под указатель, выцветший настолько, что незнающий не поймёт изображения. Осталось немного…

…Конечно, в штат Гаор не попал, штатных у них раз-два и обчёлся, не те у них финансы, чтобы платить штатникам, кроме самых необходимых, и никогда не жаловался на размеры или задержку гонорара. Работать совсем бесплатно Гаор не мог себе позволить, вернее, ему не позволяли этого ветеранская пенсия и обязательные выплаты отцу. Узнал он об этих выплатах случайно, и был поражён мелочностью генерала спецвойск Яржанга Юрденала. Обычаи, традиции… конечно, это часть культуры, даже её фундамент, но нельзя вечно жить по ним. Как в старинном подвале современного дома. Но сказать Гаору ничего не сказал: критиковать отца может только сын, это семейное дело и лезть туда никто не имеет права. А хватка у Гаора оказалась крепкая. Удалось свести его с одним знакомцем из "Ветерана", и Гаора стали печатать там. Он читал. Подчёркнуто беспристрастный тон, выверенные до точности боевых донесений слова и формулировки, а за ними истинная война. Это понимал даже он, ничего не знавший о ней, кроме официальных сообщений. Кровавая страшная машина, перемалывающая людей и… и Тихой Конторе не к чему придраться. Надо уметь! Арпан сказал, были две папки. Сволочь генеральская, согласен потерять в деньгах, лишь бы навредить. Ведь понятно, что только из злобы потребовал уничтожения рукописей…

…Кервин мягко снизил скорость, преодолевая неизменную лужу перед воротами. Узнавший его наёмный охранник, не спрашивая, открыл ему въезд. И как всегда его охватили тишина и покой. Машина медленно пробиралась между невысокими ажурными заборчиками, за которыми доцветали декоративные кусты, мимо опустевших беседок и детских площадок с неизменными песочницами и качелями. У изгороди из мелких вьющихся роз он остановился и вышел из машины. Вдохнул запах листвы, дыма, земли. Мир и покой. Жаль рушить. Но больше ему ехать не к кому.

Его не ждали: он не рискнул звонить и предупреждать, но встретили радушно. Как всегда.

— Кервин! Как удачно, у меня как раз готовы блинчики!

— Здравствуйте, тётя, — Кервин обнял и поцеловал её в щёку.

— А почему ты не привёз детей?

— В другой раз. Дядя дома?

— Конечно. Как всегда закопался в свои манускрипты. Если ты его оттуда вытащишь, буду благодарна.

Кервин ещё раз поцеловал её и пошёл к дяде.

— Не помешаю?

Дядя легко встал ему навстречу из-за стола.

— Уже помешал, но я не в претензии. Здравствуй, как доехал, как дети?

Кервин хотел ответить столь же формально, но не стал.

— Из-за них я и приехал.

— Разумеется, — кивнул дядя, — всё, что в моих силах. Да, я читал твою последнюю статью. Что за истерика? На тебя совсем не похоже.

Кервин понял, что дядя говорит о некрологе. Да, он так и назвал статью о случившемся с Гаором, так и писал её, задыхаясь от бессильной ненависти и подкатывающих к горлу слёз.

— Дядя, вы не знали его, это был такой человек… — он вдруг задохнулся, но справился с собой и закончил уже твёрдо. — У меня отняли друга.

— Допустим, — дядя прошел к дивану, сидя на котором они всегда беседовали, и который Кервин помнил с раннего детства, как одну из семейных, даже родовых реликвий. — Садись, поговорим.

Они сели и, как всегда, бесшумно появилась тётя, поставила перед ними на придиванный столик поднос с домашней настойкой в неизменном серебряном графинчике и села на подлокотник рядом с дядей.

— Согласен, — говорил дядя, наливая настойку в такие же серебряные рюмки, — это варварство, спекуляция на традициях. Проблему можно было решить и по-другому. Согласен, это плевок в ветеранов, но зачем так обобщать? Всё не так страшно. Можно найти какие-нибудь пробелы, лазейки, ещё древние знали, что забора без дырок не бывает.

— Бывает, — возразил он. — Бывает, когда их не хотят найти. Да, у генерала были и другие варианты, но он выбрал именно этот. Дядя, дело не в Гаоре. Судебное решение необратимо. Даже если отменят закон, закон крови, закон рабства, Гаору это не поможет. В лучшем случае, его передадут отцу. А это хуже смерти.

— Кервин, — укоризненно покачал головой дядя, — вот уж не ждал. Отец есть отец. Даже если он генерал спецвойск. Не самая м-м… культурная организация, но и Юрденал прежде всего отец. Он спасал даже не сына, а род, честь семьи. Ты же знаешь, что родовое — высшая ценность.

— Да, мы тоже спасали родовое. Нашли же вариант. Дядя, неужели если бы дед был жив, он бы продал тебя, или дядю Вирга, или ещё кого, чтобы спасти родовой замок?

— Что ты говоришь? — не выдержала тётя, — Кервин, опомнись. Скажи ему, Варн!

— Разумеется, нет! Ты не смеешь даже думать так о деде! — не на шутку рассердился дядя. — Когда он умер, твой отец был ещё мальчишкой, но…

— Но по закону смерть отца освобождает бастарда, — перебил его Кервин, — ведь так? Так! Дед с вас клятву не брал.

— Ему это и в голову не могло прийти! — возмутился дядя. — О чём ты говоришь?!

— О том, что в нарушение закона, вы, Варн и Вирг Армы, взяли на себя заботу о роде, придумали сделать замок Армонтин музеем и передать государству в пользование с отчислением символической аренды, но, сохраняя родовое достояние, а значит и сам род, и взяли на содержание и воспитание законного наследника рода Армонтин, дали ему образование и лезли из кожи вон, чтобы обеспечить его, а после его смерти так же всё повторили, чтобы Кервинайк Армонтин не оказался в Амроксе, а рос в нормальной семье, среди родственников, любящих и любимых людей, а не казенных воспитателей.

— О каком нарушении ты говоришь? Это не запрещено!

— Но не предписано! — возразил Кервин. — Дядя, мы живем в мире предписаний. Ты историк и ты понимаешь, чем всё это может кончиться. Если следовать древним законам… они не отменены, и создан прецедент.

— Ты преувеличиваешь, — возразила тётя, — всё не так страшно. И то, что сделали твои дяди…

— Это нормальная человеческая реакция, — веско припечатал дядя. — И хватит об этом. Ты говорил, что приехал из-за детей. Что-то случилось?

— Они здоровы? — сразу встревожилась тётя.

— Да, тётя, пока всё в порядке.

— Пока? — приподнял брови дядя.

— Да. Мне не нравится, куда всё катится. Так вот, дядя, если что-то случится… — Кервин запнулся, — да, знаешь, о чём меня спросил Линк…

— Это твой старший?

— Да, дядя, правильно. Но наследник, — голос Кервина стал суровым, — наследник младший, Лоунгайр, да, Линк спросил меня, не продам ли я его, чтобы оплатить школу для Лоунгайра, мы говорили с Мийрой о деньгах, а Лоунгайр заплакал и стал обнимать Линка и Ламину и кричать, что он их не отдаст. А Линк не ответил на его объятие. Понимаешь?

— Детские глупости!

— Нет, это серьёзно. Если со мной что случится, Лоунгайр окажется в Амроксе, а там из него сделают ещё одного Юрденала. Так вот, дядя, вы заберёте моих…

— Как ты можешь сомневаться?! — возмутилась тётя.

Кервин улыбнулся ей.

— Нет, тётя, не сомневаюсь, но я не закончил. Вы знаете, мать Лоунгайра умерла, Ламина старше Лоунгайра на полгода, разница мало заметна. Я предупрежу Мийру. Она привезёт всех троих сюда, и вы оформите Ламину и Лоунгайра, тогда он станет Лоуном, близнецами.

— Ты хочешь наследника сделать бастардом?! — ахнула тётя.

— Это спасёт их от Ведомства Крови, и никто не сможет их разлучить. У Лоунгайра никого нет, не будет, кроме Линка…

— Подожди, — перебил его дядя. — Сильный ход, согласен. Но Армонтин будет потерян, родовое достояние…

— Бастардами не наследуется, знаю, дядя. Пусть.

Дядя задумчиво кивнул, посмотрел на нетронутые рюмки. Кервин молча ждал его решения. Тётя вытирала слезы, а они всё набегали и набегали.

— Мне кажется, ты несколько погорячился. Но, разумеется, я сделаю, как ты просишь. Это, — дядя усмехнулся, — это бастарда сделать законным сложно, а наоборот… Но Линк…

— Я с ним уже говорил. Ему скоро тринадцать, и он многое понимает. И объясню ещё раз. Он поймёт.

Кервин повеселел и взял рюмку. С наслаждением вдохнул запах.

— Волшебный аромат! Я за рулём, так хоть запахом наслажусь.

Но дядя не поддержал тему.

— Кервинайк, — строго сказал он, — какую авантюру ты затеял, что понадобились такие предосторожности?

— Никакую, — весело ответил Кервин. — Вся журналистика — это авантюра. А в нашей благословенной отчизне и весьма кровавая, но… У меня был друг, дядя, Гаор Юрд, он воевал, так что знает, он как-то объяснил мне, что никакая атака невозможна с неподготовленными тылами. А некий профессор философии и истории, вы, кажется, с ним знакомы, любил когда-то повторять: "Не беги впереди всех с голой задницей!".

— Вот! — воскликнула тётя, — я же говорила, что это ты портишь мальчика! Ты совершенно не следишь за языком, Варн. Выпейте, наконец, и пойдём обедать.

Кервин, с явным сожалением, поставил рюмку.

— Спасибо, тётя, но я должен ехать. Мне надо вернуться до темноты.

— Без обеда я тебя не отпущу.

— А я, не попробовав блинчиков, и не уеду, — рассмеялся, вставая, Кервин.

Дядя кивнул и тоже встал.

— Конечно. Тётя напекла столько, что возьмешь с собой.

— А довезу?

— В фольге? Конечно, — ответила тётя.

За обедом говорили о другом, только под самый конец тётя вернулась к началу.

— Я думаю, Кервин, о твоем друге. Ему надо как-то помочь.

Он покачал головой.

— Это невозможно. Решения необратимы.

— Но я говорю о другом. Его можно выкупить, и он будет жить у нас.

— А что? — поддержал дядя. — Это вполне возможно. Он даже сможет работать, — и лукаво подмигнул, — по специальности. Содержание и использование раба на усмотрение владельца, по-моему, такая формулировка. А это даёт нам свободу действий.

— Да, — кивнула тётя. — И ты сможешь в любой момент приехать, повидаться, поговорить…

Кервин мрачно покачал головой.

— Спасибо за идею, тётя, да, это возможно, но не нужно. Гаору будет тяжело.

— Кервин! Неужели мы обидим твоего друга?!

— Да что вы, тётя, в мыслях нет. Но… но вы… Знаете, когда Гаор мне позвонил, у него было право на один звонок, я сразу ему это сказал, что мы объявим подписку, соберём деньги, и он мне ответил. Что в свободной газете работают свободные люди. Понимаете? И Арпан, он был на слушании, он рассказывал. Что Гаор не смотрел на них, не хотел никого видеть, а когда после всего, один из его однополчан тоже предложил выкупить в складчину, то ему другие сами тут же сказали, что Гаор первый набил бы ему морду за такое. Нет, тётя. Мне Гаор сказал, тогда, по телефону, что с ним как прямое попадание, когда от человека не остаётся ничего, а остальные встают и идут дальше.

— Понятно, — кивнул дядя. — И ты пошёл.

— Да, дядя. Я сделал выбор.

Тётя недоумевающе посмотрела на них, чувствуя, что от неё что-то скрывают, но дядя только сказал.

— Тогда всё понятно, и, пожалуй, этот вариант наиболее разумен. Жалко, я потерял связь с Венном, он бы… вернее, его внук…

— Я ничего не знаю о них, — удивился Кервин.

— Некоторые знания бывают лишними, — веско ответил дядя, решительно прекращая разговор.

И Кервин, зная этот тон, не посмел настаивать.

О Мийре и детях больше не говорили, вернее, обычные расспросы об успехах Линка в школе. И что пока невозможно определить, к чему лежит душа у мальчишки, разбрасывается, хватается за всё, не иначе тоже в журналистику ударится. А Ламину, конечно, надо учить петь. У Лоунгайра могут оказаться слабые лёгкие, всё-таки наследственность, и конечно, к морю вывезти не удастся, но хотя бы к ним на лето, и, разумеется, всех троих. Найдётся место. И они с Мийрой смогут отдохнуть…

…Кервин гнал машину в наступающих сумерках и улыбался. Всё-таки как ему повезло с семьей! И кто же этот Венн? Ещё один дядя? Скорее всего, так, но почему он никогда не слышал о нем? И почему дядя считает информацию о родственнике лишней? Да, нет семьи без тайны. Давно сказано.

Навстречу стремительно летел выхватываемый фарами бетон шоссе. Хорошо, что отменили эту дурацкую светомаскировку, ночные пропуски и прочую военную шелуху, возможно вполне оправданную в прифронтовой зоне, но не у них, в глубоком тылу. Гаор не очень охотно говорил о фронте, но иногда его прорывало, и тогда рассказывал страшные вещи и кричал: "Это можно написать?! Можно?! Напечатаешь?!" Он отвечал: "Напиши так, чтобы я напечатал". И Гаор мрачно бурчал: "Брехня получится", — и переводил разговор на другое. Или уходил. Чтобы напиться в компании таких же, как сам ветеранов. Нет, никогда он не простит Юрденалу того, что тот сделал с его другом…

…Стиг Файрон пришёл к нему в редакцию, принёс статью, о которой договаривался ещё Гаор. О равенстве перед законом. Он просмотрел, вздохнул и отдал для обработки в номер.

— Иногда равенство боком выходит.

— Иногда, — кивнул Стиг.

— Ничего нельзя сделать?

— Для него… практически нет. А для других ещё есть шансы. Мы подняли шум, теперь его надо использовать.

Он кивнул.

— Понятно. Но… но неужели нет другого выхода? Я не могу понять, зачем это понадобилось Юрденалу? Неужели он не мог заплатить долг из нажитого?

У Стига блеснули очки.

— У Юрденала нет нажитого. Понимаешь, он очень ловко обтяпывал свои дела. Мне удалось кое-что откопать. Всё, что он нахапал, а там такое… — Стиг даже присвистнул, — ну и о приёмах хапанья лучше не упоминать, так вот, чтобы не отобрали, он быстренько всё переводил в родовое. Понимаешь? Богатство сказочное. Но… неотчуждаемое. По закону. И нажитого отчуждаемого у него только его жалованье, наградные, погонные и так далее, да мундиры и прочая расхожая чепуха. Всё по-настоящему ценное оформлено как родовое достояние. Вот он и загнал сам себя в ловушку. Потому сыночек и проигрывал родовые ценности. Потому что других попросту нет.

— Загнал он себя, а расплачиваться Гаору!

— Ну, жёлтую жизнь и папочке, и сыночку устроить можно. И даже без особых усилий с нашей стороны. Сыночек официально банкрот и может совершать только мелкие бытовые сделки на наличные в пределах сотни. Ограниченная дееспособность, — улыбается Стиг, — строго по закону. Его карточка аннулирована, все, кто надо, предупреждены. Ведомство Юстиции законы блюдёт. Как ему и положено по нашей мудрой Конституции. Скандал шумный, и папочкина карьера, похоже, приказала долго жить. Доброжелателей у него и без нас хватало, и он сам, — Стиг не выдержал и засмеялся, — сам, понимаешь, сделал им такой подарок. Теперь они будут его кушать под различными соусами и в своё удовольствие. А мы будем на это смотреть и обсуждать кулинарные новости.

— Тебе бы фельетоны писать, — смеётся он.

— По-настоящему, — вздыхает Стиг, — его бы ущучила только конфискация. Но родовое при живом главе и полноценном наследнике не конфискуется. И Ведомство Крови на это никогда не пойдёт. Это может только Политуправление, но оно своих не сдаёт. Я проверил по всем документам, включая пергаменты в Архиве Древностей. Глухо.

— Значит, Гаор…

— Значит, — мрачно кивает Стиг…

…Впереди разгоралось зарево городских огней. Мийра наверняка уже волнуется. Младшие спят, а Линк, тоже наверняка, сидит и изображает, что делает уроки. Ничего, ещё поборемся. Не всё потеряно…

…Гаор, сидя верхом на стуле, дымит сигаретой и смотрит, как он читает его заметку.

— Что? Нечего вычёркивать?

— Найду, — отмахивается он. — Сейчас закончим и пойдём ко мне.

— Зачем?

— Во-первых, я тебе кое-что покажу, купил вчера на развале. А во-вторых, пообедаем. Мийра обещала потрясающее жаркое.

— За книгу спасибо, — кивает Гаор. — а обедать я не буду.

— И что ты на этот раз выдумаешь? Что не любишь мяса, или что сыт? — ехидно парирует он. — А книгу я тебе ещё не дал. Придёшь, поешь и получишь. На два дня. Понял?

— А сюда ты её принести не можешь?

Он поднимает голову и смотрит прямо в карие с жёлтыми искорками глаза.

— Иногда мне кажется, — медленно говорит он, — что ты избегаешь меня. В чём дело, Гаор?

— Ни в чём, — пожимает Гаор плечами. — А когда кажется, то надо молиться.

Но он продолжает смотреть, и Гаор нехотя отвечает.

— Это твоя семья, Кервин. Мне там делать нечего. И подкармливать меня не надо. Кто я тебе, родня, что ли?

Он сердито бросает карандаш.

— Ну, знаешь…!

— Знаю, — перебивает его Гаор. — Мы друзья, Кервин, так? Ну?

— Друзья, — кивает он, — но…

— Так не порть дружбу. Не надо. Ко мне ты ни разу не пришёл, я же не обижаюсь. И ты не обижайся. Вот припрёт когда…

…Ладно, Огонь обжигает, но и освещает дорогу. А алеманы говорят, что Бог даёт проблему, но даёт и силы её решить. Сделаем!

Под утро Гаору приснилось, что его опять засыпало в окопе, и, выбираясь из-под завала, он толкнул соседей. Ему немедленно врезали по затылку, чтоб лежал тихо, и этим окончательно разбудили. Он уже осторожно выпутался из одеяла и пошлёпал к параше. Потом умылся и попил из пригоршни. И постоял у раковины, прислушиваясь.

— Давай ложись, — сонно сказали ему с нар, — надзиратель заметит, всем хватит.

Совет был по делу, и он вернулся на своё место, влез в нагревшийся за ночь одеяльный кокон и посмотрел на соседа. Седой спал. В темноте щетина на его лице была совсем незаметна, и, разглядывая его, Гаор убедился: чистокровный. Но чистокровных не обращают в рабство. Ни за какие преступления. Рабство только для полукровок. Или… то, о чём иногда шептались с суеверным ужасом: политический. И что за статья: авария с жертвами? Компенсация семьям погибших? Но чтобы за это в рабство? Непонятно. Но в любом случае Седой вчера его спас. Первый день самый трудный, как поставишь себя, так и дальше пойдёт. Седой поставил его, и теперь любая его промашка не смертельна. Да, он многого не знает, а ведь был прав: есть свой Устав! Гаор улыбнулся. А самое здоровское, что успел он с Ясельгой расплеваться, а то бы загребли девчонку, жена не жена, пойди, докажи, а так… он чист, и она не при чём. С этой улыбкой он и заснул.

А разбудила его общая, привычная с раннего детства команда.

— Подъём! — орал надзиратель, хлопая по решёткам дубинкой так, что металлический гул перекрывал его крик. — Старшие, сдать одеяла, камеры к поверке!

Толкотня у параши и раковины, встряхиваются, складываются и сдаются по счёту одеяла, многие со сна путают пятёрки, и Слон наводит порядок пинками и подзатыльниками, и в строю стоят, зевая и жмурясь, будто досыпая. Снова обыск камеры, личный обыск, лязгнув, задвигается дверь.

— Ну и как? — смеётся Седой. — Какие сны видел?

— Разные, — в тон отвечает он.

— А дёргался чего? — бурчит Зима.

— Война снилась, — вздохнул Гаор.

— А чо? — спросил Чалый, — страшно тама?

— Страшно, — честно ответил Гаор.

Здесь, он это не так понимал, как чувствовал, молодецкое ухарство ни к чему, вернее, оно не в этом. Он сел на нары и стал растирать, массировать ступни и пальцы ног, как его научили тогда в госпитале. Вчера сильно замёрзли, болят, надо разогреть.

Издалека донеслось повизгивание колёсиков.

— Во! — обрадовался Гиря. — Жрачку везут.

— Ты слушай, откуда, ща накормят тебя, не отплюешься! — фыркнул Чалый.

Да, скрип приближался с другой стороны. Гаор поднял голову и увидел, как мимо их камеры прошёл надзиратель, а за ним двое рабов проволокли тележку с трупом. Ошибиться он не мог: навидался. Парень с тёмным ежиком в заляпанной кровью рубашке и рваных штанах был мёртв. Камера проводила тележку заинтересованными, но не сочувственными взглядами. Гаор посмотрел на Седого.

— Да, — кивнул тот в ответ на не прозвучавший вопрос. — Забили ночью.

— Блатяги, — пренебрежительно изобразил плевок Чалый. — Рвань голозадая. Лягвы.

Лягва? Ещё одно ругательство? И Гаор не выдержал.

— А это что?

— Лягва-то? — переспросил Чалый и заржал. — Ты лягушек видел?

— Видел, — настороженно кивнул Гаор, уже жалея о вопросе и подозревая, что стал объектом розыгрыша.

— Они какие?

— Зелёные.

— А ещё?

Гаор пожал плечами.

— Бывают коричневые, в крапинку.

— А ещё?

Остальные слушали, не вмешиваясь, фыркая сдерживаемым смехом.

— Мокрые.

— А ещё?

— Холодные.

— А ещё?

— Пучеглазые.

— А ещё?

— Ну, противные.

— А ещё?

Гаор пожал плечами и честно признался.

— Не знаю.

— Гладкие они! — заржал Чалый, — понял теперь? И холодные, и мокрые, и противные. Одно им слово — лягвы!

И вокруг все заржали так же радостно и весело.

Гаор медленно кивнул. Да, теперь он понял. То, что было предметом гордости: гладкость кожи, чтоб ни волоска на теле, чтоб волосы на голове не длиннее ногтя, а ещё лучше наголо, бритьё дважды в день, даже на фронте, здесь это… Всё правильно. Тогда, когда их пятёрку вывезли из Чёрного Ущелья на смену, первое, что услышали:

— В душ марш. Как дикари обросли! Волосатики!

И они не обиделись, сами мечтали об этом больше, чем о еде. И в душе брились сначала, потом мылись и снова брились, снимая всё до волоска, и предстали перед начальством ещё в прокопчённом мятом, кое-как заштопанном обмундировании, но гладкие, как и положено… чистокровным. А здесь значит… похоже, ему даже повезло, что волосы и щетина, похоже, чистокровных здесь крепко не любят. А как же Седой?

Он посмотрел на Седого, и тот улыбнулся ему.

— Привыкай. А! Вот и везут всё-таки.

Тележка была, похоже, та же самая, но Гаор об этом не думал, стоя в очереди за пайком. Как и вчера вечером кружка с питьём и четвёртка хлеба и ещё кружок в палец толщиной чего-то напоминающего ливерную колбасу. Подражая Седому, он надорвал хлеб, выгреб и съел мякиш, засунул кружок в получившийся карман, размял, чтобы размазалось, и уже тогда съел., управившись как раз к приходу надзирателя за кружками. Паёк был, конечно, мал, но даже получше, чем на гауптвахте или в училищном карцере.

Многие, поев, улеглись досыпать. Наверху, судя по доносившимся словам и звучным щелчкам по лбу, играли в чёт-нечёт. Ну, ему, пока лоб не зажил, играть нельзя — это понятно. А чесался лоб отчаянно. Настолько, что он встал и огляделся в поисках занятия, чтобы отвлечься от зуда.

Гаор подошёл к решётке и, встав в углу, попробовал выглянуть в коридор.

— Мотри, влепят! — предупредили его.

— Не, — сразу возразил Чеграш, — слепой что ли, видел же кто седни.

— Тады да, — согласились с Чеграшом.

Чеграш подошёл и встал рядом.

— Это надзиратель? — спросил Гаор.

— Ну да, — кивнул Чеграш. — Есть тут такой. Он не вредный. Если начальства нет, петь дозволяет. Вчера слышал, не давали? Ну а при нём можно.

И вдруг, отступив на шаг, дёрнул Гаора от решётки. И только тогда он услышал приближающиеся шаги. Шли трое. Вот притихли в соседней камере. Мимо их решётки, не поглядев в их сторону, прошли трое: два лейтенанта и майор — сразу определил Гаор. Вот остановились, лязгает отпираемая дверь.

— У блатяг это, — шепнул Чеграш.

Гаор кивнул, напряжённо прислушиваясь. Всё правильно, есть труп — надо разбираться. Бьют? Не слышно. Да и не должны чины сами мараться. На гауптвахте била охрана, не выше сержантов. Говорят, но слов не разобрать. Закрывается дверь, идут обратно.

— Стандартная ситуация предполагает стандартное решение.

— Да, естественный процент, оформите списание и не тяните.

— Пока процент в рамках естественной убыли…

Смеясь и разговаривая, они проходили мимо камер, и те начинали обычный шум по мере их удаления.

Гаор почувствовал на спине чей-то взгляд, обернулся и встретился глазами со Слоном.

— Чегой там? — требовательно спросил Слон.

Будто он меня в разведку посылал — мысленно усмехнулся Гаор и ответил:

— Говорят, что процент в рамках естественной убыли.

— Это как понимать?

Гаор пожал плечами.

— Не будут метелить нас? — объяснил ему вопрос Зима.

— Не знаю, — ответил Гаор. — Майор сказал, чтоб не тянули.

— Значит, блатяг седни и отсортируют, — кивнул Слон.

— А нас? — сразу спросил самый молодой, мальчишка совсем по виду, которого все называли Мальцом.

— Им не до нас будет, — ответил Седой. — Ты, Рыжий не высовывайся так.

— Всё равно ни хрена не видно! — засмеялся Чалый.

Гаор вернулся к нарам и сел.

— А ещё клейма есть?

— Есть, — кивнул Седой. — Квадрат с волной это убийца и насильник, маньяк, и квадрат с косым крестом, пленный и изменник Родины. Но я о них только слышал, ни разу не видел. О твоём тоже… у тебя первого такой. Может, и ещё есть, но их давно не применяют.

Гаор кивнул.

— А сортировка… это что? — спросил он Седого.

— Определяют продажную категорию и цену, — спокойно ответил Седой. — И решают. На аукцион, или по заявке. Желающие приобрести раба посылают заявки, и когда поступает, — Седой усмехнулся, — соответствующий контингент, их извещают. Приезжают, смотрят, договариваются о цене и забирают.

Гаор кивнул.

— Понятно. А что смотрят?

— Здоровье в первую очередь. Ну и… перспективы использования.

— Со слов или по документам? — задумчиво спросил Гаор.

— По документам. На тебя при оформлении и регистрации заводят карточку. Номер на ошейнике. Ты обращённый, и в твоей карточке записано, и за что обращён, и чем ты до обращения занимался, всё, что ты умеешь. Как тебя можно использовать.

— Ясно, — кивнул Гаор и невольно усмехнулся, — так-таки и всё?

— По-разному, — ответно улыбнулся Седой. — Ну, блатяг, обычно, отправляют на шахты и другую тяжёлую неквалифицированную работу. Ценятся они дёшево. Иногда в палачи попадают.

— Куда? — потрясённо переспросил Гаор.

— Ну, пороть там, — вступил Чалый, — у нас в посёлке, я помню, был такой. С кубиком.

— Лютовал? — заинтересовался Малец.

— Поначалу шибко, а потом ему укорот дали, — Чалый хохотнул. — Аккуратненько. Ну и не дурак, сообразил. Мочилы, они умные, и жить любят.

— А ты не любишь? — тут же поддели Чалого под общий смех.

Усмехнулся и Гаор, ответив вместо Чалого.

— Жить все любят.

— Ага.

— Точненько.

— Жизнь тошна, а милее смерти.

Гаор с невольным удивлением посмотрел на сказавшего. Такого он не слышал, но до чего ж здорово сказано!

— Ты чо, паря, — удивлённо ответил на его взгляд тот самый лохматый, что вчера рассказывал о Таргуйском отстойнике, — не слышал разве?

— Не слышал, — ответил Гаор и улыбнулся, — а здорово сказано.

— Ну, Бурнаш могёт, — засмеялись вокруг.

— Давай, Бурнаш, поври чего.

— Поскладнее, а?

Бурнаш горделиво взъерошил обеими руками бороду, почесался, взлохматив волосы.

— А чо ж?

Гаор со всеми приготовился слушать, но тут раздался стук дубинки по решёткам.

— Камеры к уборке!

Слон подзатыльниками назначил уборщиков. Но подзатыльники, как сразу заметил Гаор, были не всерьёз, удар только обозначался. Через окно выдали ведро с водой и тряпки. Дело для всех было явно привычное. Потеснившись, остальные сели на нарах, подобрав ноги и молча — надзиратель стоял у решётки, наблюдая за уборкой — переждали, пока вымоют пол. Гаор потихоньку, стараясь не привлекать внимания, растирал себе ноги. Но Зима заметил.

— Ты чегой-то? — спросил он, когда уборка закончилась, и надзиратель ушёл. — С утра вон и сейчас.

— Застудил я их, — нехотя ответил Гаор. — Болят когда замёрзнут, — и вздохнул. — Не привык я босиком.

— Тебе по земле весенней походить надо, — сразу вмешался Чеграш.

— Ага, — кивнул Чалый, — и по росе заревой.

— Точно, — согласился Гиря. — Заревая роса болесть вытягивает.

— Как это? — не понял Гаор.

— Ну, Мать-Земля, она мать, боль детскую на себя забирает, мы ж дети ей, а через росу ей легче.

Гаор кивнул и встал с нар. Ни на кого не глядя, шлёпая по сырому ещё полу, он прошёл в угол к решётке и встал спиной ко всем, невидяще глядя на серую стену…Мать детскую боль на себя забирает… Он ведь слышал это, ещё там, тогда, до всего, до отца, будь он проклят. Тёплые руки на его голове, быстрый ласковый шёпот.

— Спи, маленький, утром здоровым будешь, беру боль твою и горести твои, всё на себя беру…

Гаор качнулся вперёд, уткнулся горящим лбом в холодную жёсткую стену.

— Рыжий, — позвали его, — иди, ляг.

Он не оборачиваясь, дёрнул плечом.

— Приведи его, — сказал сзади ставший твёрдым голос Седого.

Его тут же крепко взяли с двух сторон за плечи, и даже руки назад завели. Но он не сопротивлялся. Его отвели к нарам и толчком уложили навзничь.

— Ляг и успокойся, — голос Седого твёрд, сочувствие скрыто, но ощутимо. — Не психуй. Ещё не из-за чего.

Гаор молчал, глядя перед собой, в нависающий над головой настил верхних нар.

— Эй, Рыжий, — спросил Зима, — вспомнил чего? Да?

— Не трогай его, — сказал Седой.

— Пусть очунеется, — согласился ещё кто-то.

Ещё одно новое слово. Но ему сейчас ни до чего. Эту боль тоже надо и возможно перетерпеть. Зацепиться мыслью за что-то другое и забыть. Сержант не разрешал ему вспоминать посёлок и мать, пресекая любые его попытки заговорить об этом ударом по губам.

— Не было этого, понял? Ты только сейчас жить начал. Понял? Не было! Повтори.

— Этого не было, — с трудом шевелит он распухшими от удара губами.

— Кто ты есть?

— Гаор Юрд, бастард Юрденала.

— А раньше как звали?

— Не было раньше, Сержант.

— То-то, теперь правильно.

Ни имени, ни названия, ничего… он послушно забывал. Кому же охота побои получать? И помнил. Какие-то обрывки, несвязные слова, яркие картинки — обрывки фильма без конца и без начала… и голос, тоненький, почти девчоночий, и странная никогда не слыханная им потом песня… в лу-унном сия-аньи сне-ег серебрится-а… вдоль по доро-оге троечка мчится-а… динь-динь-динь… динь… динь-ди-инь… колоко-ольчик звени-ит… этот звон… э-тот зво-он о любви-и говори-ит… и всё, и тёплая тишина сна… он честно забыл и это. Как было приказано. И вспомнил в госпитале, лёжа в бинтах, прикованным капельнице, пел про себя, уходя от разрывающей тело боли. И снова забыл. И вспомнил сейчас…

Гаор шевельнул губами, беззвучно проговаривая слова. Выпустить их наружу, в звук он ещё не мог. И закрыл глаза, провалившись даже не в сон, а в беспамятство.

…Разбудил его стук по решётке и зычный голос Слона.

— По четыре становись!

— Чего? — рывком сел он.

— Жрать будем, — весело ответил ему Чеграш, спрыгивая с верхних нар. — Становись, Рыжий. Потом доспишь.

Гаор встал и занял своё место. Ну-ка, чем кормить будут? Неизменная четвёртка хлеба, но вместо кружки миска с баландой — горячей мутной жидкостью, в которой плавали куски чего-то съедобного. Не мяса, разумеется, но есть можно. Ложек не полагалось. Пили через край, вылавливая густоту пальцами. Гаор сел на нары, накрошил в баланду хлеб, чтобы было погуще, и уже спокойно стал есть.

Многие, как он заметил, дочищали миски, вылизывая, но он ограничился пальцами.

Съеденное не так насытило, как согрело, даже будто зуд отпустил, и ноги больше не болят. Гаор отдал миску Чеграшу как старшему в своей четвёрке и теперь, сидя рядом с Седым, с интересом следил за происходящим в камере, слушая разговоры. Бурнаш на верхних нарах трепался про баб, и над его складным — почти в рифму, отметил про себя Гаор — рассказом дружно и смачно ржали, многие добавляли своё и тоже складно. Он не видел ни рассказчика, ни слушателей, но это не мешало. Мальца обыграли в чёт-нечёт и теперь щёлкали по лбу. Малец жмурился и старался не отворачиваться. Не отворачиваться и не жмуриться от протянутой к лицу руки здесь, видимо, ценилось. Тоже запомним. Лоб заживёт, он со многими поспорит. Играть в чёт-нечёт он начал ещё в посёлке, и в училище играл, и в армии, так что… рука набита. Седой о чём-то сосредоточенно думал, и когда он зачем-то повернулся к нему, Зима ткнул его в бок, дескать, не лезь, не мешай. Седого не просто слушались, а оберегали — понял Гаор. И Седой не только свой, но и… уважаемый, и уважают не из страха, не в физической силе здесь дело. А в чём?

Ответ он получил неожиданно быстро.

К решётке подошёл надзиратель. Все немедленно прекратили разговоры и игры и уставились на него. А он дубинкой указал на Седого. Седой встал и подошёл к решётке. Слон почему-то остался сидеть, как все, молча наблюдая за происходящим. Надзиратель что-то очень тихо сказал Седому. Седой кивнул и, полуобернувшись, указал на Зиму и Чалого. Те немедленно слезли с нар и подошли. Рванулись следом Чеграш и Гиря, но Седой коротким жестом вернул их на место. Надзиратель открыл дверь, выпустил всех троих в коридор, закрыл дверь и увёл.

Несколько долей в камере ещё стояла напряжённая тишина. Чеграш спрыгнул с нар и подошёл к Слону.

— Слон, куда их? Не на торги?

— Пошёл ты…! — рявкнул Слон. — Не доложили мне!

Чеграш вернулся, но не полез наверх, а сел на место Зимы рядом с Гирей. У Гири вдруг по-детски как перед плачем задрожали губы. Чеграш мрачно смотрел перед собой.

— Что это? — тихо спросил Гаор.

— Не видел что ли! — огрызнулся Чеграш, но всё же стал объяснять. — Мы же бригада, с одного завода, нас так бригадой и привезли, и на торги обещали вместях поставить. Хозяин сказал…

— Обещали! — взорвался Гиря. — Хрен тебе, слово хозяйское, станут они… — дальше последовало крепкое, покрепче армейского, ругательство, и Гиря заплакал, шмыгая носом и не вытирая слёз.

— Если их на торги, — Чеграш удерживал слёзы, — то нас совсем по отдельности продадут.

— Велика печаль, — сказал кто-то сверху.

Чеграш кинулся наверх, за ним Гиря, и там сразу закипела драка. Драчуны с шумом упали на пол, сорвался с места Слон и двумя ударами раскидал их по углам. Всё это не заняло и двух долей.

— Нну!… - рыкнул Слон. — Тихо чтоб. Сам накостыляю.

Чеграш и Гиря сели опять рядом. Гиря подтянул колени к подбородку, обхватил их руками и спрятал лицо. А Чеграш, посасывая разбитую губу, негромко стал рассказывать.

— Седой, он, как это, инженером был, до всего, и сейчас. А мы бригадой при нём. Кто подсобником, кто… ну он каждому дело находил. Читать выучил, и чертежи мы все знаем, ну, и вместе мы, понимаешь? На умственной работе, хоть и руки прикладываем. И на токарном, и на фрезерном, хоть пайку, хоть сварку, всё можем. Надзиратели до нас в работе и не касались. Задание есть, а уж по местам нас Седой расставляет, и не просто, жми, да точи, а чтоб понимали. Да хозяин задолжал банку, нас и на торги. Мы такие штуки делали… обалдеть. А теперь…

— Кончай скулить, — вмешался подошедший к ним высокий худой мужчина с тёмными почти чёрными волосами, падавшими ему до бровей редкими прядями, и с длинной, но не сливавшейся в бороду щетиной по подбородку и нижней челюсти. — Не бывает торгов после обеда. Они с утра всегда. Отшибло тебе?

— Отзынь, Сизарь, — буркнул Чеграш. — Самому отшибло. Аукцион с утра, а по заявке хоть ночью выдернут.

Сизарь насмешливо оглядел его и неподвижно сидящего Гирю, скользнул неприязненным взглядом по Гаору и отошёл.

— Пошёл он, — пробурчал, не поднимая головы, Гиря, — сам ни с кем не корешится, так и про других…

— Про Седого он не говорил, — возразил Чеграш.

— Попробовал бы. А Зиму чего шестёркой обозвал?

— Так вмазали ж ему, теперь молчит.

— Не вернётся Седой, ты его ещё услышишь.

— Ну, так ещё раз вмажем, — спокойно сказал Гаор.

— Умеешь? — оторвал голову от колен Гиря.

Гаор усмехнулся.

— Приходилось.

— Ты или тебе?

— По всякому.

— И как? — спросил уже веселее Чеграш.

Такой разговор, понятными недомолвками, ему, похоже, нравился.

— Я целый.

— А те?

— Кто убежать успел, тоже.

— Ладно, — кивнул Чеграш. — Трое уже сила.

— А бежать здесь некуда, — уточнил Гиря.

Разговор на этом оборвался, но ждали уже спокойно.

По ощущениям Гаора, прошло периода два, не меньше, когда надзиратель подвел к решётке Седого, Чалого и Зиму.

Чеграш и Гиря вскочили на ноги, но стояли у нар, пока надзиратель отпирал и запирал дверь. Но и когда надзиратель ушёл, Седой не разрешил им подойти, остановив тем же коротким и необидным в своей властности жестом. Все трое отошли от решётки и остановились перед притихшими в ожидании нарами. Седой оглянулся на решётку, и сразу, словно по сигналу, несколько человек забежали им за спину, загородив от случайного глаза.

— Пошёл, — сказал Седой.

— Шуры-муры гоп ля-ля, — Чалый как-то встряхнулся, и из-под его рубашки появилась буханка хлеба.

— Ламца-дрица гоп ца-ца, — подхватил Зима, столь же непонятным образом извлекая короткую палку колбасы.

— И трах-тибидох, — Седой достал плитку шоколада.

— Ух, ты-и-и! — потрясённо выдохнул кто-то.

— Давай, Слон, дели, — распорядился Седой.

В мгновенно наступившей благоговейной тишине Слон непонятно откуда взявшимся обрывком тонкой стальной проволоки безукоризненно точно нарезал хлеб, колбасу и шоколад на двадцать восемь частей. Мальца развернули спиной к нарам, и тот натянул себе на голову рубашку. Началась процедура делёжки.

— Кому? — указывал Слон на кучку из кусочка хлеба, ломтика колбасы и крошки шоколада.

— Бурнашу… Сивому… Зиме… Сизарю… Себе… — отвечал Малец, — Рыжему… Мне… Седому… Чеграшу…

Названный брал указанную кучку, но есть не начинал, ожидая окончания дележа. Наконец, назвав всех, Малец опустил рубашку и, обернувшись, взял свою долю.

Слон убрал проволоку, и все приступили к смакованию. Подражая остальным, и Гаор ел медленно, хотя мизерность порции позволяла расправиться с ней одним глотком. Но это была не еда, а великое таинство приобщения к братству. Именно такими словами, беспощадно бы вычеркнутыми Кервином, он и думал сейчас.

— Ну и чего психовали, дурни? — улыбнулся зарёванному лицу Гири Седой. — Иди, умойся. На работы нас дёрнули, вот и всё.

— И за что ж столько отвалили? — поинтересовался, облизывая испачканные шоколадом пальцы, Сивый.

— Отопление у них барахлило, — ответил Чалый, — ну и наладили им релейку. Ещё прогулку завтра обещали.

— А чего не сегодня?

— Льёт там, надзирателям мокнуть неохота.

Седой улыбнулся Гаору, усаживаясь на свое место.

— Трепанули тебе уже про меня? — и сам ответил. — Вижу, трепанули.

Гаор кивнул.

— Авария на заводе была?

— Угадал.

— Давно?

Седой внимательно смотрел на него.

— Скоро десять лет.

Гаор свёл брови, напряженно считая и вспоминая.

— Я тогда ещё в училище был. Нет, не помню.

— Ты мог вообще не знать.

— Нет, — покачал головой Гаор. — Чтоб за аварию сюда попасть, жертв за сотню надо считать. А тогда и расплатиться нельзя. Нет.

Он говорил как сам с собой, уже не глядя на собеседника. Вокруг обсуждали съеденное, рассуждали, что умственность она себя везде покажет и оправдает, опять играли и трепались, а он тихо и быстро спорил и доказывал.

— Первая нестыковка. О такой аварии слышал бы, не могло это мимо пройти. Это два. Кто погиб, что за них такой приговор? За рабочих столько не давали и не дадут. Это три. Скоро десять… это когда? Рамсел? Там бомбёжка, не подходит…

— Зачем тебе это? — вклинился голос Седого.

Гаор вздрогнул и повернулся к нему. Говорил Седой небрежно, с лёгкой насмешкой, но глаза его были серьёзны.

— Не лезь, Рыжий. И опасно, и незачем.

— Мне уже бояться нечего, а…

— А вот здесь ты ошибаешься! — перебил его Седой. — Запомни, пока ты жив, есть и опасность. Всегда найдётся более страшное.

— Страшнее этого?

— На фронте было страшно? — ответил вопросом Седой.

— Было, — честно ответил Гаор.

— Думал, что страшнее не будет?

— Думал.

— Здесь страшнее?

— Да, — вынужденно кивнул Гаор. — Но вы же…

— Тебе по губам дать или всё же запомнишь? — перебил его Седой. — Кто над кем хозяин? Ты над языком или он над тобой?

Гаор невольно смутился. Не водилось за ним раньше такого. Всегда знал, с кем, как и о чём говорить, на сколько язык отпустить.

— То-то, — не стал его добивать Седой и улыбнулся. — Ноги отошли?

— Да, — ответно улыбнулся Гаор. — А что, обуви совсем не дают?

— Здесь только на работах. Видел, кто тележку возят, комбинезоны и ботинки. А у хозяина… как хозяин решит. Содержание и использование раба на усмотрение владельца, — и усмехнулся. — По закону.

— Закон — это сила, — так же усмехнулся Гаор. — А… а я не понял, как выплаты вычисляются?

Седой кивнул, показывая, что считает вопрос правомерным.

— Семьдесят пять процентов от потенциальной зарплаты. Допустим, ты… ну, скажем, сделали тебя садовником.

Гаор не смог удержаться и фыркнул, настолько нелепым ему показалось такое предположение. Седой, словно не заметив, продолжал.

— Значит, твой владелец садовника не нанимает и на зарплату как бы не тратится. Вот семьдесят пять процентов он выплачивает, а двадцать пять ему оставляют на твоё содержание. Понял?

— Понял, — кивнул Гаор. — Но разве это выгодно? Владельцу?

— Значит, выгодно, если покупают таких рабов, — ответил Седой. — Всё зависит от использования.

Седой легко встал, прекращая разговор. По коридору приближался голос надзирателя и скрип колёсиков. Гаор даже удивился, как незаметно прошло время. На гауптвахте и в карцере тянулось, а здесь…

— Первые сутки ты пережил, — сказал Седой. — Врача ты пройдёшь, это тебе не в новинку. Ещё сортировка и торги в первый раз тяжело. Но выдержать можно.

— Выдержу, — ответил, как давая обещание, Гаор.

— Встать! — рявкнул Слон. — Становись по четыре! Двадцать восемь, господин надзиратель.

— Так никого и не придавили, — рассмеялся надзиратель, открывая заслонку. — Чего так, Старший? Пошёл.

— Так не за что, господин надзиратель, — ответил Слон, принимая паёк.

Надзиратель рассмеялся. Да и сами рабы негромко фыркнули: таким нарочито простодушным был тон Слона.

Получив свой паёк, Гаор уже спокойно и уверенно сел на нары и ел сидя. Попыток отобрать еду у другого он за эти сутки ни разу не видел и понимал, что это порядки, заведённые Слоном и, видимо, Седым. Но был бы другой Старший… его опыта гауптвахты и училищной столовой было достаточно для понимания других вариантов. Пришлось бы драться, а он только сегодня почувствовал, что отходит от первичной обработки, и прежней своей силы ещё не набрал.

Как и вчера прошла поверка, раздали одеяла и погасили свет в камерах. Наступила тишина. И вдруг — Гаор даже вздрогнул от неожиданности — в соседней камере запели. Высокий мальчишеский голос растянуто выговаривал, выпевал слова, и низкие мужские голоса согласно вторили ему, поддерживая песню. Песню подхватили на верхних нарах, вступил Зима, загудел низкий голос Слона. Гаор с изумлением слушал сложное многоголосие, такое сложное, что простые незамысловатые слова, бесконечно повторяющиеся в новом порядке, с капризно меняющимися ударениями, становились похожими на заклинание. Пели лёжа, свободно, вроде каждый по-своему, но стихийный хор был слажен… куда там училищному. А в их училище был хороший хор, и спевками их мучили, и занятия специальные… Гаор понимал, что ничего этого здесь не было и быть не могло, откуда это? Он посмотрел на Седого. Седой пел со всеми, и его глаза, казавшиеся в камерном сумраке тёмными провалами, влажно блестели."…Мы пойдём с конём по полю вдвоём… мы пойдём с конём по полю вдвоём…" Куда и зачем идут человек и конь, что это за поле, рождающее зарю… Да не всё ли равно? Гаор почувствовал, что не может молчать. Петь лёжа он не мог и, слегка откинув одеяло, сел, прислонившись спиной и затылком к стене, и вступил в песню.

Он пел, не слыша своего голоса, потерявшегося в общем многоголосье, не зная ни мелодии, ни слов. Но, не портя — он чувствовал это — песню.

Когда песня закончилась, на камеры обрушилась звенящая, полная ожидания тишина.

— А вот иду и вижу бабу! — визгливо заорали в дальней камере.

Но там петь согласно не умели, остальные камеры не поддержали похабщину, и донёсся голос надзирателя.

— Заткнулись, подонки! — и после недолгой тишины, когда не слышалось, а чувствовалось дыхание множества людей. — Ещё одну и шабаш.

Гаор вспомнил сказанное ему сегодня Чеграшом и, улыбнувшись, приготовился.

На этот раз песню начали в их камере. Такую же протяжную, медленно набирающую силу, вбирающую в себя голоса, как река вбирает ручьи. Было много незнакомых непонятных слов, будто пели на другом языке, и даже знакомые слова звучали странно из-за изменённых ударений. И Гаор пел без слов, ведя мелодию голосом.

Песня закончилась, хотя по ощущению Гаора, там было ещё много куплетов, но то ли устали, то ли ещё что.

— И чтоб ни звука, — крикнул надзиратель. — Мало никому не будет.

— Шабаш, — вздохнул Зима.

Гаор соскользнул под одеяло, осторожно повернулся набок, сооружая кокон.

— А ты хорошо ведёшь, — тихо сказал Седой. — Учился?

— В училище хор обязателен, — ответил Гаор, закрывая глаза.

Но так здорово не получалось — закончил он про себя. Может потому, что по приказу. Или песни не те. Почему-то там, а петь он любил, с удовольствием запевал, и в хоре и на марше, под песню хорошо ритм на марше держать, так хорошо, как сегодня, ему не было, никогда. Почему?

— Рыжий, а тама что за песни? — спросил Зима.

Совсем тихо, но Слон услышал и рявкнул шёпотом.

— Цыц! А то сам встану!

Гаор улыбнулся и расслабил, распустил мышцы. Почему-то он совсем успокоился, будто и в самом деле теперь всё будет хорошо.

14.03. - 29.03.2002;30.04.2010

СОН ВТОРОЙ

тогда же и там же

Дни катились один за другим, похожие и в то же время разные. Каждый день приносил что-то новое, иногда смешное, но чаще страшное. Гаор старался не бояться, хотя получалось это не всегда. И потом… бойся, не бойся, никуда ты не денешься. Как на фронте. Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. А здесь… как это же перекрутить применительно к его нынешней жизни? Что-то не получалось. И ничего лучше услышанного от Бурнаша: "Жизнь тошна, а милее смерти", — в голову не приходило. Хотя тошноты хватало. Но не настолько, чтоб смерти захотелось.

Сразу после завтрака заговорили о прогулке. Обещать обещали, да обещанного сколько ждут? Гаору рассказали, что на прогулку выпускают во двор, мощёный, правда, так что земли не чувствуешь, но зато крыши нет, пусть через решётку, а небо. И по две камеры зараз выпускают, так что и поговорить можно, и…

Что и, он не узнал. Потому что пришёл надзиратель. Как обычно, все сразу притихли, ожидая распоряжений. Гаор стоял у стены с Чалым и Чеграшом, как раз слушал про прогулки, и обернулся к решётке. Надзиратель — не вчерашний, и не тот, что в первый его день, третий уже — указал на него дубинкой. С внезапно оборвавшимся сердцем он подошёл к решётке. Надзиратель откатил перед ним дверь.

— Выходи.

Чувствуя на спине и затылке множество взглядов, Гаор перешагнул порог. Да, решение необратимо, но вдруг…

— Руки за спину, вперёд.

Его провели по коридору мимо камер, теперь он зачем-то сосчитал их. Три. Вывели через тамбур на лестницу, и повели вверх. Четыре пролёта, а спускали по двум, поворот налево, короткий коридор мимо полуоткрытых дверей, откуда пахло знакомой казарменной смесью запахов гуталина, ружейного масла и сигаретного дыма. Сразу страшно захотелось курить. Курево в паёк не входило, занятые на работах, как ему объяснили, ещё могли перехватить, а камерным неоткуда взять. Были это комнаты охраны или надзирателей, он не успел разобрать. Новый тамбур. Там его номер сверили со списком, передали другому надзирателю и новая лестница. Шесть пролётов. Тамбур. И белый, заполненный больничными запахами коридор. Всё правильно, решение необратимо, а про врачей ему Седой говорил. Так что, подбери раскатанные губы и не мечтай, и не надейся.

Надзиратель остановил его у одной из дверей.

— Стой. Лицом к стене.

Он привычно выполнил приказ.

Надзиратель стукнул в дверь, и её тут же открыли.

— Ещё что ли?

— Да, новообращённый.

— Откуда их столько?! Заводи.

Его ткнули дубинкой в плечо.

— Пошёл.

Он перешагнул порог, оказавшись в маленькой ослепительно белой комнате без окон, и тут же получил хлёсткую пощечину. Удар был абсолютно незаслуженным, и Гаор не так возмущённо, как удивлённо уставился на кряжистого желтолицего мужчину в глухом белом халате санитара поверх мундира с зелеными петлицами. Его удивление и то, что он оставил руки за спиной, как он потом понял, и спасло его от дальнейших побоев. Санитар удовлетворённо хмыкнул и, задав явно риторический вопрос, всё ли понятно, указал ему место у стены.

— Раздевайся.

Здесь уже лежало две кучки грязной мятой одежды, так что дополнительных объяснений не потребовалось. Гаор развязал стянутые узлом на животе полы рубашки, разделся, с привычной аккуратностью сложил одежду на полу и выпрямился.

— Пошёл, — скомандовал санитар.

Следующая дверь вывела его в просторный светлый кабинет. И здесь первое, что он увидел, это окно. Заглядевшись в серое, затянутое тучами небо, он не сразу разобрал, что творится вокруг.

— Подожди, — сказал женский голос, и пинок сзади поставил его на колени.

Опустить голову не потребовали, и он огляделся.

Весы, ростомер, шкафы с лекарствами и инструментами, узкая кушетка, покрытая белой тканью, маленькие столы на колёсиках с разложенными инструментами, стол-каталка с привязными ремнями, стол с картотечными ящиками и другими бумагами. На кушетке лицом вниз лежит голый светловолосый мужчина, спина и ягодицы в ярко-красных поперечных полосах. Выпороли? В центре стоит на коленях голый тощий и, похоже, совсем недавно избитый парень. Оба глаза в сине-чёрных, отливающих в багровое, больших синяках, губы разбиты, и когда он, поскуливая от боли, открывает рот, видны осколки зубов. На бледном лбу красноватое пятно с синей татуировкой: большая точка, вернее закрашенный кружок. Вор — вспомнил Гаор объяснения Седого. Рядом сидел на высоком вращающемся стуле врач и зашивал парню рану на голове. Но… но это женщина! Врач и женщина?!

— Всё, — женщина положила на столик иглу и слегка оттолкнула от себя голову парня, — забирай.

— А ну, пошёл, — сказал санитар.

Продолжая скулить, парень пополз на коленях к выходу.

— Давай, давай, — поторопил его санитар, — ходить не можешь, так в печке полежишь.

Задуматься о смысле сказанного Гаор не успел.

— Иди сюда, — позвала его женщина.

Нет, на коленях он не поползёт, нет, пусть забьют, но перед женщиной он на коленях стоять не будет. Пусть он раб, но мужчина, а она женщина. Гаор встал и шагнул к ней, прикрывая низ живота ладонями.

Женщина с насмешливым удивлением посмотрела на него.

— Новообращённый?

— Да.

Последовал удар по затылку. Да вездесущий этот санитар, что ли? Но ошибку свою Гаор понял и повторил ответ уже правильно.

— Да, госпожа.

В камере ему говорили, что рабу любой свободный — господин. Выговорилось легко, хотя за всю свою жизнь женщину он называл госпожой раза два или три, не больше, и только дурачась.

— Руки убери.

Он промедлил, но вместо удара последовало неожиданное.

— А то я что новое увижу!

Чёрные глаза женщины в сетке морщин смеялись, и он опустил руки вдоль тела.

Оттолкнувшись ногой от пола, она откатила свой стул к столу с бумагами.

— Номер?

— Триста двадцать один дробь ноль-ноль семнадцать шестьдесят три, госпожа.

Она нашла нужную карточку, прочитала, и Гаор увидел, как у неё изумлённо взметнулись брови. Она посмотрела на него, снова на карточку, на него. Что удивило её? Что он бастард? Или что продан отцом? Или имя отца? Как он понимал, всё это записано в его регистрационной карте.

— Иди на весы.

Он послушно шагнул в указанном направлении.

— Лорен, — позвала женщина. — Измерь ему рост и вес.

Лореном звали всё того же санитара. Гаор ожидал, что при измерении роста санитар непременно стукнет его по голове верхней колодкой, но почему-то обошлось.

— Лорен, убери этого.

Лорен подошёл к кушетке и лёгким пинком поднял на ноги лежавшего там.

— Пошёл.

Лорен вывел лежавшего, Гаор мельком успел заметить, что спина и ягодицы у того блестят как мокрые, или от мази.

— Встань сюда.

Это уже ему. Он выполнил приказ. Женщина, по-прежнему не вставая со стула, переместилась от стола с бумагами вплотную к нему. Оглядела.

— В камере били?

— Нет, — он вовремя спохватился, — госпожа.

Она удивлённо покачала головой.

— Где в последний раз били?

— На первичной обработке перед одиночкой, госпожа.

Если не думать, а говорить как уставное обращение, то выходит легко, без напряга.

— Тогда чисто, — как самой себе сказала она, — но проверим. Повернись.

Она выслушала лёгкие, сердце, ощупала его всего сильными, но… не злыми пальцами. Он попытался опять прикрыться, но тут же получил замечание.

— Стой смирно, раз не били.

А вездесущий Лорен, как раз, судя по шуму, ввёл и поставил очередного — Гаор стоял спиной к двери, и не видел происходящего, догадываясь по шумам — подкрепил её слова подзатыльником.

Женщина, закончив осмотр, отъехала к столу и что-то там записала.

— Встань на колени.

На этот раз он выполнил приказ до того, как его ударили.

— Лорен, второй комплект.

Она подъехала к нему, а санитар подкатил один из столиков с инструментами.

— Голову назад.

Гаор запрокинул голову. Она резким сильным движением, но не причиняя боли, сдвинула ему волосы, открывая татуировку, наклонилась, рассматривая.

— Когда умывался, не мочил?

— Нет, госпожа.

— Правильно.

Она взяла со столика тюбик, выдавила себе на палец серой прозрачной мази и промазала ему лоб. Мазь была приятно прохладной.

— Ошейник подними.

Он замешкался, не зная, как выполнить этот приказ. Но она сама взялась за ошейник с двух сторон и сдвинула его наверх по шее. Ошейник туго сдавил горло, и сразу стало трудно дышать. Он захрипел.

— Терпи, — строго сказала женщина, осматривая его шею. — Лорен, там ещё много?

— Двое.

Она вздохнула.

— И все новообращённые?

— С ними пока всё.

— Хоть на этом спасибо.

Разговаривая с Лореном, она смазала Гаору шею той же мазью.

— Ошейник не опускай, пока не впитается. Завтра можешь мыться. Шею моешь когда, под ошейником промывай. И вытирай, как следует, не опускай на мокрое, разотрёшь в язву.

Она говорила устало и равнодушно, как давно привччное, явно думая о чём-то другом.

— Забирай его.

— Пошёл.

Он встал на ноги и повернулся к двери. И тут новое потрясение. В кабинете ждали своей очереди, стоя на коленях, две молоденькие и, как и он, абсолютно голые девчонки. Из одежды на них были только ошейники, волосы спускаются до плеч, закрывая уши, на лбах над бровями татуировка — кружок. Значит, прирождённые. Он инстинктивно прикрылся руками, проходя мимо, и одна из них хихикнула, а другая быстро показала ему язык. Хмыкнул и санитар.

Что их так насмешило, Гаор не понял. Хотя… кажется, можно догадаться. Он оделся, и санитар вывел его в коридор, передав надзирателю.

— Руки за спину, вперёд.

Тем же путем его повели обратно. Ошейник сильно давил шею, но попробовать убрать руки из-за спины, он не рискнул. На гауптвахте тоже попытки шевельнуться без приказа карались сразу и намного жёстче. "Ну да", — сообразил Гаор. На "губе" — подохнет, туда и дорога, а здесь его ещё продавать собираются, и, значит, берегут. Ворохнулась мысль, что могут отправить в другую камеру, но он задавил её. Было бы слишком страшно оказаться одному, без знакомых.

Но, к его облегчению, оказался Гаор опять там же. И сразу прошёл к своему месту рядом с Седым и сел на нары.

— Куды гоняли? — спросил Зима.

— Повылазило тебе, не видишь? К врачу, — ответил за Гаора Чалый. — Так, Рыжий?

Говорить Гаор не мог, и молча кивнул. Седой с улыбкой посмотрел на него.

— Перетерпи, он новый жёсткий, обомнётся, будет свободно двигаться. Лоб тоже промазали?

Гаор снова кивнул.

— А мы тут на прогулку ходили, — стал рассказывать последние новости Чалый.

— А Сизаря и ещё двух с того конца на торги дёрнули.

— Рыжий, а баб видел? Ну, у врача.

Гаор осторожно кивнул.

— Нуу? — оживились парни.

— И много?

Говорить Гаор ещё не мог и потому молча показал два пальца.

— Больше-то тут и поглядеть на них негде.

— Это тебе не в Таргуйском.

— В посёлке-то с этим свободно.

— Это по управляющему глядя.

— Ну, завсегда так.

— И в казармах везде по-разному.

— Вот помнишь, ребя, мы там эти дуры пустотелые делали, так там, Рыжий, веришь, нет, отбой, надзиратель казарму запрёт и дрыхнуть уходит, а там хоть огнём всё гори, — рассказывал Чеграш, — решётки промеж отсеков плёвые, пролезть как нечего делать…

— Это они, небось, по директорскому пузу рассчитывали, — засмеялся Гиря, — он бы точно застрял, а нам-то…

— Главное, к побудке на место успеть.

Гаор невольно засмеялся и тут же закашлялся. Осторожно тронул шею, вроде мазь впиталась, и попробовал сдвинуть ошейник вниз. Тот неожиданно легко сел на основание шеи. Сразу стало легче дышать. Гаор откашлялся, перевёл дыхание и ответил.

— Это в любой казарме главное.

Парни переглянулись.

— В любой это как?

— Ну, в солдатской.

— А рази там запретно?

— Там же свободные.

Гаор сел, подобрав под себя ноги. Уж о чём-чём, а о казармах он мог рассказать.

— В казарме нельзя. Выйдешь по увольнительной и гуляй, как хочешь, только патрулю не попадайся, — начал он.

— И сильно гулял?

— Ты что ж, солдатом был?

— Был, — кивнул Гаор. — А гулял по-всякому. Как с деньгами было. За увольнительную тоже заплатить надо.

Седой, улыбаясь, смотрел на них и слушал, не вмешиваясь. Камера жила своей жизнью, и всё это казалось Гаору уже привычным и даже не слишком отличалось от того, как он прожил большую часть своей жизни. Ну, мятые штаны и рубахи вместо формы, ну, небритые и лохматые, ну, в ошейниках, а так-то… бабы, жратва, выпивка, кто что когда видел и пробовал по этой части.

— И послаблений не было?

Гаор невольно помрачнел.

— Когда послабления… не к добру они. Перед Чёрным Ущельем нам тоже… строевой нет, начальство нас не трогало, девок, кто хотел, прямо в казарму приводили.

— Это почему? — спросил Чеграш.

— Смертники, — пожал плечами Гаор. — Оттуда живым мало кто возвращался, а со смертника какой спрос. Если я в Чёрное Ущелье назначен, мне "губа", ну гауптвахта, — пояснил он, заметив недоумение парней. Они снова не поняли, и он уточнил, — вроде тюрьмы для военных, но не надолго, а так, не больше месяца.

— Ага, понятно.

— Давай дальше, Рыжий.

— Ну вот, мне не то, что "губа", мне и трибунал не страшен. Всё равно уже. Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. Нас и не трогали.

Парни слушали, приоткрыв рты. Набралось ещё слушателей.

— А Ущелье это что?

— Это в горах, — Гаор стал помогать себе руками. — Ну, вот две как стены, а между ними дорога. И река. Они лезут, мы отбиваемся. Мы вверх сунемся, нас вниз скинут. Вот такой чехардой. То бомбёжка, то обстрел, то атака, — он невольно поёжился. — Мясорубка. Мы кадровые, аттестованные, ещё держались. А новобранцев привезут, за сутки состав уполовинится, а через неделю и сменять некого.

Он уже не следил за тем, понимают ли его, знают ли разницу между аттестованным рядовым и новобранцем, то, прежнее, всё сильнее овладевало им. О Чёрном Ущелье писать он не рискнул, взялся тогда за Малое Поле, посчитав менее опасным, хотя и там навидался и такого, и всякого. Но Чёрное Ущелье…

— А потом?

— А потом перемирие подписали и Ущелье отдали. Так на хрена нас там штабелями укладывали… — он выругался, обрывая рассказ.

Надзиратель уже колотил по решётке, скрипели колёсики тележки, и Слон строил четвёрки. Войны нет, надо жить. Ещё одно присловье с той поры.

А после обеда привели новеньких. Двоих постарше и парнишку вроде Мальца. Все прирождённые, чувствовали и вели себя уверенно. Войдя в камеру, что-то сказали. Гаор не понял, но догадался, что это и приветствие, и, похоже, вроде пароля, потому что откликнулись радушно, и Слон сразу определил их на места. Гаор понял, насколько его поведение отличалось от положенного, и задним числом снова подумал, как бы всё обернулось, если бы не Седой. Но… но похоже, у рабов свой не только Устав, но и язык. И Седой, кажется, его знает. Стоит поучиться.

Седой лежал, прикрыв глаза, а рядом сидел, будто охраняя его, Зима, и Гаор решил отложить вопрос с языком на потом. Успеется. Лишь бы Седого на торги не забрали, но говорили же, что торги только с утра.

— Рыжий, — позвал его сверху Чеграш, — играть будешь?

— Давай, — согласился Гаор.

— Тады лезь сюда.

Гаор перебрался на верхние нары и сел напротив Чеграша, подобрав под себя ноги, чтобы греть их своим телом. Ступни хоть совсем отошли, но здесь к врачу не попросишься, просьба может и боком выйти, слова санитара о печке, где лежат те, что ходить не могут, намертво отпечатались в памяти и пояснений не требовали, так что береги свое здоровье сам, больше оно никому не нужно.

— Давай.

— На обе и вперехлёст? — хитро предложил Чеграш.

— Давай на обе, — усмехнулся Гаор, — кон по десять.

Хоть не играл он давно, но был в себе уверен. Чеграш посмотрел на него с уважительным удивлением, и они начали.

Пять конов подряд Гаор выиграл.

— А ты чего хоть для затравки не проиграешь? — поинтересовался Чеграш, потирая отщёлканный лоб.

— Лоб берегу, — серьёзно ответил Гаор. — Ещё давай? Или хватит?

— Ща, смотри, Лыска покупают.

Гаор повернулся к решётке и стал со всеми смотреть.

Малец и ещё двое парней отвели к решётке одного из новеньких и теперь очень серьёзно спрашивали его о всяком разном. Тот, не в силах вырваться — с трёх сторон зажали, а с четвёртой решётка — отвечал. Вопросы были внешне простые, но Гаор чувствовал, что готовится какой-то подвох, и ждал. Пока Лысок — у него на подбородке густая длинная щетина сильно редела, образуя заметное голое пятно, след старого ожога — отвечал правильно.

— А Слона видел? — спросил нарочито глупым детским тоном Малец.

И все трое притихли в ожидании ответа.

Лысок оглядел их и покачал головой.

— Не приходилось.

— Ну, так посмотри!

Малец нырнул ему в ноги, Лысок покачнулся, теряя равновесие, и двое ловко схватили его за руки и за ноги, раскачали и бросили на дремавшего на нарах Слона.

Слон рявкнул нечто невразумительное и резко оттолкнул упавшее на него тело. Лысок отлетел к решётке, а трое шутников уже сидели на нарах, как ни в чём не бывало.

— Убью, дурни, — проворчал Слон, укладываясь на своё место.

Камера с удовольствием ржала над Лыском, который, нарочито охая и виртуозно ругаясь, ковылял к нарам. Шутников придержали, чтобы он смог отвесить каждому по подзатыльнику, и жизнь пошла своим чередом.

Отсмеявшись, Чеграш сказал Гаору.

— Эх, тебя мы не купили, но ты больно плох был, а теперя знаешь.

Гаор вытер тыльной стороной ладони выступившие от смеха слёзы и весело ответил.

— А я бы всё равно не купился.

— Это почему?

— А я слона раньше видел.

— Это когда? — удивился Чеграш. — Ты ж новик, ну новообращённый.

— А слон это зверь такой. Я его в зоопарке видел.

— Слон зве-ерь? — заинтересовался оказавшийся неподалёку Бурнаш, — это какой же он?

— Большой, — приступил к описанию Гаор, — сюда его завести… — он прикинул на глаз расстояние, — от нар до решётки встанет, но развернуться не сможет.

— Пойдёт, — кивнул Бурнаш, — давай дальше. А цвета он какого?

— И жрёт чего? — подхватил Чеграш.

Снизу уже лез Чалый, перелезали поближе и остальные.

— Он, — свёл брови, припоминая, Гаор, и странно, но это движение не отозвалось болью, значит, и вправду зажило, или мазь помогла. Мимоходом отметив это, он продолжил. — Серый, ест он траву, ветки, травоядный, не хищник.

— А шерсть какая?

— Меховой он?

— Нет, гладкий, кожа в морщинах. Уши большие, лопухами, и хобот…

— Чего?

— Хобот. Нос такой длинный, до земли.

Фыркавшие слушатели упоённо заржали.

— Эй, Слон! — не выдержал Бурнаш, — слыхал, у тебя нос до земли!

Тут только Гаор сообразил, что его всё-таки купили, и сейчас Слон рассчитается с ним за такую характеристику.

Под общий хохот, Слон стащил его с нар на пол.

— Так какой я, говоришь?

— Не ты, — защищался Гаор, — а зверь такой!

— Врёшь, таких зверей не бывает.

Гаор уже приготовился, что везение его кончилось, и его всё-таки несильно, но побьют, но тут смеявшийся со всеми Седой предложил.

— А ты нарисуй. Сможешь?

Предложение оказалось настолько неожиданным, что все замолчали.

— Как это? — не понял Гаор. — На чём?

— У крана стена холодная, — объяснил Седой, — подыши и нарисуй.

К стене отправились все вместе. В самом деле, холодная стена запотевала от дыхания, и проведённые пальцем линии хорошо различались. Гаор надышал пятно побольше и по возможности точно изобразил слона. Рисунок произвёл впечатление на всех, в том числе и на тёзку. Посыпались вопросы уже без подначек, из чистого интереса. Гаор рассказал, что слон из жарких стран, поэтому без меха, что сильный и добрый, людей не обижает, что хоботом может и брёвна таскать, и монетку с земли подобрать. А особенно всем понравился рассказ о том, как Слон расправляется с тиграми. Схватит поперёк туловища, поднимет, бросит о землю и затопчет. Тигра нарисовать Гаор не сумел и объяснил, что это как кошка, только очень большая, и что человека ему разорвать ничего не стоит. Поэтому на них и охотятся со слонами. Но тут спросили, как слоны попадают к людям. Пришлось рассказать вычитанное ещё в училищной библиотеке. Про охоту, цепи и приучение к работе. Сочувствие к слонам усилилось.

— Хорошо рассказываешь, — сказал Седой, когда Гаор, напившись после долгого рассказа, вернулся на нары. — Всё понятно, чётко, без лишнего, и наглядно.

Гаор посмотрел в его смеющиеся глаза и… промолчал. Хотя так хотелось сказать о газете. Что он не просто демобилизованный старший сержант, ветеран и так далее, а был журналистом, что писал и печатали. Но что-то удержало.

Камера ещё долго обсуждала слонов и тигров. Слон, понятно, свой брат, а тигры… а сам знаешь кто,

— Рыжий, а ты чо, в жаркие страны ездил? — свесился сверху Чеграш.

— Нет, — поднял голову Гаор.

И стал объяснять, не дожидаясь вопросов. Что такое зоопарк, зачем он устроен и прочее.

— Стоп, братцы, — вдруг вмешался Лысок, — а ведь не врёт парень. Был я там.

— Где, в зоопарке? — удивился Гаор.

— Его в клетке с обезьянами держали! — заржал Чалый.

— Эй, Лысок, взаправду так?

— Да пошли вы…!

Ругался Лысок длинно, затейливо и красиво, что вызывало всеобщее одобрение и даже восторг. Убедившись, что его слушают, Лысок стал рассказывать, что случилось ему в одном отстойнике скорешиться с одним мужиком, а тот в этой самой, тюрьме зверячьей, уборщиком работал.

Что зоопарк — тюрьма для зверей, Гаору приходило в голову ещё в училище, когда их возили в зоопарк на уроки общей биологии. Но тогда как пришло в голову, так и выкинул. Тем более что после экскурсии им давали целый час свободно самим походить и посмотреть, повсюду были лотки с мороженым и орешками, а его карманных хватало на два пакетика орехов или один большой стаканчик мороженого, шоколадного с клубникой. И поездки в зоопарк были тем немногим, что он с удовольствием потом вспоминал. И даже сам туда несколько раз ходил. Даже после дембеля. Правда, уже не за мороженым, и не зверей смотреть, а ради укромных скамеечек за прудом.

От размышлений его оторвала команда строиться к вечерней еде. Лоб совсем не болел, и ошейник не мешал, Гаор его даже замечать перестал. Еда, поверка, одеяло, укладываемся.

— Сегодня не поём? — тихо спросил он Зиму.

— Посмотрим, — зевнул тот, — у этого не угадаешь. А чо, понравилось?

— Отбой! — стукнул по решётке надзиратель. — Старший, за порядком следи!

— А ну, всем дрыхнуть! — тут же рявкнул Слон.

Когда надзиратель отошёл, кто-то вздохнул.

— Не фартит седни.

— Это он в карты, небось, продулся, — откликнулись с дальнего конца, — вот и лютует.

От надзирательского гнева их спас шум в дальней камере. Надзиратель пошёл туда, а потом, видно, забыл про них. Гаор, во всяком случае, заснул, когда в камере уголовников ещё слышались удары дубинкой и чьи-то крики. Спать под чужую боль он учился ещё в училищном карцере, а на фронте обучение закончилось. Рядом кровью истекают, а ты спишь, потому что другой возможности поспать, может, ещё долго не будет. Себя береги, тогда и Огонь сбережёт.

Утром мимо их камеры опять провезли трупы. Уже два. И Гаору объяснили, что надзиратель получит вздрючку от начальства, а может и штраф, что урон допустил.

— Это нас так берегут? — усмехнувшись, спросил он Седого.

Тот кивнул с улыбкой.

— Пока работать можем, ценимся.

— Ну да. А… потом? — рискнул он спросить.

— Не догадался ещё? — насмешливо посмотрел на него Седой.

Гаор кивнул и всё-таки решил уточнить.

— Печка? Я слышал, санитар одному сказал. Не можешь ходить, в печке лежать будешь.

— Да, печка, — жёстко ответил Седой. — Крематорий. При всех отстойниках. А пепел продают, на удобрение. Видел пакеты в магазине? Садоводы покупают.

Обычно, когда Седой что-то говорил, сразу собирались слушатели, а сейчас… ни один даже головы в их сторону не повернул, будто не слышали. Не хотят слышать — понял Гаор. Он тряхнул головой и отвернулся. Он видел эти пакеты. Серые, с зелёной полосой по диагонали и рекламной надпечаткой. "Высокоэффективное натуральное удобрение!" Ещё работая в отцовском саду, когда Сержант заставлял его помогать садовнику, и в училище. Видел. И ни разу не задумался о том, что это за чёрно-серый порошок. Об этом никто не говорил. А ему не приходило в голову спросить. А если бы и спросил, что бы ему ответили? Наверное, то же, когда он спросил о другом, о белых гранулах, похожих на рис. "Химическое удобрение. Сыпь понемногу, можно сжечь корни". А то из чего делали? Тоже… из кого-то…

Гаор слез с нар и пошёл к крану. Снял рубашку и стал обтирать грудь и плечи, набирая воду в пригоршню.

— Не спеши, Рыжий, — хохотнули за спиной, — перед торгом вымоешься.

— Не мешай, он правильно делает.

— Чего? Вода здесь не матёрая.

— Верно, мёртвая вода.

— Вода везде материна.

— А не живая.

— Так и ему не сглаз смыть.

За его спиной спорили, щедро сыпя малопонятные и совсем непонятные слова. Он не вслушивался и не вдумывался, занятый одним: не дать воли вскипавшему внутри бешенству. Вода помогла мало, ожидание наполненной пригоршни только раздражало, и он отошёл от крана, оглядел камеру. Размяться что ли, а то опять суставы дубеют. Как он это объяснит остальным, он не думал. Тело требовало движения, и мышечная усталость — он это хорошо знал — всегда помогала от ненужных мыслей.

Гаор отошёл в угол к решётке, встал в стойку и стал отжиматься от стены.

— Рыжий, ты чо?!

— Слон, Рыжий стенку лбом долбит!

— Всё, спятил с ума.

— Держи его, а то…

Его схватили сзади за плечи и оторвали от стены.

— Рыжий, очнись!

Гаор недоумённо осмотрел встревоженные лица.

— Вы что?

— А ты чо?

— Чего с тобой?

— Иди сядь.

Его отвели и усадили на нары.

— И зачем это тебе понадобилось? — спокойно спросил Седой.

— Суставы застывать стали, — всё ещё не понимая причины переполоха, стал объяснять Гаор. — В одиночке когда сидел, разминался, ну и здесь…

— Понятно, — кивнул Седой, — отпустите его, всё правильно. Он же на прогулку не ходил, вот и застоялся.

— Аа!

— Это как коня если долго не выводить, он обезножит.

— Ну, паря, напугал ты нас.

— Надо ж такому…

Уже смеялись. И над ним. И над своим страхом.

— Думаем, всё, щас кусаться будет.

Рассмеялся и Гаор, наконец, сообразив, в чём дело. Надо же! Седой продолжал смотреть на него, и он уже негромко пояснил.

— И чтоб не думать. О печке.

— Я понял, — кивнул Седой. — Вот они и не думают. С этим жить нельзя. Ты на фронте много о смерти думал?

Гаор вздохнул.

— Думай не думай, она всё равно рядом ходит. Бережёшься, конечно, а… — он не договорил.

— И здесь так же, — грустно улыбнулся Седой.

— Так что? — зло усмехнулся Гаор. — И здесь фронт?

— А ты не понял ещё? — ответил вопросом Седой.

— Ну, так, кто выжил, тот и победил!

Гаор легко спрыгнул с нар и опять пошёл в угол к решётке.

На этот раз ему никто не мешал, хоть и следили за ним. Не оборачиваясь, он чувствовал на себе эти зоркие, не враждебные, но очень внимательные взгляды. Он, не спеша, не дёргаясь, размялся, разогрел мышцы, растянул суставы, отжался стоя и лёжа, на ладонях, на кулаках, на одной руке, прокачал пресс. Дальше надо бы броски вспомнить, но нужно место и спарринг-партнёр, ладно, обойдёмся, теперь на расслабление, чтоб мышцы остывали медленно, без надрыва, и всё. Он встал и потряс руками, окончательно расслабляя мышцы, встретился с внимательными глазами следивших за ним сокамерников и смущённо улыбнулся.

— Ну, как, — спросил Бурнаш, — разошёлся жеребчик?

Облегчённо грохнул хохот. Рассмеялся со всеми и Гаор.

— Даа, так ты любую бабу заездишь!

Посыпались шутки, подначки и воспоминания.

— Всем хорошо, — рассуждал Лысок, — и паёк добрый, и прижима нет, а вот баб не дают.

— Эй, Бурнаш, про Таргуйский поври.

— А вот я помню…

— Эй, Рыжий, а на фронте бабы есть?

— Ошалел? — изумился Гаор и тут же засмеялся. — Там одна баба гуляет. Приласкает, так приласкает. Смертью называется, слыхал?

— Да ну её!

— Со смертью не шути, ты ещё сортировку пройди.

— Да им стенку прошибить можно, что ему сортировка.

— А не скажи, всяко бывает.

— Это уже Судьба-сестра.

— Судьбу заговорить можно.

— А почему судьба сестра? — тихо спросил Седого Гаор.

Но ответил ему Чалый.

— Судьба со Смертью сёстры родные. Вдвоём ходят. Где поспорят, где помирятся, ну а человеку-то решение ихнее…

— Врёшь, паря, — вмешался Бурнаш. — Судьба старшая. Она решает, а Смерть только сполняет.

— Точно, — согласились сверху, — Смерть под Судьбой ходит.

— А ну вас всех в болото лешачье! — взорвался один из новеньких. — Завели. Накликать, что ль, решили? Ну, он новик, мозги набекрень, а вы то чего?!

— А ты не бухти! — сразу стал весело задираться Чеграш. — Мы и укорот сделать могём.

Так, то в перепалках, то в играх и трепотне шёл день. И всё началось неожиданно, после поверки, когда и одеяла уже выдали, и улеглись все, а свет чего-то не гасили. По коридору мимо решётки несколько раз прошли надзиратели, и чего-то не по одному, а вдвоём.

— Блатяг обыскивают, — прислушался к шуму в дальнем конце Гиря.

— Точно, — откликнулся Бурнаш.

Свет не погасили, так и поговорить можно. Но с нар встать никто не рискнул.

— Чего они?

— Забыли чего?

— А ты спроси.

— Цыц, — рявкнул Слон.

И вовремя. Надзиратель стоял у их решётки. Все затихли, будто спят. Но в щёлки между одеялами — почти все заворачивались с головой — блестели глаза, и обмануться надзиратель, конечно, не мог. Но почему-то промолчал. И не постучав дубинкой, голосом позвал Слона.

— Старший, иди сюда.

Слон вылез из одеяла и подошёл к решётке. Камера затаила дыхание, прислушиваясь. Но надзиратель говорил слишком тихо, а Слон молча мотал головой в ответ. Чего ж это такое? Слон вдруг обернулся, нашёл взглядом и поманил Седого. Тот быстро встал и подошёл. Теперь говорили надзиратель и Седой, а Слон стоял рядом и слушал. Наконец Седой кивнул, и надзиратель ушёл.

— Слушайте все, — заговорил Седой. Негромко, но тишина такая, что не услышать нельзя. — Сейчас к нам приведут одного. Новообращённого. Он ляжет здесь, у решётки, чтоб к параше и крану доступ был. И никто, слышите, никто не подойдёт к нему. И не заговорит с ним, и не ответит ему. Утром, перед поверкой его заберут. Понятно? И кто у стены, давайте на нары, а остальные потеснитесь. Чтоб рядом никого не было.

Распоряжение Седого выполнили быстро и молча.

— Ежли трепыхнётся кто, — мрачно сказал Слон, — самолично в параше утоплю! Вы меня знаете.

Камера ответила неясным тихим гулом. Тон Слона исключал всякие возможности другого исхода.

Гаор — он всё-таки, хоть лоб уже и не чесался, лица одеялом не закрывал — осторожно покосился на соседей. Явно ошарашенные лица, похоже, и им такое впервые. Что же это? Интересно.

Двое надзирателей подвели к их камере высокого бледного мужчину в испачканной кровью одежде. Его короткие чёрные волосы торчали вверх, открывая лоб, и Гаор даже прищурился, вглядываясь в клеймо, плохо различимое на покрасневшей воспалённой коже. Квадрат… а в квадрате… волна? Как это? Волна — насильник. Квадрат — убийца. Убийца и насильник? Маньяк? Седой и Слон отступили от решётки. Надзиратель открыл дверь.

— Заходи. Здесь и ложись. В угол иди, понял? И не шевелись.

Тот молча выполнял приказания. Седой и Слон молча стояли, как бы отгораживая его от нар.

Что-то в нём, в его движениях показалось Гаору мучительно знакомым. Он даже приподнялся, вглядываясь.

Слон и Седой вернулись на свои места. Укладываясь, Седой ладонью нажал Гаору на плечо, и тот подчинился.

Погасили свет. Но не было обычного сопения, храпа. Камера не спала. Лежали, плотно прижавшись друг к другу, и ждали. Чего?

У решётки негромко, словно пробуя голос, застонали. Камера ответила напряжённым молчанием. Даже перешёптываться никто не посмел. Но и не заснул.

Первым не выдержал Малец. Он слез с нар и зашлёпал к параше. В напряжённой тишине неожиданно звонко зазвенела струйка.

— Мальчик, — вдруг сказал лежавший, — подойди, помоги мне, мальчик.

Малец не успел даже головы повернуть. Гаор узнал этот голос и неожиданно для себя рявкнул "по-строевому".

— Наза-ад!

Малец испуганно шарахнулся к нарам. А Гаор уже тише, сдерживая голос, сказал.

— Заткнись, падаль. Встану, тебе ни мальчики, ни девочки не понадобятся.

— Мне больно, — вдруг надрывно, а может, и в самом деле плача, донеслось от решётки. — Меня избили. Воды. Дайте воды. Я сам возьму.

— Лежать! — снова сорвался Гаор.

— Больно, — хныкали у решётки. — Мне больно.

И Гаор не выдержал, приподнялся на локте, чуть не придавив лежавшего рядом Зиму, но тот даже не шевельнулся…

— Больно?! А пацану, что ты у школы подманил, живот ему взрезал и трахал через рану, ему больно не было? А той девчонке, как ты ей груди резал, забыл? Тебе сколько насчитали? Двадцать шесть доказанных, и в подозрении семнадцать! А не нашли сколько?

— Врёшь! — закричали у решётки. — Всё врёшь!

— Ты, гад, врёшь. Их ты тоже так подманивал? Что тебе плохо, чтоб помогли?

Гаор уже не замечал, что кричит в голос, что с той стороны решётки чёрным плоским силуэтом стоит надзиратель. Он выплёскивал всё, не сказанное тогда, когда он сидел в зале суда и слушал деловито спокойное разбирательство.

— Я воевал! Я фронтовик!

— Не ври! Не был ты на фронте! Мы там таких сами кончали! Про лесополосу вспомни, девчонки ягоды собирали с голодухи, младшей сколько было? Пять? Она просила тебя: "Дяденька, не убивай". Ты что с ней сделал? А сестрёнок смотреть заставил! Им больно не было?

Камера приглушенно зарычала.

— Тебя ж, серый тихушник, даже Контора твоя сдала!

Надзиратель стукнул дубинкой по решётке и спокойно сказал.

— Слон, успокой говоруна.

Перед Гаором вдруг возникла, всё заслонив, огромная фигура Слона. И одновременно Слон оглушительно хлопнул перед его лицом большими полусогнутыми ладонями, вцепившиеся с двух сторон в его плечи руки опрокинули Гаора навзничь, несколько кулаков согласно ударили по нарам, изобразив звук падающего от удара тела, а ладонь Седого жёстко зажала ему рот. Слон повернулся и пошёл на своё место.

— А этого я успокою, — удовлетворённо сказал надзиратель.

Гаора продолжали удерживать, зажимая ему рот, и он увидел только мгновенный голубой отблеск и услышал треск электрического разряда. У решётки взвыли.

— Сейчас добавлю, — пообещал надзиратель, и всё стихло.

— Всем спать, — выждав немного, сказал надзиратель. — Завтра его заберут, но чтоб до утра он целый был.

Когда его шаги затихли, Гаора отпустили.

— Ты откуда знаешь всё это? — почти беззвучно спросил Зима.

— Я на суде был, — так же тихо ответил Гаор.

Рука Седого ловко шлёпнула их обоих по губам, и они послушно замолчали.

До утра в камере стояла та же напряжённая тишина, никто не вставал ни к параше, ни к крану. Свет включили перед побудкой, пришли два надзирателя и молча вывели этого. Как только они ушли, сразу несколько человек сорвались с нар и бросились к крану. Толкаясь, они набирали воду в пригоршни и, подбегая к углу, где спал маньяк, выплескивали её на пол. След смывают, понял Гаор. И невольно поёжился: что с ним сделают сегодня за то, что нарушил правила, заговорил с таким.

— Иди, — сказал, не глядя на него, Чалый, — разденься и целиком обмойся.

— Хоть и такая, а всё вода, — так же глядя в сторону, кивнул Зима, — на голову вылей и рот промой.

Гаор встал и пошёл к крану, ничего не понимая, но, надеясь, что этого будет достаточно для очищения. На "губе" нарушения неписаного Устава смывали кровью. Ему сразу уступили место. И по этой готовности, он понял, насколько дело серьёзно. Он разделся догола, бросив рядом прямо на пол рубашку и брюки, и стал мыться. Вода смывает. Так что лучше, наверное, не обтереться, а облиться. Он набирал пригоршни и выливал воду себе на голову, грудь, плечи, в лицо, пару пригоршней плеснул на спину. Вода стекала, холодя тело.

— Одевайся, застудишься, — сказали сзади, и он понял, что очищен.

И как раз уже кричали побудку и поверку. Будто ничего и не было.

Гаор встал на своё место в строю, удовлетворённо отметив, что его не сторонятся. Значит, и вправду, очистился. Но интересно получается. Как вчера говорили? Вода матёрая, вода материна, вода мёртвая. Похоже…

— Заходи.

Он зашёл со всеми в камеру. Надо бы одежду просушить. Оделся-то он прямо на мокрое тело, и его уже начала бить дрожь, а сушиться… только движением. Место, где лежал маньяк, похоже, тоже считается очищенным, там как раз мальцы в чёт-нечёт дуются, так что если он рядом встанет…

— Рыжий, а сейчас ты чего?

— Одеж…ду… су…шу… — раздельно ответил он между отжиманиями.

— Надо же, удумал.

— А чо, мы в поле так же, прихватит дожжом в пахоту аль на покосе, ну и пока допашешь, то и просохнешь.

— Рыжий, ты ж не поселковый, отколь знаешь?

— В армии на марше сохнут, — ответил, отходя от стены, Гаор. — Бегом греемся, штыком бреемся.

Старое присловье выскочило само собой, он, только сказав, сообразил, что к бритью здесь отношение особое. Но спросили его о другом.

— А штык — это чего?

Что есть не видавшие слонов, Гаор мог поверить, но чтоб штыка не знали?! Он растерялся, и ответил за него Чалый.

— Ну, ты и чуня, Малец! Это нож такой у винтовки.

Дальше последовало абсолютно неуставное, но от этого не менее точное описание.

— А чуня это что? — рискнул спросить Гаор, вспомнив своё намерение учить язык.

— Нуу, — Чалый полез всей пятернёй к себе в затылок, взъерошив и без того спутанные волосы, — ну, поселковых так зовут, кто акромя хлева с полем и не знает ни хрена.

— Сам ты чуня, — обиделся Малец, — ты без них зимой проживи. В бахилах одних зябко, в раз ноги поморозишь.

Гаор кивнул, обрадованный таким поворотом разговора. И прозвище узнал, и что это обувь. Значит, бахилы и чуни. Зимой без них ноги поморозишь. Запомним. А ноги как раз растереть надо, а то находился по мокрому. Он сел на нары и стал растирать ступни.

— Ну, так как, Рыжий? — негромко спросил его Седой, — может, хватит темнить?

Гаор удивлённо вскинул на него глаза. Седой улыбался, но глаза его были серьёзны и даже настороженны.

— Так как ты на тот суд попал?

Гаор сообразил, что Седой может посчитать его за осведомителя или ещё кого из того же ведомства, а это грозило вполне серьёзными неприятностями. Но и полностью раскрываться тоже не хотелось. Стукачей нигде не любят, а журналистов… ему с разным приходилось сталкиваться, и часто выручала ветеранская форма, а здесь…

— Судебное заседание было открытым, — осторожно ответил он. — Любой мог зайти.

— Вот так шёл и зашёл?

Гаор кивнул.

— И всё так запомнил?

Здесь он мог ответить честно.

— У меня память хорошая. Да и такое услышишь, так не забудешь.

— Допустим. А про тихушника откуда узнал?

— Пока слушал, догадался.

— И больше тебе нечем заняться было, как в суде сидеть и слушать?

…Про суд ему сказал Жук. Что будут судить маньяка, о котором уже писали и шумели все газеты, и обещал провести по своей адвокатской карточке как помощника. Он кинулся к Кервину, взял, на всякий случай, карточку разового поручения от газеты и еле успел забежать домой переодеться в штатское, здраво рассудив, что в помощника-ветерана никто не поверит. Он успел, проблем на входе не возникло. Зал был почти пуст, хотя процесс не имел грифа закрытости. Потом он заметил нескольких мужчин в неприметных костюмах и с незапоминающейся внешностью, и в то же время очень схожих между собой. "Как, скажи, штампуют их", — шепнул он Жуку. Тот кивнул, будто склонился к бумагам. Журналистов не было. Он уже покрутился по разным местам, и многих знал в лицо. Пойманный маньяк — сенсация! И ни одного журналюги. Это была третья странность. И невнятица в выяснении обстоятельств поимки. Получалось, что маньяка долго прикрывали, а потом прикрывать перестали, и тот сразу вляпался, попался на горячем, потому что… потому что был уверен в безнаказанности. И произошло это… когда в число его жертв попали чистокровные, и убитых мальчиков стало больше, чем девочек. Но всё это он сообразил потом, а тогда только сидел рядом с Жуком, задыхаясь от бешенства. И писал так же…

— Так тебе это интересно было? — насмешливо спросил Седой.

Гаор вздохнул. Темнить действительно не имеет смысла.

— Нет, конечно, у меня было поручение. От газеты.

Седой удивлённо негромко присвистнул.

— Однако, новость. С тобой, Рыжий, не соскучишься. Так кто ты, Рыжий?

И тут он сорвался.

— Раб, обращённый раб, вот я кто!

Он сразу пожалел о своей вспышке, но тут к решётке подошёл надзиратель и указал на него дубинкой. Гаор слез с нар и пошёл к решётке.

Надзиратель выпустил его и погнал по коридору к выходу. Опять лестницы, тамбуры, коридоры. Когда его водили к врачу, он от вспыхнувшей вдруг дикой сумасшедшей надежды как-то даже не замечал, что вокруг так же проводят навстречу и на обгон по одному и группами рабов, а сейчас обратил внимание и опять подумал про конвейер, какая это огромная машина — рабство. И как мало он знал об этом, и не думал, и читать не приходилось. И это то самое — все знают, и никто не говорит.

Опять тамбур, где он разделся, бросив одежду у стены в ряду таких же кучек.

— Заводи.

— Вперёд.

Гаор перешагнул порог и оказался в большом безоконном зале, наполненном людьми, голыми, в форме, штатском и белых халатах, тут же катались столики на колёсах с бумагами, раздавались какие-то звонки, мешались команды и разговоры. Конвейер работал на полную мощность.

— Встань сюда.

Это уже ему.

— Этих куда?

— Третья категория на утилизацию.

— Все четверо?

— Да, оформляй.

Утилизация? Кого-то… четверых на утилизацию. Третья категория, что это?

— Ну-ка, что тут у нас?

Молодой, видно только-только аттестовали, румяный гладко выбритый лейтенант с зелёными петлицами, посвистывая, оглядывает его.

— Обращённый?

— Да, — Гаор успел добавить, — господин, — до того как лейтенантский кулак коснулся его губ.

— Статья?

Его ответ вызвал уже знакомое удивление.

— Что-что? Эй, кто взял справочник?

— Возьми, зануда!

По воздуху перелетает и шлёпается прямо в руки лейтенанта пухлая затрёпанная книжка. Лейтенант быстро пролистывает её, находит нужное место и удивлённо свистит.

— Покажи клеймо.

Гаор осторожно одной рукой — оставив другую предусмотрительно за спиной, чтобы не схлопотать новой оплеухи — приподнял волосы надо лбом.

— Так я, значит, зануда?! А ну, вы, знатоки, кто из вас пять лучей видел?

Гаора сразу окружила целая толпа. Чужие руки крутили и ощупывали его. Зажав волосы надо лбом, ему смотрели клеймо. Дёргая, проверяли номер на ошейнике.

— И что здесь? — прозвучал начальственный голос.

Гаора сразу отпустили, и он невольно вместе с этими лейтенантами встал по стойке "смирно".

— Пять лучей, капитан.

— Вот как? Интересно.

Капитан был немолод и обстоятелен. Снова осмотр клейма и номера на ошейнике.

— Где его карта? А вы продолжайте, — толпа рассеялась. — Ну, давайте, лейтенант.

— По здоровью первая категория, капитан.

— Проверим.

Снова его ощупывают, трогают шрамы.

— Что это у тебя?

— Осколочное, господин.

— Воевал?

— Да, господин.

— В карте отмечено? Посмотрите, лейтенант.

— Так точно, капитан.

— Ну что ж, а это?

— Пулевое, господин.

Как бы не сбиться, не назвать капитана по-другому, как он понимает, другое обращение ему не положено, пока, во всяком случае, он угадывает.

— Все свои отметины знаешь, ну-ну. — Капитан отступил на шаг. — Упал, отжался. Десять раз.

Гаор молча качнулся вперёд, выполняя приказ. А здорово, что он успел разогреться в камере. И вчера, и сегодня. Как скажи, угадал.

— Хорошо, встань. Руки за голову. Полный оборот корпусом.

Проверяют суставы — сообразил Гаор. Ладно, как там говорил Чалый, могём? Могём.

— По часовой. Против. Достаточно. Десять приседаний.

И это не проблема. Всё это ещё по училищу знаем.

— Опусти руки. Вы правы, лейтенант, здесь первая.

— Капитан, — подошёл к ним ещё один лейтенант. — Заявка от "Фармахима". Им нужен материал. Десять штук.

— Ну, так отберите им по здоровью третью и четвёртую категорию.

— Они просят первую возрастную, а сейчас по здоровью это только третья.

— Нет, пусть берут что есть.

Капитан говорил, не глядя на подчинённого, разбирая какие-то другие бумаги. Гаор стоял, переводя дыхание и невольно слушая. Они говорили при нём как… как при дереве, вдруг сообразил он. Им всё равно, что он услышит и поймёт.

— Капитан, зачем им первая возрастная? — спросил лейтенант, когда второй отошёл выполнять приказание.

— Экономы, — хохотнул капитан, — хотят, чтобы материал ещё и работал. Вот пусть и платят за контингент первой категории по полной цене.

— Логично, — согласился лейтенант.

"Фармахим", материал… нет, не сейчас, он не может об этом сейчас…

— Так, возраст первая, здоровье первая, давайте смотреть использование. Образование?

Это опять ему.

— Общевойсковое училище, солдатское отделение, полный курс, господин.

— Звание на выпуске?

— Аттестованный рядовой, господин.

— При демобилизации?

— Старший сержант, господин.

Каких усилий стоит ему, называя своё звание, говорить "господин", а не звание спрашивающего?!

— Выше и не надо, на сержантах армия держится, — смеётся капитан. — Хотя бастарду выше и не подняться. Ну что ж… Награды… нет не нужно, можешь молчать. Машину водишь?

— Да, господин.

Опять подходит, уже третий.

— Капитан, а с этим-то что?

Что-то в интонации молоденького лейтенанта в щеголеватой, как у всякого недавно аттестованного, форме заставило Гаора осторожно скосить глаза в сторону жеста лейтенанта. И увидел в двух шагах от себя того, вчерашнего, с волной в квадрате. Бледное лицо сморщено в беззвучном плаче. И Гаор не смог удержаться, посмотрел, как у этого с его мужским хозяйством, всякое ведь болтали про таких. К его удивлению, внешне там всё было как обычно.

— А что такое?

— На Фармахим?

— Зачем? Что у него по категориям?

— Сорок три года — третья, по здоровью первая…

— Не покалечили его? — удивился капитан.

— Нет, уследили. А использование…

— Только шестая. Свяжитесь с Риганом. Он давно просил что-нибудь в этом роде, и оформляйте.

— Есть, капитан.

Риган… он слышал эту фамилию, что-то страшное, но что? Нет, не думать… шестая категория… нет…

— Так, а с этим, как решаете, лейтенант?

— Первая, капитан?

— Правильно. Полная первая, — и снова смешок. — Ценный экземпляр.

— Аукцион?

— Да, и по максимуму. Хотят иметь качественный товар, пусть платят.

Полная первая… ценный экземпляр… пронесло? Неужели пронесло?

Капитан отходит, и лейтенант быстро заполняет его, как Гаор уже это понял, карту, где записано всё, кроме его имени, наград и… и, кажется, не указано, что он журналист. Ну да, в штате он не был, в союз не вступил, журналистской карточки не имеет, по документам он только ветеран без определенных занятий. С журналистом могли обойтись и по-другому. Ведомства журналистов не любят.

— Иди сюда.

Он подходит к лейтенанту в белом халате поверх мундира. Опять врач?

— Повернись.

Теперь он стоит спиной к врачу и видит весь зал и знает, что сортировка намертво отпечатывается в памяти. Дрожащие голые люди, седой лохматый старик плачет, беззвучно кривя лицо, мальчишка, пятнадцать лет, не больше, испуганно озирается по сторонам, широкоплечий весь заросший чёрными короткими волосами мужчина, мрачно набычившись, смотрит прямо перед собой… и лейтенанты, определяющие жизнь и смерть этих людей. Они не злые — понял Гаор — у них просто такая служба.

Что-то кольнуло его под левую лопатку, и после небольшой паузы такой же укол в правую ягодицу. Он даже не заметил этого.

— Ступай.

Он как автомат шагнул вперёд, едва не налетев на спешившего с бумагами лейтенанта. И тот так же, не глядя, оттолкнул его. Как попавшийся под ноги ящик или стол на колёсиках.

Надзиратель пинком развернул его к двери.

— Вперёд.

Его вывели в тамбур. Каким-то чудом он нашёл в груде тряпья свою одежду и оделся.

— Руки за спину. Вперёд.

Снова коридоры, лестницы.

— Хорошо держишься, — сказали за спиной, — по первому разу многих обмороком шибает.

Он не ответил, но удара за это не получил. Наверное, ответа и не требовалось.

Вот и знакомый гул голосов и смеха, затихающий при его приближении и возобновляющийся за спиной.

— Стой.

Лязгает откатываемая дверь.

— Заходи.

Лязг за спиной, знакомые лица… Он сумел дойти и не упасть, а сесть на нары. Увидел внимательные участливые глаза Седого, и его затрясло в беззвучных, рвущих горло рыданиях.

— По первости оно всегда так, — говорили рядом.

— Помнишь того, отливать пришлось.

— Ничо, паря, привыкнешь.

— Ты поди, воды глотни,

— Да нет, посидит пускай, его ж ноги не удержат.

Рука Седого легла ему на плечо.

— Пронесло?

Гаор кивнул и судорожно вытолкнул.

— Не было… в карте… только про армию…

— Какая категория?

— П-первая. Полная первая.

— Хорошо, — кивнул Седой. — Пока поберегут тебя. Ценный экземпляр, так?

Он кивнул.

— Говори, — не то попросил, не то приказал Седой. — Тебе сейчас говорить надо.

— Д-да. Шестая категория. Что это?

Чалый присвистнул.

— И кого на неё?

— Это на эксперименты, — спокойно сказал Седой и повторил вопрос Чалого. — Кого на неё?

— Вчерашнего. К Ригану.

— Центральная психиатрическая, — усмехнулся Седой, — исследовательский центр.

— Фармахим?

— Производство лекарств. Материал, так?

— Да.

— Проверка лекарств.

Гаор говорил уже почти нормально. И увиденное складывалось в законченную картину, где если и было что-то неизвестное, то непонятного не было.

— После обеда ещё поговорим, — встал с нар Седой.

Гаор тоже встал и привычно пристроился к Чеграшу. Миска с жижей, кусок хлеба. Он был уверен, что не сможет есть, и медлил, сжимая обеими руками миску.

— Ешь, — строго сказал Седой. — Хлеб только размочи как следует, а то вырвет.

Он послушно выполнил приказание. Странно, но с едой он справился, и даже спазмы в желудке задавил.

Когда отдали миски и надзиратель ушёл, Гаор обречённо посмотрел на Седого, понимая, что ни увиливать, ни тем более врать сейчас не сможет.

— Так что в твоей карте не указано? — спросил Седой.

— Что я журналист, — Гаор вздохнул. — Я не был ни в штате, ни в союзе, и карточки у меня не было, вот и пронесло.

— Пронесло, думаешь? — усмехнулся Седой. — Что ж, может, оно и так. А что за газета?

— "Эхо. Свободная газета"

— Та-ак, — задумчиво протянул Седой. — А ведь это меняет дело. И за какую статью загремел?

— Ни за какую! Меня отец…

— Нет, — остановил его Седой. — Может, ты на отца напрасно сердце держишь. Это по-тихому сделано. И тебе рот заткнули, и Союз журналистов шума не поднимет. Не думал об этом?

Гаор покачал головой.

— Думал, но… Меня когда забирали, со столов ни листочка не упало — раз, дали позвонить в редакцию — два, и на оформлении, когда клеймили меня, были из газеты — три, и в карте про газету нет — это четыре. Так что там нормально.

— И что ещё?

— И на клеймении отец был, он это сам, нет, Контора не при чём здесь. И что я, — Гаор хмыкнул, — ас, какой, чтоб на меня Контора работала. Нет, так, кропал помаленьку. И в "Ветеране" меня печатали, а если бы что, так там бомбёжку до самолетной заправки чуют.

— Тоже логично, — кивнул Седой. — Думаешь, совпадение?

Гаор пожал плечами.

— На фронте тоже не угадаешь, с какой стороны рванёт. Можешь в мёртвом пространстве оказаться, а можешь и под прямое попасть.

Седой негромко рассмеялся.

— Ну, вижу, отошёл. Молодец.

Гаор кивнул и спросил.

— И что дальше будет?

— Завтра-послезавтра отведут в душ, дадут вымыться и выставят на торги. Тебе что сказали?

— Не мне, лейтенанту, аукцион.

— Понятно. Сначала постоишь со всеми, на аукцион до двадцати человек выставляют, все примерно одной категории, так что аукционов несколько. В зал заводят по одному. Был на аукционе каком?

— Был, — улыбнулся Гаор. — От редакции на распродажу трофеев ездил.

— Ну, так то же самое, только не вещи лежат, а мы стоим. Одежду у тебя перед душем отберут, а новую уже хозяин тебе даст.

— Голым стоять? — невольно поёжился Гаор.

— Полотенце дадут, по бёдрам повязаться. Увидишь, не один ты там будешь. Но могут приказать и снять.

— Есть такие, — вмешался Зима.

До этого они, все четверо, окружив плотным кольцом Гаора и Седого, молча слушали, не перебивая и никак не высказываясь.

— Ну вот, — продолжил Зима, — есть такие, покупать не покупают, а только смотрят и лапают.

— Есть, — кивнул Чалый. — Один меня так облапал, что я уж испугался. Ну, купит такой тебя себе на подстилку, так потом тебя же в любом отстойнике… лежи тогда у решётки, как этот… не будь помянут.

Гаор понимающе кивнул. Этот порядок всюду одинаков.

— Ну, а как купят?

— По-разному, — улыбнулся Седой.

— Это уж по хозяину глядя, — подхватил Гиря…

— Да по-всякому бывает, — вступил Чеграш.

— Меня вот раз, — начал Чалый, — так для начала отлупцевали, я неделю на животе спал. Это хозяин власть свою показывал.

— А бывает, просто смажут тебе по морде разок, и всё, — кивнул Зима.

— А то и без этого обойдётся, — завершил обсуждение Седой.

Гаор кивнул. Говорил он уже совсем свободно, иногда, правда, прихватывала легкая судорога, но вполне терпимо. Вдруг зачесалось место укола, и он машинально потянулся за спину.

— Не чеши, — остановил его Чеграш.

— Береги здоровье, — хохотнул Гиря, — а то категорию сменят.

— Да, — сразу ухватился за это Гаор. — А сколько всего категорий?

— Шесть, — ответил Чалый.

— Не, по возрасту три.

Седой не вмешивался, и парни наперебой, поправляя друг друга, рассказали Гаору, что по возрасту три категории: от семнадцати до сорока — первая, мальцы до семнадцати — вторая, а старики, это кому после сорока — третья. Дальше смотрят здоровье. Здоровый — опять же первая, есть болячки какие, но работать может — вторая, старый там, слабый или ещё что, но как-то приспособят к делу — третья, и больной совсем — четвёртая.

— Это уж в печку.

— Утилизация называется.

— Понял, — кивнул Гаор, — а дальше?

— Дальше использование.

— Ну, к чему тебя приспособить можно. К любой работе — первая.

— Универсал называется.

— Рабочим на заводе — вторая, в поле или там, на шахтах, лес ещё валить — это третья.

— Точно, она и есть, — подтвердил присоединившийся к ним Бурнаш.

— Дальше четвёртая.

— Это бабская.

— Ну да, на расплод.

— Пятая детская, это кого ещё учить надо.

— Ну а шестая… — Чеграш развёл руками, — тебе уж сказали.

— Тебе вот какую дали?

— Полную первую.

— И у нас такая.

— А у меня, — усмехнулся Седой, — три-один-один. Так что береги здоровье, Рыжий, — повторил он слова Гири, — пока у тебя две других первые, возраст тебе и простят. Помилуют.

— А… вчерашнему какую поставили? — спросил Чеграш. — Слышал?

— Слышал, — кивнул Гаор, — три-один-шесть.

— Нуу? — изумились парни.

— Они чо там, охренели?

— Такое творил и здоровый?

— Это как же это, Седой?

— Во, дурни!

— Да ну их, категории эти, — вмешался ещё один слушатель. — А то не знаете ничего, мальцы с поля!

— Мы то знаем, — засмеялся Зима, — это вон, Рыжему в новинку.

— Ну, так поживёт, узнает, — кивнул Бурнаш. — Ты, Рыжий, про этот, зоопарк, лучше поври. Посмеёмся хоть. А вот правду врут, что есть птица, а клюв у неё больше неё самой?

Гаор свёл брови, припоминая, и радостно улыбнулся.

— Вспомнил! Есть такая. Тукан называется.

— Ух, ты! — восхитился Бурнаш. — И кого она ентим клювом тукает?

— Айда наверх, — предложил Чеграш, — там свободнее.

— Иди, — кивнул Гаору Седой и улыбнулся. — И про пингвинов расскажи.

— Главное, про страуса не забыть, — весело отозвался Гаор, перебираясь на верхние нары.

— Валяй, — распорядился Бурнаш, когда они, наконец, разместились на верхних нарах, согнав спящих. Продрыхаться и ночью можно, а потрепаться только днём.

Гаор оглядел слушателей и начал рассказ. В училище, в казармах, даже на фронте, тоже вот так в свободную долю трепались обо всём. Кто что видел, слышал. Даже в Чёрном Ущелье, лежа в каменном мешке. А уж в госпитале и вовсе больше нечем заняться.

Слушали его азартно, тут же комментируя и находя похожих.

— Во, ребя, гля, у Лыска, тож ласты.

— Ну, ты, подбери клюв.

А когда Гаор худо-бедно, но изобразил крик попугая, да ещё рассказал, чему их выучить можно, то хохот грянул такой, что снизу рявкнул Слон.

— А ну тихо, придурки! Накличете на свою задницу!

— Скворца вот тоже, грят, учат.

— Ага, я помню, у нас был такой, в посёлке. Так его про управляющего петь выучили и отпустили.

— Сильно пороли?

— А кого? Птицы вольно поют, мы им не указчики.

Трепались бы до ужина, но тут привели новенького. И Гаор с изумлением увидел, как его слова мгновенно претворились в действие.

Новичок поздоровался, Слон сказал, что на нарах занято, и показал ему место у стены. Тот кивнул и повернул уже туда, как его перехватили оба мальца.

— Слона сделать? — сразу спросили они без предисловий.

— Чего? — удивился новичок.

— А вот чего! — и Малец, ухватив новичка за нос, с силой пригнул его голову книзу.

Камера дружно грохнула хохотом.

— Да я вас! — отбросил новичок мальцов.

— Да ты чо, паря, не знашь? — ржали на нарах.

— У слона хобот до земли!

— Оттянули б тебе, ты б им брёвна носил!

— И монетки из земли выковыривал!

Хохотнул, укладываясь на своё место, и Слон.

— Даа, братцы, — вздохнул, отсмеявшись, Лысок. — Хобот у Слона — великое дело, вмажет так вмажет!

Все опять заржали.

Гаор слез вниз и пошёл напиться. Вот дьявольщина, лоб с губой зажили, так теперь, где укололи, свербит. И чего вкололи? И спросить не у кого. Этого и Седой может не знать. А чесать нельзя, дураку понятно, занести в укол заразу легче лёгкого, ещё в училище один, когда их от малярии прививали, дочесался до сепсиса, так им и не сказали, вышел парень из лазарета, или… нет, надо вот что сейчас. А то, в самом деле, продадут завтра, так чтоб знать, хоть как поздороваться. Чтоб сразу бить не начали.

Он нашёл Чеграша и сразу приступил к делу.

— Чеграш, а что это? — и по возможности повторил фразу приветствия.

— Здоваются так, — недоумённо посмотрел на него Чеграш. — Ты что, Рыжий, совсем ни бум-бум.

— В этом да, — не стал спорить с очевидным Гаор. — Ну-ка научи.

С третьей попытки он освоил и повторил совсем чисто.

— Мир дому и всем в доме, — и спросил. — А значит чего? На каком это языке?

— На нашенском, — ещё больше удивился Чеграш. — Ну, на нашем. Мы так говорим.

Но перевести удалось только с общей помощью. Уроком языка заинтересовались остальные. И Гаора засыпали массой слов "на нашем" и объяснениями, чего это такое будет "по-ихнему".

— Да, — кивнул ему Седой, когда Гаор взмолился о передышке, что он столько за раз не запомнит, и сел отдохнуть рядом. — Пятьсот лет прошло, а есть "мы" и "они". У народа память долгая.

— Да. Я помню по истории. "Люди" и "дикари", потом… "аборигены", "або", так?

— Так, — кивнул Седой, — но привыкай, тебе теперь здесь "мы". Кровь перемешалась, а память нет. Понял?

— За "або" врежут?

— На кого нарвёшься. Всё, — легко встал Седой, — еду везут. Потом договорим.

Ужин, поверка, одеяла. Спина и ягодица зудели всё сильнее, И Гаор никак не мог улечься поудобнее. Но и не поворочаешься шибко, остальным-то…

— Задницей кверху ляг, — пробурчал Зима, когда он в очередной раз задел его. — Не пороли что ль, не знаешь?

А ведь не пороли! — только сейчас сообразил Гаор, вытягиваясь на животе. Обещания выдрать, шкуру с задницы спустить он ещё в посёлке не раз слышал, не от матери, конечно, от других. Но это всей малышне так грозили, подвернувшихся под горячую руку могли вытянуть ремнём или прутом по спине или пониже, но всерьёз… нет, он не помнит. Сержант тоже ему это обещал, особенно поначалу. Но обходился подзатыльниками и пинками. И в училище… сержанты-воспитатели, особенно строевики были скоры на руку, но порок не было. И в армии офицеры рукоприкладствовали вовсю, не на фронте, правда, там такие быстро погибали от "шальных" прилетевших сзади пуль. Даже на гауптвахте били, но не пороли. Порка — позорное наказание. А здесь… неужели и его пороть будут?! И сам себе ответил: а куда ты денешься? Раб в хозяйской власти. Накажет, как хочет.

Рука Седого осторожно тронула его за плечо. Гаор повернул голову. Седой лежал на боку лицом к нему, и когда он повернулся, приподнял своё одеяло.

— Ныряй сюда, пошепчемся.

Гаор удивлённо лег вплотную к Седому, так что они оказались под одним одеялом.

— Ты журналист, — шептал Седой, — не дай себя сломать. Слушай, смотри, запоминай и пиши.

— Как? — вырвалось у Гаора.

— Про себя, в памяти. Представь лист бумаги и как ты пишешь. А потом, как кладёшь написанное… Ты где рукописи держал? В столе, портфеле?

— В папках, — ответил Гаор. — Картонные такие, с завязками.

— Вот, туда и откладывай. Доставай, перечитывай, правь и снова прячь. Что в памяти спрятал, ни один обыск не отберёт.

— Понял, но… зачем?

— Никто будущего не знает. Вдруг… а у тебя уже готово всё.

— Но…

— И ещё. Напиши о них. Кроме тебя, этого никто не сможет. Ты подумай, как через всё, они хранят свой язык, веру, обычаи. Как остаются людьми. Я не верю, что рабство вечно, и ты не верь.

— Решение необратимо.

— Да. Значит, освободишься вместе со всеми. Когда все, тогда и ты. А сейчас… делай что можешь, не подличай, не предавай их, их доверия. Помоги, кому сможешь, поддержи слабого, а главное… Ты журналист, считай себя на задании.

— Или в разведке?

— Если так тебе легче, да. Но только реши, кто твой враг.

— Я уже решил.

— Ну вот. Ты увидишь всю систему изнутри. Расскажи о ней. Пусть знают.

— Это кого остановит?

— Делай что должно и пусть будет что будет. Слышал?

— Да. Я сделаю.

— И ещё. Выживи. Не за счёт других, но выживи. Добровольная смерть — это помощь врагу.

— Я понял.

— Тогда откатывайся и спи.

Седой легонько оттолкнул его.

Гаор отодвинулся, насколько позволяла теснота на нарах, снова лёг на живот. И не удержался. Не так проверяя догадку, как из чистого озорства шепнул.

— Гратис.

И получил неожиданно сильный удар по затылку, от которого больно ударился о нары лицом.

— Ещё раз услышу, что у тебя язык болтается, убью, — жёстко сказал Седой. — А не я, так другие.

Гаор улыбнулся, чувствуя, как опухают от удара губы.

Надо же, крепкая рука у Седого. И значит, правда, что тогда удалось случайно услышать, есть оно, с непонятным названием, за чем Политуправление охотится. Ну… ну, противник серьёзный, с таким драться с умом надо. Что ж подерёмся. А насчёт памяти, интересно. Стоит попробовать. Белый лист. Заголовок в центре. На чём растут сады? Нет, зачеркнём "растут", лучше "цветут". Получилось: "На чём цветут сады?" Заголовок подчеркнём. Первое. Что за фирма продаёт пакеты? Второе. Как она связана с Рабским ведомством? Третье… дописать и мысленно уложить листок в папку он не успел, заснув на полуслове.

И разоспался так, что не услышал сигнала побудки, и проснулся оттого, что Чеграш вытряхнул его из одеяла прямо на пол.

— Ну и здоров ты спать, Рыжий!

— Ага-а, — согласился он, зевая.

— Давай, глаза промой, поверка уже.

Гаор еле успел плеснуть себе в лицо пригоршню воды и встать в строй. Поверка прошла благополучно. Интересно, а на хрена дважды в день обыскивают камеру и их, кто и чего может пронести и где это спрятать на голых нарах? На гауптвахте таких строгостей не было. Но тут же вспомнил про проволоку, которой Слон делил заработок Седого. Где-то же Слон её прячет. Так что… и с Седым надо бы всё-таки выяснить.

Седой держал себя так, будто ничего не было, и остальные никак не показали, что слышали или заметили что-то ночью. И Гаору ничего не оставалось, как принять эти правила.

Как всегда, между поверкой и утренним пайком вывезли умерших за ночь.

— Чегой-то много седни.

— А тебе не по хрену?

— Блатяги шебуршатся, а нам паёк задерживают!

— Ага, то-то ты с голодухи падаешь.

На отжимания Гаора у стены никто уже внимания не обращал. Ну, причуды у парня, другим же не во вред, так и пускай.

Раздали паёк.

По коридору мимо их камеры провели туда и обратно нескольких из соседних камер. Кого-то к врачу, а может, и на торги, кого-то только привезли…

— Здесь цены выше, — объяснил Гаору Седой. — Вот и стараются продавать через Центральный.

— А покупать?

Седой усмехнулся.

— Это, смотря, кто нужен.

— Полевых по местным покупают, — пояснил Зима, — далеко редко увозят.

— Понятно, — кивнул Гаор.

Он сидел на нарах, как привык за эти дни, скрестив ноги, чтобы ступни грелись о тело, а Седой, тоже в своей обычной позе, полулёжа, смотрел на него смеющимися, но не насмешливыми глазами.

— Что ещё хочешь узнать?

— Многое, — честно ответил Гаор.

— Принял, значит, к сведению?

— Хорошему совету грех не последовать, да и, — Гаор озорно улыбнулся, — привык я приказы выполнять.

— Любые? — голос Седого стал насмешливым.

— Разумные.

— А если командир глупость скомандует?

— В бою за шумом не услышу.

— А смирно поставят и прикажут.

Улыбка Гаора из озорной стала злой.

— Повторю по-уставному, а там как получится.

— Потому и старшим сержантом остался?

— А бастарду выше и не положено. Я на Валсской переправе майору морду бил, когда он затор устроил. Бомбардировщики на подходе, и три грузовика с ранеными без укрытия, а он суетится, как скажи ему…

Гаор выругался так, что Лысок чуть ли не обиженно воскликнул.

— Чего-чего, паря? Я ж такого и не слышал.

— Значит, на фронте не был, — отмахнулся Гаор, — там и круче загибают.

— И как? — спросил Седой, — укрыл ты раненых?

Гаор помрачнел.

— Укрыл. Первыми пропустил и в тыл погнал.

— И что там?

Гаор озадаченно посмотрел на Седого.

— Ты… ты откуда про то знаешь? Приказ был без зачтения. Все ж знали и молчали вмёртвую.

— Догадываюсь. Так что там с ранеными?

— Шофёр, я сказал ему, как ехать, а он… сдуру прямо на заслон вывернул. Спецвойска. Ну и… — Гаор не договорил.

— Ну и, — повторил Седой, требуя продолжения.

— Приказ был. Командующего фронтом без зачтения. Чтоб безнадёжных не вывозить, не загромождать дорогу и экономить бензин. Поставили на это спецвойска. Другие бы не стали, а эти…. вывернули они раненых на дорогу, под откос сбросили, а машины под свои нужды. А раненых добили, и сфотографировали. Как вражеское зверство. Я просто на фотографии откос узнал, там дерево приметное было. Мы там за два дня до того стояли, ждали своей очереди на переправу.

— И молчал? — спросил Чалый.

Гаор открыто посмотрел ему в глаза.

— Жить чего-то хотелось.

— А шофёры?

Гаор покачал головой.

— Их никто не видел после того. А машины… номер сменили и ищи-свищи. Спецвойска, чего хотели, творили. Им свои-чужие — всё и все по хрену.

— Понятно, — кивнул Седой. — А майор тот, которому ты морду набил, он что?

— А ни хрена, — улыбнулся Гаор. — Я пробку растолкал, взвод наш переправился и дальше потопал. А на передовую он за мной не попрётся.

— А твоё начальство как на это смотрело?

— А никак. Оно в сторонке курило и свои дела обдумывало. Мне сказали переправляться, мы до бомбёжки и переправились. Я, — Гаор подмигнул притихшим слушателям, — свой приказ выполнил. Ну, следующая нашивка мимо проехала, ну и что?

Все помолчали.

— Даа, — наконец покрутил головой Бурмаш, — солоно, значитца, на фронте-то?

— А помирать всё равно неохота, — усмехнулся Гаор.

Слушатели расходились, обсуждая услышанное, что получается-то сортировку устроили, четвёртую категорию бедолагам выписали, утилизацию.

— Страшные вещи рассказываешь, — покачал головой Седой.

— Всюду свои страхи, — пожал плечами Гаор. — Там я вон как. А написать об этом побоялся.

— Сейчас напиши, — будто в шутку посоветовал Седой.

— Это успеется, — отмахнулся Гаор, — моё при мне и никуда не денется. А вот… — он запнулся, подбирая слова. Как сказать, чтоб и всерьёз, и чтоб шуткой повернуть можно было?

Седой молча ждал.

— А вот интервью об аварии десятилетней, говорят, давности я бы взял. Дадут?

Седой изумлённо посмотрел на него и захохотал. Смеялся он долго, смотрел на Гаора, пытался что-то сказать и снова начинал смеяться. Гаор терпеливо ждал.

— Ну, — наконец выговорил Седой, — ну точно журналюга, ну подловил, ну молодец.

— Седой, ты чего? — настороженно спросил Зима.

— Ничего, — Седой вытер глаза. — Купили меня. Хорошо купили. А закрутил-то зачем так?

— Так за "вы" врежут, меня предупредили, а на "ты" в интервью говорить тоже не положено.

— Это где? — заинтересовался Чеграш, — ты Рыжий, чего-то совсем несуразно загибаешь.

— Интервью, это когда один спрашивает, а другой отвечает, — объяснил Гаор.

— Аа, так это допрос, — понял по-своему Чеграш, — а ты мудришь.

— Н-да, — удивлённо улыбнулся Седой, — в самом деле, интересно. И чем же интервью от допроса отличается?

— На допросе бьют, — сразу ответил Гаор. — И спрашивают, чтоб навредить. А интервью это сбор информации с благими целями.

— Ты смотри, — восхитился Седой, — неплохо. И что же это за цели?

— Информированность общества, — победно улыбнулся Гаор.

— Журналюга, — вздохнул, сдаваясь, Седой. — Спрашивай.

— Мне записывать или диктофон включить? — невинным тоном спросил Гаор.

— А он у тебя есть? — не менее невинно поинтересовался Седой.

— Дорогие они, стервы, — вздохнул Гаор, — так и не накопил.

— Тогда записывай, — кивнул Седой и сел поудобнее, закинул руки за голову.

Гаор изобразил, что держит на колене блокнот и ручку. Но лицо его тут же стало серьёзным. И рассказывая, Седой видел это жёсткое лицо, потерявшее всё своё лукавое обаяние, прицельно сощуренные карие глаза, тёмно-рыжие полукольца волос, уже наполовину прикрывавшие клеймо: пять синих лучей из одной точки. Что ж, этот парень видел столько и такого, и ещё увидит, что имеет право знать правду. Его она не сломает.

— Если совсем точно, это было семь лет назад, но началось раньше. Тебе говорили, что я инженер, а ещё точнее, инженер-конструктор. Думал остаться в науке, в аспирантуре, но не получилось, по совсем другим обстоятельствам. Хотя… это тоже сыграло свою роль в моём решении. Мой научный руководитель, я у него писал диплом, потерял лабораторию, и его разработки закрыли, а были там весьма перспективные идеи. Он не выдержал, инфаркт, скоропостижная смерть, все бумаги сразу стали ненужными, основные идеи были у него в голове, он только начинал работу. И я ушёл, отказался работать над темой его конкурента, решил, что смогу вернуться к его теме уже самостоятельно. Тем более, что фирма создала все условия. Свободный доступ в лабораторию, возможность ненормированного рабочего времени. И отличная бригада. Подобралась компания молодых энтузиастов, не только работали, но и дружили. И тут к нам назначили нового… кому-то из руководства фирмы он приходился наследником. Нам это не очень понравилось, мы все из младших и бастардов, да мы бы и не обратили на это внимания, если бы он сам это не помнил и не старался, чтобы окружающие не забывали. Объяснялось это просто. Большей бездари я за всю жизнь не встречал. Мы говорили, что любой стол рядом с ним уже профессор. Хотя бы потому, что слушает наши разговоры. Но бездарь была с претензиями. А у нас как раз стало кое-что получаться. И он сумел повернуть так, что докладывал о результатах всегда он, и в списках на премии и награждения его фамилия стояла первой. Мы оглянуться не успели, как он стал официальным руководителем. Но многим из нас, да почти всем было на это наплевать, слишком интересно разворачивались события, и если находится дурак, согласный вместо того, чтобы думать и работать, просиживать штаны на совещаниях и толкаться в приёмных высоких кабинетов, то флаг ему в руки. Тем более, что всё необходимое: материалы, деньги, приборы, иностранную литературу, а уже шла война и многое надо было доставать неофициальными путями, квалифицированных рабочих и подсобников он доставал. Мы давали максимально точный заказ и получали точно заказанное. Кстати, именно тогда, я впервые стал работать с рабами. И сразу обнаружил вопиющее враньё официозов о непроходимой тупости аборигенов и их неспособности к обучению. Но начались столкновения с надзирателями. Мы нажали на своего… гм, начальника, и он выбил изменения режима содержания в соответствии с потребностями производства. Именно такая формулировка.

Краем даже не глаза, сознания, Гаор отметил, что Чалый, Чеграш, Зима и Гиря образовали вокруг них молчаливое, но плотное кольцо, и камера, всегда охотно ввязывающаяся в любой разговор, не замечает их. Седой говорил, явно не заботясь о слушателях, что уж совсем на него не походило.

— Теперь они жили прямо в рабочем отсеке, рядом с лабораторией. Да и мы фактически перешли на казарменное положение. Сами не заметили, как стали одной командой. Работа шла полным ходом. Заинтересовалось Военное Ведомство. Впереди замаячили не только премии, но и ордена. И он потерял голову. Задумал устроить парадный прогон, напоказ. Хотя установка была не готова к такому режиму. Первым забил тревогу бригадир рабов. Невероятное чутьё было у парня. Правда, высказал он это в непонятной тогда для меня, да и для остальных, форме. Голозадый шебуршится, надо бы ему укорот сделать.

Гаор отметил про себя непонятную фразу, но промолчал, смутно догадываясь о смысле. Однако Седой заметил и, усмехнувшись, тут же сам перевёл сказанное. И продолжил:

— Никто не понял. Мы работали. И оказались поставленными перед фактом. Рабочий зал набит генеральской сволочью в мундирах, орденов столько, что магнитное поле нарушено, мы оттеснены, и нас, жалких штафирок, в упор не замечают, а он даёт пояснения, как под его чутким руководством достигнуты столь внушительные результаты. Если б этот дурак ограничился трепотнёй! А он шикарным жестом врубает полную мощность и, отталкивая оператора, отключает автоматику защиты.

— Зачем? — не выдержал Гаор.

— Не зачем, а почему, — усмехнулся Седой. — От глупости. И желания показать свою власть. Мы просто растерялись. Такое сочетание взаимоисключающих параметров в голову никому не могло прийти, это уже потом я помнил, что любой машине нужна защита от дурака. Мы растерялись, автоматика не работает, сигналов нет, и тут в зал влетает опять же тот же бригадир, хватает нас в охапку и начинает вышвыривать из зала. При этом орёт что-то весьма сочное, но совершенно на тот момент невразумительное. Генеральская охрана открывает огонь по сумасшедшему рабу. И тут я услышал, как гудит кожух. Кажется, кто-то успел включить сирену, или сработала запасная система общего контроля. Воет сирена, мигают лампы, генералы с полными штанами ищут выход, мы пытаемся перекрыть процесс, но тумблеры уже оплавились и не действуют. И на всё, от сирены до взрыва ушло менее доли. Меня, как говорится, приподняло и шлёпнуло. Успел подумать, что мы сделали что-то не совсем то, о чём думали, и пришёл в себя на больничной койке. И первое что увидел, это решётку на окне. А потом пришёл такой, штатский, в белом халате поверх серого костюма, молча отдал мне папочку и ушёл. В папке несколько листов. Из них я узнал, что совершён террористический акт по уничтожению генералитета и перспективных учёных, работавших над новым оружием. И имена погибших. Почти вся наша группа, несколько генералов. Рабы, разумеется, не упоминались, но я вспомнил, что они были в соседней операторской, так что вряд ли уцелели. Имён обвиняемых в папке не было. Медсестра и врач со мной не разговаривали, заходили, смотрели, делали всё необходимое, и всё молча. Как немые, а может, и действительно немые. А потом пришёл он. Без царапинки. Оказывается, успел выскочить первым. И стал размазывать сопли и слёзы. Я спросил его о погибших и уцелевших. Он стал вилять. Я напомнил ему, что это он включил полную мощность и отключил защиту. И услышал, что это оплошность погибшего оператора, и вообще свидетелей нет. Это меня не насторожило, и я задал глупейший вопрос. "А я?" И услышал… Словом, мне предложили сделку. Я беру вину на себя, вернее, на нашу группу, а с меня снимают обвинение в терроризме, оставляют преступную халатность, что совсем не смертельно, так и сказал, сволочь, и дают возможность довести работу до конца, так как это очень важно для обороны страны и блага человечества. Военное Ведомство, оказывается, сильно заинтересовалось, как таким маленьким объёмом взрывчатки можно произвести такие разрушения. Святые слова, благо науки, оборона страны, просьба не погубить, да и в самом деле, сделал он это не со зла, а по чистой глупости, клятвенные обещания не мешать и предоставить любые условия. И я согласился. Было обидно, что пропадёт начатое. Своей семьи у меня не было, а родню обещали не трогать. Тем более, что пока я лежал и думал, забрезжили кое-какие идеи. Он очень обрадовался, радостно убежал, мне сделали пару уколов, после которых я из лежачего полупарализованного стал вполне здоровым, и прошёл суд. Преступная халатность, значимость жертв, и мне на лоб шлёпнули клеймо. И привезли обратно, туда же, но уже рабом. Там меня встретила охрана, весь отсек стал жутко секретным, и пятеро уцелевших из бригады. Ночью на нарах, они мне рассказали, как группа спецвойск прямо в зале добивала раненых, а он отбирал, кого оставить. Ещё через пару дней привезли ещё троих из нашей команды, тоже с клеймами. И мы взялись за работу. В память о погибших. И потому что человек не может не мыслить. И воплощать свои мысли. И первое, с чего мы начали, это блокировка. Надо отдать ему должное. Мы опять имели всё. Необходимое для работы. Охрана только наружная, порядок поддерживали сами, паёк нам заносили и оставляли в тамбуре, а по ночам рабы просвещали нас относительно рабских порядков и нравов. Чтобы мы, когда закончим и нас отправят на перепродажу в отстойник, выжили в камерах. Там я и язык начал учить. И понял, что кричал бригадир. Прошли испытания. На этот раз уже по-настоящему. Всё прошло удачно. И нам предложили заняться переходом к конкретному изделию. Мы сделали. Десять образцов увезли на полевые испытания. Он вернулся сияющий, поздравил нас с фантастической удачей. Забрал чертежи, спецификации, инструкции, всё до бумажки и уехал. А потом в наш отсек зашла команда в зелёных петлицах и увезла сюда. Нас развели по разным камерам. Я попал в одну камеру с парнями из бригады, и они прикрыли меня. Не дали сойти с ума и разбить голову о стену. Остальным так не повезло. Сортировку я на злости прошёл. К тому же действительно был здоров. И в аукционном зале увидел его. С новеньким орденом за заслуги перед отечеством. За новое эффективное оружие. Он купил меня, привёз к себе, у него теперь была своя лаборатория, и предложил, да нет, уже приказал, работать. Я отказался. Он опять поговорил со мной о науке и Родине, и я купился вторично. Начал, и примерно на середине понял, над чем работаю, и что этим можно сделать с людьми. Бригада у меня была уже новая, и я продолжал работать над заданной темой, потому что боялся за них. Меня бы, скорее всего, оставили, а их в случае провала отправили бы на утилизацию. Чтобы он ничего не заподозрил, я кропал всякие эффектные пустячки, которые он публиковал под своим именем, огребал премии и славу лучшей головы в стране. Тему мне удалось свести к провалу, вернее, неэффективности. Расходы на эксплуатацию намного превышали полученный результат. Он всё-таки почуял неладное. Дурак, но крутился между умных людей, с кем-то на стороне консультировался. И между нами состоялся последний разговор. Я уже был умнее и старательно косил под дурака, дескать, сделал что мог, порочна идея и так далее. Опровергнуть меня он не мог, найти ошибку в расчётах тоже. Он попробовал нажать. Я ответил, что свободно устрою ему взрыв лаборатории в его присутствии, и выскочить он не успеет. Так мы немного пошантажировали друг друга. Продукцию я выдавать перестал, его "творческий кризис" стал бросаться в глаза. Словом, он рассудил, что выгоднее меня просто продать. Мне поставили круг, чтобы не возникало лишних вопросов о том, кому идут выплаты.

— Ему шли? — спросил Гаор.

— Почти, — усмехнулся Седой. — Ему приходилось делиться с теми, кто знал и был ему не по зубам. А меня продали на оружейный завод. И пошло-поехало. Всё.

Гаор кивнул.

— В общем, понятно. Но не хватает имён и технических деталей.

— Для понимания деталей нужны специальные знания, которых, как я догадываюсь, — глаза Седого уже по-прежнему смеялись, — у интервьюера нет. А имена не нужны в силу недоказуемости происшедшего. Тем более что те наши изделия работали и, как я слышал, неплохо, — и повторил чуть жёстче. — Всё.

— Ну, — теперь улыбнулся Гаор, — попробую кое о чём догадаться. Когда с журналистом темнят, он догадывается. Или рассуждает логично. Или и то, и другое.

— Ну-ну, — с интересом смотрел на него Седой.

— Малый объём взрывчатки при большой силе взрыва и надежной блокировке — это мины-тарровки. Появились они на вооружении как раз шесть лет назад. Создатель Крайнтир Таррогайн. Официальный создатель. Была бы под рукой библиотека, я бы нашёл и второе имя, методом сопоставления и исключения, но… — Гаор комично развёл руками. — Теперь другая программа. Я помню, лет пять назад поползло, что будет новое оружие. По-научному, воздействующее на психику человека, а по-нашему, мозготряс.

— Как-как?! — перебил его Седой. — Как ты сказал?

— Мозготряс. — повторил Гаор. — Что будет вроде пистолета, но стреляет не пулей, а то ли лучами, то ли токами, и не убивает, а вырубает. Встряхивает мозги, и уже не человек, а мешок с костями слюни пускает. Поговорили и замолчали. Оно?

— Надо же! — удивился Седой, — я до такого названия не додумался. Но как это до армии дошло?

— Когда начальство пакость готовит, это ой как быстро доходит, — серьёзно ответил Гаор и пояснил. — Мы сразу сообразили, что оружие это не для нас, а против нас. Чтоб мы меньше базарили, и в атаку быстрее ходили.

— Даа, — Седой посмотрел на Гаора с откровенным уважением, — ну когда умён, тогда умён. Точно просчитал.

— Так как насчет второго имени?

— Раз так… Ладно, — тряхнул головой Седой. — Яунтер Крайгон.

— Семья Крайгончел?

— Все семьи на память знаешь?

— На истории заучивали, — пожал плечами Гаор.

— Правильно, но наша ветвь младшая и отделилась за два поколения до меня. Больше всего я был рад, что не успел жениться.

— Я тоже этому в одиночке радовался, — ответил Гаор, слезая с нар и потягиваясь, чтобы размять мышцы.

В коридоре скрипели колёсики, и надзиратель командовал старшими. "А когда же Седой с Гратисом связался?" — подумал Гаор, занимая свое место рядом с Чеграшом. Этого он из Седого не выжмет ни под каким видом. И тут же спросил себя: "А нужно?" И сам ответил: "Нет". Значит, и думать об этом нечего.

Сразу после обеда из дальней, судя по шуму, камеры вывели не меньше десятка. Когда их провели мимо их камеры к выходу, Лысок заметил.

— Не иначе на шахты отправка.

— Чего так поздно? — не поверили ему.

— Ночь везут, чтоб с утра их прямь под землю и спустить.

— Тогда, значит, завтра торги, — задумчиво сказал Сивый.

— А не скажи, — сразу заспорили с ним.

— Шахты само по себе, а торги само по себе.

— Шахты к торгам не касаемы!

— А страшно тама?

— Попросись, узнаешь.

Гаора опять попросили рассказать о зоопарке.

— А то когда ещё про такое послушаешь.

Гаор не стал ломаться и отказываться. Раз интересно им, пускай. И время всё равно надо чем-то занять. И чтоб зуд в спине незаметным стал. Но, рассказывая про зверей и птиц, всё время помнил и перебирал в памяти услышанное от Седого. Да, было бы это на месяц раньше — сенсация что надо! А не упустил ли он чего? Если что, надо спрашивать сегодня, другого раза у него не будет, вряд ли его продадут вместе с Седым. Тот с парнями бригадой идёт, и проситься к нему в бригаду глупо. Сам Седой ничего здесь не решает. Захотят их поодиночке распродать и распродадут, и ничего ты не сделаешь. Про Гратис, разумеется, спрашивать нельзя, угроза была нешуточная. А вот имена остальных, кто был в той "команде" — это стоит попросить. "А запомнишь ты столько имён?" — осадил он сам себя, продолжая рассказ про удава.

— Так и глотает, целиком?

— И пасть не лопается?

— Нет, — мотнул головой Гаор. — У него она растягивается. А как наестся, то лежит и спит, переваривает. Нам говорили, что запустили к удаву двух кроликов, так он одного съел и переваривать стал, а другой у него тем временем хвост погрыз.

Все дружно рассмеялись.

— Это он что, ну кроль, за дружка, значит, мстил?

— А что, свободное дело!

— Ну и сказанул! Да кроли, они мирные, у нас в посёлке управляющий целу ферму развёл, и мальцов приспособил работать с ними, так что я видел.

— Мирный он мирный, а припрёт, так царапнет, что не обрадуешься. Знаю я. Берёшь его за уши поднимать, а он тебя лапами, знашь, когти каки!

— Тебя за уши возьми да подними, ты тож царапаться будешь!

— Не, его не возьмешь, у него ухи короткие.

— Так ща оттянем!

Завязалась лёгкая несерьёзная драка, правда, тут же разогнанная рыком Слона. Гаор спрыгнул вниз и пошёл к решётке отжиматься.

— Эк силы в тебе, Рыжий, много.

— Не… жалуюсь, — ответил между двумя отжиманиями Гаор.

Размяв и разогрев мышцы, он с интересом оглядел решётку: нельзя ли её тоже как-то к делу приспособить. Если подпрыгнуть и ухватиться за верхнюю поперечину, то можно будет подтягиваться как на турнике.

— Чалый, дай этому фронтовику грёбаному по шее, — сказал сзади спокойный голос Седого, — пока у него категория цела.

Уже присев перед прыжком, Гаор, не столько обиженный, как удивлённый и тоном, и неожиданно грубыми словами Седого, выпрямился и недоумённо оглянулся. Седой полулёжа смотрел на него холодно блестящими глазами.

— На фронте ты тоже сначала руками лез, а потом смотрел во что? — спросил тем же насмешливо холодным тоном Седой.

Гаор повернулся к решётке и внимательно, но уже по-другому оглядел её. И только тут заметил, что по верхней перекладине извивается тонкая проволока под цвет решётки. Провод без изоляции? Так… так вот почему у решётки стоят, но никогда за неё не берутся, и когда дверь открывают, то входят и выходят, не касаясь косяка, переступая через металлический порог — нижнюю поперечину, и тогда ночью голубая вспышка и треск разряда… Гаор почувствовал, как у него жарко загорелись от стыда щёки.

— Иди сюда и сядь, пока не вляпался, — чуть мягче сказал Седой.

Гаор молча выполнил приказание. В очередной раз Седой спас его если не от смерти, то от очень большой боли, и ещё больших неприятностей. Попытка побега — надзиратели бы отвели душу.

Седой молчал, и от его молчания стало совсем тошно.

Камера занималась своими делами, словно не заметив инцидента, но Гаор уже понимал, что здесь все на виду у всех.

— А вздуть бы тебя стоило, — сказал наконец Чалый. — За решётку надзиратели всех метелят, не глядя.

Гаор угрюмо кивнул. За это — чистая подстава — били везде и всегда. И нечего ссылаться на незнание: всё ведь на глазах у него. Может, и впрямь лучше, чтоб Чалый, да и остальные врезали ему, и на этом бы всё кончилось.

— Ладно, — сказал Чеграш, — чего с него, новик всё же.

— Не малец, — сказал Седой, — должен думать.

— Так чо? — спросил Чалый, — дать раза?

— Дать, — жёстко сказал Седой, — чтоб помнил.

Твёрдая ладонь Чалого ударила Гаора по шее. Гаор качнулся вперёд, едва не упав с нар, и облегчённо перевёл дыхание. Раза он получил, и дело можно считать законченным. Он поднял голову и улыбнулся.

— А что, ток постоянно подведён?

— Пульт у охраны, — спокойно, будто ничего не было, ответил Седой, — но отключают только дверь и то не полностью. Надзиратели в перчатках, заметил?

— Дда, но… они же кожаные.

— С изоляционной пропиткой.

— Я раз видел, — заговорил Зима. — Уж не знаю, зачем он взялся, а они только прибавили. Он и орал, и корчился, а отцепиться не мог. Мы уж кричать им стали, чтоб кончали парня.

— А они? — спросил Чалый.

Зима вздохнул.

— Прибавляли, пока тот головешкой не стал. Вонь была… не продыхнуть в камерах. А его уборщики потом палками от решётки отксрёбывали. — Зима поёжился. — Жуткое дело — ток этот. Я вон хоть и знаю теперь, и работаю с ним, а всё равно боюсь.

— Раз боишься, то не попадёшься, — засмеялся Седой. — Рыжий, боишься мин?

— Боюсь, — серьёзно кивнул Гаор. — Знаю, и сам ставил, и чужие снимал, а боюсь.

— То-то, — закончил тему Седой.

Зима с Гирей стали играть в чёт-нечёт, мальцы шушукались у решётки, изредка хитро оглядываясь по сторонам — на покупку сговариваются, понял Гаор — наверху опять трепали про баб и жратву, где какой паёк дают. Ладно, Седой вроде отошёл, рискнуть что ли? Он искоса посмотрел на Седого. Тот засмеялся.

— Продолжение интервью?

— Хотелось бы.

Гаор забрался на нары с ногами и сел как утром напротив Седого.

— На этот раз что?

— Остальные имена.

— Их никого уже нет. Я последний из той команды. Давно последний.

— Тем более. Больше спросить мне будет не у кого, а до библиотеки не добраться.

— Ты всегда такой настырный?

— Когда надо.

— Эк забрало тебя, — покачал головой Седой. — Ладно, запоминай.

Запоминай, а не записывай. Играть незачем. Седой чётко и раздельно называл фамилии, давая ему время шёпотом проговорить про себя каждую из услышанных. Гаора удивило обилие — чуть ли не половина имён — женщин, и когда Седой закончил, он спросил:

— А это кто? Подруги?

— Нет, мы работали все вместе. Или, — глаза Седого насмешливо блеснули, — тоже думаешь, что женщине только рожать надо?

Гаор неуверенно пожал плечами.

— Да нет, не знаю. В редакции тоже женщины работали, но…

Седой кивнул.

— Это, конечно, отдельный разговор. Кстати, учти, здесь мать выше отца. И к старшей женщине лучше так и обращаться: мать. Понял?

Гаор кивнул и уточнил догадку.

— И сестра, так?

— К ровеснице, да. А так…

— Не рожала — девка, — вмешался, свесившись с верхних нар, Чеграш. — А как родила, то баба. С девкой как хочешь крути, а с бабой с оглядкой, это уж как она тебе позволит. У нас так было.

— А это везде так, — поддержал Чалый, — а к матери со всем уважением.

Гаор кивнул. Что ж, запомним и это. Конечно, это странно, непривычно, но Седой ему сказал, что теперь ему здесь "мы", и Устав надо блюсти, согласен — не согласен. В училище, да нет, ещё в посёлке, он узнал и запомнил, что дело женщины сберечь мужское семя и родить, а семя — мужская сила и только даётся женщине на сохранение и выращивание. А в училище заучивал на уроках закона божьего древние заветы об этом же. Потому девочки не наследуют ни имени, ни родового достояния, им даже приданое только из нажитого полагается. Последняя жена отца держалась хозяйкой, командовала слугами, но всё равно главным над ними был даже не отец, а Таур. С ней просто не спорили. А мать Братца вообще была для всех никем. После Братца она родила ещё троих вроде девочек, но те так быстро исчезали из дома, что не то, что запомнить, имени узнать не успевал. Пришёл в увольнительную, в саду розовая коляска в цветочках, пришёл в другую — коляски нет. Да он и не интересовался этим. А, наверное, стоило: девочки-то эти ему же сёстры. Но обдумать новые для себя соображения он не успел: началась раздача вечернего пайка.

После пайка поверка, раздача одеял, и… опять здорово живёшь! Надзиратель перед самым отбоем привёл к ним в камеру молоденького, семнадцати нет, паренька, пухлогубого и кудрявого, в аккуратной чистой рубашке и таких же брюках, со свёрнутым одеялом в руках. И даже не позвав Слона, надзиратель сам указал мальчишке на угол у решётки.

— Там ложись.

— Да, господин надзиратель, — улыбался и кланялся мальчишка, — как прикажете, господин надзиратель.

— Ложись и тихо. Старший, чтоб порядок был! Слышал?

Слон пробурчал что-то невнятное. Но надзиратель удовлетворённо сказал:

— То-то, — постучал угрожающе дубинкой по решётке и ушёл.

Мальчишка сел на пол, заискивающе улыбаясь смотрящим на него с нар. Лежавшие у стены встали и полезли на нары. Не поместившиеся легли под нарами.

— Подстилка надзирательская, — шепнул Зима Гаору.

— Понял, — так же шёпотом ответил Гаор.

— Старший, — вдруг позвал новенький, которому мальцы делали "слона", за что тот тут же получил новое прозвище "Хобот". — Слон, спишь?

— Ну? — после недолгого молчания откликнулся Слон.

— Я не понял, тута что, помойка никак? То новики, то голозадые, а теперь и это дерьмо.

— В самый раз для тебя, — тут же отозвался Гаор, сам удивившись на себя, но твёрдо зная, что отступать нельзя.

На нарах засмеялись, не над ним, а над Хоботом.

— Отбой! — донеслась команда надзирателя, — и чтоб ни-ни!

С его последним словом погас свет.

Наверху заскрипели нары, там, похоже, перебирались с места на место. Недолгая возня, и Хобот вместе со своим одеялом упал вниз.

— Под нары лезь, — сердито, но тихо сказал Чеграш, — или вон к стене ложись, а наших не замай!

Ворча и ругаясь шёпотом, Хобот полез под нары. Там не слишком радушно, но потеснились. Мальчишка у решётки завернулся в одеяло и затих.

Гаор заснул почти сразу, твердо решив ни во что не вмешиваться, да и с этим порядки везде одинаковы. Решит камера отметелить мальчишку, так и сделают, решит не мараться, значит, спим. Но тут опять подал голос Хобот и разбудил его.

— Эй, новик, — позвал он шёпотом, — Как тебя, Рыжий что ль? Ты на первичной сколько был?

Вопрос показался Гаору допустимым, и он ответил.

— Неделю.

— А здеся сколь?

Гаор прикинул в уме дни.

— Завтра неделя.

— Столько без бабы тяжело, — очень сочувственно сказал Хобот. — Ты б позабавился, а? А мы бы посмотрели. Голозадые, грят, любят это, до крайности.

Он ещё говорил, когда Седой и Зима одновременно ощутили, что место между ними опустело, настолько бесшумно сорвался с места Гаор.

Где лежит оскорбитель, Гаор по его голосу определил без труда. По-прежнему бесшумно он за ноги выдернул того из-под нар и навалился сверху, зажав "разведчицким", очень болезненным, исключающим сопротивление захватом. Тот даже пискнуть не успел.

— Я с тобой сейчас позабавлюсь, падла, по край жизни у параши спать будешь, — пообещал ему прямо в ухо Гаор.

Огромная пятерня опустилась ему на шею и оторвала от противника. Запихнув ногой Хобота под нары, Слон одним ловким броском отправил Гаора на его место, и, сердито посапывая, вернулся к себе.

Тишина была полная, но постепенно сменилась обычным ночным шумом из храпа и сопения, и Гаор заснул уже окончательно, правда, успев удивиться силе Слона. И впрямь по делу прозвище получил.

Утром, сразу после побудки, но перед поверкой, когда на нарах ещё зевали и почёсывались, надзиратель увёл мальчишку. Началась обычная утренняя толкотня у параши и раковины. Гаор как и все умылся, уже безбоязненно растерев по лицу пригоршню воды и проведя мокрыми ладонями по груди, завязал рубаху на животе. Хотя остальные делали так, потому что большинство пуговиц отсутствовало. У него они все были целы, но он "соблюдал форму", да и узел помогал поддерживать брюки. Он сильно похудел за эти две недели, а ремня, разумеется, не было. У многих, как он заметил, штаны поддерживались продёрнутой резинкой или шнуром, а у него брюки на застёжке. Жалко, хороший был костюм. Купил на два "ветеранских" гонорара. Тот, что ему подарили на выпуск, стал после дембеля мал, так и висел в отцовском доме в шкафу. А странно: так ремень у него отобрали, а шнурки и резинки оставляют. Будто ими задушить нельзя. И ошейник не помешает. Ну, если этот опять к нему полезет…

После поверки и завтрака, Седой сказал ему, как обычно, смеясь только глазами.

— Ну, молоток, Рыжий, по полной программе прописался.

— Ага, — поддержал Бурнаш. — А скрутил ты его здорово. Где так научился?

— На фронте, — ответил Гаор, настороженно издали следя за Хоботом, который ощупывал себе помятые бока и ругался.

— А там кого скручивал? Чтоб не лезли?

— Нет, в разведку когда ходил, за "языком", там и приспособился.

— Это как? — сразу заинтересовались парни.

— Это чо ещё за хренотень?

Рассказать о разведке Гаор не успел.

К решётке подошёл надзиратель со списком и стал выкликать номера.

— Точно, торги, — сказал Седой, выходя к решётке.

Гаор с замирающим сердцем следил, как выходят и встают перед решёткой Чалый, Чеграш, Зима, Гиря, Бурнаш, Сивый… и тут вызвали его. Он сорвался с места и встал в общую шеренгу. А вдруг и дальше повезёт. Всё будет не один, даже если не с Седым и его бригадой, что с Бурнашом, что с Сивым он уживётся. За ним встали Лысок, Малец, второй малец, ещё двое. Ого, четырнадцать человек, полкамеры, полное отделение, полвзвода.

— Выходи. Руки за спину, вперёд марш.

Мерное движение в общем строю, тамбур, он даже успел бросить быстрый боковой взгляд и увидеть на стене пульт, лестница, ещё одна, коридор. Пока их вели всех вместе, не разбили. Говорить в строю никому в голову не приходило, да и Гаор сейчас не нуждался ни в каких пояснениях. Куда б ни привели, пока со всеми, не так страшно.

Просторная вытянутая в длину комната.

— Стой. Лицом к стене. Раздеться.

Как и остальные, он разделся догола и застыл, держа рубашку и брюки в руках.

— Передний, марш.

Гаор скосил глаза и тут же получил лёгкий, но достаточно ощутимый тычок дубинкой в ягодицу.

— Успеешь. Следующий, марш.

Как и остальные Гаор после каждой команды передвигался на шаг вдоль стены. Но вот и его очередь.

— Повернись. Марш.

Он повернулся и оказался перед двумя высокими коробками.

— Кидай.

В одной навалом рубашки, в другой штаны. Он выполнил приказ и шагнул вперёд, расставшись с последним из прошлой жизни. Сержант с зелёными петлицами сверил его номер со списком, оглядел, зачем-то подёргал его за волосы и буркнул.

— Прямо марш.

Всё тут же объяснилось. Оказывается, слева дальше подрезали слишком длинные волосы, а прямо стояли остальные. Бурнаша как раз стригли. Гаор шагнул прямо и присоединился к остальным. Стояли не шеренгой, а кучно, у небольшой глухой двери. Рядом опять две коробки. В одной он увидел небольшие бруски тёмно-жёлтого мыла, а в другой растрёпанные мотки пластиковых мочалок. Наконец, Бурнашу обкромсали волосы, чтоб спереди до бровей, а сзади до ошейника, бороду, чтоб не закрывала шею, и пнули.

— Пошёл, волосатик.

Бурнаш резво вскочил с маленького круглого табурета и присоединился к остальным.

— Всё? — спросил, протирая ножницы, стригший Бурнаша немолодой рядовой.

— Всё, — ответил приведший их надзиратель. — Запускай.

Рядовой подошёл к маленькому столику у стены и открыл дверку настенного пульта.

— Взяли по одному, живо, — скомандовал надзиратель. — В затылок, скоты.

Взяли мыло, мочалки, выстроились.

— Готово?

— Пошёл.

Рядовой пощёлкал тумблерами, и дверь отъехала в сторону.

— Вперёд, вонючки, — хохотнул надзиратель.

За дверью оказался душевой зал с десятью рожками, но не разгороженный на кабинки и зачем-то с выступом-скамейкой вдоль стены. Под потолком между трубами горели матово-белые шары ламп. Гаор с удивлением увидел, что сокамерники заметно нервничают. Лысок быстро бормотал что-то похожее на заклинания, побледнел, плотно сжав губы, Седой, испуганно дрожал Малец, сгрудились, прижались друг к другу Чалый, Чеграш, Зима и Гиря, часто как от бега дышал Бурнаш. Да что с ними? Но спросить Гаор не успел, что-то щёлкнуло, и из рожков полилась, быстро набирая силу, вода.

— Живё-ём! — торжествующе заорал Сивый.

С хохотом, шлепками и необидными пинками разобрались, где кто своё кладёт, кто на скамейке мылится, кто полощется, кто с кем душем и скамейкой меняется. Мылись яростно, оттирая, отскрёбывая себя.

Гаор, все эти дни старательно не думавший о душе и старавшийся не замечать влажной, пропитанной запахами пота и параши, духоты в камере, мылся с неизведанным до сих пор удовольствием, даже не замечая отсутствия обычных перегородок. Непривычно было мыть голову, ощущая пальцами волосы.

— Мыло с башки смой, — сказали рядом, — а то зудеть будет.

— Ага, спасибо, — поблагодарил Гаор.

Наконец он промыл голову так, что волосы заскрипели под пальцами, и открыл глаза. Нашёл взглядом Седого. Надо бы узнать напоследок. Гаор вышел из-под душа и прошлёпал к скамейке, где Седой сосредоточенно оттирал себе мочалкой ступни. Сел рядом.

— Ну? — спросил, не поворачивая головы, Седой.

— Чего все испугались?

— С чего взял? — с несвойственной ему угрюмостью спросил Седой.

— Заметил.

— А что кранов нет, тоже заметил? — по-прежнему угрюмо ответил вопросом Седой.

— Дда, а что, как-то связано?

— Ещё как.

Седой, наконец, поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Всё включается с пульта, дверь закрывается герметично, надзиратель с нами не заходит. Всё понял?

— Ничего не понял, — честно ответил Гаор.

— Ну, так пойми и запомни. Когда запускают назначенных к утилизации, то вместо воды включают газ, из тех же рожков.

— Какой газ? — тупо спросил Гаор, не желая понимать услышанное.

— Дурак. Чему тебя только на химзащите в училище учили. Были уроки?

— Были.

— Ну, так вспомни. И иди, вон потри кого, если сам вымылся.

Гаор послушно отошёл, мучительно пытаясь не понять, ему все очень доходчиво объяснили, а… а согласиться с этим. Конечно, утилизация это понятно что, но чтобы вот так…

— Кажин раз трясусь, — доверительно сказал ему мылившийся рядом Бурнаш, — тут ведь ежли что, кому ты мёртвый про свою категорию говорить будешь.

— Затрясёшься, — кивнул Гаор, задним числом не понимая, а ощущая этот страх перед неотвратимой, но прошедшей мимо смертью. Как вот повисела над тобой мина, когда не знаешь куда бежать, и упала, и ты в мёртвом пространстве остался. Уже встал, землю с себя стряхнул, и вот тут тебя смертный колотун начинает бить.

— Спину потри, — попросил Бурнаш.

— Давай, — согласился Гаор.

Он уже заметил, что взаимному натиранию спин с укладыванием по очереди на скамейку предавались все охотно и даже с явным удовольствием, так что ничего в этом зазорного, как понял Гаор, не было. Хотя в училище и в армии подобное если и практиковалось, то скрытно и расценивалось совершенно определённо, недаром все кабинки были раздельные. Блаженно покряхтев под его руками, Бурнаш приподнялся на локтях.

— Лады, давай ты теперь ложись.

— Давай, — согласился Гаор, укладываясь на скамейку всё же с некоторой опаской. — А ты и мохнатый! — вырвалось у него.

Он тут же пожалел о сказанном, но Бурнаш гордо ответил.

— А то! Мы исконные все такие. Потому и Бурнаш, бурнастый значит, — и утешил, — ничо, паря, ты ещё молодой, обрастёшь.

Это настолько противоречило всему усвоенному с детства, что Гаор промолчал, хотя и запомнил новое слово.

Он успел ещё раз намылиться целиком и обмыться под душем, когда под потолком оглушительно заверещал сигнал, и тут же резко отключилась вода.

— Эх, кончилась банька, — вздохнул Сивый, отжимая обеими руками воду из волос.

— Это ж рази банька, — откликнулся Бурнаш, — так, баловство одно.

— Всё, — встал Седой, — пошли.

Расхватали со скамьи мочалки и обмылки и встали опять в затылок, но уже к другой двери, напротив той, через которую впускали. Она медленно отъехала в сторону, и они друг за другом вышли в новый зал. Где у стены стояли уже четыре коробки, а у противоположной двери, поигрывая дубинкой, их ждал надзиратель.

Подражая остальным, Гаор бросил в одну коробку мыло, в другую мочалку, взял из третьей застиранное, но достаточно чистое и большое полотенце и стал вытираться.

— С башки начни, — посоветовал ему, пряча лицо в полотенце, Зима, — чтоб на вытертое не стекало. И волосы раздвинь, чтоб клеймо видели.

Гаор молча, понимая, что надзиратель разговоры не одобряет, кивнул. Вытерев голову и расправив надо лбом волосы, он, как говорила ему врач, приподнял себе ошейник, вытер насухо основание шеи и опустил ошейник. Двигался тот намного легче. И стал вытираться дальше, по-прежнему наблюдая за остальными. Они старослужащие, а он новобранец.

Вытеревшись, использованные полотенца сбрасывали обратно в ту же коробку и брали из четвёртой, стоявшей чуть поодаль, другое полотенце, заметно меньшее и белое. Его повязывали вокруг поясницы, стягивая узел на лобке.

— Узел простой делай, — тихо сказал Чеграш, — чтоб, если прикажут, заголиться по-быстрому.

Внутренне содрогаясь от предстоящего унижения, Гаор завязал полотенце, чтоб как у остальных, ягодицы оставались открытыми, а свисающие концы спереди только-только прикрывали гениталии.

Странно, но надзиратель не торопил их. И только когда они уже все были готовы, дубинкой показал им, чтоб они встали перед ним в шеренгу, оглядел их и, ткнув дубинкой, заставил Мальца перевязать полотенце, чтоб концы слишком не свисали. И открыл перед ними дверь.

— Выходи.

"Конвейер", — снова подумал Гаор. В следующей комнате опять сверяли номера и привязывали им к ошейникам небольшие номерки на шнурках.

— Твой сто тридцать второй. Понял?

— Да, господин, — ответил Гаор, переходя к указанной стене.

Вот выдали всем.

— Все?

— Все.

— Ведите.

— Пошёл.

Ещё одна комната. Ну и анфилада! Какая же это машина! Это что ж, рабство настолько выгодно, что соорудили такую систему? Гаор старался думать сейчас о чём угодно, лишь бы не о том, что вот-вот его, практически голого, выставят на чужие глаза и продадут как вещь. Кому-то нужную, чем-то полезную, возможно дорогую, но вещь. Да, были в его жизни и осмотры, и разводы по частям, когда они новобранцы, хоть и аттестованные, стояли в строю, а майоры и полковники ходили вдоль шеренг, приглядываясь и отбирая себе пополнение. Но там даже вопросы задавались, а здесь его вряд ли о чём будут спрашивать.

Здесь их ненадолго оставили одних. Строй сразу смешался. Торопливо, напоследок, о чём-то сговаривались, чего-то желали. Гаор пробился к Седому.

— Держись, парень, — тихо сказал Седой. — Помни, ничего вечного нет. И это не самое страшное.

Гаор успел кивнуть и вытолкнуть через сведённое судорогой горло.

— Спасибо, за всё.

— Сочтёмся, — отмахнулся Седой.

Гаор сразу вспомнил, обрывок какого это изречения: "…у Огня угольками…", и прикусил губу, чтобы не закричать в голос, бессмысленно и дико ругаясь, как тогда в Чёрном Ущелье, когда он держал на руках истекающего кровью новобранца. Тому раздробило ноги, он наложил жгуты, но была ещё рана в живот, и мальчишка, цепляясь за него, шептал: "Сержант, говорили, умирать не больно. Мне больно, значит, я не умираю, да? Сержант…" А сверху сыпалась каменная крошка от развороченного укрытия.

— Готово?

В комнату порывисто вошёл молодой и румяный лейтенант с зелёными петлицами и списком в руке.

— Так, становись. Кого вызову, проходит.

Они выстроились вдоль стены.

— Сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три, сто двадцать четыре. Пошёл.

Седой, Чалый, Чеграш, Зима, Гиря вышли в указанную дверь.

Его номер сто тридцать второй, он может ждать. Но очередь двигалась быстро.

— Сто тридцать два.

Гаор шагнул вперёд.

— Пошёл, — бросил, не глядя на него, лейтенант.

Следующий зал заметно длиннее, с паркетным полом и тоже двумя дверями. Одна, через которую впустили его, а другая в дальнем торце. Вдоль стены по периметру невысокий, высотой в ладонь, не больше, помост достаточной ширины, чтобы можно было стоять, не касаясь стены. Помост обтянут серым, чуть шершавым материалом и, встав на указанное ему надзирателем место, Гаор почувствовал, как согреваются ступни.

— Руки за спину, — сказал ему надзиратель и отошёл, чтобы поставить Лыска.

Руки за спину, это "вольно". Такую стойку Гаор мог держать долго и потому стал оглядываться.

Помост был рассчитан на, по крайней мере, полусотню… экспонатов. Расставляли их, сообразуясь с какими-то списками. И Седой с бригадой оказались далеко, но на другой стороне, так что он их видел. Приводили и ставили ещё и ещё, этих он уже никого не знает, видно, из других камер. Рядом с ним поставили мужчину, черноволосого, с густой бородой и усами, которые топорщились щёткой и потому не закрывали ни шею, ни губы. А слева оказался Малец из их камеры, озиравшийся с таким же любопытством. Наконец помост заполнился, у дальней двери поставили столик со стопкой каких-то вроде книжечек. Зазвенел звонок, и дальняя дверь открылась. Вошли покупатели.

Хорошо одетые, все в штатском, солидные мужчины, многие, как сразу заметил Гаор, знали друг друга. Они, не спеша, вежливо пропуская собеседника вперёд, входили, брали книжечки — каталог аукциона, догадался Гаор, вспомнив виденное на аукционе трофеев — и так же не спеша прохаживались вдоль помоста, разглядывая выставленный товар, делая пометки в каталогах. Иногда им хотелось что-то уточнить, и они приказывали показать мускулы, снять полотенце, повернуться спиной. Мимо Гаора уже прошло несколько таких, оглядели, пометили в каталогах, но приказаний не последовало. Один долго и внимательно рассматривал покрасневшего Мальца, чиркнул в каталоге и отошёл. Малец перевёл дыхание.

— Тряпку убери.

Гаор вздрогнул, не сразу поняв, что это ему. Перед ним стоял не старый, чуть старше сорока лет, мужчина в штатском, но с орденскими ленточками на пиджаке. Его чёрные глаза оглядывали Гаора с холодным интересом. Прикусив губу, Гаор распустил узел, зажав полотенце в опущенной вдоль тела левой руке.

— Повернись.

Он повернулся спиной.

— Обратно. Можешь прикрыться.

Завязывая полотенце, Гаор почувствовал, что руки у него дрожат, а щекам горячо от прилившей к ним крови.

Покупатели то и дело заслоняли от него Седого, но иногда в просветы между тёмными дорогими костюмами и гладко выбритыми головами ему удавалось увидеть высоко поднятую голову Седого, светлую шевелюру Чалого, Чеграша он уже видел хуже, а к Зиме и Гире надо поворачивать голову, что, как он понимает, запрещено. И подражая Седому, Гаор так же высоко держал голову и смотрел не на проходивших перед ним, а над ними.

Раздался тихий мелодичный звон, и перед ним остановилась женщина. В женских костюмах Гаор разбирался весьма приблизительно, но что накидка-пелерина из белого с серебристым блеском меха безумно дорогая, догадаться нетрудно. Обилие украшений, вылощенный адъютант сзади. Понятно, генеральская жена, высокопоставленная шлюха. Гаор поглядел на адъютанта и похолодел. Его он знает. Встречались как-то в баре кадрового отдела Военного Ведомства. Он забежал выпить кофе, а бар общедоступный, было людно, и этот старлей подсел к нему. Разговорились. Тот, оказывается, читал его в "Ветеране" и тоже был на Малом Поле. Они выпили пива и немного со вкусом пообсуждали, как надо было бы поставить седьмую батарею. Приятно поговорили. И вот… Генеральша плотоядно облизывала губы, разглядывая его и стоявшего рядом черноволосого, явно сравнивая их. Адъютант откровенно скучал и явно не узнавал Гаора. Хотя бы потому, что не разглядывал. Наконец отошли.

В общем шуме негромких разговоров и шарканья ног отдельные слова не различались. Только когда проходили вплотную, можно было что-то разобрать, какие-то обрывки фраз, но Гаор слышал, не понимая.

— Повернись.

Это опять ему. Он бездумно выполнил приказание.

— Обратно. Покажи мускулы.

Гаор, как на занятиях по культуризму, свёл вперёд плечи и напряг мышцы.

Покупатель чиркнул в каталоге и отошёл.

Сволочи, когда-нибудь это кончится?! У него уже начинала кружиться голова, снова звенело в ушах, только не хватает потерять сознание. Здесь не камера, отлежаться не дадут.

Зазвенел звонок, и покупатели потянулись к выходу. Гаор перевёл дыхание, чувствуя, как по спине ползёт струйка пота.

Когда зал опустел, надзиратели разрешили им сойти с помоста и перегнали в другую, уже маленькую комнату. Здесь, хотя у двери стоял надзиратель, но можно было немного размяться и даже поговорить, но тихо и незаметно.

— Хорошо держался, молодец, — бросил ему Седой.

— Гомиков седни не было, повезло, — сказал темноволосый, но со светлым пухом на щеках парень.

— Ща ты их в зале увидишь, — ответил стоявший рядом с Гаором черноволосый. — Новик?

Гаор понял, что это ему, и кивнул.

— Привыкнешь, — сказал черноволосый.

Треугольник должника у него на лбу был обведён кружком — знаком законченной выплаты.

— Что за клеймо? — спросил Гаора ещё кто-то, — не видел такого.

— Бастард, — уже привычно ответил Гаор, — продан отцом за долги наследника.

— Скажи, как быват, — мимоходом посочувствовали ему.

Надзиратель не мешал перешёптываться и переходить с места на место, молча поигрывая дубинкой у двери, за которой слышался шум рассаживающихся людей.

Вошёл быстрым уверенным шагом высокий гладковыбритый мужчина с каталогом и небольшим молотком в руках. Полосатый галстук-бабочка, к лацкану пиджака приколот цветок. Аукционист. Быстро и весело оглядел их.

— Заждались? Сейчас пристроим вас. Повязки поправить, на помосте стоять смирно, на шлюх в зале не пялиться, пасть не разевать, выполнять все команды. Поняли?

Они нестройно ответили.

— Да, господин.

— Отлично. Будьте паиньками, и полопаете от пуза.

Рассмеялся над собственным остроумием и убежал за дверь.

— Остряк, — покачал головой Седой и посмотрел на Гаора. — Держись, трепотню его не слушай, смотри как в зале, над головами, тогда не сорвёшься.

Гаор кивнул.

— Начинаем нашу распродажу! — донеслось из-за двери. — Высокородные и глубокоуважаемые, мы предлагаем вам сегодня товар экстра, люкс товар, такого ещё не было! Готовьте ваши денежки, ого-го, я прямо вижу, как вы будете драться за право выложить их! И наш товар стоит ваших денег!

Мелодичный звон от удара молотком в гонг.

— Лот первый! Бригада люкс! Номера по каталогу сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два…

Надзиратель взмахнул дубинкой. Седой быстро обнял, прижал к себе Гаора, взъерошил ему волосы на затылке и оттолкнул.

— Пошли, парни, — весело скомандовал он, проходя к двери.

Гаор поднёс ко рту кулак и впился в него зубами, чтобы не закричать, глядя на закрывающуюся за Седым и его бригадой дверь. На этот раз её закрыли плотно.

Он не знал, сколько прошло времени, когда из-за двери донёсся удар гонга и надзиратель приоткрыл дверь.

— Лот второй! Ого-го, какой экземплярчик! Номер по каталогу…

Ушёл Бурнаш.

Гаор смог перевести дыхание и отпустить кулак, на котором чётко отпечатались его зубы.

— Разгладь, — шепнул кто-то, — а то заметят.

Гаор, не поглядев на сказавшего, стал разминать, растирать кисть, не отрывая глаз от двери. Но, видно, проданных уводили в другую сторону, и ужас от того, что он больше никогда не увидит Седого, с новой силой обрушился на него. Он словно ослеп и оглох, занятый только одним, не упасть, удержаться на ногах…

— …Номер сто тридцать два!… - прозвучало в звенящей пустоте, и Гаор, машинально переставляя ноги, пошёл к двери.

Странно, но он вошёл в зал и встал на небольшой, но такой же, как в смотровом зале, помост рядом с кафедрой аукциониста, не пошатнувшись и даже нормально дыша.

— Редкостный экземпляр! — радостно орал аукционист. — Непорочный в смысле непоротый! Убедитесь сами, — и ему вполголоса: — повернись, скотина.

Так вот для чего задницу открывают — сообразил, выполняя приказание, Гаор. Следы порок смотрят.

— Обратно, — скомандовал ему аукционист.

Гаор повернулся лицом к залу, и хотя помнил совет Седого смотреть поверх голов, любопытство пересилило. И тут же пожалел об этом. Потому что в первом ряду сидели два выбритых до блеска хихикающих старика с такими характерными физиономиями, что у него зачесались кулаки. Любители мальчиков. Когда на ветеранских гулянках им попадались на пути такие, то они отводили душу по полной программе.

— Мил, весьма мил, — хихикал один, упоённо разглядывая в дамский бинокль, хотя расстояние между ним и помостом не превышало трёх шагов, низ живота Гаора. — И не очень волосат.

— Слишком массивен, — жеманно возразил другой, — я предпочитаю поизящнее.

— Бастард-полукровка, — орал аукционист. — Между прочим, так, пустячок, образованный. Общевойсковое училище, полный курс. Вы только подумайте, если вам понадобится застукать свою любовницу на горячем, парень организует вам настоящую военную операцию. Ого-го! Да он фронтовик! И даже старший сержант! Такого у нас ещё не было! Вставит мину куда угодно!

Гаор заставил себя поднять глаза и вдруг натолкнулся на взгляд адъютанта за спиной генеральши. И по тому, как тот, вздрогнув, отвёл глаза, Гаор понял: его узнали! И уже не отчаяние, а бешенство, стало захлёстывать его. "Что? — мысленно кричал Гаор, глядя на отвернувшегося адъютанта — не хочешь смотреть? Смотри! Ты сын, а я бастард, поэтому ты офицер, а я старший сержант. Ты там, а я здесь!"

— Начальная цена тысяча! — гаркнул аукционист.

— Тысяча сто, — хихикнул старик в первом ряду.

Гаор на мгновение с ненавистью посмотрел на него и заставил себя поднять голову.

— Тысяча двести, — откликнулись из задних рядов.

— Да вы что?! — изумился аукционист, — за такое и столько?! Это ж вам не дикарь из дальнего посёлка. Водит машину, разбирается в любой технике, доступной, — аукционист хихикнул, — пониманию сержанта. И даже, — он похабно подмигнул залу, — не очень волосатый.

— Тысяча пятьсот…

— Две тысячи…

— Это мне начинает нравиться, — подбодрил зал аукционист. — Он же и на расплод годится. Вы только подумайте, какое рыжее потомство он даст! Да такие детёныши влёт уйдут!

— Так когда они ещё будут? — задумчиво спросили из зала.

— А это когда на случку отправите, — парировал аукционист. — Да хоть сегодня вечером. У сержанта оружие всегда при себе!

Он залился жеребячьим хохотом, успев шепнуть Гаору.

— Тряпку сними.

Стиснув зубы, Гаор выполнил приказание.

Старички в первом ряду упоённо захихикали. Генеральша томно вздохнула, колыхнув грудью и зазвенев драгоценностями.

— Пусть так и стоит, — попросил один из стариков. — Ну, пожалуйста, это так волнующе.

Аукционист покачал головой.

— Я не решаюсь подвергать вашу нравственность такому испытанию.

Теперь захохотали и в зале.

— Но я не вижу, что его оружие готово к бою, — заявил второй старик.

— Оно просто не видит мишени, достойной своего калибра, — быстро ответил аукционист.

Теперь хохотали так, что Гаор, несмотря на своё положение, с трудом удержался от улыбки. Хорошо сказано, чёрт возьми! Аукционист горделиво раскланялся и бросил ему.

— Прикройся.

Онемевшими от напряжения пальцами Гаор завязал полотенце.

— Не правда ли, уникум! Уникум дорого стоит. Парень уникален во всём!

— А в чём конкретнее? — поинтересовался тот же голос, что спрашивал про приплод, — а впрочем… две пятьсот.

— Три, — откликнулись из другого конца зала.

Возникла пауза, в которую немедленно вклинился аукционист.

— Вы спрашивали, чем он уникален? Отвечаю! Всем! От происхождения до причины обращения!

Вытянув вбок руку, он ловко ухватил Гаора за волосы, открывая ему лоб.

— Смотрите же! Кто-нибудь видел такой знак?! Бастард продан отцом за долги наследника рода! О благословенные времена легенд, когда, спасая род, отцы жертвовали сыновьями! Ожившая древность в вашем доме! Ощутите себя властителем древних времён. Вы владелец раба лучших кровей!

— А точнее? — требовательно спросил кто-то.

Аукционист отпустил его волосы.

Ну-ка — стало интересно Гаору — хватит ли трепачу смелости прилюдно произнести то, что написано в его карте, а значит, и в каталоге. Он даже перестал злиться на этого остряка. Здесь-то тот как вывернется?

Аукционист если колебался, то не больше половины мгновения.

— Ну, кто, кроме известного своим мужеством отважного генерала, кто, кроме блюстителя традиций и офицерской чести, генерала спецвойск Яржанга Юрденала, мог совершить такое?!

И тут впервые Гаор подумал, что этот торг — не его позор, а отца: с такими интонациями аукционист громоздил восхваления, а в зале слушали их, откровенно смеясь.

— Три пятьсот, — одобрили старания аукциониста.

— Четыре.

— Разумно, — одобрил аукционист, — но вы посмотрите на его мускулы, — и опять ему, — покажи.

Гаор послушно принял нужную позу.

— Четыре пятьсот, — откликнулись из зала.

Определить, выделить из массы лиц называвших цены, Гаор не мог. Он опять чувствовал приближение обморока от перенапряжения. Последние контузии и Чёрное Ущелье так ему добавили к Валсским, что подолгу держать стойку он теперь мог только спокойно, а не психуя. Потому и сразу согласился на дембель, хотя контракт предлагали ему тогда не самый плохой. Он стал думать об этом, чтоб совсем не замечать зала, и даже случайно не встретиться опять взглядом с адъютантом.

Ему разрешили расслабиться, и он перевёл дыхание. Чёрт, когда же это кончится, решали бы уже. Аукционист опять отмочил что-то такое, что зал с упоением захохотал.

— Пять тысяч, — заявивший еле говорил от смеха.

— Первоклассный балаган, — одобрил ещё кто-то.

— Согласен, — вступил сочный бас уверенного в себе и своих правах человека. — Но у меня больше нет времени. Семь тысяч, и закончим.

Наступила тишина. И в этой тишине аукционист, мгновенно понявший, что нового повышения цены не будет, приступил к последней процедуре.

— Семь тысяч, раз! Кто больше? Семь тысяч, два! Кто больше? Семь тысяч, три! Продано!!

И короткий властный жест приказал Гаору сойти с помоста и пойти к небольшой малозаметной двери за кафедрой аукциониста. Разглядеть купившего его он не успел.

В небольшой комнате Гаор по команде надзирателя сбросил в ящик полотенце. Теперь-то дадут одежду? Нет, новая дверь. Опять комната без окон, у дальней двери стоит надзиратель, а вдоль стен на корточках или прямо на полу сидят голые рабы. Гаор с радостью увидел знакомую бороду Бурнаша и быстро, пока надзиратель не указал ему другое место, подошёл и сел рядом. Бурнаш покосился на него и ухмыльнулся.

— За сколь продали? — спросил он шёпотом.

— За семь тысяч, — так же шёпотом ответил Гаор.

— Ну, теперя поживёшь, — хмыкнул Бурнаш и пояснил, — пока цену свою не оправдаешь, хозяин тебя поберегёт. А меня за три с половиной. Тебя кому продали?

— Не разглядел.

— По первости всегда так, — кивнул Бурнаш.

Надзиратель перешёптываться не мешал. И Гаор рискнул продолжить разговор.

— Чего ждём?

— А пока хозяин бумаги все сделает, с кассой рассчитается, одёжу тебе оплатит. А мой, видно, ещё кого покупать собрался. Хорошо б бабу. Так, пока до места везут, и сговориться можно по-быстрому, — Бурнаш подмигнул. — Не боись, паря, у первой категории торги последними не бывают. Ишшо встретимся.

Иногда открывалась дверь, и выкликали номер. Надзиратель взмахивал дубинкой и вызванный уходил.

— Седого куда, не знаешь? — с замирающим сердцем спросил Гаор.

Бурнаш мотнул бородой.

— Их сразу увезли. Они, грят, только и были тута, что сесть не успели. Думаю, не пропадут. За них, грят, чуть не полусотню отвалили. Умственность, она, знашь, сколь стоит. Вона тебя за сколь, а меня…

— Тоже не хило, — хмыкнул Гаор. — У меня за год такой зарплаты не было.

— Может и так, — кивнул, принимая утешение, Бурнаш.

— Сто тридцать второй, — сказали от двери.

Гаор встал, успев получить от Бурнаша незаметный со стороны и явно дружеский пинок пониже спины, и пошёл к двери. Надзиратель проверил его номерок и выпустил.

Эта комната была перегорожена барьером-прилавком, и по ту его сторону стоял тот самый, с орденскими ленточками, который смотрел его на общем помосте и велел снять повязку. Гаор понял, что это и есть его хозяин, и похолодел. Что же его ожидает?

Лейтенант с зелёными петлицами, сверил его номерок и снял с ошейника, отбросив в стоявшую на прилавке коробку, затем, ловко повернув на нём ошейник, проверил номер, клеймо и удовлетворённо кивнул.

— Этот?

Мужчина нетерпеливо кивнул.

— Полный комплект, — приказал лейтенант и оглядел его. — Размер третий.

Только тут Гаор заметил вдоль стены с этой стороны прилавка стеллаж с разложенной стопками одеждой. Раб в оранжевом с зелёным комбинезоне быстро отбирал и бросал к его ногам рубашку, штаны, ботинки, носки, майку, трусы… последней шлёпнулась куртка из непромокаемой ткани с капюшоном.

— Одевайся, — приказал лейтенант, — живее, не копайся.

Гаор одевался быстро, как по тревоге, так хотелось поскорее прикрыть тело. И потому, что начал мёрзнуть, и чтобы уйти от пережитого унижения.

— Я оплатил полный комплект, — сказал мужчина.

— Разумеется, — ответил лейтенант и ловко влепил рабу пощёчину.

Тот быстро и явно бездумно пробормотал извинение, и к ногам Гаора упала шапка с козырьком — каскетка строительных войск без кокарды. Он поднял её и надел, машинально проверив ребром ладони середину козырька. Мужчина усмехнулся. Лейтенант откинул крышку, образовав проход.

— Получите и распишитесь.

Когда Гаор вышел, мужчина подошёл к прилавку и расписался в подставленной ему лейтенантом ведомости.

— Благодарю.

— Пожалуйста, — улыбнулся лейтенант. — Заходите ещё. Вы наш постоянный клиент.

— Тогда мне положена скидка, — усмехнулся мужчина, пряча ручку. — До свиданья. Иди за мной, — бросил он Гаору, быстро выходя из комнаты.

Приказа "руки за спину" не было, и Гаор пошёл следом "по-уставному", заняв положение на полшага слева и шаг сзади. Мелькнувшей на лице мужчины удовлетворённой усмешки он не видел.

Людный коридор, небольшая в десять ступенек лестница, надзиратель предупредительно распахивает перед ними дверь. Вернее, открыл он её перед идущим впереди хозяином, но Гаор, прибавив шаг, успел выйти вплотную.

Это был двор, а может, автомобильная стоянка, Гаор не успевал ничего разобрать, спеша за быстро идущим между машин хозяином. Но впервые за две недели над ним не потолок, а небо, и идёт мелкий холодный дождь, и на лице влажный ветер…

До нужной машины дошли до обидного быстро. Тёмно-синяя, отливающая металлическим блеском, легковая машина была пуста. Брови мужчины приподнялись в угрожающем удивлении, и Гаор невольно пожалел отлучившегося некстати шофёра: с таким хозяином это рискованно. В чём немедленно сам убедился.

— Стой здесь, — властно бросил он Гаору, собираясь отойти.

— Да, господин, — ответил Гаор.

И тут же получил хлёсткую пощёчину, от которой сразу начала опухать щека.

— Я хозяин, — очень спокойно, даже равнодушно сказал мужчина. — Повтори.

— Да, хозяин, — повторил Гаор.

Хозяин удовлетворённо кивнул и нетерпеливым щелчком пальцев подозвал бегавшего среди машин мальчишку-разносчика, тем же нетерпеливо властным движением, бросив ему монетку, купил булку с вложенной туда сосиской и, не глядя, сунул её Гаору.

— Ешь.

— Спасибо, хозяин.

Положенная благодарность прозвучала уже в удаляющуюся спину и очень невнятно, так как Гаор сразу впился зубами в булку. Но хозяин не вернулся, чтобы влепить новокупленному рабу ещё одну оплеуху. Мальчишка стоял и смотрел, как он перемалывает булку.

— Уу, морда дикарская, — наконец высказался мальчишка, — ещё булки жрёшь.

Гаор запихнул в рот последний кусок и сверху вниз посмотрел на мальчишку. Тот хоть и был свободным, а значит, господином, но связываться с таким рослым рабом не стал, побежав со своим товаром дальше.

Об этих сосисках, что они непонятно из чего, то ли кошатины, то ли собачатины, Гаор слышал и раньше, булка была плохо пропечена и по вкусу напоминала нечто между полузастывшим цементом и ватой, но сейчас это была просто еда, потому что память об утреннем пайке успела выветриться. Дожевав и проглотив последний кусок, Гаор осторожно прислонился к машине. Пока всё шло по описанным ему правилам. Хозяин проявил свою власть, влепив ему по морде, и милость, дав еду. Хорошо бы демонстрация хозяйской власти на этом закончилась, вроде, он показал достаточное послушание. Но мысли вспыхивали отдельными обрывками, думать ни о чём не хотелось. Он просто стоял, дышал мокрым воздухом и отдыхал. Мгновения бездумной передышки. Всё кончено, ничего не изменить. Конечно, куртка слишком лёгкая для такой погоды, но мёрзнуть он ещё не начал, в животе тяжесть от съеденного, он потерял всех, к кому успел привязаться, впереди неизвестность, но ему с этим ничего не поделать. Всё неотвратимо. И необратимо…

— А ты, образина, что здесь делаешь?

Рядом как из пустоты возник молодой парень в шофёрской куртке, и Гаор, не успев не то что подумать, а посмотреть на собеседника, ответил так, как ответил бы месяц назад.

— Велели стоять, я и стою.

И тут же получил оплеуху.

— Ты как с господином разговариваешь, падаль?!

Гаор с невольным удивлением посмотрел на него, только тут сообразил, что шофер свободный, но сказать ничего не успел, потому что его ударили вторично. И так крепко, что у него слетела шапка. Нагнуться за ней, это подставить под удар шею — любимый строевиками фокус при "вразумлении" новобранцев. Поэтому он остался стоять прямо.

— Как надо сказать, чучело?!

— Хозяин велел мне стоять здесь, господин, — ответил Гаор.

Но этот ответ почему-то не удовлетворил разошедшегося шофёра, и Гаора ударили снова.

— Что происходит? — прекратил избиение незаметно подошедший хозяин.

Но его гнев был вызван совсем другим.

— Почему я жду машину, а не машина меня?

Шофёр залепетал что-то маловразумительное, и Гаор с невольным и, видимо, плохо скрытым злорадством приготовился слушать, как паскудника поставят на место. Но хозяин ограничился тем, что властным жестом велел шофёру замолчать, а ему подобрать шапку, и распорядился.

— Едем на основной комплекс.

Шофёр кинулся открывать и заводить машину. Гаору велели лечь в багажник, правда, достаточно вместительный, захлопнули над ним крышку, хлопнули передние дверцы, и его повезли.

— Моих рабов бьют только по моему приказу, или я делаю это сам, запомни.

Этой фразы хозяина Гаор не слышал, как и извинений шофёра. Его везли, а в заднее окошко над головой можно было видеть серое, затянутое тучами небо. Основной комплекс… что это? Где это? Что там его заставят делать? Или сделают с ним? И рядом никого, кто бы помог, подсказал, чтобы больше не вляпываться вот так по-глупому. Иногда в окошке проплывали нависающие над машиной продолговатые шары уличных фонарей или голые ветви деревьев. За эти две недели осень стала предзимьем. Ну да, ноябрь уже. И темнеет уже, значит, вечер? Небо, небо, фонари, небо… Остановились, снова поехали, остановились, поехали, светофоры или ещё что… солдату, в общем, тоже всё равно, куда его везут, лишь бы выдавали паёк и не бомбили по дороге. Даа, хорошо, что хоть этого точно не будет: а то если что, багажник не кузов, быстро в кювет не сиганёшь, так и сгоришь вместе с машиной. Видел он… что бывало с теми, кто не успевал.

Наконец остановились уже прочно, и он через пол почувствовал, как выключили мотор. Щёлкнул, открываясь, багажник.

— Выходи.

Гаор вылез из багажника и с трудом — так затекли мышцы — выпрямился. Машина стояла на широком бетонном пандусе перед приземистым и тоже серым зданием без окон, но с рядом приоткрытых или распахнутых дверей. И было почему-то безлюдно. Только он сам, нетерпеливо озирающийся хозяин и замерший у своей дверцы в ожидании приказаний шофёр.

Гаор осторожно, опасаясь нарваться на новую оплеуху, посмотрел по сторонам. Пандусы, развязки, лестницы с зачем-то проложенными поверх ступеней узкими рельсами, какие-то серые коробки и купола. Это был явно задний, рабочий двор, но чего? Завод? Исследовательский центр? Сразу, от одной мысли страхом свело внутренности, но Гаор постарался задавить этот страх. Всё же его покупали как первую категорию, и вряд ли, заплатив семь тысяч, его положат на операционный стол вместо кролика или морской свинки, или на ком ещё опыты ставят? На обезьянах? И тут он заметил вдалеке уже еле различимую в наступающей темноте вывеску — большой круг на высоком тонком столбе. Разобрать изображение он не мог, но как раз включили освещение, и вывеска засияла, переливаясь семью цветами радуги, закрученной в лихую спираль. Гаор сразу и удивился, и обрадовался: Сторрам! Знаменитый умопомрачительный торговый комплекс Сторрама. А это что же, его хозяин и есть сам Сторрам? Ну, такой мог отвалить за раба семь тысяч, и если правда, что он слышал о нём, то эти тысячи придется отработать под ноль, с него выжмут всю стоимость и ещё немного. Как ему говорили? Сторрам любит спускать семь шкур, но чтобы при этом его ещё за это благодарили и просили повторить процедуру.

— Поездка была удачной?

Гаор вздрогнул и обернулся.

Но благообразный мужчина в хорошем деловом костюме говорил не с ним, а со Сторрамом.

— Да, Гархем, но я спешу. Отведите его в рабский комплекс, работать он будет на пятом складе.

— Там старый кладовщик.

— Да, поэтому я купил его. Он грамотный и разбирается в технике. Займитесь им сами.

— Разумеется, полковник.

— Я буду завтра с утра.

Гархем склонил голову в поклоне, напомнившем Гаору Таура, Сторрам сел в машину, и та, взревев мотором, прямо прыгнула с места вниз по пандусу.

Обдумать услышанное и, прежде всего то, что Сторрам — полковник, Гаор не успел. События всё время опережали его, или он просто стал медленнее соображать после всех передряг, но вдруг он обнаружил, что Гархем очень внимательно и не слишком благожелательно рассматривает его. Гархем молчал. Молчал и Гаор по усвоенной ещё при Сержанте привычке: не лезь на смерть, пока не позовут.

Гархем медленно, будто нехотя поднял руку и ударил его по лицу. Ладонь была мягкая, но умелая, и удар получился болезненный.

— Как стоишь? — спросил Гархем и повторил удар.

Не понимая, чего от него хотят, Гаор решил встать по стойке "смирно", но это не понравилось, и его ударили опять.

— Шапку сними, — удар.

Гаор сдёрнул с головы шапку и застыл в стойке, держа шапку за козырёк в левой плотно опущенной вдоль тела руке.

— Воротник расстегни, — удар.

Правой рукой Гаор приспустил молнию на куртке, расстегнул воротник рубашки и снова вытянулся.

— Ошейник всегда должен быть виден. Передо мной стоять без шапки. Когда зовут, подбегать сразу. Приказы выполнять сразу.

Гархем говорил тихим и как бы скучающим голосом, как сам с собой, но каждую фразу подкреплял пощёчиной. Гаор из последних сил старался не жмуриться и не отворачиваться от ударов.

— Ты понял?

— Да, господин, — ответил Гаор онемевшими от ударов губами.

Так долго подряд его ещё никогда не били. Обычно он понимал и подстраивался сразу, и всё кончалось на первой, редко второй оплеухе. Но это какой-то псих. Похоже, ему просто нравится бить, и как ни отвечай, схлопочешь.

Новый удар.

— Господин управляющий. Повтори.

— Да, господин управляющий.

— Иди за мной.

И хотя Гархем шёл впереди и не мог его видеть, Гаор не рискнул надеть шапку. А дождь усилился, и он чувствовал, как по намокшим волосам стекает за воротник вода.

Его провели мимо ряда дверей и ворот, и, наконец, Гархем остановился. Так резко, что Гаор еле успел сдержать шаг и не налететь на него. Но Гархем всё же обернулся и ударил его.

Гархем нажал кнопку звонка. В двери открылось окошечко, раздалось приглушенное.

— В сей миг, господин Гархем.

Дверь открылась, и они вошли в ярко освещённый и достаточно большой тамбур. Привратник, без ошейника, но державшийся очень приниженно, захлопотал, стряхивая специальным веничком капли воды с плеч и спины Гархема, а охранник в полевой форме без знаков различия, но с автоматом и подвешенной к поясу дубинкой доложил.

— Всё в порядке, обед у них.

— Хорошо, — кивнул Гархем. — Где дежурный?

— Уже идёт.

В тамбур вбежал второй, тоже в форме, но с эмблемой Сторрама вместо кокарды и тоже с автоматом и дубинкой.

— Отведи новокупленного и сдай Старшему.

Гархем говорил, совершенно не командуя, а как бы сам с собой, но оба — охранник и надзиратель, как догадался Гаор — стояли по стойке "смирно" и тянулись очень старательно.

— Пусть поест. Работать он будет в пятом складе.

— Так точно, — щёлкнул каблуками надзиратель, но всё же уточнил. — Это с Плешаком?

— Похвально, что вы так различаете рабов, — сказал Гархем и повернулся к Гаору. — Как назывался раньше?

Вряд ли он имел в виду его жизнь до продажи в рабство — успел подумать Гаор и назвал полученную в камере кличку.

— Рыжий, господин управляющий.

— Другой такой нет, — кивнул Гархем. — Оставим.

И только Гаор порадовался, что на этот раз обошлось, как Гархем сказал всё тем же тихим монотонным голосом.

— Из-за тебя я промок и испортил костюм, — последовали сразу две пощёчины подряд. — Пять по мягкому.

— Так точно, — бодро гаркнул надзиратель. — Спускай штаны и ложись.

Гаор молча выполнил приказ.

Дубинка с сочным хлюпаньем пять раз впечаталась в его ягодицы.

— Ведите, — сказал над ним Гархем.

— Встать, — рявкнул надзиратель, — штаны подтяни. Вперёд марш.

Гархем пошёл к лестнице, ведущей наверх, а Гаора повели к другой.

Про руки ничего сказано не было, но Гаор, окончательно отупевший от побоев и понимания, что его сейчас опять будут бить, сам заложил их за спину. Надзиратель удовлетворённо хмыкнул.

Два лестничных пролёта, дверь с запором, звонок, тамбур, новый надзиратель.

— Лопают?

— Только сели.

— Зови Старшего.

Щелчок тумблера на настенном пульте.

— Старший! Сюда!

Затихающий вдали за полуоткрытой дверью шум, быстрый топот бегущего.

— Старший здесь, господин надзиратель!

Гаору уже было всё равно. Он стоял с заложенными за спину руками, угрюмо опустив голову с горящими, распухшими от пощёчин щеками и онемевшими губами.

— Забирай новокупку и оформляй по полной.

— Сделаем, господин надзиратель. И куда его?

— К Плешаку.

— К Плешаку? — переспросил Старший. — А позволено будет спросить, господин надзиратель, Плешака куда?

— Дурак ты, — вздохнул надзиратель, — сказано тебе, к Плешаку. Было бы что, так сказали бы, вместо Плешака. Понял, морда твоя дикарская?

— До капельки понял, господин надзиратель, — весело ответил Старший.

— Тогда забирай его и сгинь! А то пожрать не успеете.

Гаора ткнули дубинкой в плечо, и он бездумно переступил порог. За его спиной лязгнула, закрываясь, дверь.

Старший — крепкий мужчина, темноволосый с короткими бородой и усами, в оранжевом комбинезоне — что-то сказал ему. Гаор не понял и промолчал.

— Ты что, новик? — сразу догадался Старший.

Гаор молча кивнул.

— Таак, — хищно протянул Старший, — и кто таков? Мочила, ворюга? Или с девками баловался?

И не дожидаясь его ответа, сам ухватил его за волосы, открывая лоб. Откуда-то вдруг набежала, плотно окружив их, толпа парней и мужчин в оранжевых, как у Старшего комбинезонах. Сказать, воспользоваться выученной в камере фразой, Гаор не успел, в нём сразу распознали чужака, и теперь с угрюмой покорностью он ждал любого продолжения. Его дёргали, крутили во все стороны, о чём-то спрашивали, он даже не понимал, о чём. Вдруг ворвалось.

— И куды его?

— Велели на пятый, — ответил Старший.

— Это заместо Плешака? — вдруг заорал рослый черноглазый парень, — Плешака, значит, в печку, а эту гниду на его место?! Да я его сей миг урою!

Гаор безвольно мотнул головой от удара, даже не попытавшись прикрыться. Толпа неопределённо зашумела.

— А ну уймись! — прорезал шум зычный и, к изумлению Гаора, женский голос. — Старший, чего зеваешь? Обед на столе, а они свару затеяли! Девки, марш на место, успеете разглядеть, совсем парня затюкали ни за что. Ты ему место определи, пусть куртку оставит, и за стол все. Полопать не успеете, тоже он виноват будет?

Высокая статная женщина в оранжевом, как у всех, комбинезоне распоряжалась с уверенностью опытного сержанта. Гаор оглянуться не успел, как его отвели в длинную, заставленную двухъярусными койками комнату и показали его место и крючок, где он повесил куртку и шапку, и провели в другую, где стояли длинные столы, а на столах уже миски и ложки, и нарезанные буханки хлеба.

— Сюда садись, — легонько ткнула его в плечо женщина, — здесь твоё место и будет.

Гаор сел и с усилием поднял на неё глаза.

— Спасибо, Мать.

Она улыбнулась ему.

— Ну вот, не совсем ты и тёмный, держи миску.

В торце стола красовалась большая, даже огромная кастрюля, и там другая женщина разливала густой пахучий суп по мискам и передавала их вдоль стола.

Получив наполненную миску, Гаор взял ложку и наклонился, окуная лицо в пар. От пара или ещё от чего на глазах выступили слёзы, и он надеялся, что остальные, занятые едой, не заметят. Он уже понимал, что дал слабину, не ответив парню на оплеуху. Это от начальства надо терпеть, а равному поддаваться нельзя, стопчут.

Дав ему съесть первые ложки, его стали спрашивать уже по-другому.

— Как зовут?

— Рыжий.

— А что? — засмеялся кто-то, — и впрямь, смотри, ребя, аж посветлело!

— А морда чего опухлая?

— Кто бил?

— Гархем, — ответил Гаор.

— Этот любит, — понимающе согласился спросивший.

— А я добавил, — уже весело сказал оказавшийся напротив Гаора тот самый черноглазый, что обещал его урыть за Плешака.

Гаор тяжело поднял на него глаза.

— А ты всегда с ним заодно? Или только сегодня?

Мгновенная тишина, и парень, поняв оскорбление, взревел и кинулся на Гаора, едва не перевернув стол. Но парня тут же схватили за плечи и руки и усадили обратно, а сидевший на другом торце Старший резко бросил.

— Цыц, Булан, сам напросился!

Недовольно ворча, Булан сел на место.

Миска горячего супа и два толстых ломтя хлеба — по камерной привычке Гаор решил, что обед закончился, но женщины сменили кастрюлю и разложили по опустевшим мискам кашу. И ещё по два ломтя хлеба.

Гаор ел, даже не ощущая боли в избитом лице, так наголодался за эти две недели. Ладно, раз так кормят, то пусть бьют. Сидеть тоже было больно, но и эта боль оказалась терпимой.

— Ну, так за что тебя? — спросила Мать, когда за столом уже доедали кашу, тщательно вытирая корками миски.

Гаор ответил со спокойным равнодушием.

— Я бастард. Меня отец продал за долги наследника.

И опять недоумённые переглядывания, пожимания плечами.

— Как это, паря?

— Мы и не слышали про такое.

— Бастард, это чо?

— Сын, что ли?

Гаор стал объяснять, хотя больше всего ему хотелось сейчас лечь, закрыть глаза и хоть что вокруг, а чтоб его не трогали.

— Бастард, это незаконный сын, не от жены, а так, со стороны. А я ещё и полукровка.

— Видим, — кивнул Старший. — Ну, так что?

— Законный сын, наследник рода, в карты играл, проиграл много, вот отец и продал меня. Чтоб моей ценой долг оплатить.

На столе тем временем появилась третья кастрюля, поменьше, и кружки, по которым женщины разливали густую белесую, но тоже горячую жидкость. И ещё по ломтю хлеба.

— Быват же такое, — вздохнул сидевший рядом с Гаором мужчина со светлыми до белизны, но не седыми волосами. — Ладно, паря, вечером доскажешь.

Старший допил и поставил на стол свою кружку дном вверх. За ним так же сделали остальные, в том числе и Гаор. Старший встал и… поклонился женщинам.

— Спасибо вам, на работу пора.

— На здоровье, — в один голос ответили Мать и вторая женщина.

После еды Гаор словно проснулся, и только сейчас заметил, что за соседним столом были женщины и девушки. Может, он потому и не разглядел их в начале, что одеты все были одинаково. Да, он один в рубашке и штанах.

— Иди за мной, — бросил ему Старший, не дав толком оглядеться.

Вслед за Старшим по тому же коридору они прошли в дальний конец, в комнату, которую Гаор назвал про себя цейхгаузом. Здесь ему дали оранжевый комбинезон, и Старший уже бегом отвел его обратно в спальню.

— Раздевайся, штаны и рубашку на койке оставь, а на белье комбез натяни, понял? И быстро давай, строят уже.

Гаор по возможности быстро переоделся, наскоро отрегулировав длину штанин, и выбежал в коридор, где Старший строил всех вдоль стены, а перед суетящимся строем уже прохаживались два надзирателя с дубинками.

— К Плешаку вставай, — сунул его во вторую шеренгу Старший и побежал вдоль строя к надзирателю.

Рапорта Старшего Гаор не слышал. Оказавшись в строю, он привычно встал "смирно" и только тогда покосился на соседа. Плешаком того прозвали точно: среди обильно тронутых сединой волос точно на маковке красовалась ровная, будто очерченная циркулем розовая лысина. Голова Плешака едва возвышалась над плечом Гаора, и лысина была ему отлично видна.

— Это тебя ко мне значитца? — спросил шёпотом Плешак, когда пересчитывавший рабов надзиратель прошёл мимо них.

Гаор молча кивнул.

— И хорошо, — тихо обрадовался Плешак, — а то я замаялся в одиночку дуры эти ворочать.

И Гаор перевел дыхание. Кажется, хоть здесь у него обойдётся.

— Нале-во! — рявкнул надзиратель, и строй вразнобой, без уставного прищёлка каблуками, но дружно повернул к двери. — Марш.

Нечётко, не в ногу, строй потянулся к выходу. Тамбур, лестница, ещё один тамбур-холл, где его били, Строй как-то незаметно рассыпался на бригады, разбегавшиеся в разных направлениях. Видимо, все сами знали, куда бежать, потому что команд Гаор не слышал, кроме долетевшего издалека крика Старшего.

— Айда по местам, ребя.

Широко шагая рядом с трусившим мелкой рысцой Плешаком, Гаор пересёк двор, вошёл в широко распахнутые высокие — под большой грузовик — ворота, и по наклонному полу они спустились вниз в широкий коридор между глухими стенами. Склады — понял Гаор. Ворота номер один, номер два…

— Грамотный? — спросил Плешак.

Гаор кивнул.

— Только различаешь или читать могёшь?

Гаор невольно улыбнулся.

— Могу.

— А это уж совсем хорошо, — обрадовался Плешак, — таперя мы наработаем. Ты, паря, не робей, это по-первости голова кругом, а потом все устаканится. Наш пятый, понял? Ага, а вот и мы, господин надзиратель, это напарник мой, значитца, самолично хозяин купили мне в подмогу.

Под весёлый говорок Плешака надзиратель открыл ворота номер пять, быстро и ловко обыскал их, поставив "лицом к стене — руки на стену — ноги расставь" — стандартная поза для обыска, но при этом не ударил, что Гаор заметил, но не оценил. Впустив на склад Плешака, надзиратель задержал Гаора и очень внимательно оглядел.

— И как прозвали?

— Рыжий, господин надзиратель.

— Обращённый?

— Да, господин надзиратель.

— За что?

— Бастард, продан отцом за долги наследника рода, господин надзиратель.

Надзиратель сразу и удовлетворённо, и с удивлением покачал головой, но ничего не сказал, не ударил, а просто указал ему дубинкой на дверь. И Гаор, облегчённо переведя дыхание, перешагнул порог. За спиной уже вполне привычно и потому незаметно для сознания лязгнула дверь.

Работа есть работа… серые коробки контейнеров на колёсиках с намалёванными на боках номерами, индексами и кодами, штабеля картонных и пластиковых коробок с наклейками и этикетками, тележки для их перевозки… что, куда и как… Голос Плешака не замолкал ни на мгновение. Но, командуя Гаором, показывая ему, как половчее подцепить стопку коробок с нарисованными на крышках электрочайниками — давняя и несбыточная мечта Гаора — или, как составить контейнеры, чтоб они стояли плотно, но не цеплялись друг за друга, или какие номера откатить к двери, потому как их завсегда по утрам требуют, а у нас уже готово всё, и мы чем другим заняться могём, а это ты, паря, не толкай, они там унутрях нежные, как скажи девка нетронутая, — за всем этим Плешак успел выспросить у Гаора про училище и фронт, и, самое главное, объяснить ему, как он будет жить дальше, вывалив массу мелочей, от которых зависит если не жизнь, то целость шкуры.

— Ты, паря, шагом не ходи, надзиратели, они, понимашь, любят, чтоб бегали, ты вот рысцой да трусцой, как мерин хитрый, и подхлестнуть чтоб не за что, и дыханию не утомительно… Мать ты правильно назвал, она Мать и есть, остальные бабы у ней под началом ходят… Старший он само собой порядок блюдёт, но по жизни Мать главнее… А житуха тута нормальная, кто с других мест пришёл, те грят, у нас чисто этот… са-на-то-рий… Не знашь, чего такое?

— Знаю, — улыбнулся Гаор.

И пока они вдвоём тащили большой и очень тяжёлый контейнер к выходу, рассказал Плешаку про санаторий.

— Ты скажи, чего удумают! — восхитился Плешак. — Сам-то бывал в таком?

Гаор кивнул.

— После госпиталя в солдатском, целую неделю. Там отделение для сержантов было. Офицерские отдельно.

— Ну, это завсегда так, ты, паря, его вот сюды воткни, тогда не выкатится, ага, хорош… А на Булана ты сердце не держи, земеля он мой, — Плешак рассмеялся дробным смехом, — вот и полез заступаться.

Ещё одно новое слово. Что это? Родня?

У двери вдруг заверещал звонок, Плешак побежал к двери, а Гаор за ним. Надзиратель распахнул дверь и впустил троих рабов с тележкой для перевозки коробок.

— Давай, Плешак! — гаркнул, видимо, старший в этой тройке, — держи и грузи.

Плешак взял у него листок бумаги и стал читать, шевеля губами. Стоя рядом, с высоты своего роста Гаор прочёл стандартный бланк с вписанными от руки названиями и количеством штук. Читал Плешак, мягко говоря, не быстро, и пока он дочитал, Гаор даже успел сообразить, где стояли нужные коробки, во всяком случае, про утюги он точно помнит. Дочитав, Плешак поднял глаза на Гаора.

— Мотай за утюгами, паря, помнишь, где они?

— Помню, — кивнул Гаор и побежал в глубь склада.

— Больше десяти за раз не бери! — крикнул ему вслед Плешак, — занепременно разроняешь или помнёшь.

Гаор, не оборачиваясь, кивнул. Двадцать пять штук — это три захода. Может, всё-таки попытаться за два раза? Да нет, Плешак здесь знает лучше.

Умело загрузив тележку всем заказанным, чтоб в дороге не рассыпалось и не помялось, Плешак отдал листок и важно кивнул старшему грузчиков.

— Вези.

Тележку вытащили, и дверь снова захлопнулась. И когда они пошли в глубину за очередным контейнером к завтрашней смене, Гаор спросил:

— Земеля… что это? Родич?

— Да нет, — засмеялся Плешак, — из одного посёлка мы. Ну, когда Булана привезли, как завсегда, выспрашивали, кто да откуда, да знает кого, али видел где, ну и сошлось. Семью его я не знаю, их переселили, когда меня уже на работы угнали, а посёлок тот же. Так бы, может, и сочлись родством, а так нет, земели.

Гаор кивнул. Запомним и примем к сведению. Что ж, у него ни родичей, ни земели быть не может, но слово надо сделать своим. Хорошее слово.

Звонок стал дребезжать часто, загрузили несколько тележек — к ночному готовят, объяснил Гаору Плешак, приняли и закатили в угол несколько пустых контейнеров. И Гаор начал уставать. Обед был, конечно, сытный, даже получше, чем случалось в армии, но две недели голодовки и сегодняшние побои отняли много сил.

— Ничо, паря, — подбодрил его Плешак, хотя сам Гаор считал, что по нему ничего не заметно, — немного осталось. Ты жилы-то не рви, спешить-то нам некуда.

Гаор молча кивнул. Силы его были на исходе, когда Плешак, оглядев ровные ряды контейнеров и штабеля коробок, сказал ему:

— Айда.

И повёл в дальний угол, где три контейнера как отгораживали закуток, достаточный чтобы сесть и вытянуть ноги. Из-под одного из них Плешак вытащил нечто похожее на обрывок ватной куртки и расстелил на полу.

— Садись, паря, всё мы сделали, будем шабаша ждать.

Гаор кивнул и сел, прислонившись спиной и затылком к стене.

— А это ты зря, — сразу сказал Плешак.

Гаор недоумённо посмотрел на него, и Плешак с необидным превосходством в голосе стал объяснять.

— Ты ж вон горячий весь, аж спина мокрая, а стены-то ледяные тута, прихватит через комбез, кровяная лихорадка враз прицепится, нутро кровью через горло выходить будет.

Гаор вспомнил холодные сырые окопы Алзона и отодвинулся от стены, хотя сидеть ровно без опоры было трудно.

— А ты завсегда молчком? — с интересом спросил Плешак.

— Устал, — честно признался Гаор, — да и… с торгов прямо.

— Что? — понимающе посмотрел ему в глаза Плешак, — никак дружка на торгах потерял?

Гаор вспомнил глаза Седого, как тот напоследок взъерошил ему волосы на затылке — неиспытанная, неведомая им раньше ласка, и хрипло от перехватившей горло судороги ответил:

— Да, друга. Если бы не он, меня бы в первую же ночь в камере забили, я ж… не знаю ничего…

Плешак вздохнул.

— Это уж судьба наша, паря, такая, а я скольких потерял. Продадут не спрошась и купят не посоветовавшись. Им дружбы, любови наши по хрену. Это мы ещё к хорошему попали, что свою выгоду блюдёт и по-пустому не уродует.

И снова вздохнул. Теперь они сидели молча. У Гаора стали неудержимо закрываться глаза и клониться голова. Незаметно для себя он лёг набок и свернулся клубком, пряча лицо в подтянутые к голове колени и изредка вздрагивая всем телом. Плешак молча смотрел на него, покачивая головой в такт своим мыслям.

Неожиданно громко грянул звонок, и Гаор рывком сел, ошалело моргая.

— Шабаш, — вскочил на ноги Плешак, — давай, паря по-быстрому, надзирателю тоже домой охота.

Они быстро запихнули тряпьё под контейнер и побежали к выходу. И Плешак бежал не рысцой, а вполне даже резво. Дверь уже открыта, и в двери их ждал надзиратель.

— На обыск, олухи, живо. Вы что там, трахались что ли?! Рыжий, ноги шире, не отвалится у тебя.

Опять умелый, вроде поверхностный, но ничего не упускающий обыск, и пинок дубинкой пониже спины.

— Валите, обалдуи, а то без вас всё сожрут.

— Доброй вам ночи, господин надзиратель, — крикнул Плешак, резво улепётывая к выходу.

Гаор молча, сберегая дыхание — со сна всё же — бежал следом.

Под чёрным небом, по залитым ослепительно белым светом бетонным пандусам и переходам, выдыхая облачка пара, к воротам рабского корпуса сбегались ярко-оранжевые издалекак заметные фигуры. И Старший уже строил их для запуска в тепло, к еде и отдыху.

Гаор встал рядом с Плешаком, сам он бы своё место, конечно, не нашёл, не успев в обеденное построение разглядеть соседей, и схлопотал бы от Старшего. А так… Старший только, пробегая мимо, мотнул ему головой.

— Стоя-ать! — проорал в растяжку Старший и побежал к стоящему чуть в стороне Гархему.

Тело Гаора помимо его воли выпрямилось и замерло в уставной стойке, особенно заметной в этом не слишком ровном строю без всякой выправки. И охранники, следившие за построением, в открытую ухмылялись, показывая на него друг другу.

Отбарабанив положенное, Старший вернулся в строй и встал на правом фланге. Гархем кивнул, и надзиратели с двух концов пошли по строю, пересчитывая рабов.

Счёт сошёлся, был доложен и, наконец, прозвучало долгожданное.

— Запускайте.

Но запуску предшествовал обыск. Первые десять слева подошли к стене и встали, как положено, их обыскали и впустили. Вторые десять… третьи… Сквозь комбинезон ощутимо пробирал холод. Гаор старался держаться и не дрожать, с тоской прикидывая, сколько ещё до них.

— Ничо, паря, — шепнул ему Плешак, — им тоже холодно, тянуть не будут.

И когда осталось до них чуть-чуть, Гаор вдруг сообразил, что на обыск ему идти как раз мимо Гархема, а это грозит новыми побоями, а силы у него уже на исходе. Но пронесло. То ли не узнал его Гархем, то ли нарушений не усмотрел, но пронесло. Обыск, пинок…

— Пошёл.

Холл, лестница, тамбур и…

— Айда, паря, можно уже по-вольному.

По-вольному? Это как? Оказалось, можно переодеться, вернее, снять и повесить комбинезон, разуться, спокойно умыться — в дальнем торце спальни была уборная и умывалка — надеть штаны и рубашку и идти на ужин. За столом Гаор хотел было сесть поближе к Плешаку, но его остановила Мать.

— Забыл, где сажали? — и подтолкнула его в нужном направлении.

Ну да, вон же Булан сидит, а его место напротив. Гаор сел к столу, и, как все, стал ждать. Пока все не придут и не рассядутся, есть не начнут. В училище было так же. Сержанты заводили и рассаживали по классам и курсам, от младших к старшим, и занимали свои места с торцов, потом заходили и усаживались за свои столы офицеры-преподаватели, последним начальник. Для демонстрации армейского братства столовая была общая, правда, с разным меню на разных столах. И Гаор хорошо помнил: каково это было сидеть перед накрытым столом, не смея не то что начать есть, ложку в руки взять. Потом вставали на общую молитву, по команде опять садились и одновременно с начальником принимались за еду. Есть надлежало с той же скоростью, в синхрон. Но, вспоминая, он сейчас рассматривал соседей, стараясь запомнить лица, чтоб больше уже не путаться. Соседа с белыми волосами звали Зайча. От заяц, что ли. Он так и спросил, и ответили ему вполне дружелюбно.

— Оно и есть. Меня так сызмальства зовут. А у тебя как, материно имя?

Гаор не так понял, как догадался о смысле вопроса и мотнул головой.

— Нет, уже… в камере прозвали.

Булан, видно, успел поговорить с Плешаком, потому что тоже смотрел без злобы, но не заговаривал.

Наконец, вошёл и сел напротив Матери Старший, и Мать со своей помощницей стали раскладывать по мискам кашу. Наполненные миски передавали из рук в руки на другой конец, так что Старший получал еду первым. Но Старшему и положено. Получивший миску начинал есть, уже никого не ожидая. Получил свою миску и Гаор. Хлеб, как и днём, лежал уже нарезанный, по два ломтя каждому. Каша была горячая и даже лоснилась от какого-то жира. В училище и армии он хорошо познакомился с овсяной, перловой и рисовой кашами, эта была другой, тёмной, из незнакомой крупы, но он ел, не разбирая вкуса, ощущая только растекающееся по телу тепло и приходя в бездумно сытое состояние. Даже вроде и не болело уже нигде. Ну да, оплеуха не пуля, синяк не рана. Пережили то, переживём и это.

— Эй, фронтовик, — вдруг позвали с другого конца стола, — ну и как тебе с опухлой мордой?

Понимая, что другого фронтовика здесь нет, Гаор посмотрел на спросившего.

Темноволосый, как многие здесь, но со светлыми до прозрачности глазами, худой мужчина выжидающе смотрел на него. Гаор неопределённо повёл плечом.

— Это тебе не с винтовочкой ать-два на параде выделывать, — не унимался мужчина.

Гаор усмехнулся.

— На войне парадов не бывает.

— А не один хрен?

Гаора настолько удивил такой поворот: никому в здравом уме равнять войну и парад в голову не придёт, что он растерялся и промедлил с ответом.

— Зуда, не цепляй парня, — сказала Мать, — успеешь от него схлопотать.

Зуда. Запомним. Но что это слово значит, спросим у кого другого. А что он фронтовик, откуда узнали? Сам он только Плешаку говорил. Неужели уже так разошлось? Гаор нашёл взглядом Плешака и по тому, как тот, тряся бородой, быстро жевал и трепался с соседями, понял: что Плешаку сказал, то все враз узнают.

После каши раздали кружки с горячей тёмной и даже чуть сладкой жидкостью. Чай? Скорее всего, чай. И ещё кусок хлеба. Доедал ужин Гаор, ощущая себя действительно сытым. Как все, он вслед за Старшим встал из-за стола и поклонился Матери и второй женщине за их столом, благодаря за еду, и пошёл к выходу.

— К Матуне ступай, — сказал ему уже в дверях Старший, — она тебе всё даст. И постель в вещевой получи.

Вещевая — это, скорее всего, цейхгауз, а кто Матуня?

— Матуню ищешь? — спросил рядом и откуда-то снизу тоненький голосок. — Я это.

Гаор изумлённо уставился на крохотную, едва ему выше пояса женщину со скрученными на макушке в узел волосами. Правда, роста ей этот узел не прибавлял.

— Ты сначала в вещевую зайди, Маанька тебе постель и бельё даст, одёжа-то у тебя крепкая, мы посмотрели, пока ты работал, — говорила Матуня, катясь шариком рядом с Гаором, — на койку сложи и ко мне, я у себя, за вещевой буду, — и укатилась вперёд в толкотню, звонко покрикивая. — Эй, Моргаш, зайди, фуфайку поменять, не по тебе она, куды смотрел, когда брал.

Вокруг сновали занятые своими делами люди.

— Давай не стряпая, — подтолкнул его Зайча, — не успеешь до отбоя, влепят по мягкому.

Это ни в каких объяснениях не нуждалось, спать на голом железе, как он оставил койку днём, никак не хотелось, и Гаор побежал в вещевую.

Угадал он правильно: цейхгауз назывался здесь вещевой, и Маанька — осанистая светловолосая женщина с таким же пучком на макушке, как у Матуни, — выдала ему тюфяк, подушку, одеяло и три наволочки: тюфячную, подушечную и одеяльную. И ещё комплект армейского белья. Оно-то здесь откуда? Но удивляться было некогда. Гаор поблагодарил и потащил новообретённое имущество в спальню устраивать постель. Разложить и заправить по-уставному — мгновенное дело. Его руки проделали всё необходимое как сами по себе, настолько эти процедуры вбились в него за годы училища и армии, так что он даже и на своей, уже "вольной" квартире убирал постель "по-армейски". Сунув бельё в верхний ярус высокой тумбочки — а куда ещё, если его койка верхняя, — он побежал обратно по коридору.

За вещевой отыскалась маленькая неприметная дверь, из-за которой слышался говорок Матуни и чей-то бас. Надеясь, что этим он не нарушает никаких правил, Гаор открыл дверь.

Опять длинная, уходящая вглубь безоконная комната. Но если вещевая была уже в шаге от двери перегорожена прилавком, за которым гордо возвышалась Маанька, то здесь забитые всевозможной всячиной полки уходили вдоль стен, а у двери в углу стоял маленький, как детский, стол и два таких же стульчика. За столом восседала Матуня, а рядом стоял, видимо, тот самый Моргаш и рассматривал пёструю фуфайку с длинными рукавами.

— Ну, Матуня, — канючил он басом, но совершенно по-детски, — ну куды она мне, ну я ж в ней навроде кловуна буду.

— Иди-иди, — отмахивалась от него Матуня, — она вон совсем целая, зашили мы её, и тёплая. И не засти, мне вон парня снаряжать, а уже отбой скоро.

Моргаш шумно обречённо вздохнул и вышел, удручённо неся перед собой фуфайку.

— Садись, паря, — ласково сказала Матуня Гаору, — как тебя, Рыжий?

Гаор кивнул и, решив, что на таком стульчике ему вряд ли удержаться, а били его сегодня столько, что падать не стоит, сел прямо на пол.

— Айда да ты! — засмеялась Матуня, — ну как хошь. Слушай. Постель ты получил, через месяц мы наволочки в стирку заберём, а чистое тебе прямо на койке оставим, придёшь, сам застелишь. А нательное, через неделю мы ящик выставим, вечером али утром, если спишь в нём, в ящик сбросишь и в чистом пойдёшь, а мы уж постираем и чистое в том же ящике вам вернём, сам уж своё найдёшь и уберёшь. Так и будет, смена на тебе, смена в тумбочке. А чтоб не путалось, я тебе сейчас меточки дам, сам и пришьёшь ко всему своему, и на комбез, и на куртку с шапкой. На постельное можешь не пришивать, оно у всех одинаковое. Вот держи, — она взяла со стола и протянула Гаору свёрнутую в кольцо узкую белую тесёмку с напечатанными на ней цифрами и буквами.

Гаор взял тесьму. Да, метки, как в прачечной, куда в своей недолгой "вольной" жизни он сдавал простыни и полотенца, остальное стирал сам.

— И нитки с иголкой держи, а чем нарезать, — Матуня оглядела свой столик, — ну, по первости попроси у кого. Мыло ещё тебе, мочалку держи. И полотенце. На него тоже метку нашьёшь. У тебя что, носки, портянки?

— Носки.

— Это уж сам. В умывалке труба горячая есть, на ней и сушат все. Ты их тоже пометь по-своему. А сносишь, ко мне приходи, подберу. Чего ещё тебе?

Гаор неуверенно пожал плечами.

— Всё вроде.

Матуня засмеялась.

— Эх ты, про самое-то главное и не вспомнил. Ну? Про что я толкую?

Гаор улыбнулся, принимая игру.

— Не знаю, Матуня.

— Что ж ты, кудри распустил, а чесать их не чешешь. Гребень ещё нужен!

— Что?! — изумился Гаор. — Впервые слышу. Что это, Матуня?

— Ну, — Матуня даже руками развела, — по-всякому тёмных видала, но чтоб про гребень не знали! Ну, Рыжий, удивил ты меня. Волосы им чешут. Неужто не видал?

Гаор невесело усмехнулся.

— Нет, Матуня, у меня таких волос, чтоб чесать их, не было никогда. Только вот сейчас отросли.

Матуня покачала головой.

— И ты голову брил, такую красу губил? Вон они у тебя какие, аж в золото червонное отливают. Ладно, пойдёшь к Мастаку, он их всем мастерит и тебе сделает. А теперь иди, по первости тебе хватит, а там видно будет, пока человек жив, ему много надо.

— Спасибо, Матуня.

Гаор встал, удерживая в растопыренных пальцах полученное богатство. И всё же спросил.

— А что это за слово, Матуня?

— И этого не знашь? — удивилась Матуня. — А и просто. Мать, значит. Мы все, матери, заботу об вас держим, ну а чтоб не путаться, по-разному зовёмся. Я вот Матуня, в вещевой Маанька, Маманя ещё есть, Мамушка, Матуха, ну а Мать старшая наша. Иди, Рыжий, время придёт, всех разглядишь. А увидишь Махотку, скажешь, чтоб зашёл. Пробрать мне его надо.

Гаор ещё раз поблагодарил и вышел. В коридоре пусто, только в углу возле двери Матуни стояли две девчонки, босые, в одних мужских — им чуть выше колен — рубашках с закатанными рукавами и зубоскалили с полуголым парнем в заплатанных штанах. На проходившего мимо Гаора они смешливо фыркнули, а парень только покосился. Однако, свободней, чем в казарме — весело подумал Гаор, входя в свою спальню.

Проходя к своей койке, он быстро оглядывался. Ага, штаны и рубашку вешают на перекладины в изножье, полотенца в головах, ботинки ставят под крючок с верхним. Всё ясно-понятно. Нет, если кормят хорошо, девки под боком, и на глаза Гархему не попадаться, то жить вполне можно.

Вывалив принесённое на свою койку, он спросил, ни к кому специально не обращаясь.

— А Махотка где?

— В колидоре девок охмуряет, — ответил уже улёгшийся под одеяло, но ещё не спящий нижний сосед Гаора. — А на хрена он тебе?

— Матуня сказала, чтоб он к ней зашёл, — ответил Гаор.

Услышавшие засмеялись.

— Вот она щас его и заловит прямо на горячем.

— А Мастак? — перешёл к другому делу, уже своему, Гаор.

— Вона, в своем углу рукодельничает. За гребнем что ль?

— Да.

Гаор повесил полотенце — явно остаток от наволочки, но чистый и с аккуратно подвёрнутыми краями, — заложил в тумбочку метки, нитки с иголкой, мыло и мочалку и пошёл в указанном направлении.

Мастак — немолодой для раба, ближе уже к сорока, мужчина с аккуратной тёмно-русой бородой и хорошо подравненными возле губ усами, в подчёркнуто аккуратных целых рубашке и брюках — сидел на своей койке в углу, разложив на тумбочке и расстеленной поверх одеяла тряпке инструменты, обрезки дерева, ещё что-то, и мастерил. Когда Гаор остановился рядом, он, не поднимая головы, сказал:

— Не засти.

Гаор не понял и потому остался стоять.

— Ты не стекло, сквозь тебя не светло, — чуть более сердито сказал Мастак.

Получив столь исчерпывающее объяснение, Гаор переступил, чтобы не заслонять свет. Как попросить гребень, да ещё не зная, как он выглядит, может, их здесь навалом? Но Мастак сам спросил его.

— И чего надо?

— Гребень, — ответил Гаор, надеясь, что не переврал незнакомое слово.

Мастак поднял голову и оглядел его.

— Надоть, — согласился он. — Простой две беленьких, а с узорочьем… по узору глядя, хороший гребень и червончик стоит.

— Денег у меня нет, — вздохнул Гаор.

— А их ни у кого нет, — хмыкнул Мастак. — А, ты ж новик, не знаешь. Фишки это, дают нам. Белая — единичка, зелёная, ещё листочком зовут, — это три, синяя — пять, а десятка — красная, червончик.

Обрадованный, что всё так просто разъяснилось, Гаор спросил:

— А когда дают?

— Под выходной выплаты. Бери простой, в получку и отдашь.

Мастак полез в тумбочку и вытащил никогда раньше не виданный Гаором предмет.

— Держи. Две белых с тебя, запомни.

Гаор бережно взял маленькую деревянную дощечку с прорезанными с одного края длинными тонкими зубьями. И решил уточнить.

— А если нескоро получу?

— Я тебе что, лягва голозадая, чтоб со свово процент брать? — рассердился Мастак. — Потёрся ты об них, вижу, не веришь никому.

Гаор поблагодарил и отошёл. Тем более, что пришёл из умывалки верхний сосед Мастака и стал укладываться.

И уже вернувшись к себе, спрятав гребень в тумбочку — как им орудуют, он завтра у других посмотрит — и уже лёжа под одеялом, Гаор вспомнил, что всё-таки он его видел раньше. И не один. Те, похожие, но красивые, металлические, с украшениями, среди археологических редкостей, которые показывал ему дед Жука в музейных фондах. В зальных витринах их не было, почему? Тогда он не задумывался об этом, а сейчас… спросить не у кого.

— Отбой, — прокричал, проходя по коридору и задвигая решётки на дверях, надзиратель.

И почти сразу погас свет. Всё, день закончен. Гаор только сейчас понял, какой же он был длинный. И как хорошо, что закончился.

* * *

29.03 — 9.04.2002; 19.08.2010

СОН ТРЕТИЙ

там же и немного спустя

Заведённый, освящённый временем и традициями порядок должен соблюдаться, невзирая ни на какие обстоятельства. И потому каждое утро после утреннего бритья, гимнастики — если позволяет погода, то на свежем воздухе — и завтрака отставной генерал спецвойск Яржанг Юрденал проходил в свой рабочий кабинет. Да, отставной, и именно потому, что отставной!

Отставка была обидной и непочётной. Хотя ему оставили адъютантов, охрану, выплаты и прочие приятные мелочи жизни, но оказаться не у дел, когда ты полон замыслов и планов, бросить на полпути весьма перспективные разработки — это обидно. И неразумно для страны. В конце концов, он работал именно на её благо, убирая скопившийся за века балласт, зачищая страну от ненужных, а значит, и вредных семей и родов. И это обогащало и возвышало род Юрденалов, поднимая его самого к вершине пирамиды. И всё прахом. Обидно! Обидной была и формулировка. "Необходимость уделять больше времени и сил сохранению и процветанию столь древнего и славного рода". Издевательская формула. По ней не отправляли в отставку со времён королей. Тогда так удаляли от двора тех, кого по каким-то причинам было невыгодно или не нужно казнить: необходимость заботиться о роде и родовых землях. Извлекли заплесневелые манускрипты и оперируют ими в современных документах. Маразм! Но когда он исходит от главнокомандующего, приходится подчиняться. Государство, да что там, цивилизация, держится именно на подчинении. Недаром пирамида — самое гармоничное и совершенное сооружение.

Рассуждая на подобные темы, Яржанг Юрденал с удовольствием отмечал свою способность к отвлечённым и даже философским размышлениям.

Адъютант распахнул перед ним дверь, и когда генерал занял своё место за рабочим, но печально просторным из-за отсутствия бумаг столом, доложил, что звонков и сообщений не было.

— Благодарю, можете быть свободны.

Адъютант, прищёлкнув каблуками, вышел, бесшумно и плотно прикрыв за собой дверь. И только тогда Яржанг Юрденал взял из серебряного лотка для бумаг почту. Сегодня её было… больше, чем вчера. Отрадно. Кажется, о нём вспомнили.

Продолговатый белый конверт со штампом Ведомства по Учёту Несамостоятельного Населения. Яржанг Юрденал поморщился. Он не любил напоминаний об этой неприятно нашумевшей истории. Что они от него хотят? Казённый бланк извещал, что принадлежавший ему и обращённый в рабство бастард продан с торгов за семь тысяч гемов и положенные семьдесят пять процентов, в сумме пять тысяч двести пятьдесят гемов в соответствии с исполнением решения Ведомства Юстиции за номером и от числа переведены на счёт Игровой Компании.

Юрденал раздражённо бросил бланк на стол. Идиоты, не умеют работать! Угробить на такое дело, как продажу раба, неделю. Пять тысяч в уплату долга в восемьсот девяносто пять тысяч! Даже если они будут продавать его так каждую неделю, то на выплату только долга без процентов уйдёт… от раздражения он, всегда свободно оперировавший и большими числами, был вынужден достать из бювара чистый лист и подсчитать вручную. Вышло сто семьдесят девять недель, больше трёх лет. Издевательство! А если, как ему говорили консультанты, раба, как правило, перепродают раз в год, чтобы он сначала окупил заплаченные за него деньги, то… сто семьдесят девять лет?! Тогда не стоило вообще это затевать! Он даже забыл, вернее, не захотел вспомнить, что только первая продажа даёт процент в уплату, а дальше только процент от использования.

Чтобы успокоиться, Юрденал встал и прошёлся по кабинету, задержавшись у традиционной ритуальной полки с портретами родичей. Когда-то там размещали портреты предков, теперь для этого существует каминный зал — хранилище памяти рода, а в кабинете держат портреты только ближайших родственников. Он машинально поправил фотографию отца, на которой тот ещё до болезни, полный сил, в форме генерала авиации, фотографию Гарвингжайгла в форме студента Университета и… его рука схватила пустоту. Третьей фотографии не было. Но… но почему он пытался взять её? И сам ответил себе: неразумная память. Да, здесь стояла третья фотография. Как и положено, портреты бастардов помещают в один ряд с портретами законных сыновей, и здесь стояла фотография старшего сержанта в общевойсковой форме. Он не убирал её, как когда-то фотографии братьев, она сама исчезла.

Яржанг Юрденал резко отвернулся от практически пустой полки и вернулся к столу. Что там ещё?

Опять официальный конверт. Офицерский Клуб извещает, что с пониманием относится к его семейным проблемам и не считает возможным в сложившихся обстоятельствах возлагать на него обязанности посещать заседания… Что? Его исключают?! Он заставил себя успокоиться и перечитать. Нет, это не исключение, формально, нет, он остаётся членом Офицерского Клуба, членство пожизненно и даётся автоматически с присвоением офицерского звания, это же не его продали в рабство, чёрт возьми! Но он выведен из всех комиссий и комитетов, его слово теперь ничего не значит, если с ним вообще кто-то захочет разговаривать. Проклятье! Они превращают его в живого мертвеца.

Такого удара Яржанг Юрденал не ждал и теперь мучительно перебирал в памяти своих живых и мёртвых врагов, пытаясь понять, кто из них мог подготовить и провести такой массированный удар. А что это не случайное стечение обстоятельств, а скоординированная операция, он сразу понял, будучи достаточно опытным в таких тихих войнах.

Уже машинально он взял из нижнего отделения лотка свежий номер "Ветерана". Читал он его только по обязанности и ещё потому, что в Клубе были любители мусолить собственные и чужие мемуары, а ему необходимы темы для разговоров. Машинально перелистывая страницы для предварительного осмотра — читал он всегда подряд, слово за слово, зная, как много информации рассыпано крупицами по тексту, зачастую помимо желания автора, — он вдруг наткнулся на большое белое пятно. Прошлась цензура? И у редактора-полковника не нашлось, чем срочно заткнуть дыру?! Совсем интересно. До сих пор этот писака славился своим нюхом и умением предугадывать, а значит, и предупреждать неприятности.

Над белым, кидающимся в глаза прямоугольником несуществующего текста ровные строчки редакционного комментария. "Редакция извещает читателей, что вынуждена прекратить публикацию столь понравившихся подписчикам статей о боях на Малом Поле старшего сержанта Гаора Юрда, участника боёв, награжденного… — старшему сержанту перечисляют регалии как полководцу, идиоты! — проданного в рабство своим отцом генералом спецвойск Яржангом Юрденалом в уплату долга, совершённого наследником рода Гарвингжайглом Юрденалом, аттестации не имеющим, — даже того, что щенок не служил и служить не будет, не забыли! — редакция приносит извинения читателям."

Яржанг Юрденал раздражённо бросил журнал на стол. Идиоты! Тоже мне, событие мирового масштаба! Да, он тоже читал, написано неплохо, шпильки о глупости командования на месте и вполне надёжно замаскированы, у волчонка резались неплохие зубы, но… но это не повод для таких… экзерсисов. Можно подумать, действительно потеря! Ну, старший сержант, ну награждён, хотя, если честно, волчонок огрёб все, что можно огрести в его звании и при его любви к мордобою вышестоящих. Ещё про Валсскую переправу докладывали. Хватка у волчонка оказалась крепкая, родовая, несколько излишне прямолинеен, импульсивен, но он рассчитывал, что с возрастом волчонок заматереет, станет уже волком, и тогда у него под рукой будет надёжный, по-настоящему надёжный, преданный не по службе, а по крови человек. И что парня понесло в журналистику, оказалось неплохо, завязывались связи там, куда раньше никому из Юрденалов хода не было, и где он мог стать монополистом, и вот… Ему показывали, вернее как бы случайно забыли на столике рядом с его креслом в Офицерском Клубе эту газетёнку, как её, ах да, "Эхо". Разумеется, он прочитал. "Памяти друга". Штафирка есть штафирка, сопли и слёзы, хотя хлёстко и местами даже трогательно. Но… Но, чёрт возьми, почему никто не думает, не желает думать, от каких планов и разработок пришлось отказаться ему, что его двадцатилетние труды ухнули в пустоту?!

Яржанг взял журнал и подошёл к шкафу, где аккуратными рядами стояли подшивки "Ветерана", положил на полку "к прочтению" и, уже отходя, вдруг задержался и стал вглядываться. Что-то изменилось. Что? Журналы стоят как-то по-другому. Он наугад вытащил один номер, другой, нет, дело не в них, в чём? А, вот же! Раньше этот номер был толще. Он достал его и раскрыл наугад. Но журнал сам открылся там, где было аккуратно вынуто несколько страниц. И уже догадываясь, какие именно, Ярожанг Юрденал посмотрел оглавление. Чёрной тушью не зачёркнута, замазана строка. Но если взять на просвет… Он подошёл к столу, включил настольную лампу и прижал лист к абажуру. "На Малом Поле" и имя автора. Старший сержант Гаор Юрд.

Остальные изменившиеся журналы можно не смотреть. Там то же самое. Кто это сделал? Неважно, за порядок в доме отвечает Таур. Ничего не забудет и не упустит, и давно не нуждается в указаниях. Но тогда… Надо проверить.

Яржанг Юрденал убрал журнал на место. Таур старался зря: он и не собирался перечитывать эту писанину, но такая предусмотрительность похвальна. Выходя из кабинета, бросил щёлкнувшему каблуками адъютанту:

— Я в каминном.

Пустые безукоризненно убранные залы, нигде ни пылинки, всё на своих определённых веками местах. Прислуги не видно и не слышно, но любое его желание будет немедленно исполнено, и слуги снова исчезнут, станут невидимыми. Так всегда было заведено у Юрденалов. Каждый на своём месте и в своё время.

В каминном зале величественная тишина домашнего храма. Купол из цветных витражей, на которых запечатлены самые выдающиеся моменты из истории рода, по стенам шкафы с манускриптами, родовыми грамотами, родовыми реликвиями и самыми значимыми трофеями. Урон, нанесённый шкодливой рукой, надежно замаскирован, слава Огню-Вседержателю, в сокровищницах рода достаточно ценностей, чтобы восполнить и большую потерю. У очага для священного родового огня нарочито грубые древние скамьи и такое же, вырубленное из монолита, кресло главы рода, покрытое ковром из звериных шкур.

Яржанг Юрденал подошёл к развёрнутому на фреске во всю стену родовому древу, привычно повёл взглядом вдоль центрального ствола, не замечая ответвлений младших сыновей и любимых бастардов. Вот отец, вот обрубленные безвременной смертью ветви братьев, искусно вписанные в листву лица братьев-бастардов. Отец постарался: десять сыновей. Это редкость. В старых семьях, к сожалению, всё чаще рождаются девочки, а мальчики слабы и болезненны. Он знает, по меньшей мере, четыре равных Юрденалам по знатности семьи, где вместо законных наследников растят бастардов, опасаясь, что законные просто не доживут до совершеннолетия. Конечно, это засорение крови, но даже Ведомство Крови всё чаще прощает, вернее, не замечает подобные вольности, лишь бы Наследник не был слишком светлоглазым, а лишние волосы всегда сбрить можно. Юрденалы никогда на это не шли. И не пойдут. Хотя… у него были такие мысли. Волчонок и щенок. Яшен говорил ему, что в волчонке хорошая кровь, вовремя забрали от матери, не дали испортить. А щенок… проблема за проблемой, хотя со здоровьем у Гарвингжайгла всё оказалось в порядке, а характер и ум… при хорошем наставнике исправимо. Сделали же из полукровки…

Яржанг вдруг обнаружил, что он тщательно рассматривает пустое место, вернее сочную тёмно-зеленую листву рядом с портретом сына, но… да, та же история, что и с фотографией. Здесь был портрет волчонка. Таур и это предусмотрел. Рабу не место в родовом древе. Всё правильно.

Яржанг резко отвернулся от величественной картины и подошёл к очагу. Если он сядет в кресло, появится слуга, разожжёт огонь и исчезнет, оставив главу рода размышлять о судьбах рода. О величии его прошлого и возвышении в будущем. Чёрт, неужели он всё-таки ошибся. И тогда в выборе, и сейчас… А ошибаться ему нельзя, слишком много желающих воспользоваться ошибкой Юрденала. Ту ошибку не исправишь. Эту… тоже, решение необратимо, закон не имеет обратной силы, а приказы не отменяются. Подчинение и несгибаемость — заветы предков, огнём и мечом покоривших материк, поставивших на колени племена дикарей, отсортировавших эту волосатую массу и отделивших вредных от полезных. Вредных вырезали, а полезных обратили в рабство. И пятьсот лет неустанно строили величественную пирамиду… Так в чём же его ошибка? У него не было, не могло быть другого решения, ни тогда, ни сейчас.

Яржанг Юрденал стоял, держась за спинку каменного кресла, будто не решался или что-то не пускало сесть в него. Стоявший за портьерой слуга терпеливо ждал следующего движения. "Скорей бы уже решалась старая сволочь, правда, молодая не лучше. Весь в папеньку, только ещё и дурак. Нет, старик помрёт, придётся увольняться, с молодым пусть другие возятся. Хуже нет, когда над тобой дурак, его глупость тебе же боком. Ну, давай, старый пердун, либо туда, либо сюда", — привычно думал слуга.

И словно почувствовав непроизнесённое, Яржанг Юрденал резко повернулся и вышел из каминного зала.

* * *

Плешак был прав. Всё устаканилось. Хотя, конечно, хватало и неприятностей. Недовернёшься бьют, перевернёшься бьют — старая строевая поговорка оправдывала себя и здесь.

Несколько дней Гаору удавалось избегать крупных неприятностей. Правда, он и старался. Пока всех тонкостей не узнаешь, нарушать нельзя. Залетишь там, где опытный проскочит. Метки он пришил, место в строю и за столом больше не путал, Булан к нему не цеплялся, да и с остальными он не то что ладил, а не давал повода к вражде, твёрдо помня: он здесь новобранец. Со всеми вытекающими последствиями. Так что, смотри, слушай, запоминай и не рыпайся. Соседа по столу звали Зайчей, спал он через три койки от него в том же ряду, нижнего по койке Полошей, был тот медлителен и основателен во всём, что делал, но, если надо, умел и быстро бегать, мальчишку с вечно полуоткрытым ртом и изумлённо вылупленными светлыми глазами Тукманкой. Незнакомые слова Гаор просто запоминал, стараясь самостоятельно догадаться о смысле, лезть с вопросами наобум не хотелось. Выплаты ещё не было, и долг Мастаку оставался за ним, но, как он заметил, долги были у многих. Друг другу за игру, в ларёк, тому же Мастаку за новый гребень или ещё какое рукоделие. В ларьке можно было прикупать к пайку.

— Понимашь, паря, — бодро трепался за работой Плешак, — там при погрузке-выгрузке то порвётся что, то сомнётся, али ещё как попортится. Что получше, понятно, в дешёвые отделы скидывают, это не у нас, у нас основной комплекс, тута всё люксовое. И нам перепадает. Что из носильного к Матуне, там уж зашьют, починят и к делу приспособят, а жрачку бросовую в ларёк. Фишки-то дают, — хохотнул Плешак, — их тратить надо. Ты сигарету, скажем, купил, фишку отдал, её тебе же в следующую выплату снова дадут, ты её снова в ларёк снесёшь. Во колёсико крутится! — Плешак восхищённо покрутил головой.

Гаор согласился, что придумано неплохо. В самом деле, даже сигареты есть, в россыпь, зелёненькая за штуку, многие, он заметил, покупали в складчину и курили, деля по затяжкам. Курили в умывалке и, вроде бы, где-то ещё, он не знал, но и не интересовался: ему купить не на что, попросить не у кого. Сигареты были и в пайке, мужчинам пачка на две недели, так что свою он получит ещё нескоро. Тогда всё и узнает.

Постепенно укладывались в памяти лица и прозвища, всякие важные для жизни мелочи. С гребнем оказалось достаточно просто, и Гаор теперь, как и все, умывшись и натянув на бельё комбинезон, несколько раз проводил зубчатой стороной по волосам от макушки к краям. Зубцы сами разбирали и ровно укладывали волосы. Некоторые даже бороду так себе расчёсывали, но у него только короткая и редкая щетина вокруг губ и на подбородке, а на теле ещё меньше. В душе он то и дело ловил на себе взгляды, иногда насмешливые, чаще любопытные. И хотя всё понимал, было это неприятно, и потому старался мыться после всех и, как вытрется, сразу обязательно одевался.

И вот, на чём берёгся, на том и вляпался!

Тот день выдался уж очень суматошным. Привезли много нового товара, часто прибегали из залов, дверь не закрывалась, а под конец пошли вовсе дуры тяжеленные, да такие, что они и вдвоём их с трудом ворочали.

— И на хрена тяжесть такая? — хрипел Плешак, — от неё ж радости никакой.

— Нам точно, — согласился Гаор, перетаскивая неповоротливую громадину через поперечную рельсу, по которой двигалась дверь склада.

Надзиратель, наблюдавший за их стараниями, хохотнул.

— Ну, дурни, дикари волосатые, стационарный энергоблок называется.

Уставший Плешак даже позволил себе высказаться.

— Нам это без надобности.

Надзиратель заржал, но замахнулся, и Гаор с хрустом в суставах вдёрнул контейнер вместе с Плешаком внутрь.

Из-за них они не успели посидеть и отдохнуть, а главное остыть, чтоб не мокрым стоять в строю под холодным ветром, а сразу не переводя дыхания, побежали на построение, и стоя в ожидании обыска, Гаор чувствовал, как по спине и даже ногам у него ползут струйки пота. Тогда он решил выстирать майку и трусы самому прямо сегодня, поскольку помнил, как легко рвётся пропотевшее бельё, а засохшая на нём соль царапает кожу. До утра просохнет, а нет, оставит висеть на трубе, и наденет сменку из тумбочки.

После ужина он переждал толкотню в умывалке, сидя на своей койке и зашивая разошедшийся шов на рукаве комбеза — иначе он теперь комбинезон и про себя не называл — и слушая разговоры вокруг. Из коридора доносились девичьи голоса и смех, но втираться в эти игры он пока не рисковал. Мало ещё знает, заденешь кого ненароком. Да и, как ему тот же Плешак объяснял, с девками без сладкого разговора нетути. Ну, это Гаор и раньше знал. Что с курсантом, что с солдатом бесплатно не гуляют. А вот подмигнуть не той, или отодвинуть не того, это уж серьёзно. Ладно, при здешних порядках он своё ещё возьмёт. Спальни на ночь запираются, но решётки, он их по возможности незаметно, но внимательно осмотрел, без проволоки, так что… другие же устраиваются, ему ещё в камере рассказывали, как через решётки лазят. Мужчинам в женскую, и женщинам в мужскую спальни ход закрыт, и не надзиратели за этим следят, а так, похоже, по — он усмехнулся — рабскому Уставу заведено, все свиданки в коридоре.

— Эй, Рыжий.

— Чего? — ответил он, аккуратно закрепляя шов и обрывая нитку.

— Ты чего ж бабам комбез не дал? Сидишь вон, ковыряешься.

Гаор посмотрел на спросившего, вспомнил его имя, Тарпан, и ответил.

— Я, Тарпан, и сам это умею.

— Мужик, а бабскую работу знаешь? — неодобрительно удивился Тарпан.

Гаор пожал плечами.

— На фронте баб нет, а форму держать в порядке нужно.

— Ну, тады понятно, — согласился, но не одобрил Тарпан.

— Фронтовики, они такие, — вдруг поддержал Зуда, — им бабы ни к чему.

Зуда цеплялся ко всем, и не сказать, чтоб к нему больше, чем к остальным, и потому Гаор хоть и почувствовал весьма неприятный намёк, но ограничился обычным.

— А пошёл ты…

Зуда продолжать не стал, и Гаор счёл инцидент исчерпанным. Если б знать, где упасть, так соломки бы подстелил. Потом он не раз думал, что если бы почуял, понял, врезал бы Зуде сразу так, чтоб тот ногами накрылся и встал не сразу… может, всё бы и обошлось. И сам себе признавался: а может, и нет. Не успокоило бы это Зуду.

Заметив, что большинство уже укладывается, Гаор взял мыло и полотенце и пошёл в душ, мочалку он брать не стал, рассчитывая использовать для мытья бельё, все равно он его стирать собрался.

Расчёт оказался точным. Когда он, повесив полотенце на крючок в умывалке, вошёл в душевую, там только домывался на скамейке в углу парень из бригады уборщиков. Как его звали, Гаор ещё не запомнил.

— Ты чего прямо в одёже? — удивился тот.

— Стирать буду, — ответил Гаор, проходя к дальнему от него рожку.

В отличие от душевой в отстойнике здесь каждый рожок и настенный кран имели свои рукоятки. Привычки остальных мыться сидя в пластиковых тазах — сейчас они стопкой лежали у двери — Гаор ещё не приобрёл, хотя и понимал, что всё равно придётся приспосабливаться к остальным. Но сейчас в душе никого, и можно мыться по-своему. Он пустил воду, как следует намок, намылился прямо поверх белья, растёр пену по себе ладонями и встал под душ. За спиной неопределённо хмыкнули. Гаор не обернулся и приступил к повторению. Смыв верхний слой, он убедился, что остался один, и разделся. Тщательно намылив майку и трусы, он выбил их о скамейку — в армейском душе для этого использовали любой выступ или трубу в кабинках — прополоскал под струёй из настенного крана и, бросив на скамейку, встал под душ, чтобы смыть остатки пены и ещё раз промыть волосы. Это раньше ему было просто: провёл мыльными руками по голове и смыл, заодно и определив, не пора ли бриться, и всё, мытьё закончено, а теперь мороки… Вроде, во время всех этих процедур кто-то заглядывал в душ, но он не обратил на это внимания.

В умывалке тоже никого не было. Гаор быстро вытерся, повесил полотенце на трубу, чтоб хоть чуть подсохло, развесил майку и трусы так, чтобы сохли побыстрее, сдёрнул и обернулся по бёдрам не так сухим, как чуть согревшимся полотенцем, так что оказался прикрытым от пупа до колен, и вышел в спальню.

До отбоя осталось всего ничего, в коридоре уже тихо, Мастак убирает свои инструменты, многие уже спят. На Гаора если кто и посмотрел удивлённо — так никто не ходил, голышом бегали не стесняясь, то ничего не сказал. Проходя к себе, Гаор краем глаза заметил, что Тукман сидит рядом с Зудой и Зуда чего-то ему рассказывает, а Тукман слушает, как всегда разинув рот и вылупив глаза. Ну — усмехнулся ещё про себя Гаор — неужто Зуде уж и поговорить больше не с кем. Знать бы… да и в голову не пришло, что это к нему хоть какое-то касательство имеет.

Полоша уже спал. Гаор заложил мыло в тумбочку, подумав, что завтра зайдёт к Матуне попросить какую-нибудь коробочку под мыльницу, а то так неудобно, откинул угол одеяла, подтянулся на руках и сел на койку. Уже сидя, снял и повесил полотенце, подумал, что утром придётся в умывалку бежать нагишом, но достать и надеть сменку уже сейчас поленился. Да и, может, высохнет к утру. И утром всем ни до чего, разглядывать его некогда будет. Что Зуда, хитро блестя глазами, наблюдает за ним, он не заметил.

Гаор успел лечь и натянуть одеяло, когда надзиратель прокричал отбой и погас свет.

Спать с мокрой головой Гаор не привык, и сон получался какой-то неровный, рваный. Он засыпал, просыпался, вздрагивая, и снова засыпал, с трудом отличая явь от сна. И потому, когда кто-то осторожно тронул край его одеяла, не сразу сообразил, что это уже не сон. Чья-то рука приподняла край, забралась под одеяло, коснулась его бедра, живота и уже готовилась ухватить его за член, когда он не понял, а ощутил происходящее.

Выдохнув невнятным криком, ещё не открыв глаз, Гаор ухватил эту руку и крутанул. Раздался пронзительный переходящий в визг крик. Ударив кулаком в источник крика, Гаор с силой приподнял и отбросил от себя неизвестного. Ночью свет горит только в коридоре и в уборной — чтоб если кому приспичит, не налетел ни на что и не будил остальных — но приглушённо, и в спальне не темнота, а сумрак. В этом сумраке Гаор увидел, как отброшенный им ударился о стояк койки напротив и упал на пол, продолжая визжать. Гулко загудел от удара стояк, упал спавший на нижней койке, завозились, ругаясь в полный голос, разбуженные.

И тут ослепительно вспыхнул свет. Гаор на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, первое, что увидел, это сидящего на полу напротив его койки Тукмана с разбитыми в кровь носом и губами, который совсем по-детски ревел, с ужасом глядя на него. Этот лез? Зачем?! Но ни спросить, ни сказать ничего Гаор не успел.

— И что тут такое? — спросил издевательски весёлый голос надзирателя.

Лязгнула, открываясь, дверь.

— Атас, — прошептал кто-то в наступившей тишине.

Где-то пискнула девчонка, Тукман вдруг встал на четвереньки и неожиданно ловко метнулся под ближайшую койку и затих там.

Надзиратель, стоя у дверей, поигрывал дубинкой.

Все молчали.

— Старший, — не повышая голоса, позвал надзиратель.

Старший в одних подштанниках вылез из-под одеяла и встал перед надзирателем на колени. Одеяло на его койке как-то странно горбилось, будто под ним кто-то лежал, свернувшись клубком.

— И что же это у тебя по ночам в спальне происходит? — спросил надзиратель.

Старший угрюмо молчал, опустив под удар голову.

— Кто шумел, Старший? А? За спальню ты в ответе. Ну, так отвечай.

Гаор не выдержал, подставлять Старшего он не мог и не хотел. Проклиная себя за глупость — мог и по-тихому паскуднику врезать — он спрыгнул вниз.

— Я шумел, господин надзиратель.

— А, вот кто у нас такой нервный, — повернулся к нему надзиратель, — а ты постой так, постой, — бросил он Старшему, — раз за порядком не следишь.

Стоя у своей койки, Гаор обречённо ждал наказания.

— Фронтовик, никак. А ну смирно.

Гаор привычно вытянулся, бросив руки по швам.

— Ну и что приключилось с тобой, фронтовик?

Гаор покосился на перепуганного Тукмана под койкой, на все ещё стоящего на коленях Старшего, на быстро встающих на колени остальных — всех ведь отлупят — и вздохнул.

— Плохой сон приснился, господин надзиратель.

— Бомбёжка или обстрел? — поинтересовался надзиратель.

Гаор предпочел промолчать. Но надзирателю его ответ уже был не нужен.

— Ну что ж, сейчас я тебя полечу, чтоб тебе бомбёжка кошмаром не казалась.

Надзиратель перебросил дубинку в левую руку и раскрытой правой ладонью быстро ткнул Гаора в лицо. Гаор невольно отдёрнул голову, больно ударившись затылком о стояк. Но это пустяки. На ладони татуировка — открытый глаз! Спецвойска, надзиратель — демобилизованный из спецвойск. Это конец.

— Узнал, — удовлетворённо кивнул надзиратель. — Ну?

— Да, господин надзиратель, — заставил себя выговорить Гаор.

— Вот и отлично, начнём, фронтовик. Для начала… Грудь к осмотру!

Гаор молча выпятил грудь.

Удар в душу, он выстоял, второй… отшатнувшись, Гаор ударился о стояк уже спиной и, преодолевая боль, выпрямился, перевёл дыхание. Крепко бьёт сволочь.

— Крепкий ты, фронтовик, приятно работать. А то ведь слабаки всё попадаются, разок ткнёшь и уже холодный. А тебя надолго хватит. А теперь руки за спину.

Значит, будет бить в живот, понял Гаор, выполняя приказ. И первый же удар заставил его согнуться. Рука надзирателя, с силой надавив ему на затылок, воткнула его лицо в подставленное колено. Губам стало горячо от потёкшей из носа крови. Плохо — спецура от крови звереет.

— Смирно.

Гаор выпрямился, не смея вытереть лицо.

— Ну а теперь к делу.

Надзиратель улыбаясь, оглядывал его залитое кровью, распухающее лицо.

— За шум в спальне положено. Положенное и получишь. Вот и вставай, как положено.

Как положено, Гаор не знал и остался стоять смирно.

— Всё-таки, Старший, надо тебе влепить, почему не научил. Ну-ка подойди, поставь.

Старший встал с колен и подошёл к ним. Хотел что-то сказать, но надзиратель, улыбаясь, поправил его.

— Нет, не словами, ты Старший сам его передо мной поставь, своими руками.

Старший молча, губы у него дрожали, взял Гаора за плечо, развернул его лицом к койке, положил ему руки на перекладину нижней койки, слегка нажав на пальцы, заставил взяться за неё и ногой отодвинул ему ноги так, что он оказался в полусогнутом положении. "Столик" — с ужасом понял Гаор, теперь…

— Хорошо сделал, Старший, хвалю. Теперь постой, далеко не уходи, чтоб всё видел.

Удар, ещё удар. По спине, по рёбрам справа, слева, по пояснице, по ягодицам, между ног… Последний удар заставил Гаора замычать от боли. Но выпустить перекладину и упасть нельзя, затопчет. Или велит встать и начнёт сначала. Ещё по спине. По рёбрам, снизу по груди, по животу, снова между ног, по пояснице. Сволочь, пусть бьёт, но если он его сейчас при всех дубинкой изнасилует — а спецвойска такое любят — то тогда точно только в унитазе топиться. По хребту, снова по рёбрам…

В камере тишина, и слышны только чмокающие звуки ударов и тяжёлые на полустоне выдохи Гаора.

— А сколько ж тебе положено? — спросил надзиратель, и сам ответил, — двадцать пять горячих. Считай, фронтовик.

— Раз, — тяжело выдохнул Гаор.

— Неправильно, это за ошибку и начинай снова.

— Один.

— Опять неправильно, два за ошибку. Так, снова считай.

— Первый.

— Быстро сообразил, это не в счёт. А теперь считай.

— Первый… второй… третий…

Уже вся спальня молча стоит на коленях у своих коек и смотрит.

По спине, по рёбрам, по груди, по ягодицам, по животу… из носа течёт прямо на пол кровь…

Девятый удар Гаор назвать не смог: пришлось между ног, и он просто вскрикнул.

— Сбился, — удовлетворённо сказал надзиратель. — Ты о бомбёжках, фронтовик, теперь мечтать будешь. Считай заново.

Губы выговаривали числа сами по себе, думать Гаор уже не мог.

— Двадцать пятый…

— Ты смотри, — удивился надзиратель, — досчитал всё-таки. Смирно!

И опять его тело помимо него выполнило команду.

— Кругом!

Гаор повернулся.

Надзиратель удовлетворённо оглядел его.

— Ну вот, фронтовик, теперь крепко спать будешь. Никакой бомбёжкой не разбудят. Можно ещё кое-что с тобой сделать, да ладно, добрый я сегодня. Благодари за науку, фронтовик.

— Спасибо за науку, господин надзиратель, — как со стороны услышал Гаор свой голос.

— А теперь за лечение.

— Спасибо за лечение, господин надзиратель.

— А теперь лезь на место, и если я тебя услышу, то, что было, игрушками будет. Понял?

— Да, господин надзиратель.

— Пошёл! И все пошли! Всем спать, и Огонь молить, чтоб я не рассердился.

Все молча шарахнулись по койкам.

Надзиратель не спеша прошёл к выходу, вышел и с лязгом задвинул дверь. Так же не спеша прошёлся по коридору вдоль спален и, наконец, далеко, еле слышно, стукнула, закрываясь, дверь надзирательской. И погас свет.

Как ему удалось подтянуться и лечь на койку, Гаор не понял тогда и не понимал потом. Тело онемело, он не чувствовал его, только мучительно болела голова, хотя по ней-то совсем мало пришлось. Он лёг и провалился в черноту.

В наступившей тишине всхлипнула девчонка.

— Цыц, — шёпотом сказал Старший, — услышит, вернётся.

— Дяденька, — тоненько заплакала она, — я боюсь, дяденька.

— Боишься, так и сидела бы у себя, — откликнулся женский голос.

С койки Старшего соскользнула женщина в мужской, еле прикрывающей ей бёдра рубашке.

— Айда девка, — позвала она, — коли к мужикам лазишь, так бояться уж поздно.

— Валите, пока дверь закрыта, — сказал Старший.

Женщина что-то хотела ему сказать, он отмахнулся от неё. Из глубины спальни выбежала девчонка, тоже в мужской, но ей почти до колен, рубашке. На мгновение две тени помедлили у решётки, прислушиваясь, ловко протиснулись между прутьями и исчезли.

Спальня прислушивалась, затаив дыхание. Но было тихо, видно, сволочь отвела душу и спать завалилась.

— Полоша, — позвал Старший, — посмотри, как он. Живой?

— Дышит, — после недолгой паузы ответил Полоша.

— Всё, мужики, всё завтра, — сказал Старший.

Кто-то в ответ вздохнул, кто-то шёпотом выругался. И вдруг звонким шёпотом заговорил Тукман.

— Зуда, а чего ты наврал, а?

— Цыц, — испуганно откликнулся Зуда, — заткнись, дурак.

— Сам дурак, — обиделся Тукман, — говорил, у него гладко, ничего нет, а всё наврал. Я, пока его били, рассмотрел, всё у него как у всех, только волосьёв нету. А ты наврал всё, что у него как у лягушки везде гладко.

— Во дурак, — с мрачным удивлением сказал Мастак. — Так ты за этим к нему и полез?

— Ага, — согласился Тукман, — я ж не поверил, а Зуда говорит, ты пощупай, как заснёт, а то он прикрывается всегда.

Спальня потрясённо молчала.

— Разглядел, значит? — спокойно спросил Старший.

— Ага.

— Ну, так спи теперь.

— Ага, — сонным голосом согласился Тукман.

Когда он засопел, подал голос Зуда.

— Братцы, я ж не хотел, я для смеха…

— С тобой отдельный разговор будет, — ответил Старший, — всем спать.

Ничего этого Гаор не слышал. Где он, что с ним… ослепительные вспышки не впереди, не сзади, а где-то внутри головы, голова большая и лёгкая, она бы улетела, но её держит тяжёлое, налитое свинцом тело… мимо глаз трассирующие беззвучные пули… вставшая стеной бьющая в лицо земля… белый круг хирургической лампы, боль в онемевшем теле и хруст разрезаемой кожи… — А вот и она, повезло тебе, сержант, на два ногтя правее и не довезли бы — … гранитная крошка забивает глаза и рот… колышется чёрная густая вода… это Ущелье или Алзон? Вода в Алзоне, чёрные болота, заглатывающие машины целиком вместе с людьми… проломлена гать… прыгай… куда?… прыгай!

Его тело конвульсивно содрогнулось, выполняя ненужную команду. И новый приступ боли снова отбросил его в прошлое… грузовик трясётся на разбитой дороге, каждый толчок отзывается болью, — тише, парни, тише, не кричите, потерпите, парни, проскочим — … по шоссе нельзя, там заслон, спецвойска, безнадёжных не вывозить, просёлок не перекрыли, проскочим… голова, как болит голова… и тошнит… — у тебя контузия, потерпи — …

И темнота, чёрная, сплошная и прозрачная сразу, он плывёт в ней, или его несёт, переворачивает, скручивает жгутом, это переправа, Валсская переправа, быстрая с водоворотами и опасными стремнинами Валса, его тянет ко дну, надо всплыть, оружие над головой, снесёт на мины, всплыть, пока не стреляют, с двух до полтретьего у аггров перезарядка аккумуляторов, когда зарядят, включат прожектора, надо успеть… Валса, какая ты широкая Валса… Кричат… далеко кричат… в атаку? нет…

— Подъём, — наконец услышал он и со стоном открыл глаза.

Тело казалось по-прежнему онемевшим и плохо слушалось. И с каждым движением оживала и нарастала боль. Но… если не можешь ходить, будешь лежать в печке. Седой просил его выжить.

Преодолевая боль, Гаор сел, достал из тумбочки и натянул бельё, слез вниз и побрёл в уборную.

— Рыжий, жив? — спросил кто-то.

— А ты, паря, того… — сказал рядом ещё кто-то.

Конца фразы Гаор не расслышал. Больно, всё больно, всё болит. Не можешь ходить, будешь в печке лежать. Кто выжил, тот и победил…

Он вернулся из уборной, натянул комбинезон, обулся и пошёл в столовую. По-прежнему кружилась голова, и звенело в ушах от боли, иногда его пошатывало, и он налетал на идущих рядом, кажется, ему что-то говорили, он не слышал и не понимал. Но дошёл до своего места, сел, перед ним поставили миску с кашей, кружку с кофе и положили ломоть хлеба.

Гаор взял ложку, набрал, поднёс ко рту и… не смог проглотить. Комок боли в груди не пропускал еду. Осторожно, боясь уронить, он взял кружку и стал пить маленькими глотками, проталкивая с кофе застрявшую в горле кашу. Нет, есть он не может, желудок сводит спазмами, вот-вот вывернет. Удалось нащипать и немного съесть вместе с кофе хлебного мякиша. Что-то сказал Зайча. Он не понял и не ответил, занятый одним: не закричать и не потерять сознания. Гаор допил кофе и встал со всеми из-за стола, оставив нетронутой кашу, шевельнул губами, благодаря Мать, встревожено глядевшую на него, и вышел со всеми в коридор.

Построение, надзиратель идёт вдоль строя, выдернет и снова будет бить, или это другой? Всё в тумане. Налево… марш… холодный воздух обжигает лицо, не отстать от Плешака и не упасть прямо на глазах у надзирателей, гулкий свод, двери складов… обыск… как больно, кричать нельзя… пронесло… быстрый шёпот Плешака.

— Ты не рвись, Рыжий, ты держись за него, я сам подвину. Ах ты, владычица земная, ты держись, Рыжий…

Да, надо держаться… больно… через боль… не можешь ходить, будешь лежать… нет, врёшь, не сдамся, нет… сволочи, обойду, найду проход, нет, этих вы не возьмёте… игра в кошки-мышки со спецвойсками — опасная игра, но добивать раненых он не даст… из Ущелья… нет, там не вывозили, кто мог выходил, кто не мог оставался лежать под гранитными обломками… нет… больно… сволочь, не возьмёшь… выживу… Седой велел выжить… Только ты… да, только я, значит… выживу… нет… больно…

— Рыжий, обед…

Снова идти, снова от каждого шага боль, туман не проходит, надо идти…

Гаор дошёл, не стал умываться, не пошёл в уборную, боясь, что этой боли точно не выдержит, и сразу сел к столу. Но смог съесть только несколько ложек жижи из супа, хотя налили ему густоты, кашу и хлеб не тронул и выпил того, что в обед наливали в кружки и называли киселём. Обычно кисель ему даже нравился, но сегодня ни до чего. Желудок сжимался, выталкивая наружу проглоченное.

— Рыжий, построение…

Он опёрся руками о стол, вставая, и это отозвалось такой болью в плечах и спине, что он застонал почти в голос.

Опять всё сначала. Построение, марш, работа. Прежнего тумана в глазах уже нет, но онемевшее тело отходило и болело всё сильнее. И всё труднее удерживать стоны. Гаор бездумно что-то таскал, катил, переносил с места на место, слышал Плешака, но ничего не понимал.

— Держись, Рыжий, ты полежи пока, я их сам подвину.

— Лягу… не… встану… — раздельно ответил он.

— Ох, владычица земная, спаси и сохрани…

Звонок. Вечерний обыск. Он стонет под руками надзирателя, почти не скрываясь.

— Кто его так? — тихо спрашивает надзиратель.

Ответа Плешака он не разобрал. Снова марш, построение. Ветер пробирает сквозь комбез, даже чуть легче стало, нет, это пока стоишь ничего. На обыск.

Гаор встаёт к стене и, содрогаясь, ждёт новой боли. Чьи-то руки, еле касаясь, скользят по его телу, и вдруг… голос Гархема.

— Говорят, ты ночью плохо спал?

И похлопывание по спине. Не дубинкой, рукой, мягкой ладонью, но Гаор ощущает их ударами и чувствует, как они разрывают ему внутренности.

— Больше не будешь шуметь по ночам? — и новое похлопывание.

— Не буду, господин управляющий.

— Правильно, — хлопок, — иди, — хлопок.

Последний выбивает из Гаора полувсхлип-полустон. Пошатываясь, Гаор идёт к входу, ничего не видя и не слыша вокруг.

Удивленно приподняв брови, Гархем смотрел ему вслед.

— Говорите, хвастал, что слегка поучил? Один раз и на всю жизнь? Пригласите ко мне начальника ночной смены. Это уже интересно.

Гаор смог спуститься, пройти в спальню, снять комбез, повесить его, разуться. Вокруг обычная вечерняя суета. Но ему… ему ни до чего… Он постоял, держась за стояк.

— Эй, Рыжий, чего ждёшь, айда лопать…

— Паря, поесть надо, свалишься…

Голоса доходили до него глухо, понимать сказанное мешала боль. Он оттолкнулся от стояка и пошёл в уборную. Неужели, эта сволочь отбила ему почки. Тогда конец.

Крови не было, но боль такая, что он заткнул себе рот кулаком и так постоял, пережидая, пересиливая её. А когда вернулся в спальню, там никого не было, все ушли на ужин. Нет, не пойдёт, есть он всё равно не может, съеденное за обедом вот-вот наружу попросится. Надо лечь. Полежать и отлежаться. Гаор подошёл к своей койке, взялся за край и попробовал подтянуться. И вскрикнув от боли, сорвался и полетел в темноту…

Мать уже начала раздавать кашу, а Рыжего всё не было. К столу не опаздывали. Плохо парню, конечно, но чтоб на еду не пришёл… И остальные не начинали есть, поглядывая на миску с воткнутой в кашу ложкой перед пустотой.

— Ой, — сказал кто-то, — как покойнику на помин поставили.

Бледный Зуда — с ним весь день никто не разговаривал — совсем съёжился, не решаясь поднять глаза. Одна из девчонок вдруг сорвалась с места, схватила миску Рыжего и бросила её перед Зудой.

— На! Жри! Чтоб его кусок тебе поперёк глотки твоей поганой стал! — выкрикнула она и выбежала из столовой.

— А чего она? — удивлённо спросил Тукман.

— Ешь давай, — ответил Старший, — какой с тебя спрос.

Зуда сидел неподвижно, не смея взять ложку, да и остальные ели как-то неуверенно. Не было слышно обычной трескотни и смеха за женским столом. Только Тукман радостно молотил кашу, поглядывая на стоящие перед Зудой миски.

— Ой, — вдруг влетела в столовую та самая девчонка, — ой, Мамушка, он лежит и не кричит даже. Я его тронуть побоялась…

— Цыц, — встала Мать. — Садись и ешь, стрекотуха. Старший, Матуха, пошли.

Старший воткнул ложку в недоеденную кашу и встал.

— Все ешьте, — бросила Мать через плечо, выходя из столовой.

Но хоть звала она из мужчин только Старшего, сорвался следом за ней Плешак, на ходу бросив соседям:

— Напарник он мой.

За Плешаком, разумеется, Булан, Зайча и Полоша как соседи, И в мужскую спальню они вошли целой гурьбой.

И сразу увидели его. Он лежал на полу возле койки, раскинув руки, в одном белье и часто мелко дышал, вскрикивая при попытке вздохнуть. Мать наклонилась над ним, осторожно похлопала по щеке.

— Рыжий, очнись, Рыжий.

Он словно не услышал её.

— Никак оммороком вдарило? — неуверенно предположил Плешак.

— Да как бы не хуже, — ответила Матуха, отодвигая Мать и присаживаясь на корточки рядом с распростёртым телом.

Она осторожно положила ему руку на грудь, нащупывая ладонью сердце. Он застонал, не открывая глаз. Матуха подняла голову, снизу вверх посмотрела на Мать.

— Решай, Мать, вытаскиваем, али пускай?

— Да как это пускай?! — даже взвизгнул Плешак, — парень за всех можно сказать, да за чужую глупость…

— Заткнись, Плешак, — остановила его Матуха. — Не Тукман же ты. Решай, Мать.

— Воду просить будем? — задумчиво спросила Мать, глядя на Матуху.

— Больше здесь некого. А парня жалко. Ни за что попал.

— Давай, — кивнула Мать и повернулась к мужчинам. — Попробуем вытащить его. Делать всё будете по нашему слову.

Мужчины кивнули.

— Сейчас разденем его, — встала Матуха, — и на койку пока положим. Где его?

— Вона, верхняя, — показал Полоша. — Видно лечь хотел и упал.

— Говоришь много. Пока к тебе положим. Помогайте, мужики.

Старший и Полоша, отодвинув женщин, подняли тяжёлое тело и положили ни койку Полоши.

— Разденем мы его сами, — командовала Матуха, — Плешак, воду горячую из всех кранов в душевой пусти.

— И есть идите, — строго сказала Мать. — Старший, скажешь там.

Матуха и Мать вдвоём наклонились над неподвижным телом и стали его раздевать. Он не сопротивляясь, тихо стонал.

— Уж не знаю, за что и тронуть его, — вздохнула Мать, — смотри, Матуха, кудри развились.

— Одеяло его возьми, — ответила Матуха, — прикроем его пока, — и осторожно погладила прилипшие к бледному лбу тёмно-рыжие прядки. — Нет, Мать, молод он для Ирий-сада, не пущу!

— Как скажешь, — ответила Мать, бережно, чтоб мягче легло, накрывая обнажённое тело одеялом, — тут ты главная. А синяков-то нет. И не распухло нигде.

— Внутри они у него, — ответила Матуха, — изнутри и пухнет, оттого и есть не мог. Пошли, Мать, до отбоя успеть надо.

Столовая встретила их настороженно выжидающим молчанием.

— Всем есть и быстро выметаться, — скомандовала Мать. — Маманя, посуду пусть без тебя моют. Мужики, где хотите, но чтоб его не трогать и в мыльную, пока не скажем, не заходить. Старший, за Тукманом следи, с него и не то станется.

— Я пригляжу, — сказал Тарпан.

— Раньше приглядывать надо было, — отрезала Мать, — ну да что теперь.

Ели все быстро, без обычных смешков и разговоров. И из-за стола встали, не благодаря Мать, только молча кланяясь.

В спальню мужчины заходили осторожно и, косясь на койку Полоши, рассаживались по своим, сбиваясь в компании земель и бригад. Зуда сидел на своей койке, и вокруг него было пусто: ближайшие соседи пересели к другим. И говорили все тихо, полушёпотом. Даже Махотка не пошёл, как обычно, в коридор зубоскалить с девками, а смирно сидел рядом с Мухортиком, и так щуплым, а сейчас словно истаявшим от страха и ожидания.

Матери вошли все вместе, вшестером, все с распущенными волосами в одних белых рубашках-безрукавках. Тукман открыл было рот, но Тарпан быстро пригнул его голову к своим коленям.

— Не смотри, нельзя, — шепнул он.

Тукман послушно зажмурился. Остальные, сидели неподвижно, отводя глаза.

Матери подошли к койке Полоши, сняли одеяло, дружно подняли и поставили на ноги бессильно обвисающее тело. Окружив, поддерживая, подпирая его своими телами, повели в душевую.

Когда за ними закрылась дверь, Старший перевёл дыхание.

— Так, мужики, не шуметь и не заходить. А в остальном, что хотите.

— Знаем, — откликнулся за всех Тарпан и отпустил Тукмана. — Давай в чет-нечет играть.

— Давай, — согласился Тукман, очень обрадованный таким предложением. Обычно с ним никто играть не хотел.

Сквозь боль и беспамятство Гаор чувствовал, что его трогают, но не то что оттолкнуть эти руки, даже закричать не мог, силы не было, он как истаивал, растворялся в затопляющей его боли. Остатки сознания как лоскуты снега в горячей воде, сейчас растают, и ничего уже не будет, ни боли, ничего… Умирать не больно… пока болит, ты живой, скоро боль кончится, осталось немного… надо потерпеть, немного потерпеть…

Над ним зазвучали голоса.

— Потерпи, парень…

— Кладём его…

— Ох, сволочь какая, что сделал…

— Руки клади…

Жарко, как же жарко, нечем дышать…

Широко раскрытым ртом Гаор хватал влажный горячий воздух, и не мог вдохнуть, протолкнуть застрявший в даже не в горле, а в груди комок.

Чья-то ладонь мягко касается его лица и волос. Это было, когда-то было… Он со стоном открывает глаза. Горячий белый туман, и в этом тумане странные белые фигуры. Женщины? Но почему они… такие?

— Как звать тебя?

— Рыжий, — стоном вырывается из сразу пересохшего горящего рта.

— А раньше как звали?

Раньше это до рабства? Зачем это?

— Гаор… Гаор Юрд…

— Нет, нельзя, не придет Мать-Вода на такое.

— Да уж, не имя, карканье воронье.

Звучат странные непонятные слова, чьи-то руки гладят, растирают ему ступни и кисти, почему-то становится легче дышать.

— Материно имя назови, как мать звала?

Женское лицо склоняется над ним, светлые прозрачно-серые глаза, как тучи на осеннем небе, глядят строго и ласково.

— Не помню… — отвечает он этим глазам, — ничего не помню.

— Неужто матерь родную забыл?

— Мне запретили помнить…

— Сколько ж было тебе, как забрали?

— Пять…

— Сиротинушка значит,

— Ни матери, ни отца…

— На Рыжего звать будем.

— Не на карканье же это.

И протяжное монотонное пение, непонятные слова…

— Мать-Вода, Рыжего мимо бед пронеси, ты льдом крепка, ты паром легка, приди, Мать-Вода, пронеси мимо бед, не виноватый он в бедах своих…

Руки, гладящие, растирающие ему грудь… Вдруг комок исчезает, и он с всхлипом втягивает в себя воздух.

— Пришла, Мать-Вода

— Вижу, поворачивайте, там вся боль…

Его поворачивают на живот, и те же руки ложатся на его спину. Он вздрагивает, обречённо ждёт боли, но боли нет, она далекая, слабая, но опять становится тяжело дышать.

— Матуня, холодянки ему под лицо поставь.

— И виски смочи.

Прямо у лица прохлада, он, не открывая глаз, тянется к ней, окунает лицо в холодную воду.

— Смотри-ка, не захлёбывается, приняла его вода.

— Пить ему не давай, сердце зайдётся.

— Знаю. Ты не пей, Рыжий, нельзя, дай я тебе виски смочу.

Прохлада отодвигается, но маленькая рука смачивает ему виски, обтирает лицо, и он шевелит губами в беззвучной благодарности.

— Рыжий, Рыжий, — зовут его.

Он с трудом открывает глаза, разрывая слипшиеся от выступивших и мгновенно высохших слёз ресницы. И видит прямо перед собой лицо Матуни, но… но что не так?

— Повторяй, Рыжий, повторяй за мной. Вода-Вода, обмой меня, унеси горести прошлые, принеси радости будущие.

— Матуня, ему сильнее надо, — говорит над ним голос Матери.

— Рано ему Мать-Воду звать, — строго отвечает Матуня, — это в самый раз будет. Повторяй, Рыжий, повторяй за мной. Вода-вода, обмой меня…

Он послушно шевелит губами, выговаривая непонятные слова, и не сразу замечает, что его шёпот уже не отзывается болью в теле, что руки на его спине и ягодицах всё сильнее разминают, месят его тело, а боли нет, что он уже почти свободно дышит. Он вдруг осознаёт, что это душевая, он лежит на скамейке, а жарко от горячей воды, что бьёт из всех открытых до отказа кранов, а перед ним Матуня держит маленький пластиковый тазик с холодной водой. Он пытается высвободить руку — они почему-то как-то странно подвернуты у него под тело — и дотянуться до воды.

— Ну, вот и зашевелился, — смеется Матуня, — ты лежи, Рыжий, я подам.

Она окунает руку в воду и обтирает ему лицо, смачивает виски. Но… но Матуня голая. Что это? Его вдруг поворачивают на спину. Боли нет, но он видит вокруг себя матерей, всех шестерых, и они голые, что это? Что они делают? Он пытается прикрыться, но они властно убирают его руки.

— Промеж ног бил? — спрашивает Матуха.

— Да, — отвечает он, зажмурившись.

— Сейчас посмотрю, терпи.

Да, здесь боль ещё сильная, он даже вскрикивает, такой сильной она становится на мгновение.

— Ну что там у него?

— Обойдётся, не раздробил.

Лицо горит то ли от жара, то ли от стыда. Но на сопротивление нет ни желания, ни сил. Их руки, он уже понимает, что это они сняли, куда-то забрали боль, которая не давала ему дышать, есть, двигаться, продолжают гладить, растирать его грудь и живот.

— Дай-ка я ему живот помну.

— Вроде цело там.

— Да, не порвано, обошлось. Сядь, Рыжий.

Ему помогают сесть, и он невольно открывает глаза. Пять женщин стоят перед ним. Голые, с распущенными волосами, он никогда не видел такого, не знает, куда отвести глаза от вьющихся волос на их животах. А рядом садится Матуха и обнимает его со спины, прижимаясь щекой к его спине.

— Дыши, Рыжий. Больно дышать?

— Уже… нет… — отвечает он между выдохами.

— Покашляй.

Кашлять страшно, он ещё помнит, как это было больно, но послушно пытается. Кашель отзывается слабой далёкой болью, но это он может терпеть. Если б ещё они оделись… А то… Он склоняется вперед, горбится, закрываясь руками.

Рука Матери властно нажимает ему на голову, откидывая к стене,

— Мы Матери все, не стыдись, нас стыдиться нечего. Мы всё про вас знаем. Рожаем вас, видим, какие вы, зачинаем от вас, видим, какие есть, и обмываем, как в землю положить, тоже видим, какими стали. Подними глаза, Рыжий.

Он заставляет себя поднять веки и смотрит теперь им прямо в лицо.

— Приняла тебя Мать-Вода, не чужой ты нам. Понесёт тебя теперь Мать-Вода мимо горестей.

— Мать-Вода, — старательно повторяет он, — Кто это?

— Потом узнаешь, — улыбается Мать, — очунелся, вижу, любопытным стал.

Улыбаются остальные, смеётся Матуня.

— Ты Матерей не стыдись, — строго говорит Матуха, — нам всё знать можно. Кровь в моче увидишь, или кашлять с кровью станешь, сразу приходи.

Он кивает. Это понятно, но…

— А теперь ложись, сейчас мы тебя ещё раз, уже без заговора помнём. Матуня, воду выключи, пусть остывает, а то прохватит его.

Он послушно опускается на скамейку, вытягивается на животе, всё опять становится далеким и плохо различимым, но уже не страшным.

— Маманя, ты ему завтра отдельно размазни сделай плошку.

— И травки заварить какой?

— Я посмотрю у себя.

— Пусть побережётся первое время.

— Может, дневальным его оставить, полежит хоть.

— Нет, пусть ходит, да и кто завтра-то?

— Нет, этот не даст.

— Верно, пусть идёт. Он с Плешаком ведь?

— Плешак не подставит, пусть идёт.

Слова доходили издалека, он слышал и не слышал. Блаженное чувство расслабленности от массажа он знал, массажу их учили в училище, в госпитале он тогда попал на экспериментальный курс лечебного массажа — перед тем, как лечить офицеров, новый метод опробовали на рядовых, но сейчас… сейчас это совсем другое. И дело не в том, что это женщины, нет… он знает женские руки, это другие, как тогда… в лунном сияньи снег серебрится… нет, не сейчас, нет…

— Рыжий, что с тобой? — Матуня заглядывает ему в лицо и удивлённо говорит. — Плачет.

— Пусть плачет, — жёсткая рука Матери проводит по его волосам. — Слезой у человека горе выходит.

— Без матери рос, — качает головой Маанька, — а сердце живое, не выжгли ему сердце, значит.

— Видно, мать отмолила его.

Голоса становятся совсем далёкими, он опять уплывает в темноту, мягкую и тёплую темноту сна.

— Всё, бабы, — выпрямилась Мать, — давайте убирать.

— Вытащили, — улыбалась Матуха, отжимая волосы.

Они быстро вытерлись, надели рубашки, тщательно вытерли, растёрли его мокрое от пота и осевшего пара тело, подняли и поставили на ноги и повели, снова подпирая, поддерживая собой. Он, как и тогда, бессильно обвисал, мотая опущенной головой с закрытыми глазами, но уже не стонал, а чуть слышно всхлипывал от недавнего плача.

Когда они вышли в спальню, мужчины опять дружно отвели глаза, потупились, а Тарпан опять пригнул Тукмана к своим коленям. Никто не решился подсматривать, как они вели, поднимали на койку и укладывали большое крепкое тело. Мать взяла его одеяло с койки Полоши, накрыла и аккуратно подоткнула с боков и под ноги.

— Грудь ему открой, — тихо сказала Мамушка.

— Не надо, — так же тихо ответила Матуха, вглядываясь в бледное осунувшееся лицо, — прохватит. Теперь только Мать-Вода, или пронесёт его, или ко дну в Мать-Землю опустит.

Шесть женщин прошли к двери и вышли в пустой тихий коридор. В дверях Мать оглянулась на Старшего, и он, сразу вскочив на ноги, подошёл к ней.

— Если встанет утром, — Мать быстро закручивала себе волосы на макушке, — пусть идёт.

— А не дневальным? — спросил Старший.

— Вспомни, кто завтра, только хуже будет.

— И то, — кивнул Старший. — А… а если…

Мать вздохнула.

— Что могли, мы сделали, а дальше не наша воля. Мать-Вода решит. Не трогайте его до утра. Или встанет, или уж всё.

И ушла.

В спальне задвигались, заговорили. Махотка пошёл зачем-то в душевую и тут же выскочил оттуда с криком.

— Братцы, парильня!

— Цыц, — остановил его Старший, — не кричи, пусть спит. Давайте, мужики, остатнего пара прихватим.

Сдерживая голоса, но с шутками и спехом мужчины побежали в душевую. Парильня — удовольствие редкое. До настоящей бани здешней, конечно, как до неба, но хоть что-то.

Зуда остался сидеть на своей койке, зная, что его сейчас хорошо, если просто изобьют, а то и сунут ртом под кипяток и подержат, пока не захлебнётся. Видел он как-то, как с одним такое сделали. Ох, матушка родная, вот и пошутил с дураком, смертью шутка обернулась.

Гаор спал, ничего не слыша и не осознавая, без снов. К нему подходили, заглядывали в лицо, но не трогали и не звали, помня запрет Матери. До отбоя совсем ничего оставалось, спать пора.

— Ну и денёк выдался.

— Грех тебе жалиться, не ты криком кричал.

— Ну да, кабы Рыжий на себя не принял, все бы седня так лежали.

— Но ты смотри, сволочь какая.

— А что мы можем?

— Братцы, а если…

— Заткни хлебало, пока не услышали!

И когда уже прокричали отбой и погасили свет, Старший строго сказал.

— Молись, Зуда, чтоб Рыжий завтра встал. Жизнью ответишь.

Зуда только прерывисто вздохнул в ответ. Суровое молчание спальни не оставляло ему других шансов.

Посреди ночи Гаор проснулся как от толчка и не сразу понял, что его разбудило. Тихо, сумрачная темнота, ровное дыхание и похрапывание множества людей. Он лежит на своей койке, под одеялом, закутанный как… и тут сообразил: боли нет. Совсем нет. Он осторожно попробовал напрячь и распустить мышцы. Они слегка заныли, как после большой тренировки или марш-броска под выкладкой, но это же не боль, не та боль… А что же это было с ним? Воспоминания мешались обрывками, не выстраиваясь в ровную шеренгу. Ладно, это он успеет. Главное — печки уже не будет, эту боль он теперь шутя перенесёт. Он улыбнулся и повернулся набок, устраиваясь поудобнее. Голова мокрая. В душе он, что ли, опять был и не помнит? Ладно, неважно, к утру просохнет. А трусы его с майкой так, видно, и висят на трубе, пересохли, придётся разминать, чтоб надеть. Ладно, всё завтра… Главное — он здоров.

Но утром, попытавшись по привычке впрыгнуть вниз, Гаор понял, что ночью слишком обрадовался отсутствию боли и переоценил своё здоровье. Тело было слабым, бессильно ватным, подчинялось ему медленно, будто нехотя. А где-то далеко внутри была боль и не давала двигаться без оглядки. Как в госпитале, когда он встал после двухнедельного лежания под капельницами. Но с этим, он помнил, справиться можно, главное — не дёргаться попусту. Он встал со всеми, оделся, всё, правда, медленно, осторожно, не впереди всех и даже не вровень со многими, но до столовой дошёл, сел на своё место, зачерпнул ложкой жидкую кашу и с опаской поднёс ко рту. Проглотилось неожиданно легко.

— Очунелся? — спросил Зайча.

Догадываясь о смысле, да и вчера Мать вроде, его так же спрашивала, Гаор кивнул. Занятый своими мыслями — как же он будет работать, Плешаку он сейчас не то что не подмога, а помеха, — он даже не обратил внимания, что и каша у него отдельно, полужидкая и другая, и в кружку ему налили не кофе как всем, а какой-то горячей и несладкой жидкости со странным, смутно напомнившим что-то давнее запахом.

За столом переглядывались, показывали друг другу на него глазами, удивлённо крутили головами. Сильны матери, считай, уже у смерти отняли, оклемался парень. Гаор этих переглядываний не заметил, как и радостно испуганных взглядов Зуды.

Встав со всеми из-за стола, Гаор пошёл на построение, уже привычно заняв место рядом с Плешаком. Построение, пересчёт и марш на работу.

Быстро идти он не мог, но шаг у него широкий, и, даже медленно переставляя ноги, он держался вровень с Плешаком. Спуск на склады, обыск, и за ними лязгает дверь.

— Ну, давай, паря, — Плешак пытливо посмотрел на него, — могёшь?

Гаор осторожно, чтобы не вызвать боль, пожал плечами.

— Сам ещё не понял, — честно признался он.

— Ну, давай помаленьку, — сказал Плешак, — зазря жилы не рви, не дёргай, а мяконько толкай.

Гаор кивнул, становясь к контейнеру.

— А ты вчера пло-ох был, — радостно говорил Плешак, — думали уже всё, отвыть только осталось. А гляди, оклемался.

Оклемался, очунелся, отвыть… сколько же ему надо узнать. Ну и начнём. Чтоб заодно не думать, не прислушиваться к глубинной, и, вроде, уже не опасной боли.

Плешак отвечал охотно, не так переводя, как объясняя, только то и дело удивлённо крутил головой.

— Где ж тебя учили, паря, что ничего не знаешь?

Мысль о том, что в училище могут быть уроки рабского языка, так насмешила Гаора, что он поставил коробку, которую тащил, на пол и долго, до слёз на глазах смеялся. А потом объяснял Плешаку, над чем смеётся, чтоб тот не обиделся на него попусту.

— Надо же, — удивлялся Плешак, — а мне-то и не подумалось, знаешь и знаешь себе. А гришь, паря, ещё языки есть?

— Есть, — кивнул Гаор, прилаживая коробку с нарисованным на ней пылесосом в штабель. — Мы дуггуры, а есть ещё аггры, форзейли и алеманы. Воевал я с агграми. Алеманы нейтралитет пока держат. А форзейли союзники аггров, но сами не воюют, а технику им шлют. Но и добровольцы их были. Лётчики. У форзейлей авиация самая сильная.

— Ага, ага, — кивал Плешак. — Ты, паря, её далеко не засовывай, пущай на виду стоит, их часто требуют.

Приезжали за товаром, привозили новый товар и пустые контейнеры. В общем, Гаор справлялся, только не бегал, а ходил, и рывком ничего не брал. И на обед он шёл уже совсем нормально, но, стараясь ноги ставить мягче, чтобы удар подошвы о землю не отзывался внутри.

За обедом ему опять налили отдельно и супу пожиже чем остальным, но… на второй ложке он догадался, что суп на мясных кубиках и жирный, не меньше двух ему в миску положили, и каша как утром. Тукман насупился было, что Рыжему наособицу, но Тарпан — Тукмана к нему пересадили — прицыкнул на него.

— У тебя гуще.

И Тукман успокоился.

Гаор не заметил этого: все-таки устал.

После обеда работал он, уже молча, с "пехотной упёртостью". Усталость пригибала к полу, заставляла волочить ноги. Плешак поглядывал искоса, но пойти полежать в закутке не предлагал. Ведь и впрямь: сейчас если лечь, то встать ой как трудно будет. Но перед самым концом они всё-таки посидели, не так отдыхая, как остывая.

Гаор сидел, согнувшись, стараясь не упасть на пол, помнил, что ему ещё идти, стоять в строю и на обыске. Конечно, не сравнить со вчерашним, вчера он и не помнит, как дотянул до конца, только боль и помнит, вот сволочь как бьёт. Недаром говорили, что забить тебя любой сержант может, а спецвойска медленно забивают, сутками будут метелить, а ты и не умираешь, и жить не можешь. Попал к ним, молись, чтоб сразу кончили.

— Рыжий, — вдруг позвал его Плешак.

Гаор вздрогнул и повернулся к нему.

— Ты вот что, паря, раз ты не знаешь, — Плешак замялся.

— Ну, — насторожился Гаор.

— Матери вчера… лечили тебя, — Плешак сделал паузу.

Гаор кивнул.

— Так ты молчи об этом.

Гаор кивнул, подумав, что речь идёт о надзирателях. Конечно, не дурак же он, подставлять матерей, скорее всего, это запрещено. Но следующие слова Плешака удивили его до немоты.

— Мужикам нельзя видеть этого. Ну, как матери больших Матерей зовут, а дурней хватает. Спрашивать будут, говори: не помню ничего. И всё. Понял? Тебя ж не просто пропарили, а у Смерти отнимали, Мать-Воду звали к тебе, ей отдавали. Приняла тебя Мать-Вода, поменяла Судьбу. А как это… знать никому нельзя, обидится Мать-Вода, заклятье снимется. Понял?

Гаор потрясённо кивал. Но всё-таки, когда Плешак замолчал, осторожно спросил:

— А кто это? Мать-Вода?

— Их три, Матери набольшие. Мать-Земля, Мать-Вода и Мать-Луна. Они надо всем хозяйки. Ты их не серди, тогда помогут тебе. — Плещак прислушался. — Айда, паря, зазвонит сейчас.

Гаор услышал характерное прищёлкивание включения системы оповещения и, оттолкнувшись рукой от пола, встал. Услышанное требовало осмысления, и потому вопросов он больше не задавал.

Вечернее построение, обыск. Обыска он всё-таки побаивался, вернее, боялся, что попадёт под обыск к той сволочи, а там уж… спецвойска подранков не оставляют. Добьёт ведь, гад. Но пронесло. И хоть усталость цеплялась за плечи и ноги, пригибая к полу, в спальню он вошёл уже спокойно. Как все разделся, повесил комбез, разулся, натянул штаны и рубашку и босиком, впервые с радостью ощущая, как ложится под ступни гладкий и приятно прохладный пол, пошёл в столовую. Мать улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, садясь на своё место.

Глядя, как он ест со всеми, ещё бледный, осунувшийся, как из-под тугих рыжих полуколец внимательно посверкивают его тёмно-карие глаза, Мать даже немного удивлённо покачала головой. Надо же, и в самом деле оклемался. Крепок парень, по душе Мать-Воде пришёлся, а она строга, редко когда обращённых принимает.

Ел Гаор уже то же, что и все, проскакивала каша легко, чай, правда, опять был необычный, с травами — наконец, догадался он. На фронте, когда начинались перебои с подвозом, они тоже иногда сушили и заваривали листья и травы, зимой — сосновую хвою, как учили на уроках выживания. Гадость, конечно, давились, но пили, больше же нечего, а здесь — даже приятно. Как все, встал после ужина, поклонился и поблагодарил Матерей. Всё, сейчас, пойдёт и ляжет. До отбоя ещё есть время, ну так он его для сна прихватит. Но сначала надо трусы с майкой забрать. И носки выстирать, сегодня с трудом надел, задубели.

Хозяйственные заботы отняли много времени, потому что делал всё медленно, оберегая себя. Вокруг шла обычная уже вечерняя жизнь. Гаор следил только, чтобы Тукмана возле не было. Вот дурак, и чего дураку приспичило лапать его. Врезать по-настоящему, чтобы на всю жизнь отбить у мальца охоту к таким забавам, он не мог: сил нет, а рядом с Тукманом постоянно кто-то из взрослых мужиков. И чего они его так оберегают? Хотя… не его это дело, лишь бы к нему не лезли. Наводя порядок в своём немудрящем хозяйстве — привычка форму перед сном проверить, спросонья этим уже некогда заниматься, была в него вбита ещё до училища Сержантом, Гаор усмехнулся воспоминаниям. А всё же Сержант здорово его подготовил, он видел, как солоно приходилось в училище тем, кто прямо из дома, от материнской юбки, да под училищных строевиков… ему было легче, уже знал, что рассчитывать может только на себя, что враги не враги, а не друзья вокруг.

Подумав, Гаор снял и повесил бельё, пусть тоже проветрится, и лёг, как многие, голышом. Смотреть на него никто не смотрел, да и… Гаор усмехнулся: пока его эта сволочь лупцевала, кому что интересно в нём было, всё рассмотрели. Он вытянулся на спине, заложив руки за голову и сдвинув одеяло до половины груди. И расслабился отдыхая.

— Рыжий, — окликнул его снизу Полоша, — спишь?

— Нет, — ответил Гаор, — так лежу. А что?

Полоша встал, и их лица оказались на одном уровне.

— Ты чего от руки его шарахнулся так? Ну, когда он ладонью тебе в лицо ткнул?

По наступившей тишине Гаор понял, что вопрос считают важным, и от его ответа многое зависит. Но о чём речь, вспомнил он не сразу. Его ответа терпеливо ждали. Вспомнив, Гаор вздохнул.

— Испугался я. У него на ладони… Раскрытый глаз.

— На ладони клеймо? — подошёл к ним Старший.

Гаор попытался сесть, но Старший легонько надавил ему на плечо.

— Лежи, так способнее. Так что за клеймо?

— Это спецвойска, они, — Гаор замолчал, чувствуя, как сводит горло судорога, но пересилил себя, — страшное они творят.

— Ну, это мы видели, — спокойно сказал Старший, — а чего он тебя так фронтом тыкал. Будто скажи счёты у вас, ты раньше что ль его видел?

— Нет. Но я войсковик. Мы солдаты, а они каратели! Палачи.

— Вона что, — задумчиво протянул незаметно подошедший к ним Тарпан.

Гаор удивлённо посмотрел на него и вдруг обнаружил, что окружён слушателями, даже на соседних верхних койках сидят. Это напомнило ему камеру, и не то что успокоило, но… как-то легче стало.

— Значитца, в армии тоже палачи нужны?

— А где их нет, — ответил за Гаора Старший. — Ну-ка, парень, значит, глаз на ладони, запомним. А ещё что про них скажешь?

— А что говорить? По фронту они по своим делам мотались. У них и командование, и приказы, и снабжение — всё свое. И что хотели, творили. Приказ был, тяжелораненых не вывозить. Чтоб не тратить бензин. Вот они и заслонами, машины с ранеными перехватывали и…

— Сортировали, — кивнул Тарпан.

— Да, — согласился Гаор, — мы по-другому называли, но… да, сортировка. Но они и врачей, и санитаров, кто с ранеными был, и шофёров… это если тяжёлых, кого против приказа вывозят, найдут.

— И ничего им? — охнул кто-то.

— Слышал же, — сурово ответил Мастак. — А вы что?

— Мы? — усмехнулся Гаор. — Мы в кошки-мышки с ними играли. Они одну дорогу перекроют, мы по другой машину отправим. Они ту оседлают, мы третью найдём, было раз… — он вовремя осёкся, даже губу прикусил, чтоб ненароком не вырвалось.

— Ладно, паря, ясно, а они?

— Они если ловили нас… — Гаор невольно поёжился, — молись, чтоб быстро умереть.

— Видели мы.

Гаор вздохнул. Хотел сказать, что самого страшного не сделали с ним, но промолчал. А сказать хотелось, да и остальные стояли и ждали, и он заговорил о том, что сам узнал случайно, о чём они, видевшие и понявшие, молчали потом вмёртвую, не из страха перед трибуналом или теми же спецвойсками, а потому что не укладывалось это, что человек может такое сделать. А сейчас… да к чёрту, никуда дальше рабской спальни это не уйдёт, а если и уйдёт… нет, не может он больше молчать.

— Они посёлки выжигали.

— Как это?

— Какие посёлки? — заволновались слушатели.

И Гаор, не сразу поняв причину этого волнения, заговорил.

— Не знаю зачем, но посёлки, ну где полукровки живут, иногда… называется зачистка территории, мы на марше были, лейтенант чего-то с картой намудрил, и мы в такой зачищенный посёлок впёрлись. Повезло, — Гаор порывисто сел, столкнув одеяло и обхватив руками колени, чтобы не было заметно начавшей бить его дрожи, — разминулись мы. Они уже убрались, а то бы и мы бы там всей ротой легли. Им что… ни отца, ни брата им нет… Вошли мы… ну по карте посёлок, а увидели… дома догорают уже, и запах… вместе с людьми жгли, когда человек заживо горит, запах особый, кто хоть раз почуял, уже не забудет. Куры там, собаки тоже постреляны. На дороге прямо… женщина, ну что от неё осталось, по ней, видно, машину взад-вперёд гоняли…

— Врёшь! — закричал Махотка, — не может такого, чтоб мать…

— Может! — тем же бешеным выдохом перебил его Гаор, — человек не может, а они могут! Мы к колодцу подошли… дёрнуло заглянуть, он детьми забит.

— Что?

— Как это?

— Ты чо, паря?

— А то! Побросали детей в колодец и гранатами сверху.

Наступила тишина.

— А… — неуверенно сказал кто-то, — может, не они?

— А кто? — ответил вопросом Гаор. — Тыловая полоса, аггров там и близко никогда не было, мы до фронта оттуда ещё трое суток бегом бежали, чтоб подальше и побыстрее. От машин следы остались, шины широкие, с зигзагом, на таких только они ездили, и ещё… Мы когда ходили там, искали, может хоть что живое осталось, я у одного дома окурок нашёл. "Конус", сигареты такие, их только в спецвойсках выдавали. Мало тебе? Тогда последнее. Посмотрели мы и бегом в лесок, был там, полчаса бежали, только влетели и попадали, кого выворачивает, кто о землю головой бьётся, у лейтенанта руки дрожат, пистолет из кобуры рвёт, стреляться хочет. Ну, я ему по морде смазал, велел двоим, кто покрепче, подержать и напоить чем, нельзя же нам без командира оставаться, первый же патруль дезертирами посчитает, и все под трибунал пойдём, а сам назад пошёл, посмотреть, нет ли сзади чего. Тыл он тыл, но раз так, надо по всем сторонам смотреть. Огонь уберёг меня, но из леса я выйти не успел, а бинокль я у лейтенанта взял и видел. Ещё команда приехала. Тоже спецвойска, но другие. Сначала какие-то ходили всё фотографировали, потом они все отошли, огнемётка на боевую встала и из всех шести стволов шарахнула. И выжгла всё. Подчистую. Чтоб уж ни следов, ни, — он заставил себя усмехнуться, — окурков никто найти не мог.

Гаор обвёл слушателей лихорадочно блестящими глазами. Все молчали. Махотка плакал, заткнув себе рот кулаком и трясясь всем телом.

— Ты-то чего? — устало спросил Старший.

— Наш… — прорыдал Махотка, — наш посёлок… мне сказывали, слышали… тоже сказали… зачистка…

— А потом что? — после долгого угрюмого молчания спросил Полоша.

Гаор снова вздохнул, уже успокаиваясь.

— Я вернулся, отдал лейтенанту бинокль. Он уже вроде отошёл, только глаза мёртвые стали. И сказал ему. Доведи нас до места, а там хоть стреляйся, хоть что делай, но нельзя, чтоб вся рота… новобранцев много, им и так-то…

— Довёл он вас?

— Довёл. Сдал на пункт формирования и в тот же вечер застрелился.

— Он-то чего?

— Он сказал мне… у него брат в спецвойсках служит. — Гаор вздохнул. — А за невинную кровь Огонь весь род до седьмого колена карает. Вот он с рода проклятье своей кровью решил снять. Так что этот… правду сказал. После такого любая бомбёжка тебе уже по хрену, и любая смерть в удачу.

Гаор откинулся на подушку и лёг, чувствуя, что больше говорить не может.

Молча разошлись по койкам остальные. И когда надзиратель, прокричав отбой, задвинул решётки и ушёл, Плешак вдруг сказал:

— Рыжий, а ты чего ж не кричал? Старший по ихней смене бы пришёл, не допустил до такого. Ты в следующий раз, ну если он опять к тебе привяжется, сразу кричи.

Гаор ответил, жёстко разделяя слова.

— Я… перед… ним… кричать… не буду.

Плешак тихо вздохнул в ответ.

Лежать на спине было всё-таки больно, и Гаор осторожно, чтобы не столкнуть одеяло, повернулся на живот, обхватил руками подушку. Так показалось легче, и он заснул.

Ни тогда, слушая у ночного костра лейтенанта, ни сейчас, рассказывая об этом, он и не подумал применить это древнее поверье о проклятых родах и семьях к себе и к Юрденалам вообще. Может быть, и потому, что не верил. Об отце и его старшем брате-наследнике, погибшем в авиакатастрофе, ему ещё когда Сержант рассказал. Но Огонь Животворящий предателей выжигает, клятвопреступников метит, а уж за братоубийство… Нет, он не верил тогда, и не верит сейчас. Нет, может, Огонь, Вседержатель мира и Вликий Творец и есть, он не спорит. В училище он честно учил всё, что задавали на уроках закона божьего, выстаивал все положенные службы в училищном храме, читал и пел общие молитвы в столовой и в строю, но… но сам по себе нет, не верил. На фронте, этим не занимались, на фронте веришь во что угодно и как угодно, лишь бы выжить… амулеты, талисманы, полковой священник от Храма, молитвы… да молись, как хочешь, лишь бы другим не во вред. Рассказы же об агграх, разоряющих храмы и убивающих священников и молящихся, тем более оставляли его равнодушным. Особенно после того, как узнал на фотографиях аггрских жертв, знакомые места и понял, что это работа спецвойск. Нет, наверняка были и разрушенные храмы, и замученные священники, но вот кто это делает? Это, как говорится, совсем другая история. А после дембеля он, тем более, ничем таким голову не забивал. Кервин, правда, отозвался по поводу одного из его оборотов.

— Убери, мне только ещё в духовной цензуре объяснений не хватает.

Он согласился и убрал. Незачем связываться…

Выздоравливал Гаор медленно. Через два дня, на груди и животе стали выступать тёмно-багровые кровоподтёки. А в душевой кто-то ахнул.

— Паря, да ты со спины чёрный весь! И задница такая же!

Увидеть себя Гаор, разумеется, не мог, пришлось поверить на слово.

— Давай, паря, — сказал ему мывшийся под соседним рожком Мастак, — вытирайся и к Матухе. Пущай посмотрит тебя. Давай, давай, чтоб до отбоя успеть.

Память о словах Матухи, чтоб, если что сразу шёл к ней, и понимание, что уж Мастак никак не может его подставить, заставили Гаора выйти из-под душа, наскоро вытереться, одеться и идти к Матухе.

В коридоре он у первой встречной девчонки спросил.

— Матуха где?

— В спальне, — фыркнула она. — Заболел никак? Давай я тебя полечу.

Объяснять ей, что он думает о её лечении, Гаор не стал: успеется, он с этой быстроглазой ещё и перемигнётся, и перемолвится. А вот как ему в женскую спальню зайти?

Как и у мужской, решетчатая дверь женской спальни до отбоя отодвинута, и Гаор остановился у проёма в коридоре с тем, чтоб его заметили и окликнули, потому что обычно мужчины проходили, не останавливаясь.

Расчёт его оказался верен.

— Тебе чего? — сразу подошла к нему невысокая, ему до плеча, женщина с обычным узлом тёмно-русых волос на макушке.

— К Матухе я, — ответил Гаор.

— Аа, приключилось чего опять? — женщина сразу отступила, приглашая его войти, — Матуха, Рыжий пришёл к тебе.

Гаор несмело переступил порог, боясь ненароком сделать что-то не то. Но к счастью, идти далеко ему не пришлось. Койка Матухи была сразу налево от двери, и Матуха, увидев его, кивнула.

— Сюда иди, сейчас занавешу.

И быстро двумя большими то ли простынями, то ли распоротыми тюфячными наволочками отгородила пространство между двумя койками: своей и соседней.

— Что приключилось?

— Синяки выступили, — вздохнул Гаор, — сказали, чтоб к тебе шёл.

— А сам бы не догадался? — с ласковой укоризной улыбнулась Матуха. — Давай раздевайся, посмотрю тебя.

Гаор снял рубашку и майку, мгновение помедлив, и штаны, оставшись в трусах.

— Всё снимай, — сказала Матуха, — и не тяни, отбой скоро.

За занавеской фыркнули, и Гаор, невольно покраснев, судорожно оглянулся. Матуха засмеялась.

— Ох, доберусь я до вас, — строго сказала она. — А ты не стыдись. От погляда ни прибытка, ни убытка не бывает.

— Чего? — спросил Гаор, стаскивая трусы.

За занавеской ахнули в два голоса.

— Ничего, показывай красоту свою. Ох, и расписал он тебя. Девки, цыц, поротых что ль не видели.

Её пальцы быстро пробежали по его груди и животу.

— Больно?

Гаор пожал плечами.

— Не очень.

— Спиной повернись.

Гаор повернулся к ней спиной и прикрылся руками.

— Даа, — вздохнула Матуха, — такого и я не видела. Здесь как?

— Как везде, — мрачно ответил Гаор.

— А это что?

— Это осколочное, — ответил Гаор, — зажило давно.

— А спереди у тебя?

— Два пулевых.

— Пули достали, или так и сидит в тебе смерть-железо?

Последние два слова он не понял, но о смысле догадался и ответил.

— Достали. Там у меня ещё осколочные есть и ожог.

— И всё фронт?

— А что ещё? — горько вырвалось у Гаора.

Матуха за руку повернула его, осматривая бока, где тоже на рёбрах выступили синяки.

— Не скажи, я о всяком слышала. Перетерпеть надо, парень. Кровь из нутра мы тебе оттянули, вот она под кожу и выступила.

Гаор кивнул.

— Нутро не болит?

— Нет.

— И вот что? — Матуха на долю задумалась. — Есть такая штука, гимнастика, знаешь?

— Знаю, — улыбнулся Гаор.

— Вот и делай, чтоб у тебя там всё правильно зажило. Понял?

Гаор кивнул. Об этом — послеоперационная гимнастика от спаек — ему ещё в госпитале говорили, но как он при всех… И словно почувствовав его затруднение, Матуха сказала.

— А смеяться или спрашивать кто будет, скажешь, Матуха велела. Одевайся.

Он быстро как по тревоге одевался, а она, стоя рядом, смотрела на него.

— Да, а чего мне говорили, ты не разуваешься? В ботинках ноги преют.

— Знаю, — ответил Гаор, заправляя рубашку и майку в штаны, — но у меня босиком ноги мёрзнут, — и сразу стал объяснять, — застудил я их давно, в Алзоне, вот и мёрзнут легко.

Матуха кивнула, никак не показав, знает ли она, что такое Алзон, и спросила о более важном.

— Болят или немеют?

— И то, и то, — вздохнул Гаор.

— Тогда к Матуне сейчас зайди, пусть она тебе чуньки даст. Беги.

— Спасибо, — поблагодарил Гаор, выбираясь из-за занавески так, чтобы сразу оказаться в коридоре.

Ответа Матухи он даже не услышал, побежав к Матуне: коридор-то пустеет уже. И у её двери столкнулся с ней.

— Ко мне никак? — остановила она его. — Так время вышло. Чего случилось?

Гаор перевёл дыхание.

— Матуха велела чуньки, — выговорил он почти сразу, — у тебя попросить.

— Никак ноги повредил? — удивилась Матуня.

— Застудил я их давно, — стал снова объяснять Гаор, — мёрзнут теперь легко.

— Ага, — кивнула Матуня, — поздно уж седни, завтра приходи, а я за день подберу тебе.

Гаор поблагодарил и пошёл в свою спальню. Махотка по-прежнему валял дурака с девчонкой, пугал её, что затащит, а она фыркала по-кошачьи и отбивалась от его рук, но не уходила. Гаор еле протиснулся мимо них в дверь мужской спальни.

После рассказа Гаора о зачистке посёлка, Махотка почти до утра проревел, а Плешак в тот же день рассказал, что и рабские поселки, случалось, вот так исчезали, слышали они о таком. Как послал управляющий кого по делу какому, или в лес, скажем, по ягоды девки-малолетки пошли, а приходят, а ни домов, ни следов, ни скотины, пепелище голое.

— Мы-то думали, поблазнилось, — рассказывал Плешак, утрамбовывая в контейнер пакеты с электроодеялами, — ну померещилось, значит, или ещё что, а оно вона как выходит. Сказки даже есть такие, про огненных змеев, что как дохнут, так посёлка и не бывало. А ты, значитца, в ясность все привел. Сказки они древние, а не брехня выходит.

— Видно, в старину тоже спецвойска были, — усмехнулся Гаор, берясь за контейнер, — везу?

— Вези, и в левый угол заткни.

— Понял.

Заталкивая контейнер в указанное место, Гаор подумал, что ведь и в самом деле, выжигание непокорных — давняя традиция дуггуров. Просто заучивая на уроках истории хронику покорения Великой Равнины, он не задумывался, как в действительности выглядело Огненное Очищение. Наверное, так же, только следы не шин, а копыт. Не гильзы, а наконечники стрел, а в остальном… и ещё…

Идя за следующим контейнером, он напряжённо вспоминал слышанное и читанное и впервые пытался посмотреть на это с другой стороны. Даже боли не замечал.

И сейчас, лёжа на койке и слушая привычную с детства команду отбоя, он думал не о чуньках, да и ясно, что это, скорее всего, какая-то тёплая обувь, и тем более не о проступающих на спине и ягодицах синяках, ну поспит задницей кверху ещё две недели, велика важность, а о внезапно повернувшейся другой стороной всей истории. И почему Плешак как-то странно посмотрел тогда на него, когда он сказал: "Мы дуггуры". Хотя… говорил же Седой, как он сказал? Кровь перемешалась, а память нет. Чёрт, а ведь он действительно, не помнит, вернее, помнит, что ни в одном учебнике дикари, жившие на Великой Равнине и покорённые дуггурами, как-то назывались. Дикари, аборигены, або… За або могут и врезать. Тоже сказал Седой. Похоже, с этим надо ещё осторожнее. Открыть папку, достать чистый лист бумаги и написать. Дуггуры — Люди — Чистокровные. Вторая строчка. Дикари — Аборигены — Або. Нет, не так, зачеркнём, а ещё лучше замажем мазилкой, удобная штука, если бумага плотная, тетрадная промокала. Не отвлекайся. Первая строка прежняя, а новая теперь так: под словом "Люди" пишем Дикари, под словом Чистокровные — Аборигены. А под дуггурами ставим вопросительный знак. От Чистокровных и аборигенов делаем соединительную скобку и пишем "полукровки". Он мысленно перечитал получившуюся запись, вложил лист в папку и завязал тесёмки. Всё, теперь спать. Пусть лежит, пока он не получит новой информации. Сколько у него листов в папке? Про Седого — раз, про отстойники, пепел и душевые — два, это третий. Спать.

…Чуньки оказались просто толстыми короткими носками с пришитой к ним войлочной подошвой. Тепло, мягко и удобно. На удивлённые взгляды он кратко отвечал, как научили.

— Матуха велела.

И больше его уже ни о чём не спрашивали, и никак не высказывались. А, ожидая у Матуни, пока она подберёт подходящие ему по размеру, он спросил у неё, какому заклинанию она его учила, там в душевой.

— Запомнил? — обрадовалась Матуня, — а ну повтори.

Он послушно повторил.

— Вода-Вода, обмой меня, унеси горести прошлые, принеси радости будущие.

— Правильно, — кивнула Матуня, — и повторяй про себя, если что. Оно от многого помогает.

— Спасибо, Матуня, а значит оно что? Ну, слова эти.

— Ох, — Матуня с сомнением посмотрела на него, — на чужом-то языке оно и действовать не будет.

— Я буду правильно говорить, — сказал Гаор, — но чтоб не сбиться, я же понимать должен. Помоги, Матуня.

— И то правильно, — кивнула Матуня, — вот эти примерь. Дурак когда без ума заговор читает, он тоже силы не имеет. Ну, слушай. Это ты воду просишь. Чтоб обмыла тебя, — и она слово за слово перевела ему заклинание на дуггурский.

Уяснив и заучив заклинание по-новому, уже "с понятием", Гаор уточнил, что лучше всего его читать, когда умываешься родниковой водой, что вода из земли матёрая, самая сильная, значит, здесь вода из железки, мёртвая, но и она помочь может.

— А что, — напоследок спросила его Матуня, — ты по-нашенски совсем ничего не знаешь?

Гаор засмеялся.

— Теперь уже много знаю, а пришёл когда, только поздороваться мог. Меня в камере в отстойнике научили, — и повторил. — Мир дому и всем в доме.

— Правильно, — кивнула Матуня, — вижу, с понятием говоришь, не болбочешь попусту. А чего ж не поздоровался?

— А меня сразу бить начали, — весело ответил Гаор.

Невольно засмеялась и Матуня.

…Так же просто решилось и с гимнастикой.

Вечером, после ужина, Гаор встал между койками и для начала сцепил руки над головой в замок и потянулся вверх.

— Рыжий, ты чего? — немедленно спросили его.

— Матуха… велела… чтобы… правильно… срослось… — ответил он между потягиваниями.

— Матуха, она знат, — уважительно сказал Полоша, наблюдавший за ним со своей койки. — Ты в большой проход выйди, паря, тесно тебе здесь.

Гаор выждал с долю и, не услышав протестов, вышел в центральный проход между койками и начал разминку. Конечно, ещё болело, поэтому тянулся он бережно, опасаясь неосторожным движением повредить себе. И ограничился небольшой растяжкой и слегка по суставам, а вот пройдёт все… Странно, на работе ему хватает и тяжести, и бега, а вот начал и так и тянет на полный комплекс.

— Эк в тебе сила играет, — засмеялся, глядя на него, Тарпан, — а был совсем плох.

— Мг, — ответил Гаор, осторожно пытаясь прогнуться на мост.

Нет, это ещё больно, оставим на потом.

А уже на следующий день он попробовал отжиматься от пола. Сил хватило на десять раз. А раньше он до сотни свободно доходил. К тому же на десятом отжиме он обнаружил, что рядом на корточках сидит и пытается заглянуть ему в лицо Тукман. Гаор сразу встал и ушёл в умывалку.

Тукман остался сидеть на полу, обиженно глядя ему вслед. Старший и Тарпан переглянулись, и Тарпан велел Тукману на сон укладываться, поздно уже.

В умывалке Гаор ополоснул лицо холодной водой, пробормотав выученное заклинание. Может, и впрямь отведёт от него новую беду. Ведь если этот дурак опять полезет, изувечит он его уже без шума, но существенно. Сегодня как раз та же сволочь дежурит, видел он его на вечернем обыске, стоял, дубинкой играл.

Выйдя из умывалки, Гаор сразу прошёл к своей койке, разделся и лёг. Спал он теперь, как и большинство, голышом, только подштанники снимал, уже сидя наверху. И как раз он лёг, укрылся, и надзиратель пошёл по коридору.

— Отбой, всем дрыхнуть!

С лязгом задвигались решётки.

— Старшие! Чтоб порядок был! Отбой, лохмачи!

Странно — подумал Гаор — попробовал бы кто его раньше так назвать, уделал бы вдрызг и насмерть, а теперь… хоть бы хны. Может и вправду, да отец Стига как-то сказал: "На правду обижается только дурак". Это когда он Стига обыграл в шахматы и сказал, что Стиг слабак против него, а Стиг обиделся. Так что обижаться ему самому теперь нечего. Он лохмач, а ещё волосатик, и… нет, на мохнача, или нет, как это, Бурнаш объяснял, бурнастого он не тянет. Так, вылезло у него на лобке три волосины. Гаор тихо засмеялся, пряча лицо в подушку: скоро он, похоже, будет остальным на их волосья завидовать. С этим он и заснул.

Разбудил его какой-то непонятный звук. И голос. Открыв глаза и лёжа неподвижно, Гаор слушал.

Вот по прутьям решётки провели дубинкой, не постучали, а провели, ещё раз. И голос.

— Эй, фронтовик, иди сюда.

И снова дубинкой по прутьям.

— Слышишь, фронтовик, хватит дрыхнуть, иди сюда. Поговорим.

Прикусив губу, Гаор лежал неподвижно, чувствуя, как обдавший его ледяной волной страх сменяется столь же холодным бешенством.

— Лежи, — еле слышно шепнул снизу Полоша.

— Ты ж оклемался уже, фронтовик.

И дубинкой по прутьям. Но не стучит, стук по решётке — это вызов Старшего. По напряжённой тишине Гаор понял, что проснулись многие, но никто не шевелится.

— Трусишь, дерьмо фронтовое, вонючка армейская. Я ведь войду, хуже будет.

Войди — мысленно ответил Гаор. Войди, сам я не спущусь, тебе придётся подойти, вплотную, и тогда… ты без каски, значит, бить в переносицу, а там… войди. А как ты меня назвал, в задницу себе засунь. Спину тебе здесь никто не прикроет. Гаор бесшумно повернулся на койке, накрылся с головой. Теперь, где голова, где ноги, сразу не понять, приготовил руки. Войдя, гад попытается сдёрнуть его за ногу или за одеяло и поневоле подставит лицо. Тогда, на губе он так отбился.

— Я войду, фронтовик.

Снова дубинкой по решётке и напряжённая тишина.

И вдруг громовым раскатом шепот Тукмана.

— Дяденька, он щас опять Рыжего метелить будет? А за что, дяденька?

И тут пронзительно заверещала в женской спальне девчонка. В щёлку из-под одеяла, Гаор увидел, как тёмный силуэт у решётки вздрогнул и обернулся. Чёрт если гад сейчас её… придётся прыгать, чёрт…

— Что происходит? — прозвучал начальственный голос.

Девчонка мгновенно замолчала как выключенная, а надзиратель нехотя встал по стойке смирно. У решётки появился второй силуэт, и по характерной сутулости Гаор узнал начальника ночной смены надзирателей.

— Слежу за порядком, начальник, — издевательским тоном ответил надзиратель.

Начальник постоял у решётки, вглядываясь в темноту.

— Не вижу нарушений, — наконец сказал он. — Возвращайтесь на свой пост.

Надзиратель с насмешливой небрежностью козырнул и ушёл. Начальник постоял ещё, прошёл к женской спальне, где была такая же тишина и никто не шевелился, и, наконец ушёл. Тихо щёлкнула, закрываясь, дверь надзирательской.

Гаор перевёл дыхание и перевернулся обратно, лёг на спину, откинув одеяло с груди. Только сейчас он ощутил, что волосы у него мокрые от пота. Эк меня со страха пробрало — недовольно подумал он. Рядом и напротив так же тихо ворочались, укладываясь разбуженные, но голоса никто не подал. Гаор подумал о заверещавшей так вовремя девчонке и улыбнулся: её бы вместо воздушной сирены, на пункт дальнего оповещения. Ну, пронесло, теперь можно спать.

Сменялись надзиратели перед утренним и вечерним построениями, так что увидеть гада утром Гаор не опасался. Дежурят надзиратели: смена через три, так что на трое суток он в безопасности. Относительной, конечно, Седой ему правильно объяснил: здесь тот же фронт. Не одно так другое. Не бомбёжка, так обстрел. Не атака своя, так атака чужая. Только шкура у тебя и жизнь одна-единственная на все случаи. Но когда одной опасностью меньше — уже хорошо. А дальше трёх суток и на фронте не загадывали, там и на сутки, а, случалось, не то, что на период, на долю вперёд полная неизвестность.

О ночном случае утром никто ни словом, ни вздохом не обмолвился. Гаор понял игру: спал, ничего не знаю, — и молча принял её. К тому же назревали новые события.

— Выходной седни, паря, — объявил ему Плешак, когда они шли к своему складу.

— Это как? — заинтересовался Гаор.

Он заметил, что всё-таки какие-то не такие все сегодня, но думал, что это из-за ночного случая. А оказывается…

— А так, — стал объяснять Плешак, — работаем до обеда и шабашим. А апосля обеда нам фишки выдадут и до ужина выход на двор свободный. Но со двора ни-ни. Ух ты, паря, седни же и сигаретная выдача, забыл совсем. Ну, живём!

— Живём! — весело согласился Гаор.

Синяки его уже совсем не беспокоили, хотя только-только из чёрных побагровели. Свободный выход — это вроде увольнительной, а то он только и видит небо, когда на склад или со склада идёт. Здорово! И сигареты… да, вот ещё выяснить надо.

И как только, обыскав их, складской надзиратель впустил и закрыл за ними дверь, он сразу спросил.

— Плешак, сигареты всем дают?

— Мужикам тольки, — ответил Плешак, пыхтя за контейнером с электропечами. — Пачка на две недели.

— А фишки?

— Кому скольки. Ты его на себя подай, порожок здеся. Ага, хорош. Пошёл.

Они поволокли контейнер на его место, а Плешак продолжил рассказ.

— Ну, у кого какая работа. Грузчикам помене, кто в залах работает поболе. Уборщикам дворовым совсем ничего, кто на фасаде и большом входе убирается, тем куда поболе, у них и работа… не присесть. Мать со Старшим поболе всех имеют. Им и положено.

Гаор понимающе кивнул. Интересно, сколько ему отвалят. Пачка сигарет на две недели… нежирно, до… да, иначе не скажешь, до рабства он выкуривал пачку в день, и то это он уже себя отучать стал, а то вся почти ветеранская пенсия у него на сигареты уходила.

— Давай, паря, покатим их, сейчас из залов за запасом прибегут.

Гаор уже тоже знал, за чем прибегают чаще всего, и даже запомнил, какая бригада из какого торгового зала, так что, пока Плешак разбирался в бланке заказа, он, только посмотрев на него, уходил за нужным.

Перед обедом заказы пошли особенно густо, перед дверьми даже очередь образовалась, и надзиратель дубинкой успокаивал самых горластых. Их склад пятый, а всего — Гаор уже знал — десять, перед ними четверо, за ними пятеро, и те тоже не пустуют, в коридоре толкотня, ругань грузчиков из-за сцепившихся тележек и надзирателей, наводящих порядок. Туда слева, оттуда направо, а куда направо, если тут холодильники вытаскивают, а хреновина эта в полтора человеческих роста и встала, понимаешь, поперёк и хоть пили её.

— Рыжий, тащи!

— Куда? — заорал Гаор, — стопор убери, дурень! Стопор торчит.

Он протиснулся мимо застрявшего холодильника в коридор и, оттолкнув Булана, стал разбираться с тележкой.

Стопор выпал из-за тяжести. Тележка на такой груз не была рассчитана.

— На хрена ты за ним с такой фиговиной припёрся?!

— Какую дали, с той и приехал! — огрызнулся Булан.

Наконец Гаору удалось заправить выпавший стопор.

— Всё, вези. Только не тряси, опять выпадет.

Булан потащил тележку к выходу, а Гаор уже хотел зайти обратно, когда надзиратель остановил его.

— Выход без разрешения не положен. А пять по мягкому за это положено. Понял?

— Понял, господин надзиратель, — вздохнул Гаор, готовясь к неизбежному.

Сейчас скажут: "Спускай штаны и ложись", — а у него ещё то не зажило, когда по-старому приходится, то хреново, долго заживает. Но, против ожидания, надзиратель сказал совсем другое.

— Считай за мной, к следующему разу прибавлю.

Гаор ошарашено уставился на него.

— Благодари, — шепнул Плешак, стоя в открытых дверях, но за порогом.

— Спасибо, господин надзиратель, — сообразил, наконец, Гаор, быстро заходя, почти заскакивая внутрь.

Надзиратель захлопнул за ним дверь и, ругаясь, пошёл наводить порядок у другой двери.

— Уфф, — невольно выдохнул Гаор, — пронесло.

— Этот с разумением, — ответил Плешак, — если по делу, он и не заметить может. А ты в наглую так не лезь. Подождал бы, пока он отойдёт, и сделал бы как надо. А ты при нём прямо… нельзя так.

— А он стоял, — попробовал возразить Гаор.

— Он уже отходить собрался, — стал объяснять Плешак, — в сторону стал смотреть, будто увидел чего. А ты полез! Я же стоял. А был бы его старший, то и влепили б тебе. Ему тоже в деньгах за упущение терять неохота. Понял?

— Понял, — виновато вздохнул Гаор.

В самом деле, мог подставить. Складской надзиратель не придирался по пустякам, не бил при обыске, что Гаор уже научился ценить, не лез к ним на склад без особой необходимости и никогда не мешал Плешаку трепаться с грузчиками.

Гонка кончилась внезапно. Вдруг как отрубило шум в коридоре, щёлкнула система оповещения, и Плешак, не дожидаясь звонка, рванул к выходу так, что Гаор еле догнал его.

Надзиратель открыл им дверь, когда звонок ещё звенел.

— Ага, тут вы сразу. На обыск. Давай, Плешак, лысину подставляй, может, ты утюг туда запрятал.

Надзиратель посмеялся над собственным остроумием, шлёпнул напоследок Плешака по макушке, а Гаора дубинкой пониже спины, но слегка.

— Валите оба!

— Доброго вам отдыха, господин надзиратель, — выкрикнул Плешак, резво улепётывая к выходу.

Он даже ухитрился обогнать Мастака, работавшего на первом складе. Гаор бежал следом, не замечая боли, как не бегал даже на училищных кроссах, где за просрочку времени можно было оказаться в карцере. Сзади дружно топотали работавшие на дальних складах.

Гаор впервые за эти дни оказался на дворе днём, на свету и невольно остановился, ошеломлённый светом.

— Рыжий! — взвизгнул впереди Плешак.

— Давай, паря, — легонько пнули его в спину, — успеешь насмотреться!

И Гаор, сообразив, что пока все не соберутся, построение не начнётся, и значит, он задерживает всех, побежал уже всерьёз. Догнав Плешака, подстроился к нему, и они влетели в строй вовремя.

Командовал построением, как всегда, Гархем. Пересчёт, обыск, и вот, наконец, Гаор бежит вниз по гулкой лестнице.

В спальне толкотня, озабоченная, но не злая ругань.

— …быстрее…

— …не тяни…

— … куд-ды лезешь…

— … да не копайтесь, чтоб вас…

Срываются, и не вешаются, а кидаются на крючки комбинезоны, летят ботинки, торопливо, на бегу натягиваются штаны и рубашки,

— В белье матери в столовую не разрешают заходить, — на ходу объяснял Гаору Полоша, застёгивая рубашку, — в спальне как хошь ходи, хоть кожу сымай, а в колидор и в столовку оденься, хоть на голое, а чтоб штаны и рубаха были.

Гаор кивнул, натягивая чуньки. Пока Полоша всё это ему рассказывал, он успел переодеться.

И в столовой весёлый нетерпеливый шум. Матери быстро разливали суп и раздавали миски. Обычно в обед начинали есть сразу, как свою миску получил, а ждали всех в ужин, но сегодня обед "шабашный", после него отдых, и потому ждали, чтобы начать всем сразу. И хотя выдача ещё только будет, уже сейчас сговаривались, кто кому сколько и за что отдаст.

— Рыжий, — спросил Зайча, когда уже начали хлебать суп, — ты должен кому?

— Должен, — кивнул Гаор. — Мастаку за гребень.

— Не подождёт он с тебя?

— А что? — ответил вопросом Гаор, с интересом ожидая продолжения.

— Да перехватить я хотел у тебя, — признался Зайча, — я тут сговорился с одной, конфет обещал, а получается, что не хватат.

Гаор усмехнулся. Знакомая история: в училище случалось, они вовсе вскладчину уговаривались. Были знакомые проститутки, что делали курсантам с солдатского отделения скидку, даже они знали, что в общевойсковом да ещё на солдатском курсант самый голодный и бедный.

— Нет, — ответил Гаор, — я ещё и не знаю, сколько получу. Может всё отдать придётся.

— Сигаретами добавишь, — не отступил Зайча. — Мастак в пересчёт возьмет.

— А сам что курить буду? — сразу ответил Гаор.

От одной мысли о сигаретах голова кругом пошла, ведь он… две недели на обработке и в отстойнике, да здесь не меньше недели, три недели не курил, да он на фронте столько без сигарет не сидел. А пачка на две недели… двадцать штук на четырнадцать дней, это… шесть дней по две сигареты, и восемь по одной. Если через день, то он к следующей выдаче без особого напряга уложится. Каждый день курить будет!

— А ты куришь? — удивился Зайча.

— Я что, не живой? — даже обиделся Гаор, жуя кашу.

— А чего ж не занял ни у кого?

— А отдавать чем? Перетерпел, — буркнул, принимаясь за кисель, Гаор.

Зайча с уважением посмотрел на него.

— Это ты так могёшь? Ну, даёшь, паря. Где так выучился?

— На фронте, — ответил Гаор, сыто отдуваясь и переворачивая кружку, как положено, дном кверху.

Все встали, поблагодарили Мать и вышли в коридор. По спальням, как обычно, расходиться не стали, толкались тут же. Гаору сразу в несколько голосов объясняли, что выдача в надзирательской. Гархем говорит, кому сколько, а надзиратель выдаёт.

— Тут тебе сразу полный расчёт, паря.

— Ага, и выдача и вычеты…

— И "по мягкому" если, то тут же…

— И "горячих" тоже сразу выдадут.

— Это как? — настороженно спросил Гаор.

— Ну, надзиратель сам бить не стал, своему старшему или сразу Гархему доложил, а тот уж решает, чего тебе и сколько за нарушение.

— "По мягкому", это ложись без штанов, и по заднице тебе дубинкой.

— Это ещё ничего.

— А "горячие", это рубашку задираешь, штаны тоже книзу и становись.

— Тебя так тот ставил.

— А бьют и по спине, и по заднице.

— Это уж как им захочется.

— Или как Гархем скажет.

— Сам он только по морде тебе смажет если что.

— Смажет, сказанул тоже! Раз даст, вся морда опухлая.

— А смотри, ладонь-то у него мягкая…

— Потому и зубы у тебя на месте. А вот зальный наш бьёт, кровью потом плюёшься.

Получив столь ценную информацию, Гаор понял, насколько ему повезло в первый день. А тут ещё Старший, проходя мимо, бросил.

— Чуньки сними, привязаться могут.

Гаор бросился в спальню.

В пустой спальне голый Махотка упоённо барахтался на своей койке с затащенной им, наконец, и столь же упоённо теперь повизгивающей голой девчонкой. Появление Гаора застало их врасплох.

— Приспичило тебе, Рыжий?! — плачущим голосом заорал Махотка.

— Приспичило тебе, — ответил Гаор, проходя к своей койке и быстро разуваясь, — а мне по хрену.

Девчонка сначала весьма убедительно завизжала, будто от страха, а потом спросила из-за спины севшего на койке Махотки.

— Рыжий, а тебе чо, совсем не интересно?

— А я и не такое видел, — ответил Гаор, уже выходя из спальни.

Видеть он, и правда, всякое видел, и не Махотке его чем-то удивить или смутить, но сейчас его гораздо больше интересовала выдача фишек, сигарет и, как оказалось, "по мягкому" и "горячих".

Как сама собой у закрытой двери надзирательской толпа рабов густела, уплотнялась, сбиваясь по бригадам и командам.

— С Плешаком становись, — сказал Гаору Старший, озабоченно оглядывая толпу. — Махотка где? Опять с девкой барахтается?

В ответ хохотнули.

— Ему она заместо сигарет и будет.

— Пропустишь свою выдачу, — объяснил Гаору Плешак, — ни хрена уж не получишь.

— А могут и "горячих" влепить, — сказал стоявший за ними со своей тройкой Булан.

— Да уж, — засмеялись в толпе, — с этим задержек не бывает.

— А "горячих" за что? — спросил Гаор.

— А что на выдачу не пришёл, — ответили ему.

— Милостью хозяйской, значит, пренебрегаешь.

Плешак вздохнул.

— И чего тянут?

— "Горячие" пересчитывают, — заржали в ответ.

— Это чтоб на всех хватило? — не выдержал и спросил "придурочным" голосом Гаор.

Шутку оценили дружным ржанием, а кто-то от полноты чувств влепил Гаору пятернёй по плечу. Его чуть не перекосило от боли, но он сдержался.

Наконец щёлкнул замок на двери надзирательской, и сразу наступила тишина. Все замерли в напряжении. И появление из мужской спальни наспех одетого Махотки, а за ним девчонки никаких комментариев не вызвало. Не до того. Напрягся и Гаор.

Вызывали по бригадам. Зальные, дворовые… Вызванные входили, и дверь за ними закрывалась. Иногда из-за неё доносились звуки ударов и даже крики, но чаще было тихо. Выходили, сжимая в кулаках полученные фишки и сигареты, некоторые застёгивали на ходу рубашки и штаны, и сразу, не задерживаясь, уходили в спальни.

— Складским приготовиться.

Это уже им.

Первый склад… второй… третий… четвертый… Стоя рядом с Плешаком, Гаор всё ближе и ближе подвигался к двери, тщетно пытаясь предугадать, что он там получит: фишки, сигареты, или…? Спина-то с задницей не зажили ещё. Сволочь эта как его подставила.

— Пятый, заходи.

Вслед за Плешаком Гаор вошёл в надзирательскую. Густой "казарменный" запах, столы, у стены две солдатские койки, два шкафа, один стол выдвинут, и за ним сидит надзиратель, на столе коробки… с фишками?… списки, рядом стоит открытая большая коробка с сигаретами. Ещё один надзиратель с дубинкой, и у стола со списками сидит Гархем.

— Пятый склад, — бодро гаркает Плешак, вытягиваясь в почти правильной стойке.

— Плешак, — удовлетворённо кивает Гархем, — вычетов, замечаний и нарушений не было. Выдавайте. Красная и две белых.

Надзиратель достаёт из коробки на полу пачку сигарет, а из маленьких на столе одну красную и две белые фишки. И увидев их, Гаор чуть не ахнул в голос. Он же видел такие. Это игровые фишки из казино! Надо же… Но додумать не успевает.

— Спасибо, господин управляющий, спасибо, господин надзиратель, — благодарит Плешак, осторожно забирая со стола надзирателя сигареты и фишки, и отступает на шаг, освобождая место.

Стиснув зубы от предчувствия, Гаор вышел вперёд.

Гархем помолчал, разглядывая его, будто не сразу узнавая.

— Рыжий? — наконец спросил он.

— Да, господин управляющий.

— Так, помню, вычетов не было, замечаний… не предъявлено. "По мягкому" получал, Рыжий?

— Да, господин управляющий.

— Когда и сколько?

— В первый день, господин управляющий, пять, — он запнулся, не зная, как сказать: раз или штук. Иди знай, как надо.

Но сошло.

— Это был вступительный взнос, Рыжий, — улыбнулся Гархем.

Надзиратели дружно заржали.

— А "горячих" получал?

— Да, господин управляющий.

— Сколько?

— Двадцать пять, господин управляющий.

— Надо же, — удивился Гархем, — всего неделя и уже по полной. И за что же столько? А, помню. Ночью в спальне шумел, плохие сны видел. Это тебя так лечили или учили? — и, не дожидаясь его ответа, — ну давай мы посмотрим, как тебя вылечили. Раздевайся, Рыжий.

Непослушными от сдерживаемой дрожи пальцами Гаор расстегнул рубашку. Неужели опять?! Теперь он понял, почему так странно, торцом вперёд развёрнут стол, на углу которого сидит второй надзиратель, поигрывая дубинкой. Это для "мягких" и "горячих" приготовлено.

— Всё снимай, Рыжий, — ворвался в сознание голос Гарзема.

Значит, "горячие". Сволочи, сейчас-то за что?

Гаор разделся догола и выпрямился перед ними. Второй надзиратель присвистнул, надзиратель за столом удивлённо покрутил головой, Гархем приподнял брови.

— Повернись, — сказал Гархем.

Гаор молча выполнил приказание. Если на груди и животе у него были отдельные, хоть и большие синяки, тёмно-багровые, но уже начинавшие желтеть по краям, то спина и ягодицы были одним сплошным, даже не багровым, а чёрным синяком.

— Однако… — пробормотал второй надзиратель, — сколько же тебе отвесили, Рыжий? С двадцати пяти так не бывает.

— Сначала без счёта, господин надзиратель. — равнодушно ответил Гаор.

Ему вдруг стало всё равно. Изобьют — так изобьют. Убьют… тоже по хрену.

— А считал сколько раз? — спросил Гархем.

— Два раза сбивался, господин управляющий.

— И начинал сначала?

— Да, господин управляющий.

— Я не понял, — вдруг сказал надзиратель за столом, — так кто считал?

— Я, господин надзиратель, — ответил Гаор.

Прямо перед ним на стене металлический шкафчик, выкрашенный зелёной краской. В таких обычно держат оружие. Надзирательская смена — три человека, шкаф… как раз на три автомата. Если он не заперт… один шаг, дверцу на себя… Рожки должны быть там же… заряженные, если надзиратели несут службу исправно. Открыть шкаф… взять автомат… рожок… вставить… пистолетов у надзирателей не видно, подбежать и дубинкой по голове не успеют… и с разворота от бедра очередью… нет, нельзя, Плешак не успеет упасть, даже не сообразит… тогда…

— Он бил, а ты считал? — донёсся издалека голос надзирателя.

— Да, господин надзиратель, — бездумно ответил Гаор, мучительно пытаясь сообразить, как обойти очередью Плешака, уж больно неудобно тот стоит.

— Повернись, — сказал Гархем.

Не успел… упустил время, дурак, надо было сразу, а теперь что? Гаор повернулся. И сразу увидел лежащий на столе, под ладонью Гархема, пистолет. Чёрт, о нём он не подумал.

— Одевайся.

Гаор поднял с пола трусы и стал одеваться.

— Это известная методика, — говорил Гархем, глядя, как он одевается. — Результаты вы видите.

Гаор оделся и перевёл дыхание. Похоже, обошлось.

— Три белых, — сказал Гархем. — Сигареты первой выдачи.

На столе пачка сигарет, однозарядная маленькая зажигалка и три белых фишки. А пистолета уже нет. Когда успел спрятать, сволочь? Гаор подошёл к столу и взял… положенное. Как и Плешак отступил на шаг.

— Спасибо, господин управляющий, спасибо, господин надзиратель.

— Правила курения объяснит Старший. Наказание за нарушение двадцать пять "горячих".

И Гархем кивнул, отпуская их.

В коридоре Гаор почувствовал, что волосы у него мокрые от пота. Тяжело дыша, он продрался через толпу, ничего не видя и не слыша, и только в спальне перевёл дыхание. Плешак остался где-то сзади, видно рассказывает о случившемся. Хороший мужик, Плешак, хоть и язык без удержу. Гаор подошёл к своей койке и постоял так, упираясь в неё лбом. Чёрт, такой шанс упустил. Ведь второго не будет, Гархем, сволочь, просёк его, второго раза ему теперь не дадут. Но чем же он выдал себя? Стоял, где велели, руки держал неподвижно…

— Эй, Рыжий, ты чего? — окликнули его.

— Ничего, — отозвался Гаор, словно просыпаясь.

Он оттолкнулся от койки, запрятал, наконец, пачку в нагрудный карман рубашки, даже не посмотрев сорта, и пошёл к Мастаку отдавать долг. У него оставалась теперь одна белая фишка, на которую в ларьке… вроде карамельку можно купить, или треть сигареты, это если с кем-нибудь в складчину.

К тому времени, как выдача закончилась, Гаор уже совсем успокоился, старательно выкинув из головы мысли о неудавшемся прорыве… вот только куда? Похоже, к смерти. Ну, пристрелил бы он Гархема и тех двоих. А дальше что? С клеймом и ошейником ему никуда не уйти. Дальше только одно: ствол под подбородок и нажать на спуск. Нет, хрен вам в белы рученьки! Он ещё поживёт. Стоило матерям его вытаскивать, чтобы он так…? Значит, и думать об этом нечего.

— Рыжий, айда на двор. Там и покурим.

— Айда, — обрадовался он, быстро одеваясь.

На выход, он заметил, надевали комбинезон уже поверх одежды, а сверху ещё куртки и шапки. Он оделся как все и в общей, весело гомонящей толпе пошёл к выходу. Без построения и пересчёта, мимо закрытой уже надзирательской, по лестнице в верхний холл, дверь на двор открыта, и у двери на стуле охранник с автоматом, но выход свободный. Рабы молча, но беспрепятственно проходят мимо охранника, и… чёрное небо и ослепительно белый свет, заливающий бетонный двор.

— Рыжий, из света не выходи, — предупредили Гаора.

Он кивнул, показывая, что слышит, но продолжал стоять неподвижно, запрокинув голову и подставив лицо то ли мокрому снегу, то ли замерзающему дождю. Поганая ноябрьская слякоть, когда сверху снег с водой, снизу вода с землёй, что на плацу, что на фронте — нет хуже времени, а он дышит сейчас этой слякотью и надышаться не может.

— Рыжий, очнись, — толкнул его в плечо Полоша.

— Да, — ответил Гаор.

Он перевёл дыхание и огляделся уже по-новому.

На мокром бетоне толпились, бегали и толкались люди в куртках поверх комбинезонов, и он даже не сразу узнавал их. Похоже… похоже на перемену в училище, вдруг понял он. Когда их выпускали с занятий, они тоже вот так носились, даже если до этого были в спортзале или в тренажёрном, даже после строевой подготовки, когда, казалось бы, только лечь и лежать, а они, сдав в цейхгауз учебные винтовки, начинали носиться по коридорам и лестницам, а, если выпускали, то и по саду. И капралы — сержанты-воспитатели — не мешали им. Называлось это "пар сбросить". Так что он на перемене. Всё ясно и понятно.

На границе светового круга, достаточно, правда, просторного, у бетонного парапета, присев на корточки, чтобы ветер не задувал огня, курило несколько мужчин. Гаор подошёл к ним и, так же присев, расстегнул куртку и полез за сигаретами. Чтобы не намокли, прямо там под курткой и комбинезоном достал из пачки одну сигарету и зажигалку. Умело пряча от ветра огонёк, закурил и жадно вдохнул горький, обжигающий нёбо и горло дым.

— Что, Рыжий, дорвался? — засмеялся Зайча.

Гаор с улыбкой кивнул.

— Сколь, гришь, не курил?

— Три недели, — наконец выдохнул дым Гаор. — Когда приехали за мной, как раз я одну докурил, а вторую не начал. И всё.

Немного выждав, он уже расчётливо сделал вторую затяжку.

— Три недели, гришь, — Полоша покрутил головой, — я б столько не вытерпел.

— И что бы сделал? — с интересом спросил Гаор.

Интересно, в самом деле, какие здесь порядки. На фронте сигаретами делились, считать и отдавать потом, как долг, между своими было не принято.

— Попросил бы, — пожал плечами Полоша, — дали б затянуться. А ты гордый. Будто брезгуешь.

Гаор негромко засмеялся.

— Я просто порядков не знаю, а нарываться не хочу.

— Паря, — спросил его ещё кто-то, — а ты чо, прямо с фронта и сюда попал?

— Да вы что? — удивился Гаор. — Война два года как кончилась.

— А нам это по хрену, — сказал спросивший.

И Гаор был вынужден признать: в самом деле, идёт там где-то война или кончилась — здесь уже неважно.

— Ну, так чо, ты где ж был, раз уж не на фронте?

— Работал, — пожал плечами Гаор. — Ветеранская пенсия маленькая, на неё не проживёшь.

Он не знал, насколько поняли его слушатели, знают ли они, что это такое — ветеранская пенсия, но слушали его явно сочувственно, и он продолжил.

— Вагоны грузил, машину водил, да за любую подработку брался.

О газете Гаор твердо решил до последнего не говорить. Седой — другое дело, тот понял, а здесь — точно слишком много объяснять придётся, и ненароком дойдёт до надзирателей, тоже неизвестно как обернётся. Вот растрепал он о фронте и получил сразу. Но фронт указан в его карте, а газета нет, этого и надо держаться. Но спрашивали его о другом, вернее, вели к другому.

— А этот, что метелил тебя, он тоже… ветеран?

Гаор понял, но ответил спокойно и будто небрежно.

— Палач он везде палач.

— Тебя в надзиратели звали? — спросили его уже впрямую.

— Нет, — так же прямо ответил Гаор.

— А позвали бы?

— Не пошёл бы.

— Чего так? Ты ж…

— Кто я? — перебил настырного Гаор, не дав ему произнести то, на что, как легко догадаться, придётся отвечать ударом.

Остальные негромко засмеялись.

— Что Булдырь?

— Получил?

— Не, ща получит!

— Ну, давай. Кишка тонка Рыжего поддеть?

Булдырь курил быстрыми затяжками, глядя в упор на Гаора и явно решая, вести дело на драку или нет. Гаор спокойно ждал, надеясь, что ему дадут докурить. Он чувствовал, что отношение к нему изменилось и если он врежет приставале, то того не поддержат.

— Эй, хватит сидеть вам, куряки, — подбежала к ним маленькая, чуть больше Матуни женщина, — айда в горелки.

— Каки горелки осенью?! — возмутился Полоша, но загасил окурок и, бережно спрятав его в карман, встал, — вот я тебя, чтоб не путала!

Женщина, взвизгнув, метнулась от него, Полоша сделал вид, что не успел ухватить её за куртку, рванул следом, и они сразу затерялись в толпе. Остальные засмеялись.

— А чо, айда, мужики.

— Успеем и насидеться, и належаться.

— И то, бабёнкам вон и поиграть не с кем, молодняк один!

Что такое горелки, Гаор не знал, но о смысле происходящего догадался легко. Перемена — она перемена и есть. Где ещё и поиграть, и побегать? Но у него ещё на две хорошие затяжки хватит, и он остался сидеть, когда остальные уже ушли. Перед ним крутилась весёлая и вроде совсем уж беззаботная толпа, в которой только по росту, да ещё голосу можно было отличить мужчину от женщины. Гаор уже давно заметил, что одеты все здесь одинаково: штаны, рубашки, комбезы, ботинки, у женщин только волосы длиннее, и они их по-всякому закручивают на макушке, оставляя лоб и шею открытыми. Но почему так? То ли принято так, то ли хозяин женщинам отдельной одежды не даёт, он не знал, а спросить — не знал у кого, и не обидит ли этим вопросом.

Неподалёку от него остановились две, судя по росту, девчонки, как и все, в куртках с капюшонами поверх комбинезонов и, глядя на него в упор, звонко полупрокричали-полупропели.

— Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!

Гаор не понял ни слова и даже не был уверен, что сказанное относится к нему, и потому продолжал сидеть, приступив к последней, чтоб уж до конца, затяжке.

Девчонки переглянулись и повторили. С тем же результатом. Девчонки снова переглянулись.

— А ты чего за нами не гонишься? — спросила одна.

— А должен? — ответил вопросом Гаор, медленно, с сожалением, выпуская дым.

— Мы тебя дразним, дразним, а ты ни с места.

Гаор оглядел докуренный до губ остаток сигареты, убедился, что ничего уже из него не выжмет, и погасил, сдавив пальцами и растерев в пыль, которую уронил, вставая, себе под ноги.

— А когда поймаю, что делать? — на всякий случай уточнил он.

— А ты поймай! — радостно заорали девчонки, бросаясь от него в разные стороны.

Гаор рассмеялся им вслед и вошёл в толпу, игравшую в неизвестные ему игры, шутившую и ругающуюся непонятными словами, беззлобно отпихивающую его с дороги, как старшекурсники в "диком футболе" отпихивали путающихся под ногами "мальков". Да, он пока чужой здесь, не знает, не понимает, но… у него ещё всё впереди. Пока категорию не потерял.

Каждый день похож на другой и всё равно на особицу. Потихоньку укладывались в памяти слова, имена, лица, правила и порядки.

Здесь тоже пели, в выходной дозволялось. Выяснилось с одеждой. Да, как он и думал, просто хозяину так удобнее, чтоб все одинаково ходили, тогда только размеры подобрать и всё.

Зуда больше не приставал к нему и вообще стал таким тихим, что Гаор вообще не замечал его. Вот только Тукман… Гаор старался держаться от него подальше, но мальчишка вечно попадался ему на глаза, то и дело оказывался в опасной близости, и у Гаора всё чаще чесались кулаки врезать этому дураку уже всерьёз.

В один из вечеров, после ужина Гаор уже привычно размялся, отжался — довёл все-таки до пятидесяти — и прикидывал, выдержит ли его вес верхняя перекладина, скреплявшая под потолком стояки коек, уж очень хотелось поподтягиваться — он и в училище любил турник больше других снарядов. Рубашку и штаны Гаор на разминку снимал, оставаясь в нижнем белье — эту неделю он носил армейский комплект, такой привычный и даже приятный, Матуня ему совсем новый и целый подобрала. Внимания на него уже никто особого не обращал, как и в камере тогда привыкли же к его отжиманиям, а тут ещё волшебная, как он убедился, формула: "Матуха велела", — избавляла от любых вопросов. Словом, всё хорошо, и на тебе! Опять Тукман рядом. Вылупился и смотрит. И так лезет, того и гляди, опять руки распустит, а он в одном белье. Гаор выругался в голос с досады и пошёл одеваться. Тукман, похоже, обиделся, на что Гаору было глубоко плевать, а временами и хотелось довести дело до драки, но что бывает за драку, ему сказали. Если узнают надзиратели, то двадцать пять "горячих" точно обеспечено, а не узнают, так Старший сам тебе накостыляет за милую душу. За надзирательские хоть пожаловаться другим можно, а Старший влепит, жаловаться некому. Сам виноват! Потому Гаор и решил просто уйти. Сегодняшнюю норму он уже выкурил, но можно просто постоять с остальными курильщиками, а заодно, может, и выяснить, куда ещё бегают курить: в умывалке не все курят, куда-то же уходят. И тут его окликнул Старший.

— Рыжий, пошли.

— Иду, — сразу ответил Гаор, заправляя рубашку в штаны.

Ни куда, ни зачем он не спросил по неистребимой армейской привычке к подчинению.

Вслед за Старшим он прошёл по коридору… к Матуне? Совсем интересно! Может, чем-то помочь надо? Он уже как-то разбирал для Матуни рваные и мятые коробочки, читая надписи. Но в кладовке Матуни их ждали. Мать, остальные матери, Мастак, степенный немолодой Юрила и пользовавшийся общим уважением, как уже заметил Гаор, светловолосый в желтизну и с необычно светлыми голубыми глазами Асил, по комплекции не уступавший памятному по камере Слону.

Все стояли в глубине кладовки, и как только он и Старший вошли, Матуня ловко задвинула самодельный засов.

Гаор насторожился.

— Проходи, — мягко подтолкнул его в спину Старший.

На суд похоже — подумал Гаор. Но судить его не за что, если и нарушил он что, то по незнанию. До сих пор к его промахам относились снисходительно, называя, правда, иногда тёмным. А больше всего это молчаливое собрание походило именно на свой, тихий и безжалостный, как он хорошо знал, суд. Сам в таких участвовал, когда на фронте решались вопросы, которые офицеры знать не должны. И случалось приговорённый таким судом исчезал. Неприятно потянуло холодом по спине.

— Такое дело, — начал Старший, как только они встали в общий круг. — Рыжий-то, похоже, и не знает всего, на Тукмана сердце за то держит.

Так это из-за Тукмана? За то, что он тогда ему нос разбил? Да на хрена, там уж и зажило всё, это его так отделали, что до сих пор синяки не сходят. Гаор начал злиться и нарушил главное правило таких судов: пока не спросили, помалкивай.

— Он меня лапать полез, я же и виноват?!

Мать покачала головой.

— Придурочный он, роста только большого, а ума как у малого.

— Я его не трогаю, — возразил Гаор, — пусть не лезет только. Что он как приклеился ко мне.

— Он ко всем так, — вздохнула Матуха, — ласки просит.

— Ты что, не помнишь? — спросил Мастак, — отметелили тебя когда, только свет погасили, всё и разъяснилось.

— Как били, помню, — буркнул Гаор, — а потом мне только больно было.

— Ну, так знай, — заговорил Асил. — Зуда это виноват. Наплёл Тукману, что ты гладкий со всех сторон и нету у тебя ничего, а, дескать, не веришь, пощупай, как заснёт. Тот с дурости своей и полез. Ему ж что скажи, то и сделает.

Гаор прикусил губу. События той ночи теперь выстраивались совсем по-другому.

— Так что на Тукмана ты зла не держи, — заговорил Юрила. — Его пошлют, он и пойдёт, куда послали.

Все негромко и не очень весело рассмеялись. Улыбнулся невольно и Гаор.

— А вот с Зудой что делать? — спросил Старший, глядя на Гаора.

Гаор молча пожал плечами.

— Он под смерть тебя подставил, — сказала Маанька, — тебе теперь его жизнь решать.

— А тоже ведь не со зла, — задумчиво сказала Мамушка, командовавшая, как уже знал Гаор, всеми женщинами по работе.

— Ну, так и убить не хотел, — сказала Матуня, — и выжил Рыжий не по его старанию.

— Вот и бултыхается он теперь как дерьмо в проруби, не тонет, не всплывает, — с досадой сказал Юрила, — пообещал ты ему Старший, что он за Рыжего жизнью ответит, по делу обещал, чего уж там. Так ведь жив Рыжий, надо и Зуде жизнь дать.

— Или уж убить, чтоб зазря не маялся, — усмехнулся Асил. — Решай, Рыжий, вас одной верёвочкой повязали.

Пока говорили, неспешно, как и положено, на суде, Гаор успел обдумать, и после слов Асила честно ответил.

— Я обычаев не знаю, как вы скажете, так и сделаю.

Слова его матерям понравились, Мать даже улыбнулась ему.

— Так что, звать Зуду? — спросил Старший.

— Нет, — сказала Мать. — То при всех было, и это пусть так же. Согласен, Рыжий, простить Зуду? Что не со зла так получилось?

Гаор пожал плечами. Они молча ждали его ответа.

— Ничего нет дороже жизни, — наконец тихо сказал Гаор. — Я ему смерти не хочу.

— Так и будет, — веско сказала Мать.

Кивнули и остальные.

Гаор перевёл дыхание. Не промахнулся! И в самом деле, дежурь в ту ночь другой надзиратель, не эта сволочь, обошлось бы куда меньшим. Зуда ж не подгадывал именно под того, а ходить и ждать смерти — тоже… то ещё удовольствие. Пробовали, знаем. Нет, пусть Зуда живёт, а если полезет, он сам ему и врежет. Теперь ему уже можно. Но вот почему на суде получилось, что матери главные? Он чувствовал, что неспроста это, что с женщинами тут по-особому. Но это потом.

Они уже вошли в спальню, готовившуюся ко сну.

— Зуда, — не повышая голоса, но так, что его сразу все услышали, позвал Старший.

Зуда уже лёг, но тут же выскочил из-под одеяла и, как был, нагишом, подбежал к Старшему. Немедленно притихли остальные, окружив их тесным кольцом.

— Так, браты, — строго и даже торжественно, заговорил Старший, — сами знаете, как оно было. С Тукмана спроса нет, обиженный он, такого не судят. Подставил Рыжего Зуда, крепко подставил.

Все дружно закивали. Зуда, бледный и съёжившийся, дрожал мелкой дрожью, не смея поднять глаза на Гаора, стоявшего рядом со Старшим.

— Рыжий жив, в том заслуги Зуды нет. Это матери, да натура у парня крепкая. А чтоб дале у нас все ладом было, надо, чтоб Рыжий при всех Зуду простил. Что не будет мстить ему.

Толпа одобрительно загудела. Гаора и Зуду мягкими толчками поставили друг против друга.

— Проси прощения, Зуда.

По лицу Зуды текли слезы.

— Прости меня Рыжий, — всхлипнул он, — то глупость моя, не со зла я, не хотел я тебе такого.

— Говори, Рыжий, прощаешь Зуду?

— Да, — твёрдо ответил Гаор, — прощаю.

— Благодари за прощение, Зуда.

Неожиданно для Гаора, Зуда встал на колени и поклонился ему, коснувшись лбом пола у его ног, и остался так.

— Руки теперь пожмите друг дружке и обнимитесь, — скомандовал Старший.

Всё ещё стоя на коленях, Зуда поднял залитое слезами, искривлённое пережитым страхом лицо. И Гаор, смутно ощущая, что делает правильно, обхватил его за плечи и поднял.

С мгновение, не больше, они стояли, обнявшись, в плотном молчаливом кольце. И одновременно вокруг зашумели, Гаор отпустил Зуду, а Старший уже совсем другим, строгим, но не торжественным голосом стал распоряжаться, назначая на завтра дневальных, переводя кого-то из одной бригады в другую. Гаор понял, что всё, в самом деле, кончилось, и пошёл к своей койке. Дневалить, он понимал, ему ещё рано, тут он многого не знает. И от Плешака его вроде не с чего забирать.

Он стоя разбирал свою койку, чтобы пойти ополоснуться на ночь и сразу тогда лечь, когда Полоша, уже лежавший на своей, сказал ему.

— Это ты правильно сделал, что простил.

Гаор сверху вниз посмотрел на него.

— Между братами всяко быват. Когда не со зла, а по глупости, надо прощать. Браты заодно должны держаться, несвязанный веник и мышь переломит.

Последняя фраза осталась совсем непонятной, но Гаор её запомнил, чтобы завтра узнать у Плешака, и спросил о слове, которое говорил Старший, и с которого начал Полоша.

— Что это, браты?

— Братья, значит. Не по крови али утробе, а как мы все. Ну и родных так зовут, когда заодно они.

Ещё одно новое слово, но о смысле утробы он догадался и, кивнув Полоше, ушёл в душевую. Надо успеть до отбоя.

И уже в темноте, привычно лежа на животе под одеялом, он сначала мысленно достал из папки лист, на котором записывал новые слова, проверил получившийся словарик, вписал туда браты и утроба, вписал перевод слова браты, сделав пометки, братья по крови и по утробе, видимо, по отцу и матери, убрал лист и завязал тесёмки. И только после этого подумал о Гарвингжайгле, своем брате по крови, но не брате. А ведь могло быть и по-другому. У них разница… да, в три года, когда он впервые увидел Братца, ему было шесть, а Братцу три, и, похоже, ссорили их специально, даже не просто ссорили, а стравливали. И делали это по приказу отца, в доме ничего не делалось без его ведома и приказа. Зачем? А зачем, сделав их врагами, потом приказывать ему ездить с Гарвингжайглом телохранителем? Какой телохранитель из врага? Но зачем-то это же было нужно? Кого так проверял отец? Его, или Братца? Глупо — успел подумать, окончательно засыпая, Гаор.

Фишки, сигареты и зажигалки все держали в тумбочках, носить их с собой на работу не разрешалось. Фишки на обысках, как рассказывал Гаору Плешак, просто отбирались, а за сигареты или зажигалку — двадцать пять "горячих" самое малое, что можно огрести.

— Понимашь, паря, — Плешак подвинул контейнер вровень с остальными, — пожара они боятся — страсть как. Вот и курить разрешают только в умывалке, да на дворе, когда выпускают. А ещё где поймают… — Плешак даже головой покрутил в ужасе.

Что такое пожар здесь, среди всевозможного пластика и бумажных коробок, Гаор хорошо представлял, поэтому строгости с куревом его не задевали и не обижали. Одно сознание, что вечером перед сном сможет покурить, делало его добрым и снисходительным. После суда всё было у него нормально. Но ведь он уже так думал, что вот наладилось всё, и тут же начиналось. С ним такое и на фронте случалось, и на дембеле. Только успокоишься, забудешь про всё и думаешь, как придёшь домой и завалишься с книжкой или с хорошей девчонкой, так звонок.

— Явиться в Орртен.

Значит, всё бросить и бежать сломя голову в родовой замок, к отцу. Пару раз его вообще неизвестно зачем вызвали. Он просидел под дверью отцовского кабинета три периода не меньше, а потом его один раз впустили, и отец, не глядя на него, бросил.

— Можешь идти.

А другой раз даже не снизошёл, через адъютанта отпустил. Было уже слишком поздно, и он переночевал в своей бывшей комнате, почему-то её никто не занимал, а ночная повариха накормила его холодной, оставшейся от ужина всякой всячиной. Он ел прямо на кухне, сооружая себе из всяких мясных и рыбных обрезков и уже засохших ломтей хлеба бутерброды, а повариха сидела напротив, смотрела, как он ест, и угощала.

— Ты ешь, всё равно это уже на выброс списали.

Он кивал и ел, запивая холодной бурдой, изображавшей кофе. Кофе для слуг. Когда он горячий, с сахаром, его ещё можно пить, а такой…

Здесь кофе не лучше, но матери стараются, чтобы бы хоть подсластить его, а вечером дают чай, и тоже хоть чуть-чуть, но сладкий. Нет — усмехнулся Гаор, выравнивая штабель, чтобы коробки не перекосились и не давили друг друга — здесь паёк не хуже, не намного хуже. И никто не говорит, что он много ест, и из-за него другим может не хватить, чем его часто попрекали в отцовском доме. Почему в Орртене так плохо кормили? Нет, вроде и порции были не маленькие, в посёлке было голоднее, он помнит, не всю память из него Сержант выбил, но на вкус еда в Орртене была противной.

Странно, но Гаор всё чаще вспоминал посёлок, в котором жил до появления отца. Вдруг ни с того ни с сего всплывали в памяти то грязно-красный тряпичный мячик, то, как играл с другими мальчишками в войну, то высокий худой и всё время кашляющий мужчина из соседнего дома, он боялся его, но не помнит почему… Вспомнить мать не удавалось, только руки, обрывки фраз и та песня… Но об этом он старался не вспоминать, потому что к горлу сразу подкатывал комок, и хотелось выть, биться об стену и кому-нибудь, все равно кому, врезать так… Но те, кто заслуживал, были далеко и недосягаемы по многим причинам, а отыгрываться на том, кто под рукой или безответен… нет, он до этого никогда не опускался.

— Рыжий.

— Мг.

— У тебя сигарет ещё много осталось?

Гаор повернул голову. Он лежал на своей койке поверх одеяла, обхватив руками подушку — отдыхал после разминки, довёл-таки отжимания до сотни, но видно перебрал, последний десяток на злости дохрипел, пришлось лечь отдохнуть. У его койки стоял и маялся Махотка.

— А тебе зачем? — спросил Гаор. — Тебе конфеты нужнее.

— Курит она, — нехотя признался Махотка. — Дай одну, а? В выдачу две отдам.

Гаор дотянулся до тумбочки и достал пачку, вытряхнул сигарету.

— Держи. А сигаретами не считаются.

Махотка с интересом посмотрел на него.

— Это как? Говорят, у вас, ну голозадых, заведено так, одну взял, две отдал.

— Тебе как врезать? — поинтересовался в ответ Гаор. — За всё сразу, или по отдельности?

— Ты ему раза за глупость дай, — посоветовал с соседней верхней койки Волох, — а то довалялся с девками, что вроде Тукмана стал.

Махотка покосился на поросшие светлыми волосками руки Волоха и вздохнул.

— Давай, — и наклонил голову под удар.

Гаор стукнул его ребром ладони по шее повыше ошейника, и инцидент был исчерпан. Махотка ушёл охмурять очередную девчонку, а Волох уже без всякого подвоха спросил.

— А что, и вправду там сигаретами не считаются?

Гаор оценил это "там" вместо "у вас" или ещё как, и ответил вполне доброжелательно.

— На фронте нет, и… на работе, — вовремя поправился он, — тоже не считались. Деньги — другое дело, но и тут по-разному. Люди-то разные.

— Это точно, — согласился Волох, — все люди, а каждый наособицу.

— Все люди, да не все человеки, — подал снизу голос Полоша.

Гаор даже рассмеялся, так ему понравилась формула. Смеясь, пересчитал оставшиеся сигареты и сунул пачку в тумбочку. Если завтра он выкурит одну сигарету вместо двух, то восполнит потерю и дотянет до следующей выдачи. Фишка тоже лежала пока. Через… два дня, если он не ошибся в расчётах, ещё три, это уже четыре. Одна дополнительная сигарета и… та же карамелька. Но конфеты ему без надобности. С ним охотно заигрывали, но перейти от смешков к делу он медлил. По многим, ему самому до конца не понятным причинам. Словно останавливало что-то. Понимал, что тем самым только разжигает интерес к себе, и… не мог.

С женщинами у него никогда проблем не было. В том плане, что знал, как когда и с кем. В пятнадцать лет они, пятеро из солдатского отделения, сложив карманные деньги, отправились в "солдатский" бордель. Их пустили. Он знал, что многие так бегают с тринадцати лет, но ему запрещал Сержант, а тогда как раз он пришёл в увольнительную, и Сержант его спросил.

— К девкам бегаешь?

Он, покраснев, мотнул головой.

— Пора бы, — строго сказал Сержант, — не всё тебе мороженое жрать, деньги и получше потратить можно. Жениться тебе не с руки будет, так что привыкай.

Насчет женитьбы он понял позже, но тогда слова Сержанта принял как разрешение, если не приказ. И пошло, поехало. На фронте в боях не до этого. Хотя трепались много, отгоняя таким трёпом страх и тупое отчаяние. А в перерывах, на переформированиях и прочем, были опять же "солдатские" дома и отделения с девками, в госпиталях были медсёстры, но чаще санитарки, медсёстры всё-таки предпочитали офицеров. С девушками он начал гулять на дембеле. Дорвался до… не знаю чего. Вроде всё про баб знал, и что и как, и с какими последствиями, а вот… дольше всего он был с Ясельгой, она даже переселилась к нему, и он стал платить за двоих. Он приходил домой, и его встречала его, да, его женщина. Он даже подумывал жениться, оформить всё, чтобы если что, ребёнок был его. Разрешения отца на женитьбу не требовалось. Другое дело, что отец мог не считаться с наличием у него семьи и ни на сотку не сократил бы ему выплаты. Это он уже тогда понимал. Да и не из-за денег они расстались с Ясельгой. Поссорились из-за чего-то, он даже не помнит из-за чего. И он решил выдержать характер. Нужен он ей — сама придёт. А сам он за ней бегать не станет. Выдержал месяц, да, почти месяц, Ясельга не появлялась, и он хоть и скучал, но уже собирался приступить к другой, когда… за ним приехали. И всё. И он понял, что ему и Ясельге повезло. Ясельга — полукровка, и будь она его официальной женой, то по тому же трижды проклятому закону о правах отца жена и дети бастарда входят в отчуждаемое по закону в пользу отца имущество. Этого он бы мог и не выдержать. Может, память о Ясельге, а может, и сознание, что дети раба с рождения рабы, и держали его сейчас. Не хочет он "плодиться и размножаться" в пользу хозяина. Хотя остальных это, похоже, не смущает.

За всеми этими мыслями незаметно наступила ночь. Как всегда Гаор мысленно проверил содержимое своей папки, дополнил лист словарика и вычеркнул хорошо усвоенные слова, переписал абзац в статье о Седом: "Как украли идею", на остальное не осталось сил, подкатывал сон и, опасаясь заснуть, оставив папку открытой, он мысленно быстро заложил в неё листы и завязал тесёмки.

Разбудил его стук надзирательской дубинки по решётке. Лупили так, что решётка гудела, будто надзиратель забыл, как открывается дверь, и решил её выломать. Гаор сел на своей койке, ошалело моргая и жмурясь от включённого в неурочный период света. Наконец, он проморгался и увидел, что у решётки стоит Старший в подштанниках, а с той стороны надзиратель и… Сторрам! Он впервые после торгов увидел хозяина. Сторрам был в кожаной мокро блестящей куртке с меховым воротником.

— Большой снегопад, — сказал Сторрам, — всем общий выход.

— Да, хозяин, — кивал Старший, — сделаем, хозяин.

— Не копайтесь, — бросил Сторрам сразу и надзирателю, и Старшему и ушёл.

— Подъём, — заорали в два голоса надзиратель и Старший.

С коек как по тревоге посыпались люди.

— На дворе работать, — сказал Гаору Волох, — всё, что есть тёплого, надевай, паря.

Что такое большой снегопад, Гаор знал. В училище их тоже зимой, случалось, поднимали на расчистку от снега. Вот только тёплого у него… Он надел вместо трусов и майки армейский комплект, рубашку, брюки, комбинезон, обулся на две пары носков — Матуня как раз позавчера ему сменку дала, ещё шапка и куртка, капюшон поверх шапки, чёрт, снегопад, а шею велено держать открытой, чтоб ошейник был виден, вон Гархем слышен, всё, готов.

Построение наспех, задние ещё выбегают из спален, а передние уже вываливаются в дверь на лестницу. Бегом вверх по лестнице, в холле навалом лопаты, мётлы, и Старший орёт, разгоняя бригады. На дворе включены на полную мощность прожекторы, но свет с трудом пробивается сквозь густую сетку крупного с сильным ветром снега. Да какой это к чёрту снегопад, настоящая метель! Гаор даже на мгновение задохнулся снегом и закашлялся. Кто-то ткнул его в спину, указывая направление, и он побежал туда.

Сумасшедшая работа под слепящим снегом, мгновенно засыпающим проделанные лопатами проходы. Надзиратели, Гархем, сам Сторрам, меняющиеся напарники, Плешака Гаор в самом начале потерял, вернее, Старший сразу его отправил с другими. Но, видно, у Старшего были свои соображения — думал, махая лопатой, Гаор. Весь беспорядок и суета были наверху, а так… кто с кем и где Старший, разумеется, знал заранее, и надзиратели, вскоре заметил Гаор, в его расстановку не вмешивались, не мешали Старшему бегать, подгонять и переставлять двойки и тройки рабов с места на место. Что такое, заставить слаженно работать сотню человек — целую роту — Гаор представлял, а если считать и женщин, они тоже все вышли на расчистку, то двести. И мастерство Старшего, щедро рассыпавшего ругань, пинки и тычки, не обижавшие и всегда по делу, вызывало уважение.

Гаор работал в паре с Буланом на двуручной лопате-скребке, очищая один из пандусов, когда в шаге от них из крутящегося снега возник Сторрам.

— Рыжий!

Булан подтолкнул его, успев шепнуть.

— Шапку сними.

Гаор откинул капюшон, сорвал с головы шапку и подбежал к Сторраму.

— Да, хозяин.

— Иди за мной.

— Да, хозяин, — растерянно ответил Гаор.

А как же Булан? В одиночку с таким скребком трудно. Но когда он, идя за Сторрамом, на мгновение оглянулся, то увидел, что Старший уже успел поставить кого-то в пару к Булану.

Сторрам привел Гаора в большой подземный гараж и показал на маленький трактор-уборщик.

— Пять долей на обвычку и выезжай.

— Да, хозяин, — сказал ему уже в спину Гаор и полез в кабину.

Ключи… на месте. Ну, не трусь, старший сержант, не такой, но похожий ты водил, было дело.

Трактор был исправен, заправлен, скребки и щётки подвешены, руль и рычаги мягко поддавались под рукой. У руля небольшой запас при левом повороте, нужно докручивать, а правый тогда… так и есть, поворот руля меньше поворота колёс. И сделав последний круг по гаражу, Гаор выехал в открытые ворота.

Снег сразу ударил его в лицо. Он невольно замотал головой, отплёвываясь от набившегося в рот снега, и еле успел остановиться рядом со Сторрамом.

— Уложился, — кивнул Сторрам и сел рядом с ним. — Надень шапку и капюшон. Вперёд.

Гаор стронул машину и, удерживая руль одной рукой, другой нахлобучил шапку, и натянул поверх неё капюшон. Козырек опустил пониже, чтобы защитить от снега глаза.

— Можешь закрыть шею, — сказал Сторрам.

— Спасибо, хозяин, — пробормотал Гаор, подтягивая молнию на куртке, и напряжённо вглядываясь в дорогу.

Прожектора вокруг, фары на полную мощность включил, а вперёд на три шага видно, а дальше снег сплошняком. Хреново.

— Направо, — командовал Сторрам, — прямо, левый поворот и вверх.

Гаор въехал на пандус.

— Отсюда начинай.

Гаор опустил скребок и щётку. Ход сразу стал тяжелее.

— Вперёд.

Гаор заметил, что снег из чисто белого стал почему-то пёстро искрящимся, и не сразу сообразил, что это он въехал под главную вывеску и это цветная радуга на вышке так подсвечивает снег.

По пандусу он спустился на фасадный двор, большой, круглый и с клумбой посередине.

— Чистишь двор и подъездные пандусы, — сказал Сторрам, спрыгнул на ходу и исчез в метели.

— Да, хозяин, — крикнул ему вслед Гаор, разворачивая машину.

Спираль от центра к краям и обратно, выехал на въездной пандус, прошёлся по нему, ещё раз, теперь второй, выездной, так же дважды, снова двор, и опять пандусы.

Постепенно снег стал редеть, прекратился ветер, и вот уже только отдельные снежинки кружатся в воздухе. Фигуры в куртках поверх оранжевых комбинезонов лопатами трамбуют и ровняют получившиеся бортики. И… и светло! Надо же, который же период? На смену он вчера шёл в темноте, значит… А это… покупатели? И по расчищенным им пандусам к дверям подъезжают шикарные лимузины.

На боковом въезде показался Гархем в пальто, с непокрытой головой, и поманил его. Гаор послушно развернул трактор, на ходу одной рукой приводя себя в положенный вид. Скинул капюшон, опустил молнию на куртке, открывая шею, и снял шапку. Остановив трактор, вышел и встал перед Гархемом, держа шапку в опущенной вдоль тела левой руке.

Гархем оглядел его и кивнул. Гаор перевёл дыхание: на этом, кажется, пронесло.

— Отведёшь трактор в гараж, — спокойным даже скучающим голосом сказал Гархем, — сдашь его механику и можешь идти отдыхать. После обеда выйдешь на склад.

— Да, господин управляющий, — ответил Гаор.

— Выполняй, — Гархем небрежным взмахом даже не руки, а пальца отпустил его.

— Да, господин управляющий, — повторил Гаор и пошёл к трактору.

Теперь надо не заблудиться и найти гараж. Вроде сюда он с этого пандуса съезжал.

Гаор ещё очень давно обнаружил, что когда ищешь обратную дорогу, то не думай, а просто зеркально повторяй маршрут, полагаясь даже не столько на зрение, как на память в руках. Понял он это, ещё мальчишкой, когда отцовские шофёры то ли от нечего делать, то ли ещё по какой причине учили его водить машину. Тогда он освоил и легковушку, и грузовик, стоял в гараже маленький, но, как ему объяснили, совсем как большегрузный, и с виду маленькую, но тяжёлую из-за брони, а потому с большой инерцией и всё же вёрткую генеральскую "коробочку" для полевых разъездов. А в училище… БМП, БТР, различные варианты рендов — десантных машин, мотоциклы, тягачи, и даже танк им дали опробовать. Фронт довёл всё это до необходимого совершенства.

За этими мыслями он добрался до гаража и, аккуратно въехав в раскрытые наполовину ворота, поставил трактор на прежнее место.

— Ага, наконец-то, — вынырнул из-за стоявшего рядом крытого грузовика-трейлера с радужной эмблемой Сторрама на борту парень, вытирающий тряпкой руки и вряд ли старше него, с гладко выбритыми головой и лицом.

Механик — понял Гаор и вылез из кабины. Парень без клейма и ошейника, бритый, значит, свободный, и ему господин.

— Ну и как тебе машина, волосатик? — спросил парень, подмигивая подошедшим к ним двоим, судя по курткам, шофёрам.

— Рулевой люфт на семь влево, господин механик, — ответил Гаор, озабоченный одним: не допустить какой промашки и не схлопотать по морде, помня того избившего его хозяйского шофёра.

Один из шофёров, который постарше, негромко рассмеялся, а второй с интересом оглядел Гаора. Механик покраснел.

— Ладно, принял я машину, ступай, — буркнул он.

— Да, господин механик, — ответил Гаор, обрадованный таким поворотом событий, и сразу пошёл к выходу.

— А классно умыли тебя, — сказали у него за спиной.

— Ты смотри, как разбирается, — сказал ещё кто-то.

Гаор не обернулся: ему приказали идти отдыхать.

На дворе было очень светло и тихо, как всегда после снегопада, и он шёл к рабскому корпусу быстро, но не бегом, наслаждаясь белизной и светом. Надзиратель у входа, видимо, знал о приказе Гархема, потому что, ни о чём не спросив, быстро и небрежно обыскал и впустил. Было непривычно спускаться вниз и идти мимо надзирательской одному, но усталость всё сильнее настигала его, снова болели спина и ягодицы, вот дьявол, никак не заживает. Нижний надзиратель так же молча впустил его в необычно тихий и пустой коридор.

На ходу расстёгивая куртку, Гаор побрел в спальню. Здесь тоже было пусто и тихо, пол, видно, только что вымыли, и он влажно блестел. Дневаливший сегодня пухлогубый парень с дальнего от Гаора конца спальни удивлённо уставился на него.

— Ты чо, паря?

— Сказали отдыхать до обеда, — ответил Гаор, раздеваясь.

Куртка оказалась и впрямь непромокаемой и от снега только штанины у комбеза намокли, брюки тоже нормально, а вот рубашку и нижнее бельё хоть выкручивай. Гаор сгрёб мокрое бельё и пошлёпал в умывалку, чтоб хоть немного на трубе подсушить. Труба оказалась густо завешенной бельём, рубашками и портянками: видно, многие переоделись в сменку, а пропотевшее оставили сушить. Подштанники Гаор быстро пристроил, а вот рубашка никак не влезала, чьё-то надо подвинуть, а это тебе не в Алзонской землянке, где хоть и тесно, а все друг друга знают и сушатся у печки в очередь. Ему уже почти удалось найти место, когда в умывалку влетел дневальный.

— Рыжий, лопать иди!

— Ну?! — обрадовался Гаор.

Что завтрак он пропустил, Гаор знал и никак не рассчитывал на дополнительный паёк. С едой ведь кто не успел, тот и опоздал, а дружка, чтоб приберёг ему пайку, у него нет.

— Вот те и баранки гну, бубликом завиваю, — ответил дневальный, — мотай по-быстрому.

Гаор ещё раз оглядел трубу.

— Мотай, — повторил дневальный, — не серди Маманю, она уж налила тебе. Иди, повешу твоё шмотьё.

Гаор отдал ему свою нижнюю рубашку и побежал в спальню, торопливо, прямо на голое тело натянул верхнюю рубашку и брюки и побежал в столовую.

— Ага, пришёл, — встретила его Маманя, — да куда ты за общий стол лезешь, только отмыли его, сюда садись.

До сих пор, бывая в столовой только со всеми, Гаор толком и не огляделся в ней ни разу. Приходя, сразу шёл к своему месту за мужским столом, а там уж не зевай по сторонам — паёк целее будет. Хоть здесь и не таскали у других из мисок, а за хлебом всё равно пригляд нужен. Он и не знал, что за женским столом почти у самой плиты стоит маленький — десяток еле поместится — стол. А на нём миска каши, два ломтя хлеба и кружка. Миска и кружка парили, значит и каша, и питьё горячие. А он сразу и вспотел, и промёрз.

Гаор сел к столу и набросился на еду. О том, что нужно поблагодарить, кормить-то его не вовремя не обязаны, он вспомнил, уже набив рот, и благодарность вышла очень невнятной. Маманя рассмеялась.

— Ешь давай, потом всё скажешь. Тебе дальше как велели?

Гаор проглотил, что было во рту, и ответил.

— После обеда на складе.

— Ну и ладно, — кивнула Маманя.

Она отошла к плите, а напротив Гаора вдруг села девчонка, похоже, одна из тех, что его дразнили в выходной, и стала смотреть, как он ест. Гаор никогда не любил, чтобы ему в рот заглядывали. Ест, что дали, чужого не взял — чего пялиться?! Он сердито посмотрел на неё и уткнулся в миску. Навалили ему щедро, первый, самый жгучий голод он заткнул, и теперь ел уже не спеша, наслаждаясь теплом, разливавшимся по телу от каждой ложки. А тут малолетка припёрлась и всё удовольствие портит! Девчонка вздохнула. И ещё раз. Гаор упрямо был занят только кашей.

— Рыжий, — не выдержала девчонка.

— Мм, — откликнулся Гаор.

— А ты деревянный или каменный? — невинным тоном поинтересовалась девчонка.

Гаор вынужденно оторвался от миски и поднял на неё глаза. Она сидела, подперев кулачками подбородок, отчего лицо её стало совсем круглым, и смотрела на него тоже круглыми глазами желудёвого цвета, такие же коричневые с желтым отливом волосы скручены на макушке в узел, а по бокам выпущены две прядки, заплетённые тонкими косичками. Гаор улыбнулся.

— Я усталый, — ответил он и взял кружку.

Возившиеся у плиты женщины рассмеялись.

— Отстань, Дубравка, дай парню поесть.

— Ишь как не терпится!

— Выходного дождись.

— Ага, — ответила, не оборачиваясь, Дубравка, — а он опять как сядет курить, так и не встанет. Мы его с Кисой уж дразнили-дразнили… У него, небось, и вставать нечему, — фыркнула она вызывающе, — и поглядеть, небось, не на что.

От этого отмолчаться Гаор не мог.

— Когда подрастёшь, малолетка, тогда и покажу, — ответил он, допивая и ставя кружку, как здесь принято, вверх дном. — Спасибо, Маманя.

Девчонка жарко до слёз на глазах покраснела, а женщина так смеялись, что Маманя только рукой ему махнула, иди, дескать.

В спальню Гаор пришёл ублаготворённый и сразу залез к себе, разделся, уже засыпая, повесил рубашку и брюки на перекладину в изножье и заснул, как провалился.

Разбудил его только шум пришедших на обед, и он даже спросонья не сразу сообразил, что такое творится.

— Рыжий, давай по-быстрому, — мимоходом бросил ему Сташий, — обед проспишь.

В умывалке толкотня, разбирают развешенное на просушку бельё, некоторые прямо тут же переодеваются в сухое, а то прихватит по-мокрому холодным ветром… тады только молись, чтоб кровяница не привязалась.

— Давай, мужики, обед стынет! — орет дневальный.

— Заткнись, Губоня, без тебя знаем.

— Рыжий, ты щас где?

— На складе, — бросает на ходу Гаор, натягивая поверх подсохшего белья комбез.

Носки… вроде эта пара посуше, её и надевать, а другая пусть сохнет, постирать бы, не сообразил сразу, а теперь некогда, вечером обе пары стирать.

— Губоня, моё на трубу тогда.

— Валите, мужики, знаю.

Вроде совсем недавно ел, а сел за стол и накинулся на еду, как скажи после карцера — удивился про себя Гаор, быстро, наравне со всеми, хлебая суп.

— Рыжий, — позвал его Булан.

Гаор поднял на него глаза.

— Ну?

— А куда это хозяин тебя дёрнул?

— Снег трактором чистить.

— Нуу? — удивились соседи по столу.

— А ты могёшь?

— Могу, — кивнул Гаор.

— А такую, ну, хозяйскую, тоже могёшь?

Гаор понял, что говорят о легковушке, и кивнул.

— И легковую могу.

— Каку-каку?

— Легковую, — повторил Гаор и стал наскоро, между глотками объяснять, какие бывают машины.

— И все могёшь?

— Все не все, — Гаор уже дожёвывал кашу, — а многие да.

— Что умственность-то значит!

— Паря, а выучился где?

— В училище и на фронте, — ответил Гаор, вытряхивая себе в рот последние капли киселя и переворачивая кружку вверх дном.

Зачем так делают, он не понимал. Ведь как ни старайся, а что-то остаётся, а значит, стекает по стенкам на стол и потом его приходится отмывать, лишняя работа, но поступал как все. Коль попал на такой Устав, то и живи по Уставу.

— Вечером доскажешь, — встал из-за стола Зайча.

Вместе со всеми встал и Гаор, поклонился Матери и сидевшей за их столом Мааньке. Матуня, Мамушка и Матуха ели за женским столом, вроде и Маманя — главная по кухне и вообще хозяйству — там же.

Построение в коридоре. Плешак радостно ухмыляется ему и быстро шепчет.

— Во здорово, паря, а то одному и несподручно теперь.

И Гаор кивает в ответ.

На дворе уже темнеет, а к складу они подбегают почти уже в темноте. Но ничего, он сегодня уже на снег и свет насмотрелся, под конец езды даже ломило в глазах.

— А вот и мы, господин надзиратель, — весело здоровается Плешак.

— Что, — надзиратель, обыскав Плешака, шлепком по лысине отправляет его за дверь, — рад, что напарника вернули?

Следующим шлепком, уже покрепче и по спине, вбрасывают Гаора, и дверь лязгает, не дав Плешаку ответить.

— Ну, паря, — Плешак пытливо смотрит на него, — работаем? Иль тебя совсем машина ухайдокала?

— Чего? — спросил Гаор, берясь за контейнер, который явно был не на месте.

— А то самое! — засмеялся Плешак и пожаловался, — скучно мне тут без тебя было.

— Сейчас развеселю, — пообещал Гаор, — давай в слова играть.

— Давай, — согласился Плешак, — ты вон ту дурынду только вон туды приткни.

— За ней приедут к вечеру, — возразил Гаор, перекатывая энергоблок в угол слева от двери. — Что такое Дубравка?

— А, девку одну так зовут! — понимающе засмеялся Плешак, — ты, что она махонькая, не смотри, в сок вошла уже, так что тут всё в самый раз в порядке.

— А имя откуда?

— Да от дубравы, лесок дубовый значитца, видал?

— Дуб? Видал, конечно. — Гаор вспомнил её круглые карие как жёлуди глаза и улыбнулся. — Похоже. А вот ещё…

— Сыпь, паря, — кивнул Плешак, озабоченно оглядывая штабель коробок с электрочайниками, — ты вон тот край подровняй, чегой-то на перекос пошёл. Ну, так чего?

"Играть в слова" — объяснять Гаору, какое слово что значит и откуда оно такое взялось, Плешаку очень нравилось. И они трепались почти без умолку.

А Гаор всё больше убеждался в правоте Седого. Это не отдельные слова, не просто неправильности, а настоящий язык. И начав его учить хотя бы для того, чтобы в нём меньше видели чужака, он всё с большим интересом делал его своим. Незаметно для себя он всё чаще вплетал в речь новые, недавно ещё непривычные чужие слова, а теперь простые и понятные. Большинство говорило на смеси дуггурского и… вот как называется этот язык, никто даже случайно не обмолвился. Опять же, как говорил Седой. "Они" и "мы", но кто они, "мы"? Дуггуры, голозадые, лягвы… это понятно. "Мы" — исконные, тутошние, он уже знал эти слова, разобравшись с помощью Плешака, что по сути это то же самое, что коренные жители, аборигены. Но опять же, кто "мы"? Аборигенами или або себя не называли, никто. И за "або", скорее всего, могут врезать, проверять догадку на практике не хотелось. Спросить впрямую? Нет, раз об этом так молчат, то спрашивать — это нарываться. Ты в разведке. Это что касается надзирателей, отстойников и тому подобного. И на редакционном задании. Это — для всего остального. Задача журналиста — разговорить собеседника, сделать так, чтобы тот сам захотел дать тебе информацию, лобовые вопросы не годятся. Ну и не будем. Спешить ему некуда.

И ему самому есть, что рассказать им. Понятно, что сегодня вечером ему придется рассказывать о машинах. Какие они бывают, чем танк отличается от трактора, а легковушка от грузовика. Что ж, он не против. Когда информацией делятся, её количество увеличивается. Первый парадокс журналистики — любил говорить Туал.

В очередную выдачу Гаор неожиданно получил прибавку. Синюю фишку.

— Три белых за склад, и одну синюю за машину, — распорядился Гархем.

Про "мягкие" и "горячие" речи не было, раздеваться не заставляли, так что всё у него обошлось прямо-таки прекрасно.

В спальне Гаор уложил фишки в тумбочку и пересчитал сигареты. До сих пор он определенную себе норму выдерживал и до следующей выдачи должно хватить. Он проверил зажигалку, посмотрев её на свет. Тоже должно хватить. Такие обычно рассчитаны на пятьдесят щелчков, и их выдают через одну сигаретную выдачу. Сдаёшь пустую и получаешь новую — объясняли ему.

— А если раньше кончится? — поинтересовался Гаор.

В ответ не слишком весело засмеялись.

— Значит, лишнего курил. Не положено.

— А могут и влепить.

— Не, за это "горячих" не дают. Так, "по мягкому", и то, скажем, раза два.

— А это на кого нарвёшься.

— Да, могут и просто по морде смазать.

— А могут…

— Они всё могут, — мрачно сказал недавно появившийся мужчина.

Щетина вокруг рта была у него ещё реже и короче, чем у Гаора, но чёрные прямые волосы густой чёлкой закрывали лоб, так что клейма не видно. А спрашивать впрямую Гаор, разумеется, не стал. Если тот прирождённый такой, то ни вины, ни заслуги его в этом нет. А если обращённый, то не его это рабское дело — за какие дела чистокровный получил клеймо. Звали мужчину Вороном. Видно, за цвет волос, длинный торчащий нос, а возможно, и характер. Говорил он правильно, практически не пользуясь "исконными" словами, но и за чужака его не считали. Спи он поближе к койке Гаора, может, и удалось бы разговориться, но его разместили на дальнем конце, работали они совсем в разных бригадах, так что… тоже успеется, хоть и интересно.

Гаор тряхнул головой и стал одеваться на выход.

На дворе дул яростный холодный ветер, разгоняя тучи. Гаор пробился сквозь весело гомонящую толпу к прикрывавшему от ветра парапету, сел на корточки и закурил. Разговор пошёл о погоде, не будет ли опять снега. Гаор закинул голову, разглядывая небо.

— Нет, вон уже звёзды видны.

— А чо, и впрямь…

— Как угнал, так и нагонит…

— Опять ночь не спать…

— Это уж как заведено.

Гаор курил, привычно держа сигарету в кулаке так, что ни свет, ни дым наружу не пробивались. Ветер вдруг изменился, и курильщики, ругаясь, стали разворачиваться к нему спиной, заслоняя собой огоньки. Но у многих погасло. Защёлкали зажигалки. Волох потянулся к Гаору.

— Дай прикурить.

Гаор дал ему прикурить от своей сигареты, потом ещё кому-то, а третьему отказал и достал зажигалку.

— Третий не прикуривает, держи.

Третьим был Ворон. Он молча прикурил и вернул зажигалку Гаору, а спросил куривший сегодня с ними Мастак.

— Это почему? Примета что ль такая?

— Примета, — усмехнулся Гаор. — Первого снайпер видит, по второму целится, по третьему стреляет.

— А снайпер это кто? — спросил Волох.

Гаор по возможности кратко и внятно объяснил, что такое снайпер.

— Это как медведя на овсах из засидки сторожить, что ли ча? — после недолгой паузы спросил кто-то.

— А это что? — ответил вопросом Гаор.

Ему в несколько голосов охотно объяснили и рассказали.

— Похоже, — согласился Гаор.

Сидеть под ветром было холодно и, докурив, быстро вставали и уходили в толпу на игры. Гаор старался курить помедленнее, растягивая удовольствие, и вскоре остался один. Вернее в двух шагах от него сидел Ворон, но отчуждённо не глядя на него. Гаор дотянул последнюю затяжку, потёр обожжённую губу, погасил и растёр окурок, готовясь встать, когда Ворон заговорил. Тихо, глядя перед собой, будто сам с собой, но обращаясь к Гаору.

— Зачем тебе это? Ты культурный человек, а они дикари, ты не должен опускаться до них.

Гаор удивлённо посмотрел на него.

— Ты это мне, Ворон?

— Да, тебе. Ты давно раб?

Гаор мысленно прикинул даты и присвистнул.

— Да с месяц, наверное.

— И уже стал совсем как они. Зачем тебе… болботанье это? Ты грамотный, я слышал, водишь машину, ты выживешь.

— А ты сколько рабом? — пользуясь моментом, спросил Гаор.

— Много. Я устал, пока я держусь, главное, это остаться человеком, а ты…

— А они не люди? — перебил его Гаор.

— Они дикари, и дикарями останутся, надо сохранить себя, свою личность.

— Как это тебя в камере до сих пор не придавили? — задумчиво спросил Гаор.

— Не знаю, это неважно.

— За что ты стал рабом?

— Неважно, я держусь. Я никому не мешаю, и меня не трогают. Они, в сущности, они неплохие, все-таки мы немного цивилизовали их. Но они другие. Мы дуггуры, а они… — Ворон захлебнулся ветром, оборвав фразу.

— И кто они? — с интересом спросил Гаор.

— Аборигены, — пожал плечами Ворон. — Они чужие и навсегда останутся такими. Мы разные. Мы и они… — он снова замолчал.

— Мы и они, — повторил Гаор. — Это ты правильно сказал. Но для меня "мы" здесь.

— Ты порвал с семьёй, с родом, а теперь хочешь отказаться от своего народа?

Гаор засмеялся.

— Ну, положим, порвал не я, а со мной. А народ? Если мы совсем уж такие разные, то чего же бреются все дважды в день, а?

— Да, конечно, кровь перемешалась, но мы, дуггуры, мы живы, пока сами сохраняем себя. Ты полукровка…

— А ты нет?

— Да, и я. Совсем немного, на малую долю, но да. Но я всегда стыдился этого, а ты… и зачем тебе эти рассказы? Воображаешь себя Креймом-Просветителем? А ты помнишь, как он кончил?

Крейм-Просветитель? Что-то смутное, вроде, говорили в училище, но… нет, это надо отдельно вспоминать.

— Про Крейма ты мне ещё расскажешь, хорошо? А об остальном… Ты живёшь среди них и презираешь их, за что? Тебе надзиратели ближе, что ли?

— Отдельный мерзавец ещё не народ, ты же понимаешь это.

— Да. И никем я себя не воображаю, я просто живу.

Гаор легко вскочил на ноги, оглядывая гомонящую толпу. Вроде бы там опять эти две девчонки мелькнули. Как их? Дубравка и Киса. Поймать их что ли и… Ворон снизу вверх оглядел его и горько улыбнулся.

— Ты ничего не понял. Конечно, живи. Это твоё право, но мне горько, что дуггуры потеряли ещё одного, ещё один ушёл назад, в дикость…

Не дослушав его, Гаор шагнул в толпу. Да, он один из них, и не только из-за цвета волос, но и потому, что сам хочет этого. Кем бы ни был Ворон раньше, на фронте он не был, а то бы знал, что в одиночку не выживешь, что сосед по землянке ближе любого кровного родича, и только та кровь роднит, которую заодно проливаешь. Красиво сказано — мимоходом оценил он — Кервин бы забраковал.

Кто-то сзади дёрнул его за капюшон, и Гаор, круто развернувшись, попытался поймать обидчицу. Но та с визгом увернулась и исчезла в толпе. И бросаясь за ней в погоню, Гаор успел подумать, что Ворону так недолго и всерьёз спятить. Нашёл где и о чём думать. А опускаться… мелькнула у него тут одна мысль, но это тоже на потом…

Погоня успехом не увенчалась, да он толком и не разглядел её. А ловить неизвестно кого — никого и не поймаешь.

Холодало, ветер становился всё резче, пробивая комбезы и тонкие куртки, да и ужин, похоже, скоро, животы уже подводит. И толпа повалила вниз, в тепло спален.

— Давайте живее, — подгонял их, помахивая дубинкой, охранник у входа, — мёрзни тут из-за вас, волосатиков.

Но беззлобно, замахивался, а не касался, и некоторые даже желали ему приятного отдыха.

В выходной вечер запускали без обыска, только уже на нижнем входе пересчитывали, запуская по десяткам, так что на лестнице выстроилась очередь. Гаор оказался в самом конце, ждать долго, но он сразу предусмотрительно сбросил капюшон и снял шапку. Нарываться из-за таких пустяков не хотелось, только-только у него зажило, и синяки уже почти целиком жёлтые, чуть-чуть синевы по центру, и не болят уже. Рядом с Гаором стоял Махотка, а впереди две девчонки, и Махотка потихоньку дёргал их за куртки. Девчонки шёпотом отругивались. Получалось у них хлёстко, и Гаор с удовольствием давился от смеха, опасаясь заржать и привлечь надзирателя.

Как только зашли в коридор, девчонки дружно набросились на Махотку с кулаками, сбили его с ног и стали дёргать за волосы, щипать и щекотать. Махотка блажил дурным голосом.

— Во, дурень волосатый! — заржал надзиратель запирая за ними дверь.

Вокруг драки собралась целая толпа, и уже спорили на сигареты и фишки, кто кого тут умотает.

Гаор ушёл, не дождавшись конца схватки. В спальне он разделся, сразу сбросив пропотевшее за эти дни бельё в ящик для грязного, уже выставленный матерями у двери, и надел опять рубашку и штаны уже на голое тело. А чистое бельё наденет завтра утром. Спать голышом он уже привык. И до душевой и обратно тоже пробегал голым без стеснения. В самом деле, в каком полку служишь, по тому Уставу и живёшь! Но что ему Ворон наговорил, это ещё надо обдумать. Может… может и отдельный лист в папку положить. Здесь есть о чём писать.

Время после ужина всегда твоё. Надзиратели ни в коридор, ни в спальни не заходят, только, конечно, чтоб шума особого не было, драк там серьёзных или ещё какого безобразия. Но это уже забота Старшего.

Гаор решил было подсесть всё-таки к Ворону и расспросить того о Крейме-Просветителе, а то вертится рядом, а не ухватишь. Но тут в мужскую спальню заглянула женщина.

— Рыжий, ты здесь?

— А где я могу быть? — поинтересовался Гаор, быстро подходя к ней.

— А хрен тебя знает, — сразу ответила она, — вы, мужики, бегливые, чуть не догляди и концов не найдёшь. Тебя Матуня зовёт.

И отступила, пропуская его.

Гадая, зачем он в выходной вечер понадобился Матуне, Гаор протолкался по коридору в дальний от выхода конец, где располагались кладовки. Дверь вещевой была приоткрыта на щёлочку, и там вроде кто-то притаился. Не обратив на это внимания, Гаор прошёл мимо. Но дверь кладовки Матуни была закрыта и даже вроде заперта изнутри. Стучать, разумеется, Гаор не стал и тут же повернул обратно, ломая голову над тем, кому и зачем понадобилось так его разыгрывать. Выманивали из спальни? Понятно. Но зачем. Гаор был так занят этим, что когда поравнялся с дверью вещевой и оттуда рванулась голая рука, ловко ухватившая его рукав и вдёрнувшая внутрь, он растерялся, больно ударившись животом о перегораживавшую вход доску прилавка.

В кладовке было темно, намного темнее, чем в спальне, которая даже ночью подсвечена из коридора и уборной.

— Какого…?! — выдохнул он.

— Тихо, — чьи-то руки мягко даже ласково зажали ему рот и потянули книзу, — сюда лезь.

Руки и голос были женскими. Всё становилось предельно понятным, и Гаор, подчиняясь, нагнулся, пролез под прилавком и последовал за женщиной вдоль неразличимых в темноте стеллажей.

— Сюда давай, — шёпотом позвали его.

Он оказался, как сразу понял, под стеллажом, на чём-то мягком, похоже развёрнутом тюфяке. Невидимая в темноте женщина обняла его и поцеловала в губы.

Это не требовало ни разъяснений, ни вообще слов.

Её руки были мягкими, и даже касаясь синяков, не причиняли боли. Гаор нащупал на ней рубашку, не застегнутую, а завязанную на животе узлом, мимоходом удивился этому: не видел, чтоб женщины здесь так ходили, дёрнув, распустил узел и распахнул полы. Как и у него, белья у неё под рубашкой не было. Брюк впрочем тоже.

Естественным текучим, как вода, движением она откинулась и легла, увлекая его за собой. Бодая её, зарываясь лицом в её груди, Гаор стянул с себя и отбросил рубашку, приподнявшись, расстегнул и столкнул вниз брюки. Она негромко засмеялась, колыхнувшись под ним. Освободившись от одежды, Гаор уже спокойно вытянулся на ней, нашёл губами её губы, обнял. Она вздохнула, прижимаясь к нему. И чувствуя, что сил на обычную игру у него сейчас нет, что он теряет контроль над собой, Гаор резким, даже злым ударом раскрыл её, входя сразу целиком. Она приглушённо охнула, обхватила его за спину, прижимая к себе. Он яростно, стиснув зубы и хрипло дыша, бился об неё, заставляя вскрикивать, извиваться под ним. Будто весь этот страшный месяц он только об этом думал и этого хотел. Она часто дышала открытым ртом, прихватывая зубами кожу на его груди и плечах. По телу Гаора прошла медленная, мучительно сладостная судорога, он замер и в полубессознательном состоянии соскользнул с неё и лёг рядом, жадно хватая раскрытым ртом тёплый тёмный воздух.

С ним и раньше такое случалось, когда он на несколько мгновений как терял сознание, он не любил это состояние за ощущение полной беззащитности перед лежавшей рядом женщиной, но сейчас почему-то лежал спокойно. Просто отдыхая и не ожидая подвоха. Узкая ладонь с бугорками мозолей погладила его по мокрым от пота спутанным волосам.

— Дуры девки, всё врали про тебя, — её губы почти касались его уха, но шёпот не оглушал, а был приятен.

Гаор, приходя в себя, медленно повернул к ней голову, коснулся лицом её груди. Она обняла его за голову и прижала её к себе, даже чуть потёрлась.

— Врали, что ты как лягушка, гладкий да холодный. А ты ой как горячий. И мохнатенький где надоть.

Её ладонь скользнула по его телу и погладила по лобку. Гаор почувствовал, что краснеет, но лежал неподвижно.

— Вон у тебя пушок какой, как у мальчика, а так-то ты ладный мужик, — шептала она. — Рыжий ты, Рыженький.

Он повёл ладонями по её телу, наткнулся на показавшиеся ему жёсткими курчавые волосы в низу живота и чуть было не отдёрнул руку, но справился с собой.

— Лягушка, говоришь, — зашептал он. — Да я тебя саму сейчас как лягушку на прутик насажу.

И явно неожиданно для неё одним движением перевернул её на живот и привычно, как знал и умел с первого своего борделя, навалился сверху. Она забарахталась, но он был сильнее и вошёл уже сзади. Встать на колени не позволяла нижняя полка стеллажа, и он только сам слегка приподнялся, и, обхватив её обеими руками за живот, приподнял, подсунул под нее колени и… ударился спиной о стеллаж.

Рядом вдруг ойкнули. От неожиданности Гаор чуть не выпустил её, шёпотом выругался, и, извернувшись, скрючившись самому себе непонятным способом, всё-таки ударил, и ещё раз, и ещё… Пока снова не рухнул рядом с ней, по-прежнему прижимая её к себе.

— Ох, какой ты, — она мягко высвободилась и снова повернулась лицом к нему, погладила по груди.

Гаор лежал на спине, частыми вздохами переводя дыхание. Кажется, он напугал её. Надо бы… тоже, погладить, но у него вдруг иссякли все силы, он может только лежать и ощущать на себе её ладони, гладящие, словно… лепящие его тело.

— Спасибо, — наконец шепнул он.

— Да не за что, милый, — она наклонилась и поцеловала его.

Медленно возвращалось сознание, он снова слышал, видел и понимал. Рядом и ещё дальше сосредоточенно сопели, кряхтели и вздыхали, кто-то даже тоненько взвизгнул пару раз. Гаор и женщина одновременно засмеялись. Он протянул руку и нащупал её лицо, кончиками пальцев провёл по щеке. И опять новое неиспытанное им: его ладонь вдруг наткнулась на длинные мягкие волосы и утонула в них.

Она засмеялась и прижалась к нему, потёрлась щекой о его плечо. Он нашёл её руку и, подтянув к себе, поцеловал в ладонь. Она снова засмеялась.

— Ох, ты, Рыжий…

— А ты? Кто ты?

— А тебе почто?

— Как мне звать тебя?

— А куда? Нет, Рыжий, это я тебя позову, как соскучусь. А так… ну баба я, просто баба, понял?

— Нет, — мотнул головой Гаор. — Ты меня по имени зовёшь, и мне так надо.

Она смеялась над ним, но её руки оставались мягкими и тёплыми, и игриво гуляли по его телу. И он, плюнув на её причуды, что она не хочет ему назвать своего имени, уже снова наклонялся над ней, готовясь опять перевернуть, когда, стукнув, резко распахнулась дверь, и на пол лёг пронзительно яркий прямоугольник.

— А ну, — сказал грозный голос Мааньки, — а ну девки, кыш отседова!

Под стеллажами завозились, в световой прямоугольник вылезали и прятались голые ноги. Гаор нашарил свои штаны и натянул их, взял рубашку. Она тоже надела и застегнула рубашку. Её лицо занавешивали длинные, до плеч ей волосы, и разглядеть её, Гаору никак не удавалось. Он потянулся откинуть ей волосы, она оттолкнула его руки, вылезла из-под стеллажа и убежала, шепнув напоследок.

— Жди, я позову.

Сидя в душном пыльном сумраке, Гаор видел, как одна за другой подбегают к прилавку и, подныривая под него, выскальзывают в коридор лёгкие гибкие фигурки.

— А теперь вы пошли, — скомандовала Маанька. — Штаны все надели? А то я вас знаю!

Вслед за остальными Гаор вылез из кладовки, как все, не глядя на Мааньку и не рассматривая случайных соседей.

Коридор был уже пуст, Гаор остановился, отряхнул, штаны и рубашку и пошёл в свою спальню. Как и положено, проходя мимо женской спальни, он отвернулся. Правила игры были понятны: если что и было, то никого это не касается.

Спальня уже укладывалась спать. Гаор разделся, взял мыло, мочалку и полотенце и пошёл в душ. Смыть пот и налипшую на волосы пыль, которую он, разумеется, не видел, а ощущал. В душе отмывалось шестеро мужчин и парней. Видно, там же были — весело подумал Гаор, занимая свободный рожок и пуская воду.

Но как же ему узнать её? Всё-таки, конфетами там угостить, или ещё как… отблагодарить. Всякое у него было, а такого… нет, даже в солдатских "домах свиданий" были куда опытнее и искуснее, и… и здесь было лучше. Может, как раз потому, что ей ничего было не надо от него, ни угощения, ни денег, ни… брачного контракта как Ясельге и другим таким же девчонкам, с которыми он гулял на дембеле. Все они чего-то из него выжимали, обещая и ставя условия. А она… ей был нужен он, сам по себе, какой есть. "Баба, просто баба…" А он ей кто? "Позову, когда соскучусь". Всегда мужчина выбирает, берёт себе женщину. А здесь… Как сказали ему тогда в камере? "С девкой гуляй как хочешь, а с бабой как она позволит" Значит, она рожала, раз баба. А дети её где? И сам себе ответил: продали. Здесь детей нет, не видел и не слышал даже, чтоб говорили. "Мы все браты". Нет, это надо обдумать.

Он вымылся, вытерся, прошёл мимо уже спящих или засыпающих людей к своей койке, убрал мыло и мочалку в тумбочку, залез наверх, развесил полотенце и спокойно вытянулся под одеялом.

Надзиратель прокричал отбой, закрыл дверную решётку и выключил свет. Спальня наполнилась густым храпом и сопением. Гаор приготовил было папку, но почувствовал себя слишком… не усталым, а опустошённым для работы. Нет, завтра. Так и не достав ни одного листа, он завязал тесёмки.

— Рыжий, — вдруг позвал его Волох.

— А? — вздрогнул Гаор, — тебе чего?

— Ты в другой раз так об доски не бейся, я думал, обрушишь всё на хрен.

Снизу сонно хохотнул Полоша.

Что приближается Новый год, Гаор понял по тому, что работы стало намного больше, а коробки наряднее. Ну да, началось всё в ноябре, больше месяца прошло, так что, похоже, декабрь уже в середине. Ну, ему, положим, даты и месяцы по хрену. Выходной, сигаретная выдача — это даты, а так живём от еды до еды, от вечера до вечера. Но и на фронте дальше не загадывают. И всё же… Пару раз выпадал снег, и Гаора снимали со склада чистить дворы и пандусы на тракторе. И он видел, как на фасадном дворе устанавливали огромную, не меньше, чем в три этажа ёлку, а потом со стремянок и раздвижных лестниц обвешивали её игрушками, лампочками и гирляндами. И на складе появились лёгкие нарядные коробки с ёлочными гирляндами и всякими праздничными прибамбасами. Укладывая их на вывозные тележки, он старательно отгонял мысли о празднике. Ему теперь… Сколько можно как пацану ждать, что Новый год что-то изменит.

— А на праздник, Рыжий, и мы погуляем.

— Это как, Плешак?

— А просто. Он длинный, праздник этот. Цельный день нам дадут. Самый первый день не работаем, совсем.

— Здорово! — обрадовался Гаор, сообразив, что речь идёт о первом января. — А тридцать первого, ну накануне?

— До обеда как обычно будет, гонка пойдёт… — Плешак даже головой покрутил, — не в продых. А с обеда, зальные, значитца, всё моют там, чистят, мы весь товар туды завезём, разложим, вольных уже никого, так чтоб побыстрее, и нас в зал могут дёрнуть, и шабашим. Да не по сигналу, а как закончим, и надзиратели отпустят. Запускают без построения. Ты влево её подай, на хрена она, толстозадая, сюды торчит. Ну вот, выдача большая. И всё, паря, гуляем, как хотим! Отбоя не дают, надзиратели сами у себя гуляют, дверь закроют, и тут им хоть огнём всё гори, хоть оборись и всю ночь, — Плешак подмигнул, — по кладовкам бегай. А назавтра, значитца, они нас на двор на весь день выпустят. Входи, выходи как хошь. Ну конечно, соблюдать себя надоть, всяко тут быват. Им-то тоже не в радость в праздник дежурить, ну и быват, привязываются.

Плешак вздохнул, и Гаор понимающе кивнул. Что такое работать, когда все гуляют, он хорошо представлял. Бывало у него ещё в училище. Все в увольнительной, а он дневалит. Если б ему тогда кто под руку попался… Но всё равно, здорово!

— А потом?

— Вечером пересчитают нас, и уже отбой по-обычному.

Ну да — сообразил Гаор — второго уже магазин в обычном режиме, значит, и им так же. И всё равно, целый день — это здорово. Гниды той, сволочи спецуры, он что-то давно не видел, и втихаря надеялся, что того уволили. А то если тот будет как раз первого дежурить во дворе, то ему тогда носа из спальни не высунуть. Подумал и забыл тут же, не стал самому себе душу травить.

А на следующий день Гаора с утра забрали со склада. Только они с Плешаком зашли и стали быстренько проверять и тасовать контейнеры у двери, которые с вечера приготовили, как надзиратель распахнул дверь и гаркнул.

— Рыжий!

— Да, господин надзиратель, — подбежал Гаор к двери.

— Мотай в гараж быстро!

Опять что ли снегопад? Вроде на смену шли, небо чистое было. Но, разумеется, ни спорить, ни спрашивать он не стал, а ответил положенным.

— Да, господин надзиратель.

Гаор вышел со склада и побежал в гараж, гадая на бегу, разрешат ли ему сбегать переодеться для уличной работы, а то он без куртки, в комбезе поверх белья, или нет? Если нет, то хреново. Один раз так уже было. Хорошо, он быстро закончил чёртовы пандусы, и его отпустили до обеда отдыхать. Он тогда влетел в спальню и сразу побежал в душ и стоял под почти кипятком, пока не согрелся, а вечером ему опять вместо чая налили какого-то травяного отвара. И всё обошлось. А сегодня…

Сегодня в гараже был сам Сторрам. Стоял и рассматривал маленькую блестящую свежим лаком машину-коробочку. Похоже, военная, но перекрашенная — подумал, подбегая, Гаор. Бледный механик стоял рядом, растерянно вертя в руках замасленную тряпку. После того самого первого раза больше он к Гаору не привязывался, принимал у него трактор без разговоров, люфт, правда, так и не исправил, но Гаор уже к этому приспособился и не напоминал.

Подбежав, Гаор привычно остановился в шаге, сдвинув каблуки и вытянувшись. Сторрам повернулся к нему.

— Проверь и подготовь, — кивком показал на машину, — через полчаса выезжаем, — и механику, — обеспечьте инструменты.

— Да, хозяин.

— Слушаюсь.

Два ответа прозвучали одновременно в спину уходящего Сторрама, и механик несколько оторопело уставился на Гаора. Гаор, на всякий случай, потупился.

— Это ты так разбираешься? — наконец выговорил механик. — Ну… — он не договорил.

Решив, что на это можно не отвечать, а приказ он получил от хозяина, механик может, как угодно высказываться, но если машина не будет вовремя готова, то задницу вспорют ему, а не механику, Гаор отвернулся от него и подошёл к машине. Уверенно открыл мотор. И чуть не засмеялся вслух. Точно! Она родимая. Полукровка армейская — легковушка с усиленным мотором, усиленными осями и прочими прибамбасами, в которых не бывавший на фронте хрен разберётся. Потому что такие машины приходили с завода совсем другими и доводились до ума уже фронтовыми механиками и умельцами из подручных и подходящих материалов. От заводского варианта оставляли зачастую только кузов, и то его укрепляли, усиливали и улучшали. Часто получались уродцы, их разбирали, списывая как попавшие под прямое попадание, и использовали для других. Над этой, похоже, поработали настоящие мастера.

— Марш за инструментом! — выдернул его из-под капота голос механика.

Гаор посмотрел на его сразу испуганное и злое лицо и кивнул.

— Да, господин механик, — но с места не стронулся, ожидая указаний, куда идти и что он может взять.

— Чего вылупился, лохмач! Вон лежит всё, я, что ли, буду подносить тебе?! Бери, что нужно, и чтоб вовремя всё было сделано, а то отлуплю, понял?

— Да, господин механик, — ответил Гаор, отправляясь к раскрытому инструментальному шкафу.

Бери что нужно — хорошо сказано! Вот он и возьмёт! Он сразу достал и надел набедренный инструментальный пояс-патронташ, привычным движением ладони, проверив его содержимое, быстро отобрал всё, что может понадобиться — бегать к шкафу ему вряд ли разрешат, а подсобника у него нет — и вернулся к машине.

— Ну, родимушка, — пробормотал Гаор, — посмотрим, что тут с тобой штафирки напортачили.

Если механик его и услышал, то никак это не показал и даже убрался куда-то, оставив его наедине с машиной. Что Гаора полностью устраивало.

Гараж большой, въезжали и выезжали машины, бегали, ходили и трепались шофёры, механики, подсобники. Все свободные. И потому Гаор не только не смотрел на них, даже разговоров не слушал, занятый машиной. А они… конечно, лохматый раб в рабочем оранжевом комбинезоне — их только рабы и носили, чтоб были издали заметны охране — и не грузчик или уборщик, а механик — зрелище редкое, и многие стояли поодаль, как бы обсуждая свои дела, но внимательно следя за его работой и его уверенными ловкими движениями.

Машины Гаор всегда любил, ещё с детства, когда чтоб не думать о нарядных машинках Братца, крутился в гараже. В училище автодело ставили им очень серьёзно, а фронт приучил ценить машину и соображать, как из неё выжать всё возможное и немного невозможного. Конечно, до виртуозов из автобатов ему было далеко, но и имевшегося хватало. На дембеле он почти полгода проработал в хорошем гараже автомехаником и уволился только после того, как главный механик по пьянке попробовал оприходовать девчонку-диспетчера и ему пришлось успокоить скотину самым простым и надёжным способом — врезать тому промеж ног. До суда не дошло: подонок струсил. Девчонка оказалась не безродной полукровкой, а из бедной, потому и зарабатывала сама себе на приданое, но с приличной кровью семьи, Гаору как ветерану оказали снисхождение, но пришлось уволиться. О чём жалел. Не о том, конечно, что врезал, а об увольнении.

Машина оказалась во вполне приличном состоянии: испортить её своей регулировкой никто не успел, и потому в отведённые для работы полчаса Гаор уложился. Все сделал, отнёс и уложил инструменты в шкаф и даже проверил ходовые качества.

Зрителей Гаор заметил, только сев за руль. Как бы не замечая его, не спеша, они разошлись, освобождая ему место, и он немного покрутил машину на образовавшемся пятачке, погонял восьмёркой вокруг двух соседних трейлеров, проверяя её на поворотах. Затем поставил на прежнее место и, выйдя из машины, встал рядом с ней, вытирая руки найденной на полу тряпкой — кто-то незаметно подбросил её ему, пока он копался в моторе. Стоявшие поодаль и по-прежнему наблюдавшие за ним переглядывались, но не заговаривали.

И тут, как будто подсматривал из-за угла, вошёл Сторрам.

— Готово? — спросил он, ни к кому вроде не обращаясь.

Гаор счёл, что всё-таки спрашивают его, и ответил.

— Да, хозяин.

Сторрам оглядел машину, его и кивнул.

— Возьми куртку и садись за руль, выезжаем.

Куртку? Бежать в спальню? Но сказали садиться за руль, чёрт, сейчас он точно огребёт. Но вошедший вслед за Сторрамом надзиратель бросил ему шофёрскую из ткани "под кожу" куртку. Гаор поймал её на лету, надел и сел на водительское место, ожидая приказа, куда ехать. Бегать вокруг машины, открывая перед хозяином дверцы и возвращаясь к рулю, ему и в голову не пришло, да и не был он никогда личным шофёром. А на фронте, когда надо было, сразу бросался к рулю и орал остальным.

— Пошёл!

А уж они сами набивались в кузов, кабину, цеплялись за борта…

Сторрам, еле заметно усмехнувшись, сел, как и в тракторе, рядом с ним и скомандовал.

— Вперёд.

Гаор послушно стронул машину.

Он ожидал поездки по двору, ну может к центральному входу, или ещё куда, но впереди уже выездные ворота, а команды поворота или остановки нет. А если охрана в воротах сейчас по нему из автоматов рубанёт? Как по беглому. Но тут же понял, что зря психует. Охранник, увидев Сторрама, сразу распахнул перед ними ворота.

— Возьми карту, — сказал Сторрам, когда они выехали на шоссе.

— Да, хозяин.

Гаор осторожно потянулся к бардачку, надеясь, что угадал и карта там. Работая с машиной, содержимым бардачка он не поинтересовался. Но повезло, сложенная рабочей гармошкой карта Аргата и окрестностей была на месте. И нужным квадратом, где главный комплекс был отмечен радужным кружком, кверху.

— Пятое шоссе, шестьдесят восьмая метка.

— Да, хозяин, пятое шоссе шестьдесят восьмая метка, — ответил Гаор, бросая машину в левый поворот на развязку.

Хорошо, вовремя сказали, а то бы проскочил, пришлось бы разворачиваться или пилить до следующей.

Сторрам посмотрел на часы.

— Быстрее.

А с полицией кто будет объясняться за превышение скорости? — подумал Гаор. И сам себе тут же ответил: хозяин и будет. С него, дикаря-лохмача, какой спрос? А вот чтоб на пятьдесят восьмой метке что-то было, он не помнит. Пустое место. Зачем туда? Может, просто проверка? И машины, и его самого?

На пятьдесят восьмой метке у обочины стояла элегантная машина, "дамский лимузин" с задёрнутыми изнутри шторками на окнах. За лобовым стеклом виднелась гладко бритая голова шофёра.

— Останови.

Гаор прижал машину к обочине точно напротив лимузина.

— Ждать.

Сторрам вышел из машины пересёк шоссе и скрылся в недрах лимузина. Гаор откинулся на спинку сиденья и расслабил мышцы. Кино, конечно, получается интересное, но он в зрители не напрашивается. Как бы билет слишком дорогим не оказался. Интересно, конечно, чью жену Сторрам сейчас наскоро трахает за шторками, номер ему ничего не говорит, но машина дорогая, по-настоящему, такие напрокат, чтобы пыль в глаза пустить, не берут. Но и это ему по хрену. Вот обед уже скоро, а он здесь — вот его проблема. И тоже ничего не сделаешь. Так что он сидел, с вынужденным спокойствием рассматривая деревья вдоль шоссе и покрытые тонким, полупросвечивающим слоем снега то ли луга, то ли поля вокруг. Место глухое, безлюдное, до ближайшего посёлка — Гаор покосился на лежавшую рядом карту — полдневного перехода. Удобное место. Для многого.

Что бы там ни было, но управился Сторрам быстро. Как только он вышел и захлопнул дверцу, лимузин сорвался с места и унёсся в сторону Аргата. Сторрам закурил, неспешно подойдя, сел опять рядом с Гаором. Гаор ждал приказа, глядя перед собой. Сторрам покосился на его равнодушно спокойное лицо, усмехнулся.

— Домой и побыстрее.

— Да, хозяин, — ответил Гаор, срывая машину сразу на разворот.

Снова бешеная и уже совсем уверенная езда. Сторрам молча смотрел перед собой, но Гаор был уверен, что тот всё видит и замечает. Интересно, в каких войсках служил Сторрам? Полковник. Судя по фамилии, боковая ветвь или младший сын. Таким в армии выше полковника хода нет. Орденские ленточки — тогда на торгах он заметил, но не обдумал, не до того было, а сейчас вспомнил — от боевых орденов. Интересно. И сам себя тут же притормозил — стоп, журналюга. Это тебе не Седой, и не Ворон. Тут любопытство может очень солоно обернуться.

Показалась знакомая, радужно искрящаяся в вышине эмблема, поворот на подъездную аллею, у ворот колонна из десяти большегрузов.

— В обгон.

— Да, хозяин, — Гаор бросил машину влево, впритирку к большегрузу, чтобы не оказаться под колесами встречного, выезжающего из ворот. Но "коробочки" вёрткие, им это по хрену.

Охранник у ворот даже козырнул им.

Гаор подъехал к гаражу, остановился в трёх шагах от ворот, подчинившись короткому властному жесту Сторрама, и замер в ожидании приказа.

К машине подошёл Гархем. Сторрам тем же коротким жестом высадил Гаора, занял его место и умчался обратно к воротам. Гаор озадаченно смотрел ему вслед.

— Рыжий!

Он вздрогнул и повернулся к Гархему.

— Да, господин управляющий.

Небрежно повелительный жест заставил его снять шофёрскую куртку и положить её на невысокую стойку-стеллаж у входа в гараж.

— На склад, — последовал новый приказ.

— Да, господин управляющий.

Но на полдороге к складам его опять задержали. И опять Гархем.

— Помоги на погрузке.

— Да, господин управляющий, — ответил Гаор, послушно меняя направление.

Что-то новенькое. До этого Гархем никогда не менял своих распоряжений. Праздник, что ли, на него действует? Но раз сказали и послали… когда начальство посылает, идёшь прямо туда, деваться некуда. Могут, конечно, в атаку через минное поле послать, бывало и такое, и тоже деваться было некуда.

Это была стоянка для покупателей. Длинные блестящие лимузины, рабы с зальными тележками, скучающие или почтительно стоящие у открытых дверец шофёры.

Гаор подошёл к одной из машин. Багажник открыт, рядом целых три зальных тележки, набитых коробками и пакетами в блестящих праздничных наклейках. Хозяйка всего этого богатства в чёрной искрящейся шубке и тюрбане из такого же меха стояла, небрежно опираясь на распахнутую дверцу водительского места. А, так она без шофёра! Ну, понятно.

— Аккуратнее, пожалуйста, — бросила она, не глядя на подошедшего раба.

Аккуратнее, значит, не спеша — понял Гаор. Шлюха явно тянет время, что-то или кого-то высматривая. Ну, так не будем мешать. Ему тоже спешить некуда. И Гаор, не спеша, переставил тележки так, чтобы было удобно доставать и перекладывать пакеты и коробки.

Невдалеке хлопнула открывающаяся дверца. Гаор не обратил на это внимания, как и на сдавленный смешок шлюхи, действительно занятый размещением в багажнике тяжёлых коробок с хрусталем.

— Да в чём дело! Как вы смеете!

Этот взвизг, на грани истерики Гаор слишком хорошо знал, и потому осторожным плавным движением, чтобы не привлечь к себе внимания, выпрямился.

Слух не обманул его. Через две машины от него на пешеходной, вымощенной дорогой плиткой из пёстрого гранита, расчищенной дорожке стоят трое. Братец в дорогом небрежно распахнутом пальто, гладко выбритая голова блестит и лоснится от выступившего пота. Рядом с ним девушка в пёстрой шубке и таком же тюрбанчике испуганно ухватилась за его локоть. А перед ними, загораживая собой вход, стоит Гархем. Охранник у калитки, придерживая створку и откровенно ухмыляясь, любуется происходящим. Да и на стоянке стало как-то подозрительно тихо.

— Нет, — спокойно равнодушным тоном с безразличной вежливостью говорил Гархем. — нет, вы банкрот и ваша карточка аннулирована. Можете посетить наш филиал в Арботанге, там вас обслужат.

Гаор плотно сжал губы. Арботанг — район бедноты и шпаны, там одни полукровки. Даже ему на дембеле не пришло в голову искать жильё в Арботанге, он же не шпана, а ветеран всё-таки. Ну-ка…

— Вы…! Вы знаете кто я?!

— Разумеется. Вы Гарвинжайгл Юрденал, наследник рода Юрденалов, можете совершать покупки в магазинах нашего класса только в сопровождении вашего отца, генерала войск Яржанга Юрденала.

Генерала войск, а не спецвойск? Почему? Нет, это потом…

— Но…, - вдруг говорит девушка, — но мы можем совершить покупки по моей карточке, она действительна.

— Разумеется, — небрежно кивает ей Гархем. — Но вашему спутнику придётся вас подождать здесь, он может войти в магазин нашего класса только в сопровождении отца.

Забыв обо всём, Гаор выпрямился во весь рост, не отводя глаз и плотно сжав губы в злой насмешливой улыбке, уже не боясь, что Братец обернётся и увидит его.

Резко повернувшись, Гарвинжайгл потащил свою спутницу к машине. Она попыталась ему что-то сказать, и он так её оттолкнул, что она чуть не упала и еле успела сесть за ним в машину.

В отцовском гараже Гаор такой не видел. Значит, и машина не его, а девушки. Ну…

И вдруг гудок. Кто-то из шофёров нажал на клаксон. Смеясь, хозяйка машины, у которой стоял Гаор, просунула руку в салон и тоже включила сигнал. Весёлая перекличка гудков провожала уезжавшую, улепётывающую — подумал Гаор — машину.

Всё ещё стоя на дорожке, Гархем озабоченно оглядывал стоянку, и Гаор, очнувшись, быстренько нырнул в багажник.

— Побыстрее, — бросила ему дама.

— Да, госпожа, — ответил он, укладывая поверх хрусталя мягкие пакеты с платками и шалями.

— Готово?

— Да, госпожа, — он выпрямился и захлопнул багажник.

Она небрежно бросила ему монету и села за руль. Зажав в кулаке пойманные на лету чаевые, Гаор кинулся убирать тележки, освобождая ей дорогу. Сейчас она ему казалась даже симпатичной, а уж Гархем…

— Рыжий!

— Да, господин управляющий, — рванулся он на зов.

Непроницаемо равнодушное лицо, безразличный голос.

— Получил чаевые?

— Да, господин управляющий.

— Отдашь надзирателю, он тебе приплюсует к выдаче. После обеда на складе, ступай.

— Да, господин управляющий, — гаркнул Гаор, срываясь с места как на бросок в кроссе.

Уже звенит сигнал, и рабы сбегаются на обед. Да если и ни хрена ему не дадут за эту монетку, а она увесистая, на пять гемов, не меньше, то ему по хрену. Свой праздник он уже получил!

* * *

9.04. - 22.04.2002; 9.06. 2010

СОН ЧЕТВЁРТЫЙ

…спустя…

Дни складывались в недели и месяцы. Работа и отдых, радости и неприятности, придирки и недосмотры начальства, дружбы и ссоры, встречи и разлуки… Нормальная, в общем-то, жизнь. О том, что она рабская, Гаор старался не думать. Решение необратимо, приказы не отменяются, обратной силы закон не имеет. Так что… сколько ему отведено, сколько отпустит Судьба, что со Смертью сёстры родные, столько ему и жить рабом. Седой сказал: "освободишься со всеми", — но об отмене рабства не заговаривали даже самые смелые реформаторы, которых он наслушался на редакционных посиделках и в компаниях, куда несколько раз попадал с Кервином. Говорили там неслыханные, и для него совершенно невозможные вещи, волос у него тогда не было, а то бы дыбом встали, но до такого… О рабстве, насколько он помнил, не говорили вообще, его не одобряли и не осуждали, его для этих спорщиков и прожектёров просто не существовало. И для него тоже. Точно, пока жареный петух не клюнет…

Гаор сидел в компании ещё таких же заядлых курильщиков и курил, привычно пряча сигарету в кулак.

Место это ему показали не сразу. Уже после нового года не меньше трёх выдач прошло, когда его вечером окликнул Полоша.

— Рыжий, курнуть пойдёшь?

Гаор удивлённо посмотрел на него: особого приглашения для похода в умывалку не требовалось, но кивнул.

— Тады одевайся.

Полоша был в куртке поверх комбеза, шапке и ботинках. Это становилось совсем интересно. Гаор быстро оделся и вслед за Полошей вышел из спальни. Дальше начались совершенные чудеса.

Полоша постучал в закрытую уже дверь столовой. И не простым, а явно условным стуком. Дверь приоткрылась, и они вошли. В столовой было темно, и Гаор ухватился за куртку Полоши. Так, в сцепке — Полоша явно хорошо знал маршрут — они прошли через столовую, протиснулись мимо тёплой громады остывающей плиты, вошли в тесный, ещё более тёмный, если только такое возможно, и плотно забитый людьми закуток.

— Все что ли ча? — негромко спросил кто-то.

— Все, — ответил Полоша.

— А с тобой кто?

— Рыжий.

— А ну, подай голос, — потребовали вполне по-командирски.

— Я это, — сказал Гаор.

— Ага, ладно.

Раздался тихий, но отчётливый стук, в котором Гаор с изумлением узнал сигнал бедствия. Тишина. Стук повторился. Снова тишина. Еле слышный щелчок замка, звук приоткрывающейся двери, в лицо бьёт струя холодного воздуха и слабый не фонарный свет.

— Сколько вас?

— Шестеро, господин.

— Готовьте.

— Сигарету готовь, — шепнули прямо в ухо Гаору.

Он уже понял, что это кто-то из охранников выпускает рабов в неположеннное время, и понятно, что делает это не за так. Хорошо, пачка с собой. Гаор достал и приготовил в кулаке сигарету.

— Лезьте.

Охранник стоял у двери чёрным неразличимым силуэтом, держа в одной руке маленький фонарик, которым высвечивал заклёпки на их ошейниках, а другой принимал у проходящих мимо него сигареты. Как все, Гаор сунул приготовленную сигарету в ладонь охранника и короткой перебежкой, пригнувшись, пересёк освещённое пространство, укрывшись в густой чёрной тени от стены напротив.

Они устроились в ряд на корточках и закурили. Закинув голову, Гаор попытался определить источник света, совсем не похожий на прожекторный. Луна, что ли? Если полнолуние, то возможно. Небо чистое. Он нашёл знакомые созвездия, вдохнул морозный, щекочущий ноздри и губы воздух, смешанный с сигаретным дымом.

— Эй, шестой где? — вдруг спросил так же стоящий в тени и потому практически невидимый охранник.

Гаор сообразил, что их выдают сигаретные огоньки, а он свою слишком хорошо прячет, и приоткрыл кулак.

— Вижу, — удовлетворённо сказал охранник, — фронтовик что ли?

Это уже требовало ответа.

— Да, господин.

— Пересядь, чтоб я тебя видел.

Гаор перешёл на освещённую сторону.

— Левее, дурак.

Здесь выступ стены тоже давал тень, но не такую густую. Гаор послушно пересел.

— Вот так, — удовлетворённо кивнул охранник.

Теперь Гаору были различимы сидящие в тени рабы и стоявший в стороне и тоже куривший охранник. Того выдавал не только огонёк сигареты, но и блеск висящего на груди автомата. Невелика зарплата у охранника — усмехнулся про себя Гаор — если так себе на сигареты зарабатывает. А ведь и он мог оказаться на его месте. В надзиратели бы он не пошёл, даже ничего ещё не зная, а в охранники… Но в надзиратели ему и не предлагали. В Центре Занятости, куда он регулярно ходил, заполняя каждый раз заново анкеты и тесты, предлагали разное. Надзирателем — никогда. А в охрану звали. Многие считали это наилучшим вариантом, но ему слишком не хотелось опять козырять и тянуться. Разовые подработки оставляли больше времени для газеты, ведь он, даже не состоя ни в штате, ни в Союзе журналистов, считал себя, прежде всего, журналистом. Хорошо, что не пошёл. Попал бы в одну смену с той же сволочью… а охранника матери отнимать у смерти бы не стали, и избили бы его по-другому, он бы, может, даже успел бы выстрелить, а потом… Так хреново, а этак дерьмово. А вот что за недомерок там курит? И к Турману прижимается. И тут же сообразил, что это женщина, и, скрывая улыбку, опустил голову. А женщинам сигарет не дают, так что Турману эта прогулка влетела… бабе дай, за бабу дай, себе и за себя. Четыре сигареты. Не хило. Широко гуляет Турман. Не замечал за ним такого. А вон ещё одна женщина. Значит, две пары и двое сами по себе.

Сигареты докурены до обжигающих губы остатков, которые тщательно растираются в пыль. Охранник показывают им автоматом на дверь. Опять перебежками к двери, и они втискиваются в тесный душный закуток, на бегу благодаря охранника, и за ними щёлкает, закрываясь, дверь. Снова путь через тёмную столовую, приоткрывается на щёлочку дверь, в которую они протискиваются по одному, и кто-то, так и оставшись невидимым, запирает её за ними.

Коридор уже почти пуст, значит, отбой скоро. Ни удивлённых взглядов у встречных, ни вопросов.

Вдвоём с Полошей Гаор вошёл в мужскую спальню. Сидевший на своей койке справа от двери Старший озабоченно рассматривал свой ботинок и даже головы не поднял, когда они проходили мимо него. Правила — понял Гаор — те же, что и с вещевой. Знаешь — знай, а не звони. И всё же не удержался. Умываясь на ночь, встал рядом с Полошей и тихо сказал.

— Спасибо.

— Дежурит он редко, — вздохнул в ответ Полоша.

И Гаор понимающе кивнул. Разумеется, как опознать этого охранника, кто подаёт сигнал, что можно, кто был в столовой, впуская и выпуская их, он не спросил. Жизнь дороже любой информации. Ну, если не любой, то эта точно жизни не стоит. А что за лишнее любопытство отвечаешь жизнью, он ещё по фронту знал. Сам даже раз укорачивал язык такому чересчур любопытному, что вздумал у них выяснять всякие ненужные командованию подробности и детали. Болота в Алзоне глубокие, гати узкие и неустойчивые, оступился — и никакая прокуратура, ни военная, ни, тем более, штатская не найдёт. А жизнь на фронте легко списать. Легче испорченной амуниции, сгнивших сухарей или разбитой машины. Самое дешёвое на фронте — жизнь солдатская.

Выдачи четыре прошло, пока ему опять Полоша не сказал.

— Курнём?

Он понял, что его догадка: курить — это в умывалке или на дворе в выходной, а курнуть — на воле, — правильна, и кивнул.

Всей воли — закуток за рабским корпусом, а всё равно. Рядом сидит, прижимаясь к нему, Веснянка и курит частыми мелкими затяжками.

В выходные вечера часто пели. Обычно, уже разойдясь по камерам на ночь, когда до отбоя оставалось всего ничего, все лежат по койкам, но не спят и свет не погашен, кто-то, каждый раз другой, начинал песню, к которой присоединялись, подваливали остальные. Пели все. И он тоже. Когда знал слова, того же "коня" — там уже почти все слова выучил — то со словами, а нет… вёл голосом мелодию. Закончив песню, немного молчали и начинали следующую. Запевал уже кто-то другой. Обычно мужская и женская спальни чередовались, будто разговаривали песнями. После третьей, редко когда четвёртой песни входил надзиратель и командовал отбой, задвигал решётки и выключал свет.

За всё время ни разу Гаор не услышал знакомой песни или мелодии. Но и сам понимал, как нелепо бы здесь звучали маршевые и даже окопные песни, не говоря уже о тех, под которые танцевали. Не было и тоже известных ему "блатных" песен: уголовных или "блатяг" не любили, как он ещё в отстойнике понял. И то, как его встретили. Ворюга или мочила. Других ведь среди обращённых нет. Только Седой, тот мужчина на торгах с треугольником, нет с треугольником двое, у Ворона тоже треугольник, увидел случайно, когда оказался рядом с ним в душе, тот как раз голову мыл. Треугольник в круге, значит, долг выплачен, и Ворон считается прирождённым, видно, поэтому и терпят его. Но не дружат. И вот он сам со своей пятилучевой звездой. Четверо. А их только здесь две сотни, а сколько ещё, рождённых в рабстве, рабов от рождения? Система, конвейер… Хотя и он иногда даёт сбои. Но тоже по хозяйской воле.

…Веснянка лежит щекой на его плече, гладит ему грудь. Рядом как всегда кто-то сопит и покряхтывает. Даже мысленно он не позволяет себе узнать голос. Незачем.

— Рыжий, Рыженький, — шепчет Веснянка так, будто целует его шёпотом. — Любый мой. Были б мы в посёлке.

— И что тогда? — поворачивает он к ней голову, встречаясь губами с её ртом.

— Ох, — наконец отрывается она от его губ, — жаркий мой. Родила бы от тебя. Чтоб тоже рыжим был. Огоньком бы звала.

Такое кощунство немного задевает его, но совсем чуть-чуть, это же не может быть всерьёз, чтоб человека с Огнём в имени ровнять.

— Так за чем дело стало? — наклоняется он над ней.

Веснянка тихонько смеётся, прижимает его к себе. Он уже знает, как и насколько резко может ворочаться в тесном пространстве под стеллажом вещевой, и больше с ним таких казусов, как в первый раз, не бывает. Дразнят его, правда, до сих пор, и, как он понимает, ещё долго будут дразнить, рассказывая, как Рыжий в раж вошел, дорвался, понимашь, и все полки у Мааньки обрушил. Сам смеётся со всеми, уж больно складно у Сизого получается.

Веснянка охотно поддаётся ему, а той, первой, ведь не понравилось когда по-дуггурски, так и не показалась ему потом, не позвала больше. Он так и не знает, кто она. А Веснянка сама к нему на выходных играх подошла, в ручейке вызвала, и потом они целовались в полутьме за углом, совсем уйти со света он не рискнул, боясь нарваться уже не на дубинку, а пулю — за попытку к бегству огонь на поражение. И все ещё гомонили и играли, благо погода хорошая, а они ушли вниз, порознь как положено, разошлись по спальням и встретились у вещевой. Дверь приоткрыта и внутри темно. Значит, можно. Так и пошло у них. Хорошо пошло. Да и он уже не дёргался, чтоб как по-дуггурски, сзади, как ему привычно, а стал как все, по-нашенски, лицом к лицу.

Гаор замер, уткнувшись лицом в рассыпанные вокруг головы Веснянки её чуть влажные от пота волосы и, тихо соскользнув, лег опять рядом, уплывая в тёмную воду беспамятства. Рука Веснянки погладила ему волосы, расправила, накручивая на палец, кудри на лбу.

— Тебя матерь твоя Кудряшом, наверное, звала. Или Кудряшиком?

— Не помню, — ответил он, — нет. Вроде нет.

— А как?

— Не помню, — повторил он уже чуть более сердито.

Не любит он таких разговоров. Слишком по сердцу они его бьют. Веснянка поняла и замолчала. И ему стало уже немного не по себе, что чуть не обидел её ни за что.

— Ну, так как? — решил он вернуться к их тому, прежнему разговору. — Родишь от меня?

Она невесело засмеялась.

— Да не в посёлке ж мы. Здесь хозяин не даёт нам рожать. Он нас не на расплод покупал, по-другому работаем.

— Как это не даёт? — не захотел он понять.

— Глупый ты, Рыжий. Таблетки такие есть, вроде фишек, тоже беленькие. Вот раз в три выдачи нам их и дают, и глотать при себе заставляют, и в рот смотрят, проглотила иль нет. А коли всё хорошо, то конфету дают, чтоб заесть. Горькие они, во всём горькие.

Он молчал, прикусив изнутри губу, чтоб не закричать, не выругаться по-страшному. А она всё гладила его по голове и груди, не лаская, а успокаивая…

…Гаор потягивается под одеялом, забросив руки за голову, устало прислушивается к ночному, "казарменному" шуму спальни. Всё спокойно, хотя опять видел на вечернем построении эту сволочь. Ну, авось обойдётся. Вроде тот не дежурит, так подошёл, посмотреть. Говорили ему, что того теперь только на наружную охрану ставят. Но всё равно, неприятно. Спецвойска, спецовики, спецура… Самая отъявленная сволочь там. Болтали, что кто человек, так тех они сами забивают. Не верил. Знал, конечно, что за гады там служат, но чтоб такое… А теперь думает: правду болтали. Хорошо, Седой "мозготряс" свой на корню зарубил, ещё б спецуре "мозготряс" и тогда всё, кранты и амбец полный. А так… так ему случалось и обыграть их. Когда и вчистую. Как тогда, в Алзоне. Полное отделение, двенадцать человек вместе с машиной он на дно отправил. И не жалел, и не жалеет о сделанном. Только одного боялся: с ними офицер был. А хоть и младший лейтенант, а всё же не солдат и не сержант. Такого могут и посерьёзнее искать. Но обошлось. Никто об этом не знает, а то бы ему уже давно перед Огнём Справедливым стоять пришлось. А здесь говорят Ирий-сад. Как там у него в папке?

Листы пополнялись. Статью про Седого он уже почти сделал. "Вылизывал" её теперь, зачищая все шероховатости, аккуратно оставляя пропуски на месте дат, номеров и некоторых названий. Этого ему, к сожалению, сейчас не сделать. Статью про отстойник, печку и пепел пришлось всю перечеркнуть и начать заново. Для серьёзной работы у него нет данных, а для зарисовки… одни вопли, да и кого это зацепит. Чтоб страх прочувствовали в чтении, не надо писать: ой, как страшно. Нет, тоже пока только выписки, сбор информации, а эмоции на потом. Третий лист, стремительно разрастался, постоянно вычёркивались усвоенные и вписывались новые слова, он их уже начал потихоньку разбирать, отделяя то, что могло хоть как-то вывести его к первой, открывающей лист, записи, где под словом дуггуры красовался жирный вопросительный знак. Ничего, кроме, тутошних и исконных он пока вписать не может, а это не ответ, а уход от ответа. Он ещё раз просмотрел лист, вложил его в папку и завязал тесемки. Всё, спать — отдал он самому себе приказ.

Дёргать со склада Гаора начали ещё перед Новым годом. То чистить снег на тракторе, то куда-то везти хозяина. Разумеется, он не спорил. Тем более, что за водительскую работу шли серьёзные прибавки к выдачам. Тогда за регулировку "коробочки" и поездку с хозяином он получил дополнительно к трём белым ещё красную и синюю фишки, да за чаевые зелёную. Разбогател, понимашь! Да ещё, как всем, в честь праздника, дополнительная пачка сигарет. И сволочи той даже близко не было.

Гаор подумал, что такого весёлого Нового года у него ещё не было.

В училище устраивались ёлки, в старших классах и на курсах их отпускали на специальные танцевальные вечера, куда собирались курсанты со всех училищ, начальство предусмотрительно разделяло солдатские и офицерские отделения, и драки — курсант не дрался, значит, не гулял — не выходили за рамки допустимой вражды между родами войск. Общевойсковое уступало только десантникам, у которых программа по рукопашному бою была намного серьёзнее. Откуда брались девчонки для этих вечеров, он тогда не задумывался. Веселье оставалось казённым, в рамках дозволенного Уставом, и потому по-настоящему не весёлым. На фронте праздник не по календарю, а когда можно посидеть, а лучше поспать в тепле, сытно поев и не ожидая обстрела, бомбёжки или атаки. Бо-ольшая редкость. И два праздника на дембеле. Случайные подруги на один вечер, выпивка со случайными собутыльниками… Новый год — семейный праздник. Или дружеский. У его друзей были семьи, и он к ним не навязывался. Хотя и Жук, и Кервин его звали. Звала и Моорна. Но тут он давал задний ход при малейшем её приближении. Он же не слепой и видит, как глядят на Моорну Арпан и Туал. Ну и пусть разбираются сами. Моорна — хорошая девчонка и нечего ему торчать перед ней третьей сосной. Нужен ей бастард-полукровка?!

А вот рабом отпраздновал Новый год, как положено, по-семейному. Ведь и в самом деле, одна семья. Где ссорятся и мирятся, ругаются и любятся, но если что, негде тебе больше искать защиты и поддержки.

Тридцать первого гонка началась прямо с утра. На склад они бежали не хитрыми меринами, а призовыми жеребцами, и как ни спешили, у их входа уже стояли две отчаянно ругающиеся тройки зального подвоза с тележками. Надзиратель даже не обыскал их толком, сразу впустил со словами:

— Живо, волосатики!

Хорошо, самое срочное, у них с вечера было готово. Вот что Плешак умеет, так это угадать, за чем с утра приедут. У Гаора так не получалось. Он запомнил, конечно, самое расхожее, но у Плешака не один праздник за спиной, оговорился он как-то, что уже шестой год у Сторрама работает, и всё на пятом складе. Сначала в подручных ходил, а потом того продали, и стал Плешак главным. И сам троих подручных уж сменил.

— Ты, Рыжий, четвёртый у меня.

Гаор кивнул, не спросив, куда те делись. Ясно, что продали. Прибежал Махотка, нагрузили ему тележку, а он её и стронуть не может, больно тяжело вышло. Надзиратель махнул дубинкой.

— Рыжий, пошёл! Отвезёшь и пулей сюда.

— Да, господин надзиратель, — вылетел наружу Гаор.

Вдвоём они поволокли гору пылесосов и электропечей в зал. Но до зала Гаор не дошёл. На полдороге к Махотке подбежали его напарники, отчаянно ругаясь за задержку, а Гаора, вытянув дубинкой по спине, отправили опять на покупательскую стоянку, убрать скопившиеся тележки для покупок.

Там была неразбериха, похлеще фронтовой пробки на переправе перед бомбёжкой, когда каждый стремится проехать первым и потому намертво закупоривает проезд задним и не даёт развернуться и выехать переднему. Шофёры и охранники бешено орали друг на друга, дёргая машины и не глядя по сторонам, тем более на какого-то раба. Как ему удалось выбрать из этой каши хрупкие, по сравнению с машинами, тележки и при этом не попасть под колёса самому и не поцарапать ничью машину — Гаор сам потом удивлялся. Но собрал, выкатил, составил их в длинный поезд — тележки удобно вставлялись друг в друга — и удачным пинком отправил к центральному входу. Как их тут же расхватали покупатели и зальные рабыни, он не увидел, убегая на склад.

А там Плешак, пыхтя и ругаясь, пытался выдвинуть чёртов энергоблок. И какой дурень этакую тяжесть на праздник покупает?! Надзиратель с ходу дубинкой вкинул Гаора в склад, а потом сделал вид, что не заметил, как тот, вытаскивая громадину, вышел за порог без разрешения.

Только эту дурынду увезли, опять прибежали за гирляндами. И тут же утюги понадобились. И бритвенные наборы.

— Эта-та хренотень к чему? — прохрипел Плешак, водружая на тележку коробку на тридцать наборов.

Надзиратель долго и упоённо ржал над дикарями — обалдуями волосатыми. Под его ржание Гаор опять вышел незамеченным в коридор, чтобы помочь Моргашу с крепежом.

Но странно: вся эта гонка почему-то даже радовала Гаора. Или просто бушевало в нем ликование от первого виденного им унижения Гарвингжайгла Юрденала. Ликование, которым поделиться он ни с кем не мог, и потому особенно остро переживаемое. Есть, значит, Огонь-Справедливый! Конечно, изгнание из дорогого магазина не идёт ни в какое сравнение с клеймом и ошейником, но… И сказали: "банкрот". Значит, и в другие такие же заведения не пустят. И дорогих шлюх теперь Братцу не видать, и игровых залов с дорогими золотыми и серебряными фишками, будет обходиться цветными, которые им, рабам, раз в неделю выдают. И даже… "ограниченная дееспособность", чёрт, не помнит: при этом можно играть, или это вовсе запрещено? Эх, Жука бы сюда. Ну не совсем сюда, конечно, такой жизни он не то что другу, не всякому врагу пожелает, но хотя бы поговорить. И сам Юрденал — не генерал спецвойск, а просто генерал войск, это не дееспособность, в этом он разбирается, значит, в отставке. Пустячок, а приятно.

Звонок на обед застал их за подтаскиванием к двери очередных контейнеров.

Надзиратель наскоро обыскал их и подбодрил дубинкой.

— Живо, олухи, на одной ноге чтоб!

Гаор, как всегда, держался вровень с Плешаком, хотя мог бежать и быстрее, а Плешак нёсся изо всех сил, и потом в строю долго не мог отдышаться, дохал вплоть до обыска.

За стол садились, наскоро ополоснув лица и руки, а многие, и так, как вбежали, так сразу за стол. И матери, против обыкновения, торопили обедающих, не расставляя, а прямо-таки расшвыривая миски, но, не проливая при этом ни капли. Кисель допивали, уже выбегая из столовой и на бегу благодаря Мать.

Пробегая через двор к складам, Гаор заметил, что стоянка для покупателей уже пуста. Ну да, магазин сегодня полдня работает. Теперь им…

— Таперича, паря, мы им всё подготовим и прям в зал отвезём.

Гаор с интересом кивнул. Ему и в самом деле было интересно. В торговом зале Сторрама он ни разу не был. Ни раньше — цены у Сторрама сержанту-ветерану не по зубам, ни теперь.

— Ага, явились, — встретил их надзиратель, — за смертью вас только, волосатиков, посылать. Держи и быстро чтоб, — вручил он Плешаку длинный, на нескольких листах, бланк заказа. — Рыжий, чего вылупился, за сеткой мотай.

Дубинка надзирателя несильным ударом направила его вглубь коридора. Туда Гаор ещё не ходил. Он послушно пробежал вдоль ворот всех остальных складов, где за открытыми и полуоткрытыми дверьми кипела такая же работа, и в самом конце нашёл большой решетчатый контейнер.

Когда он его подтащил к двери их склада, Плешак уже приготовил часть заказа.

— Давай, паря, щас мы его…

Вдвоём они под завязку набили его коробками со всякой бытовой электромелочовкой, и надзиратель махнул им дубинкой, не проверяя и не обыскивая.

— Везите.

На дворе уже темно, ну да самые короткие дни в году, Небесный Огонь — Солнце отдыхает. Гаор невольно усмехнулся.

Они проволокли контейнер по двору и пандусу и через задние грузовые ворота въехали в огромное приземистое здание торгового зала. Низкий проход между тамбурами-хранилищами, и Гаор даже зажмурился на мгновение: таким слепящим глаза светом брызнули лампы под потолком.

— Левее бери, паря, туды нам.

— Ага, понял.

Пока они доехали до отдела бытовой техники, Гаор огляделся.

Огромный зал перегорожен стеллажами в рост человека, образуя правильную решётку с десятью проходами через весь зал и поперечными торговыми квадратами. Мельтешили яркие оранжевые комбинезоны зальных рабов и более светлые, выцветшие у дворовых. Бегали распоряжаясь надзиратели, но, как быстро понял Гаор, на самом деле командовали старшие зальных бригад, и надзиратели особо в их работу не вмешивались, хотя орали вовсю.

— Ага, ага, сюда давайте!

— Да куд-ды ты её суешь!

— Живей, волосатики, до ночи колупаться вздумали!

— Девки, здесь загрузили, живее мойте!

— Эй, сдвинься, не проедешь!

— Да куда ты её на хрен, здесь мягкие, к ёлочным давай!

Но голоса весёлые, ругань беззлобная, и даже надзиратели только машут дубинками, но не бьют, а Гаор уже наслышан об их злобе и умении бить незаметно, но очень больно.

А вот и их отдел. Зальный надзиратель махнул им дубинкой, чтоб выгружали, и побежал дальше.

— Давай, паря, одно к одному.

— Понял, — весело ответил Гаор.

— Распихаем и второй привезём. Эх, третьего бы нам, чтоб подготовил.

— Давай, Плешак, — сразу решил Гаор, — мотай на склад и готовь, я сам распихаю и приеду.

— И то дело! — согласился Плешак и выметнулся из зала.

Оставшись один, Гаор расставил коробки по полкам и даже подровнял их, чтоб стояли красивым зигзагом, разложил по открытым ящикам мелочевку и покатил контейнер к выходу.

На полпути его вдруг окликнули Дубравка с Кисой.

— Ой, Рыженький, помоги нам, она тяжёлая!

Большая, в полтора его роста, искусственная пальма в кадке стояла у входа в цветочный отдел, и её надо было перетащить через пять отсеков к "мелочам интерьера". Поднять её Гаор даже не стал пытаться, а попробовал, крепко ли она сидит в кадке-подставке, и не так перетащил, как перекатил её на указанное место, думая, что для "мелочей" пальма всё-таки великовата, установил так, чтобы она не загораживала проход, и… получил хлёсткий удар по спине.

— А чтоб тебя, дурня, обалдуя лохматого, а ну ставь её обратно на хрен, пока я тебе всё к празднику не оторвал! — бушевал надзиратель.

Дальше последовало такое, что Гаор несмотря на боль в спине с невольным уважением отметил новизну и виртуозность оборотов. Он переволок пальму обратно, получил второй удар, уже не такой сильный и не по спине, а пониже, схватил свой контейнер и побежал на склад, радуясь, что легко отделался, злясь на самого себя, что купился, и обдумывая месть. Особо он не обиделся: такое и в училище практиковалось. Сам виноват — не будь лопухом.

У Плешака всё было уже не просто готово, а лежало в порядке укладки, и загрузились они в рекордные сроки.

— Запомнил, где что?

— Запомнил, — кивнул Гаор.

— Тады вези, я третью ходку подготовлю.

И Гаор побежал обратно, волоча нагруженный контейнер.

Он влетел в торговый зал и помчался в свой отдел, ловко лавируя — приспособиться недолго, если умеючи — между одновременно моющими пол и раскладывающими товары рабами и рабынями. Дубравка с Кисой предусмотрительно шарахнулись от него в глубь какого-то отсека, он даже не посмотрел в их сторону.

Гаор заканчивал раскладку, когда к нему подбежал надзиратель.

— Всё?

— Ещё одна ездка, господин надзиратель, — ответил Гаор, разворачивая контейнер.

— Живее, лохмач, задница волосатая!

— Есть, господин надзиратель, — гаркнул Гаор, убегая из отдела.

Дело делом, но задуманное им должно получиться, и надо прямо сейчас, а то после драки кулаками махать невместно — ещё одно недавно освоенное им слово.

Рассчитал он точно. Девчонки были уверены, что он их не заметил, работу в своём отсеке они уже, считай, сделали и теперь в два голоса трепались и зубоскалили с парнями из отсека кухонной посуды напротив. Гаор подошёл к ним сзади, не останавливаясь схватил Дубравку, взвалил её к себе на плечо и пошеё дальше. Дубравка истошно завизжала, а Киса кинулась вдогонку его бить. По-прежнему не меняя шага, Гаор ловко перебросил Дубравку в контейнер, поймал свободной рукой Кису и перевалил её туда же. Девчонки, взвыв уже в два голоса, попытались вылезти по решётке, но Гаор тут же изобразил болтанку двумя резкими поворотами на ходу, и они оказались на дне.

О том, как на это посмотрят остальные, а тем более надзиратели, он даже не подумал. Но, к его удивлению и облегчению, ржали все.

— Рыжий, пусти!

— Неа, — ответил Гаор, встряхивая контейнер, чтобы залезшая на решётку Киса снова оказалась на дне.

— Рыженький, прости!

— Рыжий, мы для смеха!

— А уж я так прямо обхохотался, как по хребту получил.

— Рыженький, мы не думали!

— Индюк тоже не думал, пока в суп не попал.

— Рыженький, ну не надоть!

Девчонки уже почти ревели всерьёз, и на выезде из зала он их выпустил. И они побежали обратно, а он на склады в общей толпе грохочущих контейнеров и тележек.

К его изумлению, надзиратель встретил его уже по-новому.

— Нашёл время девок катать! — ржал надзиратель, и ему вторил мелким смехом Плешак.

Они-то уже откуда все знают? — удивился Гаор, но тут же сообразил, что приехавшие раньше него и всё тоже видевшие, успели трепануть Плешаку, а надзиратель-то рядом стоит и всё слышит. Надо помнить.

— Вези, паря, — вытолкал его в коридор Плешак, — я тут мыть начну, так что пару баб завези на подмогу.

Торговый зал встретил Гаора дружным хохотом и градом шуток и подначек, причём смеялись и надзиратели. Отругиваясь и отшучиваясь на ходу, Гаор втащил контейнер в свой отдел и стал раскладывать товар.

— Давай живее, — подбежала к нему Зимушка, — нам уж мыть пора, а ты с девками забавляешься!

— Прокатить? — предложил Гаор, быстро запихивая на нижнюю полку запасные коробки с электровафельницами.

— Пошёл ты…! — Зимушка ловко увернулась от его руки, шлёпнув рядом с ним по полу мокрой тряпкой.

Гаор стёр с коробки попавшие на неё брызги.

— С водой аккуратнее, они подмочки не любят.

— Поучи меня! — фыркнула Зимушка. — Всё что ли ча?

— Всё!

Гаор покатил к выходу пустой контейнер.

Зал уже заметно опустел. Раскладка товаров закончена, часть зальных ушла, и теперь как только уборщики домоют полы, их тоже отпустят. А Плешак там один корячится, и Гаор побежал со всех ног.

Контейнер на место в конец коридора. В других складах тоже моют полы, в нарушение всех правил, перекликаясь и гомоня.

Вдвоём они быстро закончили работу. Тем более, что склад теперь тоже полупустой.

— Завоз, — объяснил Плешак, — таперя только апосля праздника будет.

— Валите, волосатики, — выпустил их надзиратель, обыскав явно не всерьёз.

— Доброго вам праздничка, господин надзиратель! — проорал, убегая, Плешак.

Впускают без построения, только обыскивают внизу, а в коридоре уже шум, гомон, толкотня. Бегают, переодеваются, сговариваются к выдаче.

— Все? — орёт Старший. — К выдаче становись.

Тут, правда, Гаор сообразил, что его сегодняшнее веселье может обернуться не только "мягкими", но и "горячими". Но обошлось. Надзиратели, видно, в честь праздника не стали цепляться к нарушениям и портить выдачу. А может, просто лень им сегодня дубинками махать. Но выдача прошла быстро, никого не били, дверь закрыли, и вот тут началось…

Уже к ужину, как было заведено, переоделись из комбезов в гулевое, и сели за столы с тем же весёлым гомоном, дразня и подначивая друг друга, замолчав только на раздаче мисок. Еда — дело святое, не до балагурства тут.

Впервые за всё время каша была сладкой. Белая рисовая каша и даже с изюмом и кусочками чернослива и кураги. И потому ели, не спеша, смакуя. Такого Гаору ещё не приходилось пробовать. Как всегда, в конце давали добавку. Обычно она шла в очередь, полмиски сверх пайка, но сегодня по две ложки всем положили. И чай был слаще обычного. Как все, Гаор встал из-за стола, поблагодарил Мать и вышел в коридор, где сразу закипело веселье.

К нему, правда, сунулся было Махотка.

— Рыжий, ты чо девчонок заманил?!

— У них убыло? — ответил вопросом Гаор.

И вокруг грохнули дружным смехом.

— А чо, девки, грех жалиться, задарма прокатились!

— Рыжий, ты ж чо их выпустил? Увёз бы к себе и лады.

— Ага, им там с Плешаком в самый раз было бы!

— Ага, два на два!

— А Махотка бы следом бежал!

С Гаора переключились на Махотку, пошли поминать, с кем и чего такое случалось. И не такое тоже. Кто-то сзади дёрнул Гаора за рубашку. Он круто развернулся, чтобы поймать приставалу, но та увернулась и исчезла в толпе, и Гаор, уже зная правила — не знаешь, кого ловить, лови что под рукой — поймал и притянул к себе Зимушку.

— Ух, ты скорый какой, — не всерьёз отбивалась она.

Обычно в ловитки — погоню и ловлю с поцелуями — играли на дворе, там хоть погоняться где есть место, ну а в коридоре зато другое способнее. Не желавшие играть, а, может, уже сговорившиеся разбежались по кладовкам и другим удобным местам, и в коридоре стало чуть свободнее. Ловил он, ловили и его, вернее, подставлялись ему.

Гаор уже давно заметил, что весь охмурёж и заигрывание с угрозами заманить и затащить ведут мужчины, но решают женщины. Коли сказано тебе: "нет", — то отвали и не настаивай. Та, его первая, не звала его, и он считал себя свободным. Да и у остальных тоже, похоже, каждый раз решается заново. Это настолько не походило на привычное с детства, когда мужчина редко когда зовёт, больше приказывает, и женщина не смеет отказываться, если только за неё не заступится другой мужчина, что не укладывалось в голове, и Гаор, не пытаясь пока понять, просто подчинялся здешним правилам, угадывая их по поведению остальных. И сейчас, видя, что в коридоре остаются только парни и девчонки, а кто постарше разошлись, он тоже вышел из игры и ушёл в спальню.

Здесь упоённо валялись на койках, играли в чёт-нечёт, вели какие-то свои в своих компаниях разговоры, но, проходя к своей койке, Гаор не так понимал, как чувствовал, что он здесь действительно свой, никому ему не надо ничего доказывать, отстаивать себя, придумывать объяснения, чего это ты не в увольнительной, за что оставили, или почему домой не взяли, как это бывало в училище.

Гаор достал из тумбочки сигареты — у него ещё с той выдачи пять штук, да ещё сегодняшняя пачка, и фишки есть, чтоб прикупить, — может себе в честь праздника даже три позволить, взял зажигалку и пошёл в умывалку.

Там было полно курильщиков, и вечно маявшийся без курева Мухортик — свою пайковую он не столько скуривал, сколько раздавал как долги — стоя в общем кругу, с наслаждением дышал даровым дымом.

Трепались о жратве и бабах. О выпивке говорили мало — рабу напиться редко удаётся, это в посёлках есть такие бабки, варят хмельное, а здесь-то… даже в праздник не дают. Хозяин не терпит. Можно, конечно, к надзирателю подлизнуться…

— За ради выпивки ссучиться? — удивился Гаор.

— То-то и оно.

— А чо, был такой… как его?

— А этот, сучонок, ну так и продали его.

— И надзирателя того уволили.

— За курево в неположенном отметелят, но ещё посмотрят, а с выпивкой… всё, в раз на торгах окажешься!

— И с поротой задницей.

— Ну да, а тогда хрен к хорошему попадёшь.

— Ну да, они целых смотрят.

— Вот чо ещё хорошо, браты, это что дубинки у наших. Синяк он сойдёт, а кожу порвёт, рубец сразу виден.

— Ага, я вот на заводе работал, так тамошние надзиратели с плетьми ходили. Походя врежет, так через штаны рвёт.

— Есть такие, штаны целые, а по ногам кровь текёт.

— Рыжий, а тебя это чем метелили? Ну, на спине у тебя, как полоса вырезана.

— Это фронт, — пыхнул сигаретой Гаор, — осколочное ранение.

— Это как?

— Чо за хренотень?

Гаор стал рассказывать о снарядах, минах и пулях. Ну, с пулями хоть вприглядку, но были знакомы все. Охранники с автоматами, управляющие с пистолетами — обычное дело. А вот снаряды…

— И большой он, снаряд этот?

— От таких до таких, — Гаор, зажав сигарету зубами, показал руками размеры.

— Ни хрена себе!

— Даа, ежели таким да по башке, то и не встанешь.

Гаор невольно рассмеялся.

— Когда прямое попадание, то ни вставать, ни лежать некому, ни хрена от человека не остаётся. Так… ошмёточки вокруг, — он передёрнул плечами. — Стоишь, говоришь с кем, слышишь: свистит, тут, где стоишь, там и падай, тряхнёт тебя, засыплет, потом встаёшь и стряхиваешь с себя… землю с мясом.

— Каким ещё мясом?

— А того с кем говорил, — ответил Гаор, разглядывая свой окурок и прикидывая, хватит ли его ещё на одну затяжку.

— Мухортику дай, — сказал Мастак, — у тебя ж есть ещё.

— Есть, — кивнул Гаор, протягивая окурок Мухортику.

— Ну, спасибо, паря, — Мухортик жадно схватил окурок, — с меня…

— Обойдусь, — отмахнулся Гаор, доставая и прикуривая от сигареты стоявшего рядом Зайчи новую сигарету.

— Обогател ты, паря, — засмеялись в толпе.

— А чо, умственность она стоит.

— Паря, а водилой как, легко работать?

Гаор кивнул.

— Ага, ключ повернул, рычаг дёрнул, и спина мокрая.

Все дружно рассмеялись.

Стоявший тут же со всеми Ворон, курил, кивал, улыбался, но в разговор не вступал. И остальные его не гнали, но и не заговаривали с ним. Свой, а чужой — подумал Гаор. А Седой… Седой чужой, а свой. Интересно, как перемена слов местами меняет смысл высказывания. Это можно очень интересно обыграть, даже построить на этом… Но думая об этом, он уже со всеми смеялся над рассказом Мухортика, как тому случилось работать под началом обалдуя-надзирателя, и как того обалдуя дурили все рабы.

Курили и трепались свободно, не думая, успеют ли до отбоя. Седни отбоя нетути. Надзиратели сами гуляют. Состав курильщиков незаметно менялся, одни уходили, другие приходили, подваливали в разговор. Выкурив отведённые себе три сигареты, ушёл и Гаор.

Махотка лежал, накрывшись одеялом с головой, и судя по тому, как одеяло колыхалось, был там не один. Никто на это особого внимания не обращал. Бродил между койками Тукман, разглядывал всех, искал, кто бы с ним поговорил или поиграл. Гаор, проходя мимо, отвернулся. Он всё теперь знал, понимал, даже сочувствовал, но перебороть себя не мог. Как и с Зудой. Да от него же и не требовали, чтобы он дружил с ними. Не держи сердца, значит, не злись, не думай о мести, прости. Он простил, сердца не держит, а с кем ему говорить, сам решает.

Гаор сунул сигареты и зажигалку в тумбочку, сгрёб в кучку фишки. Надо бы у Матуни ещё коробочку попросить. Под мыльницу он нашёл, под мочалку приспособил плоский пластиковый неизвестно из-под чего лоток. Теперь вымылся, пришёл, уложил, и ни на сигареты, ни на бельё не натечёт. А фишек много стало, завтра купит себе чего-нибудь в ларьке.

Обычно в это время уже давали отбой, и многие по привычке улеглись. Но свет не выключали, и решётки оставались открытыми. Конечно, новогодняя ночь — особая, говорят: какая ночь, таков и весь год будет. Но просто так сидеть глупо, а он сыт, хорошо покурил, нигде не болит, можно и поваляться, отдохнуть.

Гаор усмехнулся: и будет он весь год на койке валяться, сытым и довольным. Хорошо бы. Приметы разные, в эту он никогда не верил, с… да, ещё с детства. В училище, в младших классах ещё сомневался, но потом поумнел. Эта примета никогда не сбывалась. Здесь, похоже, её либо не знают, либо не соблюдают. Да и наломались все за день, гонка была… завтра он и нагуляется и напразднуется — подумал Гаор, взял свой "душевой" набор и пошёл мыться.

Привычка бриться дважды в день была им слишком хорошо усвоена, здесь она стала ежедневным, если не слишком уставал, душем. В душевой было парно, и в самом горячем — там из всех кранов бил кипяток — углу задушевно беседовали, лениво плескаясь в шайках, трое мужчин с дальнего конца спальни. Гаор уже не раз слышал про баньку и паренье, даже смутно, но представлял, о чём идёт речь. Поэтому он мимоходом пожелал им лёгкого пара и прошёл в другой конец к свободному рожку, открыл себе воду по вкусу и стал мыться. Тоже не спеша и не дёргаясь: успеет.

К его удивлению, когда он вышел в спальню, свет был выключен, но решётка не задвинута. И не только с Махоткиной, но и с многих других коек раздавались вздохи, сопенье и кряхтенье. Койки скрипели, а многие даже раскачивались, Однако… как в казарме перед Чёрным Ущельем. Непроизвольно возникшее сравнение заставило Гаора нахмуриться. Как бы не накликать.

Он подошёл к своей койке, не глядя на вставшее горбом одеяло на койке Полоши, уложил мыло и мочалку в тумбочку и залез под одеяло. Хотел ещё сказать Полоше, чтоб тот так койку не тряс, но заснул, едва голова коснулась подушки. Кто-то с осторожной лаской тронул его голову, он не проснулся, и, вздохнув, от него отошли.

Разбудил Гаора внезапно вспыхнувший свет. Он сел, ошалело моргая, но свет почти тут же погас, вспыхнул, снова погас.

— Готово, — сказал чей-то приглушенный бас, — упились.

— Да уж, — откликнулся женский голос, — почнут теперь играться.

— Ща за девками пойдут.

— Не, седни другие, этим была бы выпивка, а девки по хрену.

— Ну и хрен с ними, — высказавшийся шумно зевнул.

Гаор про себя полностью и безоговорочно согласился с ним, но, зная по опыту, что перепившиеся офицеры могут хрен что придумать, вплоть до приказа в атаку, насторожился и, когда лёг, то не заснул, а задремал, когда вроде и спишь, но всё слышишь и наготове.

Но свет больше не включали, и спальня успокаивалась. Постепенно потихоньку возвращались уходившие в женскую спальню. Словно не замечая так же бесшумно уходящих женщин, они пробегали к своим койкам и укладывались.

Вдруг заверещал звонок, и пьяный голос рявкнул.

— Старший! Сюда!

— Приспичило им, чтоб их… — выругался Старший, вылезая из-под одеяла и одеваясь.

Хлопнула, открываясь, дверь надзирательской, донеслось нестройное пьяное пение, и уже без динамика крикнули.

— Старший! А ну на одной ноге, волосатик!

— Иду, господин надзиратель, — громко ответил Старший, выходя из спальни и властно бросая через плечо, — всем дрыхнуть.

Несколько приподнявшихся голов послушно опустились на подушки.

Интонация зова и пение не понравились Гаору. Такое, вернее, очень похожее, он не раз слышал и, подозревая, зачем позвали Старшего, торопливо натянул штаны, спрыгнул вниз и тихо прошёл к двери, но в коридор не вышел, оставшись стоять у косяка так, чтоб если откроется дверь надзирательской, его не увидели.

Он и раньше замечал за собой, что когда напрягался, слышал и видел намного лучше, чем обычно, и, никому об этом не говоря, этим пользовался. И сейчас он, напряженно прислушиваясь, пытался определить, что происходит в надзирательской. Какие там могут быть развлечения, и чем они обернутся для Старшего, он очень хорошо представлял. Разумеется, влезть в надзирательскую, чтобы под каким-нибудь предлогом вызвать и увести Старшего, он не мог. Не самоубийца же он, здесь фронтовые штуки, какими ему случалось выручать вляпавшихся в офицерскую гулянку новобранцев, не сработают. Но… хохот, слов не разобрать, чёрт, снова хохот… Старшего не слышно…

Если кто и проснулся и следил сейчас за ним, то не вмешивался: такое напряжение было в его застывшей как перед прыжком фигуре.

Хлопнула, распахиваясь настежь, дверь, неровные, заплетающиеся шаги Старшего, пьяный гогот…

— И ты попразднуй!… Чтоб тебе весь год так…

И дверь захлопнулась.

Гаор выскочил в коридор и сразу увидел Старшего. Тот стоял, привалившись к стене в двух шагах от надзирательской, и шатался, явно стараясь не упасть. Мотало Старшего сразу по всем направлениям. Подбегая к Старшему, Гаор ещё издали ощутил знакомый и особенно отвратительный сегодня запах и понял, что произошло. А что тут надо делать, он хорошо знал.

Спереди рубашка Старшего была залита отвратительно пахнущей маслянисто блестящей тёмной жижей. Старший поднял голову, посмотрел на Гаора измученными, недоумевающими перед раздирающей внутренности болью, гаснущими глазами и попытался что-то сказать.

— Молчи, — ответил Гаор, обхватывая его сбоку за спину и закидывая его руку себе на плечи, — держись за меня.

Старший дёрнулся.

— Держись, — повторил Гаор, — я знаю, что делать. Пошли.

Он повёл тяжело оседающего, обвисающего на нём Старшего через всю спальню в уборную, ногой пнув по дороге койку Махотки.

— Ты чего?! — выскочил из-под одеяла голый Махотка.

— Тихо! — гаркнул на него шёпотом Гаор. — Помоги.

— А…?

Гаор бешено поглядел на него, и Махотка немедленно заткнулся и встал с другой стороны, подперев Старшего своим телом.

В уборной Гаор, быстро сдирая со Старшего испоганенную рубашку, шёпотом скомандовал.

— Кружку, соль и ложку тащи, живо!

— Чего? Да где я тебе…?

Гаор бешено выругался.

— …где хочешь! Но чтоб было!

Что-то в его голосе было такое, что Махотка мгновенно исчез, получив вдогонку.

— И не звони!

Гаор помог Старшему сесть на пол.

— Не ложись только, и дыши, глубже дыши, не смертельно, знаю.

В уборную влетел Махотка с пачкой соли, кружкой и ложкой в руках.

— Старшего держи, чтоб не лёг, — распорядился Гаор, отбирая у него принесённое.

Раковин в уборной не было, а бежать в умывалку долго. Гаор снял крышку с унитазного бачка и зачерпнул воды, вода что здесь, что в умывалке одна, знаем. Быстро разболтал полную с горкой ложку соли и склонился над Старшим.

— Пей. Давай, Старший, пей, пока нутро не сгорело.

— Может, Матуху позвать, — шёпотом предложил Махотка, поддерживая давящегося рассолом Старшего.

— Ещё матерей беспокоить, — отмахнулся Гаор. — Сами справимся. Ну, Старший, давай. А ты вторую кружку так сделай.

Черпать из унитазного бачка Махотка не стал и побежал в умывалку, а Гаор помог Старшему встать и нагнуться над унитазом, нажал ему на живот.

Солевой раствор сработал, и Старшего вырвало отвратительно пахнущей чёрно-зелёной смесью. Рвало его долго. Сзади сопел с кружкой наготове Махотка.

Когда приступ закончился, Гаор снова усадил Старшего на пол и взял у Махотки кружку.

— Пей, Старший, надо, чтоб до конца прочистило.

Старший отпил, страшно скривился, но проглотил.

— Махотка, воду спусти, — распорядился Гаор, — а то не продыхнуть.

— Рыжий, — шёпотом спросил Махотка, выполнив приказ, — а чего это?

— То самое, — сердито ответил Гаор. — Сколько стаканов, Старший?

— Три, — сипло ответил Старший, — последний насильно вливали.

— Ты пей, пей. Силён ты, Старший. Меня на втором вырубало. Допил? Давай по второй. Махотка, ещё одну делай.

Гаор подозревал, что, конечно, многие, если не все, не спят, но в уборную никто не заходил, и из спальни не доносилось ни звука. Старший сам встал и наклонился над унитазом.

На этот раз приступ длился недолго, и такого запаха уже не было. Махотка вернулся с третьей кружкой.

— Сколько влили, столько и вынем, — объяснил Старшему Гаор, всовывая ему в руки кружку. — Пей, Старший. А ты, Махотка, иди, ложись, спасибо, дальше без тебя. И никому ни звука, понял? — закончил он почти весело, — а то сам всё тебе оторву, и девки не нужны будут.

Махотка посмотрел на Гаора и повернул к двери, столкнувшись с Матухой, с наспех закрученными на макушке волосами и в одной мужской рубашке на голое тело.

— Что тут у вас?

— Ты разбудил?! — вызверился на Махотку Гаор.

— И без него хватает, — отмахнулась Матуха, требовательно глядя на них. — Ну?!

Старший, давясь, пил рассол и потому только мотнул головой на Гаора, дескать, он объяснит.

— Напоили его, — нехотя ответил Гаор и, так как Матуха по-прежнему смотрела на него, стал объяснять. — Это капральская смесь. Мешают водку с перцем и ружейным маслом, ну и ещё что под рукой. Если не вынуть, может нутро сжечь. Противно, но если сразу вычистить, то не смертельно. Знаю я это, и что делать знаю. Потому и не стал звать.

Матуха кивнула, неотрывно глядя на него.

— А сейчас чем поишь?

— Тузлуком, — оторвался от кружки Старший, — уйди, Матуха, меня сейчас опять вывернет, не могу при тебе, уйди.

Увидев, что он допил, Гаор шагнул к нему и отобрал кружку.

— Не держи в себе, давай. Махотка, здесь ещё? Тогда чистой воды принеси. Ополосни только.

Гаор сунул Махотке кружку и встал рядом со Старшим так, чтобы загородить его от Матухи.

— Давай, Старший, не видно тебя. Пошёл, — и уверенно взял Старшего за плечи, чтобы помочь, если что.

Матуха молча стояла у дверей и смотрела на них.

Когда приступ закончился, Гаор взял у Махотки кружку и дал её Старшему.

— Рот прополощи и горло. Чтоб не щипало.

— Откуль знаешь? — спросила Матуха.

— Поили, — кратко ответил Гаор и, вздохнув, стал объяснять, — шутка это армейская. Это ещё ничего, бывает и похлеще шутят. Над рядовыми, над новобранцами…

— И сам поил? — вдруг спросил Старший.

— А за это и врежу, — сразу разозлился Гаор, — и что ты Старший, не посмотрю. Сволочью я не был, хоть и сержант. Это старослужащие любят, а на фронте за такие шутки быстро расплачивались.

— Ладноть тебе, — спокойно сказала, Матуха, — развоевался. Старший, ты как?

Старший выплюнул последнюю порцию и, перевернув вверх дном кружку, потряс ею над унитазом.

— В порядке я, — ещё сиплым, но уже уверенным голосом ответил он. — Значит, это они шутят так, говоришь?

Гаор кивнул.

— Сволочь эта там была? — спросила Матуха.

— Не было его, — ответил за Старшего Гаор.

— А это откуль знаешь? — спросил Старший.

— Ты б тогда не вышел оттуда, — усмехнулся Гаор. — Они масло из оружейного шкафчика доставали? На стене у них, так?

Старший не слишком уверенно кивнул.

— Ну вот, с маслом бутылка круглая, а там ещё две стоят. Одна квадратная, она с эссенцией, концентрат, его глотнёшь, тебе пищевод выжжет, трое суток умирать будешь, и не поможет ничего, там уже только операция, а кто тебя на неё повезёт. А ещё одна, маленькая, треугольная, это чтобы даже в темноте на ощупь не перепутать, она с королевской водкой, кислотная смесь, железо разъедает, там сразу смерть. Он бы тебе этого намешал.

— Рыжий, — вдруг вмешался Махотка, про которого они все даже забыли, — а ты всё это откуль знаешь? Ну, про бутылки.

Гаор невольно рассмеялся.

— Я ж служил. Фронт да училище, это… — он даже запнулся, считая, — я выходит, пять да восемь, да четыре, семнадцать лет в армии, вот и знаю всё про это.

— Ладноть, — сказала Матуха, — обошлось и ладноть. Завтра тебе, Старший, травки заварим, чтоб нутро не болело, а сейчас спать идите.

Она повернулась и вышла, ловко вытолкнув перед собой Махотку и оставив их вдвоём.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. Оба высокие, полуголые, и очень похожие сейчас. Старший вдруг протянул правую руку и положил её на левое плечо Гаора. Гаор понял, что это начало какого-то обряда и растерялся. Старший понял его растерянность и сказал.

— И ты так же.

Гаор повторил его жест.

— Плечо к плечу, — тихо сказал Старший.

И Гаор, уже начиная догадываться, эхом повторил за ним.

— И сердце к сердцу.

И когда Гаор повторил эти слова, Старший притянул его к себе так, что они соприкоснулись левыми сосками. Там, где сердце — понял Гаор.

Подержав его так с мгновение, Старший легко и необидно оттолкнул его от себя, огляделся и поднял с пола свою рубашку, повертел в руках.

— Вот… — выругался он, — совсем новая ведь. К празднику как раз получил. Отстирается, не знаешь?

Гаор пожал плечами.

— Смотря чем стирать. Бывало и не отстирывалось. Сколько бутылок мешали?

— Сначала пять, а потом… хрен их знает, у меня чегой-то с глазами началось.

Гаор тихонько присвистнул.

— Крепок ты, Старший, если с пяти начали, да три стакана… как это ты до коридора дошёл. Сейчас глаза как?

— Прояснело. Пошли, Рыжий, поздно уже. Ну, отпраздновали…

Гаор рассмеялся.

— На Новый Год напиваться положено, так что всё по правилам.

— Пошли они со своими правилами…, - выругался круче прежнего Старший, — если они с перепоя с утра нам свет не включат, вот будет весело. Обхохочемся.

— А что? — догадался Гаор, — плита электрическая?

— Ну да, на токе, все без жратвы останемся.

— Посмотрим, — спокойно ответил Гаор.

— Петришь? — пытливо посмотрел на него Старший.

— Посмотрим, — повторил Гаор.

— Тады пошли, — кивнул Старший.

Они вышли из уборной в сопящий и храпящий сумрак спальни. Если кто и подслушивал, то давно убедился, что всё в порядке и заснул. Да и Матуха наверняка успокоила всех. И уже лёжа под одеялом, Гаор вдруг вспомнил, что кружка, соль и ложка так и остались там, в уборной, на полу, но сил — встать и идти за ними — уже не было. Как и записать на третий лист, что тузлук — это, скорее всего, крепкий солевой раствор.

К счастью, надзиратели сменялись перед побудкой, и свет им включили, хотя подъём и не объявляли. Но голод тебя всегда разбудит вовремя, и в привычный период спальня зашумела просыпаясь. Этот шум и разбудил Гаора. Он оторвал от подушки голову, тяжёлую, будто сам вчера напился, и приподнялся на локтях — привык спать на животе, пока спина заживала.

— Чего, утро уже?

— Лопать не хочешь, так лежи, — засмеялся Волох.

Гаор зевнул, потряс головой и спрыгнул вниз. Еда — это святое, ни проспать, ни опоздать нельзя. Как окопы рыть — он больной, как к пайку — так здоровее всех. Всегда так было.

Никаких следов ночного происшествия в уборной не было, никто ни его, ни Старшего, ни даже Махотку ни о чём не спросил. Чему Гаор был очень рад. Здешних порядков он не знает, а там, в прежней жизни, не выдержать капральской смеси если не позор, то слабость, которой стыдятся, и ему вовсе не хотелось, чтоб Старшего посчитали слабаком. Потому и велел Махотке молчать. Там полагалось, шарахнув стакан, выйти строевым шагом и уже где-нибудь, где тебя никто не видит, чиститься самостоятельно, помощь принимали только от очень близких друзей, и то… Он потому, став сержантом, и спасал новобранцев от этого испытания любыми подручными средствами. Не потому, что брезговал возиться с одуревшими от адской смеси пацанами, а чтобы те себя на этом не теряли. Предупредить легче, чем лечить — говорили им на занятиях по доврачебной помощи, и он много раз потом убеждался в правоте этого изречения. Сам он проходил через капральскую смесь трижды. В седьмом классе, когда переходили на боевое оружие и тогда их поили капралы — сержанты-воспитатели, затем на первом курсе, когда выпускной принимал салаг, и уже в части, когда старослужащие принимали их, "свежачков". Сказав, что сам не поил, не обманывал, хотя на выпускном курсе участвовал в посвящении первокурсников. Но там до насильного вливания не доходило, доза была маленькая и без опасных дополнений. Водка, перец и масло — и всё. А в армии, он быстро оказался на фронте, где таким баловались только тыловики, ну и те, кому очень хотелось схлопотать пулю в спину от обиженного.

Кроме этих трёх положенных раз, он, было дело, вляпывался и залетал, ведь не убережёшься, но выдерживал и ни разу при паскудниках, а как ещё таких шутников назвать, не валялся и себя не ронял. А каково ему потом было — это уж совсем никого не касалось. А здесь… обошлось и ладноть — повторил он про себя слова Матухи и выкинул всё из головы.

Дверь открыта, выход свободный, на дворе лёгкий мороз и тонкий слой свежевыпавшего снега, который не надо убирать, так что… Гуляем, браты и сестрёнки!

Мимо надзирательской, по лестнице и через верхний холл проходили с опаской: от перепившихся надзирателей всего ждать можно, да и трезвые они не лучше, но, оказавшись на дворе, на свету, даже солнце показалось, забыли обо всем!

И как все, одурев, опьянев от солнечного морозного простора, бегал и орал, задираясь и отругиваясь, Гаор. Такого счастья он не испытывал никогда. И нет светового круга, чёткой границы, иди куда хочешь. Конечно, не такой он дурак, чтобы соваться к ограде, под пули внешней охраны, или на фасадный двор, где возвышалась видимая даже здесь нарядная ёлка, да и на хрен ему ёлка, на ней ни подарков, ни чего ещё ему не приготовлено, а вот сумасшедший бег по лестнице за девчонками, сорвавшими у него шапку с головы — это другое дело! Они попробовали, когда он их запер на верхней площадке, перекидываться его шапкой, но Гаор, вспомнив волейбольную площадку в училище, перехватил её первым же броском, и теперь уже девчонки с визгом бросились от него вниз по лестнице. Гаор рассмеялся им вслед, сел на стальную трубу ограждения и, оттолкнувшись ногой, заскользил вниз, обогнал и встал перед ними. А когда они попытались обежать его с двух сторон, он, раскинув руки, поймал сразу обеих.

— Рыжий, пусти!

— Рыженький, не надоть!

— А чего не надо? — смеялся Гаор, притискивая их к себе, — попались, так попались!

— А чего на выкуп возьмёшь? — сообразила Аюшка.

— По два поцелуя с каждой!

— А не жирно будет?!

— А у меня рот большой! Целуйте, а то ща вниз перекину!

Аюшка с Вячкой ещё немного побарахтались и повизжали в его руках, потом сдались и поцеловали его с двух сторон в обе щёки, и он их отпустил.

Девчонки с визгом убежали вниз, а Гаор, всё ещё смеясь, спустился уже спокойным шагом, доставая на ходу сигареты. Но сидеть и курить не хотелось, и он сунул пачку обратно.

— Рыжий, стыкнемся? — позвали его.

— А это чего? — поинтересовался Гаор, входя в круг из парней и мужчин.

Оказалось, это выйти в центр круга и, держа руки за спиной, постараться плечом вытолкнуть противника. В училище Гаор занимался и боксом, и борьбой, и рукопашкой, дрался и по правилам, и без правил, это было что-то новенькое, и он с удовольствием постыкался, выбив почти всех своих противников, но, оказавшись против Асила, вылетел с первого же толчка и, поскользнувшись, упал. С необидным гоготом его подняли и поставили на ноги. Булдырь бы, может, и съязвил, но его самого Гаор вытолкнул, а против Асила и впятером не устоять. Недаром Асил!

Ага, и это имя что-то значит — сообразил Гаор. Что у всех рабов клички и имена не различаются, он давно догадался, ещё когда получил в камере своё прозвище, но на незнакомые слова думал, что это просто переврано какое-то слово, а оказывается… ну да, и Дубравка, и ещё… И увидев пристроившегося с сигаретой в безветренном уголке Плешака, подошёл к нему и присел рядом на корточки, достал сигареты.

— Силён ты, паря, — пыхнул дымом Плешак, — в силу войдёшь, всех кидать будешь. На Асила не потянуть тебе, кость тонковата, а так силён.

Гаор счёл момент подходящим.

— А что это? Асил?

— А! Богатырь значит. Мы-то, волохи, говорим велеты, грят, были, тоже, ходили, земля под ними прогибалась. А он, значитца, из криушан, там асилы.

Гаор по возможности незаметно перевёл дыхание. Он получил гораздо больше, чем рассчитывал. Впервые прозвучало странное, но явно название племени. Даже два. Криушане и волохи. А асилы и велеты — богатыри. Но это он обдумает позже, лёжа на койке, над белым листом бумаги. А сейчас…

— Стенку тута не заведёшь, — рассуждал тем временем Плешак, — не дадут. На кулачках тоже… могут прицепиться, не любят они вишь, драк, а кака драка, коль на людях и по правилам. А в посёлке я когда был, и на стенку ходил, и сам на сам бился.

Стенка, сам на сам… варианты кулачного боя? Тоже интересно. И тоже туда же. А сейчас… сейчас вон опять к его шапке подбираются, думают, он не видит. Гаор подпустил девчонок вплотную, делая вид, что занят исключительно куревом. Плешак, тоже всё поняв и сообразив, не мешал ему, благодушно попыхивая сигаретой и тоже не глядя на девчонок. В последний момент Гаор пригнулся и перекатом отлетел в сторону, подшибив девчонок так, что они упали на Плешака.

— А чтоб вас, лягвы пучеглазые! — радостно заорал Плешак, — Вот я вас!

— Ой, дяденька, мы не на тебя! — завизжали девчонки, — нас Рыжий подставил!

— Чего?! — громогласно возмутился вскочивший на ноги Гаор. У него даже сигарета не погасла.

Девчонки воробьями прыснули в стороны, на ходу крича и визжа про рыжего-конопатого.

— Иди, паря, — Плешак даже закашлялся от смеха, — иди, играйся, твоё время сейчас.

Но Гаор и без его советов понимал, что упускать ни доли, ни мгновения этого морозного солнечного дня нельзя. Когда он ещё теперь солнце увидит? Только если опять в поездке, а будет ли она… А вот если…

Он смерил взглядом лестницу, по которой гонялся за Аюшкой и Вячкой, растёр пальцами окурок и легко побежал к лестнице. Если получится… а почему и нет. Перила обледенели в самый раз, наклон крутой, но удержаться не проблема.

Катание на перилах было любимым развлечением в училище. Это запрещалось, пойманные на этом попадали в карцер, но никаких особых помех, вроде перильных шишек или шаров, как он видел в университете, куда его отец однажды отправил за Братцем, никогда не ставили. И с шиком прокатиться по всему коробу, все шесть этажей, лихо отталкиваясь на поворотах ногой, эффектно спрыгивая в конце и с ходу впечатываясь в пол по стойке "смирно", считалось молодечеством и для старших курсантов. Случалось, такой полёт заканчивался стойкой перед сержантом, а значит, и карцером, но что за курсант, коли карцера не нюхал, к "губе" не готовился? А опасность, вполне реальная, не удержать крена, свалиться в лестничный короб и разбиться насмерть, только прибавляла азарта.

Поднявшись наверх, Гаор попробовал на всякий случай крепость перил и немного потёрся о них бедром, проверяя, как будет скользить комбез.

— Рыжий, ты чего? — спросили его шёпотом.

Гаор огляделся и увидел забившуюся в щель под маленьким пандусом-въездом в дверь Кису.

— А ты чего здесь? — ответил он вопросом.

— Мы в прятки играем. А ты?

У Гаора озорно заблестели глаза.

— Хочешь, прокачу?

— Это как? — Киса ещё шире распахнула свои и без того большие глаза, невиданного никогда Гаором ярко-зелёного цвета.

— Вылезай и иди сюда.

Помедлив с мгновение, Киса вылезла из укрытия и подошла к нему.

— Чур-чура, Кису вижу! — заорали снизу.

Но Кисе уже было не до этого. Творилось неслыханное и невиданное, каки-таки прятки тута?! Ну их к лягвам в болото.

Гаор сел на перила спиной наружу — всё-таки не катался давно, особо не пошикуешь — и протянул к Кисе руки.

— Иди ко мне.

И когда она подошла, посадил её впереди себя, и, обхватив, прижал к себе.

— Хочешь визжать визжи, только не дёргайся, — предупредил он.

Киса доверчиво прижалась к нему.

— Ну, поехали! — Гаор резко оттолкнулся каблуком, и их понесло вниз.

Он был выше Кисы, и её голова не мешала ему следить за дорогой и вовремя отталкиваться на поворотах. Бьющий в лицо ветер и упоительное чувство полёта… Против его ожиданий, Киса не визжала, вернее, она чуть-чуть взвизгнула в самом начале, а потом только молча прижималась к нему, задыхаясь от режущего лицо ветра, созданного их полётом.

На дворе наступила тишина. Задрав головы, люди молча следили как две, маленькие снизу, фигурки в куртках поверх оранжевых комбинезонов стремительно катятся вниз, то исчезая за поворотом, и тогда все затаивали дыхание, то появляясь, и вздох облегчения пробегал по толпе. Из будочки у ворот вышли охранники и также молча смотрели на скользившие по обвивавшей главный складской корпус лестнице оранжево-тёмные черточки.

— Десантура? — задумчиво спросил один из охранников.

Второй пожал плечами.

— Отчаюга.

— Ну, чтоб в рабы угодить…

— Да уж, не скромняга.

— На чём спёкся, интересно.

У ворот стоял блестящий лимузин, и сидевшая за рулём молодая женщина в шубке и тюрбане из леопардового меха тоже молча смотрела и не беспокоила охрану сигналом, чтобы ей открыли.

Гаор все-таки немного не рассчитал: лестница была гораздо длиннее училищной, да ещё на морозе, а комбез хоть и поверх брюк, но холоднее училищной зимней формы, ноги застыли, и вместо эффектного соскока в стойку Гаор просто спрыгнул в конце на землю, еле сам удержавшись на ногах и удержав Кису. И с удивлением увидел, что все стоят и молча смотрят на них.

Он что, нарушил что? Но тут Киса наконец-то завизжала и, подпрыгнув, прямо села на него, обхватив руками за плечи, а ногами за талию, и стала целовать его взасос и орать что-то невразумительное. Их окружили, его били по плечам и спине, отдирали от него Кису и дёргали во все стороны. Пробился Старший и с ходу влепил ему раза по шее.

— А если б навернулся?! — сердито, но, улыбаясь, сказал Старший.

— Так не навернулся же, — ответил Гаор, избавившись, наконец, от висевшей на нём Кисы и вытирая рукавом обслюнявленное лицо.

— Рыжий, Рыженький, — дёргали его за рукава и полы, — ну прокати, а? Ну, Рыженький.

— Да пошли вы, — отбивался Гаор, — я вам что… сами катайтесь.

— Я им покатаюсь! — рыкнул уже всерьёз Старший. — Я им такие салазки загну, что не встанут.

Грянул дружный хохот. Смеялся и Гаор, до конца так и не поняв, над кем и чем он смеётся.

Кто-то из парней попробовал сесть на перила, но тут же упал, и Старший рассердился уже не на шутку.

— А чтоб тебя, Рыжий, перебаламутил всех и лыбишься!

— А что мне, плакать? — пробурчал, отходя, Гаор.

С одной стороны, он получил от Старшего вполне справедливо, но за свою глупость, а за чужую он не в ответе. И ещё одно слово не забыть: салазки и загнуть салазки. Ладно, потом…

А сейчас ему что горелки, что ловитки, что ручеёк, что… ещё что. Лишь бы от души, без оглядки.

Самые верные часы — собственный живот — показывали обеденное время. И толпа начала редеть, потихоньку втягиваясь в открытые двери рабского корпуса.

Гаор достал сигареты и закурил. После обеда опять можно будет гулять, но солнца уже не будет. Вон оно, красное и круглое, уже низко как, не то что голову поднимать не надо, он уже выше солнца смотреть может.

Гаор стоял у двери, привычно запрятав сигарету в кулак, так что ни огонька, ни дыма не увидишь, и курил, глядя, не отрываясь, на солнце. Лицо его стало угрюмо тоскливым. Прошагивавшегося вдоль парапета охранника — проспались и вылезли сволочи — он не замечал. Но и тот даже не смотрел на него.

— Рыжий, — тихо сказали у него за спиной.

Гаор вздрогнул и обернулся. Мать. Без комбеза и куртки, в одной рубашке и брюках, каштановые волосы закручены на макушке, открывая высокий лоб с синим кружком в центре, тёмно-синие глаза смотрят сразу и строго, и ласково.

— Иди есть, Рыжий. Сегодня обед хороший, праздничный.

Гаор молча раздавил в пальцах и уронил себе под ноги окурок, не заметив ожога, а там ещё на полторы затяжки было, не меньше, и шагнул к ней. Мать молча обняла его, прижав его голову к своему плечу, и чувствуя, как задрожали у неё под руками в беззвучном плаче его плечи.

— Ничего, — шептала она, — ничего, сынок, живой ты, вот и больно тебе, и это тебя от боли так шарахает, сам ещё не знаешь, куда понесёт тебя, ничего, всё будет у тебя, Рыжий, ты молодой ещё, и здоровый, и сильный, и знаешь много, будешь долго жить, пронесёт тебя Мать-Вода мимо бед, по нраву ты ей пришелся… отмолила тебя матерь твоя…

Гаор не понимал и не хотел сейчас ничего понимать.

Наконец, он справился с собой, поднял голову и постарался улыбнуться через висевшие на ресницах слёзы.

— Прости, Мать, заморозил я тебя, да? Сейчас, снегом лицо протру только.

Кивнув, Мать отпустила его. По-прежнему не замечая охранника, Гаор подошёл к парапету, сгрёб пригоршню снега, протёр лицо и обернулся уже весёлый, по-настоящему весёлый.

— Иду, Мать.

Внизу шум и беготня перед обедом, смех, шутки, беззлобная ругань и стычки не всерьёз. Гаор быстро разделся и прежде, чем повесить комбез, осмотрел швы и присвистнул. Да, придется шить, а то задница засверкает.

— Что, Рыжий, — съязвил кто-то — докатался, что штаны протёр.

Грохнул хохот, и Гаор опять смеялся вместе со всеми, стараясь удержать в памяти блаженное чувство полёта над пустотой. Ну и ни хрена, посидит после ужина с иголкой, зато хорошо было!

Праздничный обед, необыкновенно вкусный и сытный, и опять гулянье, и там… видно будет, чем заняться.

Нет, если весь год такой, то он согласен!

После Нового года Гаора стали чаще дёргать со склада, то на расчистку снега, то в гараж осмотреть и заново отрегулировать "коробочку", правда, в поездки не посылали, то помочь на другом складе, на внешней погрузке, несколько раз возил товары в зал, то ещё что…

— Шило у них в заднице, что ли ча, — ворчал потихоньку Плешак, — совсем работать не дают.

Гаор чувствовал себя виноватым перед Плешаком, ведь когда его дёргают, Плешаку опять одному ворочать, но и не сам же он просится или отлынивает, его дело подневольное: куда хозяин пошлёт, туда и иди… вперёд и не оглядываясь.

И ещё был у него с Плешаком инцидент. Правда, обошлось, но Плешак целую неделю смотрел на него… ну если как не на врага, то с подозрением. А всего-то и было, что вскоре после Нового года, когда его никуда не дёрнули, они, как обычно, "играли в слова", и Гаор спросил.

— Плешак, а вот криушане, волохи, а ещё какие есть?

И у него на глазах Плешак побелел, как, скажи, он ранил его, и вся кровь вытекла.

— Плешак, — даже испугался Гаор, — что с тобой?

— Ты… — наконец выговорил непослушными, дрожащими губами Плешак, — ты… откуда… ты что… это ж…

— Что "это"?

Гаор ничего не понимал. Наконец, Плешак отдышался и начал его ругать. Да так, как он за всю свою жизнь ещё не слышал. Гаор терпеливо переждал ругань, чувствуя, что это не так со зла, как от страха и растерянности. Похоже, он затронул нечто, действительно…

— Ты жить хочешь? — закончил Плешак неожиданным вопросом.

— Хочу, — согласился с очевидным Гаор.

— Тады молчи об этом, вмёртвую молчи. И кто тебе только вякнул про это?!

"Ты и вякнул", — хотел сказать Гаор, но предусмотрительно промолчал. А то у Плешака и разрыв сердца может быть. Но… кое-какие мысли у него и раньше появлялись, и кажется, он в своих предположениях оказался прав не на сто, а на двести процентов.

— Нельзя про это, — успокоившись, Плешак заговорил непривычно тихо и серьёзно. — Всем смерть тогда. И кто сказал, и кто слышал. И не просто смерть, а… не могу я, Рыжий, страшно это. Если услышит кто, да дойдёт, ты ж не на себя там иль меня, или ещё кого, ты на посёлки смерть наведёшь. Всем тогда зачистка, помнишь, сам рассказывал. А никого не о