Book: Преследование праведного грешника



Преследование праведного грешника

Элизабет Джордж


ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ПРАВЕДНОГО ГРЕШНИКА

Купить книгу "Преследование праведного грешника" Джордж Элизабет

Посвящается незабвенной памяти моего отца Роберта Эдвина Джорджа, в благодарность за катание на роликовых коньках по Тодд-стрит, путешествия в Диснейленд, Большой Бассейн, Йосемитский парк, Биг Сур, плавания на надувном матрасе по Биг-Чико крик, шекспировскую викторину, книги серии «Ворон и лисица» и за привитую мне любовь к нашему родному языку.




Неблагодарность с сердцем из кремня,

Когда вселишься ты в дитя родное,

Морских чудовищ ты тогда страшней!


У. Шекспир. Король Лир. Акт 1, сцена 4.

Перевод Б. Пастернака



Июнь Уэст-Энд

Пролог

Душевное состояние Дэвида Кинг-Райдера можно было бы описать как печать, граничащую со смертельной тоской. Его переполняли уныние и отчаяние, совершенно не вязавшиеся с его нынешним положением.

Перед ним на сцене театра «Азенкур» Горацио повторил пророческие слова Гамлета: «Да, Божий промысел за нас порой решает», а Фортинбрас воскликнул: «О смерть надменная!» Троих из четырех поверженных персонажей унесли со сцены, и остался только Гамлет, лежащий на руках Горацио. На сцену один за другим вышли человек тридцать хористов: из левой кулисы появились норвежские солдаты, из правой — датские придворные, и обе группы соединились в глубине сцены, на переднем плане которой оставался Горацио. Под нарастающие звуки музыки хор подхватил слова главных героев, а из-за кулис донесся артиллерийский залп, против чего сам Кинг-Райдер изначально возражал, желая избежать ненужных сравнений с «1812».[1] И тогда, сидя в своей ложе. Дэвид увидел, что весь партер поднялся на ноги. Его примеру последовал бельэтаж, затем балкон. Заглушая музыку, пение и стрельбу, зрители разразились аплодисментами.

Именно об этом мечтал он уже более десяти лет — о полной реабилитации своего выдающегося таланта. Хвала Господу, эта мечта наконец воплотилась в реальность, окружающую его сейчас со всех сторон, снизу и сверху. Три года неимоверных умственных усилий и изматывающего физического труда нашли свое завершение в нескончаемых овациях, которые стерли воспоминания о двух его предыдущих провалах в Уэст-Энде.

Что касается тех двух мюзиклов-феерий, их судьба была предрешена характером аплодисментов и тем, что за ними последовало. В обоих случаях, вежливо и вяло похлопав исполнителям, зрители поспешно покидали театр, а члены труппы отправлялись на вечеринку по случаю премьеры, больше напоминавшую поминки. Лондонские театральные обозрения лишь подтверждали то, что передавалось из уст в уста уже в первый вечер. Две весьма дорогостоящие постановки пошли на дно, словно бронированные линкоры. А Дэвиду Кинг-Райдеру выпало сомнительное удовольствие читать бесконечные аналитические статьи о причинах его творческого застоя. «Жизнь без Чандлера» — такого рода заголовки он нашел в обзорах нескольких театральных критиков, выражавших что-то похожее на сочувствие. Но все остальные — те самые типы, что за утренним «Уитабиксом»[2] оттачивали злобные метафоры и месяцами терпеливо дожидались удобного случая, чтобы вставить их в свою статейку, содержащую скорее ядовитый сарказм, чем полезную информацию, — все остальные были безжалостны. Его награждали самыми разнообразными характеристиками, начиная с «эстетствующего шарлатана» и кончая «утлым суденышком, покачивающимся на волнах былой славы», причем источником этой славы был, естественно, Майкл Чандлер, и никто другой.

Дэвид Кинг-Райдер сомневался, чтобы чей-то еще музыкальный тандем подвергался столь же пристальному вниманию, как его сотрудничество с Чандлером. Создавалось впечатление, что все прочие союзы композиторов и либреттистов — от Гилберта и Салливана до Раиса и Ллойда Уэббера — расцветали и увядали, достигали известности и подвергались суровой критике, возносились к вершинам славы и скатывались к провалу, спотыкались и добивались успеха, не испытывая при этом необходимости отбиваться от своры воющих шакалов, которые так и норовили ухватить Дэвида за пятки.

Романтическая история его соавторства с Майклом Чандлером, естественно, вызывала особый интерес. Когда один из членов команды, выпустившей дюжину успешнейших постановок в театрах Уэст-Энда, погибает самым нелепым образом, то из его кончины обязательно создают некую легенду. А Майкл погиб как раз таким образом: потерялся во Флориде, в подводной пещере, уже предъявившей свои права на три сотни ныряльщиков, которые беспечно нарушали правила, погружаясь поодиночке, по ночам, в состоянии опьянения и оставляя на водной глади лишь стоящую на якоре яхту, чтобы обозначить место погружения. О Майкле Чандлере горевали жена, любовница, четверо детей, шесть собак и соавтор, с которым Майкл грезил о славе, удаче и театральном успехе со студенческой поры в Оксфорде, где и подружились эти сыновья членов законодательного совета компании «Остин ровер».

В общем, внимание, проявленное средствами массовой информации к душевному и творческому восстановлению Дэвида Кинг-Райдера после безвременной кончины Майкла, было вполне обоснованно. И хотя критики разгромили поставленную им пять лет спустя рок-оперу, они действовали в бархатных перчатках, вероятно полагая, что человек, потерявший одним махом давнишнего соавтора и старого друга, имеет право по крайней мере на одну ошибку в поисках собственного вдохновения. Однако после второго провала те же самые критики не проявили былого милосердия.

Впрочем, те времена давно закончились. Они уже стали прошлым.

Джинни, сидевшая рядом с ним в ложе, воскликнула:

— Дэвид! У нас получилось! У нас все получилось!

Она, несомненно, поняла, что и сама только что достигла вершин славы наравне с ведущими солистами театра, потому что, послав к черту все обвинения в семейственности, Дэвид доверил режиссуру этой постановки собственной жене.

Сын Дэвида, Мэтью, как администратор отцовской компании лучше других понимавший, до какой степени им нужен был успех, сжал руку Дэвида и хрипловато произнес:

— Черт побери! Ты молодчина, папа.

Дэвид хотел порадоваться этому признанию, ведь оно означало, что Мэтью решительно отказался от сомнений, которые испытывал, узнав о намерении отца превратить величайшую трагедию Шекспира в свой музыкальный триумф. «Ты уверен, что хочешь сделать это?» — спросил сын на начальном этапе работы, оставив невысказанным следующий вопрос: «Неужели ты хочешь подготовить свое окончательное падение?»

И теперь Дэвид убедился, что падение действительно было окончательным, хотя об этом никто, кроме него, не догадывался. Но разве у него был какой-то иной выбор, кроме попытки восстановить свое творческое имя?

Да, ему удалось осуществить грандиозный план. Толпы зрителей и вышедшие к рампе исполнители бурно рукоплескали ему, и даже критики, сидевшие на своих постоянных местах («Чтобы удобнее было подкладывать под них взрывчатку», — язвительно заметил Мэтью), вскочили на ноги и присоединили голоса к тем похвалам, которых Дэвид уже почти не чаял услышать после смерти Майкла Чандлера.

В последующие часы славословия продолжались. На открытии вечеринки в фешенебельной лондонской гостинице «Дорчестер», где большой зал приемов был оформлен в виде эльсинорского замка, Дэвид с женой завершали цепочку виновников торжества, включавшую занятых в премьере актеров. Сюда прикатила вся лондонская элита. Звезды театра и кино, захлебываясь от восторга, превозносили своих коллег, хотя втайне скрежетали зубами от зависти. Знаменитости из разных слоев общества, лицезревшие «Гамлета» в постановке компании «Кинг-Райдер продакшн», щедро сдабривали свои высказывания хвалебными сравнениями начиная от «великолепно» или «просто сказочно, дорогой» до «абсолютной магии, побуждающей к полному растворению в искусстве». Аристократического вида девицы в обтягивающих и сильно декольтированных нарядах, блиставшие в лучах собственной славы либо в лучах славы своих знаменитых предков, томно заявляли, что «наконец-то нашелся человек, которому удалось сделать Шекспира забавным». Представители королевской семьи — заметной статьи расходов национального воображения и экономики — высказали наилучшие пожелания всем участникам успешной премьеры. Каждому было лестно похлопать по плечу Гамлета и его драматическую когорту, каждый был счастлив поздравить Вирджинию Эллиот, мастерски поставившую рок-оперу ее супруга, но еще больше все стремились побеседовать с той самой знаменитостью, которую уже более десяти лет неустанно поносили и чернили.

Поэтому триумф ощущался особенно остро, и Дэвиду Кинг-Райдеру хотелось прочувствовать его во всей полноте. Он изголодался по тем переживаниям, которые поддержали бы его веру в то, что жизнь далеко не закончилась, а только открывается для него в новой радужной перспективе. Однако все это время он ощущал себя будто в ловушке. И слова «Все кончено» набатом отдавались в его ушах.

Если бы он смог рассказать Джинни, что ему пришлось пережить с того момента, как упал занавес, то она сказала бы, что его подавленность, нервозность и отчаяние совершенно естественны. «Нормальная реакция на стресс, связанный с премьерой», — заявила бы она, зевая. Потом прошлась бы по их спальне, бросила серьги на туалетный столик и, небрежно закинув туфли в стенной шкаф, напомнила бы Дэвиду, что в любом случае у нее гораздо больше причин для переживаний. Ее режиссерская работа завершена. Правда, в постановке есть еще мелкие погрешности («Надо бы, конечно, уговорить осветителя продумать более выигрышное освещение заключительной сцены»), но в общем и целом придется оставить все как есть и приниматься за постановку другой пьесы. А ему завтрашнее утро принесет поток телефонных поздравлений с просьбами об интервью и предложениями прокатиться с новым опусом по всему миру. И следовательно, он сможет заняться новой постановкой «Гамлета» или начать работать над новым произведением. У нее же такого выбора нет.

Если бы он признался, что у него нет никакого желания браться за что-то новое, го она сказала бы: «Конечно, ты вымотался. Это естественно, Дэвид. Как же можно сразу переключаться на что-то новое? Тебе необходимо отдохнуть и восстановить силы. Нужно время, чтобы источник вновь наполнился».

Под «источником» подразумевалось творческое вдохновение, и если бы Дэвид напомнил своей жене, что ей вроде бы никогда не требовалось пополнять собственные ресурсы, то она возразила бы, что режиссура в корне отличается от процесса сочинения произведения. Режиссер постоянно работает над свежим материалом и общается с актерской братией, от которой можно сойти с ума, пока вдолбишь ей, что и как нужно делать. А у композитора есть только музыкальный кабинет, рояль, полное уединение и собственное воображение,

И необходимость отвечать на запросы публики, угрюмо подумал Дэвид. Такова извечная цена успеха.

При первой же возможности они с Джинни незаметно покинули «Дорчестер». Сначала, когда он подал ей знак, что намерен улизнуть из зала, Джинни выразила недовольство, так же как и Мэтью, который, будучи бессменным отцовским менеджером, заявил, что будет нехорошо, если Дэвид Кинг-Райдер покинет торжество до окончания праздничного застолья. Но Дэвид сказал, что вымотался и находится на последнем издыхании, а Мэтью и Вирджиния признали правильность поставленного им диагноза. В конце концов, последний месяц он плохо спал, весь пожелтел и осунулся, а его поведение во время премьеры — нервные метания по их ложе — явно показывало, что его личные ресурсы окончательно истощились.

Из Лондона они выехали в молчании. Дэвид, зажав в одной руке стакан с водкой, сидел, упершись лбом в развилку между большим и указательным пальцами другой, но Джинни все же попыталась несколько раз втянуть его в разговор. Она полагала, что в качестве награды за годы упорной работы они могут позволить себе роскошный отпуск. И подходящими местами, по ее мнению, могли стать Родос, Капри и Крит.

Наигранная веселость в ее голосе подсказала Дэвиду, что жена всерьез начинает беспокоиться из-за того, что он никак не реагирует на ее предложения. А учитывая их семейную историю — прежде чем стать его пятой женой, она была его двенадцатой любовницей, — Джинни имела все основания подозревать, что его состояние не имеет ничего общего с премьерной нервотрепкой, упадком сил после победы или тревогами по поводу реакции критиков на его музыку. Последние несколько месяцев оказались очень тяжелыми в плане их интимных отношений, и она отлично помнила, как ему удалось исцелиться от импотенции в случае с предыдущей женой, ведь исцеление ему принесла именно связь с Джинни. Поэтому когда она наконец сказала: «Милый, так порой бывает. Во всем виноваты нервы, не более того. С сегодняшнего дня дела пойдут на лад», ему тоже захотелось как-то успокоить ее. Но он не нашел нужных слов.

Дэвид все еще пытался отыскать их, когда лимузин въехал в аллею серебристых кленов, служивших отличительным признаком лесистой местности, в которой они проживали. Здесь, в часе езды от Лондона, землю покрывали густые леса, а тропинки, протоптанные поколениями лесных обитателей и фермеров, скрывались в низких зарослях папоротника.

Проехав между двумя приметными дубами, машина свернула на подъездную дорогу к дому. Через двадцать ярдов темнели распахнутые железные ворота. Дорога вилась под тополями, ольхами и буками, окаймлявшими ровную гладь пруда, поблескивающего отраженным звездным светом. Полого поднимающаяся аллея проходила мимо ряда молчаливых коттеджей и внезапно обрывалась на вершине аллювиального холма перед входом в особняк Кинг-Райдера.

Их домоправительница уже приготовила ужин, выставив на стол набор любимых блюд Дэвида.

— Мистер Мэтью позвонил, — пояснила Порция своим тихим, исполненным достоинства голосом. Сбежав из Судана пятнадцатилетней девушкой, она уже лет десять служила у Вирджинии, неизменно храня меланхоличный образ скорбящей черной мадонны. — Я сердечно поздравляю вас обоих, — добавила она.

Дэвид поблагодарил ее. Они стояли в столовой, и вся их троица отражалась в стеклах окон, протянувшихся от пола до самого потолка. Дэвид залюбовался украшающим центр стола канделябром с затейливым узором, где розы белели на фоне переплетенных ивовых ветвей. Он потрогал один из изящных серебряных завитков. Как обычно, подставил ноготь большого пальца под каплю стекающего воска. И, чувствуя подступивший к горлу комок, понял, что не в состоянии проглотить ни крошки.

Поэтому он сказал жене, что ему необходимо немного побыть в одиночестве, чтобы снять накопившееся за вечер напряжение. Он обещал присоединиться к ней позже. Ему лишь нужно немного расслабиться.

Принято считать, что творческие личности снимают излишнее волнение в процессе творчества. И Дэвид, пройдя в свой музыкальный кабинет, включил свет, налил очередную порцию водки и поставил стакан прямо на крышку рояля.

Сделав это, он подумал, что Майкл никогда не позволил бы себе подобного поступка. Майкл относился к таким вещам с трепетной осторожностью, ценя достоинства музыкальных инструментов и оказывая всяческое уважение их формам, размерам и возможностям. Он проявлял подобную осторожность почти во всех сферах жизни. И лишь в ту единственную безумную ночь во Флориде он позволил себе проявить беспечность.

Дэвид сел за рояль. Пальцы сами собой начали исполнять его любимую арию. Это была мелодия из его самой благополучной неудачи — «Милосердие», и Дэвид мурлыкал что-то, наигрывая музыку и тщетно пытаясь вспомнить слова арии, в которой когда-то был ключ к его будущему.

Играя, он блуждал рассеянным взглядом по стенам кабинета, являвшим свидетельства его успехов. На полках пылились заслуженные награды. За стеклами рамочек поблескивали различные аттестаты и сертификаты. Афиши и программки напоминали о постановках, которые по сей день шли по всему миру. А пара десятков вставленных в серебряные рамки фотографий подтверждала достижения его жизненного пути.

Среди них была и фотография Майкла. И когда взгляд Дэвида упал на лицо старого друга, его пальцы вдруг по собственному почину заиграли новую мелодию — арию из «Гамлета», которой, несомненно, суждено стать модным шлягером. Арию, чье название — «Какие сны в том смертном сне приснятся» — взято из самого знаменитого монолога принца.

Проиграв лишь половину этой музыкальной темы, Дэвид остановился. На него вдруг навалилась такая невероятная усталость, что руки упали с клавиш, а глаза закрылись сами собой. Но он по-прежнему мысленно видел лицо Майкла.

— Тебе не следовало умирать, — сказал он соавтору. — Я думал, что успех все изменит, но он лишь обостряет перспективу провала.



Он взял свой стакан и вышел из кабинета. Залпом выпив водку, он сунул стакан в стенную нишу рядом с травертиновой вазой и даже не заметил, что небрежно поставленный на край сосуд упал и покатился по застланному ковром полу.

Со второго этажа огромного дома до него донеслось журчание льющейся воды. В ароматной расслабляющей ванне растворятся все треволнения, пережитые Джинни за этот премьерный вечер и последние месяцы напряженной работы. Хотелось бы ему обрести такой же покой. И по гораздо более основательным, как ему представлялось, причинам.

В последний раз он позволил себе оживить в памяти славные моменты нынешнего триумфа: дрогнул, начиная опускаться, занавес, и одобрительный гул вскочившей с кресел публики прорезали хриплые крики «Браво!».

Такое бурное признание должно было порадовать Дэвида. Но не порадовало. Не могло порадовать. Его уши были глухи ко всему остальному, кроме постоянно звучавшего в них совсем другого голоса:

«На углу Питершем-мьюз и Элвастон-плейс. В десять часов».

«Но откуда… Откуда они у вас?»

«О, вы сами это поймете».

Даже сейчас, когда он вспоминал хор восхвалений и воодушевленную стрекотню публики, все ее хвалебные песни, которые должны были стать его воздухом, его светом, нектаром и амброзией, в ушах Дэвида по-прежнему звучали те последние четыре слова: «Вы сами это поймете».

И время настало.

Поднявшись по лестнице, он вошел в спальню. В глубине, за закрытой дверью ванной комнаты, отмокала в благоухающей воде его жена. Она что-то напевала с деланной беспечностью, и это подсказало ему. как сильно на самом деле она тревожится из-за его нервозного состояния и душевного настроя.

Вирджиния Эллиот была хорошей женщиной, подумал Дэвид. Самой лучшей из его жен. И он хотел бы оставаться с ней до конца своих дней. Он просто не знал, каким коротким окажется отпущенный ему срок.

Три быстрых движения хорошо справились с делом.

Он достал пистолет из ящика прикроватной тумбочки. Поднял его. И нажал на курок.

Сентябрь Дербишир

Глава 1

Джулиан Бриттон прекрасно осознавал, что его жизнь до сих пор мало чего стоила. Он разводил собак, управлял развалинами фамильного поместья и каждый божий день пытался отвратить своего отца от пристрастия к бутылке. Вот, пожалуй, и все. Ни на одном из этих поприщ он не преуспел, кроме разве что выливания джина в канализацию, и в свои двадцать семь лет чувствовал себя полным неудачником. Но сегодня вечером он не мог позволить себе проиграть. Он знал, что обязан одержать победу.

Подготовку к ней он начал с того, что подверг свой внешний вид безжалостному критическому осмотру перед большим зеркалом на подвижной раме, стоявшим в его спальне. Поправив воротник рубашки, Джулиан смахнул с плеча пушинку и пристально взглянул на свое отражение, постаравшись придать лицу желаемое выражение. Он решил, что должен выглядеть очень серьезным и озабоченным, поскольку для серьезной озабоченности имелись причины. А вот страданий своих выражать нельзя. И конечно, нельзя показывать, что он внутренне издерган и потрясен тем, что его мир начал вдруг разваливаться на куски.

Две бессонные ночи и два бесконечных дня предоставили Джулиану уйму времени для обдумывания и повторения замечаний, которые он хотел сделать, когда настанет назначенный час. В сущности, основную часть тех двух дней и ночей, что последовали за невероятным заявлением Николь Мейден, он провел в мысленных дискуссиях с самим собой. Теперь, после сорока восьми часов нескончаемых диалогов, звучавших лишь в его собственной голове, Джулиану не терпелось разобраться со всем этим делом, хотя он и не был полностью уверен, что его слова обретут желаемую убедительную весомость.

Отвернувшись от зеркала, он взял с орехового комода ключи от машины. Тонкий слой пыли, обычно покрывавший поверхность комода, бесследно исчез. И Джулиан понял, что его кузину опять обуяла неукротимая страсть к уборке, служившая верным признаком того, что она потерпела очередное поражение в решительной борьбе за трезвость с ее дядюшкой.

Именно с таким намерением восемью месяцами раньше Саманта прибыла в Дербишир. Словно ангел милосердия, она появилась на пороге Бротон-мэнора с миссией воссоединения семьи, распавшейся более тридцати лет назад. В этом направлении, однако, ей не удалось добиться большого прогресса, и Джулиану было любопытно, долго ли еще она намерена терпеть неослабевающую тягу его отца

к выпивке.

— Джули, мы обязаны спасти его от пьянства, — опять повторила Саманта сегодняшним утром. — Разве ты не видишь, что его состояние стало критическим?

В отличие от нее Николь, знавшая, его отца восемь лет, а не какие-то восемь месяцев, давно заняла позицию «живи сам и давай жить другим». Она не раз говорила: «Знаешь, Джулс, если твой батюшка предпочитает тупо спиваться, тут уж ничего не поделаешь. И у Саманты тоже ничего не выйдет». Однако Николь не понимала, какие чувства вызывает у человека вид отца, неотвратимо погружающегося в пьяное забытье, насыщенное иллюзорными романтическими воспоминаниями. Ведь она выросла в семье, где внешний уклад жизни соответствовал ее внутреннему содержанию. Любовь ее родителей никогда не давала трещины, и ей не пришлось страдать от двойной измены родителей — эта участь выпала на долю Джулиана: накануне его двенадцатого дня рождения хиппующая мать сбежала «учиться» с неким завернутым в покрывало гуру, а отцовская преданность бутылке сильно превосходила ту привязанность, какую он способен был проявить к трем своим отпрыскам. В сущности, если бы Николь хоть раз дала себе труд проанализировать различие в их воспитании, она смогла бы понять, что все ее кошмарные решения… Тут Джулиан решительно отмахнулся от собственных мыслей. Нельзя сейчас двигаться в этом направлении. Он не может позволить себе думать об этом. Он не должен отклоняться от решения первостепенной задачи.

— Послушай, приятель… — Джулиан схватил с комода бумажник и сунул его в карман. — Ты достаточно хорош для любой девушки. Она просто жутко перепугалась. Свернула на плохую дорожку. Только и всего. Помни об этом. И помни, что всем известно, какие прекрасные отношения сложились между вами.

Он верил, что его мысли соответствуют реальному положению дел. Жизни Николь Мейден и Джулиана Бриттона уже много лет были тесно связаны. Все, кто давно их знал, понимали, что они созданы друг для друга. И только Николь, похоже, не согласилась с этим.

Два дня назад, после того как она призналась, что решила окончательно поселиться в Лондоне и будет наезжать сюда, к родителям, лишь с кратковременными визитами, Джулиан смущенно сказал ей:

— Я знаю, что мы не помолвлены. Но мы всегда отлично понимали друг друга. И я не стал бы спать с тобой, если бы у меня не было серьезных намерений… Ну же, Ник! Черт побери, ты ведь меня понимаешь.

Это было не совсем то предложение руки и сердца, какое он хотел ей сделать, да и Николь не приняла всерьез его слова. Она сказала напрямик:

— Джулс, ты мне ужасно нравишься. Ты потрясающий парень и настоящий друг. Таких замечательных отношений у меня не было ни с одним мужчиной.

— Значит, ты понимаешь…

— Но я не люблю тебя, — продолжила она. — Секс не равнозначен любви. Так бывает только в кино или романах.

Ее слова поначалу совершенно ошеломили его, лишив дара речи. В голове возникла странная пустота, словно кто-то стер с классной доски все правила, прежде чем он успел записать их в тетрадь. Поскольку он молчал, Николь снова заговорила.

Она заверила его, что если он захочет, то они сохранят прежние дружеские отношения. Естественно, иногда она будет наезжать к родителям в Скалистый край,[3] и тогда у нее всегда найдется время для общения с Джулианом, причем, подчеркнула она, ей это будет очень приятно. Если он захочет, они даже могут по-прежнему заниматься сексом. Исключительно ради удовольствия. Но жениться? Для этого у них слишком разные характеры.

— Я знаю, как отчаянно тебе хочется восстановить Бротон-мэнор, — сказала Николь. — Это твоя мечта, и ты обязательно осуществишь ее. Но я мечтаю совсем о другой жизни и не собираюсь обманывать ни тебя, ни себя. Такое притворство принесло бы один вред.

Наконец Джулиан вновь обрел способность соображать и с горечью заметил:

— Во всем виноваты чертовы деньги. У меня их слишком мало, по крайней мере, недостаточно для поддержания твоего шикарного стиля жизни.

— Джулиан, ты не прав. Не совсем прав. — Она отвернулась от него и глубоко вздохнула. — Позволь мне объяснить…

Ему показалось, что ее объяснение длилось целый час, хотя, скорее всего, она говорила не больше десяти минут. Когда между ними все было сказано и Николь вышла из «ровера» и растворилась в темноте, скрывавшей островерхие очертания Мейден-холла, Джулиан в полном ошеломлении поехал домой, охваченный горем и растерянностью. В голове у него царил настоящий хаос. «Нет, — думал он, — это невозможно… она не то хотела сказать… нет-нет, все не так». Наутро после первой бессонной ночи, обуреваемый страданиями, он понял, что необходимо действовать быстро и решительно. Ответив на его звонок, Николь охотно согласилась встретиться с ним. Ведь она же сама сказала, что всегда будет рада повидать его.

Перед выходом из комнаты Джулиан бросил последний взгляд в зеркало и постарался укрепить свою решимость заключительным утверждением: «Главное, что нам всегда было хорошо вдвоем. Держи это в памяти».

Он тихо прошел по тускло освещенному коридору верхнего этажа родового особняка, заглянув по пути в небольшую комнату, которую его отец использовал в качестве кабинета. Неизменно усугубляющиеся финансовые проблемы заставили их семью покинуть большие комнаты нижнего этажа, которые постепенно стали непригодными для жилья, потому что пришлось продать находившуюся в них старинную мебель, картины и прочие objets d'art,[4] чтобы как-то свести концы с концами. Теперь Бриттоны обитали исключительно на верхнем этаже. Комнат гам вполне хватало, но в них царили теснота и полумрак.

Джереми Бриттон сумерничал в кабинете. Была уже половина одиннадцатого, и он, как обычно, пребывал в пьяном забытьи. Голова его опустилась на грудь, а в бессильно повисшей руке тлела забытая сигарета. Пройдя по комнате, Джулиан вынул из пальцев отца догорающий окурок. Джереми даже не шевельнулся.

Взглянув на него, Джулиан тихо выругался: алкоголизм уже вырвал с корнем все надежды на пробуждение отцовского интеллекта, силы духа или фамильной гордости. Однажды отец попросту сожжет свое родовое гнездо, и бывали минуты — сейчас как раз наступила одна из них, — когда Джулиан подумывал, что всепоглощающий пожар мог бы стать наилучшим выходом. Он погасил сигарету Джереми, вытащил из кармана его рубашки пачку «Данхилла» и унес ее из кабинета вместе с отцовской зажигалкой и прихваченной со стола бутылкой джина.

Выбрасывая бутылку, сигареты и зажигалку в мусорный бак на заднем дворе, он услышал знакомый голос.

— Ну что, Джули, он опять напился?

Джулиан вздрогнул и огляделся вокруг, однако темнота не позволила ему определить местонахождение неожиданной собеседницы. Но вот ее фигура отделилась от низкой каменной ограды, отделявшей задний двор особняка от заросшего и неухоженного главного сада. Обзору мешала и бурно разросшаяся глициния, уже сбросившая часть листвы в преддверии осени. Девушка отряхнула запылившиеся сзади шорты практичного защитного цвета и медленно направилась навстречу Джулиану.

— Мне уже начинает казаться, что он хочет себя угробить, — произнесла Саманта в свойственной ей грубоватой манере. — Я только пока никак не пойму, по какой причине.

— Он не нуждается в причинах, — отрывисто сказал Джулиан. — Он нуждается только в средствах.

— Я стараюсь удержать его от пьянства, но он все равно умудряется доставать где-то выпивку. — Саманта взглянула на темный особняк, возвышавшийся перед ними незыблемой твердыней в живописном окружении, — Я действительно стараюсь, Джулиан. Мне понятно, как это важно. — Она опять перевела взгляд на кузена и присмотрелась к его одежде. — Какой ты нарядный. А я и не подумала переодеться. Считаешь, мне тоже надо?

Джулиан непонимающе посмотрел на нее и пригладил рубашку на груди, словно пытаясь отыскать что-то, чего там и быть не могло.

— Ты, наверное, забыл? — догадалась Саманта.

Ее вообще отличала отменная сообразительность и интуиция.

Джулиан молча ждал пояснений.

— Затмение, — напомнила она.

— Затмение? — Он задумался, потом хлопнул себя ладонью по лбу. — Господи! Затмение! Сэм, вот черт. У меня начисто вылетело из головы. А что, оно будет сегодня? И ты хотела пойти посмотреть его?

Она кивнула в сторону того места, откуда появилась.

— Ну да, я даже припасла для нас кой-какое угощение. Сыр и фрукты, немного хлеба с колбасой. Вино. Мне подумалось, что нам захочется подкрепиться, если придется ждать его дольше, чем ты рассчитывал.

— Ждать? О более, Саманта…

Он не знал, как лучше выкрутиться из неловкого положения, Непонятно, с чего она взяла, что он собирался наблюдать затмение вместе с ней. Непонятно, с чего она взяла, что он вообще собирался наблюдать это затмение.

— Разве я перепутала числа?

В ее голосе прозвучало разочарование. Она уже поняла, что ничего не перепутала и что если ей хочется увидеть затмение с пустоши Айем-мур, то придется тащиться туда одной.

Его упоминание о лунном затмении было всего лишь небрежным замечанием. По крайней мере, Джулиан рассчитывал, что его слова будут восприняты именно так. Он упомянул о затмении, чтобы поддержать разговор: «С Айем-мур его будет отлично видно. Кажется, оно начнется около половины двенадцатого. А ты увлекаешься астрономией, Сэм?»

Саманта, очевидно, восприняла его слова как своего рода приглашение, и такая самонадеянность кузины вызвала у Джулиана вспышку раздражения. Но он всячески постарался скрыть это, памятуя о том, как много она помогала ему. Последние восемь месяцев кузина часто наезжала в Бротон-мэнор из Винчестера, задавшись целью помирить свою мать с ее братом — отцом Джулиана. Визиты Саманты становились все более продолжительными, поскольку с каждым разом она находила для себя все больше дел в поместье, как в восстановлении самого особняка, так и в организации проведения турниров, церковных празднеств и исторических инсценировок, которые Джулиан разрешал проводить на землях поместья ради получения дополнительных доходов для семьи Бриттонов. Ее помощь оказалась настоящим подарком судьбы, так как остальные родственники Джулиана давно сбежали из родового гнезда, а Джереми, унаследовав его на двадцать шестом году жизни, способствовал лишь его разорению, приглашая к себе приятелей-хиппи, и в результате довел поместье до ужасного состояния.

Однако, несмотря на всю признательность Саманте за помощь, Джулиан не хотел, чтобы кузина так выкладывалась. Он чувствовал себя виноватым, видя, какой громадный объем работы она тащит на себе исключительно по доброте душевной, и тщетно пытался изыскать для нее хоть какое-то вознаграждение. У него не было лишних денег, не говоря уже о том, что Саманта в них не нуждалась и не приняла бы, даже если бы ей предложили, зато он щедро делился с кузиной заботами о собачьей своре, а также своими познаниями о Дербишире и увлеченностью его красотами и достопримечательностями. Желая, чтобы она чувствовала себя желанной гостьей в Бротон-мэноре как можно дольше, Джулиан предлагал ей то единственное, что имелось в его распоряжении: редкие прогулки со сворой гончих и разговоры обо всем. И в результате она неверно восприняла его рассказ о затмении.

— Я вовсе не собирался… — Он пнул носком ботинка край гравиевой дорожки, где под стрелкой пушистого одуванчика зеленели зубчатые листья. — Извини, Сэм, у меня сегодня важное дело в Мейден-холле.

— О…

Забавно, подумал Джулиан, что один и тот же звук может передать всю гамму чувств — от осуждения до восторга.

— Как глупо с моей стороны, — пробормотала Саманта. — Не понимаю, почему я вообразила, что тебе хотелось… Ладно, забудь…

— Я с удовольствием составил бы тебе компанию. — Он надеялся, что его слова прозвучали искренне. — Если бы заранее не договорился об этой встрече… Так уж вышло, ты понимаешь.

— О да, — сказала она. — Нельзя разочаровывать твою Николь, Джулиан.

Одарив его на прощание умеренно ироничной усмешкой, она нырнула под нижнюю ветвь глицинии и подхватила корзинку для пикника.

— Может, в другой раз? — предложил Джулиан.

— Как скажешь.

Не взглянув на него, она прошла мимо, проскользнула в калитку и скрылась во внутреннем дворе Бротон-мэнора.

Чувства Джулиана выразились в порывистом вздохе. Он не понимал, что заставляет его медлить.



— Извини, — тихо сказал он уже после ухода Саманты. — Но это важно. Если бы ты знала, насколько это важно, то поняла бы меня.

Джулиан быстро поехал в сторону ущелья Пэдли, но сначала свернул на северо-запад к Бэйкуэллу, где пронесся по средневековому мосту, соединившему берега реки Уай. Он использовал время пути для повторения своей убедительной речи, и когда достиг подъема к Мейден-холлу, то почувствовал уверенность, что еще до конца этого вечера его усилия принесут желаемые плоды.

Мейден-холл расположился на склоне лесистого холма, на полпути к вершине. Здешние земли поросли дубами, а подъем, ведущий к Холлу, скрывался под пологом каштанов и лип. Джулиан лихо промчался по подъездной дороге, ловко преодолевая извилистые повороты благодаря многолетней практике, и его автомобиль с пыхтением остановился на посыпанной гравием гостевой автостоянке рядом со спортивным «мерседесом».

Пройдя мимо главного входа, Джулиан вошел в дом через заднюю дверь, со стороны кухни, где Энди Мейден следил, как его шеф-повар поджигает поднос с крем-брюле. Этого кулинара, некоего Кристиана Луи Феррера, Энди лет пять назад привез на корабле из Франции для упрочения надежной и даже впечатляющей славы ресторанного обслуживания Мейден-холла. В данный момент, однако, вооруженный странной огнедышащей кухонной горелкой Феррер выглядел скорее как поджигатель, чем как un grand artiste de la cuisine.[5] На лице у Энди было написано, что он разделяет ход мыслей Джулиана.

Лишь когда Кристиан Луи благополучно превратил обсыпанную сахаром поверхность десерта в превосходную изысканную глазировку, сказав «Et la voila, Andee»[6] с той снисходительной улыбкой, какой награждают Фому неверующего, вновь убедившегося в необоснованности своих сомнений, Энди оторвался от созерцания огненной кулинарной магии и увидел наблюдающего за ними Джулиана.

— Всегда побаивался открытого огня на кухне, — признался он со смущенной улыбкой. — Привет, Джулиан. Какие новости привез ты из Бротона и его окрестностей?

Такой вопрос уже давно стал его традиционным приветствием. И Джулиан тоже ответил как обычно:

— У благочестивой паствы все в порядке. А что до остального человечества… о том и говорить не стоит.

Приглаживая седеющие усы, Энди с дружелюбным видом смотрел на молодого человека, а Кристиан Луи тем временем ловко поставил поднос с крем-брюле в служебный люк для передачи в столовую.

— Maintenant. on en a fini pour ce soir,[7] — проворчал шеф-повар и начал снимать белый передник, испачканный в процессе приготовления вечернего деликатеса.

После ухода француза в маленькую раздевалку Энди усмехнулся и, шутливо округлив глаза, воскликнул:

— Vive la France![8] — а затем спросил у Джулиана: — Выпьешь с нами кофейку? В столовой засиделась небольшая компания, но все остальные уже развлекаются в гостиной, переваривая ужин.

— Все клиенты решили заночевать у вас? — Спросил Джулиан.

В Мейден-холле, старинном викторианском особняке, который в былые времена использовался одной из ветвей династии Саксен-Кобургов в качестве охотничьего домика, имелось десять спальных комнат. Каждая из них получила новую оригинальную отделку, выбранную женой Энди, когда Мейдены лет десять назад сбежали сюда из Лондона; восемь номеров сдавались любознательным путешественникам, стремившимся найти уединенный отель, исполненный домашнего уюта.

— Да, все номера разобраны, — ответил Энди. — Благодаря хорошей погоде у нас получилось рекордное лето. Итак, чего тебе хочется? Кофе? Бренди? Как, кстати, поживает батюшка?

Джулиан мысленно поморщился, уловив связующую нить между двумя последними вопросами Энди. Вполне вероятно, что все обитатели этого треклятого графства любезно снабжали его отца спиртными напитками.

— Мне ничего не нужно, — сказал он. — Я пришел к Николь.

— К Николь? Но ее нет дома, Джулиан.

— Как нет? Она ведь еще не уехала из Дербишира? Судя по ее словам…

— Нет-нет. — Продолжая говорить, Энди начал убирать столовые ножи в деревянную подставку, с легким стуком вставляя их в прорези. — Просто отправилась в поход. Разве она не говорила тебе? Уехала вчера днем.

— Но я же разговаривал с ней… — Джулиан помедлил, припоминая события вчерашнего дня, — вчера рано утром. Вряд ли она забыла об этом так быстро.

Энди пожал плечами.

— Однако, похоже, забыла. Ты же знаешь, женщин. А что, вы хотели отправиться в поход вдвоем?

Джулиан уклонился от ответа.

— Она уехала одна?

— Как всегда, — хмыкнул Энди. — Ты же знаешь Николь.

Знать-то он знал, да только хорошо ли?

— И куда ее понесло? Она хоть захватила с собой палатку и прочее походное снаряжение?

Энди отвлекся от уборки ножей. Очевидно, что-то встревожило его в голосе Джулиана.

— Она не поехала бы без снаряжения. Ей известно, как переменчива наша погода. Во всяком случае, я сам помог ей уложить все в машину. Да в чем, собственно, дело? Вы что, поссорились?

На последний вопрос Джулиан мог дать правдивый ответ. Они не ссорились, по крайней мере не в том смысле, какой Энди вкладывал в понятие ссоры.

— Энди, она уже должна была вернуться. Мы собирались в Шеффилд. Ей хотелось посмотреть там один фильм…

— Так поздно?

— Специальный сеанс.

Чувствуя, как предательски вспыхнуло лицо, Джулиан начал рассказывать о традиции показа «Шоу ужасов Роки Хоррора».[9] Но во времена работы в Особом отделе, о которых Энди обычно отзывался как о «другой жизни», он уже сталкивался с этим фильмом и потому отмахнулся от объяснений. Он нахмурился, задумчиво поглаживая усы.

— А ты уверен насчет сегодняшнего номера? У нее не могло создаться впечатления, что вы договорились на завтра?

— Я-то хотел увидеться с ней еще вчера, — ответил Джулиан. — Но Николь пригласила меня именно на сегодня. Я отлично помню, как она сказала, что вернется во второй половине дня. Это точно.

Энди опустил руку. Его глаза посерьезнели. Он посмотрел в темнеющее над раковиной окно, возле которого стоял Джулиан. В стекле отражались лишь их фигуры. Но по выражению лица Энди Джулиан понял, что тот думает об опасностях, которые таит в себе заоконная темнота. Обширные вересковые пустоши с пасущимися на них овцами; заброшенные карьеры, снова ставшие частью дикой природы; известняковые скалы, сменяющиеся каменистыми осыпями. Ловушки доисторических пещер и медных рудников с обваливающимися туннелями и шахтами, каменные осыпи, где не раз ломали ноги беспечные туристы, и гребни крупнозернистого песчаника, с которых мог свалиться любой скалолаз и пролежать потом несколько дней или даже недель на дне ущелья, безнадежно ожидая помощи. Этот курортный район простирался от Манчестера до Шеффилда и от Стокон-Трента до Дерби, и горноспасателей частенько вызывали на помощь туристам, сломавшим руку или ногу, а то и того хуже. Если дочь Энди Мейдена заблудилась или получила какую-то травму где-то в тех краях, то двое встревоженных мужчин, стоявших сейчас на кухне, при всем старании не сумеют найти ее без посторонней помощи.

Энди сказал:

— Давай-ка свяжемся с полицией, Джулиан.


В первый момент Джулиану тоже захотелось связаться с полицией. Но, поразмыслив, он ужаснулся при мысли о неминуемых последствиях, которые влечет за собой вызов полицейских. Однако в этот краткий миг его замешательства Энди начал действовать. Он решительно направился к стойке регистрации, где стоял телефон.

Джулиан поспешил за ним. Он заметил, что Энди при крыл ладонью телефонную трубку, словно хотел, чтобы его разговор не привлек внимания случайных людей. В приемной по-прежнему находились только они с Джулианом, а остальные гости отеля попивали кофе и бренди в гостиной, находящейся в другом конце коридора.

Именно оттуда и появилась Нэн Мейден в тот момент, когда в полицейском участке наконец взяли трубку. Она вынесла из гостиной поднос с опустевшим кофейником и парой чашек с блюдцами.

— Да ведь это Джулиан! Привет. Какая приятная неожиданность…

Но слова замерли у нее на устах, едва лишь она заметила, как подозрительно ведут себя эти двое: ее муж сгорбился над телефоном подобно анонимному информатору, а Джулиан топтался возле него с видом соучастника.

— Что происходит?

Джулиану показалось, что ответ на ее вопрос отпечатался на его лбу словом «виновен». Когда Нэн настойчиво спросила: «Да что же случилось?» он промолчал, надеясь, что Энди возьмет инициативу в свои руки. Но отец Николь, не обращая внимания на жену, продолжал тихо говорить по телефону:

— Двадцать пять.

Произнесенное им число, видимо, сказало Нэн то, что Джулиан не посмел облечь в слова и от чего Энди пытался уклониться.

— Николь! — ахнула она.

Торопливо подойдя к ним. Нэн поставила поднос на стол и при этом случайно смахнула на пол плетеную корзинку с рекламными проспектами отеля. Но никто не бросился поднимать их.

— Неужели с Николь что-то случилось?

Ответ Энди прозвучал спокойно.

— Джулиан и Ник договорились встретиться сегодня вечером, о чем она, очевидно, просто забыла, — пояснил он жене, закрывая левой рукой микрофон трубки. — Мы пытаемся выяснить, куда она поехала. — Он солгал ей с безыскусной хитростью торговца, привыкшего рекламировать лежалые товары. — Я подумал, что она могла заехать к Уиллу Апману по пути домой, чтобы подготовить почву для очередной работы на будущее лето. С гостями все в порядке, милая?

Проницательный взгляд серых глаз Нэн переметнулся с мужа на Джулиана.

— Энди, ты меня не обманываешь?

— Нэнси… Говори правду.

Он тянул паузу. На другом конце провода кто-то заговорил, и Энди взглянул на часы.

— К сожалению, мы в этом не уверены… Нет. Спасибо. Прекрасно. Благодарю за помощь.

Он положил трубку и, взяв поставленный женой поднос, направился в кухню. Нэн и Джулиан последовали за ним.

Кристиан Луи, сменивший поварской наряд на джинсы, кроссовки и трикотажную спортивную фуфайку с эмблемой Оксфордского университета и обрезанными рукавами, прошел мимо них к выходу. Он взялся за руль стоявшего у стены велосипеда, помедлил, оценивая степень напряжения среди собравшихся на кухне людей, сказал: Bonsoir, a demain,[10] — и энергично нажал на педали.

В кухонном окне промелькнул рассеянный желтый луч велосипедной фары.

— Энди, я хочу знать правду.

Нэнси остановилась перед мужем. Она едва дотягивала ему до плеча. Но благодаря крепкой и мускулистой фигуре эта маленькая женщина выглядела лет на двадцать моложе своих шестидесяти.

— Правда тебе уже известна, — спокойно произнес Энди. — Джулиан и Николь договорились сегодня встретиться. А Ник забыла. Джулиан решил, что она над ним подшутила, и попросил меня узнать, куда она поехала. Я про сто помогал ему прояснить ситуацию.

— Но ты разговаривал по телефону вовсе не с Уиллом Апманом, — недоверчиво сказала Нэн. — С чего бы Николь взбрело в голову навещать Уилла Апмана в… — Она посмотрела на кухонные часы, современный стильный хронометр, висевший над стеллажом с обеденными тарелками. Часы показывали двадцать минут двенадцатого, и все они понимали, что вряд ли в столь позднее время уместно наносить визит собственному нанимателю, каковым и являлся адвокат Уилл Апман, в конторе которого Николь проработала последние три месяца. — Она же хотела отдохнуть на природе. Только не говорите мне, что вы считаете, будто она решила отложить отдых ради того, чтобы поболтать с Уиллом Апманом. И почему она вообще не смогла вернуться к назначенному с Джулианом свиданию? На Николь это не похоже. — Нэн прищурила глаза. — Или вы поссорились? — проницательно спросила она.

Теперь затруднительное положение Джулиана усугубляли две причины: необходимость отвечать на этот вопрос второй раз и понимание того, что Николь не сообщила родителям о своем намерении навсегда уехать из Дербишира. Вряд ли она собиралась договариваться о новой летней работе, если планировала жить и работать в Лондоне.

— Честно говоря, мы с ней разговаривали о женитьбе, — решился сказать Джулиан. — Мы обсуждали наше будущее.

Глаза Нэн расширились. Встревоженное выражение ее лица сменилось чем-то похожим на облегчение.

— О женитьбе? Николь приняла твое предложение? Когда же? Я имею в виду, когда это произошло? Она ведь даже не обмолвилась об этом. Ну надо же, какая замечательная новость. Просто великолепно. Боже мои, Джулиан, у меня голова идет кругом. Ты уже сообщил своему батюшке?

Джулиану не хотелось продолжать нагло лгать. Но он не мог позволить себе сказать полную правду и предпочел избрать половинчатое решение.

— Честно говоря, этот вопрос у нас пока на этапе обсуждения. И кстати, именно об этом мы и собирались поговорить сегодня.

Энди Мейден странно взглянул на Джулиана, словно знал, что разговор о женитьбе между ним и Николь столь же невероятен, сколь обсуждение проблем разведения овец. Он сказал:

— Постой-ка. Мне казалось, вы собирались в Шеффилд.

— Так и есть. Но мы хотели поговорить обо всем по дороге.

— Ну, этого Николь не могла бы забыть, — заявила Нэн. — Невероятно, чтобы женщина забыла о встрече, назначенной для обсуждения свадьбы. — Она повернулась к мужу. — Уж тебе-то это отлично известно, Энди.

Она замолчала, видимо задержавшись на последней мысли, и это дало Джулиану возможность вспомнить, что Энди так и не ответил на вопрос жены о только что сделанном телефонном звонке. Но туг Нэн сама обо всем догадалась.

— О господи, ты звонил в полицию! Вы предполагаете, что с ней что-то случилось, и вам не хотелось, чтобы я догадалась об этом, да?

Энди и Джулиан промолчали. Такого ответа ей вполне хватило.

— А что я должна была бы думать но прибытии полиции? — запальчиво спросила Нэн. — Или мне полагалось как ни в чем не бывало подавать гостям кофеек?

— Я знал, что ты будешь волноваться, — сказал ее муж. — Но для волнения нет совершенно никаких причин.

— В такой темнотище Николь запросто могла съехать в кювет, повредить себе что-то или попасть еще в какую-нибудь беду, а вы — вы оба — даже не подумали, что нужно сообщить мне об этом, чтобы я не волновалась?

— Да ты уже и так растревожилась. Поэтому мне и не хотелось беспокоить тебя понапрасну. Ведь все это, скорее всего, пустые страхи. Вероятно, ничего особенного не случилось. Мы с Джулианом оба пришли к такому выводу. Через час-другой все окончательно выяснится, Нэнси.

Она попыталась заправить за ухо прядь волос. Однако ее новомодная стрижка, которую она называла «шапочкой» (на макушке волосы были длиннее, а по бокам гораздо короче), не позволяла произвести эту операцию. — Мы должны отправиться на ее поиски, — решительно заявила Нэн. — Кто-то из нас немедленно должен начать искать ее.

— Много ли от этого будет проку? — возразил Джулиан. — Ведь мы не знаем даже, куда она поехала.

— Но нам известны ее любимые места. Кипарисовая ложбина. Пещера Тора. Пиврилский замок.

Нэн упомянула еще полдюжины других названий, невольно подтвердив правоту последних слов Джулиана: любимые места Николь были разбросаны по всему этому живописному горному району. На севере Скалистый край простирался до Хоумферта, а на юге — до Эшбурна и низин Тиссингтона. Для поисков Николь потребовались бы усилия целой команды.

Энди вытащил из буфета бутылку и три стакана и плеснул в каждый стакан но глотку бренди. Раздав стаканы, он сказал:

— Давайте выпьем немного, чтобы успокоиться.

Нэн обхватила стакан руками, но не выпила.

— С ней что-то случилось.

— Мы ничего не знаем. Потому и обратились в полицию.

Полиция в лице пожилого констебля Прайса прибыла меньше чем через полчаса. Констебль задал всем троим вполне уместные вопросы. Когда уехала Николь? С каким снаряжением? Поехал ли кто-то вместе с ней? В каком она пребывала настроении? Подавленном? Печальном? Встревоженном? Что говорила о своих планах? Оговаривала ли время возвращения? Кто последний разговаривал с ней? Встречалась ли она с кем-то перед отъездом? Не получала ли писем? Телефонных звонков? Не произошло ли недавно какого-то события, побудившего ее к бегству?

Джулиан поддержал Нэн и Энди в их старании внушить констеблю Прайсу всю серьезность того, что Николь не вернулась вовремя в Мейден-холл. Но Прайс, очевидно, решил придерживаться какой-то своей версии событий и с редкостной, выматывающей душу медлительностью и доскональностью продолжал выспрашивать самые незначительные подробности. Он занудно и долго заносил в блокнот подробное описание внешности Николь. Дотошно интересовался тем, чем она занималась в последние две недели, и окончательно застрял на том факте, что утром до отъезда в поход она три раза разговаривала но телефону с какими-то подозрительными личностями, не захотевшими представиться снявшей трубку Нэнси.

— Так значит, вы говорите, один мужчина и две женщины? — в четвертый раз уточнил Прайс.

— Да я не знаю, не знаю! И какое это имеет значение? — раздраженно воскликнула Нэн. — Возможно, оба раза звонила одна и та же женщина. Какая разница? Какое отношение это имеет к поискам Николь?

— И только один мужчина? — еще раз спросил констебль Прайс.

— Отец небесный, сколько же раз мне еще придется…

— Да, один мужчина, — спокойно подтвердил Энди. Нэн сердито поджала губы и, яростно сверля взглядом голову Прайса, повторила:

— Да, и один мужчина.

— Это вы звонили? — обратился констебль к Джулиану.

— Голос Джулиана я знаю, — ответила Нэн. — Звонил не он.

— А вы хорошо знали эту молодую леди, мистер Бриттон?

— Они собирались пожениться, — опять вмешалась Нэн.

— Мы еще не обручились, — быстро поправил ее Джулиан и мысленно чертыхнулся, почувствовав, что предательское волнение, поднявшись по шее, окрасило маковым цветом его щеки.

— Вы слегка поссорились? — проницательно спросил Прайс. — Может, у вас был какой-то соперник?

«Черт возьми, — мрачно подумал Джулиан. — Почему все спрашивают о какой-то ссоре?» Они с Николь не сказали друг другу ни единого грубого слова. В сущности, просто не успели.

Он в очередной раз отверг предположение о ссоре и сказал, что ему ничего неизвестно о каком-то сопернике. Абсолютно ничего, для убедительности добавил он.

— Они назначили встречу на сегодня, чтобы обсудить свадебные планы, — заметила Нэп.

— Вот как…

— Скажите честно, знаете ли вы хоть одну женщину, которая по забывчивости пропустила такое обсуждение?

— Итак, вы уверены, что она намеревалась вернуться сегодня к вечеру? — спросил констебль Прайс, задумчиво пробегая взглядом по сделанным в блокноте записям. — Судя по ее дорожным вещам, она запланировала более длительный поход,

— Да я и не волновался особо, пока Джулиан не заехал за ней, чтобы отправиться в Шеффилд, — признался Энди.

— Ах так? — Констебль окинул Джулиана незаслуженно подозрительным взглядом. Потом он резко закрыл свой блокнот. Висевшая у него на плече рация разразилась невразумительным треском. Он потянулся к ней и уменьшил громкость звука. Сунув блокнот в карман. Прайс сказал: — Все понятно. Она ведь и раньше пускалась в бега, и я полагаю, что это очередной такой случай. Надо будет подождать, пока…

— О чем вы говорите? — прервала его Нэн. — Мы сообщаем вам не о сбежавшем подростке. Ради всего святого, ей уже двадцать пять лет. Она стала взрослой и ответственной женщиной. У нее есть хорошая работа, жених, семья. Она и не думала никуда сбегать. Она пропала.

— На данный момент вы, вероятно, правы, — согласился констебль. — Но, учитывая, что она пропадала и прежде — а наш архив подтверждает это, мадам, — трудно сказать, не предприняла ли она очередную попытку бегства. И лишь точно выяснив причину ее отсутствия, мы сможем послать на поиски наших людей.

— Последний раз она сбегала в семнадцать лет, — возразила Нэн. — Мы тогда только что переехали сюда из Лондона. Она скучала здесь в одиночестве. Мы занимались приведением в порядок этого особняка и не могли уделять ее достаточно внимания. Она еще плохо знала эти края и поэтому…

Энди мягко обнял жену за плечи.

— Нэнси…

— Ну не можем же мы сидеть сложа руки!

— В данном случае у нас нет выбора, — непреклонно заявил констебль. — Существует установленный порядок ведения подобных дел. Я принял ваше заявление, и если она не объявится до завтрашнего вечера, то мы вновь займемся этой проблемой.

Нэн развернулась к мужу.

— Сделай же что-нибудь! Позвони сам в штаб горноспасателей.

Джулиан перебил ее:

— Нэн, спасатели не смогут сейчас начать поиски, ведь они далее не представляют, где…

Он махнул рукой в сторону окон, надеясь, что жест будет выразительнее дальнейших слов. Он сам был членом спасательной команды и не раз участвовал и поисках заблудившихся туристов. Но спасатели обычно имели хотя бы общее представление о том, в каком месте пропали люди. А поскольку ни Джулиан, ни родители Ни коль не могли даже примерно указать, куда отправилась Николь, то оставалось только дожидаться утра, когда полиция сможет запросить поисковый вертолет у военных.

Учитывая отсутствие информации и поздний час (встреча с констеблем затянулась до полуночи), единственное, что можно было бы сейчас предпринять, — это сделать предварительный звонок в штаб ближайшей спасательной станции и попросить дежурного собрать к утру команду добровольцев. Но очевидно, им не удалось убедить констебля в серьезности положения. А горноспасатели реагируют только на вызовы полиции. Полиция же, в лице констебля Прайса, реагировать пока вовсе не собиралась.

Разговор с констеблем оказался пустой тратой времени. По выражению лица Энди Джулиан понял, что тот пришел к такому же заключению. Энди сказал:

— Спасибо, что заехали к нам, констебль, — и, предупреждая протесты Нэнси, быстро добавил: — Мы позвоним вам завтра вечером, если Николь так и не появится.

— Энди!

Он обнял жену и привлек к себе. Констебль, сопровождаемый напряженным молчанием, вышел из кухни, сел в свою патрульную машину, включил зажигание и мигнул передними фарами. Тогда Энди заговорил, обращаясь не к жене, а к Джулиану:

— Она любила устраивать ночевки в Белогорье, Джулиан. В приемной есть карты. Будь добр, принеси их сюда. Давайте вместе прикинем варианты ее маршрутов.


Преследование праведного грешника

Глава 2

В начале восьмого утра Джулиан опять появился в Мейден-холле. Он облазал вдоль и поперек все окрестности, начиная от леса Консалл и кончая горами Олпорт. С фонарем и громкоговорителем в руках он обследовал все возможные места стоянок. С трудом продрался по усыпанной листьями лесной тропе от Уэттонмилла и забрался на крутые скалы к пещере Тора. Обшарил берега реки Манифолд, осветил лучом света округу деревушки Топ-Клауд. Прошел на юг по берегу реки Дав до средневекового поместья в Норбери. От деревни Олтон направился по дороге на Стаффордшир. Проехал по всем известным ему проселочным дорогам, которые предпочитала Николь. Время от времени Джулиан останавливался и выкрикивал в громкоговоритель ее имя. За восемь часов поисков, намеренно обозначая свое появление в каждом месте, он перебудил всех овец, фермеров и туристов. Сознавая в глубине души, что у него нет ни малейшего шанса найти ее, он, по крайней мере, хоть что-то делал, а не сидел дома в мучительном ожидании звонка. К концу своих поисков он почувствовал тревожную опустошенность. Выматывающее ночное бдение наградило Джулиана воспаленными глазами, исцарапанными ногами и одеревеневшей спиной. А еще он очень проголодался. Если бы предложили, наверное, съел бы целую баранью ногу. Это казалось ему странным, ведь вчера вечером, взвинченный до предела предстоящим разговором, он совсем не хотел есть и едва притронулся к ужину. Саманта даже слегка рассердилась, видя, как он вяло ковыряет вилкой изысканно приготовленный ею палтус в миндальном соусе. Отсутствие аппетита у кузена она восприняла как личную обиду еще и потому, что Джули не хотел есть из-за предстоявшего вечером свидания известно с кем, а поскольку пищевые пристрастия его отца лежали в иной области, то Саманта поджала губы и молча убрала со стола.

Джулиан подумал, что сейчас с удовольствием подзаправился бы одним из ее традиционно обильных завтраков. Но в данной ситуации… В общем, теперь казалось неуместным думать о еде, не говоря уже о том, чтобы попросить о ней, хотя постояльцы Мейден-холла в течение получаса с жадностью уплетали весь предложенный им на завтрак ассортимент, начиная с кукурузных хлопьев и кончая копченой рыбой.

Однако даже в данных обстоятельствах ему не пришлось беспокоиться о благопристойности. Войдя в кухню Мейден-холла, он увидел, что перед Нэн Мейден стоит нетронутая тарелка омлета с грибами и сосисками. Заметив Джулиана, она тут же предложила ему подкрепиться:

— Они хотят, чтобы я поела, но мне кусок в горло не лезет. Пожалуйста, спаси меня. Я думаю, что тебе-то как раз необходимо подкрепиться.

«Они», а именно первая смена кухонного персонала — две кухарки, нанятые по соседству в Гриндлфорде, — готовили завтраки по утрам, когда кулинарные изыски Кристиана Луи казались ненужными и даже излишними.

Нэн собрала на поднос кофейные принадлежности: кофейник, кружки, молочник и сахарницу.

— Бери омлет с собой, Джулиан, — предложила она, приглашая его последовать за ней в столовую.

Занятым оказался только один столик. Нэн приветливо кивнула паре, расположившейся в выходящем в сад эркере, вежливо поинтересовалась, хорошо ли им спалось и каковы их планы на день, а потом присоединилась к Джулиану, который предпочел устроиться за столиком в конце зала, возле кухонной двери.

Нэн никогда не пользовалась косметикой, но сегодня утром ей не помешали бы кое-какие женские ухищрения. Ее запавшие глаза были обведены синеватыми кругами. Лицо выглядело бы мертвенно-бледным, если бы солнце слегка не расцветило его веснушками за время редких прогулок на горном велосипеде. От губ, уже давно утративших яркий оттенок юности, протянулись к носу легкие усталые складки. Ночью она, вероятно, не сомкнула глаз.

Однако она переоделась, видимо понимая, что владелице Мейден-холла едва ли пристало встречать утром обитателей пансиона в наряде, который был на ней за ужином прошлым вечером. Поэтому платье для коктейлей сменили узкие брючки со штрипками и строгая английская блузка.

Нэн налила две чашки кофе и взглянула на Джулиана, с аппетитом уплетавшего грибной омлет.

— Расскажи мне о ваших свадебных планах, — попросила она. — Я больше не могу терзаться мыслями о всяких несчастьях.

Ее глаза невольно затуманились слезами, но женщина сдержала их. Оценив ее самообладание, Джулиан также постарался взять себя в руки.

— А где Энди?

— Еще не вернулся. — Она так крепко сжала руками кофейную кружку, что ее пальцы, как обычно с обкусанными до мяса ногтями, совсем побелели. — Джулиан, пожалуйста, поделись со мной вашими планами. Прошу тебя, расскажи мне все.

— Да все будет в порядке, — сказал Джулиан. Меньше всего ему сейчас хотелось сочинять некую традиционную историю о том, как они с Николь влюбились друг в друга и, осознав всю силу этой любви, решили соединить свои жизни. Сейчас он даже думать об этом не мог. — Она бывалый турист и легко справится с любыми неожиданностями.

— Я все понимаю. Но не могу больше думать о том, почему она не вернулась домой. Поэтому расскажи мне о вашей помолвке. Как ты сделал ей предложение? Что она ответила? Какую свадьбу вы хотите устроить? И когда?

Джулиан внутренне содрогнулся, видя, какое неверное направление приняли мысли Нэнси. В любом случае ее вопросы выводили на темы, о которых ему не хотелось думать. Они вынуждали его размышлять о несбыточных надеждах либо продвигаться по пути обмана.

Он предпочел поговорить о том, что точно известно им обоим.

— Николь ведь бродила по здешним тропам с тех пор, как вы переехали сюда из Лондона. Даже если она получила какую-то травму, то прекрасно знает, что нужно делать до прибытия подмоги. — Он подцепил вилкой кусок грибного омлета. — Удачно, что мы с ней договорились о встрече. Иначе нам и в голову бы не пришло начинать искать ее.

Нэн отвернулась в сторону, но в ее глазах по-прежнему блестели слезы. Она опустила голову.

— Будем надеяться на лучшее, — продолжал Джулиан. — У нее есть все необходимое. И она не из тех людей, кто поддается панике в случае опасности. Мы все знаем об этом.

— А вдруг она упала или заблудилась в одной из пещер? Джулиан, такое ведь бывает. Ты и сам знаешь. Даже с самыми опытными туристами порой случаются несчастья.

— Нет никаких причин думать о несчастных случаях. Я облазал с южной стороны все окрестности Белогорья. Конечно, за одну ночь не проверишь весь Скалистый край. Нам даже неизвестно, куда ей взбрело в голову направиться. Может, она поехала в сторону Черногорья.

Он не стал упоминать о том, с какими кошмарными сложностями сталкивались поисковые команды, когда кто-то пропадал в ущельях Черногорья. Было бы немилосердно выводить Нэнси из состояния ее и без того хрупкого спокойствия. К тому же она сама представляла себе, что такое Черногорье, и не нуждалась в напоминании о том, что в отличие от Белогорья с его сетью удобных и доступных дорог склоны черного северного массива можно одолеть только на лошадях, пешком или с помощью вертолета. Для нахождения заблудившихся или получивших там травмы туристов, как правило, требовалось привлекать ищеек.

— Значит, она все-таки согласилась выйти за тебя замуж, — задумчиво уточнила Нэн, словно забыв на мгновение о Джулиане и убеждая в чем-то саму себя. — Она же согласилась выйти за тебя замуж, правда, Джулиан?

Бедняжка, видимо, так жаждала погрузиться в мир иллюзий, что Джулиану вдруг очень захотелось оказать ей эту услугу.

— Мы пока не достигли полного взаимопонимания, и я не стал бы с полной уверенностью говорить о дне свадьбе. Вчера вечером мы собирались окончательно решить этот вопрос.

Подняв кружку двумя руками, Нэн сделала глоток кофе.

— А она… обрадовалась твоему предложению? Я спрашиваю только потому, что у нее вроде бы созрели… В общем, мне показалось, что у нее созрели какие-то странные планы, хотя я не уверена…

Джулиан аккуратно воткнул вилку в гриб.

— Планы?

Мне так показалось… Да, вроде бы. Он внимательно посмотрел на Нэп. Она также взглянула на него. Он первым отвел глаза, но решительно сказал:

— Насколько мне известно, Нэн, Николь ничего особенного не планировала.

Дверь из кухни слегка приоткрылась. В щель заглянула одна из гриндлфордских кухарок.

— Миссис Мейден, мистер Бриттон, — произнесла она почти шепотом и призывно мотнула головой в сторону кухни.

Ее движение явно подразумевало: «Вам нужно срочно зайти сюда».

Там стоял Энди, опираясь руками на один кухонных столов, опустив голову и вперив взгляд в столешницу. Услышав голос жены, он обернулся к ней. Его печальное лицо, оттененное встопорщившимися усами и бородой, вытянулось от усталости, седые волосы тоже разлохматились как будто от сильного ветра, хотя утро выдалось тихим. Он посмотрел на жену и быстро отвел глаза. Джулиан приготовился услышать самое худшее.

— Ее машина стоит в районе Колдер-мур, — сообщил им Энди.

Нэн прижала к груди сжатые в кулаки руки и воскликнула:

— Благодарю тебя, Господи!

Энди по-прежнему не смотрел на нее. Выражение его лица показывало, что радость жены несколько преждевременна. Он понимал то, что понял и Джулиан и о чем могла бы догадаться сама Нэн, если бы прикинула возможные последствия того, что «сааб» Николь обнаружен именно в этом месте. Район Колдер-мур включал в себя обширные земли. Эти пустоши начинались от шоссе, тянувшегося от Блэкуэлла до Брога, и простирались на запад бесконечной чередой поросших вереском и утесником лугов и холмов. Там встречались гроты, многочисленные каменные пирамиды, руины римских крепостей и могильники, восходящие к эпохе палеолита и железного века, а также скалистые выходы крупнозернистого песчаника и известняковые пещеры и ущелья, жертвами которых уже не раз становились беспечные туристы, искатели острых ощущений. Джулиан догадался, что Энди думал как раз об этом, вперив взгляд в кухонный стол после завершения своих ночных поисков Николь. Но Энди думал не только об этом. На самом деле он узнал кое-что еще. И это стало особенно заметно после того, как он, напряженно выпрямившись, начал постукивать костяшками пальцев одной руки по ладони другой. Джулиан не выдержал.

— Энди, ради бога, расскажи нам все.

Взгляд Энди застыл на жене.

— Машина не просто стояла на обочине дороги, как вы могли подумать.

— Тогда где же…

— Она скрывалась за придорожной стеной возле Спарроупита.

— Но это же нормально, — нервно сказала Нэн. — Если она пошла дальше пешком, намереваясь поставить на ночь палатку, то, естественно, ей не хотелось бросать «сааб» прямо на дороге. Кому-то ведь могло взбрести в голову ограбить или угнать ее машину.

— Верно, — ответил Энди. — Но машина стояла там не одна. — Он искоса взглянул на Джулиана, словно хотел за что-то извиниться. — Рядом стоял мотоцикл.

— Может, кто-то еще выехал прогуляться, — предположил Джулиан.

— В такое время? — Энди с сомнением покачал головой. — Он был мокрым от ночной росы. Так же как и ее машина. Значит, их поставили там одновременно.

— То есть Николь отправилась на ночевку не одна? — воскликнула Нэн. — Она встретилась там с кем-то?

— Или кто-то проследил за ней, — тихо добавил Джулиан.

— Я звоню в полицию, — сказал Энди. — Теперь им понадобится помощь спасателей.


После смерти кого-то из своих подопечных Фиби Нейл обычно искала утешения в пеших прогулках. Как правило, она отправлялась бродить одна. Одиночество ее не страшило — она давно привыкла к нему за свою долгую жизнь. Сочетание одиночества и единения с природой давало ей определенное умиротворение. В лесах и лугах никакие рукотворные творения не мешали ей общаться с Великим Создателем. И поэтому именно там она могла легче связать конечность жизни с божественным произволением, осознавая, что тело человека всего лишь сосуд, выданный ему на время земных испытаний, предшествующих вхождению его души в мир духа для следующей фазы развития.

Впрочем, в нынешний четверг обстоятельства сложились несколько иначе. Да, вчера вечером действительно умер ее пациент. И Фиби Нейл, как обычно, отправилась на природу в поисках утешения. Но на сей раз она была не одна. Компанию ей составил игривый пес с сомнительной родословной, осиротевший питомец того молодого человека, чья жизнь в этом мире только что безвременно оборвалась.

Она сама посоветовала Стивену Файбруку обзавестись собакой для компании на этот последний год его жизни. И когда стало ясно, что кончина Стивена стремительно приближается, она подумала, что облегчит ему тяжесть ухода, если успокоит его относительно судьбы собаки.

— Стиви, когда придет время, я с радостью позабочусь о Бенбау, — сказала она ему однажды утром, обмывая исхудавшее тело больного и втирая целительную мазь в сморщенные конечности. — Не беспокойся за него. Ладно?

«Теперь ты можешь спокойно встретить смерть», — подразумевали ее слова. Она давно не произносила в присутствии Стивена Файбрука слово «смерть», но лишь потому, что с тех пор, как окончательно определился его роковой диагноз, это слово неизменно сопровождало его несчастную жизнь. Жизнь, состоявшую из бесконечных лечебных процедур и приемов многочисленных лекарств, из усилий дожить до открытия новых средств исцеления, хотя при всем этом он отлично видел, как неуклонно снижается вес его тела, как выпадают волосы, а расцветившие кожу кровоподтеки постепенно превращаются в незаживающие язвы. Стивен не нуждался в формальном знакомстве с той мрачной гостьей, что уже поселилась в его доме.

Вчера днем Бенбау понял, что его хозяин умирает. И час за часом пес тихо лежал рядом с ним, поднимая голову, только когда умирающий шевелился. Его морда покоилась на руке хозяина, пока он не покинул этот мир. На самом деле Бенбау узнал о кончине Стивена даже раньше Фиби. Пес встал, заскулил, взвыл разок и умолк. Он отошел от кровати и тихо свернулся в своей корзине, откуда его потом и забрала Фиби.

Сейчас пес стоял на задних лапах и оживленно помахивал пушистым хвостом. Запарковав машину на стоянке возле каменной стены, Фиби погладила его по голове. Он радостно тявкнул. Фиби улыбнулась.

— Да-да, приятель. Прогулка смоет наши печали подобно очищающему дождю.

Она вылезла из машины. Бенбау последовал за ней, быстро выпрыгнув из «воксхолла», и тут же принялся обнюхивать все вокруг, опустив нос к песчаной почве, точно хотел собрать им всю пыль, как пылесосом. Он притащил Фиби к низкой дорожной стене и, старательно обследуя ее, дошел в итоге до перелаза, за которым начинались вересковые пустоши. Легко перепрыгнув через него, Бенбау остановился и энергично встряхнулся всем телом. Он навострил уши и настороженно поднял голову. Издав заливистый лай, он попытался сообщить Фиби, что ему хотелось бы пробежаться самостоятельно, а не тащиться вместе с ней на поводке.

— Пока нельзя, дружок, — сказала ему Фиби. — Сначала давай осмотримся и выясним, кто тут гуляет, кроме нас.

Свойственные ее натуре осторожность и заботливость делали ее прекрасной сиделкой, когда требовался уход за прикованными к постели людьми, доживающими последние дни, особенно за теми, кто нуждался в особом внимании и опеке. Однако если речь шла о детях или о том, чтобы завести собаку, Фиби интуитивно ощущала, что из-за ее врожденного стремления опекать всех и каждого животное может вырасти боязливым, а ребенок — непослушным. Потому-то у нее не было детей, хотя жизнь предоставляла ей такие возможности, и до сих пор ей не приходилось держать собак.

— Я надеюсь, что так для тебя лучше, Бенбау, — сказала она дворняге.

Пес поднял косматую голову и, взглянув на нее из-под падающей на глаза буроватой челки, вновь потянул поводок вперед, к долине, поросшей вереском, который лиловой шалью укрывал спину земли.

Если бы в этих местах были только вересковые пустоши, то Фиби, не задумываясь, сразу же спустила бы Бенбау с поводка, предоставив ему полную свободу. Но этот нескончаемый с виду лиловый ковер вводил в заблуждение лишь непосвященных. На пути то и дело попадались старые известняковые каменоломни, куда запросто могла свалиться неосторожная собака, а пещеры и шахты свинцовых рудников манили любое животное точно песня сирен, и Фиби, не желая выуживать оттуда убежавшего пса, понимала, что только поводок спасет его от этого искушения. Но она собиралась дать Бенбау свободно побегать в одной из многочисленных березовых рощиц, что разнообразили пейзаж пустошей, вздымая пушистые кроны на фоне неба, и потому, крепко держа поводок, она решительно направилась на северо-запад, где в основном и находились эти лесистые островки.

Утро выдалось прекрасное, хотя пока они не встретили других любителей ранних прогулок. Солнце едва-едва поднялось над восточным небосклоном, и тень Фиби вытянулась перед ней так далеко, словно хотела догнать кобальтовую высь, украшенную стайкой белоснежных, похожих на спящих лебедей облачков. Легкого ветерка как раз хватило на то, чтобы прижать к бокам ее водонепроницаемую куртку да разметать с глаз растрепанную челку Бенбау. Порывы ветра не доносили никаких ощутимых запахов. А единственный неблагозвучный шум производили блеющие овцы да каркающие где-то вдали вороны.

Бенбау упорно что-то вынюхивал, старательно обследуя носом тропу и обрамлявшие ее вересковые склоны. Он был хорошим спутником, как обнаружила Фиби на третий день прогулок, начавшихся после того, как Стивен уже не мог встать с постели. И поскольку пес никуда особенно не рвался и его не приходилось то и дело окорачивать или звать за собой, то их прогулка дала ей возможность помолиться.

Фиби молилась не о душе Стивена Файбрука. Она понимала, что он упокоился с миром и вовсе не нуждается во вмешательстве — даже божественном — в этот неизбежный процесс. Ее молитва затрагивала области более тонких материй. Ей хотелось понять, почему ниспослана на землю некая кара, убивающая лучших, умнейших и зачастую именно тех, кто мог принести много пользы окружающим людям. Она постоянно сталкивалась со смертью молодых, ни в чем не повинных людей, со смертью детей, чей грех состоял лишь в том, что они родились от пораженных болезнями матерей, и со смертью самих этих обреченных матерей, и давно пыталась понять, какое умозаключение надлежит сделать из всех этих несчастий.

Если Бенбау отклонялся на какую-то боковую тропу, то она охотно следовала за ним. Таким образом они углубились в холмы, неспешно гуляя по разветвляющимся тропам. Фиби не боялась заблудиться. Она знала, что они начали прогулку к юго-востоку от известняковой скалы, прозванной Троном Агриколы.[11]

Там находились развалины древней римской крепости и открытый ветрам наблюдательный пункт, очень похожий на огромный стул, установленный на краю этих пустошей. Он сильно возвышался над долинами пастбищ, деревень и заброшенных мельниц, и вряд ли кому-то удалось бы заблудиться, видя его перед глазами.

Они гуляли уже около часа, когда Бенбау вдруг насторожил уши и его поведение резко изменилось. Перестав оживленно вертеться, он застыл в напряженной позе на вытянутых задних лапах. Замер даже его вертлявый пушистый хвост. Пес начал тихо поскуливать.

Фиби глянула вперед: они как раз подходили к той самой березовой роще, где она хотела позволить собаке порезвиться на воле.

— Батюшки, — пробормотала она. — Неужели ты такой сообразительный. Бенни?

Ее очень удивила и даже тронула способность этой дворняги читать ее мысли. Она ведь мысленно пообещала себе, что спустит его с поводка, как только они войдут в эту рощу. И вот роща перед ними. Бенбау догадался о ее намерениях, и ему не терпелось получить свободу.

— Грешно было бы осуждать тебя, — сказала Фиби и присела рядом с псом, чтобы отстегнуть поводок.

Она обмотала плетеный кожаный ремешок вокруг руки и с кряхтением выпрямилась, а пес стрелой унесся в сторону деревьев.

Фиби спокойно последовала за ним, с улыбкой поглядывая, как мелькает в траве его упругое маленькое тело. Во время бега его конечности напоминали пружины, и он отталкивался от земли сразу четырьмя лапами, словно собирался взлететь. Обежав большой столбообразный камень из грубо обтесанного известняка, высившийся на краю рощи, он исчез в березняке.

От этого столба тропинка вела к Девяти Сестрам — неолитической земляной насыпи, окруженной девятью стоящими каменными глыбами разной высоты. Установленные здесь за три с половиной тысячи лет до Рождества Христова, эти мегалиты ограничивали место проведения языческих обрядов древних людей. В доисторические времена этот каменный круг стоял посреди леса на специально расчищенной от дубовых и ольховых деревьев поляне. Но сейчас он скрывался из виду за густым березняком — современным вторжением в поросшую низким кустарником местность.

Фиби остановилась и окинула взглядом окрестности. Солнце, поднявшееся с восточной стороны неба, свободной от клубившихся на западе облаков, беспрепятственно изливало свои лучи в проемы между деревьями. Их белую, как крылья чаек, кору украшали поперечные прожилки кофейного оттенка. Кружевная легкая зелень крон трепетала под утренним ветром, а сами березы словно защищали древний каменный круг от посторонних взглядов случайных туристов. Косые лучи солнца озаряли стоящий перед рощей сторожевой столб. Светотени так причудливо легли на его природные выступы и трещины, что издали казалось, будто на камне высечено лицо сурового хранителя невообразимо древних таинств.

Разглядывая этот камень, Фиби вдруг почувствовала безотчетный холодок внутреннего страха. Несмотря на гулявший по холмам ветер, здесь стояла полная тишина. Ее не прерывали ни собачий лай, ни блеяние случайно забредшей в рощу овцы, ни гомон гуляющих по тропам туристов. Какая-то странная, мертвая тишина, подумала Фиби. Внезапно ей показалось, что за ней кто-то следит, и она оглянулась, охваченная тревогой.

Фиби считала себя реалисткой, а не мечтательницей и фантазеркой, ожидающей встреч с привидениями или вампирами на темной дорожке. Тем не менее ей вдруг стало так страшно, что захотелось побыстрее покинуть это место, и она позвала собаку. Но отклика так и не дождалась.

— Бенбау! — крикнула она громче. — Ко мне, дружок! Скорее!

Ничего. Тишина даже углубилась. Затихли малейшие движения воздуха. И Фиби почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке.

Непонятно почему, ей совершенно не хотелось входить в эту рощу. Раньше она не раз прогуливалась мимо Девяти Сестер. Однажды, в один из теплых весенних дней, даже устроила на священной поляне пикник. Но сегодня утром в этом месте было что-то особенное…

Раздался заливистый лай Бенбау, и вдруг черной тучей в небо поднялось множество ворон. На мгновение они совершенно закрыли солнечный свет. Отбрасываемая ими тень взлетела над Фиби, точно огромный кулак. Женщина вздрогнула, отчетливо ощутив это как какое-то ужасное знамение, подобное тому, что явил Господь Каину перед уходом из Эдема в восточные земли.

Совладав со страхом, она вошла в рощу. Бенбау больше не подавал голоса и не откликался на ее призывы. Встревожившись, Фиби быстро зашагала по затененной березами тропе, оставив позади известнякового стража.

Деревья в роще росли довольно густо, но туристы, много лет постоянно навещавшие это место, успели проложить хорошо утоптанную дорожку. Местами травянистый покров был вытоптан до голой земли. Но по сторонам от нее среди густого верескового подшерстка зеленели пятна черничных кустиков и лиловели запоздалые цветы диких орхидей, насыщая воздух своеобразным кошачьим запахом. Именно там, среди деревьев, Фиби пыталась отыскать умчавшегося к древним камням Бенбау. Царившая вокруг тишина казалась безмолвным, но на редкость выразительным пророчеством.

Подойдя ближе к мегалитам, Фиби наконец снова услышала собаку. Тихое повизгивание перемежалось жалобным воем и даже рычанием. Похоже, пса что-то испугало. Забеспокоившись, что Бенбау столкнулся с каким-нибудь недобрым к собаке туристом, Фиби поспешила на этот звук и, выйдя из-за деревьев, вступила в круг.

У основания одного из стоячих камней она сразу увидела ярко-синий холмик. На этот самый холмик как раз и лаял Бенбау, отступив от него на безопасное расстояние. Шерсть на собачьем загривке поднялась, а уши прижались к голове.

— Что там такое? — спросила Фиби, перекрикивая его лай. — Что ты нашел, дружок?

Она вытерла вспотевшие от волнения ладони, окинула взглядом поляну и получила ясный ответ на свой вопрос. Пес обнаружил какую-то совершенно разоренную стоянку. Середину ограниченного камнями круга устилали белые перья, повсюду в беспорядке валялись вещи, брошенные какими-то пустоголовыми туристами, начиная с палатки и котелка и кончая открытым рюкзаком, все содержимое которого было раскидано по земле.

Осторожно обходя оставшиеся на поляне вещи, Фиби подошла к собаке. Ей хотелось взять Бенбау на поводок и поскорее убраться из этого места.

— Бенбау, иди ко мне, — сказала она.

Но он лишь завизжал с новой силой. Ей еще не приходилось слышать от него такого визгливого лая. Она поняла, что его почему-то сильно беспокоит синий холмик, источник тех самых белых перьев, что усыпали поляну, как крылышки убитых бабочек.

Холмик этот при ближайшем рассмотрении оказался спальным мешком. Перья высыпались из разреза в нейлоновом чехле, откуда вылетела очередная порция пушистой начинки, когда Фиби коснулась его носком ботинка. На самом деле почти все содержимое мешка уже валялось на поляне. Остатки его напоминали порванный парус. Л полностью расстегнутый мешок покрывал нечто такое, что ужасно испугало песика.

У Фиби задрожали колени, но она заставила себя подойти и приподнять край мешка. Бенбау попятился, предоставляя ей возможность ясно и быстро оценить тот кошмар, что скрывался под тканью спального мешка.

Кровавый кошмар. Фиби еще не приходилось видеть столько крови. Кровь уже успела потерять ярко-красный оттенок — очевидно, со времени трагедии прошло много часов. Но Фиби не нужно было приглядываться к цвету, чтобы понять увиденное.

— О господи…

У нее закружилась голова.

Фиби не раз видела смерть в самых разных обличьях, но ни одно из них не было настолько ужасным. У ее ног в позе эмбриона лежал молодой мужчина, одетый с головы до ног во все черное, и до такой же черноты обуглилась одна сторона его лица. Черными были и его волосы, собранные на затылке в «конский хвост». Черная козлиная бородка. Почерневшие ногти на пальцах. На одном пальце темнело черное кольцо из оникса, а мочку уха украшала черная серьга. Это траурное однообразие кроме синего покрова оживлял лишь кровавый пурпур, и он был повсюду: кровь пропитала землю и одежду, вытекая из ран на его груди.

Фиби уронила край спального мешка и отошла от трупа. Ее бросало то в жар, то в холод. Она испугалась, что может потерять сознание, и быстро отругала себя за недостаток мужества. Слабо позвав собаку, она не услышала собственного голоса, заглушаемого громким лаем. Ей стало ясно, что Бенбау все это время продолжал безостановочно лаять. Но восприятие четырех органов ее чувств было приглушено шоком, до предела обострившим ее пятое чувство — зрение.

Она сгребла собаку в охапку и заковыляла прочь от этого ужаса.

_________


Ко времени прибытия полиции день изменился до неузнаваемости. Капризы местной погоды превратили утро, рожденное лучезарным и синеоким, в серую облачную зрелость дня. Туман, обволакивающий далекую вершину Киндер-Скаута, расползался с северо-запада по всем вересковым холмам и долинам. Когда бакстонские полицейские начали обследовать место преступления, на их спины уже навалилась призрачная мгла, словно древние духи, спустившись с небес, решили оплакать место, оскверненное ужасным преступлением.

Перед тем как присоединиться к следственной группе, детектив-инспектор Питер Ханкен переговорил с женщиной, обнаружившей тело. Она сидела на заднем сиденье полицейской патрульной машины, держа на коленях странного пса. Ханкен, в общем-то, очень дружелюбно относился к собакам: у него самого жила дома парочка ирландских сеттеров, которые составляли предмет его особой гордости и радости наряду с тремя его детьми. Но эта жалкая, всклокоченная и грязная дворняга с рыжими слезящимися глазами выглядела как вероятный кандидат на собачью живодерню. И несло от нее, как от забытого на солнце ведра с кухонными отбросами.

Отсутствие самого солнца, кстати, еще больше испортило настроение Ханкена. Уныние обступало его со всех сторон, и не только в виде предгрозового неба и седеющих волос сидящей в машине женщины, но и в виде мрачной перспективы загубленных выходных, учитывая, что радужной лодке семейных планов явно суждено разбиться о профессиональные рифы расследования этого убийства.

Опираясь на капот машины, он взглянул на Патрицию Стюарт — дежурного полицейского констебля с миловидным округлым личиком и не менее округлыми аппетитными формами, давно служившими объектом мечтаний полудюжины молодых констеблей.

— Имя? — коротко бросил он.

Стюарт предоставила всю информацию в своей обычной профессиональной манере:

— Фиби Нейл. Патронажная сестра. Из Шеффилда.

— Какого черта ее принесло сюда?

— Вчера вечером умер ее подопечный. Она сильно расстроилась. И привела его собаку сюда на прогулку. По ее мнению, прогулки приносят успокоение душе.

На своем полицейском веку Ханкен видел множество смертей. И, судя по его опыту, никакие средства не могли принести душевного успокоения. Он хлопнул ладонью по крыше машины и открыл дверцу.

— Ладно, надо приниматься за работу, — вздохнув, сказал он сотруднице и залез в машину.

Пес напрягся в руках женщины, удерживающих его на коленях. Она быстро утихомирила его и сказала:

— Он дружелюбный. Если бы вы позволили ему обнюхать вашу руку… — и, когда Ханкен последовал ее совету, добавила: — Ну вот. теперь все в порядке.

Инспектор подробно расспросил ее обо всем, стараясь не обращать внимания на исходящее от пса амбре. Убедившись в том, что женщина не видела здесь ни одной живой души, кроме стаи ворон, улетевших подобно алчным мародерам, он спросил:

— Вы ничего там не трогали? — и прищурился, увидев, как зарделось ее лицо.

— Я знаю, как следует вести себя в подобных случаях. Мы все смотрим полицейские истории по телевизору. Но вы понимаете, кто же знал, что под этим покрывалом окажется тело… хотя это было вовсе не покрывало. Тело закрыли растерзанным спальным мешком. И повсюду валялось столько мусора, что я подумала о…

— Какого мусора? — нетерпеливо прервал ее Ханкен.

— Ну, бумажки всякие. Туристские пожитки. И куча белых перьев. Все вещи были разнесены в клочья и разбросаны по поляне.

Женщина выдавила жалкую улыбку, явно стараясь угодить строгому полицейскому.

— Так вы совсем ничего не трогали? — уточнил Ханкен.

Ну конечно она ничего не трогала. За исключением спального мешка. Но под ним ведь скрывалось тело. И как она только что сказала…

Верно, верно, верно, подумал Ханкен. Она казалась реальным воплощением добропорядочной тетушки Эдны.[12] Очевидно, ей впервые довелось столкнуться с таким возбуждающим зрелищем, и она стремилась продлить свои переживания.

— И когда я увидела это… его… — Почувствовав, что Ханкен не склонен доверять показаниям слезливых женщин, она поморгала глазами, словно боялась, что с них скатится непрошеная слеза. — Видите ли, я верю в Бога, в высшую цель, стоящую за всем происходящим. Но когда кто-то умирает подобным образом, то это испытывает мою веру. О, какое суровое испытание!

Она низко опустила голову, и пес, извернувшись, лизнул ее в нос.

Ханкен поинтересовался, не нужна ли ей помощь и согласна ли она, чтобы кто-то из полицейских отвез ее домой. Он предупредил ее, что позже у них, вероятно, появятся к ней новые вопросы. Она не должна покидать страну, а если соберется уехать из Шеффилда, то должна будет сообщить полиции, где ее можно найти в случае надобности. Он не думал, что у него появится необходимость еще раз допрашивать ее, но некоторые служебные обязанности выполнялись им чисто механически.

Место преступления находилось довольно далеко от шоссейных дорог, и добраться туда можно было только пешком, на горном велосипеде либо на вертолете. Рассмотрев эти возможности, Ханкен позвонил кое-кому из своих должников в штабе горноспасателей и сумел заполучить на время вертолет ВВС, который только что закончил поиск парочки туристов, заблудившихся в Черногорье. Вертолет уже ждал его, и инспектор немедленно направился к Девяти Сестрам.

Туман был не густым, хотя и чертовски влажным, и при подлете к роще Ханкен разглядел даже вспышки полицейского фотоаппарата, фиксирующего детали места преступления. К юго-востоку от каменного круга за деревьями собралась небольшая группа людей. Судебный патологоанатом и судебный биолог, полицейские в форменной одежде, эксперты-криминалисты, экипированные наборами инструментов, — все они дожидались окончания работы фотографа. И кроме того, все дожидались прибытия Ханкена.

Инспектор попросил пилота перед приземлением зависнуть ненадолго над рощицей. С двухсот пятидесяти футов над землей — достаточное расстояние, чтобы не испортить улики, — он разглядел что-то вроде палаточного лагеря на поляне, ограниченной древними камнями. Купол маленькой синей палатки возвышался на фоне обращенного к северу мегалита, а в центре гигантским глазным зрачком чернел костровой круг. На земле поблескивало серебристое запасное покрывало, рядом с ним желтел яркий квадрат надувного сиденья. Вокруг черного рюкзака с красной отделкой валялись какие-то вещи и упавшая на бок походная горелка. С высоты место преступления выглядело не так уж плохо. Но расстояние приглушает детали, создавая обманчивое впечатление, будто не произошло ничего страшного.

Вертолет посадил его на землю в пятидесяти ярдах к юго-востоку от каменного круга. Пригнувшись, Ханкен пробежал под его лопастями и присоединился к своей наземной команде, как раз когда полицейский фотограф вышел из-за деревьев со словами:

— Жуткое дело.

— Понятно, — сказал Ханкен. — Подождите пока здесь, — велел он следственной бригаде и, хлопнув ладонью по известняковому стражу при входе в рощу, один отправился по тропе, вьющейся между деревьями, листва которых тут же начала сбрасывать ему на спину сгустившиеся водяные капли тумана.

Непосредственно перед Девятью Сестрами Ханкен остановился и обвел пристальным взглядом место преступления. Вблизи стало понятно, что палатка рассчитана на одного человека, как, впрочем, и все пожитки, разбросанные по поляне: один спальник, один рюкзак, одно запасное покрывало, одно надувное сиденье. Добавились и не замеченные им с воздуха детали. Раскрытый планшет с наполовину разорванными картами. Возле опустошенного рюкзака валялась смятая плащ-палатка. На обугленных поленьях кострища темнел маленький туристский ботинок, а рядом на траве лежал второй, почти разорванный. Все было облеплено множеством намокших белых перьев.

Войдя наконец в круг, Ханкен занялся обычным предварительным осмотром места преступления: останавливаясь над каждым достойным внимания предметом, он пытался дать логические объяснения его виду и местонахождению. Он знал, что большинство детективов сразу направляются к жертве. Но по его мнению, вид трупа — явления смерти, вызванной человеческой жестокостью, производил настолько травматическое воздействие, что убивал не только чувства, но и разум, лишая человека способности увидеть реальную картину происшедшего. Поэтому Ханкен спокойно переходил от одной вещи к другой, рассматривая их, но ничего не трогая. Точно так же он предварительно осмотрел палатку, рюкзак, сиденье, планшет и все остальные вещи — от носков до мыла, — разбросанные на поляне. Дольше всего он размышлял над фланелевой рубашкой и ботинками. Вволю наглядевшись на все эти предметы, он направился к телу.

За всю свою практику он редко видел таких ужасных мертвецов. Убитым оказался молодой парень лет девятнадцати или двадцати, не больше. Тощий, почти как скелет, с тонкими запястьями, изящными ушными раковинами и восковой бледностью смерти. Хотя одна сторона его лица сильно обгорела, Ханкен отметил нос правильной формы и красиво очерченный рот, да и общий вид у парня был каким-то женственным, от чего он, похоже, пытался избавиться, отрастив жиденькую черную бороденку. Он буквально истек кровью из-за многочисленных ран, скрываемых лишь легкой черной футболкой — и никакой куртки или свитера поблизости. Черные джинсы изрядно посерели в самых изношенных местах: по швам, на коленях и на заднице. А вот размер обуви у него был на редкость большим, и добротные массивные ботинки, судя по виду, произвела фирма «Док Мартене».

Под этими ботинками, наполовину скрытыми сейчас спальным мешком, который осторожно откинул фотограф, чтобы зафиксировать на пленку положение чела, лежало несколько листков бумаги, испачканных кровью и подмоченных влагой осаждающегося тумана. Присев на корточки, Ханкен внимательно изучил их, разделяя кончиком вытащенного из кармана карандаша. Эти листки, как он заметил, напоминали традиционные анонимные письма: кривоватые ряды букв и целых слов, тщательно отобранных и вырезанных из газет и журналов. Тематически они были одинаковы: в них содержались угрозы смерти, хотя предполагаемые ее обстоятельства варьировались.

Ханкен перевел взгляд с этих писем на скорчившегося на земле парня. Он размышлял, можно ли сделать вывод, что их адресат встретил свой конец в соответствии с упомянутыми в анонимках угрозами. Такое заключение могло бы показаться приемлемым, если бы интерьер окруженной мегалитами поляны не поведал совершенно иную историю.

Широкими шагами Ханкен проследовал обратно по тропе между березами.

— Приступайте к осмотру окрестностей, — отрывисто приказан он следственной группе. — Мы ищем второе тело.

Глава 3

Барбара Хейверс, сотрудник Нью-Скотленд-Ярда, поднялась на лифте на тринадцатый этаж высотного дома. Там находилась обширная библиотека лондонской полиции, и она знала, что в этом зале, среди множества справочников и пухлых папок следственных отчетов, никто ее не потревожит. А в данный момент она особенно нуждалась в таком спокойном месте. Ей требовалось побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя.

Помимо того что эта библиотека вмещала бессчетное множество томов, которых и сосчитать-то было невозможно, не то что прочитать, из ее окон открывалась великолепная панорама Лондона. На востоке за неоготическими башнями и шпилями зданий Вестминстера виднелись более современные постройки южного берега Темзы. На север простирался лондонский деловой центр, над которым доминировал на фоне неба купол собора Святого Павла. А как раз сегодня ослепительные лучи жаркого летнего солнца сменились наконец более приглушенным и тонким осенним сиянием, придающим особую четкость и красоту всему, чего касается этот матовый свет.

Стоя у библиотечных окон на тринадцатом этаже, Барбара подумала, что если ей удастся сосредоточиться на опознавании всех раскинувшихся внизу зданий, то, возможно, она успокоится и забудет унижение, через которое только что прошла.

После трех месяцев вынужденного отпуска в этот знаменательный четверг в половине восьмого утра в ее доме раздался долгожданный телефонный звонок. Ей передали тонко замаскированный под просьбу приказ. Не соблаговолит ли сержант уголовной полиции Барбара Хейверс подойти к десяти часам утра в кабинет старшего суперинтенданта сэра Дэвида Хильера? Голос звучал безупречно вежливо и невероятно осторожно, даже намеком не выдав осведомленности его владельца о том, чем вызвано такое приглашение.

Барбара, однако, почти не сомневалась в назначении этой встречи. Последние двенадцать недель она провела в вынужденном отпуске в связи с поступившей на нее жалобой, и поскольку прокуратура отклонила выдвинутые против нее обвинения, то ее делом начал заниматься отдел внутренних расследований столичной полиции. Были вызваны очевидцы ее противозаконного поведения. Эти очевидцы предоставили подписанные показания. В качестве места и орудия должностного преступления доскональному изучению и оценке подверглись большой катер с мощным мотором, полицейский карабин и полуавтоматический пистолет «глок». И печальная участь Барбары, по идее, уже давно должна была так или иначе решиться.

Поэтому телефонный звонок, прервавший ее и без того беспокойный сон, не застал ее врасплох. В конце концов, она уже с начала лета знала, что два аспекта ее неправомерного служебного поведения стали объектом расследования. Перед лицом обвинений в агрессивных действиях и попытке убийства в сочетании с дисциплинарным обвинением, включающим оскорбление вышестоящего по званию и неподчинение его приказу, любой полицейский, имеющий хоть каплю здравого смысла, в ожидании неминуемого краха уже начал бы приводить в порядок свои дела и подыскивать новое место работы. Но Барбара служила в полиции почти полтора десятилетия, эта служба стала смыслом ее жизни, и Барбара не представляла, как будет жить без нее. Находясь в своем вынужденном отпуске, она успокаивала себя тем, что каждый очередной день, прошедший без объявления об увольнении, увеличивает вероятность того, что она выберется из трясины этого расследования целой и невредимой. Но это, конечно, был не тот случай, и более реалистичный офицер мог бы догадаться, что ждет его в кабинете старшего суперинтенданта.

Барбара тщательно оделась, предпочтя своим обычным свободным брюкам юбку и жакет. В вопросах одежды она оставалась безнадежным профаном, поэтому выбранная ею цветовая гамма совершенно ей не шла, а ожерелье из искусственного жемчуга было нелепым штрихом, который лишь подчеркивал полноту шеи. Но по крайней мере, она не поленилась начистить туфли. Правда, вылезая из своей старушки «мини» в подземном гараже Ярда, Барбара зацепилась ногой за шероховатый кран металлической двери, и в результате на колготках поползла предательская петля.

Впрочем, идеальные колготки, приличное украшение и более подходящий цвет костюма вряд ли смогли бы отменить неизбежное. Едва войдя в шикарный кабинет старшего суперинтенданта Хильера, подтверждающий всеми своими четырьмя окнами, каких олимпийских вершин достиг его обитатель, Барбара сразу увидела вывешенный на стене приказ.

И все-таки она не ожидала, что это наказание обернется таким унижением. Разумеется, старший суперинтендант Хильер всегда был ревностным служакой, но до сих пор Барбаре не приходилось испытывать на себе его карающую длань. Он, по-видимому, решил, что строгого разноса недостаточно для выражения неудовольствия ее возмутительным поведением. Недостаточно было и гневных обличений типа «подрыв репутации всей столичной полиции», «дискредитация беспорочной службы тысяч достойных офицеров», «постыдное клеймо неподчинения, неслыханное за всю историю существования полиции», занесенных в личное дело Барбары, дабы ее будущие начальники знали, с кем им придется иметь дело. В дополнение ко всему этому старший суперинтендант Хильер счел необходимым лично прокомментировать деятельность, которая привела к отстранению Барбары от работы. И, понимая, что без свидетелей он может отчитать сержанта Хейверс, не стесняясь в выражениях, Хильер включил в свою речь рискованные выпады и инсинуации такого рода, какие иной подчиненный офицер — в менее угрожающем положении — мог бы расценить как выход за рамки, отделяющие профессиональное от личного. Но Хильер был отнюдь не дурак. Он прекрасно осознавал, что поскольку наказание не подразумевает увольнения, то Барбара будет вести себя благоразумно и безропотно скушает все его пилюли.

Естественно, ей было очень неприятно слышать из его уст такие выражения, как «тупоголовая дрянь» или «мешок с дерьмом», И она не могла притворяться, что ее не задели прозвучавшие в отвратительном монологе Хильера унизительные оценки ее внешности, сексуальных предпочтений и возможностей как женщины.

Да, она была ошеломлена. И теперь, стоя у окна библиотеки и обозревая здания, высившиеся между Нью-Скотленд-Ярдом и Вестминстером, Барбара изо всех сил старалась унять дрожь в руках и коленях. От пережитого потрясения ее подташнивало, и она судорожно хватала ртом воздух, точно утопающий.

Ее могла бы успокоить сигарета, но, войдя в благословенную безопасность библиотеки, она оказалась в одном из многочисленных запретных для курения помещений Нью-Скотленд-Ярда. В другое время Барбара наплевала бы на все запреты и выкурила сигаретку, но сейчас она не могла себе этого позволить.

«Еще одно нарушение приказа, и с вами будет покончено!» — выкрикнул в заключение Хильер. и его цветущая физиономия приобрела кирпично-малиновый оттенок, точно совпавший с цветом галстука, дополняющего его ультрамодный, сшитый на заказ костюм.

Почему с ней уже не покончено — это оставалось загадкой для Барбары, учитывая, насколько враждебно настроен к ней Хильер. Слушая его пламенную речь, она готовилась к неизбежному увольнению, однако ее ожидания не оправдались. Ее отругали, смешали с дерьмом и очернили. Но заключительный выстрел словесной пальбы Хильера не убил ее наповал. Было ясно как божий день, что самому-то Хильеру очень хотелось не только всячески оскорбить ее, но и уволить. И то, что он не смог этого сделать, подсказало ей, что на ее сторону встал какой-то влиятельный человек.

Барбаре хотелось быть благодарной. На самом деле она понимала, что даже обязана быть благодарной. Но в тот момент единственным владевшим ею чувством было колоссальное ощущение предательства, порожденное тем, что старшие офицеры, дисциплинарный суд и расследующий жалобы отдел не сумели понять ее правоту. Собрав все факты, думала она, любой здравомыслящий человек мог бы понять, что для спасения жизни ей не оставалось ничего другого, кроме как воспользоваться подвернувшимся под руку оружием. Тем не менее вышестоящие органы усмотрели в ее действиях совсем иные мотивы. За исключением того человека, который встал на ее защиту. И она практически не сомневалась насчет того, кто этот человек.

Когда у Барбары начались неприятности, ее давний напарник, детектив-инспектор Томас Линли, проводил свой медовый месяц на острове Корфу. Вернувшись домой с молодой женой после десятидневного отдыха, он обнаружил, что Барбара отстранена от дел и начато расследование ее недостойного поведения. Пребывая в естественном недоумении, он в тот же вечер примчался к ней через весь город, чтобы услышать объяснения от самой Барбары. Хотя их предварительный разговор прошел не так гладко, как ей хотелось бы, в глубине души Барбара понимала, что инспектор Линли не останется безучастным и не позволит свершиться несправедливости, если у него будет хоть малейшая возможность предотвратить ее.

Вероятно, он торчит сейчас в своем кабинете, ожидая известий о ее встрече с Хильером. И, придя в себя после этой самой встречи, она сразу же зайдет повидать его.

Кто-то вошел в тихий зал библиотеки. Женский голос сказал:

— Да говорю же тебе, Боб, что он родился в Глазго. Я отлично помню это дело, потому что долго разбиралась с ним, а потом мы составляли отчеты о текущих событиях.

Боб ответил:

— Полнейшая чушь. Он родился в Эдинбурге.

— Нет, в Глазго. — настаивала женщина. — И я предоставлю тебе доказательства.

Предоставление доказательств подразумевало поиск библиотечных материалов. А это значило, что уединение Барбары закончилось.

Покинув библиотеку, она медленно пошла вниз по лестнице, выигрывая дополнительное время, чтобы успокоиться и обдумать слова благодарности инспектору Линли за его помощь. Она не представляла, как ему это удалось. Они с Хильером враждовали почти постоянно, поэтому он должен был обратиться за поддержкой к тому, кто стоял выше Хильера. А подобные действия, насколько она знала, могли дорого обойтись его профессиональной гордости. Такой человек, как Линли, не привык выступать в роли просителя. II необходимость смиренно просить о чем-то у начальства, откровенно завидовавшего его аристократическому происхождению, могла стать для него мучительным испытанием.

Перейдя по коридору в крыло Виктории, Барбара нашла инспектора Линли в кабинете. Он разговаривал по телефону, развернувшись на стуле спиной к двери. Его голос звучал довольно игриво:

— Дорогая, если уж тетушка Августа объявила, что считает нужным навестить нас, то я не представляю, как нам удастся избежать ее визита. Это все равно что противостоять тайфуну… Гм, да. Но мы должны постараться удержать ее от перестановки мебели, если еще и матушка надумает приехать вместе с ней. — Он помолчал, слушая ответную реплику, потом рассмеялся каким-то словам, произнесенным в трубку его женой, и добавил: — Понятно. Все хорошо. Мы заблаговременно объявим, что гардеробные закрыты для посещения… Спасибо, Хелен… Да. У нее же добрые намерения.

Он положил трубку, повернул стул к столу и тут заметил в дверях Барбару.

— Хейверс, — произнес он удивленно. — Привет. Что это вы здесь делаете сегодня утром?

— Я разговаривала с Хильером, — сказала она, входя в кабинет.

— И?…

— Выговор с занесением в личное дело и четверть часа монолога, который я предпочла бы поскорее забыть. Вспомните о склонности Хильера доводить любое дело до абсурда, и вы будете иметь отличное представление о том, какую он разыграл сцену. Наш Дейв — отъявленный скандалист.

— Сочувствую, — сказал Линли. — И это все? Нравоучительный монолог и выговор в личное дело?

— Нет, не все. Меня понизили до констебля с функциями детектива.

— А-а… — Линли положил руку на магнитный держатель для скрепок, стоящий перед ним на столе. Нервно поглаживая пальцами закругленные концы скрепок, он, очевидно, собирался с мыслями. — Могло быть хуже, — произнес он. — Гораздо хуже, Барбара. Все могло закончиться увольнением.

— Конечно. Да-да. Я понимаю. — Барбара постаралась придать своему голосу оттенок искренности. — Что ж, Хильеру удалось поразвлечься. Можно не сомневаться, он еще повторит отдельные перлы своей речуги за обедом с нашими начальниками. Где-то посреди его монолога мне захотелось попросить его заткнуться, но я придержала язык. Вы могли бы гордиться мной.

Линли откатился на стуле от стола и, подойдя к окну, уставился на маячившее за ним высотное здание. Барбара заметила, что на его скулах напряглись желваки. Она уже собиралась разразиться потоком благодарностей — нехарактерная для Линли сдержанность наводила на мысль о той огромной цене, которую он заплатил, выступив в ее поддержку, — но тут он заговорил сам и сразу затронул больную тему.

— Барбара, вы хоть понимаете, какие усилия пришлось предпринять, чтобы предотвратить ваше увольнение? Сколько было встреч, телефонных звонков, соглашений и компромиссов?

— Наверное, много. Именно поэтому я и хотела сказать…

— И все ради того, чтобы предотвратить наказание, вполне заслуженное вами, по мнению половины сотрудников Скотленд-Ярда.

Барбара неловко переступила с ноги на ногу.

— Сэр, я понимаю, как вам трудно было вступиться за меня. Я знаю, что без вашего заступничества меня бы просто вышвырнули на улицу. И я заглянула к вам лишь для того, чтобы сказать, как я благодарна вам за то, что вы правильно поняли мои действия. Еще хочу сказать, что вы ничуть не пожалеете, что вступились за меня. Я не дам вам повода. Впрочем, как и никому другому. В дальнейшем я буду вести себя благопристойно.

— По-моему, вы заблуждаетесь, — сказал Линли, вновь поворачиваясь к ней.

Барбара непонимающе заморгала.

— Я… Почему?

— Я не выступал в вашу защиту, Барбара.

К его чести, сделав такое признание, он не отвел от нее глаз. Вспоминая позже их разговор, Барбара неохотно позавидовала его мужеству. Карие глаза Линли, такие добрые и такие необычные, если принять во внимание его белокурые волосы, прямо и открыто смотрели на нее.

Барбара нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова.

— Но вы… вы же знаете все факты. Я рассказала вам, как все произошло. И вы прочли отчет. Я подумала… Вы же сами только что упомянули о встречах и звонках…

— Они не имеют ко мне отношения. По совести говоря, я не могу позволить вам думать, что гут есть моя заслуга.

Выходит, она ошиблась. Слишком поспешила с выводами. Зря она думала, что он встанет на ее сторону только потому, что они давно работают вместе. Она сказала:

— Значит, вы на их стороне?

— Кого вы имеете в виду?

— Половину сотрудников Ярда, считающих, что меня наказали за дело. Я спрашиваю только потому, что хочу выяснить, каковы теперь будут наши отношения. Если, конечно, мы еще собираемся работать вместе. — От волнения она начала захлебываться словами и, взяв себя в руки, произнесла более спокойно: — Так как же, сэр? Вы на их стороне? На стороне той половины?

Вернувшись к столу, Линли опустился на стул. Он внимательно посмотрел на Барбару, и она с легкостью прочла на его лице выражение некоторого сожаления. Непонятно только, к чему оно относилось. И это непонимание испугало ее. Ведь он был ее напарником. Или уже нет? Она повторила:

— Так как же, сэр?

— Даже не знаю, на чьей я стороне.

Барбаре показалось, что из нее вдруг выкачали весь воздух и ее съежившаяся телесная оболочка рухнула на пол кабинета.

Линли, должно быть, почувствовал ее настроение, поскольку добавил более сердечным тоном:

— Я всесторонне изучил вашу ситуацию. Целое лето, Барбара, я обдумывал это дело.

— Это не входит в ваши обязанности, — вяло произнесла она. — Ваше дело расследовать убийства, а не заниматься… моими проблемами.

— Я знаю. Но мне хотелось понять. И я до сих пор хочу понять. Мне думалось, что если я сам разберусь во всем, то сумею взглянуть на ситуацию вашими глазами.

— Но вам так и не удалось. — Барбара постаралась не выдать своего отчаяния. — Вы не поняли, что на карту была поставлена жизнь. Не поняли, что я не могла позволить утопить восьмилетнего ребенка.

— Дело не в этом, — сказал ей Линли. — Все это я понимал и понимаю сейчас. А не могу я уразуметь того, как вы посмели превысить свои полномочия и нарушить приказ ради…

— И не я одна, — перебила его Барбара. — Она и ее подчиненные тоже превысили свои полномочия. В обязанности полиции Эссекса не входит патрулирование вод Северного моря. А именно там все и произошло. И вам это известно. Именно в море.

— Конечно известно. Я все знаю. Поверьте мне, я все отлично знаю. Знаю, что вы преследовали подозреваемого, а этот подозреваемый сбросил ребенка с лодки. Знаю, какой приказ был отдан вам после этого и как вы отреагировали, услышав его.

— Я не могла просто бросить ей спасательный пояс, инспектор. Он бы не долетел до нее, и она утонула бы.

— Барбара, пожалуйста, выслушайте меня. Вы не имели ни прав, ни обязанностей принимать решения или делать выводы. Порядок подчиненности в нашем ведомстве очень важен. Оспаривая приказы, мы можем дойти до полного хаоса. Но хуже всего, что вы угрожали старшему офицеру оружием…

— Наверное, теперь вы боитесь, что следующим будет ваш черед, — с горечью произнесла она.

Линли не ответил на ее слова. Они словно повисли в воздухе между ними, и Барбара тут же захотела взять их обратно, понимая, насколько несправедливо ее предположение.

— Я сожалею… — хрипло сказала она. чувствуя, что эта хрипота в голосе была худшим предательством, чем все, что она когда-либо делала.

— Знаю, — откликнулся он. — Знаю, что вы сожалеете. И мне тоже жаль.

— Детектив-инспектор Линли?

Этот тихий призыв раздался со стороны двери. Линли и Барбара обернулись на голос. На пороге кабинета стояла секретарша их суперинтенданта, Доротея Харриман. Элегантная во всем, от прекрасно уложенных светло-медовых волос до строгого костюма в тонкую светлую полоску, она могла бы стать законодательницей моды. И, как обычно в присутствии Доротеи, Барбара тут же почувствовала себя кошмарным пугалом.

— В чем дело, Ди? — спросил Линли вошедшую молодую женщину.

— Суперинтендант Уэбберли просил вас зайти, как только вы освободитесь, — ответила Харриман. — Ему позвонили из управления. Что-то случилось.

Бросив взгляд на Барбару, она кивнула ей и удалилась.

Барбара замерла в ожидании. Ее сердце вдруг мучительно забилось. Приглашение к Уэбберли не могло прийти в более неподходящее время.

«Что-то случилось» — так Харриман условно обозначала то, что наклевывается новое дело. И в прошлом после таких вызовов к Уэбберли инспектор зачастую приглашал сержанта Хейверс участвовать вместе с ним в расследовании порученного дела.

Барбара ничего не сказала. Она просто выжидающе смотрела на Линли, отлично понимая, что в следующие несколько мгновений определится его точка зрения на их дальнейшее сотрудничество.

Из застеленного линолеумом коридора доносились отзвуки голосов. В комнатах отдела звенели телефоны. Начались утренние совещания. За дверью кабинета жизнь шла своим чередом, но здесь, в его стенах, Барбаре казалось, что они с Линли перенеслись в какое-то другое измерение, в котором определится все ее будущее, а не только профессиональные связи.

Наконец он встал из-за стола.

— Я должен узнать, что понадобилось Уэбберли.

Барбара отметила, что он употребил личное местоимение единственного числа, ясно обозначая свои намерения. Но все-таки она спросила:

— Буду ли я… — и внезапно обнаружила, что не может закончить вопрос, так как не готова услышать ответ. Поэтому она спросила по-другому: — Сэр, а чем бы вы посоветовали заняться мне?

Он размышлял об этом, отвернувшись от нее и устремив пристальный взгляд на висевшую у двери фотографию, на которой был запечатлен смеющийся парень с крикетной битой в руке и большой дыркой на испачканных травой брюках. Барбара знала, почему Линли держит эту фотографию у себя в кабинете: она служила ежедневным напоминанием об этом человеке и о том, что стало с ним по вине Линли после пьяной вечеринки, закончившейся автокатастрофой. Большинство людей предпочло бы выкинуть из головы неприятные воспоминания. Но инспектор Томас Линли волею судьбы не относился к большинству.

— Я думаю, что вам, Барбара, пока лучше всего залечь на дно. Пусть пыль осядет. Люди должны выпустить пар. А потом они все забудут.

«Но вы не сможете забыть?» — мысленно спросила она, а вслух лишь уныло сказала:

— Да, сэр.

— Я понимаю, что это трудно для вас, — сказал он, и его голос стал таким сердечным, что ей захотелось зареветь. — Однако в данный момент я не готов дать вам другой ответ. Мне и самому хотелось бы найти его.

И вновь она смогла выдавить из себя всего несколько слов:

— Да, сэр. Я понимаю, сэр.

__________


— Понизили до детектива-констебля, сказал Линли, войдя к суперинтенданту Малькольму Уэбберли. — И это только благодаря вам, сэр?

Уэбберли, удобно устроившись за письменным столом, дымил сигарой. К счастью, он плотно закрывал дверь кабинета, оберегая остальных офицеров, секретарей и служащих от дыма, производимого этой вредоносной трубочкой свернутых табачных листьев. Однако такая мера не защищала входящих к нему посетителей, вынужденных дышать едким дымом. Линли старался не делать глубоких вдохов. Привычно пошевелив губами и языком, Уэбберли переместил сигару в другой уголок рта. Это перемещение послужило своеобразным ответом на вопрос инспектора.

— Не хотите объяснить мне почему? — спросил Линли. — Прежде вы никогда не заступались за офицеров, уж мне ли этого не знать! Но почему-то решили выступить адвокатом в данном случае, хотя он явно не стоил вашего особого внимания. И какую цену вы заплатили за ее спасение?

— У нас у всех есть должники, — отозвался суперинтендант. — Я обратился к некоторым из них. Да, Хейверс совершила проступок, но сердцем она приняла верное решение.

Линли нахмурился. С тех самых пор как он узнал о позорном проступке Барбары, он все время пытался настроиться на такое же заключение, но оказался не способным на подобный подвиг. Всякий раз как он старался мысленно оправдать ее, в памяти всплывали факты ее виновности. Причем большинство этих фактов он собрал лично, съездив в Эссекс и переговорив с главной участницей событий. Представляя картину во всей ее полноте, он не понимал, как — а тем более почему — Уэбберли мог оправдывать решение Барбары Хейверс взять на прицел старшего офицера Эмили Барлоу. Если не принимать во внимание его дружеские отношения с Хейверс и даже если забыть об основных принципах субординации, все равно Линли не мог не задавать себе вопрос: до какой же степени анархии они могут докатиться, не наказав должным образом сотрудника полиции, совершившего такой вопиющий проступок?

— Но стрелять в офицера… И вообще хвататься за оружие, когда у нее не было на это полномочий…

Уэбберли вздохнул.

— Подобные вещи, Томми, не бывают чисто белыми или чисто черными. Хотелось бы, чтобы все было предельно ясно, но это невозможно. Попавший в эту историю ребенок…

— Барлоу приказала бросить ей спасательный пояс.

— Верно. Но умела ли девочка плавать? И кроме того… — Продолжая говорить, Уэбберли вытащил сигару изо рта и задумчиво уставился на ее кончик. — Эта девочка — чей-то единственный ребенок. Очевидно, Хейверс это знала.

А Линли знал, как много это обстоятельство значит для самого суперинтенданта Уэбберли, для которого его единственная дочь Миранда была смыслом жизни.

— Теперь Барбара Хейверс — ваша должница, — заметил Линли.

— Надеюсь, она с лихвой отплатит мне.

Уэбберли кивнул на желтый блокнот, лежащий перед ним на столе. Взглянув на открытый лист блокнота, Линли увидел написанные черным фломастером строчки и узнал неразборчивый почерк суперинтенданта.

— Ты помнишь Эндрю Мейдена? — спросил Уэбберли.

Услышав этот вопрос, вернее, имя, Линли сел на стул, стоящий возле стола.

— Энди? Конечно. Как же можно забыть его.

— Я так и думал.

— Да уж, ведь это я провалил одну из операций Особого отдела. Это был настоящий кошмар.

Особый отдел включал в себя оперативно-следственную группу, самый тайный и закрытый коллектив офицеров столичной полиции. Он отвечал за ведение переговоров с заложниками, защиту свидетелей, организацию информантов и проведение особо секретных операций. Линли однажды довелось поработать в рамках такой операции. Но в свои двадцать шесть лет он не обладал ни хладнокровием, ни профессиональными навыками, ни способностью сыграть нужную роль, забыв о собственной личности.

— Месяцы подготовки пошли псу под хвост, — вспомнил он. — Я думал, что Энди распнет меня.

Однако Энди Мейден так не поступил. Он не был сторонником крутых мер. Этот офицер Особого отдела умел сводить к минимуму потери, и именно так он и сделал, никого не обвиняя в провале, но приостановив ход дела. Он мгновенно отозвал своих людей, занятых в тайной операции, и, проведя несколько месяцев в ожидании очередного удобного случая для их внедрения, сам подключился к ним и устроил все так, чтобы вопиющий faux pas[13] какого-нибудь новичка типа Линли не разрушил плоды их трудов.

Энди Мейден получил прозвище Домино благодаря своему умению играть любые роли, от наемного убийцы до американского спонсора Ирландской республиканской армии. Его основной сферой деятельности стали в конечном итоге операции по борьбе с наркотиками, но, прежде чем прийти к этому, он внес свой вклад также и в дела, связанные с наемными убийствами и организованной преступностью.

— Время от времени я захаживал к нему на четвертый этаж, — сообщил Линли Уэбберли. — Но потерял его след, когда он уволился из столичной полиции. Когда же это было? Лет десять назад?

— Чуть больше девяти.

Уэбберли рассказал, что Мейден рано вышел в отставку и переехал с семьей в Дербишир. Он приобрел в Скалистом крае старый охотничий дом и вложил все свои накопления и энергию в его восстановление. Теперь там действует загородный отель, так называемый Мейден-холл. Отличное местечко для туристов, отпускников, горных велосипедистов и вообще для любителей вечерних прогулок и кулинарных изысков.

Уэбберли заглянул в свой желтый блокнот.

— Энди Мейден вернул на путь истинный больше оболтусов, чем кто-либо за всю историю существования Особого отдела, Томми.

— Вы меня не удивили, сэр.

— Понятно. В общем, он просит нашей помощи, и мы должны помочь ему.

— А что случилось?

— Убили его дочь. Ей было двадцать пять лет, и какой-то мерзавец прикончил ее в дикой местности под названием Колдер-мур.

— О господи, какой кошмар! Печально слышать о таких вендах.

— Там обнаружили и второй труп — какого-то парня, — и никто не знает, откуда, черт побери, он там взялся. При нем не нашли никаких документов. Николь, дочь Мейдена, отправилась туда в поход, она захватила с собой па латку и все, что нужно на случай дождя, тумана, солнца, — в общем, была готова к любым капризам погоды. А вот у найденного на лагерной стоянке парня не оказалось вовсе никаких вещей.

— Известно, как они умерли?

— Ни слова об этом. — И когда Линли удивленно поднял брови, Уэбберли добавил: — Такие уж приёмчики сложились в нашем Особом отделе. Ты можешь припомнить хотя бы один раз, когда эти шельмецы охотно и быстро предоставляли информацию?

Линли не удалось припомнить, и Уэбберли продолжил:

— Я знаю только, что это дело ведет отдел уголовного розыска Бакстона. Но Энди просит дополнительной помощи, и мы предоставим ее. В частности, он просил прислать тебя.

— Меня?

— Вот именно. Возможно, ты и потерял его след за эти годы, но он, похоже, постоянно следил за твоими успеха ми. — Пыхнув сигарой, Уэбберли зажат ее в уголке рта и опять заглянул в свои записи. — Патологоанатом из Министерства внутренних дел уже отправился туда с официальным ученым визитом, захватив скальпель и диктофон. Теперь он иногда берется и за вскрытия. Тебе предстоит действовать на участке одного парня, Питера Ханкена. Ему известно, что Энди работал у нас, но это все, что он знает. — Уэбберли вынул сигару изо рта и, заканчивая разговор, глядел на нее, а не на Линли. — Томми, я не стану кривить душой. Дело может оказаться весьма сложным. Учитывая, что Мейден попросил прислать конкретно тебя… — Уэбберли сделал паузу. — В общем, не зевай по сторонам и действуй с оглядкой.

Линли кивнул. Ситуация была из ряда вон выходящей. Он не помнил случая, чтобы родственнику жертвы преступления разрешали выбрать детектива для расследования. И то, что Энди Мейдену позволили сделать это, говорило о таких сферах влияния, которые с легкостью могли вмешаться в любое расследование, значительно осложнив работу Линли.

Справиться с таким делом в одиночку было невозможно, и Линли знал, что Уэбберли не ждет от него этого. Но он догадывался, кого суперинтендант собирается назначить ему в напарники, чтобы дать этому человеку еще один шанс. Линли заговорил, намереваясь расстроить эти планы. Барбара Хейверс была еще не готова. Да и он сам тоже, если уж на то пошло.

— Посоветуйте, кого из сотрудников я могу взять в помощники, — сказал он Уэбберли. — Поскольку Энди служил раньше в Особом отделе, нам нужен человек, мастерски владеющий разными уловками.

Суперинтендант пристально посмотрел на него. Прошло пятнадцать долгих секунд, прежде чем он нарушил молчание:

— Кому, как не тебе, лучше знать, Томми, с кем ты сработаешься.

— Спасибо, сэр, — сказал Линли.


Барбара Хейверс зашла в столовую на пятом этаже, взяла порцию овощного супа и, устроившись за столом, попыталась утолить голод, почти физически ощущая у себя на спине рекламный щит с надписью «Пария». Она сидела в гордом одиночестве. Любой кивок со стороны сотрудников казался ей сейчас молчаливым выражением презрения. И хотя она пыталась поддерживать ущемленное самолюбие внутренним монологом, убеждая себя, что никто, вероятно, пока даже не знает о ее понижении в звании, позорном наказании и разладе с напарником, но во всех происходящих вокруг разговорах, особенно приправленных легкомысленным смехом, ей слышались язвительные шуточки на ее счет.

Съесть суп она так и не смогла и решила покинуть пределы Ярда. Поскольку некоторые рассматривали ее поведение как форму заразной болезни, Барбара решила, что «уход домой вследствие недомогания» будет считаться вполне приемлемым объяснением, и, расписавшись в журнале, направилась к своей старушке «мини». Одна половина ее существа расценивала ее действия как смесь паранойи и глупости. Другая половина бесконечно прокручивала ее последний разговор с Линли и обдумывала во всех подробностях, что она скажет после того, как узнает о результатах его встречи с Уэбберли.

В таком раздвоенном умонастроении Барбара вдруг осознала, что едет по Миллбанк, то есть совершенно в другую сторону от собственного дома. Она проехала Гроувенор-роуд и Баттерсиискую гидроэлектростанцию на автопилоте, продолжая мысленно разносить в пух и прах поведение инспектора Линли. Барбара с горечью думала о том, как легко он отказался от нее и какой идиоткой она была все это время, считая, что он на ее стороне.

Очевидно, ему было недостаточно того, что она понижена в звании, обругана и оскорблена человеком, к которому они оба давно питали отвращение. Похоже, Линли и сам искал возможность как-то наказать ее. По мнению Барбары, он был трижды не прав, примкнув к обвинительной стороне. И она срочно нуждалась в союзнике, который согласился бы с ее точкой зрения.

Мчась по набережным Темзы в неплотном дневном потоке транспорта, она отлично представляла, где можно найти такого союзника. Он жил в Челси, и до его дома ей оставалось проехать чуть больше мили.

Саймон Сент-Джеймс был старинным другом Линли, его однокашником по Итону. К его услугам в качестве опытного судебно-медицинского эксперта регулярно прибегали адвокаты и прокуроры для выяснения тех или иных обстоятельств преступлений, больше полагаясь на научные доказательства, чем на показания очевидцев. В отличие от Линли Сент-Джеймс был человеком благоразумным и рассудительным. Он обладал способностью оценивать ситуацию объективно, непредубежденно и бесстрастно, отбрасывая в сторону личные чувства при разборе любого дела. Вот с кем Барбаре нужно было поговорить. Уж он-то сумеет растолковать, чем вызвана такая позиция Линли.

Поглощенная беспокойной мыслительной деятельностью, Барбара не учла того, что Сент-Джеймс может быть не один в своем доме, расположенном в Челси, на Чейни-роу. Однако тот факт, что его жена тоже находилась дома — работала в темной комнате наверху, рядом с его лабораторией, — не делал ситуацию и вполовину такой деликатной, как присутствие постоянной ассистентки Сент-Джеймса. И, поднимаясь по лестнице за Джозефом Коттером, тестем, домоправителем, поваром и главным доверенным лицом хозяина, Барбара не знала, что эта ассистентка как раз торчит в лаборатории.

Коттер сказал:

— Все трое еще трудятся, но пора бы им уже прерваться на ланч, и леди Хелен больше всех порадуется этому. Она не любит нарушать режим питания. И замужество не изменило ее привычек.

Барбара нерешительно остановилась на лестничной клетке второго этажа.

— Хелен тоже здесь?

— О да, — подтвердил Коттер и с улыбкой добавил: — Приятно осознавать, что некоторые вещи остаются неизменными.

— Проклятье, — пробурчала Барбара себе под нос.

Все дело было в том, что Хелен, графиня Ашертон, имевшая и собственный титул, была также женой Томаса Линли, который являлся второй половиной уравнения Ашертонов — законным графом Ашертоном со всеми полагающимися ему регалиями (хотя он не придавал этому особого значения). Барбара совсем не ожидала, что Сент-Джеймс и Дебора встретят ее, пребывающую в боевом запале, в компании с женой того, кто спровоцировал этот боевой запал. Она поняла, что ей лучше уйти.

Но не успела она придумать причину для поспешного отступления, как на площадке верхнего этажа появилась Хелен и, остановившись на пороге лаборатории, со смехом сказала через плечо:

— Ладно уж, так и быть. Я принесу новый рулон. Но если бы ты нашел время ознакомиться с техникой нынешнего десятилетия и заменил этот агрегат на нечто более современное, то нам вообще не понадобилась бы бумага для факса. Иногда бывает полезно вспоминать об окружающей реальности, Саймон.

Она начала спускаться по лестнице и тут же заметила стоявшую ниже этажом Барбару. Лицо Хелен осветилось улыбкой. Это было очаровательное лицо, не красивое в традиционном смысле, но спокойное и лучезарное, обрамленное ниспадающими каштановыми волосами.

— Господи, какая приятная неожиданность! Саймон, Дебора, у нас гостья, и теперь-то уж вам точно придется спуститься к ланчу. Как дела, Барбара? Почему вы так давно не заглядывали к нам?

Встреча стала неизбежной. Барбара кивком поблагодарила Коттера, который громогласно объявил, в основном для обитателей лаборатории:

— Тогда я поставлю на стол еще один прибор, — и начал спускаться обратно.

Поднявшись по лестнице, Барбара пожала протянутую Хелен руку. Рукопожатие сменилось обменом легкими поцелуями в щеку, и сердечная теплота приветствия сказала Барбаре, что Линли еще не успел сообщить жене о том, что случилось сегодня в Скотленд-Ярде.

— Потрясающая своевременность! — воскликнула Хелен. — Благодаря вашему приходу мне не придется сейчас таскаться по Кингс-роуд в поисках бумаги для факса. Я умираю от голода, но вы же знаете Саймона. Зачем прерывать работу ради такой мелочи, как еда, если можно поишачить пару лишних часов? Саймон, оторвись от микроскопа, будь любезен. Здесь есть кое-кто поинтереснее, чем соскобы с ногтей.

Барбара прошла за Хелен в лабораторию, где Сент-Джеймс скрупулезно оценивал улики, составлял отчеты и документы, а также собирал материалы для лекций в Королевском научном колледже, куда его недавно зачислили штатным лектором. Сегодня же он выступал в роли эксперта, поскольку, сгорбившись на стуле за одним из рабочих столов, выуживал из распечатанного конверта подлежащие экспертизе улики. Вышеупомянутые соскобы с ногтей, подумала Барбара.

Сент-Джеймс был не слишком привлекательным мужчиной. Тот смеющийся игрок в крикет, запечатленный на фотографии, давно превратился в инвалида с ногой, скованной протезом, затрудняющим его движения. Несомненным украшением его внешности служили волосы — он всегда носил их слишком длинными, испытывая глубочайшее равнодушие к веяниям моды, — и глаза, то серые, то голубые в зависимости от одежды, которая, впрочем, не поддавалась описанию. Когда Барбара вошла в лабораторию, Сент-Джеймс оторвался от микроскопа. Улыбка смягчила угловатые черты его лица.

— Привет, Барбара.

Он поднялся со стула и направился к Барбаре, крикнув по пути жене, что их навестила Хейверс. В дальнем конце лаборатории тут же распахнулась дверь. Жена Сент-Джеймса, одетая в обрезанные голубые джинсы и оливковую футболку, появилась на фоне ряда увеличенных фотографий, которые сушились на веревке, протянутой по всей длине темной комнаты, и роняли на застеленный резиновым покрытием пол водяные капли.

Барбара отметила, что Дебора выглядит прекрасно. Вернувшись к занятиям любимым искусством после угрюмого оплакивания череды выкидышей, омрачивших ее брачную жизнь, она, очевидно, находилась в полном согласии с собой. Приятно, что хоть кого-то жизнь вновь начала радовать.

Барбара сказала:

— Всем привет. Я случайно оказалась в вашем районе и… — Взглянув на запястье, она обнаружила, что в утренней спешке, собираясь в Ярд на встречу с Хильером, забыла надеть часы. Она опустила руку. — Честно говоря, я не думала о времени. Не знала, что уже время ланча. Извините.

— Но мы как раз собирались сделать перерыв, чтобы перекусить, — успокоил ее Сент-Джеймс — Вы можете составить нам компанию.

Хелен рассмеялась.

— «Как раз собирались»? Какая вопиющая казуистика! Последние полтора часа я умоляла о глотке сока, но так и не дождалась понимания.

Дебора рассеянно посмотрела на нее.

— А что, разве уже пора, Хелен?

— Ты такая же ненормальная, как Саймон, — сухо ответила Хелен.

— Так вы составите нам компанию? — уточнил Саймон, обращаясь к Барбаре.

— Я только что перекусила, — сказала она. — В Ярде.

Все ее слушатели поняли важность последней фразы. Барбара заметила это по сдержанной настороженности, отразившейся на их лицах.

— Значит, неизвестность закончилась, — констатировала Дебора, переливая химические реактивы из ванночек в большие пластиковые бутыли, вытащенные с полки под фотоувеличителем. — Вот почему вы заглянули к нам. Что случилось? Нет, пока ничего не объясняйте. Что-то мне подсказывает, что это лучше сделать за бокалом вина. Спускайтесь-ка все вниз. А я приберу тут немного и минут через десять присоединюсь к вам.

«Вниз» означало в кабинет Саймона, и именно туда он сопроводил Барбару и Хелен, хотя Барбара предпочла бы, чтобы прибраться в лаборатории осталась Хелен, а не Дебора. Она уже подумывала отвергнуть предположение о том, что ее визит как-то связан с делами в Ярде, но поняла, что голос наверняка выдаст ее. Сейчас ему решительно не хватало бодрости.

Возле окна, выходящего на Чейни-роу, стоял старинный сервировочный столик на колесиках. Пока Сент-Джеймс наливал им всем херес, Барбара успела рассмотреть большую часть той стены, где Дебора обычно устраивала постоянно обновляющиеся выставки своих фоторабот. К тому, что она сделала за последние девять месяцев, прибавилась новая серия снимков — максимально увеличенные полароидные портреты, сделанные в таких местах, как «Ковент-Гарден», «Линкольнз-инн», церковь Святого Ботульфа и рынок «Спитлфилдз».

Барбара взяла предложенный ей херес и, чтобы оттянуть время, кивнула на фотографии.

— Дебора собирается выставлять их?

— В декабре.

Сент-Джеймс передал рюмку Хелен. Она сбросила туфли и села в одно из стоящих возле камина кожаных кресел, поджав под себя стройные ножки. Барбара заметила, что Хелен не сводит с нее пристального взгляда. Она читала людские лица, как книги.

— Итак, что произошло? — спросил Сент-Джеймс, когда Барбара отошла к окну и уставилась на узкую улочку.

Вид из окна вряд ли заслуживал ее внимания: одинокое дерево, запаркованные машины да ряд домов, два из которых скрывались за строительными лесами. Барбаре вдруг стало жаль, что она не выбрала деятельность такого рода. Учитывая большой спрос на строительные услуги, начиная от реконструкции и реставрации зданий и кончая мытьем окон и сооружением лесов, ей была бы обеспечена постоянная работа, спокойная, безопасная и исключительно прибыльная.

— Барбара! — повторил Сент-Джеймс — Так вы узнали что-нибудь в Ярде нынче утром?

Она отвернулась от окна.

— Выговор с занесением в личное дело и понижение в звании.

Сент-Джеймс нахмурился.

— Значит, вы возвращаетесь в патрульные?

Это уже случалось с ней однажды, в какой-то другой жизни. Барбара сказала:

— Не совсем так, — и приступила к объяснениям, опуская отвратительные подробности монолога Хильера и вообще не упоминая о Линли.

Хелен сделала это за нее.

— А Томми уже знает? Вы виделись с ним, Барбара?

«Вот мы и дошли до сути», — мрачно подумала Барбара.

— В общем… Да, инспектор в курсе. Легкая вертикальная складка пролегла между бровей Хелен. Она поставила рюмку на столик рядом с креслом.

— Мне почему-то кажется, что произошло что-то плохое.

Барбару удивил ее собственный отклик на мягкое сочувствие в голосе Хелен. К горлу подступил комок. Именно так она могла бы отреагировать сегодня утром в кабинете Линли, когда, вернувшись от Уэбберли, он объявил, что уезжает на задание. Могла бы, если бы не была так потрясена, что потеряла дар речи. Ее ошеломило вовсе не то, что Линли получил какое-то задание, а то, кого он выбрал себе в напарники, обойдя ее вниманием. «Барбара, так будет лучше всего», — сказал он, доставая hj стола документы. А она, проглотив все возможные возражения, пристально смотрела на него, осознавая, что до сих пор, видимо, абсолютно не понимала этого человека.

— Похоже, его не удовлетворили результаты служебного расследования, — заключила Барбара свой рассказ. — Всего лишь понижение в звании. По-моему, он считает, что я слишком легко отделалась.

— Мне очень жаль, — сказала Хелен. — Должно быть, у вас сейчас такое чувство, будто вы потеряли лучшего друга.

Искренность ее сожаления обожгла слезами глаза Барбары. Меньше всего она ожидала найти сочувствие у Хелен. Это так тронуло ее, что она помимо воли продолжила сбивчивые пояснения:

— Просто его выбор пал… то есть он предпочел заменить меня на… — Она захлебнулась словами, и ее вновь захлестнула мучительная обида. — Такое ощущение, словно мне дали пощечину.

Разумеется, Линли всего лишь выбрал себе в напарники одного из свободных на данный момент полицейских. А то, что сам его выбор способен уязвить Барбару, его абсолютно не волновало.

Констебль Уинстон Нката хорошо зарекомендовал себя в расследовании двух лондонских преступлений, над которыми он работал вместе с Барбарой и Линли. И инспектор действовал вполне обоснованно, предоставляя Нкате возможность продемонстрировать свои таланты на специальном выездном задании, которыми прежде он занимался в паре с Барбарой. Но Линли не мог не замечать того, что в деловом отношении Барбара считала Нкату соперником, постоянно наступающим ей на пятки. Этот парень, бывший на восемь лет младше ее и на двенадцать лет младше самого инспектора, проявлял гораздо больше честолюбия, нежели Барбара и Линли, вместе взятые. Он был словно взведенная пружина, предугадывал любые распоряжения, прежде чем они были отданы, и исполнял их, можно сказать, одной левой. Барбара давно подозревала, что Нката выслуживается перед Линли, стараясь превзойти ее во всех отношениях, чтобы стать вместо нее напарником инспектора,

И Линли понимал это. Наверняка ведь понимал. Поэтому то, что он выбрал Нкату, казалось проявлением намеренной жестокости.

— А что, Томми сильно разошелся? — спросил Сент-Джеймс.

Но действиями Линли руководил не гнев, и при всех своих несчастьях Барбара не стала бы обвинять его в этом.

Тут к ним присоединилась Дебора, спросив: «Что случилось?» — и запечатлев нежный поцелуй на щеке мужа, когда подошла к нему, чтобы плеснуть себе немного хереса.

Историю повторили для нее. Барбара рассказывала, Сент-Джеймс добавлял подробности, а Хелен слушала в задумчивом молчании. Как и Линли, все здесь были в курсе того, что сержант Хейверс ослушалась приказа и угрожала оружием старшему по званию офицеру. В отличие от Линли, однако, они сумели взглянуть на эту ситуацию глазами самой Барбары и расценили ее поступок как неизбежный, прискорбный, но полностью оправданный и единственно возможный для женщины, которая действовала в экстремальных обстоятельствах.

Сент-Джеймс даже позволил себе сказать:

— Не расстраивайтесь, Барбара. Безусловно, Томми к вечеру одумается и поймет, что вы поступили правильно. Хотя чертовски скверно, что вам пришлось пройти через это.

Женщины тихо поддержали его.

Все это могло бы утешить Барбару. В конце концов, ради их сочувствия она и приехала сюда. Но оказалось, что их понимание еще больше усилило ее боль и обострило то ощущение предательства, которое в первую очередь и привело ее в Челси. Она сказала:

— По-видимому, все сводится к следующему: инспектору нужен такой напарник, на которого он может полностью положиться в работе.

И несмотря на последовавшие возражения от жены и друзей Линли, Барбара знала, что в данный момент она никоим образом не тянет на верного и покладистого напарника.

Глава 4

Разговаривая по телефону, Джулиан Бриттон точно представлял себе, чем там занимается его кузина, прижимая к уху телефонную трубку. Фоном ее реплик служило дробное постукивание, и этот стук поведал ему, что Саманта находится в старой, скудно освещенной кухне Бротон-мэнора, где рубит какие-то овощи, выращенные ею в дальней части одного из садов.

— Я не говорила, что не хочу выручить тебя, Джулиан. — Сопровождающий замечание Саманты перестук зазвучал вдруг с большей частотой и силой. — Я просто поинтересовалось, что случилось.

Ему не хотелось отвечать. Не хотелось рассказывать ей о том, что произошло, ведь Саманта никогда не скрывала своей антипатии к Николь Мейден.

Да и что он мог рассказать? Почти ничего. К тому времени как полицейские Бакстона попросили подкрепления, связавшись с Главным полицейским управлением Рипли, и получили оттуда две патрульные машины для обследования местности, в которой были обнаружены «сааб» Николь и старенький мотоцикл марки «Триумф», а объединенные силы Рипли и Бакстона пришли к очевидному выводу о необходимости подключить к поискам группу горноспасателей, — к этому времени одна пожилая дама, гулявшая поутру с собачкой, доковыляла до деревни Пик-Форест, постучалась в дверь и поведала историю о трупе, па который она натолкнулась на поляне среди Девяти Сестер. Полиция поехала прямо туда, а спасатели остались дожидаться их распоряжений в условленном месте. Но когда распоряжение поступило, оно звучало весьма зловеще: помощь спасателей уже не потребуется.

Джулиан знал все это, поскольку, будучи членом спасательной команды, прибыл к месту условленной встречи сразу, как только узнал об утреннем телефонном звонке, раздавшемся в Бротон-мэнор в его отсутствие и принятом Самантой. Он как раз стоял среди своих товарищей по команде и проверял походное снаряжение согласно зачитываемому их шефом потрепанному перечню, когда зазвонил мобильник и проверку снаряжения сначала прервали, а потом и вовсе отменили. Командир спасателей передал всем полученную информацию о старушке с собачкой, их утренней прогулке и трупе, обнаруженном в Девяти Сестрах.

Джулиан спешно вернулся в Мейден-холл, надеясь опередить полицию и первым сообщить Энди и Нэн новости. Ему хотелось успокоить их тем, что найден лишь неизвестный труп. Ничто не указывало на то, что это Николь.

Но когда он добрался туда, возле охотничьего домика уже стояла патрульная машина. Вбежав в дверь, он увидел, что Энди и Нэн сидят в углу гостиной, у стены, на которой ромбовидные стекла большого эркерного окна нарисовали радужные узоры. Вместе с Мейденами сидел констебль в форме. Лица обоих Мейденов были покрыты смертельной бледностью. Нэн привалилась к плечу Энди и вцепилась пальцами в рукав его клетчатой фланелевой рубашки. Энди неотрывно смотрел на кофейный с голик, отделявший их от констебля.

При появлении Джулиана все трое обернулись в его сторону. Констебль сказал:

— Извините, сэр. Будьте любезны, дайте мистеру и миссис Мейден несколько минут…

Джулиан понял, что констебль принял его за одного из постояльцев Мейден-холла. Нэн внесла ясность, представив его как жениха своей дочери.

— Они недавно обручились, — сказала она и махнула ему рукой. — Иди сюда, Джулиан.

Он опустился рядом с ней на диван. И теперь они втроем сидели как одна семья, которой они не успели стать и уже никогда не станут.

Констебль только что начал рассказывать тревожные новости. На вересковой пустоши нашли труп женщины, и есть вероятность, что это пропавшая дочь Мейденов. Констебль выразил сожаление по поводу того, что одному из них придется сопровождать его в Бакстон для опознания. — Давайте я поеду, — порывисто сказал Джулиан.

Казалось немыслимым подвергать такому жестокому испытанию кого-то из родителей Николь. Но еще более немыслимым ему казалось то, что тело Николь может опознать кто-то, кроме него самого — человека, любившего ее всем сердцем и пытавшегося изменить ее жизнь.

Констебль с сожалением сказал, что процедура требует присутствия родственника. Джулиан предложил Энди поехать вместе, но тот отказался. Кто-то должен остаться с Нэн, сказал он и добавил, повернувшись к жене: Я позвоню из Бакстона, если… если…

И он сдержал обещание. Правда, до его звонка прошло несколько часов, потому что тело еще надо было перевезти в больницу для оформления свидетельства о смерти. Но когда ему показали труп молодой женщины, он позвонил.

Вопреки ожиданиям Джулиана Нэн не потеряла сознания. Она только сказала: «О нет!» — сунула трубку Джулиану и выбежала из дома.

Джулиан перебросился с Энди парой слов, чтобы услышать от него то, что уже и так было понятно, а потом последовал за матерью Николь. Он нашел ее за Мейден-холлом, со стороны кухни. Нэн стояла на коленях возле грядок с пряной зеленью, выращиваемой Кристианом Луи. Набирая полные пригоршни влажной земли, она насыпала ее вокруг себя, словно хотела похоронить себя заживо.

— Нет, нет, нет, — твердила она, но глаза ее оставались сухими.

Джулиан попытался поднять ее на ноги, но Нэн вырвалась из его рук. Он и не подозревал, насколько сильна эта маленькая хрупкая женщина, и ему пришлось позвать на помощь. Из кухни прибежали две гриндлфордские кухарки. Всем вместе им удалось довести Нэн до дома и поднять по служебной лестнице. С их помощью Джулиан убедил ее выпить пару глотков бренди. И вот тогда она дала волю слезам.

— Я должна… — зарыдала она. — Мне нужно что-то сделать!

Последнее слово превратилось в ужасный вопль.

Джулиан понял, что здесь он бессилен. Нэн нуждалась во врачебной помощи. Он пошел к телефону, чтобы вызвать врача. Конечно, можно было бы поручить вызов гриндлфордской парочке, но решение позвонить доктору позволило ему выйти из спальни Нэн и Энди, которая вдруг показалась ему настолько тесной и душной, что он едва не задохнулся.

Поэтому он спустился на первый этаж и, завладев телефоном, вызвал доктора. А потом наконец позвонил в Бротон-мэнор и поговорил с кузиной.

Уместные или нет, но ее вопросы были вполне логичны. Прошлой ночью он так и не появился лома, о чем кузине, несомненно, стало известно благодаря тому необычному факту, что он не пришел завтракать. А сейчас день уже перевалил за середину. Джулиан попросил Саманту выполнить одну из его обязанностей. И естественно, ей захотелось узнать, чем вызвано такое странное и таинственное поведение.

Но ему не хотелось ничего объяснять. Сейчас он был просто не в состоянии сообщать ей о смерти Николь. Поэтому он сказал:

— Сэм, в Мейден-холле сложились чрезвычайные обстоятельства. Я должен помочь здесь. Так ты позаботишься о щенках?

— А какие именно обстоятельства?

— Сэм… Перестань. Неужели ты не можешь оказать мне маленькую услугу?

Его премированная гончая недавно ощенилась, и ей, так же как и ее потомству, требовался особый уход. На псарне надо было поддерживать постоянную температуру. Щенков нужно было взвешивать, а процесс их кормления записывать в журнал.

Сэм знала все эти обычные процедуры. Она частенько наблюдала за тем, как Джулиан работает на псарне, и даже иногда помогала ему. То есть он не просил ее сделать что-либо в принципе невыполнимое или даже хотя бы необычное и незнакомое. Однако стало ясно, что она не согласится оказать ему услугу, если он не объяснит, почему ему понадобилось обратиться к ней с просьбой.

Джулиан вынужден был сказать:

— Николь пропала. Ее родители в ужасном состоянии. Я должен поддержать их.

— Что значит «пропала»?

Тройной перестук ножа четко отделил слова друг от друга. Саманта, вероятно, трудилась за той деревянной доской, что покрывала разделочный стол, стоявший под единственным окошком в верхней части кухонной стены. Посередине эта толстая дубовая доска заметно истончилась благодаря стараниям многих поколений ножей, рубивших на ней овощи.

— Исчезла. Во вторник отправилась в поход и не вернулась вчера вечером, как обещала.

— Скорее всего, загуляла с кем-то, — объявила Саманта в своей обычной грубоватой манере. — Лето еще не закончилось. По холмам по-прежнему шляется множество туристов. И вообще, как она могла пропасть? Разве вы с ней не собирались встретиться?

— В том-то и дело, — сказал Джулиан. — Мы назначили встречу, а когда я зашел за ней, то ее не оказалось дома.

— Ну, это вполне в ее духе, — заметила Саманта.

После этих слов ему вдруг захотелось, чтобы кузина сейчас очутилась перед ним и он смог бы залепить ей пощечину по веснушчатой физиономии.

Должно быть, Саманта почувствовала, что он готов взорваться от ярости.

— Ладно, извини. Я позабочусь о них. Позабочусь. Какая собака?

— Пока щенки появились только у одной. У Касси.

— Все понятно. — Очередной перестук. — А что передать твоему отцу?

— Нет никакой необходимости что-то передавать ему. Меньше всего Джулиану хотелось направлять мысли

Джереми Бриттона в эту сторону.

— Насколько я понимаю, ты не вернешься к ланчу? — Вопрос, заданный весьма выразительным тоном, прозвучал почти как обвинение, в нем смешались чувства раздражения, разочарования и обиды. — Твой батюшка обязательно поинтересуется причиной твоего отсутствия, Джули.

— Скажи ему, что меня вызвали спасатели.

— Посреди ночи? Спасение заблудших в горах душ едва ли объясняет, почему тебя не было за утренним столом.

— Если его мучило похмелье — а ты сама знаешь, что это стало обычным делом, — то вряд ли он обратил внимание на мое отсутствие за завтраком. Если же к обеду он уже будет в состоянии замечать что-либо, то скажи ему, что горноспасатели вызвали меня сразу после завтрака.

— Интересно, как им это удалось, если тебя не было дома, когда они звонили?

— Господи, Саманта. Может, прекратишь занудствовать? Мне плевать, что ты скажешь ему: Только позаботься о собаках, хорошо?

Дробный перестук прекратился. Изменился и голос Саманты. Резкость уступила место приглушенному раскаянию и обиде.

— Я беспокоюсь только о том, чтобы у членов нашей семьи было все в порядке.

— Я знаю. Извини. Ты молодчина, просто не представляю, что бы мы без тебя делали. Один я точно не смог бы справиться со всем нашим хозяйством.

— Всегда рада помочь, чем могу.

«Ну так и помоги, не устраивая допросов с пристрастием», — подумал он, но сказал лишь:

— Собачий дневник лежит в верхнем ящике письменного стола. Того стола, что в кабинете, а не в библиотеке. Библиотечный стол уже давно продан на аукционе, — напомнила она.

На сей раз он получил скрытый намек: финансовое положение семьи Бриттонов весьма плачевно, так неужели Джулиан действительно хочет рискнуть будущим своего поместья, тратя силы и время на что угодно, кроме восстановления Бротон-мэнора?

— Да. Конечно. Как я мог забыть? — сказал Джулиан. — Будь поосторожнее с Касси. Она будет огрызаться, защищая своих малышей.

— Надеюсь, она уже успела достаточно хорошо узнать меня.

«А можно ли вообще хорошо узнать кого-то?» — спросил себя Джулиан, вешая трубку.

Вскоре приехал доктор. Он хотел дать Нэн Мейден снотворное, но она отказалась, ведь это означало бы, что первые, самые ужасные часы осознания утраты Энди проведет в одиночестве. Поэтому врач просто выписал ей рецепт, и одна из гриндлфордских кухарок тут же отправилась в ближайшую аптеку Хатерсейджа. Джулиан и вторая кухарка остались присматривать за делами Мейден-холла.

Присмотр этот в лучшем случае напоминал попытку склеить скотчем разбившуюся жизнь. Помимо желающих пообедать постояльцев в отель заглядывали и случайные туристы, узревшие на горной дороге рекламный щит ресторана и добросовестно вскарабкавшиеся по извилистой тропе в надежде получить приличную пищу. Официантки не имели никакого опыта в кулинарном деле, а горничным надо было убирать комнаты. Поэтому именно Джулиану пришлось помогать кухарке заниматься всем тем, чем обычно занимались Нэн и Энди: сэндвичами, супом, копченой лососиной, паштетом, салатами, десертом из свежих фруктов и так далее и тому подобное. Джулиану хватило пяти минут, чтобы понять, что ему это не по силам, но лишь когда он уронил блюдо с копченым лососем, у него возникла идея призвать на помощь Кристиана Луи, вместо того чтобы пытаться изображать капитана на этом терпящем бедствие корабле.

С прибытием Кристиана Луи кухня наполнилась потоком малопонятной французской скороговорки. Шеф-повар бесцеремонно выдворил всех из своего кулинарного царства.

Через четверть часа вернулся Энди Мейден. Его бледность заметно усилилась.

— Как Нэн? — спросил он Джулиана.

— Наверху, — ответил Джулиан. Он попытался прочесть ответ на лице Энди, но ему это не удалось, и он спросил: — Уже известны какие-то подробности?

Вместо ответа Энди направился к лестнице и начал тяжело подниматься по ступенькам. Джулиан последовал за ним.

Но отец Николь решительно прошел мимо супружеской спальни и скрылся в маленькой мансарде, которую он приспособил под свой кабинет, похожий на берлогу. Там он сел за старинный секретер красного дерева с многочисленными верхними ящичками и полочками. Опущенная им крышка секретера превратилась в рабочую поверхность. Из среднего отделения Энди вытащил какой-то свернутый лист бумаги, и в этот момент в комнату вошла Нэн.

Никому не удалось уговорить ее вымыться или переодеться, поэтому руки ее так и остались грязными, а на брюках виднелись темные земляные пятна. Ее волосы были взъерошены, словно она пыталась рвать их на себе.

— Что? — сказала она. — Расскажи мне, Энди. Что случилось?

Развернув свиток, Энди разгладил его на поверхности стола. Верхний край он прижал Библией, а нижний удерживал левой рукой.

— Энди! — вновь повторила Нэн. — Расскажи мне. Ну скажи же что-нибудь!

Энди достал стирательную резинку, бесформенную и потемневшую от сотен подчисток, и склонился над свитком. И только тут Джулиану удалось рассмотреть, что изображено на бумаге.

Там ветвилось генеалогическое древо. Наверху, над датой «1722 год», были напечатаны имена «Мейден» и «Ллевелин». От них шли ветви с именами «Эндрю», «Джозефина», «Марк» и «Филипп». К каждому из них прибавлялись имена супругов, а ниже — их отпрысков. Ветвь Эндрю и Нэнси Мейден продолжалась одной-единственной линией, хотя было оставлено местечко для мужа Николь, а отходящие вниз три маленьких отростка свидетельствовали о надеждах Энди на увеличение числа его потомков. Он прочистил горло. Казалось, он просто изучает разложенную перед ним генеалогию. Но возможно, он собирался с духом. И в следующее мгновение он решительно стер три ответвления, с излишним оптимизмом запасенные для будущего поколения. А после этого вооружился чертежным пером, обмакнул его в чернильницу и начал что-то писать под именем дочери. Нарисовал две аккуратные круглые скобки. Написал букву «у», поставил точку и вывел дату текущего года.

Нэн заплакала.

Джулиану вдруг стало нечем дышать.

— Проломлен череп, — наконец лаконично сказал Энди.


Инспектор Питер Ханкен, мягко выражаясь, не испытал никакого восторга, когда начальник полиции Бакстона сообщил ему, что Нью-Скотленд-Ярд послал к ним оперативную группу для оказания помощи в расследовании смертельных случаев на Колдер-мур. Как уроженец этого горного района, он испытывал врожденное недоверие ко всем чужакам, залетавшим сюда как с южных краев Пеннинских гор, так и из северных холмистых оленьих заповедников. А как старший сын уиксвортского горняка, он обладал антипатией к людям, чья общественная значимость напоминала ему, что он и сам мог бы достичь в жизни больших успехов. Таким образом, двух полицейских из Скотленд-Ярда он поджидал с чувством двойной враждебности.

Одним из них оказался детектив-инспектор Линли, загорелый и ладный молодой мужчина с такими светлыми волосами, словно их только-только обесцветили отбеливателем. Его отличала хорошо развитая, как у гребца, мускулатура и изысканное произношение воспитанника привилегированной школы. Одевался он явно в самых дорогих магазинах, и от него так и несло специфическим душком потомственного аристократа. Ханкен подивился, какого черта его занесло в полицию.

Вторым из приехавших был чернокожий детектив-констебль Уинстон Нката. Не уступая своему начальнику в росте, он обладал скорее изрядной гибкостью, чем мускульной силой. Лицо констебля пересекал длинный шрам, навеявший Ханкену воспоминание о мужских обрядах инициации, производимых с африканскими юнцами. Фактически, если забыть о его произношении, вобравшем в себя акценты обитателей южной части Лондона, где жили уроженцы Африки и Карибских островов, он был похож на туземного воина. А его самоуверенный вид свидетельствовал о том, что он вполне успешно прошел испытание огнем.

Независимо от его личных чувств, Ханкен не слишком обрадовался сообщению, что этой парочке будет оказана всяческая поддержка со стороны других специалистов Скотленд-Ярда. Если в Лондоне сомневались в его компетентности или компетентности его подчиненных, то он предпочел бы, чтобы ему прямо так и сказали. И не важно, что участие в расследовании двух дополнительных полицейских давало ему возможность высвободить время и собрать детские качели для Беллы, которой на следующей неделе исполнялось четыре года. В конце концов, он не просил своего шефа о помощи, и его не на шутку разозлило навязанное содействие.

Инспектор Линли в первые же тридцать секунд знакомства сумел оценить степень недовольства местного детектива, благодаря чему несколько вырос в его глазах. Ханкен даже простил ему принадлежность к высшему обществу. Линли сказал:

— Энди Мейден попросил нас о помощи, инспектор Ханкен. По этой причине мы и приехали. Ваш начальник, вероятно, сообщил вам, что отец убитой девушки работал в столичной полиции?

Начальник полиции, разумеется, сообщил это, но хотелось бы понять, как связывалась чья-то былая служба в лондонской полиции со способностью Ханкена без посторонней помощи разобраться в преступлении.

— Да, я в курсе, — сказал Ханкен. — Вы курите?

И он предложил столичным гостям пачку «Мальборо». Оба решительно отказались, причем чернокожий выглядел так, будто ему предложили стрихнин.

— Моим ребятам не особенно понравится, что Лондон будет стоять у них над душой.

— Надеюсь, они быстро привыкнут, — сказал Линли.

— Очень маловероятно.

Ханкен прикурил сигарету. Глубоко затянувшись, он наблюдал за приезжими офицерами сквозь выпущенное облачко дыма.

— Они будут выполнять ваши указания.

— Да. Как я и сказал.

Линли и его подчиненный переглянулись. Похоже, они понимали, что им придется действовать в лайковых перчатках. Однако они пока не знали, что ни лайковые, ни шелковые перчатки, ни даже латные рукавицы не изменят того, какой прием им будет оказан в полицейском участке Ханкена.

Линли вновь заговорил:

— Энди Мейден работал в нашем Особом отделе. Ваш шеф сообщил вам об этом?

Вот это новость! Легкая враждебность Ханкена к лондонским полицейским тут же переместилась на его начальника, который, по-видимому, намеренно утаил от него столь интересную информацию.

— Похоже, вы этого не знали, — заметил Линли и сухо добавил Нкате: — Местная политика, как я полагаю.

Детектив-констебль кивнул, всем своим видом выразив отвращение, и скрестил руки на груди. Хотя Ханкен, встретив чужаков в своем кабинете, предложил им обоим стулья, чернокожий полицейский предпочел остаться на ногах. Он топтался у окна, из которого открывался унылый вид на Силверлендс-стрит и футбольное поле. Этот местный стадион был окружен колючей проволокой. Невозможно было вообразить менее приятную перспективу.

Линли сказал Ханкену:

— Извините… Мне непонятно, зачем понадобилось скрывать информацию от офицера, ведущего следствие. Это какие-то игры властей. Когда-то со мной довольно часто поигрывали подобным образом.

Он предоставил коллеге все недостающие сведения. Энди Мейден работал тайным агентом: наркотики, организованная преступность и заказные убийства. За свою тридцатилетнюю и на редкость успешную службу он заслужил должное уважение.

— Поэтому Ярд чувствует себя в долгу перед ним, — закончил Линли. — И нас прислали сюда для исполнения этого долга. Мы предпочли бы работать вместе с вами, но если вас это не устраивает, то мы с Уинстоном будем стараться держаться от вас как можно дальше. Это ваше расследование и ваш участок. Мы отлично понимаем, что нас считают здесь чужаками.

Все это было высказано очень дружелюбно, и Ханкен почувствовал, что лед в его отношении к заезжему инспектору начал слегка подтаивать. Ему не особенно хотелось привечать эту парочку, но в здешних краях редко случались преступления, отягощенные двумя трупами, один из которых даже еще не опознан. Поэтому Ханкен понял, что только идиот стал бы отказываться от помощи двух опытных специалистов в расследовании сложного дела, тем более что упомянутые специалисты абсолютно ясно показали, что понимают, кто здесь будет раздавать приказы и поручения. Кроме того, его порадовала и заинтересовала новость о связи Энди Мейдена с Особым отделом. Он решил, что хорошенько обдумает ее на досуге.

Ханкен потушил сигарету в безупречно чистой пепельнице и сразу привычным жестом опустошил ее и тщательно протер салфеткой.

— Ладно, пойдемте со мной, — сказал он и провел лондонцев в комнату следственного отдела, где две сидевшие возле компьютера женщины в форме полицейских занимались исключительно досужей болтовней, а третий констебль записывал что-то на чайном столе, на котором Ханкен утром оставил аккуратно написанные задания.

Этот последний полицейский кивнул и вышел из комнаты, когда его шеф подошел к чайному столу вместе с офицерами Скотленд-Ярда. Чуть дальше на стене висела большая схема места преступления, а рядом были прикреплены две фотографии дочери Мейдена, живой и мертвой, несколько снимков второго трупа, до сих пор неопознанного, и ряд снимков с места убийства.

Пока Ханкен представлял лондонских коллег своим сотрудникам, Линли быстро нацепил очки для чтения.

— Что, компьютер по-прежнему не работает? — спросил Ханкен у одной из констеблей.

— Ясное дело, — лаконично ответила она.

— Вот дьявольское изобретение, — проворчал Ханкен.

Он обратил особое внимание лондонцев на схему местности возле Девяти Сестер. Показал место обнаружения трупа парня и очертил вторую зону к северо-востоку от каменного круга.

— Тут мы обнаружили девушку, — указал он. — В ста пятидесяти семи ярдах от березовой рощицы, где стоят эти каменные глыбы. Ей проломили голову обломком известняка.

— А что с парнем? — спросил Линли.

— Множественные ножевые ранения. Никакого оружия не обнаружено. Поиски отпечатков пальцев оказались безуспешными. Мои ребята продолжают прочесывать окрестности.

— Они что, устроились на той поляне на ночную стоянку?

— Не они, — уточнил Ханкен. — По словам родителей, девушка отправилась в Колдер-мур одна, что подтверждают улики, найденные на месте преступления. Внутри каменного круга, судя по всему, были разбросаны только ее вещи.

И он показал на снимки, подтверждающие его слова.

По мнению Ханкена, парню там не принадлежало ничего, кроме прикрывающей его наготу одежды. Так что, откуда бы он ни появился, он вряд ли собирался ночевать возле ее палатки под открытым небом.

— И при нем не обнаружили никаких документов? — спросил Линли. — Мой шеф упомянул, что никто из местных жителей не смог его опознать.

— Мы проверяем по базе данных номера мотоцикла марки «Триумф», который обнаружили за дорогой возле Спарроупита, рядом с машиной девушки. — Ханкен показал это место на подробной карте картографического управления, развернутой на письменном столе у стены, смежной с той, где стоял чайный стол. — Мы следим за мотоциклом с тех самых пор, как обнаружили тела, но никто пока не пришел забрать его. Скорее всего, он принадлежал тому парню. Как только наши компьютеры заработают…

— Говорят, что с минуты на минуту, — отозвалась с другого конца комнаты одна из его сотрудниц.

— Хорошо бы, — усмехнулся Ханкен. — Тогда мы наконец получим регистрационные данные.

— Но мотоцикл может быть и краденым, — пробормотал Нката.

— Тогда он тем более будет числиться в нашей базе. Ханкен выудил из пачки очередную сигарету и закурил. Одна из женщин простонала:

— Имей совесть, Пит. Мы же торчим тут целый день. Но Ханкен предпочел не услышать ее мольбу.

— Какая у вас сложилась версия на данный момент? — спросил Линли, закончив тщательный осмотр имевшихся фотографий.

Приподняв карту, инспектор вытащил из-под нее большой светло-желтый конверт. Внутри лежали копии анонимных посланий, найденных у ног убитого парня. Отложив одну копию в сторону, он сказал:

— Вот, взгляните еще на это, — и вручил конверт Линли.

Нката присоединился к своему начальнику, когда тот начал просматривать эти листы.

Каждое из восьми посланий было составлено из больших букв и слов, вырезанных из газет и журналов и наклеенных скотчем на листы белой бумаги. Содержание посланий не отличалось разнообразием. Первые гласили: «ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ УМЕРЕТЬ СКОРЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ». Далее тема развивалась: «ПРИЯТНО ЛИ ОСОЗНАВАТЬ, ЧТО ТВОИ ДНИ СОЧТЕНЫ?» И в заключение было дано предупреждение: «ОСТЕРЕГАЙСЯ ВСЕГО, НО КАК ТОЛЬКО ТЫ ЗАЗЕВАЕШЬСЯ, Я УБЬЮ ТЕБЯ. ТЕБЕ НЕКУДА БЕЖАТЬ, ОТ МЕНЯ НИГДЕ НЕ СКРОЕШЬСЯ».

Прочтя каждое из восьми посланий, Линли поднял голову и снял очки.

— Их обнаружили возле каждого из убитых?

— Нет, только внутри каменного круга. Около парня, но не у него самого.

— Эти угрозы могли быть адресованы кому угодно. Возможно, они не имеют никакого отношения к нашему делу.

Ханкен кивнул.

— Сначала я тоже так подумал. Однако их вытащили из большого конверта, также валявшегося на месте преступления. И на нем печатными буквами было написано карандашом: «Никки». Листки испачкались в крови. Кстати, вот откуда эти темные разводы: в этих местах наша копировальная машина зарегистрировала засохшую кровь.

— Есть отпечатки пальцев?

Ханкен пожал плечами.

— Лаборатория проводит экспертизу.

Линли кивнул и вновь обратился к письмам.

— Угроз в них хватает. Но адресованы ли они девушке? И если да, то почему?

— Ответив на этот вопрос, мы найдем мотив убийства.

— Вы полагаете, что парень как-то замешан в этом деле?

— Я думаю, что какой-то глупый молокосос просто оказался в неудачном месте в неудачное время. Он усложнил дело, но не более того.

Линли вложил письма в конверт и отдал его Ханкену со словами:

— Усложнил дело? В каком смысле?

— Из-за него преступнику понадобилось подкрепление. — Ханкен целый день оценивал место преступления, разглядывая фотографии и ища улики, и в результате составил приблизительный план развития событий. Он изложил свою версию: — Мы имеем дело с убийцей, хорошо знавшим наши края и выбранный девушкой маршрут. Но, прибыв к месту ее стоянки, он столкнулся с неожиданным препятствием: у девушки появился попутчик. А у него заготовлено только одно оружие…

— Исчезнувший нож, — вставил Нката.

— Точно. Поэтому у него было два варианта: либо как-то развести девушку и парня и прикончить их поодиночке…

— Либо позвать на подмогу подельника, — закончил Линли. — Такова ваша версия?

Ханкен подтвердил, что да. Возможно, второй убийца дожидался в машине. Возможно, преступник — или преступница — дошел вместе с подельником до Девяти Сестер. В любом случае, когда стало ясно, что на один-единственный нож, предназначенный для грязной работы, имеются две способные к сопротивлению жертвы, к делу подключился второй убийца. И в качестве второго оружия был выбран обломок известняка.

Линли еще раз взглянул на план места преступления.

— Но почему вы сочли, что основной жертвой была девушка, а не парень?

— Вот из-за этого.

Ханкен отдал ему последний листок бумаги, который он сначала отделил от остальных анонимных писем, дожидаясь возникновения такого вопроса. Это тоже была фотокопия. И она содержала очередную угрозу, правда написанную от руки. По листку змеилась строчка: «ЭТА СУЧКА ПОИМЕЛА СВОЁ», причем предпоследнее слово было подчеркнуто три раза.

— Эту записку нашли вместе с остальными? — спросил Линли.

— Нет, ее обнаружили в одежде убитой, — сказал Ханкен. — Она лежала в одном из карманов, аккуратно сложенная.

— Но зачем было оставлять анонимки с угрозами после совершения убийства? И зачем оставили эту записку?

— Наверное, чтобы предупредить еще кого-то. Такова обычно цель подобных посланий.

— Я допускаю такое в отношении записки, найденной в кармане. Но мне непонятно назначение этих вырезанных и наклеенных анонимок. Зачем понадобилось кому-то оставлять их там?

— Давайте представим, как могли разворачиваться события на месте преступления. Все вещи там разорваны и разбросаны. Кроме того, дело происходило в темноте. — Умолкнув на минутку, Ханкен потушил сигарету. — Возможно, среди всего этого бардака убийцы даже не заметили этих посланий. Совершили досадную оплошность.

В другом конце комнаты вдруг ожил компьютер.

— Ну наконец-то, — со вздохом сказала одна из сотрудниц и, быстро введя данные, замерла в ожидании ответа.

Ее соседка также активно занялась обработкой рабочих материалов и отчетов, представленных следственной группой.

Ханкен продолжил:

— Представим себе психологическое состояние убийцы, то есть главного убийцы. Он отслеживает путь нашей девушки до самого каменного круга, готовясь выполнить задуманное, и вдруг обнаруживает, что она не одна. Ему приходится идти за помощником, что слегка путает его планы. Девушке удается сбежать, и задача усложняется еще больше. Потом парень оказывает активное сопротивление, и место стоянки подвергается жуткому разорению. Все, что его волнует — то есть убийцу, а не нашего парня, — это устранение двух жертв. Поскольку дело движется не очень гладко, он меньше всего беспокоится о том, захватила ли с собой дочь Мейдена эти анонимки.

— Зачем она вообще взяла их в поход? — Как и его начальник, Нката вновь занялся изучением снимков с места преступления. — Хотела показать парню?

— Не найдено никаких свидетельств того, что она вообще знала этого парня, — сказал Ханкен. — Мы показали отцу девушки тело парня, но он не узнал его. Сказал, что никогда не видел его прежде, хотя ему знакомы ее друзья.

— А не могло быть так, что этот парень и убил ее? — спросил Линли. — А потом случайно сам подвергся нападению?

— Нет, если только наш патологоанатом не ошибся, определяя время смерти. Они оба умерли в пределах одного часа. Велика ли вероятность того, что два совершенно не связанных между собой убийства произошли во вторник в одном и том же месте и в один и тот же сентябрьский вечер?

— Однако на первый взгляд кажется, что именно так и случилось, — возразил Линли.

Продолжая выяснять обстоятельства дела, он спросил, далеко ли от Девяти Сестер находился автомобиль Николь Мейден, взяты ли отпечатки покрышек с того места и какие следы обуви обнаружены внутри каменного круга. Он также обратил внимание на почерневшее лицо парня и поинтересовался, что думает Ханкен по поводу этих ожогов.

Ханкен с ходу отвечал на все вопросы, используя карту и отчеты, уже сделанные по этому делу его сотрудниками. Из другого конца комнаты констебль Пегги Хаммер, чье лицо всегда напоминало Ханкену покрытую веснушками лопату, сказала:

— Пит, мы получили сведения. Вот он, есть в базе. Она вывела на принтер данные с экрана монитора.

— «Триумф»? — уточнил Ханкен. — Точно. Держите. Она передала ему распечатку.

Ханкен прочел имя и адрес владельца мотоцикла и внезапно понял, что подключение к делу лондонских сыщиков оборачивается неожиданной удачей. Поскольку компьютер выдал лондонский адрес, Ханкен сэкономит своих людей и время, если Линли или Нката разберутся с той ветвью следствия, что ведет в Лондон. В нынешние времена урезанного бюджета приходилось потуже затягивать пояса, а отправка сотрудника в командировку относилась к числу тех мероприятий, которые требовали утверждения затрат в длинной цепи инстанций, заканчивающейся практически в палате лордов. У Ханкена вечно не хватало времени на такую ерунду («Ради бога, только никаких чертовых бухгалтеров!»). А благодаря лондонским сыщикам бюрократической белибердой можно будет не заниматься.

— Мотоцикл зарегистрирован на имя Теренса Коула, — сообщил он.

Согласно имевшейся в Суонси адресной базе данных, собственник упомянутого мотоцикла, Теренс Коул, проживал в Шоредиче, береговом районе Лондона, на Чарт-стрит. И если один из детективов Скотленд-Ярда согласился бы разобраться с уходящей туда ниточкой, то Ханкен послал бы его обратно в Лондон, чтобы выяснить, нет ли у того, кто живет по этому адресу, сведений о неопознанном трупе, найденном в Девяти Сестрах. Линли взглянул на Нкату.

— Вам придется немедленно отправляться обратно, констебль, — сказал он. — А я останусь здесь. Мне нужно переговорить с Энди Мейденом.

Нката явно удивился.

— Неужели вам самому не хочется съездить в Лондон? На вашем месте я бы еще приплатил мне кругленькую сумму, чтобы я остался здесь.

Ханкен непонимающе поглядывал на приезжих. Он заметил, что Линли слегка порозовел. Это его удивило. До сих пор этот мужчина выглядел совершенно невозмутимым.

— Я думаю, Хелен вполне обойдется без меня пару дней, — сказал Линли.

— Новобрачных обычно не подвергают таким испытаниям, — возразил Нката и объяснил Ханкену: — Наш шеф женился всего три месяца назад. Практически у него только недавно закончился медовый месяц.

— Ну довольно, Уинстон, — сказал Линли.

— Так вы недавно женились! — Ханкен одобрительно кивнул. — Что ж, примите поздравления со столь радостным событием.

— Боюсь, это спорный вопрос, — туманно ответил Линли.


Он не ответил бы так сутки назад. Тогда он еще блаженствовал. Хотя начало семейной жизни проходило с многочисленными шероховатостями, которые им с Хелен приходилось сглаживать, приспосабливаясь к привычкам друг друга, они умудрялись как-то избегать острых моментов и улаживали все разногласия в ходе дискуссий, обсуждений и компромиссов. Так было до последней ситуации с Хейверс.

После их возвращения из свадебного путешествия Хелен хранила разумную сдержанность в отношении профессиональной деятельности Линли и лишь позволила себе заметить: «Томми, этому должно быть какое-то объяснение», — когда он вернулся домой после первого и единственного визита к Барбаре Хейверс и рассказал о фактах, вызвавших ее временное отстранение от должности. С тех пор Хелен ничего с ним не обсуждала и хотя сама разговаривала по телефону с Хейверс и другими заинтересованными лицами, но неизменно показывала, что ее преданность мужу остается вне сомнения. По крайней мере, так представлял себе Линли.

Вернувшись сегодня днем из лаборатории Сент-Джеймса, жена вывела его из этого заблуждения. Хелен вошла в комнату, когда он укладывал вещи перед поездкой в Дербишир и, запихнув в чемодан пару рубашек, искал старую непромокаемую куртку и туристские ботинки для походов по лесным тропам. Отступив от привычных для нее обходных путей приближения к деликатной теме, Хелен с ходу взяла быка за рога.

— Томми, почему ты предпочел взять с собой в командировку не Барбару Хейверс, а Уинстона Нкату?

Он сказал:

— Ага. Насколько я понимаю, ты поговорила с Барбарой, — на что Хелен ответила:

— Да, и она практически встала на твою защиту, хотя сердце у бедняжки совершенно разбито.

— Ты хочешь, чтобы мне тоже пришлось защищаться? — мягко спросил он. — Барбаре лучше тихо пересидеть какое-то время в Ярде. А поездка со мной в Дербишир не позволила бы ей сделать этого. И в отсутствие Барбары я, естественно, выбрал Уинстона.

— Но, Томми, она преклоняется перед тобой. Ой, только не смотри на меня так. Ты понимаешь, что я имею в виду. В ее глазах ты не можешь сделать ничего дурного.

Линли уложил последнюю рубашку, сунул между носками бритвенный прибор, закрыл чемодан и бросил на него куртку.

— Значит, ты теперь выступаешь как ее посредник? — небрежно уточнил он, поворачиваясь к жене.

— Будь добр, Томми, оставь свой снисходительный тон. Я терпеть его не могу.

Он вздохнул. Ему не хотелось спорить с Хелен, и у него промелькнула мысль о компромиссах, связанных с мирной семейной жизнью. Мы встречаемся с женщиной, сказал он себе, мы желаем ее, мы добиваемся ее и получаем ее. Но размышлял ли хоть один мужчина, охваченный жаром страсти и намеренный сделать матримониальное предложение, сможет ли он впоследствии ужиться с объектом своей страсти? Линли сомневался в этом.

— Хелен, — начал он, — учитывая выдвинутое против Барбары обвинение, просто чудо, что она вообще не потеряла работу. Уэбберли стеной встал на ее защиту, и бог знает что ему пришлось пообещать или на что согласиться ради того, чтобы ее оставили в Отделе уголовного розыска. В данный момент ей следует тихо благодарить свою счастливую судьбу за то, что ее не уволили. А вот чего ей не следует делать, так это лелеять обиду на меня и искать сочувствующих сторонников. И уж точно ей не следует настраивать против меня мою же собственную жену.

— Ничего подобного она не делала!

— Неужели?

— Она зашла повидать Саймона, а не меня. Она даже не знала, что я окажусь там. Увидев меня, она хотела развернуться и броситься наутек. Что наверняка и сделала бы, если бы я не помешала. Ей необходимо было с кем-то поговорить. Она чувствовала себя отвратительно и нуждалась в дружеском понимании, с каким ты обычно относился к ней. И мне очень хотелось бы узнать, почему ты перестал быть ее другом.

— Хелен, дружба тут ни при чем. О какой дружбе можно говорить, когда речь идет о невыполнении законных приказов? Барбара не выполнила приказ. И что еще хуже, нарушив его, едва не совершила убийство.

— Но ты ведь знаешь, что там случилось. Как же ты не понимаешь…

— Зато я очень хорошо понимаю пользу субординации.

— Она спасла жизнь человека!

— Не по чину ей было решать, грозит ли опасность чьей-то жизни.

Подойдя к нему, жена обхватила руками столбик в изножье их кровати.

— Мне непонятно, — сказала она. — Как ты можешь быть таким неумолимо суровым? Она была бы первым человеком, который простил бы тебе все, что угодно.

— В данных обстоятельствах я не стал бы рассчитывать на ее прощение. И ей не следовало рассчитывать на меня.

— Тебе ведь тоже приходилось обходить законы. Ты сам рассказывал мне.

— Ну, Хелен, не думаешь же ты, что можно закрыть глаза на попытку убийства? Это преступное дело. За которое, кстати, большинство людей отправляются в тюрьму.

— И по которому в данном случае ты решил выступить судьей, присяжными и палачом. Да, я понимаю.

— Неужели? — Линли начал злиться, и, конечно, ему следовало придержать язык. Странно, подумал он, что Хелен, как никто другой, умеет вывести его из себя. — Тогда пойми, пожалуйста, и еще кое-что. Дела Барбары Хейверс тебя абсолютно не касаются. Ее поведение в Эссексе, последующее расследование и любые пилюли, назначенные ей в результате анализа этого поведения, совершенно тебя не касаются. Если тебе не хватает в жизни проблем и ты ищешь выхода своей энергии, встав на путь поборницы справедливости, то подумай лучше о том, чтобы присоединиться ко мне. Честно говоря, я был бы признателен, если бы дома меня ждала поддержка, а не порицание.

Хелен заводилась так же быстро, как он, и так же умела выразить свое возмущение.

— Я не отношусь к такому типу женщин. И к такому типу жен. Если ты хотел жениться на подобострастной и льстивой…

— Это тавтология, — сказал он.

И вот этим кратким утверждением закончился их спор.

— Ты свинья! — выпалила Хелен и удалилась.

Закончив сборы, Линли пошел искать ее, чтобы проститься, но так и не нашел. Он мысленно помянул недобрым словом ее, себя и Барбару Хейверс за то, что она оказалась причиной его ссоры с Хелен. Но дорога в Дербишир дала ему время остыть и подумать, как часто он наносил противникам удар ниже пояса. И ему пришлось признать, что именно такой удар осложнил его отношения с Хелен.

Сейчас, стоя на тротуаре перед полицейским участком Бакстона вместе с Уинстоном Нкатой, Линли осознал, что у него есть шанс загладить вину перед женой. Нката наверняка рассчитывал, что инспектор назначит ему в помощь второго сотрудника для разъездов по Лондону, и оба они понимали, каким должен быть логичный выбор. Однако Линли вдруг обнаружил, что тянет время, обсуждая со своим подчиненным условия передачи ему «бентли» во временное пользование. Он пояснил Нкате, что они не вправе просить у полиции Бакстона дополнительную машину для поездки констебля до самого Лондона, и единственной имеющейся альтернативой, кроме «бентли», было возвращение в Лондон из Манчестера самолетом или поездом. Но, добравшись до аэропорта, надо еще удачно попасть на ближайший рейс, а ожидание и поездка на поезде чреваты многочисленными пересадками с одной линии на другую в бог знает скольких городках между Бакстоном и Лондоном, поэтому автомобиль, безусловно, достигнет цели быстрее.

Линли надеялся, что Нката более ловкий и аккуратный водитель, чем Барбара Хейверс, которая, последний раз пользуясь его машиной, благополучно врезалась в старый верстовой столб и покорежила переднюю подвеску. Он сообщил молодому коллеге, что ему следует вести «бентли» с такой осторожностью, словно у него в багажнике лежит взрывчатка. Нката усмехнулся.

— Неужели вы думаете, что я не знаю, как бережно надо обращаться с таким раритетным автомобилем?

— Я лишь предпочел бы, чтобы он вышел из общения с вами целым и невредимым.

Линли отключил защитную сигнализацию и передал напарнику брелок с ключами.

Нката кивнул головой в сторону полицейского участка.

— Думаете, он будет играть на нашей стороне? Или мы будем играть по его правилам?

— Рано загадывать. Он, конечно, не обрадовался нашему появлению, но на его месте я испытывал бы те же чувства. Надо будет действовать осторожно.

Линли глянул на часы. Стрелки подошли к пяти вечера. Вскрытие начали около полудня. Было бы удачно, если бы заключение о смерти уже подготовили и патологоанатом смог поделиться с ними предварительными выводами.

— Что вы думаете о его версии? — спросил Нката.

Он выудил из кармана куртки два леденца «Опал фрутс», к которым питал слабость. Внимательно изучив фантики, он выбрал один из фруктовых ароматов и предложил другую конфету Линли.

— Как Ханкен понимает это дело? — Линли развернул леденец. — По крайней мере, он охотно делится своими соображениями. Это хороший знак. Похоже, он умеет перестраиваться. Это тоже хорошо.

— Однако он какой-то нервный, — сказал Нката. — Такое впечатление, что его что-то разъедает.

— У всех у нас есть личные заботы, Уинни. И наша задача — не позволять им мешать работе.

Подхватив мысль Линли, Нката ловко ввернул решающий вопрос:

— Вы хотите, чтобы в городе я работал с кем-то на пару?

Линли опять уклонился.

— Вы можете попросить о помощи, если сочтете, что она потребуется.

— Мне самому выбрать напарника или у вас есть предложения по этому поводу?

Линли задумчиво посмотрел на констебля. Нката говорил таким небрежным тоном, что было трудно заподозрить его в чем-то более существенном, чем желание получить указания. И его желание было совершенно обоснованным, учитывая то, что Нката вполне мог вскоре вернуться в Дербишир, прихватив с собой кого-то для опознания второго тела. В таком случае кто-то в Лондоне должен был заняться прошлым Теренса Коула.

Вот он, удобный момент. Перед Линли открылась возможность принять решение, которое одобрит Хелен. Но он не воспользовался ею. Вместо этого он сказал:

— Не знаю, кто там сейчас свободен. Оставляю выбор за вами.


За время своих продолжительных визитов в Бротон-мзнор Саманта Мак-Каллин быстро усвоила, что ее дядя не отличается особой разборчивостью в вопросах выпивки. Он поглощал любой алкоголь, способный быстро лишить его связи с действительностью. Вроде бы больше всего он любил бомбейский джин, но в крайнем случае, когда ближайшие винные магазины были закрыты, не брезговал и другими крепкими напитками.

Насколько Саманта знала, ее дядюшка с завидным постоянством пил с ранней юности, с единственным кратковременным отклонением от выпивки к наркотикам на третьем десятке жизни. Согласно семейной легенде, когда-то Джереми Бриттон считался сияющей звездой рода Бриттонов. Но ранняя женитьба на подружке-хиппи с «богатым прошлым» (этот устаревший эвфемизм употребила, рассказывая о ней, мать Саманты) вызвала осуждение его отца. Тем не менее по законам первородства Джереми после смерти отца унаследовал Бротон-мэнор со всем его содержимым, и когда его сестра, мать Саманты, осознала, что она понапрасну всю жизнь вела себя как пай-девочка, пока Джереми развлекался с приятелями, глотая галлюциногены, это посеяло в ее душе семена разногласий с братом. Эти разногласия только углублялись в течение тех долгих лет, когда Джереми и его жена, стремительно произведя на свет трех детей, продолжали вести в Бротон-мэноре бесшабашную жизнь с выпивкой и наркотиками, а единственная сестра Джереми, Софи, живущая в Винчестере, нанимала частных сыщиков, периодически присылавших ей отчеты о распутной жизни ее братца, и читала эти отчеты, стеная, рыдая и скрежеща зубами.

«Кто-то же наконец должен вразумить его, прежде чем он разрушит всю нашу семейную историю! — восклицала она. — Учитывая его образ жизни, никому из наших наследников ничего не достанется».

Не то чтобы Софи Бриттон Мак-Каллин нуждалась в деньгах своего брата Джереми, которые он все равно уже давно промотал. По правде сказать, после преждевременной смерти трудоголика-мужа, обеспечившего ее постоянно растущим доходом, она просто купалась в деньгах.

Когда отец Саманты еще отличался крепким здоровьем и с утра до ночи пахал на ниве семейного предприятия, что могло бы свалить с ног иного смертного, Саманта не обращала внимания на материнские монологи, меняющиеся как по тону, так и по содержанию, однако вскоре Дугласу Мак-Каллину суждено было умереть ел рака простаты. Столкнувшись с жестокой реальностью человеческой смертности, его жена воспылала верой в важность семейных связей.

«Мне необходимо помириться с братом, — рыдала она в траурном облачении на поминках мужа с моим единственным кровным родственником. С моим братом. О, как же мне не хватает его!»

Судя по всему, Софи забыла, что у нее самой есть двое детей, не говоря уже об отпрысках брата, которые тоже сгодились бы в кровные родственники. Но она ухватилась за идею сближения с Джереми как за единственное утешение в постигшем ее горе.

И выражение ее горя вскоре достигло такого размаха, что казалось, будто Софи вознамерилась превзойти безутешную скорбь королевы Виктории по ее супругу принцу Альберту. Наконец Саманта поняла, что без ее решительных действий в Винчестере никогда не воцарится мир. Поэтому она отправилась в Дербишир за своим дядюшкой, уразумев из бессвязного телефонного разговора с ним, что он не сможет добраться на юг без посторонней помощи. Но по прибытии, увидев воочию его состояние, она убедилась, что, если он появится перед сестрой в таком виде, это только быстрее сведет в могилу саму Софи.

Кроме того, Саманта вдруг обнаружила, что ей хочется отдохнуть от общения с матушкой. Трагическая смерть мужа снабдила Софи большим запасом энергии, чем когда-либо прежде, и она пользовалась этим с удовольствием, о котором Саманта, слишком измученная материнскими стонами и жалобами, давно позабыла.

Саманта, конечно, любила отца и тоже оплакивала его. Но ей давно стало ясно, что главной любовью Дугласа Мак-Каллина было фамильное кондитерское предприятие, а не собственная семья, и его смерть воспринималась скорее как очередная сверхурочная работа, чем как окончательный уход. Он отдавал работе всю свою жизнь. Причем отдавал с преданностью человека, которому повезло в двадцать лет встретиться с единственной истинной любовью своей жизни.

А вот главной любовью Джереми стало спиртное. И в тот конкретный день его утро началось с сухого хереса. За ланчем он опустошил бутылку под названием «Кровь Юпитера», в которой Саманта, судя по цвету, распознала красное вино. После полудня Джереми продолжил возлияния, то и дело подзаправляясь джином с тоником. Саманта сочла поразительным, что он все еще держится на ногах.

Обычно он проводил дни в небольшой гостиной, где, задернув шторы и включив старенький восьмимиллиметровый проектор, пускался в бесконечные ностальгические блуждания по дорогам своей памяти. За те месяцы, что Саманта прожила в Бротон-мэноре, он как минимум трижды просмотрел всю любительскую фильмотеку семейной истории Бриттонов. И порядок просмотра оставался неизменным: сначала самый давний фильм, снятый одним из Бриттонов в 1924 году, и далее все в хронологическом порядке до того самого времени, когда Бриттоны окончательно потеряли интерес к запечатлению семейных деяний на пленке. Поэтому живописные сцены лисьей охоты, рыболовных вылазок, пикников и свадебных церемоний закончились практически в тот год, когда Джулиану исполнилось пятнадцать лет. По прикидкам Саманты, это как раз совпало со временем, когда Джереми Бриттон, свалившись с лошади, повредил три позвонка и начал добросовестно накачивать себя болеутоляющими средствами и горячительными напитками.

«Он угробит себя смесью пилюль с выпивкой, если мы не присмотрим за ним, — сказал ей Джулиан вскоре после ее приезда. — Сэм, ты поможешь мне? Если бы ты пожила у нас подольше, то я смог бы больше сил отдавать поместью. Возможно, даже начал бы претворять в жизнь давние планы… если, конечно, ты поможешь мне».

И после нескольких дней знакомства с кузеном Джулианом Саманта поняла, что готова на все. чтобы помочь ему. На все, что угодно.

Джереми Бриттон, очевидно, тоже понял это. Потому что в тот день, услышав, как она вернулась к вечеру из сада и протопала по двору, стряхивая с подоги в налипшую землю, он, как ни удивительно, прервал свое затворничество и явился на кухню, где она занималась подготовкой ужина,

— А-а, вот и ты, мой цветочек.

Он стоял, накренившись вперед, в той отрицающей законы гравитации позе, которая, похоже, стала второй натурой всех пьяниц. В руке у Джереми поблескивал неизменный стакан — от очередной порции джина с тоником остались лишь два кубика льда, прикрытые ломтиком лимона. К ужину он, как обычно, принарядился — ни дать ни взять настоящий сельский помещик. Несмотря на теплый летний вечер, он был облачен в твидовую куртку, галстук и толстые шерстяные панталоны, отысканные, вероятно, в гардеробе одного из предков. Быть может, он и выглядел чудаковатым, но тем не менее вполне соответствовал образу слегка подвыпившего и процветающего землевладельца.

Джереми расположился возле старинного стола с дубовой столешницей, где Саманта любила готовить. Погоняв льдинки по дну стакана, он выпил добытую из растаявших кубиков жидкость и с довольным видом поставил опустевший стакан рядом с большим кухонным ножом, который она взяла со стойки. Пару раз переведя взгляд с ножа на племянницу, он растянул губы в вялой, по-пьяному радостной улыбке.

— Где наш мальчик? — осведомился он любезным тоном, хотя у него получилось скорее «де наш малшик». Его серые глаза настолько выцвели, что радужные оболочки почти не проявлялись, а белки давно пожелтели, причем такой же оттенок постепенно приобретал и цвет его кожи. — Непонятно, с чего это сегодня Джули увиливает от работы. Кстати, по-моему, он даже не ночевал дома, наш милый Джули, и я не помню, чтобы его кружка стояла за завтраком.

За исключением кашеообразного «кружка стьяла за завтркм», Джереми высказался на редкость внятно и умолк, ожидая ответа на свое выступление.

Саманта принялась выкладывать из корзины собранные овощи. Положив возле раковины салат-латук, огурцы, пару зеленых перцев и головку цветной капусты, она начала мыть их под струей воды. Салату она уделила особое внимание, осматривая его, как заботливая мать младенца. Ведь ничто так не раздражает, как песок, оставшийся в салатных листьях.

— Что ж, — вздохнув, произнес Джереми, — полагаю, мы оба знаем, что происходит с Джули, верно, Сэм? «Врно, Шэм?» — Этот щенок видит не дальше собственного носа. Даже и не знаю, что нам с ним делать.

— Надеюсь, вы не принимали никаких таблеток, дядя Джереми? — спросила Саманта. — Если вы смешаете их с алкоголем, то может произойти несчастье.

— Я рожден дня несчастий, — провозгласил Джереми.

Это прозвучало как «нещасий», и Саманта попыталась определить, не заплетается ли его язык больше обычного, чтобы понять, каково его самочувствие. Было уже больше пяти часов вечера, и к этому времени он в любом случае не вязал бы лыка, но Джулиану сейчас только того и не хватало, чтобы привычное пьяное бормотание отца перешло в кому.

Продвинувшись бочком по краю кухонного стола, Джереми остановился рядом с Самантой около раковины.

— Ты симпатичная женщина, Сэмми, — сказал он. В его дыхании смешались все поглощенные им напитки. — Не думай, что из-за своего вечного пьянства я не замечаю, какая ты у нас красавица. В общем, надо лишь заставить нашего малыша Джули увидеть это. Тебе нет смысла выставлять напоказ ножки, если на них пялится только такой старикан, как я. Но имей в виду, я отношусь к этому зрелищу весьма одобрительно. Как приятно видеть, что по дому порхает симпатичное юное создание в обтягивающих шортиках…

— Это обычные летние шорты, — прервала его Саманта. — Я носила их, потому что было очень жарко, дядя Джереми. И вы тоже могли бы это почувствовать, если бы иногда выходили днем из дома. Кстати, эти шорты вовсе не обтягивающие.

— Я лишь хотел отвесить тебе комплимент, девочка, — возразил Джереми. — Пора бы тебе научиться принимать комплименты. И от кого же их лучше всего научиться принимать, как не от кровного дядюшки? Господи, пора бы тебе это знать, девочка. Кажется, я уже говорил это, да? — Он не стал ждать ответа. Наклонившись еще ближе, Джереми перешел на доверительный шепот. — А сейчас давай-ка подумаем, что нам делать с Джули.

«Шо нам делать с Жули».

— А что такое с Джулианом? — спросила Саманта. Ну понятно же, что с ним такое. Он трахается с девчонкой Мейденов, словно похотливый осел, с тех пор как ему стукнуло двадцать…

Саманта почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки.

— Перестаньте, дядя Джереми!

— Что «перестаньте, дядя Джереми»? Мы должны трезво взглянуть на факты, чтобы справиться с ними. И факт номер один заключается в том, что Джули готов с утра до ночи спариваться с этой овечкой из ущелья Пэдли. Или, вернее, всякий раз, когда она раздвигает для него ноги.

«Для пьяницы он на редкость наблюдателен», — подумала Саманта.

— Дядя Джереми, у меня нет никакого желания обсуждать сексуальную жизнь Джулиана. Это его дела, а не наши, — заявила она несколько более натянутым тоном, чем хотела.

— Ах-ах-ах, — воскликнул ее дядюшка. — Слишком непристойная тема для Сэмми Мак-Каллин? И почему это я тебе не верю, Сэм?

— Я не говорила, что она непристойна, — возразила Саманта. — Я сказала лишь, что это не наши дела. И так оно и есть. Поэтому я не желаю обсуждать их.

Не то чтобы ее смущала или пугала сексуальная тема. Вовсе нет. Она приобщилась к сексу при первой же возможности, еще в подростковом возрасте, когда, преодолев неловкость, лишилась девственности благодаря услужливости одного из приятелей ее брата. Но говорить о… о сексуальной жизни ее кузена… Нет, Саманта не желала обсуждать эту тему. Она просто не могла позволить себе обсуждать ее, чтобы не выдать своих чувств.

— Послушай, милая девочка, — сказал Джереми. — Я же вижу, как ты смотришь на него, и понимаю, чего ты хочешь. Пойми, я на твоей стороне. Черт побери, даже мой родовой девиз призывает меня поддерживать честь семейных связей. Неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы он приковал себя цепью к этой проститутке, когда рядом порхает такая прелестница, как ты, ожидая того дня, когда ее возлюбленный прозреет?

— Вы ошибаетесь, — возразила она, хотя вспыхнувшие маковым цветом щеки доказали, что она лжет. — Это верно, я люблю кузена Джулиана. Да разве можно его не любить? Он замечательный человек…

— Правильно. Такой он и есть. И ты действительно, — «дствитно», — думаешь, что девчонка Мейденов понимает, как хорош наш Джули? Да ничего подобного. Приезжая сюда, она лишь развлекается с ним, играет с игру «давай покувыркаемся в вереске, и трахни меня, если сможешь».

— Но, — твердо продолжила Саманта, пропуская мимо ушей его шуточки, — я не влюблена в него и даже представить его не могу в роли моего возлюбленного. Побойтесь бога, дядя Джереми, ведь мы с Джулианом двоюродные брат и сестра. И я люблю его как брата.

Джереми ненадолго замолчал. Воспользовавшись передышкой, Саманта отошла от него, захватив перцы и цветную капусту. Она положила капустную головку в деревянную миску и начала разделять ее на соцветия.

— А-ах. — протяжно вздохнул Джереми, но лукавый тон его голоса впервые навел Саманту на мысль о том, что он не настолько пьян, как изображает. — Он твой брат. Понятно. Еще бы не понять. Поэтому он и не может интересовать тебя ни в каком ином смысле. И с чего только мне пригрезилось… Ну ладно, не важно. Тогда дай твоему дядюшке Джери маленький совет.

— По поводу чего?

Достав с полки дуршлаг, она сложила в него нарезанную капусту и занялась очисткой зеленых перцев. — По поводу того, как исцелить его.

— От чего?

— От нее. От этой кошки. Кобылки. Телки. Выбирай, что пожелаешь.

«Шо пожелаш»,

— Джулиан не нуждается ни в каком исцелении, — резко сказала Саманта, не оставляя надежды сбить дядюшку с выбранного курса. — Он вполне самостоятельный человек, дядя Джереми.

— Вот уж вздор. Он все равно что марионетка, и мы оба знаем, кто дергает за ниточки. Она так охмурила его, что он ничего вокруг не видит.

— С трудом верится.

— Насчет труда это верно. Он так долго трудился над ней, что его мозги переместились в пенис.

— Дядя Джереми…

— Он думает лишь о том, как бы пососать ее тугие розовые соски. А когда он пронзает ее своим копьем и заставляет ее стонать, будто…

— Ну все, довольно! Саманта рубанула ножом по перцу, точно топором. — Вы высказались более чем понятно, дядя Джереми. А теперь я хотела бы спокойно заняться ужином.

Джереми вяло улыбнулся своей полупьяной улыбочкой.

— Ты предназначена для него, Сэмми. И знаешь это не хуже меня. — У него получилось: «Не хуж мя». — Так что же мы сделаем для того, чтобы это случилось?

Он вдруг взглянул на нее в упор, словно вовсе и не был пьян. Как там называлось мифологическое чудище, способное убить человека взглядом? Василиск, вспомнила Саманта. Сейчас ее дядя был похож на василиска.

— Не понимаю, о чем это вы толкуете, — сказала она и сама почувствовала, как неуверенно и испуганно звучит ее голос.

— Неужели не понимаешь?

Джереми улыбнулся и направился к выходу из кухни, причем шел он вовсе не как подвыпивший человек.

Саманта упорно продолжала резать перцы, пока его шаги раздавались на лестнице и пока она не услышала, как за ним защелкнулась кухонная дверь. Только тогда, с полным сознанием того, что она может гордиться собой, потому что не потеряла самообладания в данных обстоятельствах, девушка отложила нож в сторону. Ее руки легли на край разделочного стола. Нагнувшись к овощам, Саманта вдохнула их свежий запах и сосредоточилась на восстановительной мантре. «Любовь наполняет меня, охватывает все мое существо, пронизывает все мое тело. Любовь делает меня всесильной и цельной», мысленно повторяла она, пытаясь восстановить душевное спокойствие. Вообще-то покой она потеряла еще предыдущей ночью, когда поняла, какую ошибку совершила в связи с лунным затмением. Да и до этого ее душа пребывала в беспокойстве. Все ее спокойствие улетучилось уже довольно давно, как только до нее дошло, кем является Николь Мейден для ее кузена. Но Саманта приучила себя прибегать к помощи такого тайного заклинания и твердила его сейчас тихим шепотом, хотя любовь была последним чувством, которое она способна была испытывать в данный момент.

Она все еще пыталась медитировать, когда услышала собачий лай из псарни, расположившейся в переоборудованной конюшне с западной стороны от особняка. Оживленный лай и радостное повизгивание собак подсказали ей, что там появился Джулиан.

Саманта взглянула на часы. Обычно в это время он кормил взрослых гончих, наблюдал за поведением новорожденных и устраивал игровые занятия для подросших щенков, начинающих общаться между собой. Джулиан пробудет с ними как минимум еще час. У нее хватит времени, чтобы подготовиться.

Она размышляла о том, что скажет кузену. Размышляла о том, что он скажет ей. И естественно, размышляла о том, насколько серьезные отношения связывают его с Николь Мейден.

Николь не понравилась Саманте с первого взгляда. И неприязнь эта возникла вовсе не из чувства враждебности к более молодой женщине, способной отнять у нее привязанность Джулиана. Ей не понравилась сама Николь как таковая. Раздражали ее непринужденные манеры, говорящие о самоуверенности, совершенно неуместной у девушки с таким ужасным происхождением. Дочь владельца какой-то закусочной, выпускница обычной средней школы и студентка третьеразрядного университета, который от силы тянул на простецкий политехнический колледж, — как она смела с таким наглым видом расхаживать по залам Бротон-мэнора? Несмотря на обветшалость, они по-прежнему представляли неизбывную славу четырех столетий рода Бриттонов. Едва ли Николь Мейден могла даже мечтать о такой родословной.

Но подобные тонкости, похоже, ничуть не обескураживали ее. Она всегда вела себя так, словно даже не задумывалась о таких глупостях. А для этого у нее имелась одна-единственная веская причина — могущество, основанное на ее образцово-английской красоте, той, что называют «английской розой». Волосы Гиневры (хотя и крашеные, без сомнения), идеальная кожа и цвет лица, глаза, опушенные черными ресницами, точеная фигурка, изящные раковинки ушей… Природа одарила ее всеми преимуществами, какими только может обладать женщина. И пяти минут в ее обществе Саманте хватило для понимания того, что девица чертовски хороню знает об этом.

«Как здорово познакомиться наконец с одним из родственников Джулса, — доверительно сообщила она Саманте семь месяцев назад, в их первую встречу. — Я надеюсь, что мы станем лучшими подругами».

В середине семестра Николь приехала пронести каникулы с родителями. Утром, сразу по приезде она позвонила Джулиану, и в тот момент, когда он прижал трубку к уху, Саманта поняла, откуда и какой ветер дует. Но она не представляла, какой силой обладает этот ветер, пока не познакомилась с Николь.

Сияющая улыбка, искренний взгляд, громкий мелодичный смех, простодушный разговор… Хотя Николь сразу не понравилась Саманте, потребовалось еще несколько встреч, чтобы она полностью смогла оценить натуру возлюбленной ее кузена. Но новое понимание не принесло Саманте ничего, кроме досадной собственной неловкости во время их встреч. Ведь она увидела в Николь Мейден молодую женщину, исключительно довольную собой и предлагающую себя всему миру, нимало не беспокоясь о том, кем ее предложение будет принято. В ее мире отсутствовали сомнения, страхи, опасности и кризисы самосознания женщины, стремящейся найти своего избранника. Именно этим, вероятно, она и подогревала пылкость Джулиана Бриттона, заставляя его терзаться мучительными надеждами.

Не раз за время своего пребывания в Бротон-мэноре Саманта находила в поведении Джулиана доказательства того, как ловко Николь Мейден вертит мужчинами. Увлеченное сочинение тайных любовных посланий, секретные — избегающие чужих ушей — разговоры по телефону, затуманенные взгляды, слепо блуждающие по садовой ограде и мосту, ведущему за реку Уай, сидение в кабинете со склоненной на руки головой в размышлениях о грядущих свиданиях. Да, в такие моменты кузен Саманты мало чем отличался от наивной жертвы ловкой хищницы.

Однако у Саманты не было способа раскрыть истинную суть его возлюбленной. Оставалось лишь дожидаться того момента, когда его страсть сама изживет себя, завершившись женитьбой, которой он так отчаянно добивался, либо пожизненным разрывом их любовных взаимоотношений.

Признав, что это единственный выход, Саманта вынуждена была терпеть, хотя у нее это плохо получалось. Она постоянно боролась с искушением вдолбить правду в глупую голову кузена. То и дело ей приходилось смирять свои желания унизить эту красотку в любом аспекте, который Николь затрагивала с чрезвычайно важным видом. Но добродетельные усилия, направленные на сохранение самоконтроля, дорого обходились Саманте, Расплатой за них стали приступы гнева, возмущения, бессонница и издерганные нервы.

Дядя Джереми только усугублял ее страдания. По его милости Саманта ежедневно получала на закуску похотливые намеки и прямые оскорбления, неизменно затрагивающие любовную жизнь Джулиана. Если бы по прибытии в Бротон-мэнор она сразу не осознала, насколько необходима там ее помощь, и если бы ей не хотелось отдохнуть от беспрестанной демонстрации материнской скорби, то Саманта уже давно вернулась бы в Винчестер. Но она старалась как-то держаться и оставаться относительно спокойной, потому что живо представляла себе картины будущего: Джереми благополучно исцеляется от пьянства и воссоединяется с сестрой; Джулиан постепенно начинает понимать, сколь полезен вклад Саманты — еще не проявившийся во всей полноте — в его грядущее благополучие и осуществление его надежд на восстановление заброшенного родового поместья и превращение Бротон-мэнора в процветающий и приносящий доходы культурный центр.

— Сэм?

Она подняла голову. Пытаясь снять напряжение, оставленное разговором с дядей, она погрузилась в такую глубокую задумчивость, что даже не услышала, как его сын вошел в кухню.

— Разве ты не на псарне, Джулиан? — глупо спросила она.

— Отделался малой кровью, — объяснил он. — К сожалению, сейчас я не могу уделить им должного внимания.

— Я присмотрела за Касси. Ты хочешь, чтобы я…

— Она умерла.

— О боже! — вскрикнула Саманта. — Джулиан, не может быть! Я зашла к ней сразу после твое! о звонка. Она прекрасно себя чувствовала. Хорошо поела, а все ее щенки мирно посапывали. Я записала все как надо и оставила журнал на месте. Разве ты не заметил его? Я повесила его на крючок.

— Николь, — монотонно произнес он. — Сэм, она умерла. В районе Колдер-мур, недалеко от разбитого лагеря. Николь умерла.

Саманта смотрела на него, пока слово «умерла» звенело в воздухе. «Он не плачет, — подумала она, — Почему он не плачет?»

— Умерла, — повторила она, осторожно произнося это слово, как будто неверная интонация могла создать у него нежелательное впечатление.

Джулиан не сводил с нее глаз, а ей хотелось, чтобы он отвернулся. Хотелось, чтобы он все рассказал. Или закричал, зарыдал, в общем, выплеснул наружу то, что происходит в его душе, и тогда она смогла бы понять, как ей вести себя с ним. Но вот он сдвинулся с места и подошел к столу, где лежал нарезанный Самантой перец. Он остановился, разглядывая кусочки овощей с таким видом, словно узрел в них что-то удивительное. Потом взял нож и пристально осмотрел его. Наконец он с силой вдавил большой палец в острое лезвие.

— Джулиан! — вскрикнула Саманта. — Ты же порежешься!

Топкая струйка крови потекла по его коже.

— Я не знаю, как назвать то, что я чувствую, — сказал он.

Зато у Саманты вовсе не было такой проблемы.

Глава 5

Инспектор Питер Ханкен, очевидно, решил проявить милосердие к некурящему коллеге. Первые шаги на этом поприще были предприняты, когда они отъехали на «форде» от Бакстона к ущелью Пэдли. Ханкен открыл «бардачок» и вытащил оттуда пачку жевательной резинки без сахара. Видя, что он закладывает в рот мятную пластинку, Линли благословил его за готовность воздержаться от курения.

В полном молчании они ехали по трассе А-6, проходившей по долине реки У аи. Первые несколько миль дорога вилась вдоль спокойного речного русла, а потом слегка отклонялась на юго-восток. Лишь когда они миновали второй известняковый карьер, вклинившийся белым шрамом в зеленые склоны холмов, инспектор позволил себе начать разговор.

— Так значит, вы недавно женились? — с улыбкой произнес он.

Линли приготовился к грубоватым шуточкам, традиционно отпускаемым по такому случаю всем смельчакам, решившимся узаконить отношения с женщиной.

— Да. С тех пор минуло три месяца. Насколько я знаю, большинство голливудских браков распадается раньше.

— Чудесная пора. Начало семейной жизни. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Это ваш первый опыт?

В отношении женитьбы? Да. Мы оба впервые решились на этот шаг. Запоздалое начало. — Ну и тем лучше, — заметил Ханкен. Линли настороженно взглянул на своего спутника, размышляя, не отражается ли на его лице тревожная озабоченность по поводу бурного расставания с Хелен, вдохновляя Ханкена на насмешливый панегирик благословенному статусу семейного человека. Но выражение лица Ханкена свидетельствовало лишь о полном удовлетворении своей жизнью и избранницей.

— Мою благоверную зовут Кэтлин, — доверительно сообщил инспектор. — У нас уже трое ребятишек. Сара, Белла и Пи Джи,[14] то бишь Питер-младший, наш самый маленький наследник. Вот, взгляните. — Он раскрыл вынутый из кармана бумажник, где на видном месте красовалась семейная фотография: компания, сидевшая на больничной койке, состояла из двух девчушек, обнимавших голубой конверт с новорожденным, а их самих, в свою очередь, обнимали счастливые родители. — Семья в нашей жизни — самое главное. Но вы и сами довольно скоро придете к такому выводу. — Надеюсь.

Линли попытался представить себя и Хелен в окружении обаятельных отпрысков, но потерпел неудачу. Когда он пытался воскресить в памяти образ жены, то видел ее только побледневшей от гнева, какой она была сегодня утром, перед тем как покинула его.

Он беспокойно поерзал на сиденье. В данный момент ему не хотелось обсуждать женитьбу, и он мысленно проклял Нкату, опрометчиво затронувшего эту тему.

— Они великолепны, — похвалил он, возвращая бумажник Ханкену.

— Мальчонка — вылитый отец, — гордо произнес Ханкен. — Конечно, по этому снимку еще трудно уловить сходство. Но в реальной жизни оно уже проявилось.

— Славная компания.

К облегчению Линли, Ханкен счел это достаточным завершающим замечанием по семейной теме. Он вновь полностью сосредоточился на вождении. Его взгляд следил за дорогой с тем же пристальным вниманием, какое он уделял всему окружающему миру, и Линли без труда подметил эту характерную черту инспектора. В конце концов, все бумаги в его кабинете лежали аккуратными стопками, а такого порядка, как в подвластном ему следственном отделе, Линли еще не приходилось видеть. Да и одежда Ханкена наводила на мысль о том, будто он собирается сегодня позировать перед фотокамерой для журнала «Боевая тревога».

Они ехали повидаться с родителями погибшей девушки, только что закончив разговор с присланным из Министерства внутренних дел патологоанатомом, которая прибыла из Лондона для проведения посмертной экспертизы. Совещание с ней прошло в смежной с моргом комнате, где она меняла удобные кроссовки на туфли-лодочки, каблук одной из которых пыталась укрепить, колотя им по металлической табличке на двери.

Всем своим видом показывая, что женские каблуки — не говоря уже о дамской сумочке — явно придумали мужчины для полного порабощения женского пола, она с нескрываемой враждебностью взглянула на удобную обувь инспекторов и сказала:

— Я могу уделить вам десять минут. Полный отчет будет на вашем столе утром. Кстати, кто из вас Ханкен? Вы? Отлично. Я знаю, что вам нужно. Вам нужен нож с трехдюймовым лезвием. Вероятнее всего, складной карманный ножик, хотя, возможно, и небольшой кухонный нож. Ваш убийца — правша, причем достаточно сильный, даже очень сильный. С парнем закончили. Девушка скончалась от удара обломком камня, который вы привезли с места преступления. Три удара по голове. Противник также орудовал правой рукой.

— Один убийца? — спросил Ханкен.

Размышляя над его вопросом, патологоанатом сделала завершающий пятый удар каблуком по двери. Не церемонясь, она заявила, что трупы малоразговорчивы: они могут поведать только, как их лишили жизни, каким видом оружия пользовался убийца и правой или левой рукой нанесена смертельная рана. Судебная экспертиза волокон, волос, крови, слюны, кожи и тому подобного может дать более детальную и точную картину, но для ознакомления с ней им придется подождать лабораторного отчета. Невооруженным глазом нельзя разглядеть мельчайших деталей, и пока она рассказала им все, что выяснила на данный момент.

Бросив наконец туфлю на пол, она представилась как профессор Сью Майлз. Она была седовласой полной дамой с короткими пальцами и бюстом, напоминающим нос корабля. Но ее ноги, как отметил Линли, когда она скользнула в лодочки, были изящны, как у юной аристократки, впервые выехавшей в свет.

— Одна из ран на спине парня нанесена чем-то вроде стамески, — сказала она. — Этот удар расщепил край левой лопатки, и если вы найдете подобный инструмент, то мы сможем сравнить его с поврежденной костью.

— Но не эта рана убила его? — поинтересовался Ханкен.

— Бедняга истекал кровью. Это могло бы продолжаться какое-то время, но тут он получил второе ранение, в бедренную артерию — между прочим, она проходит через паховую область, — и это сразу прикончило его.

— А девушка? — спросил Линли.

— Череп раскололся, как скорлупа. Пробита задняя мозговая артерия.

— Что это, собственно, означает? — осторожно уточнил Ханкен.

— Эпидуральное кровоизлияние. Внутреннее кровотечение, сдавливание мозга. С такой раной она не прожила и часа.

— То есть, получается, она жила дольше, чем парень?

— Верно. Но она потеряла сознание сразу после удара.

— Может, мы все-таки имеем дело с двумя убийцами? — вздохнув, спросил Ханкен.

— Может, и так, — согласилась доктор Майлз.

— А есть свидетельства того, что парень защищался? — спросил Линли.

— Никаких, — ответила доктор Майлз.

Она уложила кроссовки в спортивную сумку и ловко закрыла молнию, прежде чем вновь уделить внимание полиции.

Ханкен попросил ее подтвердить время смерти. Доктор Майлз, прищурив глаза, спросила, какое время назвал их местный патологоанатом. От полутора до двух суток со времени обнаружения тел, сообщил ей Ханкен.

— Не буду спорить.

Она сгребла свою сумку, резко кивнула головой в знак прощания и направилась к выходу из больницы.

Сейчас, сидя в машине, Линли обдумывал имеющиеся в его распоряжении сведения: отсутствие вещей парня на палаточной стоянке, наличие на месте преступления анонимных писем с угрозами, длившийся около часа предсмертный обморок девушки и два убийства, совершенные разными способами.

Линли как раз размышлял над последней особенностью, когда Ханкен повернул налево и они устремились на север, к городку под названием Тайдсуэлл. На этой дороге они вновь пересекли реку Уай и миновали окружающие Миллерсдейл крутые скалы и густые леса, высившиеся за погруженной в ранние сумерки деревней. Сразу за последним домом Ханкен свернул на узкую дорогу, ведущую на северо-запад. Они быстро поднялись по крутому склону, оставив внизу лесную долину, и несколько минут ехали вдоль поросших вереском и утесником обширных пустошей, которые простирались до горизонта бесконечной чередой холмов.

— Колдер-мур, — сказал Ханкен. — Самые обширные пустоши в районе Белогорья. Они тянутся до самого Каслтона. — Умолкнув ненадолго, он подрулил к придорожной парковке и дал мотору отдохнуть. — Если бы она решила заночевать в окрестностях Черногорья, то на ее поиски пришлось бы все-таки вызывать спасательную команду. Туда уж точно не сподобилась бы выйти на прогулку — и заодно найти эти трупы — ни одна местная зануда с собачонкой. Но здесь, — он сделал широкий жест над приборной панелью, — вполне доступные места. Правда, тут тоже пришлось бы исходить много миль в поисках заблудших туристов, но, по крайней мере, их можно протопать на своих двоих. Нелегкая, замечу, прогулка и не такая уж безопасная. Но несравненно легче, чем на торфяных болотах, окружающих Киндер-Скаут. Если кого-то и задумали убить в нашем районе, то нам повезло, что убийство произошло именно здесь, на этих известняковых плато.

— И именно сюда отправилась Николь Мейден? — спросил Линли.

Из машины не просматривалось никаких тропинок. Девушка могла идти напрямик через заросли папоротника или черничника.

Ханкен опустит окно и выплюнул жевательную резинку. Подавшись в сторону Линли, он вновь со стуком открыл «бардачок» и выудил очередную пластинку.

— Она подъехала с другой стороны, к северо-западу отсюда. И поднялась к поляне Девяти Сестер, которая находится ближе к западной окраине пустошей. На той стороне гораздо больше интересных мест: могильные курганы, пещеры, живописные котловины и холмы. И главная достопримечательность — Девять Сестер.

— А вы сами из этих краев? — спросил Линли. Ханкен ответил не сразу. Казалось, он раздумывал, стоит ли вообще отвечать. Наконец, приняв решение, он коротко сказал:

— Из Уиксворта, — и поджал губы, явно не желая продолжать.

— Вам повезло, что вы живете в таких насыщенных историей местах. Хотелось бы мне сказать го же самое про себя.

— Зависит от того, какая история, — задумчиво произнес Ханкен и резко сменил тему. — Хотите взглянуть на то место?

Линли был достаточно сообразителен и понял, что оттого, как он встретит это предложение, но многом зависят их дальнейшие отношения с местным детективом. Правда заключалась в том, что ему действительно хотелось бы осмотреть места этих убийств. Вне зависимости от того, на каком этапе его подключали к тому или иному расследованию, в какой-то момент следствия он испытывал необходимость увидеть все своими глазами. И не потому, что не доверял профессионализму подручных детективов, а потому что только посредством личного осмотра всех возможных аспектов, связанных с. делом, он сам мог стать «соучастником» преступления. А когда ему удавалось стать «соучастником» преступления, он лучше всего выполнял свою работу. Фотографии, отчеты, вещественные доказательства имели, безусловно, большое значение. Но порой место, где произошло само убийство, скрывало свои тайны даже от самого проницательного сыщика. Именно ради этих тайн Линли и хотелось обычно самому побывать на месте убийства. Однако осмотр этого конкретного места убийства был чреват нарушением добрых отношений с инспектором Ханкеном, поскольку его подробный и обстоятельный отчет о проделанной работе не давал повода думать, что он мог упустить хоть какие-то детали.

Линли подумал, что лучше дождаться более подходящего случая, когда каждый из них начнет самостоятельно проверять разные версии этого дела. И тогда у него появится масса возможностей для осмотра мест убийства Николь Мейден и того парня.

— Вы со своими ребятами там отлично поработали, насколько я понял, — сказал Линли. — Не будем попусту тратить наше время, осматривая то, что вы уже сделали.

Ханкен вновь устремил на него задумчивый испытующий взгляд, энергично пережевывая жвачку.

— Мудрое решение, — кивнув, сказал он и включил зажигание.

Они лихо помчались в северном направлении вдоль восточного края пустошей. Проехав известный своими базарами городок Тайдсуэлл, они вскоре свернули на восток, постепенно оставляя позади ковры вереска, черничника и папоротника. Промелькнувшие за окнами отлогие склоны широкой долины только-только начали пестреть пожелтевшей листвой деревьев, напоминая о приближении осени, и вот уже машина опять повернула на север, достигнув перекрестка с впечатляющим указателем «Плейг-виллидж».[15]

Меньше чем через четверть часа они прибыли к Мейден-холлу, стоящему среди раскидистых лип и каштанов на склоне холма поблизости от ущелья Пэдли. Дорога шла по зеленой лесистой местности, прорезанной ручьем, который, выбравшись из леса, продолжал прокладывать свой извилистый путь между склонами известняковых холмов, поросших папоротником и луговыми травами. Внезапно на очередном лесистом участке они заметили боковую дорогу, резко поднимающуюся к Мейден-холлу. Извиваясь вверх по склону холма, она быстро сменилась посыпанной гравием подъездной аллеей, которая подходила прямо к островерхому каменному особнячку Викторианской эпохи и завершалась позади него на автомобильной стоянке.

Главный вход в этот отель теперь находился с задней стороны здания. Скромный указатель в виде стрелки с надписью «Регистрация» привел их к входу в бывший охотничий домик. В приемной находилась стойка администратора. В глубине виднелись двери комнаты отдыха, очевидно служившей в этом отеле гостиной. Комнату заново отделали дубовыми стенными панелями, отлично сочетавшимися с обоями в приглушенных кремово-коричневых тонах, и обставили мягкой мебелью, а под бар приспособили исходный главный вход в здание. Поскольку до традиционного аперитива оставалось еще много времени, то постояльцы пока не начали собираться в гостиной. Но Линли и Ханкену не пришлось скучать в одиночестве: не прошло и минуты, как из соседнего помещения, оказавшегося столовой, появилась пышнотелая особа с покрасневшими от рыданий глазами и носом и приветствовала их с немалым достоинством.

Она тихо сообщила им, что в отеле нет свободных номеров. А в связи с неожиданной смертью в семье владельцев столовая сегодня тоже не будет работать. Но она с удовольствием порекомендует джентльменам несколько ближайших ресторанов, где они найдут все, что им нужно.

Ханкен предъявил женщине полицейское удостоверение и представил Линли. Тогда женщина сказала:

— Вам, наверное, надо поговорить с Мейденами. Я схожу за ними.

Проскользнув мимо полицейских, она быстро миновала приемную и начала подниматься на второй этаж.

Линли, пройдясь по гостиной, подошел к одному из двух эркерных окон, через свинцовые рамы которых просачивался мягкий предвечерний свет. Из окон открывался вид на подъездную аллею, проходившую перед фасадом дома. За ней раскинулась лужайка, превратившаяся за прошедшие жаркие месяцы в свалявшуюся подстилку из пожухлой травы. Линли слышал, как нервно расхаживает за его спиной инспектор Ханкен, кружа по комнате. Шаги затихли, прошелестели какие-то журналы и вновь аккуратно легли на поверхность стола. Линли улыбнулся этим звукам. Его напарник, несомненно, занялся любимым делом — наводил порядок.

В охотничьем домике стояла полная тишина. Из открытых окон доносился птичий щебет it отдаленный гул самолетов. Но внутри было так же тихо, как в пустой церкви. Хлопнула наружная дверь, и кто-то с хрустом прошел по гравию. Спустя мгновение темноволосый человек в джинсах и трикотажной серой рубашке без рукавов проехал мимо окон на десятискоростном велосипеде. Он исчез за деревьями, там, где подъездная дорога начинала спускаться с холма.

Тогда к ним вышли Мейдены, Линли отвернулся от окна, услышав их приближение и официальное приветствие Ханкена:

— Мистер и миссис Мейден, пожалуйста, примите наши соболезнования.

Линли отметил, что годы отставки благоприятно отразились на внешности Энди Мейдена. Бывшему офицеру Особого отдела и его жене недавно перевалило за шестьдесят, но выглядели оба по крайней мере лет на десять моложе. Энди, на добрую голову возвышавшийся над своей женой, приобрел цветущий вид живущего на лоне природы человека: здоровый загар, плоский живот, мускулистая грудь — все это отлично согласовывалось с личностью, прославившейся в свое время хамелеонским умением сливаться с любой окружающей средой. В плане физического состояния жена от него не отставала. Она также была загорелой и подтянутой, словно много времени отдавала спортивным занятиям. Но сейчас оба они выглядели как люди, проведшие несколько бессонных ночей. Лицо Энди Мейдена покрывала трехдневная щетина, а его одежда измялась. Нэн осунулась, мешки под глазами приобрели багрянистый оттенок.

Мейдену удалось выдавить мучительную полуулыбку.

— Томми, спасибо, что ты приехал.

— Мне очень жаль, что это связано с такими обстоятельствами, — сказал Линли и, представившись жене Мейдена, добавил: — Энди, все ваши знакомые в Ярде просили передать искренние соболезнования

— Вы из Скотленд-Ярда? — озадаченно спросила Нэн Мейден.

Ее муж сказал:

— Погоди немного, милая.

Он жестом пригласил всех пройти в нишу за спиной Линли, где напротив друг друга стояли два диванчика, разделенные кофейным столиком с разложенными на нем номерами журнала «Кантри лайф». Энди с женой заняли один диванчик, а Линли сел напротив них. Ханкен, подвинув крутящееся кресло, устроился в горце стола, между Мейденами и Линли, слегка сдвинувшись от середины. Это действие намекало, что он будет неким связующим звеном всей компании. Но Линли заметил, что инспектор предусмотрительно сместил свое кресло в сторону нынешнего, а не бывшего представителя Скотленд-Ярда.

Если Энди Мейден и раскусил маневр Ханкена, то виду не подал. Выдвинувшись на край дивана, он пошире расставил ноги и, устало опустив руки, начал попеременно массировать их.

Жена обратила внимание на его занятие. Вытащив из кармана красный мячик, она передала его мужу и тихо спросила:

Еще не отошли? Может быть, вызвать врача? — Вы больны? — спросил Линли. Мейден сжал мячик правой рукой, поглядывая на разведенные пальцы левой.

— Кровообращение, — бросил он. — Ничего страшного.

— Пожалуйста, Энди, давай позвоним доктору, — попросила жена.

— Сейчас не это важно.

— Как ты можешь так говорить… — Глаза Нэн Мейден вдруг заблестели, — О боже. Как же я могла забыть?

Она опустила голову на плечо мужа и заплакала. Мейден грубовато обнял ее за плечи.

Линли бросил на Ханкена выразительный взгляд, молчаливо спрашивая: «Кто начнет, вы или я?» Кто бы ни начал, разговор все равно предстоял тяжелый.

В ответ Ханкен энергично кивнул головой. «Это ваша партия», — сообщил его кивок.

— Конечно, сейчас совсем неподходящее время терзать вас вопросами, напоминая о смерти дочери, — деликатно начал Линли. — Но в расследовании убийства — и вы, Энди, конечно, понимаете это — очень важно пройти по горячим следам.

При этих словах Нэн подняла голову. Она попыталась что-то сказать, не смогла и начала снова:

— Расследование убийства? О чем вы говорите?

Линли перевел взгляд с мужа на жену. Ханкен сделал то же самое. Потом они переглянулись, и Линли спросил Энди:

— Вы ведь видели тело? Вам рассказали, что произошло?

— Да, — признал Энди Мейден. — Мне рассказали. Ноя…

— Убийство? — в ужасе крикнула его жена. — О боже, Энди. Ты не говорил мне, что Николь убили!


Вторую половину дня Барбара Хейверс провела в Гринфорде, решив использовать остаток своего «отпуска по болезни» для визита к матери в Хоторн-лодж[16] — лечебницу с неудачным названием, где миссис Хейверс постоянно проживала последние десять месяцев. Подобно многим людям, которые, оказавшись в трудном положении, пытаются найти поддержку у других, Барбара сочла, что поездка к матери станет достойным возмещением за успешную вербовку сторонников среди друзей и близких инспектора Линли. К тому же сегодня она уже достаточно настрадалась, и ей хотелось как-то отвлечься.

Миссис Хейверс была великим мастером по изобретению спасительных уходов от реальной жизни, поскольку сама не часто возвращалась в нее. Барбара нашла мать в садике за домом, где она увлеченно складывала пазл. Крышка от коробки с игрой опиралась на банку из-под майонеза, заполненную разноцветным песком, красиво разделенным по цвету на пять перетекающих друг в друга уровней. Картинка на этой крышке изображала елейного мультяшного принца, прекрасно сложенного и демонстрирующего степень обожания, приличествующую ситуации: он надевал хрустальную туфельку с высоким каблучком на тонкую и почему-то лишенную пальчиков ножку Золушки, а две ее сводные сестры, толстые как коровы и надутые от злости, завистливо поглядывали на нее, получив вполне заслуженную отповедь.

Благодаря деликатной помощи сиделки и санитарки миссис Фло (так называли Флоренс Маджентри трое ее пожилых подопечных и их родственники) миссис Хейверс удалось успешно собрать фигурку Золушки, частично ее сводных сестер, пристроить в нужные места руку принца с хрустальной туфелькой, его мужественный торс и согнутую в колене левую ногу. Однако в тот момент, когда Барбара подошла к матери, та упорно пыталась посадить голову принца на плечи одной из сестер, а когда миссис Фло мягко направила ее руку к нужному месту, миссис Хейверс закричала: «Нет, нет, нет!» — и резко смешала всю собранную картинку, заодно перевернув банку с живописно уложенным песком и рассыпав его по столу.

Вмешательство Барбары не спасло ситуацию. Навещая приют, Барбара никогда не могла быть уверена, узнает ли ее мать, и сегодня в затуманенном сознании миссис Хейверс ее дочь предстала одной малоприятной особой, Либби О'Рурк, которую она со школьных лет считала искусительницей. Видимо, Либби О'Рурк в юности была женским воплощением Джорджи-Порджи,[17] и вина ее заключалась в том, что она поцеловалась с парнем, который считался кавалером миссис Хейверс. Этот наглый поступок вызвал у миссис Хейверс непреодолимую жажду мщения, и она начала разбрасывать картонные детали пазла и выкрикивать ругательства, расцвеченные такими языковыми перлами, каких Барбара и представить не могла в лексиконе матери, а под конец разрыдалась. В подобных ситуациях использовался особый подход: нужно было убедить мать уйти из сада, подняться в ее комнату и уговорить на достаточно долгий и внимательный просмотр семейного альбома, на страницах которого круглое курносое лицо Барбары мелькало так часто, что она просто не могла быть той самой противной Либби.

— Но у меня нет дочки — возразила миссис Хейверс скорее испуганным, чем озадаченным тоном, когда ей пришлось признать, что Либби О'Рурк, причинившая ей такие огорчения, не посмела бы оказаться в семейном альбоме. — Мамочка не разрешает мне заводить детей. У меня есть только куклы.

Барбара не знала, что на это ответить. Ум ее матери так часто совершал почти непредсказуемые и извилистые путешествия в прошлое, что она давно оставила тщетные попытки возращения миссис Хейверс в реальность при помощи каких-либо доводов. Поэтому, отложив альбом, она не стала больше возражать, аргументировать или взывать к разуму. Она просто взяла один из красочных туристских журналов, которые обожала просматривать ее мать, и провела полтора часа, сидя на кровати бок о бок с женщиной, забывшей даже о том, что она родила дочь, и разглядывая вместе с ней живописные пейзажи Таиланда, Австралии и Греции.

Именно во время этого просмотра сознание Барбары наконец пробило внутреннюю оборону и мысленный голос, ранее осуждавший действия Линли, начал вести спор с новым голосом, допускавшим, что ее собственные действия можно назвать непродуманными. В ее голове происходила своеобразная бессловесная дискуссия. Одна сторона настаивала, что инспектор Линли — отвратительный педант. Другая возражала, что, даже будучи педантом, он не заслуживает ее предательства. А она поступила как предатель. То, что она приехала в Челси и жаловалась на него его близким друзьям, трудно назвать поведением преданного друга. С другой стороны, он сам также предал Барбару. Присвоив себе право усилить меру ее официального наказания и отстранив ее от участия в новом деле под надуманным предлогом, что ей, мол, нужно ненадолго затаиться, он наглядно показал, на чью сторону он встал в ее борьбе за спасение профессиональной шкуры.

Вот такой жаркий спор бушевал в ее душе. Он начался, когда она, листая с матерью журналы, утешала больную яркими рассказами о счастливых временах, проведенных на Крите, в Микенах, Бангкоке и Перте. Он продолжался с неослабевающей силой, когда она уже под вечер ехала из Гриифорда обратно в Лондон. Даже включенная на полную громкость добрая старая запись группы «Флитвуд Мак» не смогла заглушить спорящих голосов в голове Барбары. Потому что всю поездку в пение Стиви Никс вплеталось меццо-сопрано совести Барбары, и эта нравоучительная кантата упорно отказывалась исчезнуть из ее головы.

«Он заслужил, заслужил, заслужил это!» — беззвучно кричал голос ее обиды.

«Но как ты сама при этом выглядела, моя милая?» — вопрошал голос ее совести.

Барбара все еще не нашла ответа на этот вопрос к тому моменту, когда прибыла на Стилс-роуд и ловко втиснула свою «мини» на парковочное место, только что покинутое автомобилем, едва вместившим женщину с тремя детьми, двумя собаками и чем-то похожим на виолончель

с ножками. Закрыв свою машину, она устало потащилась в сторону Итон-Виллас, смакуя чувство усталости, поскольку усталость предвещала сон, а сон предвещал угасание жаркого спора внутренних голосов.

Однако когда Барбара свернула за угол и подошла к желтому эдвардианскому дому, за которым находилось ее крошечное жилище, то услышала другие голоса. Новые, реальные голоса доносились с выложенной плитами площадки перед окнами квартиры цокольного этажа. И один из этих голосов — детский — окрасился оттенком ликующей радости, как только Барбара вошла в ярко-оранжевую калитку.

Барбара! Привет, привет! Мы с папой пускаем мыльные пузыри. Иди к нам и посмотри. Когда они попадают на свет, то сияют, как радуга. Ты видела такое, Барбара? Ну же, смотри, смотри!

Девочка и ее отец сидели на деревянной скамейке перед их квартирой, причем дочь была озарена последними лучами заходящего солнца, а отец скрывался в глубокой тени, прорезаемой огоньком его сигареты, похожим на светлячка. Отец нежно погладил дочку по голове и встал с присущей ему церемонностью.

— Вы к нам присоединитесь? — спросил у Барбары Таймулла Ажар.

— Да, да, да! — закричала девочка. — После пузырей мы будем смотреть по видику «Русалочку». А на угощение у нас есть глазированные яблоки. Правда, у нас их всего два, но я поделюсь с тобой. Мне все равно не съесть одной целое яблоко.

Девочка соскользнула со скамейки и вприпрыжку побежала по газону навстречу Барбаре, потряхивая трубочкой для пускания воздушных пузырей и оставляя за собой вереницу радужных шаров.

— «Русалочку», вот как? — задумчиво сказала Барбара. — Даже не знаю, Хадия. Мне никогда особенно не нравились диснеевские фильмы. Все эти парни в доспехах, вызволяющие из беды худосочных принцесс…

— Но этот-то про русалочку, — прервала ее Хадия.

— Отсюда и название. Ну да. Верно.

— И ее не сможет спасти никакой парень в доспехах, потому что он тяжелый и сразу утонет. И вообще никто ее там не спасает. Она сама спасает принца.

— С таким поворотом сюжета я, пожалуй, могу смириться.

— Ты, наверное, еще не видела этот фильм? Ну так сегодня сможешь увидеть. Только приходи к нам. — Хадия крутилась на месте, окружая себя кольцом воздушных пузырей. Ее длинные толстые косы взлетали за спиной, а стягивающие их серебряные ленты поблескивали словно стрекозы. — Эта русалочка просто прелесть. У нее золотые волосы.

— Видимо, они хорошо смотрятся на фоне ее чешуи.

— А на груди у нее две симпатичные маленькие ракушки.

Для наглядности Хадия приложила к своей плоской груди ладошки, сложенные в форме чашечек.

— А-а, для защиты стратегически важных мест, — понимающе кивнула Барбара.

— Разве ты не хочешь посмотреть кино вместе с нами? Ну пожалуйста. Не забывай, что у нас еще есть целых два глазиро-о-ованных я-я-яблока… — протянула она для убедительности.

— Хадия, — тихо сказал отец, — приглашение совсем не обязательно повторять дважды. — И добавил, обращаясь к Барбаре: — В общем, мы были бы очень рады, если бы вы зашли к нам.

Барбара обдумала его предложение. Вечер, проведенный с Хадией и ее отцом, предоставлял возможность развлечься по полной программе, и эта мысль пришлась ей по душе. Хорошо было бы посидеть в обнимку с ее маленькой подружкой, поваляться на мягких подушках, заложив руки за голову и болтая ногами в воздухе в такт музыке. Потом, когда Хадия отправится в кровать, можно будет еще пообщаться с отцом малышки. Таймулла Ажар тоже надеялся на такую приятную перспективу. Этот обычай сложился у них в последние месяцы вынужденного бездействия Барбары. А последние несколько недель они виделись особенно часто, и их разговоры постепенно вышли за пределы банальных или вежливых тем, обсуждаемых малознакомыми людьми, и стали напоминать задушевные беседы двух личностей, испытывающих друг к другу симпатию.

Однако в этом-то и заключалось препятствие. Дружеское общение предполагало, что Барбаре придется рассказать о встречах с Хильером и Линли. Придется сообщить правду о своем понижении в звании и о том, что ее заменили человеком, в котором она видела конкурента. А поскольку восьмилетняя дочь Ажара и была тем самым ребенком, чью жизнь Барбара спасла в Северном море, предприняв отчаянные, импульсивные действия — действия, которые она умудрялась скрывать от Ажара все три месяца, прошедших после той злополучной погони за катером, — то Ажар мог почувствовать себя ответственным за крушение ее карьеры, а это было совсем ни к чему.

— Хадия, — сказал Таймулла Ажар, заметив молчаливую задумчивость Барбары, — я думаю, что на сегодня хватит мыльных пузырей. Отнеси-ка это в комнату и подожди меня дома, пожалуйста.

Хадия нахмурила лобик и огорченно заморгала.

— Но, папуля, а как же маленькая русалочка?

— Мы посмотрим ее, как и собирались, Хадия. А пока отнеси пузыри в свою комнату.

Девочка бросила на Барбару умоляющий взгляд.

— Больше половины глазированного яблока, — сказала она, — если ты захочешь, Барбара.

— Хадия!

Она лукаво улыбнулась и убежала в дом.

Вытащив из нагрудного кармана безупречно чистой белой рубашки пачку сигарет, Ажар предложил ее Барбаре. Она с благодарностью взяла сигарету и прикурила от его зажигалки. Он молча наблюдал за Барбарой, пока она сама не выдержала и не заговорила:

— Я выжата как лимон, Ажар. Пожалуй, сегодня мне придется отказаться от вашего приглашения. Но тем не менее спасибо. Передайте дочери, что в другой раз я с удовольствием посмотрю с ней какой-нибудь фильм. Будем надеяться, что его героиня Fie окажется похожей на карандаш с силиконовой грудью.

Ажар не сводил с нее внимательного взгляда. Он изучал ее с той дотошностью, с какой иные покупатели изучают в супермаркете этикетки на консервных банках. Барбаре мучительно захотелось отвести глаза, но она сумела выдержать его взгляд. Он сказал:

— Сегодня вы, должно быть, вернулись к работе.

— Почему вы так…

— Судя по одежде. Значит, ваша… — он замялся, подыскивая наиболее деликатное определение, — ваша ситуация в Скотленд-Ярде разрешилась, Барбара?

Лгать не имело смысла. Хотя ей удалось скрыть от него истинную причину ее рабочих неприятностей, он знал, что она торчала дома из-за вынужденного отпуска, связанного с дисциплинарным разбирательством. С завтрашнего дня ей вновь придется каждое утро вытаскивать себя из кровати и тащиться в Ярд, поэтому рано или поздно он заметит, что она больше не разгуливает по утрам в Риджентс-парке, подкармливая прожорливых уток.

— Да, сегодня все разрешилось, — признала Барбара и так глубоко затянулась сигаретой, что ей пришлось отвернуться, чтобы выдохнуть дым в сторону, а заодно и отвести глаза.

— Правда? Но зачем я спрашиваю? На вас форменная одежда, значит, все закончилось хорошо.

— Верно. — Улыбка у нее получилась далеко не искренняя. — Все закончилось. Полностью. У меня по-прежнему есть доходное занятие все в той же полиции, и мой пенсионный фонд продолжает расти.

Она потеряла лишь доверие единственного важного для нее человека в Скотленд-Ярде, но это не стоило упоминания. Барбара даже не представляла, когда сможет заговорить об этом.

— Это хорошо, — сказал Ажар.

— Верно. Это замечательно.

— Я рад, что та история в Эссексе не повредила вашей работе в Лондоне.

И опять ей пришлось выдержать пристальный и прямой взгляд его темных глаз, блестящих, как шоколадное драже, на фоне коричневато-ореховой кожи, поразительно гладкой для тридцатипятилетнего мужчины.

— Ну, в общем, да, — сказала она. — Все разрешилось просто великолепно.

Кивнув, он наконец отвел от нее глаза и взглянул на выцветшее вечернее небо. Свет лондонских огней позволяет увидеть лишь самые яркие звезды. И даже их сияние с трудом прорывается сквозь покрывало грязно-серого смога, который не в силах рассеять надвигающаяся тьма.

— В детстве меня лучше всего успокаивала ночная тишина, — тихо произнес Ажар. — В Пакистане наша семья отходила ко сну но старым традициям: мужчины и женщины спали в разных комнатах. Поэтому по ночам, лежа рядом с отцом, братом и дядюшками, я всегда чувствовал себя в полной безопасности под их надежной защитой. Повзрослев и приехав в Англию, я забыл о том ощущении. То, что успокаивало меня в прошлом, стало, напротив, смущать меня. Я вдруг осознал, что вспоминаю лишь звуки похрапывания отца и дядюшек да запахи, исходящие от пускающего ветры брата, Постепенно привыкнув к личной спальне, я подумал, что мне повезло наконец отделаться от их соседства и теперь я мету проводить ночи либо в одиночестве, либо в приятной компании. И до сих пор меня это только радовало. Но сейчас я вдруг понял, что мне хочется вернуть тот старый обычай, когда любое, самое тяжкое бремя или скрытую в душе тайну не приходилось нести или терпеть в одиночестве, по крайней мере ночью. Его слова звучали так утешительно, что Барбаре вдруг захотелось ухватиться за его приглашение и найти в разговоре с ним желанное успокоение. Но она взяла себя в руки и сказала:

— Видимо, в Пакистане не готовят детей к жизни в реальном мире.

— А каков он, этот реальный мир?

— Тот, что постоянно напоминает нам: мы все одиноки.

— И вы верите, что это правда, Барбара?

— Я не просто верю. Я это знаю. Мы проводим дни, пытаясь сбежать от ночных дум. Мы работаем, развлекаемся, занимаем себя разными делами. Но потом вновь приходит время сна, и от этого никуда не деться. Даже если мы делим с кем-то постель, их способность сладко спать, когда мы мучаемся от бессонницы, достаточно ясно говорит нам, что каждый из нас сам по себе.

— Так подсказывает вам философия пли жизненный опыт?

— Ни то ни другое, — сказала Барбара. — Просто такова жизнь.

— Но жизнь можно изменить, — возразил Ажар.

Последнее замечание тревожным набатом взорвалось в голове Барбары и быстро затихло. Если бы это возражение исходило от любого другого мужчины, то его можно было бы истолковать как приглашение к дальнейшему разговору. Но Барбара давным-давно поняла, что она не из тех красоток, с которыми любят поболтать парни. И даже если ей случалось порой выглядеть привлекательно, то сейчас был явно не тот случай. Сумеречное рандеву с коротышкой в мятом льняном костюме, придававшем ей сходство с бесполой поганкой, едва ли возбудило бы даже самого непритязательного кавалера. Поэтому она лишь сказала:

— Ну что ж, бывает и так, — и, бросив сигарету на землю, придавила ее носком туфли. — В общем, приятного вам вечера. Развлекайтесь вместе с русалочкой. И спасибо за сигаретку. Мне ее как раз не хватало.

— Всем чего-то не хватает.

Ажар вновь полез в нагрудный карман. Барбара подумала, что в ответ на ее благодарность он собирается предложить очередную сигарету. Но вместо этого он протянул ей сложенный листок бумаги.

— Сюда заходил сегодня один джентльмен, искал вас. Потом попросил меня обязательно передать вам эту записку. Сказал, что сначала хотел оставить ее в дверной щели, но побоялся, что она пропадет.

— Джентльмен?

Барбара знала только одного мужчину, к которому незнакомый с ним человек мог бы автоматически применить это слово. Она взяла записку, почти не надеясь на такое чудо. И оказалась права, поскольку почерк на листке бумаги, вырванном из блокнота на пружинках, принадлежал вовсе не Линли. Барбара внимательно прочла восемь слов: «Позвони мне на пейджер, как только получишь записку». Далее следовал номер пейджера. Подписи не было.

Барбара вновь сложила записку. При этом она заметила то, что было написано на наружной стороне и что, вероятно, уже увидел и истолковал по-своему Ажар, прежде чем вручил ей послание. На внешней стороне листка крупными печатными буквами было написано: «ДК Хейверс». «К» в данной аббревиатуре означало «констебль». Вот это-то Ажар и понял.

Она встретила его взгляд.

— Похоже, меня опять подключили к делу, — бодро сказала она со всей возможной искренностью. — Спасибо вам, Ажар. Тот парень не сказал, где он будет дожидаться звонка?

Ажар отрицательно качнул головой.

— Он просил только обязательно передать записку вам в руки.

— Ладно. Спасибо.

Она кивнула ему на прощание и, развернувшись, пошла в сторону своего дома.

Ажар поспешно окликнул ее по имени, но, когда она остановилась и оглянулась, он старательно изучал мостовую.

— Не могли бы вы рассказать мне…

Его голос сошел на нет. Он вновь поднял на нее глаза, что, казалось, стоило ему немалых усилий.

— Что рассказать? — как можно спокойнее спросила Барбара, старясь не обращать внимания на холодок, пробежавший по спине.

— Рассказать… как чувствует себя ваша мать, — закончил Ажар.

— Мама? Ну, в общем… Она ужасно расстраивается, когда пазлы не складываются в картинку, а в остальном, по-моему, у нее все в порядке.

Он улыбнулся.

— Что ж, это приятная новость.

И, тихо пожелав ей доброй ночи, ушел в свой дом.

Барбара направилась к своему обиталищу, маленькому коттеджу, прятавшемуся в глубине дворового садика. Увитый ветвями белой акации, он ненамного отличался от отдельного сарая со всеми удобствами. Войдя в дом, Барбара тут же скинула с себя жакет, бросила нитку фальшивого жемчуга на стол, служивший иногда также гладильной доской, и прошла к телефону. На автоответчике не было никаких сообщений. Неудивительно. Она набрала номер пейджера, добавила свой собственный номер и стала ждать.

Спустя пять минут раздался телефонный звонок. Она заставила себя подождать и взяла трубку только после четырех сдвоенных сигналов. Нет никаких причин для отчаяния, решила она.

Звонил ей, как оказалось, Уинстон Нката, и ее спина мгновенно выпрямилась, когда она услышала безошибочно узнаваемые мелодические интонации голоса, в котором смешались акценты выходцев из Ямайки и Сьерра-Леоне. Нката сказал, что находится неподалеку, за углом на Фарм-роуд, в баре «Сенной таверны», где доедает баранину с соусом карри и рисом. Далее Нката заметил:

— Еда тут, конечно, совсем не та, что мама предложила бы любимому сыночку, но все же лучше фаст-фуда из «Макдоналдса», хоть и не намного. — Сообщив, что он уже собирался вернуться к ее дому, Нката уточнил: — Зайду к тебе минут через пять, — и отсоединился прежде, чем Барбара успела сказать, что меньше всего хотела бы лицезреть его дурацкую физиономию.

Положив трубку, Барбара выругалась себе под нос и пошла к холодильнику за подкормкой.

Пять минут затянулись до десяти, десять переросли в четверть часа, а Нката все не появлялся.

«Вот зараза, — подумала Барбара. — Хороши шуточки!»

Она зашла в ванную комнату и включила душ.


Линли быстро подавил удивление, вызванное скрытностью Энди Мейдена, утаившего от жены, что их дочь стала жертвой преступления. Учитывая, что пустошь Колдер-мур находилась в районе, где происходило множество несчастных случаев, бывший коллега Линли по непонятной причине позволил своей жене пребывать в заблуждении, что их дочь разбила голову, упав со скалы в каком-то уединенном месте, где не могла получить своевременную помощь.

Осознав, что все произошло иначе, Нэн Мейден сгорбилась, прижала локти к бокам и закрыла рот сжатыми в кулаки руками. Однако она не расплакалась — либо была слишком потрясена и оцепенела от горя, не в состоянии постичь эту новость, либо, напротив, сразу поняла все значение этого факта. Она лишь хрипло пробормотала:

— О боже, боже мой, боже мой.

Инспектор Ханкен мгновенно определил, что скрывается за ее реакцией. Он уставился на Энди Мейдена откровенно неодобрительным взглядом, хотя и не стал требовать немедленных объяснений. Как умный коп, он выжидал удобного момента.

Мейден выжидал по тем же причинам. Однако он, очевидно, пришел к выводу, что необходимо как-то объяснить свое непонятное поведение.

— Милая, мне очень жаль, — сказал он Нэн. — Я не смог… Прости меня. Нэн. Я едва выдержал то, что она умерла, и даже не представлял… не представлял, как сообщить… как рассказать о подробностях…

На мгновение он замолчал, чтобы включить внутренние ресурсы полицейского, привыкшего к дозированному восприятию, помогающему пережить весь ужас тяжелейшей утраты. Его правая рука, державшая переданный женой мячик, продолжала судорожно сжиматься и разжиматься.

— Прости, Нэн, — отрывисто сказал он.

Нэн Мейден подняла голову. Она пристально взглянула на Энди, потом положила на плечо мужа дрожащую руку и перевела взгляд на Ханкена.

— Не могли бы вы… — Ее губы задрожали. Она умолкла и, совладав с волнением, договорила: — Рассказать мне, что произошло.

Инспектор Ханкен ограничился минимумом подробностей: он сказал, где и как убили Николь Мейден, но в детали дела не вдавался.

— Она долго мучилась? — спросила Нэн. когда Ханкен завершил лаконичное сообщение. — Я понимаю, что вы не можете сказать наверняка. Но если хоть что-то подсказало вам, что в итоге… хоть что-то…

Линли передал ей слова патологоанатома.

Нэн обдумала полученную информацию. В тишине раздавалось лишь громкое хрипловатое дыхание Энди Мейдена. Наконец Нэн сказала:

— Мне нужно было знать, потому что… Как вы думаете… Могла ли она звать кого-то из нас… Может, надеялась на… или нуждалась…

Ее глаза наполнились слезами, и она умолкла. Слушая ее сбивчивые вопросы, Линли вспомнил давнее дело болотных убийц, вспомнил о чудовищной магнитофонной записи, сделанной Майрой Хиндли и ее подельником, и о том, как страдала мать погибшей девочки, когда в суде прокрутили пленку и она услышала ужасные крики ее умирающего ребенка, зовущего на помощь маму. Ему подумалось, что некоторые улики не следует предъявлять на публичном слушании, поскольку они лишь усугубляют горе родственников. Он сказал:

— Эти удары сразу лишили ее сознания. Она так и не пришла в себя.

Нэн Мейден кивнула.

— А на ее теле были другие… Была ли она… Может, кто-то…

— Никто ее не пытал и не мучил, — вмешался Ханкен, словно тоже почувствовал необходимость проявить милосердие к матери погибшей. — Ее никто не насиловал. Позже у нас будет более полный отчет, но на данный момент нам известно, что именно удары по голове стали причиной… — он помедлил, подбирая слова, способные уменьшить боль, — причиной того, что она пережила.

Линли заметил, что рука Нэн Мейден сжала плечо мужа. Энди Мейден сказал:

— Она выглядела спящей. Белой как мел, но все-таки просто спящей.

— Как бы я хотела, чтобы этого не было! — сказала Нэн. — Но это невозможно.

«И ничего уже не изменишь», — подумал Линли.

— Энди, мы провели предварительную идентификацию второго убитого. Нам нужно спешно собрать всю информацию. Мы полагаем, что парня звали Теренс Коул. Есть его лондонский адрес, в районе Шоредича. Вам знакомо это имя?

— Так она была не одна? — Взгляд, брошенный Нэн Мейден на мужа, показал полицейским, что он утаил от нее и эту информацию. — Энди?

— Она была не одна, — подтвердил Мейден.

Ханкен прояснил ситуацию для Нэн, объяснив, что все вещи, принадлежавшие, судя по всему, одному человеку, — и позднее Мейденам придется подтвердить, принадлежали ли они их дочери, — все вещи обнаружены на палаточной стоянке в Девяти Сестрах, как и труп молодого парня, у которого при себе не было никаких вещей, кроме одежды на теле.

— А тот мотоцикл, что стоял рядом с ее машиной… — Мейден быстро сложил вместе имеющиеся факты. — Он принадлежал ему?

— Теренсу Коулу, — уточнил Ханкен. — Пока нет никаких заявлений о краже мотоцикла, и никто не приходил забрать его. Он зарегистрирован на адрес в Шоредиче. Мы уже направили туда человека для выяснения дел, но, судя по всему, мы не ошибаемся насчет личности второго убитого. Так знакомо кому-то из вас это имя?

Мейден медленно покрутил головой.

— Коул? Я не слышал. А ты, Нэн?

Его жена сказала:

— Я тоже не знаю его. И Николь… Она рассказала бы о нем, если бы он был ее другом. Она займа бы с ним сюда и познакомила с нами. Конечно зашла бы. правда? В общем… так она обычно поступала.

Тогда проницательный Энди Мейден, недаром столько лет служивший в полиции, задал логичный вопрос:

— А что, если Ник… — Он помедлил и, словно желая подготовить жену, осторожно положил руку ей на колено. — Что, если она просто оказалась в неудачное время в неудачном месте? Может быть, целью убийства был именно тот парень? Ты как считаешь, Томми?

— В любом другом случае это было бы более чем вероятно, — признал Линли.

— Но не в данном случае? Почему?

— Взгляните на это.

Ханкен положил на стол копию записки, обнаруженной в кармане Николь Мейден.

Мейдены прочли написанные там четыре слова: «Эта сучка поимела своё», а Ханкен сообщил им, что оригинал записки найден в кармане их дочери.

Энди Мейден долго не сводил глаз с записки. Он перебросил красный мячик в левую руку и сжал его.

— О господи. Вы думаете, кто-то пришел туда специально, чтобы убить ее? Кто-то выслеживал ее, чтобы убить? То есть это не было случайным столкновением с чужаком? Или какой-нибудь глупой ссорой по ничтожному поводу? Или всплеском ярости какого-то психопата, убившего ее и того парня?

— Это сомнительно, — сказал Ханкен. — Но вы ведь не хуже нас знаете процедуру следствия.

Этим замечанием он, по-видимому, хотел сказать, что Энди Мейдену как бывшему офицеру полиции известно, что любые версии, связанные с убийством его дочери, будут проработаны.

— Если кто-то отправится в ту рощу специально, чтобы убить вашу дочь, то надо выяснить мотивы его поступка, — добавил Линли.

— Но у нее не было врагов! — воскликнула Нэн Мейден. — Я понимаю, что так готова заявить любая мать, но в данном случае это правда. Николь все любили. Она была добрым человеком.

— Очевидно, что не все, миссис Мейден, — возразил Ханкен.

Он выложил на стол копии анонимных посланий, найденных на поляне.

Энди Мейден и его жена прочли их молча, не выражая никаких эмоций. И Нэн опять-таки заговорила первой. Ее муж не мог оторвать взгляда от писем. Оба они сидели неподвижно, как статуи.

— Это невозможно, — заявила Нэн. — Николь не могла получать такие письма. Вы ошибаетесь, если думаете, что они адресованы ей.

— Почему?

— Потому что мы никогда не видели их. А если бы кто-то ей угрожал, кто угодно, она сразу рассказала бы нам обо всем,

— А если ей не хотелось волновать вас…

— Нет, пожалуйста, поверьте мне. Это не в ее характере. Ей даже в голову не пришло бы оберегать нас от волнений и прочих переживаний. Она всегда предпочитала говорить нам правду. — Нэн наконец пошевелилась, подняла руку и откинула назад волосы, словно это лаконичное движение могло придать больше убедительности ее словам. — Если бы у нее назрели какие-то неприятности, она поделилась бы с нами. Такой она была. Она рассказывала нам обо всем. Обо всем. Честно. — И, бросив серьезный взгляд на мужа, добавила: — Верно. Энди?

Он заставил себя отвернуться от писем. Его лицо, и так выглядевшее бескровным, побледнело еще сильнее.

— Мне не хочется так думать, но это лучший из возможных ответов, если кто-то действительно следил за ней… или уже поджидал там… Если это была не случайная встреча с каким-то маньяком, убившим ее и того парня.

— Вы о чем? — спросил Линли.

— Особый отдел, — с трудом выговорил Энди. — За годы работы я пересажал множество мерзавцев. Наемные убийцы, наркодилеры, гангстеры, заправилы преступного мира. Вы знаете их лишь по именам, а я очень долго якшался с этим дерьмом.

— Нет, Энди! — запротестовала его жена, очевидно догадавшись, к чему он клонит. — Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Кто-то отсидел срок, нашел нас здесь и довольно долго следил за нами, выясняя наши привычки. — Он повернулся к жене. — Понимаешь, как это могло случиться? Кто-то вышел на свободу и решил отомстить мне, Нэнси. Он напал на Ники, так как знал, что, нанеся удар моей дочери, моей девочке, он будет убивать меня постепенно… обрекая на мучительное существование…

Линли заметил:

— Конечно, мы не можем исключать такую возможность. И если, как вы сказали, у вашей дочери не было врагов, то остается единственный вопрос: у кого был мотив? Если вышел на свободу тот, кого вы упекли за решетку, Энди, то нам нужно знать его имя.

— О господи, да их были десятки!

— В Ярде мы поднимем все ваши старые дела, но вы могли бы помочь нам, указав хотя бы приблизительное направление. Если в вашей памяти всплывает какое-то особое расследование, то вы существенно облегчите нам работу, перечислив причастных к нему лип.

— У меня сохранились дневники.

— Дневники? — спросил Ханкен.

— Когда-то я подумывал… — Мейден иронично, словно посмеиваясь над собой, покачал головой. — Я подумывал, выйдя в отставку, заняться сочинительством. Писать мемуары о собственной персоне. Но этот отель постоянно требовал внимания, и я так и не взялся за перо. Хотя дневники остались. Если я загляну в них, то, вероятно, чье-то имя или лицо…

Он слегка сгорбился, словно бремя ответственности за смерть дочери всей тяжестью легло на его плечи.

— Ты ничего не знаешь наверняка, — сказала Нэн Мейден. — Энди, пожалуйста, не взваливай вину на себя.

Ханкен сказал:

— Мы проверим все возможные варианты. Так что если…

— Тогда проверьте и Джулиана, — вызывающе бросила Нэн Мейден, словно решила доказать полицейским, что есть и другие подозрительные ходы помимо тех, что ведут в прошлое ее мужа.

Мейден сказал:

— Нэнси, не надо…

— Кто такой Джулиан? — спросил Линли.

Джулиан Бриттон, сообщила им Нэн. Он на днях обручился с Николь. Разумеется, Нэн ни в чем его не подозревает, но если уж полицейские будут собирать все сведения, то им понадобится поговорить и с Джулианом. Николь разговаривала с ним за день до того, как отправиться в этот поход. Она могла поделиться чем-то с Джулианом, даже показать ему что-то, что в итоге может открыть полицейским новые направления расследования.

Линли подумал, что это вполне разумное предложение. Он записал фамилию и адрес Джулиана. Нэн Мейден дала полную информацию.

Ханкен, со своей стороны, погрузился в размышление. Он не промолвил больше ни слова, пока они с Линли не вернулись к машине.

— Знаете, все это, скорее всего, никуда не ведет.

Он включил зажигание, вывел машину со стоянки и, объехав отель, остановился перед фасадом Мейден-холла. Под вялое урчание мотора он задумчиво изучал взглядом старое каменное здание.

— Что именно? — спросил Линли.

— Особый отдел. Мститель, явившийся из прошлой жизни. Слишком уж удобное объяснение, вам не кажется?

— Удобное? Странный выбор слова в применении к следственной версии и возможным подозреваемым, — заметил Линли. — Если, конечно, у вас не возникла более достоверная гипотеза… — Он глянул на отель. — Кого вы подозреваете, Питер?

— Вы знаете Белогорье? — резко спросил Ханкен. — Оно тянется от Бакстона до Эшбурна и от Мэтлока до Каслтона. Тут полно холмистых долин, пустошей, охотничьих и лесных троп. В общем, все, что нас окружает… — он сделал рукой широкий жест, — это Белогорье. Включая и дорогу, по которой мы сюда приехали.

— И что?

Ханкен развернулся на сиденье и в упор посмотрел на Линли.

— А то, что в этом огромном районе Энди Мейден ухитрился найти машину своей дочери, скрытую из виду за каменной придорожной стеной. Один, без всякой помощи. Надо ли добавлять что-то к этому, Томас?

Линли посмотрел на здание отеля: его окна, словно закрывающиеся глаза, отражали последние лучи вечернего света.

— Почему вы не рассказали мне раньше? — спросил он напарника.

— Я не придавал этому значения, пока наш коллега не завел разговор про Особый отдел. И пока не выяснилось, что Энди утаил правду от жены.

— Он хотел постепенно подготовить ее. Кто на его месте поступил бы иначе? — спросил Линли.

— Тот, у кого совесть чиста, — отрезал Ханкен.


Приняв душ и переодевшись в свои самые удобные брюки с резинкой на талии, Барбара вернулась к легкому ужину — остаткам готовой свинины с рисом, которая в холодном виде вряд ли вошла бы в десятку чьих-то любимых кулинарных блюд. Именно тогда притащился Нката, заявив о себе двумя резкими ударами в дверь. Держа в руке полупустой контейнер, Барбара распахнула дверь и нацелила на него палочки для еды.

— У тебя что, остановились часы? На сколько, по-твоему, растяжимы пять минут, Уинстон?

Он без приглашения шагнул внутрь, сияя на полную мощность белозубой улыбкой.

— Извини. Перед выходом у меня опять зазвонил пейджер. Шеф. Пришлось сначала перезвонить ему.

— Ну конечно. Нельзя же заставлять ждать его светлость.

Нката пропустил ее шуточку мимо ушей.

— Чертовски удачно, что в этом пабе так медленно обслуживают. Я мог бы слинять оттуда полчаса назад и уже, наверное, подъезжал бы к Шоредичу, откуда мне вряд ли захотелось бы возвращаться к тебе. Забавно, правда? Как говорит моя мама, чему быть, того не миновать.

Барбара молча смотрела на него, прищурив глаза. Она пребывала в замешательстве. Ей хотелось отчитать Нкату за оставленную записку, а особенно за бросающегося в глаза «констебля», но его веселый вид помешал ей сделать это. Беспечность визитера озадачивала не меньше, чем сам факт его появления в ее доме. Он мог бы, по крайней мере, выглядеть встревоженным или смущенным.

— Дербиширское преступление подкинуло нам два трупа и один лондонский след, требующий проверки, — сообщил ей Нката. Он подробно рассказал историю о жертвах убийства, о бывшем сотруднике Особого отдела, об анонимных письмах, сделанных из газетных вырезок, и об угрожающей записке, написанной от руки. — Мне велели проверить один адресок в Шоредиче. где, возможно, жил тот парень. Если я найду там кого-то, кто мог бы опознать его, то утром поеду обратно в Бакстон… Но надо еще заглянуть в архивы Ярда. Инспектор как раз велел мне организовать этот поиск. Потому-то он и позвонил. Не сумев скрыть волнения, Барбара спросила:

— Линли просил подключить меня?

Нката на мгновение отвел глаза, но этого было достаточно. Барбара вновь опустилась на грешную землю.

— Понятно. — Она отнесла пластиковый контейнер на кухонный стол. Желудок с трудом принимал холодную свинину, а ее противный привкус точно прилип к языку. — Раз он не знает, что ты решил подключить меня, то с моей стороны разумнее будет отказаться. Верно ведь, Уинстон? Ты же можешь взять в помощники кого-то другого.

— Ну, могу, конечно, — сказал Нката. — Можно задействовать дежурный состав. Или подождать до утра, и пусть тогда начальство само выбирает. Но тогда тебя, чего доброго, подключат к Стюарту, Хейлу или Макферсону. А я сомневаюсь, чтобы ты предпочла хоть один из этих вариантов.

Он не упомянул о том, что стало легендой в их отделе: о неспособности Барбары установить нормальные рабочие отношения с упомянутыми инспекторами и о вызванном этим обстоятельством ее переводе в патрульные, откуда она вновь поднялась только благодаря сотрудничеству с Линли.

Барбару удивило столь невероятное великодушие со стороны этого констебля. Другой на его месте оставил бы ее в нынешнем подвешенном состоянии, чтобы укрепить свои собственные позиции и прибрать к рукам все то, чем занималась раньше она сама. Поведение Нкаты настораживало.

А Нката тем временем продолжал:

— Шеф велел также поработать с компьютером. Перелопатить архивы. Насколько я знаю, тебе не слишком по душе подобная работенка. Но я подумал, что ты захочешь съездить со мной в Шоредич — потому и заглянул сначала сюда, — а уж потом я подбросил бы тебя в Ярд и ты могла бы подключиться к архивным поискам. Если бы ты сумела быстро найти там что-нибудь важное, то… — Нката переступил с ноги на ногу и закончил с менее беспечным видом: — Это помогло бы тебе привести в порядок свои дела.

Барбара вытащила непочатую пачку сигарет, валявшуюся между усыпанным крошками тостером и коробкой с фруктовыми пирожными. Прикурив ее от включенной на плите газовой горелки, она попыталась осмыслить услышанное.

— Ничего не понимаю. Уинстон, это же твой шанс. Почему бы тебе не воспользоваться им на полную катушку?

— Какой шанс? — озадаченно спросил он.

— Сам знаешь какой. Подняться по служебной лестнице, покорить вершину, взлететь на луну. Мои акции, по мнению Линли, упали почти до нуля. Теперь у тебя появился шанс стать его правой рукой. Почему же ты не пользуешься им? Или, вернее, зачем ты даешь мне шанс реабилитироваться?

— Инспектор посоветовал мне подключить к работе второго детектива-констебля, — сказал Нката. — И я сразу подумал о тебе.

Вот и опять всплыло это противное звание «Детектив-констебль». Отвратительное напоминание о ее понижении: о том, кем она была и кем стала. Разумеется, Нката сразу подумал о ней. Самый простой способ утереть ей нос и намекнуть, что она уже не является его начальником, — это предложить ей стать его напарником!

— Ну-ну, — сказала она. — Значит, второго детектива-констебля. Кстати… — Она взяла записку, валявшуюся на столе рядом с бусами. — Наверное, мне следует поблагодарить тебя за оказанную услугу. А то я уже подумывала дать объявление в газету, чтобы известить широкую публику, но ты избавил меня от этой проблемы. Нката нахмурился.

— О чем ты говоришь?

— О записке, Уинстон. Неужели ты искренне считал, что я могла забыть о моем понижении? Или ты просто хотел напомнить, что мы теперь играем на равных, а то вдруг бы я забыла?

— Погоди-ка. Ты все поняла неправильно.

— Неужели?

— Точно.

— Не уверена. Иначе почему ты написал на записке «ДК Хейверс»? «К» — это «констебль». Прямо как ты.

— Да уж, самая очевидная причина в мире, — пробурчал Нката.

— А разве есть иное объяснение?

— Я же никогда не называл тебя Барбарой.

Она прищурилась.

— Что?

— Я никогда не называл тебя Барбарой, — повторил он. — Всегда обращался к тебе как к сержанту. Только так. И потом еще все это… — Он сделал широкий жест, обводя руками комнату, но подразумевая, как отлично поняла Барбара, весь прошедший день. — Я просто не знал, как теперь будет лучше: по имени или по званию. — Он нахмурился и, опустив голову, почесал затылок. — В любом случае, констебль — всего лишь звание. Оно не соответствует тому, кто ты есть на самом деле.

Барбара потеряла дар речи. Больше всего ее поразило, что его привлекательное лицо с уродливым шрамом выглядело теперь совсем растерянным. Она постаралась вспомнить все те дела, над которыми работала вместе с Нкатой. А припомнив их, убедилась, что он говорит правду.

Она скрыла свое смущение, сосредоточившись на курении. Затянулась, выпустила дым и, внимательно изучив сигарету, сбросила серый столбик пепла в раковину. Когда молчание стало тяготить ее, Барбара вздохнула.

— Господи, Уинстон. Извини. Черт меня побери!

— Легко, — сказал он. — Так ты в деле или нет?

— В деле, — ответила она.

— Отлично, — обрадовался он.

— И знаешь, Уинни, — добавила она, — зови меня просто Барбарой.

Глава 6

Они приехали в Шоредич уже затемно и с трудом нашли место для парковки на Чарт-стрит, заставленной рядами «фольксвагенов», «опелей» и «воксхоллов». Барбара испытала легкие угрызения совести, когда Нката подвел ее к роскошной серебристой машине Линли, настолько ценимой инспектором, что уже одно то, что он отдал ключи от нее подчиненному офицеру, являлось своеобразным жестом доверия. Ей самой брелок с этими ключами обломился всего лишь два раза, причем после длительного периода совместной работы. В сущности, вспоминая свое сотрудничество с Линли, она вдруг поняла, что вообще не представляет, как он мог доверить свою машину той ершистой особе, какой она была во время их первого общего расследования. И то, что он с такой легкостью отдал их Нкате, весьма красноречиво характеризовало ее с Линли взаимоотношения.

«Ну и ладно», — смиренно подумала Барбара. Она внимательно осматривала район, по которому они проезжали, отыскивая полученный в базе данных адрес владельца мотоцикла, найденного поблизости от места убийства в Дербишире.

Подобно множеству аналогичных районов Лондона Шоредич то хирел, то процветал, но всегда пользовался определенной популярностью. Это была густонаселенная местность, в плане представляющая собой червеобразный отросток земли, выползавший на северо-восток Большого Лондона из более основательного рабочего района Хакни. Поскольку он проходил по одной из границ лондонского Сити, то в нем встречались финансовые учреждения из числа тех, что обычно находились только внутри древних римских стен старого города. Другие кварталы получили промышленное или коммерческое развитие. А еще в Шоредиче до сих пор оставались следы древних деревень Хаггерстон и Хокстон, хотя эти следы порой и принимали лишь форму мемориальных досок, отмечавших места, где шлифовали трагедийное дарование Бербеджи[18] и где покоились останки сподвижников Уильяма Шекспира.

Проезд по оживленной магистрали Чарт-стрит мог сразу поведать всю историю района. На этой ломаной улице, протянувшейся от Ист-роуд до Питфилд-стрит, стояли как коммерческие учреждения, так и жилые дома. Некоторые здания отличались изящным современным дизайном, что вполне соответствовало облику Сити. Другие постройки ожидали от соседства с Лондоном чуда, называемого джентрификацией,[19] — чуда, которое могло изменить любую улицу, превратив ее буквально за несколько лет из трущобы в райское местечко для молодых предприимчивых яппи.

Выданный базой данных адрес привел их к ряду домов ленточной застройки, которые воспринимались как нечто среднее между двумя крайностями — обветшанием и обновлением. Эти кирпичные дома выглядели довольно уныло, и деревянные части отдельных строений остро нуждались в покраске, но за окнами интересующего их дома виднелись белые шторы, которые, по крайней мере снаружи, казались свежими и чистыми.

Парковочное место Нката нашел перед пабом «Мэри Ллойд». О» пристроил туда «бентли» с такой осторожностью, с какой, по мнению Барбары, мог бы действовать нейрохирург, вводя скальпель в мозг пациента. Резко распахнув дверцу, она выбралась из машины в тот момент, когда облеченный доверием инспектора констебль в третий раз передвинул машину на несколько сантиметров. Прикурив сигарету, она сказала:

— Уинстон, черт побери, не пора ли начать работу, ведь молодость-то уходит. Кончай копаться.

Нката добродушно усмехнулся.

— Я просто даю тебе время на традиционную сигаретку.

— Спасибо. Но мне не нужно выкуривать целую пачку.

Наконец, полностью удовлетворенный парковкой машины, Нката вылез из нее и включил сигнализацию. Он дотошно проверил каждую дверцу и, лишь убедившись, что все они надежно закрыты, шагнул к Барбаре, ожидавшей его на тротуаре. Они подошли к нужному дому: Барбара — покуривая, а Нката — задумчиво поглядывая по сторонам. Перед желтой входной дверью Нката остановился. Барбара подумала, что он дает ей время докурить сигарету, и ускорила процесс, активно заряжаясь никотином, как обычно делала перед началом чреватых неприятностями дел.

Но вот она уже выбросила горящий окурок, а Нката по-прежнему продолжал стоять столбом. Она сказала: Ну, чего ждем? Может, все-таки позвоним в дверь?

Он вздрогнул и встревоженно пробормотал:

— Мне все это впервой.

— Что впервой? А-а, являться с плохими вестями? Ладно, не бери в голову. К этому все равно нельзя привыкнуть.

Нката быстро взглянул на нее и печально улыбнулся.

— Странно, если подумать, — тихо произнес он с заметным акцентом, выдававшим его карибское происхождение.

— Что странно-то?

— А ведь копы однажды могли бы зайти с такой же новостью и к моей матери. В том случае, если бы я продолжал следовать привычкам буйной молодости.

— М-да. Ну что ж… — Она кивнула головой в сторону двери и поднялась на единственную ступеньку крыльца. — Все мы не без греха, Уинни.

Из-за неплотно пригнанной входной двери доносился слабый детский крик. Когда Барбара нажала кнопку звонка, крик усилился. Он становился все громче, и раздраженный женский голос сказал:

— Ну тише, тише. Хватит уже орать, Даррил. Ты и так уже привлек к себе достаточно внимания. — Наконец тот же голос спросил из-за двери: — Кто там?

— Полиция, — ответила Барбара. — Можно задать вам пару вопросов?

Ответом им послужили лишь неослабевающие вопли Даррила. Потом дверь распахнулась, и они увидели женщину с мальчонкой на руках. Он пытался вытереть свой сопливый нос о воротник ее зеленого халата. На левой стороне груди на халате красовалась вышивка с примулами, окруженная сверху словами «Путь наслаждений», а снизу — именем «Сэл».

Барбара держала удостоверение наготове. Сэл вперилась в него, и тут по узкой лесенке с низкого второго этажа стремительно сбежала молодая женщина. На ней был плотный шелковый пеньюар с одним изжеванным рукавом. С волос капала вода. Она сказала:

— Извини, мама. Давай его сюда. Спасибо за передышку. Я как рал успела. Даррил, ну что такое случилось, чудо мое?

— Па, — всхлипывая, произнес малыш, протянув грязную ручонку к Нкате.

— Ждет своего папу, — заметил Нката.

— Вряд ли он ждет того отпетого шалопая, — проворчала Сэл. — Поцелуй-ка лучше бабулю, мой сладкий, — сказала она Даррилу, который в своих страданиях оставил без внимания ее просьбу. Она сама звонко чмокнула малыша в мокрую от слез щечку. — Он опять мучается с животиком. Синти. Я приготовила ему бутылочку с горячей водой. Она на кухне. Не забудь завернуть ее в полотенце, прежде чем дать ему.

— Спасибо, мам. Что бы я без тебя делала!

Подхватив сынишку, Синти удалилась по коридору.

— Так в чем дело? — Не отходя от двери, Сэл перевела взгляд с Нкаты на Барбару. Она не пригласила их зайти в дом и явно не собиралась делать это. — Уже одиннадцатый час. Надеюсь, вы знаете об этом.

Барбара сказала:

— Позвольте нам войти, миссис…

— Коул, — сказала она. — Сэлли Коул.

Женщина отступила от двери, пристально следя, как они переступают через порог. Она скрестила руки на груди. Свет в прихожей позволил Барбаре заметить, что волосы миссис Коул, коротко подстриженные и едва закрывающие уши, на висках обесцвечены почти до белизны. Они подчеркивали неправильные и несоразмерные черты ее лица: широкий лоб, крючковатый нос и крошечный, как бутон розы, рот.

— Я и так нервничаю, не тяните, говорите прямо, что вам нужно.

— Может быть, мы…

Барбара кивнула на открытую дверь слева от лестницы. За ней, видимо, находилась гостиная, хотя в центре комнаты громоздилось какое-то странное сооружение с садовыми инструментами. Грабли с прореженными зубцами, цапка с загнутым внутрь лезвием и затупленная лопата сходились над культиватором с расщепленной пополам рукояткой, образуя подобие конического остова индийского жилища. Барбара с интересом разглядывала это загадочное сооружение, раздумывая, имеет ли оно какое-то отношение к необычному стилю одежды Сэл Коул: зеленый халат с цветочной вышивкой намекал на род занятий, имевший отношение к цветоводству или даже сельскому хозяйству.

— Он скульптор, мой Терри, — сообщила ей Сэл, заметив, на что смотрит Барбара. — Это его стиль.

— Садовые инструменты? — уточнила Барбара.

— Он создает свои произведения с помощью секатора, доводя меня до слез. Мои дети, и сын и дочь, выбрали художественную стезю. Синти учится в художественном колледже на модельера. Вы пришли из-за моего Терри? У него что, какие-то проблемы? Говорите прямо.

Барбара глянула на Нкату, желая убедиться, не хочет ли он воспользоваться сомнительной честью продолжать этот разговор. Он прикрывал рукой щеку, застарелый шрам на которой вдруг налился кровью и начал пульсировать. Барбара взяла инициативу на себя.

— Значит, Терри нет дома, миссис Коул?

— Да он и не живет здесь, — проинформировала ее Сэл. Из дальнейшего разговора выяснилось, что Терри за компанию со своей коллегой Силлой Томпсон снимает квартиру и студию в Баттерси. — Уж не случилось ли чего с Силлой? Вы пришли искать Терри именно из-за нее? О, эта парочка только дружит. И если она опять получила легкую взбучку, то вам лучше поговорить с ее любовником, а не с моим Терри. Терри не обидит даже муху, если та укусит ею. Он добрый парень, с детства таким был.

— А дома ли… В общем, имеется ли в наличии мистер Коул?

Раз уж они собирались сообщить этой женщине о смерти ее сына, го Барбаре хотелось убедиться, что в доме присутствует более сильная личность, которая поможет ей принять этот удар.

Сэл презрительно хмыкнула.

— Наш мистер Коул был, да весь вышел. Вывернулся из семейных цепей с ловкостью Гудини, когда Терри исполнилось пять лет. Нашел себе в Фолкстоне юную кокетку с приличным счетом в банке и прелестной мордашкой, и на этом, пожалуй, закончилась история мистера отца семейства. Так в чем же дело? — Ее голос звучал все более встревоженно. — К чему вы клоните?

Барбара кивнула Нкате. В конце концов, он приехал в Лондон, чтобы в случае надобности привезти эту женщину в Дербишир. Пусть сам думает, как рассказать о неопознанном трупе, который вполне может оказаться ее сыном. Он начал с мотоцикла. Сэл подтвердила, что у ее сына действительно есть «Триумф», и тут же сделала вывод, что он попал в аварию. Она начала расспрашивать, в какую больницу его отвезли, и Барбаре вдруг захотелось, чтобы это дело ограничилось простым дорожным столкновением.

Но действительность была куда сложнее. Барбара заметила, что Нката прошел к заставленной фотографиями полке, возвышающейся над неглубоким стенным проемом, когда-то служившим камином. Он взял одну из фотографий в пластмассовой рамке, и выражение его лица подсказало Барбаре, что поездка миссис Коул в Дербишир, вероятно, окажется простой формальностью. Нката же сам видел если не труп, то его фотографии. И хотя жертвы убийства порой имеют мало сходства со своими прижизненными снимками, но, как правило, имеется достаточно общих признаков, чтобы опытный наблюдатель сделал предварительное опознание по фотографии.

Вид прижизненной фотографии придал Нкате смелости, и он рассказал эту ужасную историю с такой простотой и сочувствием, что произвел на Барбару неожиданно сильное впечатление.

В заключение он сообщил миссис Коул, что кому-то из родственников нужно будет отправиться с ним в Дербишир для опознания обнаруженной жертвы преступления. Возможно, она сама согласится поехать с ним. А если ей не под силу такая печальная миссия, то ее может заменить кто-то из более молодых родственников, например сестра Терри… Это доконало миссис Коул. Нката аккуратно поставил фотографию на место.

Сэл наблюдала за ним застывшим взглядом.

— Дербишир? — после долгой паузы уточнила она. — Странно. По-моему, вы ошибаетесь. Мой Терри трудится над важным заказом в Лондоне, над большим, отлично оплачиваемым проектом. Эта работа отнимает у него все время. Последний раз он даже не смог, как обычно, зайти к нам на воскресный обед. А ведь он души не чает в малыше Дарриле. Но у него сейчас так много хлопот… Терри не смог прийти из-за множества дел. Так он и сказал.

Тут к ним присоединилась ее дочь с зачесанными назад волосами, успевшая переодеться в синий спортивный костюм. Она остановилась в дверях, видимо оценивая ситуацию по лицам собравшихся в комнате, и быстро направилась к Сэл.

— Мама, что случилось? Почему ты так побледнела? Сядь, пока не упала в обморок.

— Где наш малыш? Где наш маленький Даррил?

Он успокоился. Твоя теплая бутылочка помогла. Ну давай, мам, садись. Садись, пока не упала.

— Ты завернула ее в полотенце, как я сказала?

— Вес в порядке. — Синтия обернулась к Барбаре и Нкате. — Что случилось?

Нката дал короткие пояснения. Ему хватило сил на щадящее повторение истории, но духовные силы миссис Коул окончательно истощились. Когда он опять дошел до необходимости опознания тела, она схватилась за рукоятку тяпки в диковинной индейской конструкции.

— Его новый проект будет в три раза больше этого. Он сам мне так сказал, — пробормотала она и побрела к продавленному мягкому стулу.

Вокруг валялись детские игрушки, и она, подобрав одну из них, яркую желтую птичку, прижала ее к груди.

— Дербишир? — недоверчиво переспросила Синти. — Чего ради нашего Терри понесло в Дербишир? Мама, он, наверное, просто одолжил кому-то мотоцикл. Силла должна знать. Давайте позвоним ей.

Она решительно подошла к телефону, стоявшему на низеньком столике под лестницей, и набрала номер. Разговор получился недлинным.

— Это Силла Томпсон? Привет, это Синти Коул, сестра Терри… Да… О, точно. Он настоящее маленькое чудовище. Просто не удержать на месте, мы все пляшем вокруг него, как клоуны. Послушай, Силла, как там Терри?… Да? А ты не знаешь, куда он собирался? — Озабоченный взгляд, брошенный ею через плечо на мать, поведал всем, что она получила неутешительный ответ. — Тогда ладно… Нет. Никаких известий. Но если он объявится в ближайшее время, то пусть позвонит мне домой, ладно?

И она повесила трубку.

Мать и дочь поняли друг друга без слов, как давно живущие вместе люди. Сэл тихо сказала:

— Он вкладывал в этот проект всю душу. Он говорил: «Наконец-то целевое искусство начнет существовать. Ты скоро сама увидишь, мама». Вот мне и непонятно, зачем ему понадобилось уезжать.

— Целевое искусство? — переспросила Барбара.

— Его галерея. Он хотел дать ей такое название: «Целевое искусство», — пояснила Синти. — Хотел открыть галерею для показа оригинальных современных идей и проектов. Планировалось, что она будет находиться на южном берегу, около галереи Хейуорда.[20] Это его мечта. Мам, возможно, все это какая-то ошибка. Надо надеяться на лучшее.

Но тон ее голоса подсказывал, что ей хотелось бы, чтобы и ее саму кто-нибудь убедил в этом.

— Нам понадобится адрес, — сказала ей Барбара.

— Но пока там нет никакой галереи, — ответила Синти.

— Адрес квартиры Терри, — уточнил Нката, — и той студии, что они снимают вместе с мисс Томпсон.

— Но вы же только что сказали…

Сэл умолкла, не закончив фразу. В комнате повисла тишина. Причину молчания понимали все. Надежды на ошибку были беспочвенны, и Коулов ожидало худшее из событий, с каким только могла столкнуться подобная им семья.

Пока Синтия искала точный адрес, Нката сказал матери Терри Коула:

— Завтра утром я в первую очередь заеду к вам, миссис Коул. Но если Терри позвонит вам, даже среди ночи, перезвоните мне на пейджер. Договорились? В любое время сразу же позвоните мне.

Аккуратно вырвав страницу из записной книжки, он записал номер своего пейджера. Тут вернулась сестра Терри со сведениями о его месте жительства. Она вручила листок Барбаре. Там были указаны два адреса, соответственно под словами «квартира» и «студия». Оба места, как заметила Барбара, находились в районе Баттерси. Она запомнила адреса — на всякий случай — и передала листок Нкате. Он поблагодарил, сложил его и сунул в карман. Договорившись в общих чертах о времени утреннего выезда в Дербишир, полицейские вышли в ночной город.

Порывы легкого ветра несли по тротуару пластиковые мешки и фирменные стаканчики. Нката выключил охранную сигнализацию «бентли». но не спешил открывать дверцу. Он посмотрел на Барбару поверх машины, потом устремил взгляд на унылое церковное здание на другой стороне улицы. Его лицо выражало печальную задумчивость. Чго такое? — спросила его Барбара.

— Я лишил их сна, — сказал он. — Надо было подождать до утра. И почему только я не подумал об этом? Все равно мы не смогли бы поехать в Дербишир прямо сейчас. Да, я переусердствовал. Зачем-то вывалил им все, словно спешил погасить пожар. У них на руках малыш, а я лишил их сна.

— У тебя не было выбора, — сказала Барбара. — Если бы ты зашел утром, то, скорее всего, никого не застал бы дома, они ведь наверняка где-то работают или учатся. Тогда ты потерял бы целый день. Не зацикливайся на этом, не переживай, Уинстон. Ты выполнял свои обязанности.

— Да, на фотографии был именно тот парень, — сказал Нката. — Тот, кого убили.

— Я догадалась.

— Им не хочется верить в это.

— А кому бы захотелось? — сказала Барбара. — Тут ведь нет даже надежды на последнее «прости». Не представляю, что может быть ужаснее.


Линли решил остановиться в Тайдсуэлле. Построенные из известняка дома городка Тайдсуэлл карабкались по склонам холма, что находился примерно на середине пути от Бакстона до ущелья Пэдли. Из окон номера в гостинице «Черный ангел» открывался прекрасный вид на приходскую церковь и окружающий ее парк, а благодаря удобному расположению городка Линли одинаково быстро мог добраться как до бакстонского полицейского участка, так и до Мейден-холла. И кстати, пустошь Колдер-мур также находилась неподалеку.

Инспектор Ханкен одобрил идею проживания в Тайдсуэлле. Он сказал, что утром пришлет за Линли машину, пока не вернулся откомандированный в Лондон констебль на его «бентли».

За то время, что они провели вместе, Ханкен стал значительно дружелюбнее. В ресторанчике гостиницы «Черный ангел» они с Линли для аппетита выпили по две порции виски «Бушмиллс», потом заказали к ужину бутылочку вина, а завершили трапезу бренди, что в общем весьма способствовало укреплению дружеских отношений.

Смесь виски и вина вытянула из Ханкена профессиональные боевые истории того рода, что обыкновенно всплывают в разговорах между полицейскими: разборки с начальством, завальные расследования и сложные дела, сваливающиеся как снег на голову. А бренди побудило перейти к более личным темам.

Бакстонский инспектор вытащил уже знакомую Линли семейную фотографию и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Погладив указательным пальцем младенческий конверт, из которого выглядывало личико его наследника, он мечтательно промолвил: «Дети» — и начал объяснять, как мгновенно меняется человек, подержавший на руках новорожденного. В это, наверное, трудно поверить — такого рода личностные изменения присущи скорее матерям, — но именно так и произошло. А вылились эти изменения в ошеломляющую потребность защитить, задраить все люки и обезопасить все пути доступа в домашнюю крепость. Но почему, несмотря на все предосторожности, дети порой попадают в беду? Это было за пределами его понимания.

— Как раз это сейчас и переживает Энди Мейден, — заметил Линли.

Ханкен внимательно посмотрел на собеседника, но не стал оспаривать его точку зрения. Он продолжил доверительный рассказ о том, как Кэтлин стала светом его жизни. Он понял, что хочет жениться на ней, в первый же день их знакомства, но ему пришлось долгих пять лет добиваться ее согласия. А как было у Линли с его молодой женой? Когда они познакомились?

Но самому Линли менее всего хотелось обсуждать темы, связанные с женитьбой, женами и детьми. Он ловко уклонился от разговора, сославшись на неискушенность:

— Я пока настолько «зеленый» в семейной жизни, что не могу рассказать ничего особенного.

Однако позднее, когда он остался наедине с собой в номере гостиницы, мысли его волей-неволей вернулись к нежеланной теме. Предприняв очередную попытку увильнуть от нее — или хотя бы отложить на время, — Линли подошел к окну комнаты. Он немного приоткрыл оконную раму и попытался не обращать внимания на сильный запах плесени, пропитавший всю комнату. Это ему вполне удалось, когда его взгляд упал на кровать с продавленным матрасом и розовым пуховым одеялом, заправленным в скользкий пододеяльник из искусственного атласа, который сулил ему ночь борьбы за то, чтобы удержать одеяло на постели. Кроме прочего в номере имелся электрочайник и плетеная корзинка с набором оплаченных угощений: пакетики чая и кофе, семь пластиковых наперстков с молоком, пакетик сахара и две упаковки песочного печенья. В номере имелась также застеленная линолеумом ванная комната, и хотя в ней не было окна, а ванна потемнела от воды, зато другие огрехи были незаметны в тусклом свете, источаемом единственной лампочкой мощностью в одну свечу. Линли успокоил себя тем, что могло быть и хуже, но не стал развивать эту мысль.

Осознав, что дольше оттягивать неприятный момент нельзя, он взглянул на телефон, стоявший в изголовье кровати на чем-то вроде садового столика с металлическими ножками. Он должен был позвонить Хелен, хотя бы сообщить ей о своем местонахождении, но ему почему-то чертовски не хотелось набирать домашний номер. Линли поразмыслил о причине.

Несомненно, Хелен была гораздо больше виновата, чем он. Возможно, он вспылил, но она перешла допустимые границы, взяв на себя роль защитницы Барбары Хейверс. Как достойной жене ей полагалось защищать его, Линли, а не Барбару. Она могла бы просто спросить, почему он выбрал вместо Барбары Уинстона Нкату, а не спорить с ним, пытаясь заставить изменить решение, которое он счел необходимым принять.

Конечно, прокручивая их утренний диалог, Линли вспомнил, что Хелен и начала с вопроса, почему он выбрал Нкату. И именно из-за его ответных реплик их сдержанная дискуссия переросла в ссору. Однако на запальчивые ответы его спровоцировало вызванное ее позицией чувство супружеского — если не морального — возмущения. Вопросы Хелен подразумевали союзничество с человеком, чьи действия никак нельзя было оправдать. И естественно, его раздосадовало то, что от него потребовали оправдания его собственных действий, вполне разумных, приемлемых и понятных.

Нормальная работа полиции зиждется на том, что все ее офицеры соблюдают порядок подчиненности. Старшие офицеры получают свои звания и должности, проявив хорошие способности к самостоятельному решению сложных ситуаций. Когда на чашах весов оказались жизнь ребенка и бегство подозреваемого, офицер, командовавший Барбарой Хейверс, приняла мгновенное решение и отдала вполне четкие и разумные приказы. Плохо было уже то, что Барбара Хейверс не выполнила эти приказы. Гораздо хуже, что она начала действовать гак, как сама считала нужным. Но вопиющим нарушением присяги стало то, что она силой оружия захватила власть в свои руки. Это уже не просто превышение полномочий. Это уже насмешка над всем, с чем сами же они и боролись. И как только Хелен не может понять этого?

«Подобные вещи, Томми, не бывают чисто белыми или чисто черными», — вспомнилось ему замечание Малькольма Уэбберли, высказанное в ответ на его внутренние сомнения.

Но Линли был не согласен с суперинтендантом. Он считал, что определенные вещи должны быть именно такими.

И все-таки ему никак не отвертеться от того факта, что он должен позвонить жене. Им вовсе не обязательно продолжать начатый спор. И он сможет, по крайней мере, извиниться за то, что потерял контроль над собой.

Однако вместо Хелен к телефону подошел Чарли Дентон, молодой разочарованный трагик, игравший роль слуги в жизни Линли в те часы, когда не таскался по Лестер-сквер, охотясь за дешевыми театральными билетами. Дентон доложил ему, что графини нет дома, и Линли четко уловил, с каким наслаждением этот записной сноб произносит титул Хелен. По словам Дентона, она позвонила около семи часов из дома мистера Сент-Джеймса и сказала, что ее пригласили остаться на ужин. Пока она не вернулась. Желает ли его светлость, чтобы…

Линли устало оборвал его, предостерегающе сказав:

— Дентон…

— Простите. — Парень хихикнул и бросил низкопоклонство. — Может, вы хотите оставить сообщение?

— Я сам позвоню ей в Челси, — ответил Линли.

На всякий случай он все же оставил Дентону номер своего телефона в «Черном ангеле».

Однако, позвонив в дом Сент-Джеймса, он выяснил, что Хелен и Дебора ушли сразу после ужина. Так что ему оставалось лишь поболтать со своим старым другом.

— Они говорили про какой-то фильм, — неуверенно сказал Саймон. — У меня сложилось впечатление, что им хочется чего-то романтического. Хелен сказала, что с удовольствием проведет этот вечерок, глядя, как американцы катаются по кровати с идеально сложенными телами, модными стрижками и отличными зубами. То есть это у американцев зубы, а не у кровати.

— Понятно.

Линли дал своему другу телефон гостиницы, чтобы тот передал его Хелен с просьбой позвонить, если она вернется не слишком поздно. Им не удалось толком поговорить перед его отъездом в Дербишир, сказал он Сент-Джеймсу. Даже для него самого такое объяснение прозвучало весьма неубедительно.

Сент-Джеймс пообещал, что передаст его сообщение Хелен, и поинтересовался, понравился ли Линли Дербишир.

Это было завуалированное предложение обсудить порученное Линли дело. Сент-Джеймс никогда не задавал прямых вопросов. Он слишком высоко чтил неписаные законы людей, связанных с уголовными расследованиями.

Линли внезапно понял, что ему действительно хочется поделиться со старым другом. Он коротко перечислил факты: две смерти, разные виды оружия, одно из орудий убийства отсутствует, личность убитого парня не установлена, имеются анонимные письма, составленные из газетных вырезок, и небрежно написанное указание, что «эта сучка поимела свое».

— Оно является своеобразной подписью под преступлением, — заключил Линли. — Впрочем. Ханкен считает, что последняя записка подсунута для отвода глаз.

— Убийца заметает следы? А кто подозреваемый?

— Энди Мейден, если ты улавливаешь ход мыслей Ханкена.

— Отец девушки? Крутовато. А с чего вдруг Ханкен выдвинул эту версию?

— Поначалу он не думал о таком варианте. — Линли описал их встречу с родителями убитой девушки: что говорилось и что неожиданно выяснилось. — В общем, — заключил он, — Энди полагает, что дело может быть связано с его работой в Особом отделе.

— А сам ты что думаешь?

— Как обычно, нужно проверить все версии. Но Ханкен перестал верить Энди, как только узнал, что тот скрыл от жены сведения.

— Возможно, он просто пытался уберечь ее от лишних волнений, — предположил Сент-Джеймс. — Вполне понятный поступок для любящего супруга. И если преступнику действительно хотелось сбить вас со следа, то почему он не направил его в сторону того неизвестного парня?

Линли согласился.

— Между жертвами есть какая-то реальная связь, Саймон. Похоже, между ними были исключительно близкие отношения.

Сент-Джеймс помолчал немного, оставаясь на линии. В коридоре гостиницы послышались чьи-то шаги. Кто-то прошел мимо номера Линли. Потом тихо закрылась дверь.

— Но есть и еще одно объяснение, почему Энди Мейден защищает жену, — наконец заговорил Сент-Джеймс.

— И какое же?

— Он может защищать ее по другой причине. Худшей из возможных причин, собственно говоря.

— Дербиширская Медея? — усмехнулся Линли. — О господи. Кошмар какой-то. Матери в основном убивают детей в более раннем возрасте. И в данном случае очень сложно было бы придумать подходящий мотив.

— Медея могла бы с тобой поспорить.


В те времена, когда семья еще жила в Лондоне и Николь частенько сбегала из дому, Нэн Мейден не поверила бы, что наступит день, когда она будет желать чего-то столь простого, как побег из дома вспыльчивой дочери-подростка. На все давние отлучки Николь ее мать реагировала единственным известным ей способом — смешанными чувствами ужаса, гнева и отчаяния. Она обзванивала друзей дочери, поднимала на ноги полицию и слонялась по улицам, пытаясь отыскать ее следы. Она была не в состоянии заниматься ничем другим, пока не убеждалась, что ее ребенок находится в безопасности.

То, что Николь пропадала на улицах Лондона, неизменно усиливало тревогу, испытываемую Нэнси. На лондонских улицах могло случиться все, что угодно. Юную девушку могли изнасиловать, увлечь в адский мир наркотиков, побить или изувечить.

Лишь одного возможного последствия своенравных уходов Николь Нэн никогда не рассматривала того, что ее дочь могут убить. Сама эта мысль казалась немыслимой. Не потому, что девушек никогда не убивали, а потому, что мать не представляла, как будет жить, если это случится с ее дочерью.

И вот это случилось. Причем не в те беспокойные годы, когда юная Николь боролась за самостоятельность, независимость и за то, что она называла «правом на самоопределение, мама. Мы ведь живем не в средние века, ты же понимаешь». И не в тот мучительный период, когда требования, предъявляемые ею к родителям — начиная от чего-то простого и конкретного вроде нового компакт-диска и кончая чем-то сложным и расплывчатым вроде личной свободы, — являлись, в сущности, скрытой угрозой исчезнуть на день, неделю или месяц, если выдвинутые требования не будут удовлетворены. Нет, это случилось сейчас, когда она стала взрослой, когда даже предположение о том, что можно запереть ее под замком или заколотить гвоздями окно в ее комнате, стало не просто немыслимо, но и не нужно.

«И все-таки именно так мне и следовало поступить, — рассеянно подумала Нэн. — Запереть ее, привязать к кровати и не спускать с нее глаз».

«Я знаю, чего я хочу, — не раз слышала она от Николь за все эти годы. — Тут и говорить больше не о чем».

Нэн слышала эти слова в голосе семилетней дочери, которая хотела Барби, дом Барби. машинку Барби и все возможные наряды, какие только можно было натянуть на эту неправдоподобно стройную пластмассовую куклу, ставшую миниатюрным символом женственности. И в криках двенадцатилетней дочери о том, что она не переживет и дня, если ей не позволят пользоваться косметикой, носить чулки и туфли с четырехдюймовыми каблуками. И в мрачном голосе пятнадцатилетней дочери, которой хотелось личный телефон, роликовые коньки и каникулы в Испании без опеки любящих родителей. Николь всегда хотела получить желаемое немедленно. И множество раз за ее жизнь родителям казалось гораздо проще дать ей это желаемое, чем терзаться потом ее однодневным, недельным или двухнедельным отсутствием.

Но сейчас Нэн всем сердцем хотела, чтобы ее дочь просто-напросто в очередной раз убежала из дому. Она чувствовала на себе огромное бремя вины за то, что в один из очередных дерзких побегов Николь из дома, измученная до предела неизвестностью и переживаниями о судьбе сбежавшей дочери, она вдруг на мгновение подумала, что было бы, наверное, лучше, если бы Николь умерла еще в младенчестве.

Стоя в прачечной старого охотничьего дома, Нэн Мейден прижала к груди хлопчатобумажную блузку дочери, словно эта блузка могла превратиться в саму Николь. Не осознавая, что делает, Нэн поднесла блузку к лицу и вдохнула запах, оставленный на воротничке ее ребенком: смешанный аромат гардении и груши из тех лосьонов и шампуней, которыми пользовалась Николь, и острый запах пота, присущий человеку, привыкшему к кипучей деятельности. Нэн вдруг живо припомнила, что в последний раз Николь надевала эту блузку после воскресного обеда, когда отправилась на велосипедную прогулку с Кристианом Луи.

Их французский шеф-повар всегда считал Николь привлекательной — впрочем, как и все остальные мужчины, — и девушка не оставила без внимания заинтересованный блеск его глаз. Благодаря своему природному дару Николь завладевала вниманием мужчин, не прилагая никаких усилий. Она даже не пыталась соблазнять их, проверяя свои чары. Просто от нее исходило особое излучение, воспринимаемое только мужчинами.

Когда Николь была ребенком, Нэн тревожилась, думая о сексуальной привлекательности дочери и о той цене, которую ей придемся за это заплатить. Когда Николь стала взрослой, Нэн поняла, что эта цена наконец заплачена.

«Задача родителей — вырастить детей такими, чтобы они смогли стать независимыми зрелыми людьми, а не клонами, — заявила Николь четыре дня назад. — Мама, я сама отвечаю за свою судьбу. Моя жизнь тебя совершенно не касаемся».

Почему дети говорят такие вещи? Неужели они думают, что сделанный ими выбор или достигнутый ими результат не затрагивает других людей? То, как складывалась жизнь Николь, глубоко волновало ее мать — просто потому, что она была ее матерью. Ни одна женщина, родившая ребенка, не может не задумываться о будущем своего драгоценного чада.

И вот теперь ее дочери не стало. Боже милостивый, никогда больше Николь не ворвется в дом, приехав на каникулы, никогда она не вернется из похода по вересковым пустошам, никогда не вбежит в гостиную, размахивая набитой продуктами хозяйственной сумкой, никогда не прибежит со свидания с Джулианом, со смехом рассказывая о том, что они делали. Ее милая, беспокойная, непослушная девочка действительно умерла! Боль железным обручем стиснула грудь Нэн. Она не представляла, как сможет выдержать эту муку. И потому занималась тем, чем всегда занималась, когда ее охватывали невыносимые чувства. Она погружалась в работу.

Заставив себя отнять блузку от лица, Нэн вернулась к своему занятию. Она убирала из прачечной еще не выстиранные вещи дочери, словно хранившийся в них живой запах мог помешать неизбежному принятию смерти Николь. Нэн собрала по парам носки. Сложила джинсы и свитера. Аккуратно расправила на блузках все складки, свернула трусики и подобрала к ним соответствующие лифчики. Наконец она засунула все вещи в принесенные с кухни пластиковые пакеты. Потом старательно заклеила их скотчем, запечатав запахи своего ребенка. Забрав эти пакеты с собой, Нэн вышла из прачечной.

Сверху доносились размеренные шаги Энди. Нэн услышала их, бесшумно проходя по тускло освещенному коридору нижнего этажа мимо номеров постояльцев. Энди безостановочно расхаживал по своему уютному кабинету — от маленького мансардного оконца к электрокамину и обратно. Он удалился туда после отъезда полиции, сказав, что начнет немедленно просматривать свои дневники на предмет выявления тех, кто желал бы свести с ним старые счеты. Но похоже, за все это время он так и не начал поиски, если, конечно, не читал дневники на ходу.

Нэн знала причину. Эти поиски были бессмысленными. Смерть Николь не имела никакого отношения к прошлому ее отца.

Ей не хотелось думать об этом. По крайней мере, не здесь и не сейчас, а лучше — вообще никогда. Не хотелось ей думать и о том, что означало — или не означало — заявление Джулиана Бриттона о помолвке с ее дочерью.

Нэн помедлила перед лестницей, поднимавшейся на второй этаж, где располагались их личные комнаты. Ее руки ощущали гладкую выпуклость прижатых к груди пластиковых пакетов. Ее сердце отбивало ритм шагов мужа. «Ложись спать, — мысленно велела она ему. — Пожалуйста, Энди. Выключи свет и отдохни».

Он нуждался в отдыхе. А его безостановочное хождение сказало ей, как сильно он в этом нуждается. Приезд детектива из Скотленд-Ярда не уменьшил тревог Энди. Отъезд этого самого детектива только усилил их. Онемение рук, начавшееся с ладоней, распространилось вверх, к плечам. Никакой порез сейчас не выдавил бы из него и капли крови, словно весь его организм прекратил жизнедеятельность. В присутствии полицейских ему удавалось держаться, но сразу после их отъезда он опять развалился на части. Именно потому он и сказал, что хочет заняться просмотром дневников. Удалившись от жены в свою берлогу, он мог спрятать там все свои тяжкие переживания. Во всяком случае, он так думал.

«Но в трудных ситуациях, — рассуждала про себя Нэн, — муж и жена должны помогать друг другу. Что с нами произошло такое, что мы предпочитаем переживать наше горе в одиночку?»

В начале вечера она пробовала отвлечь Энди разговором, но он отделался от ее заботливого внимания, последовательно отказавшись от предложенной электрогрелки, бренди, чая и горячего супа. Он также уклонился от ее попыток сделать массаж, чтобы вернуть хоть какую-то жизнь его пальцам. И поэтому все, что могло быть сказано, осталось невысказанным.

А что сейчас можно было сказать? Что вообще можно сказать, когда бушующие в душе чувства разделились на два воинства и сражаются друг с другом?

Она заставила себя подняться по лестнице, но. не решившись зайти к мужу, направилась к спальне Николь. Пройдя в темноте по зеленому ковру, она открыла платяной шкаф, разместившийся под скатом крыши. В его темной глубине на одной из полок проглядывали очертания старенького скейтборда, а внизу стояла электрическая гитара, скрытая висящими на вешалках брюками.

Трогая их кончиками пальцев и опознавая тип ткани, Нэн по-идиотски приговаривала: «Твид, шерсть, хлопок, шелк», когда вдруг услышала какой-то странный звук, какое-то гудение, доносившееся из комода у нее за спиной.

Она удивленно обернулась, но звук прекратился. Она почти убедила себя, что ей послышалось, однако гудение началось снова.

Заинтересовавшись, Нэн оставила запечатанные пакеты на кровати и подошла к комоду. Сверху стояла ваза с поникшими горицветами и дурманом, принесенными с прогулки по ущелью Пэдли, но ваза не могла издавать подобные звуки. Компанию этому декоративному букету составляли три флакона духов, расческа, щетка для волос и маленький пластмассовый фламинго с ярко-розовыми голенями и большими желтыми перепончатыми лапками.

Нэн мельком глянула на открытую дверь спальни, словно опасаясь, что ее могут застать за тайным обыском, и осторожно выдвинула верхний ящик комода. И тут в третий раз зазвучали эти гудящие сигналы. Она заметила место, из которого доносился звук. Под стопкой нижнего белья ее пальцы нащупали пластмассовый квадратик вибрирующего устройства.

Завладев этой пластмассовой штуковиной, Нэн дошла до кровати, села и включила настольную лампу. Теперь стало ясно, что за вещицу она достала из комода. Это был пейджер Николь. На лицевой панели имелись две кнопки — серая и черная. Над ними на узком экране высветились два слова: «Принято сообщение».

Нэн Мейден вздрогнула от неожиданности, услышав еще один звонок. Она нажала в ответ одну из кнопок. Сообщение на экране сменилось рядом цифр, которые, судя по трехзначному междугородному коду, представляли собой номер телефона в центре Лондона.

Она сглотнула и пристально посмотрела на эти цифры. Да ведь тот, кто пытается дозвониться до ее дочери, еще не знает, что она мертва! С этой мыслью Нэн машинально подошла к телефону, собираясь ответить на вызов. Но другая мысль побудила ее спуститься к телефонному аппарату в приемной Мейден-холла, хотя еще один телефон находился гораздо ближе, в их супружеской спальне.

Она глубоко вздохнула, сомневаясь, сможет ли произнести эти слова. Ей подумалось также, что, возможно, известие не произведет на таинственного абонента никакого впечатления. Но ей вовсе не хотелось об этом думать. Просто хотелось позвонить.

Она быстро набрала номер телефона. Ожидание соединения настолько затянулось, что у Нэн закружилась голова, и она вдруг поняла, что ждет его, затаив дыхание. Наконец раздался легкий щелчок, говоривший о том, что где-то в Лондоне зазвонил телефон. В трубке послышались сдвоенные гудки. Нэн насчитала восемь сигналов. Она уже решила, что неверно набрала номер, когда услышала хрипловатый мужской голос.

Он ответил по старинке, назвав четыре последние цифры своего номера, и этим выдал свою принадлежность к старшему поколению. Наверное, именно из-за этого — из-за того, что точно так же обычно отвечал по телефону ее отец, — Нэнси сделала то. чего никогда от себя не ожидала и даже не поверила бы. что способна на такое.

— Николь слушает, — услышала она собственный шепот.

— О, значит, сегодня вечером ты Николь? — удивился он. — Где ты, черт побери, пропадала? Я послал тебе сообщение уже час назад.

— Извини, — коротко бросила Нэн, подражая лаконичному разговорному стилю дочери. — Как дела?

— Никак, и ты прекрасно это знаешь. Что ты решила? Может, все-таки передумаешь? Ты же понимаешь, что все в твоей власти. Все будет забыто. Ты скоро вернешься?

— Да, — прошептала Нэн. — Я уже решила.

— Слава богу. — Пылкое выражение эмоций, — О господи. Слава богу. Проклятье. Я весь измучился, Никки. Ужасно скучаю по тебе. Скажи мне быстро, когда ты вернешься. Шепотом:

— Скоро.

— Как скоро? Скажи.

— Я перезвоню.

— Нет! Боже мой. Не сходи с ума! Всю неделю здесь будут Маргарет и Молли. Дождись моего сообщения. Она нерешительно сказала:

— Естественно.

— Дорогая, ты обиделась?

Она промолчала.

— Я рассердил тебя, правда? Прости. Я не хотел.

Она продолжала молчать.

Вдруг незнакомец заговорил капризным детским голосом:

— Ну Никки, моя сладкая малышка Никки. Скажи, что ты не сердишься. Скажи хоть что-нибудь, милая. Молчание затягивалось.

— Я же знаю, что тебе нравится, когда я вывожу тебя из себя. Я плохой мальчик, верно?

Молчание.

— Да. Я знаю. Грехи мои тяжкие. Я не заслуживаю тебя и должен понести наказание. Ты ведь накажешь меня, Никки? И я с благодарностью приму кару. Да, с благодарностью.

Почувствовав дурноту, Нэн крикнула:

— Кто вы такой? Скажите мне ваше имя!

В ответ раздался приглушенный вздох, и связь оборвалась.

Глава 7

К концу третьего часа работы за компьютером Барбара Хейверс поняла, что у нее есть выбор: либо продолжать до отупения копаться в архивных файлах Особого отдела, либо сделать перерыв на отдых. Она предпочла второй вариант. Захлопнув блокнот, она завершила, как положено, работу поисковой программы и прикинула, где тут можно устроить перекур. Многие сотрудники Нью-Скотленд-Ярда стали активными членами организации «Эш»,[21] и больше всего таких бдительных ворчунов, как назло, сидело именно на этом этаже.

— Проклятье, — проворчала она.

Что ж, пришлось вспомнить старые школьные привычки. Барбара прокралась на ближайшую лестницу и, опустившись на ступеньки, закурила сигарету, затянулась и удерживала в легких этот замечательный пагубный дым так долго, пока не почувствовала, что глаза вот-вот вылезут из орбит. Чистейшее блаженство, подумала она. Что может быть вкуснее сигареты после трехчасового воздержания от курения?

Это утро не принесло ей никаких обнадеживающих результатов. Копаясь в архивных файлах, она выяснила, что детектив-инспектор Эндрю Мейден, отслуживший в полиции тридцать лет, последние двадцать из них числился в Особом отделе, где разве что инспектор Жавер[22] мог бы сделать более блистательную карьеру. Список задержанных им преступников производил внушительное впечатление. А последующие за арестами обвинительные приговоры были чудом британской юриспруденции. Но эти два обстоятельства могли стать источником ночных кошмаров для того, кто получил задание изучить историю деятельности Мейдена в Особом отделе.

Схваченные им преступники после громких судебных процессов коротали назначенные им по соизволению ее величества сроки буквально во всех ее же величества тюрьмах Соединенного Королевства. Архивные файлы содержали подробности тайных операций (названия большинства из них, по мнению Барбары, придумал человек, обожавший идиотские акронимы) и полные отчеты о расследованиях, допросах, арестах и обвинительных приговорах. Но когда дело доходило до сроков тюремного заключения, информация становилась отрывочной, а что касается случаев досрочного освобождения, она практически отсутствовала. Если досрочно освобожденный парень хотел отыскать того человека, по милости которого на нем защелкнули железные браслеты, он не стремился докладывать о месте своего пребывания.

Барбара вздохнула, зевнула и, затушив сигарету о подошву туфли, смахнула пепел на нижнюю ступеньку. Она отказалась от своих любимых красных кроссовок, решив таким образом отметить свое понижение — и умаслить старшего интенданта Хильера, если тому вздумается разыскать ее и устроить повторный разнос, — и сейчас натертые ноги напомнили ей. насколько она отвыкла от уставной формы. Сидя на ступеньках лестницы, она ощущала, как все части ее тела стонут от дискомфорта, усугубленного утренним сидением за компьютером. Юбка, точно анаконда, сдавливала талию и бедра, проймы жакета нещадно вгрызались в подмышки, а колготки так сильно врезались в промежность, что, вероятно, Барбаре уже никогда не понадобится делать эпизиотомию.[23]

В рабочее время Барбара отнюдь не была образцом высокой моды: она предпочитала носить брюки на резинке, футболки и вязаные кофты или свитера, не имевшие даже отдаленного сходства с моделями от-кутюр. Привыкшие к этому сослуживцы, встречая ее сегодня в полном форменном облачении, удивленно поднимали брови или сдержанно усмехались.

К их числу относились и ближайшие соседи Барбары, с которыми она столкнулась, не пройдя и двадцати пяти ярдов от своего коттеджа. Таймулла Ажар и его дочь садились в идеально чистый «фиат» Ажара, когда озабоченная Барбара появилась из-за угла дома, держа в зубах недокуренную сигарету и пытаясь на ходу запихнуть рабочий блокнот в висящую на плече сумку. Она заметила их только после того, как услышала радостное приветствие Хадии:

— Барбара! Привет, привет! Доброе утро! Тебе нельзя так много курить. От этого твои легкие станут черными и грязными. Так нам говорили в школе. Мы разглядывали картинки и все такое. Я ведь тебе уже рассказывала? Ты здорово выглядишь.

Ажар вылез из машины и вежливо кивнул Барбаре, скользнув по ней внимательным взглядом.

— Доброе утро, — сказал он. — Вы сегодня тоже рано собрались.

— Как говорится, кто рано встает, тому Бог подает, — с воодушевлением ответила Барбара.

— Вы связались вчера с вашим другом? — спросил он.

— С другом? А-а. Вы имеете в виду Нкату. Уинстона. Верно? В общем, Уинстона Нкату. Так его зовут. — Она мысленно поморщилась, слыша свою бестолковую речь. — Он мой коллега по Скотленд-Ярду. Да, мы встретились. Я снова в игре. Кое-что затевается. В смысле, расследование. То есть я участвую в расследовании преступления.

— Вы больше не работаете вместе с инспектором Линли, Барбара? Нашли нового напарника?

Темные шоколадные глаза испытующе смотрели на нее.

— О нет, — сказала она, солгав лишь отчасти. — Мы все работаем над одним делом. Уинстон тоже в нем участвует. Видите ли, инспектор прорабатывает одну из версий. За городом. А мы трудимся здесь над остальными.

— Да. Я понимаю, — задумчиво произнес он.

«Слишком много ты понимаешь», — подумала она.

— А я вчера вечером съела только половину своего глазированного яблока, — сообщила ей Хадия, позволив отвлечься от щекотливой темы. Она начала раскачиваться на открытой дверце «фиата», наполовину высунувшись из открытого окошка, энергично отталкиваясь и болтая ногами, чтобы продлить движение. Ее белоснежные носки мелькали, точно крылышки ангела. — Мы сможем доесть его за чаем. Если ты захочешь. Барбара.

— Отлично придумано.

— Завтра я иду на занятия по рукоделию. Ты же помнишь, верно? Я там делаю что-то ужасно интересное, но не могу пока сказать, что это будет. Потому что… — Она бросила выразительный взгляд в сторону отца. — Но ты, Барбара, сможешь это увидеть. Завтра, если захочешь. Ты ведь захочешь посмотреть? Я покажу тебе, если ты скажешь, что хочешь увидеть.

— Сгораю от любопытства.

— А ты умеешь хранить секреты?

Буду молчать, как мумия, — поклялась Барбара. Пока шел этот диалог, Ажар пристально смотрел на нее. Он работал в области микробиологии, и Барбара вдруг почувствовала себя одним из его подопытных экземпляров — таким острым был его изучающий взгляд. Несмотря на их вчерашний разговор и на то, какой вывод сделал Ажар, заметив, что Барбара надела форму, он все-таки понял, что такое изменение стиля не связано с обычными женскими прихотями, поскольку слишком долгое время наблюдал ее совсем в другой рабочей одежде. Он сказал:

— Должно быть, вы очень довольны, что вновь принялись за расследование. После долгого безделья всегда приятно поработать мозгами.

— Да, это здорово бодрит. — Барбара бросила сигарету на землю и, раздавив ее, закинула окурок на клумбу. — Разложится на микроорганизмы, — сказала она Хадии, предвосхищая возможный упрек. — Способствует разрыхлению почвы. И служит подкормкой для червяков. — Она поправила ремень сумки на плече. — Ладно. Мне пора. Будем надеяться, что наше яблочко не прокиснет.

— Может, мы вечером еще и фильм какой-нибудь посмотрим.

— Только никаких тоскующих девиц. Лучше посмотрим «Мстителей».[24] Миссис Пил стала моим кумиром. Обожаю длинноногих женщин, способных положить джентльмена на обе лопатки.

Хадия хихикнула.

Барбара кивнула ей на прощание. Она уже шагнула на мостовую, намереваясь смыться, когда Ажар вновь задержал ее.

— А что. Барбара, в Скотленд-Ярде проводят сокращение штатов?

От удивления она остановилась и ответила, не задумываясь о подоплеке его слов:

— Нет, черт побери. С чего это вы вдруг спрашиваете?

— Наверное, потому что осень, — сказал он. — Пора перемен.

— А-а. — Барбара сделала вид, что не замечает многозначности слова «перемены». Она отвела взгляд в сторону и сказала, словно в его вопросе не было ничего особенного: — Плохие парни орудуют, не обращая внимания на смену времен года. Вы же знаете этих прожженных грешников. Они никогда не отдыхают.

Широко улыбнувшись, она продолжила свой путь. Поскольку Ажар так и не спросил ее прямо о малоприятном слове «констебль», она предпочла не объяснять ему, почему это слово поставили перед ее фамилией. Ей хотелось как можно дольше уклоняться от этого объяснения или даже вовсе избежать его, ведь оно могло причинить Ажару незаслуженную боль. И ей вовсе не хотелось задумываться о причинах, по которым мучения Ажара были неприемлемы для нее.

Сидя на ступеньках лестницы в Нью-Скотленд-Ярде, Барбара упорно пыталась выкинуть из головы мысли о ее соседях. В конце концов, на сегодняшний день они для нее всего лишь соседи — мужчина и ребенок, с которыми ее случайно свела судьба.

Она взглянула на часы. Половина одиннадцатого. Барбара издала протяжный стон. Мысль о предстоящих шести или даже восьми часах бдения у компьютера совершенно не вдохновляла ее. Наверняка имелся более экономичный путь проникновения в суть исторических дел инспектора Мейдена. Она перебрала несколько вариантов и решила испробовать наиболее оптимальный из них.

Внимательно просматривая архив, она часто натыкалась на одно и то же имя: старший инспектор Деннис Хекстелл, с которым Мейден не раз работал в паре как тайный агент. Если удастся найти этого Хекстелла, подумала она, то, возможно, он быстрее выведет ее на нужный след и ей не придется до умопомрачения выискивать нужные сведения в отчетах о двадцатилетней деятельности. Хекстелл — это то, что надо, решила Барбара. Она рывком поднялась со ступенек и отправилась на его поиски.

Это оказалось легче, чем она ожидала. Телефонный звонок в Особый отдел обеспечил ее сведениями о том, что инспектор Хекстелл по-прежнему трудится в данном подразделении, хотя теперь в качестве старшего суперинтенданта, разрабатывая операции, но не принимая в них непосредственного участия.

Барбара нашла Хекстелла за столиком кафетерия на четвертом этаже. Представившись, она попросила разрешения присоединиться к нему. Теоретик оторвал взгляд от разложенных перед ним фотографий. Его лицо, как подметила Барбара, выглядело скорее усохшим, чем морщинистым. Годы явно не пощадили его.

Старшин суперинтендант молча собрал снимки в стопку. Барбара вежливо добавила:

— Сэр, я работаю по делу об убийстве Мейден в Дербишире. Дочери Энди Мейдена. Вы ведь, кажется, работали в одной команде?

На сей раз она удостоилась ответа.

— Садитесь.

Барбара не возражала против лаконизма. Она приняла предложение и, взяв в буфете кока-колу с шоколадным пончиком, села за столик.

— Вот гак и портятся зубы, — заметил Хекстелл, кивнув на выбранную ею еду.

— Я жертва собственных пагубных привычек.

Он усмехнулся.

— Это ваш самолет? — спросила Барбара, кивнув на верхний снимок в пачке.

На фотографии был запечатлен желтый биплан времен Первой мировой войны, когда авиаторы носили кожаные шлемы и длинные белые шарфы.

— Один из моих самолетов, — сказал Хекстелл. — Я использую его для фигурных полетов.

— Значит, вы первоклассный летчик?

— Летать умею.

— Здорово! Должно быть, это потрясающе.

Барбара подумала, что, наверное, это годы секретной службы сделали его таким «говорливым». Она начала объяснять Хекстеллу. зачем он ей понадобился. Быть может, он сумеет вспомнить, не было ли во время их совместной работы с Энди Мейденом какого-то дела, расследования, в общем, любой операции, имевшей особенно важное значение?

— Мы прорабатываем версию убийства его дочери, связанную с предположением, что один из посаженных вами с Мейденом преступников захотел свести с ним счеты. Мейден сам пытается определить возможного кандидата у себя в Дербишире, а я целое утро просидела за компьютером, просматривая ваши отчеты. Но ни один из них ничего не дал.

Хекстелл вновь начал раскладывать свои фотографии. Видимо, он следовал определенному плану, но Барбара не поняла какому, потому что на всех снимках желтел один и тот же самолет, только в разных ракурсах: на первый план выступали то фюзеляж, то распорки, то крылья, то мотор, то хвост. Расположив все снимки в желаемом порядке, Хекстелл достал из кармана пиджака лупу и принялся скрупулезно изучать их.

Из наших клиентов кто угодно мог воспылать жаждой мести. Мы имели дело с настоящими подонками. Наркодилеры, наркоманы, сутенеры, торговцы оружием. Полный цветник пороков. Любой из них не поленится проехаться по стране, чтобы прикончить одного из нас.

— Но ни одно из конкретных имен не приходит вам на ум?

— Я выжил благодаря тому, что оставил их имена в прошлом. А вот Энди не смог.

— Выжить?

— Забыть.

Он придвинул ближе одну фотографию. Это был вид спереди, и корпус самолета выглядел укороченным. Хекстелл дотошно изучил через увеличительное стекло каждый дюйм, прищурившись, точно ювелир при проверке бриллианта.

— Из-за этого он и уволился? Как я слышала, он рано подал в отставку.

Хекстелл взглянул на нее.

— А кто, собственно, находится под подозрением?

Барбара поспешила успокоить его:

— Я лишь пыталась понять, что он за человек. Если бы вы рассказали мне нечто такое, что могло бы помочь…

Она многозначительно замолчала и с воодушевлением занялась шоколадным пончиком.

Старший суперинтендант положил лупу на стол и прикрыл ее руками.

— Энди ушел по медицинским показаниям. Нервная система пошла вразнос.

— У него был нервный срыв?

— Не срыв, дамочка, — с усмешкой сказал Хекстелл. — Нервная система. Стали отказывать нервные центры. Первым пропило обоняние. Потом ослаб вкус, потом перестали слушаться руки. Он справлялся с этим довольно успешно, но, когда начало подводить зрение, это его доконало. Он решил завязать со службой.

— Черт побери. Он что, ослеп?

— Наверное, мог бы. Но как только он отошел от дел, организм пошел на поправку. Чувства, зрение — все вернулось.

— Так что же с ним случилось?

Оттягивая ответ, Хекстелл долго и упорно изучал Барбару взглядом. Потом сложил вместе указательный и средний пальцы и постучал ими по лбу.

— Не смог больше играть в эту игру. Тайные расследования поглощают тебя целиком. Я потерял четырех жен. Он потерял чувства. Некоторые вещи незаменимы.

— А у него не было сложностей с женой?

— Я уже сказал. Это такая игра. Некоторые парни с легкостью притворяются теми, кем не являются. Но Энди это давалось с трудом. В наших делах приходилось постоянно придерживаться легенды… помалкивать до завершения операции… Это вымотало его до полусмерти.

Так значит, не было никакого особо убойного дела, какой-то крутой операции, которой он увлекся больше, чем другими?

— Не знаю. Я давно выкинул все из головы. Если и было такое дело, то я не помню его.

С такой избирательной памятью Хекстелл во времена его юности не был особенно ценным сотрудником для службы королевского прокурора. Но что-то подсказывало Барбаре, что этому теоретику глубоко безразлично, какого мнения о его способностях придерживались обвинители. Запихнув в рот остаток пончика, она запила его колой.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказала она и, кивнув на веселенький биплан, дружелюбно добавила: — Довольно занятная игрушка.

Хекстелл поднял со стола фотографию винтового самолета, осторожно держа ее кончиками большого и указательного пальцев, чтобы не испачкать.

— Просто еще один способ умереть, — сказал он.

«Проклятье, — подумала Барбара, — И чего только люди не делают, чтобы забыть об этой чертовой работе!»

Ни на йоту не приблизившись к кандидатуре тайного убийцы, но узнав много полезного о подводных камнях долгой службы в полиции, Барбара вернулась за компьютер. Едва она принялась за повторный просмотр досье Эндрю Мейдена, как ее отвлек телефонный звонок.

— Это Коул, — прохрипел в трубке сильно искаженный помехами голос Уинстона Нкаты. — Мать только глянула на труп и сразу сказала: «Да. Это мои Терри». Потом деловито вышла из морга, точно собралась в бакалею, и гут же хлопнулась на пол. Рухнула как подкошенная. Мы подумали, что у нее сердечный приступ, но она быстро оправилась. Врач накачал ее транквилизаторами, как только она пришла в себя. Она приняла все чертовски близко к сердцу.

— Тяжелый случай, — согласилась Барбара. — Она души не чаяла в этом парне. Я сразу вспомнил свою матушку.

— Ну да. Что ж… — Барбара невольно подумала о твоей матери. Ее материнский статус скорее можно было бы описать как «болела душой». — Сочувствую и все такое прочее. Ты привезешь ее обратно?

— Да. мы вернемся где-то во второй половине дня. Зашли выпить кофе. Она отправилась в дамскую комнату.

— Понятно, — протянула Барбара, размышляя, зачем он позвонил. Наверное, решил поработать посредником между ней и Линли, передавая информацию от одного к другому, чтобы сам инспектор имел с Барбарой как можно меньше контактов. — Я пока ничего не выудила из мейденских арестов. По крайней мере, ничего полезного. — Рассказав ему о том, что поведал ей Хекстелл о нервном недуге Мейдена, она добавила: — Может, инспектору пригодится такая информация.

— Я все ему передам, — сказал ей Нката. — Если ты готова сделать перерыв, то могла бы съездить в Баттерси. Это сэкономило бы нам время.

— В Баттерси?

— На квартиру Терри Коула. И в его студию тоже неплохо бы заглянуть. Кому-то из нас все равно придется съездить туда, побеседовать с его соседкой. С этой Силой Томпсон, ты помнишь?

— Да. Но я думала…

Что же она думала? Очевидно, что Нката заберет себе все самое интересное, оставив на ее долю лишь рутинную работу. Уинстон продолжал озадачивать ее своим беспечным великодушием.

— Конечно, я могу прерваться, — поспешила согласиться Барбара. — Я даже адрес запомнила.

Нката захихикал:

— Вот как? Почему-то меня это не удивляет!


Линли и Ханкен провели часть утра, дожидаясь возвращения Уинстона Нкаты с матерью Терри Коула для опознания второго убитого, найденного на месте преступления. Никто уже не сомневался, что эта процедура будет чистой формальностью — гнетущей и мучительной, но все же формальностью. Поскольку никто не предъявил права на мотоцикл и не заявлял о его краже, то были все основания считать, что искалеченный труп мужчины и владелец мотоцикла — одно и то же лицо.

Нката приехал около десяти часов, и спустя пятнадцать минут они получили точный ответ. Миссис Коул подтвердила, что этот парень действительно ее сын Терри, после чего упала в обморок. Вызванный врач выдал ей успокоительные сродства. Медицина помогала там, где полиция пыла бессильна.

— Я хочу забрать его имущество, — всхлипывая, проговорила Сэл Коул, и все поняли, что она говорит об одежде сына. — Хочу сохранить его для нашего Даррила. Я должна забрать все.

Ее заверили, что она все получит после проведения судебной экспертизы, после которой джинсы, футболка, ботинки «Док Мартене» и носки Терри Коула больше не понадобятся для дальнейшего проведения следствия и предъявления обвинения тому, кто совершил это преступление. А до тех пор ей выдадут квитанцию со списком принадлежавших парню вещей, включая мотоцикл. Матери, конечно, не сказали, что могут пройти долгие годы, прежде чем ей отдадут окровавленную одежду сына. А она, разумеется, не спросила, когда именно это произойдет. Она просто прижала к себе конверт с описью имущества и вытерла слезы тыльной стороной ладони. А затем в сопровождении Уинстона Нкаты отправилась из этого кошмара в Лондон, где ее ожидал гораздо более протяженный кошмар — осознание невозвратимой потери.

Линли и Ханкен молча удалились в полицейский участок. До прибытия Нкаты Ханкен просмотрел свои записи по данному делу и еще раз перечитал исходный отчет, представленный дежурным констеблем, который первым беседовал с Мейденами об исчезновении их дочери.

— В то утро, до того как отправиться в поход, Николь Мейден три раза говорила по телефону, — сообщил он Линли. — Два раза звонила женщина и один раз — мужчина, причем никто из них не назвал своего имени Нэн Мейден, отвечавшей на звонки.

— Мог ли этот мужчина быть Теренсом Коулом? — спросил Линли.

Ханкен заметил, что это лишь укрепило бы их подозрения.

Он прошел к своему столу. Пока они общались с миссис Коул, кто-то положил на него, точно по центру, пачку документов. Взглянув на них, Ханкен сказал Линли, что поступили новые материалы по этому делу. Благодаря неоценимой помощи превосходного фонотиписта, расшифровавшего то, что наговорила на диктофон доктор Сью Майлз, она умудрилась выполнить в срок свое обещание, и теперь у них имелся отчет о вскрытии.

Оказалось, что доктор Майлз столь же основательна, сколь и необщительна. Одни только данные о внешнем осмотре трупов заняли десять листов. В дополнение к подробному описанию каждой раны, ушиба, ссадины и синяка доктор Майлз представила подробнейший отчет об уликах, свидетельствующих, что смерть произошла именно в данной местности. Таким образом, скрупулезному описанию подверглось все, начиная от веточки вереска, застрявшей в волосах Николь Мейден, до колючки, оцарапавшей лодыжку Терри Коула. Детективам пришлось ознакомиться с бесконечными видами камешков, приставших к телам убитых, со следами птичьего помета на коже, неопознанными щепочками и травинками, застрявшими в ранах, и с посмертным ущербом, который нанесли телам насекомые и птицы. Однако, закончив чтение, детективы так и не нашли ответа на интересовавший их вопрос — четкого вывода относительно количества убийц. Зато одна деталь показалась им весьма интригующей: не считая бровей и волос на голове, Николь Мейден была полностью лишена волосяного покрова. Не рождена безволосой, а сознательно выбрита.

И этот примечательный факт определил их следующие шаги в расследовании.

Вероятно, сказал Линли, настало время побеседовать с Джулианом Бриттоном, страдающим женихом их главной потерпевшей. И они тут же направились в Бротон-мэнор.

Родовое поместье Бриттонов, Бротон-мэнор, расположилось на склоне известнякового холма, всего в двух милях к юго-востоку от городка Бэйкуэлл. С запада к нему подступала река У аи, которая в этом месте долины плавно изгибалась, струясь по заросшей дубами низине, где паслось стадо овец. Издалека сам дом выглядел не как особняк, бывший некогда центром процветающего поместья, а скорее как внушительная крепость. Возведенное из известняка основное здание, давно посеревшее от буйно разросшегося на стенах лишайника, включало в себя башни, зубчатые стенки с бойницами и мощные стены, в которых лишь на двенадцатифутовой высоте темнел первый ряд узких окон. Всем своим видом особняк Бриттонов наводил на мысль о могуществе и долговечности, сочетающейся с готовностью и способностью пережить все, начиная от превратностей погоды до капризов и прихотей его владельцев.

При ближайшем рассмотрении, однако, Бротон-мэнор поведал иную, более печальную историю. Некоторые из ромбовидных окон зияли чернотой, лишенные стекол; старинная дубовая крыша местами просела и обвалилась; буйные заросли самой разнообразной растительности — от плюща до ломоноса — завладели всем юго-западным крылом, закрыв листвой оставшиеся окна, а низкие каменные стенки между спускающимися к реке садами изобиловали брешами, предоставляя бродячим овцам доступ в заповедные уголки, некогда украшенные живописными цветниками.

— Бывшая достопримечательность нашего графства, — сообщил инспектор Ханкен Линли, когда они перемахнули через каменный мост, вздыбившийся над рекой, и начали подниматься по дороге к дому. — Помимо Чатсворт хауса, разумеется, — я не говорю о дворцах. Но когда Джереми Бриттон предался во власть своих демонов, он меньше чем за десять лет довел поместье до плачевного состояния. Старший его сын, то есть наш Джулиан, пытается вернуть это место к жизни. Он хочет сделать имение самоокупаемым, как фермерское хозяйство. Устроить тут что-то вроде отеля. Или конференц-центр. Он даже сдает его напрокат под церковные праздники, турниры, соревнования и тому подобные мероприятия, отчего его предки, наверное, переворачиваются в своих могилах. Но все же он сделал шаг вперед по сравнению с его батюшкой, который пропил бы эти денежки при первой же возможности.

— Джулиан нуждается в средствах? — спросил Линли.

— Это еще мягко сказано.

— Поскольку Джулиан старший, значит, есть и другие дети?

Ханкен проехал мимо обитой железом огромной парадной двери — ее темный дуб посерел от старости, отсутствия ухода и плохой погоды — и поехал дальше вокруг здания через сводчатые ворота, достаточно большие для проезда кареты и имевшие боковую калитку для пеших посетителей. За гостеприимно открытыми створами темнел вымощенный брусчаткой двор, между камнями которого, точно беспорядочные мысли, произрастали сорняки. Наконец инспектор выключил зажигание.

— Брат Джулиана пребывает в роли вечного студента в университете. А сестра вышла замуж и переехала в Новую Зеландию. Он первенец, Джулиан то есть, и почемуон не последовал примеру других родственничков и не сбежал отсюда, мне непонятно. Его отец довольно мерзкий тип, да вы и сами все поймете, если увидите его.

Ханкен распахнул дверцу и вышел из машины Оживленный собачий лай доносился из постройки, напоминающей конюшни, к которой вела посыпанная гравием дорожка, уходящая на север от подъездной аллеи.

— Кто-то занимается с гончими, — через плечо бросил Ханкен. — Вероятно, Джулиан — он разводит собак, — но мы можем для начала проверить в доме. Нам сюда.

«Сюда» оказалось внутренним двором, по словам Ханкена, одним из двух. Согласно имевшимся у инспектора сведениям, неправильный четырехугольник, в котором они стояли, был относительно современным добавлением к четырем старым крыльям строения, представлявшего западный фасад особняка. Относительная современность в истории Бротон-мэнора, разумеется, означала, что этот внутренний двор появился всего лишь триста с лишним лет назад и потому назывался новым двором. Старый же двор в иелом сформировался в пятнадцатом веке, хотя его смежная с новым двором сторона появилась уже в четырнадцатом столетии.

Лаже беглого осмотра внутреннего двора было достаточно, чтобы оценить степень упадка, которому пытался противостоять Джулиан Бриттон. Но в эту обветшалость врывались свидетельства живой деятельности. В одном углу развевались нелепые розовые простыни, развешанные на веревках, протянутых между крыльями здания и закрепленных на проржавевших железных створках безглазых окон. Ожидал очередного вывоза ряд пластиковых мусорных мешков, теснившихся возле ящика с древними инструментами, которыми, вероятно, не пользовались лет сто. Блестящая алюминиевая трость валялась рядом со старыми, отжившими свой век каминными часами. Прошлое и настоящее встречалось на каждом шагу, словно нечто новое пыталось вырасти на обломках старины.

— Эгей, добрый день! Чем я могу вам помочь? — раздался сверху молодой женский голос.

Они задрали головы к окнам, и голос со смехом добавил:

— Нет. Берите выше.

Обладательница приветливого голоса стояла на крыше с мусорным мешком через плечо, который придавал ей совершенно несвоевременную схожесть с очень крупным рождественским эльфом, явившимся для раздачи подарков. Правда, это был довольно растрепанный эльф, вымазавший руки и ноги в грязи.

— Водостоки, — бодро сказала она, очевидно намекая на свое занятие. — Подождите немного, я сейчас спущусь.

И она продолжила работу, отворачивая лицо в сторону от вздымающихся клубов пыли и перепревших листьев.

— Ну вот. Теперь порядок, — сказала молодая особа, добравшись до конца водосточного желоба.

Она сбросила садовые перчатки и прошла по крыше к длинной лестнице, приставленной к дому чуть дальше ряда розовых простыней. Проворно спустившись во двор, она направилась к мужчинам и представилась как Саманта Мак-Каллин.

В обстановке, столь благоприятной для исторических реконструкций, Линли увидел эту молодую женщину в свете давно прошедших веков: некрасивая, но крепкая молодка крестьянских кровей, созданная для деторождения и полевых работ. На современный лад он сказал бы, что эта высокая, хорошо сложенная девушка обладает прекрасными физическими данными для пловчихи. Одежда ее вполне соответствовала роду нынешних занятий. Старые обрезанные голубые джинсы и ботинки дополняла футболка. На поясе болталась бутылочка с водой.

Откровенно разглядывая их, она вытащила заколку из свернутых в кольцо на затылке волос буровато-мышиного цвета. Заплетенные в толстую косу, они доходили ей почти до талии.

— Я кузина Джулиана. А вы, как я догадываюсь, из полиции. И ваш визит, наверное, связан с Николь Мейден. Я права?

Выражение ее лица подсказало им, что она всегда права.

— Да, мы хотели бы побеседовать с Джулианом, — сказал Ханкен.

— Надеюсь, вы не думаете, что он каким-то боком причастен к ее смерти. — Отцепив бутылочку от пояса, Саманта сделала пару глотков воды. — Это невозможно. Он обожал Николь. Изображал рыцаря перед этой девицей, вытворяя разные глупости. Ничто не могло остановить Джули, если она призывала его к себе. Стоило Николь позвонить, и он, точно Айвенго, тут же облачался в доспехи. Метафорически выражаясь, естественно.

Она улыбнулась. Это была ее единственная ошибка. Нервозность ее улыбки выдала беспокойство, скрывавшееся под дружелюбным поведением.

— А где он?

— На псарне. Подходящее местечко, не правда ли, учитывая историческое окружение? Пойдемте, я покажу вам дорогу.

Ее любезность была излишней. Они и сами могли найти это заведение по лаю. Но намерение молодой женщины послушать их разговор с Джулианом было интригующим обстоятельством, из которого опытный следователь мог бы извлечь полезные сведения. А о том. что она намерена присутствовать на этой встрече, свидетельствовала быстрая и решительная походка, какой она проследовала мимо них по двору в сторону псарни.

Они направились за Самантой по заросшей дорожке. Обсаженная рядами давно не стриженных лип, она напоминала зеленый лиственный туннель, ведущий к бывшим конюшням. Сами конюшни были переделаны под псарню, где Джулиан Бриттон выращивал гончих. Перед псарней резвилась внушительная свора разномастных и разновозрастных со6ак, которые встретили Ханкена и Линли оглушительным и сумбурным лаем.

— Да уймитесь вы все! — крикнула Саманта, — Эй, Касси, ты почему бросила своих щенков?

Услышав ее окрик, собака, носившаяся взад-вперед в отдельном от остальной своры загоне, побежала к зданию псарни и исчезла в низком проеме, проделанном в каменной стене.

— Так-то лучше, — заметила Саманта и объяснила, повернувшись к мужчинам: — Несколько дней назад она ощенилась. Теперь усиленно охраняет свое потомство. Джули сейчас, наверное, с ними. Это здесь, внутри.

Открывая дверь, она сообщила им, что псарня состоит из внешних и внутренних загонов для собак, двух родильных отсеков и множества щенячьих отделений.

В отличие от особняка собачье жилище радовало глаз чистотой и современной отделкой. Пол был тщательно выметен, миски с водой сияли чистотой, а на металлических сетках отсеков не было и следа ржавчины. Во внутреннем помещении детективы увидели выбеленные стены, яркое освещение и гладкий каменный пол, а также услышали музыку. Судя по мелодии, хозяин предпочитал Брамса. Толстые стены сразу приглушили доносившийся снаружи лай. Сюда даже было проведено центральное отопление для защиты маленьких питомцев от сырости и холода.

Идя за Самантой к следующей закрытой двери, Линли переглянулся с Ханкеном. Очевидно, оба подумали об одном и том же: собакам в поместье жилось лучше, чем людям.

Джулиан Бриттон находился за дверью с табличкой «Ясли № 1». Постучав два раза, Саманта окликнула его по имени:

— Джули, полицейским нужно поговорить с тобой. Можно нам войти?

— Только потише. Касси нервничает, — отозвался мужской голос.

— Мы видели ее на улице, — ответила она и добавила, обращаясь к Линли и Ханкену: — Будьте добры, ведите себя спокойно. По отношению к собаке.

Увидев вошедшую компанию, Касси залаяла. Родильный отсек представлял собой Г-образное помещение, соединявшееся с наружным сетчатым загоном через прорубленный в стене проем. У стены, в хорошо защищенном от сквозняков месте, находился ящик с новорожденными щенками. Над ними горели четыре обогревательные лампы. Стенки ящика были утеплены овечьими шкурами, а дно выстлано толстым слоем газет.

Джулиан Бриттон стоял рядом. Держа в левой руке щенка, он поднес указательный палец к его носу. Малыш, у которого еще не открылись глаза, тут же ухватился за палец и с удовольствием начал его обсасывать. Подождав немного, Джулиан отнял палец, опустил щенка в уютное гнездышко и сделал пометку в отрывном блокноте, сказав собаке:

— Успокойся, Касси, все в порядке.

Успокоиться ей не удалось, хотя лай сменился глухим ворчанием.

— Вот если бы все матери так оберегали свое потомство!

Трудно было сказать, к кому относилось одобрительное замечание Саманты: к собаке или к Джулиану Бриттону.

Касси улеглась на лежбище из газет, и Джулиан молча проследил за тем, как проверенный им щенок отыскал один из материнских сосков. Пока остальные щенята из выводка пристраивались на кормежку, он что-то тихонько приговаривал над ними.

Линли и Ханкен представились и показали удостоверения. Джулиан внимательно проверил их документы, что дало полицейским возможность столь же внимательно разглядеть его. Это был крупный мужчина, не страдающий тем не менее от избыточного веса. Лоб его был усеян веснушками, которые с равным успехом могли свидетельствовать как о долгом пребывании на солнце, так и о предрасположенности к заболеванию раком кожи, а стайки веснушек, сбегавшие по щекам, делали его похожим на рыжеволосого разбойника. Однако в сочетании с неестественной бледностью кожи эти веснушки придавали ему болезненный вид.

Убедившись в подлинности удостоверений, предъявленных детективами, Джулиан вытащил из кармана брюк синий носовой платок и вытер лицо, хотя на нем не наблюдалось ни капельки пота. Убирая платок, он сказал: Готов помочь вам всем, чем смогу. Я был у Энди и Нэн, когда им сообщили эту ужасную новость. Позавчера вечером мы с Николь собирались встретиться. И когда она не вернулась в Мейден-холл, мы позвонили в полицию.

— Джули сам ходил ее искать, — добавила Саманта. — Полиция ничего не хотела делать.

Ханкена не порадовала эта завуалированная критика. Недовольно взглянув на женщину, он спросил, нельзя ли продолжить разговор в другом месте, где никто не будет на них ворчать. При этом он кивнул на собаку. Но Саманта прекрасно поняла скрытый смысл его слов. Она уставилась на Ханкена, прищурив глаза и крепко сжав губы.

Джулиан предложил им пройти в подростковый отсек псарни, где резвились щенки постарше. Хорошо продуманная обстановка этого помещения всячески поддерживала игровой и охотничий настрой резвого молодняка: щенки с удовольствием раздирали на части картонные коробки, носились по многоуровневым лабиринтам, терзали разнообразные игрушки и выискивали спрятанные угощения. Джулиан сказал, что собаки — очень умные животные. Глупо и даже жестоко рассчитывать, что умные животные будут комфортно чувствовать себя в пустом каменном мешке, не имея никаких развлечений. Если детективы не возражают, добавил Джулиан, он будет отвечать на их вопросы, не отрываясь от работы.

«И это убитый горем жених?» — подумал Линли.

— Да, это нас вполне устроит, — согласился Ханкен.

Джулиан, видимо, прочел мысли Линли, потому что сказал:

— Сейчас меня успокаивает только работа. Надеюсь, вы понимаете.

— Я могу чем-то помочь, Джули? — мягко спросила Саманта.

К ее чести, это предложение прозвучало ненавязчиво.

— Спасибо, Сэм. Если хочешь, можешь заняться галетами. А я собираюсь переделать лабиринт.

Он вошел в отсек, а Саманта направилась к полкам с собачьим кормом.

Щенки восторженно восприняли вторжение человека в их владения. Прекратив беготню, они устремились к Джулиану, ожидая новых развлечений. Он поворковал с ними, погладил по головам и забросил четыре мяча и несколько резиновых костей к дальней стене отсека. Когда собаки бросились за игрушками, он подошел к лабиринту и начал разбирать деревянную конструкцию на составные части.

— Насколько мы поняли, вы с Николь Мейден были помолвлены — начал Ханкен. — Нам сказали также, что это произошло совсем недавно.

— Примите наши соболезнования, — добавил Линли. — Понято, что вам не особенно хочется говорить об этом, но, возможно, вы сумеете помочь нашему расследованию, сообщив какие-то детали, которым сами вы не придавали значения.

Сосредоточенно разбирая боковые части лабиринта и аккуратно складывая их в кучки, Джулиан ответил:

— Я ввел в заблуждение Энди и Нэн. Тогда это было проще, чем пускаться в какие-то объяснения. Они все спрашивали меня, не поссорились ли мы. И другие об этом спрашивали, после того как она не вернулась.

— Ввели в заблуждение? Значит, вы не обручились с ней?

Джулиан мельком глянул в сторону Саманты, которая собирала корм для собак, и тихо сказал:

— Нет. Я сделал ей предложение. Но она мне отказала.

— То есть ваши чувства не пользовались взаимностью? — спросил Ханкен.

— Наверное, нет, раз она не согласилась выйти за меня замуж.

Саманта приблизилась к ним, таща за собой большой джутовый мешок и набив карманы угощением для щенков. Она вошла в игровой отсек и, заметив, что Джулиан сражается с какой-то деталью лабиринта, сказала:

— Погоди, Джули. Давай я помогу тебе с разборкой. Он сказал:

— Спасибо, я справлюсь.

— Не болтай ерунды. Я же сильнее тебя.

В умелых руках Саманты лабиринт быстро разделился на составные части. Джулиан стоял рядом и смущенно наблюдал за ее действиями.

— А когда конкретно вы сделали предложение? — спросил Линли.

Саманта быстро повернула голову к своему кузену. И так же быстро отвернулась. Девушка принялась старательно прятать собачьи галеты по укромным уголкам отсека.

— В понедельник вечером. Накануне того дня, когда… Николь отправилась в поход. — Джулиан поспешно вернулся к своей работе. Обращаясь к лабиринту, а не к полицейским, он произнес: — Я понимаю, как это выглядит. Я делаю предложение, она отказывает мне, а потом умирает. Ну да, да. Я прекрасно понимаю, какой тут можно сделать вывод. Только я не убивал ее. — Опустив голову, он широко раскрыл глаза, словно таким образом мог удержать в них слезы, и отрывисто добавил: — Я любил ее. Много лет. Я любил ее!

Щенки радостно прыгали вокруг застывшей в дальнем конце отсека Саманты. Казалось, она хочет подойти к кузену, но не может сдвинуться с места.

— Вы знали, где она будет в тот вечер? — спросил Ханкен. — В тот вечер, когда ее убили?

— Я звонил ей накануне утром, и мы договорились встретиться в среду вечером. Но больше она мне ничего не сказала.

— Даже о том, что собирается в поход?

— Она вообще не упоминала, что собирается уходить куда-то.

— В тот день перед походом ей звонили еще несколько раз, — сообщил ему Линли. — Два раза звонила женщина. Возможно, это были две разные женщины. И еще звонил какой-то мужчина. Никто из них не представился матери Николь. Вы не догадываетесь, кому было нужно поговорить с ней?

Джулиан никак не отреагировал на упоминание о том, что одним из звонивших был мужчина.

— Понятия не имею. Это мог быть кто угодно.

— Она пользовалась большой популярностью, — сказала Саманта из своего конца отсека. — Ее здесь постоянно окружали люди, и, кроме того, ей постоянно названивали друзья-студенты. По-моему, они начинали доставать ее, как только она приезжала из университета.

— Из университета? — переспросил Ханкен.

Джулиан уточнил, что Николь недавно закончила очередной курс юридического факультета, и добавил: «В Лондоне», когда его спросили, где именно она училась.

— А летом она работала здесь у одного парня, Уилла Апмана. У него своя адвокатская контора в Бакстоне. Ее отец попросил сто взять Николь под крыло, поскольку Апман сотрудничает с Холлом. Я думаю, Энди рассчитывал, что после окончания учебы она будет работать у Апмана в Дербишире.

— Это было важно для ее родителей? — спросил Ханкен.

— Это было важно для всех нас, — ответил Джулиан.

Линли усомнился, что кузина Джулиана разделяла такое мнение. Он мельком глянул в ее сторону. Она была очень занята тем, что прятала собачьи галеты в потайные места. Линли задал еще несколько само собой напрашивающихся вопросов. В каком настроении Джулиан расстался с Николь в тот вечер, когда сделал предложение? Испытывал ли он гнев, обиду, недоумение? Или у него оставалась надежда? Это ведь очень неприятно, когда женщина, на которой ты хочешь жениться, отвергает твое предложение. Вполне понятно, что ее отказ мог ввергнуть Джулиана в уныние или, наоборот, вызвать у него невольный порыв отчаяния.

Саманта оторвалась от своего занятия.

— Вы что, пытаетесь таким образом спросить, не убил ли он ее?

— Сэм! — сказал Джулиан. В его тоне прозвучало предупреждение. — Конечно, я расстроился. Мне было плохо. Тут нет ничего странного.

— У Николь был на примете кто-то другой? В этом причина ее отказа?

Джулиан промолчал. Линли и Ханкен обменялись взглядами. Саманта сказала:

— Я вижу, к чему вы клоните. Вы думаете, что Джули пришел домой в понедельник вечером, на следующий день позвонил ей, чтобы договориться о встрече, выяснил, где она будет вечером, — в чем он, конечно, не признается вам, — а потом убил ее. Знаете, что я вам скажу? Это полная чушь.

— Возможно. Но ответ на этот вопрос мог бы помочь нам, — заметил Линли.

Джулиан сказал:

— Нет.

— Вы хотите сказать, что у нее не было другого мужчины? Или что она не говорила вам об этом?

— Николь никогда ничего не скрывала. Она рассказала бы мне, если бы у нее появилась романтическая связь с другим мужчиной.

— А может, она хотела уберечь вас от лишних страданий, учитывая, что вы только что открыли ей свои чувства?

Джулиан печально усмехнулся.

— Поверьте мне, не в ее натуре было щадить чувства людей.

Несмотря на сложившиеся у него ранее версии, характер ответа Джулиана побудил Ханкена спросить:

— Где вы были во вторник вечером, мистер Бриттон?

— С Касси. — сказал Джулиан.

— На псарне? С этой собакой?

— Она должна была ощениться, инспектор, — вмешалась Саманта. — Нельзя оставлять собаку одну во время родов.

— А вы гоже были здесь, мисс Мак-Каллин? — спросил Линли. — Помогали принимать щенков? Она прикусила нижнюю губу.

— Роды начались посреди ночи. Джули не стал будить меня. Я увидела щенков только утром.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно! — воскликнула она. — Вы думаете, что Джули замешан в это. Вы пришли, чтобы хитростью заставить его сказать что-то такое, что позволило бы уличить его. Вот что вам нужно.

— Нам нужна правда.

— Ну конечно, правда. Расскажите это «бриджуотерской четверке».[25] Хотя их ведь теперь осталось трое, потому что один из бедолаг умер в тюрьме. Джули, позвони адвокату. Не говори больше ни слова.

Линли подумал, что меньше всего сейчас им нужно общаться с Джулианом Бриттоном через адвоката.

— Вы, кажется, очень заботитесь о собаках, мистер Бриттон, — сказал он. — Вы зафиксировали время родов?

— Щенки не появляются на свет все разом, инспектор, — опять встряла Саманта.

Джулиан объяснил:

— Схватки у Касси начались около девяти вечера. А рожать она начала, ближе к полуночи. На свет появилось шесть щенков, один из них мертворожденный, поэтому роды заняли несколько часов. Если вам нужно точное время, то у меня все записано. Сэм, принеси, пожалуйста, журнал.

Она пошла выполнять просьбу, а когда вернулась, Джулиан сказал ей:

— Спасибо. Я почти закончил с лабиринтом. Ты мне здорово помогла. С остальным я справлюсь сам.

Очевидно, он хотел избавиться от нее. Саманта явно пыталась сказать ему что-то глазами. Но что бы это ни было, Джулиан либо не сумел, либо не захотел понять ее. Окинув недобрым взглядом Линли и Ханкена, девушка проследовала к выходу. Внутрь ворвался громогласный собачий лай, затихший сразу после того, как она закрыла за собой дверь.

— У нее самые благие намерения, — сказал Джулиан после ухода кузины. — Не представляю, что бы я без нее делал. Попытки вернуть к жизни наше поместье… Адская работенка. Иногда я сам удивляюсь, зачем взялся за нее.

— И зачем же? — поинтересовался Линли.

— Бриттоны жили здесь много веков. Я мечтаю о том, чтобы они смогли продержаться здесь хотя бы еще пару столетий.

— Николь Мейден была частью этой мечты?

— Моей мечты — да. Но у нее были свои мечты. Или планы. В общем, нечто другое. Но это ведь достаточно очевидно.

— Николь делилась с вами своими мечтами?

— Она сказала лишь, что не разделяет моих. Она знала, что я не смогу предложить ей то, чего она хочет. Ни сейчас, ни когда-либо позже. И она решила, что будет разумнее, если наши отношения останутся прежними.

— И какими же?

— Мы были любовниками, если вас это интересует.

— В традиционном смысле? — уточнил Ханкен.

— Что вы имеете в виду?

— Тело девушки было чисто выбрито. Это предполагает некоторую… необычность ваших сексуальных отношений.

Лицо Джулиана вспыхнуло огнем.

— У нее были свои причуды. Она сама удаляла всю растительность на теле. А еще увлекалась пирсингом. Проколола язык, пупок, соски и нос. Такая уж она была.

Да, девушка не производила впечатление подходящей невесты для обнищавшего землевладельца. Линли удивило, почему Джулиан сделал такой странный выбор.

Видимо, Бриттон понял ход его мыслей, потому что сказал:

— Но это ничего не значит, совершенно ничего. Она просто была такая, какая есть. В наше время часто встречаются такие женщины. По крайней мере, женщины ее возраста. Поскольку вы из Лондона, то должны это знать.

Действительно, на улицах Лондона хватало всяких чудачек. И только близорукий следователь осудил бы молодую женщину — лет тридцати или даже старше — на том основании, что она удаляет волосы или проделывает дырки в своем теле. Но в то же время Линли показалась подозрительной пылкость, с какой Джулиан бросился ее защищать.

— Больше мне нечего рассказать вам.

С этими словами Джулиан взялся за принесенный кузиной журнал. Он раскрыл его в месте, заложенном голубой закладкой, перелистнул еще несколько страниц и наконец нашел нужные записи. Он развернул журнал так, чтобы Линли и Ханкен сами могли убедиться в правдивости его слов. В начале страницы большими печатными буквами было написано: «Касси». Ниже было зафиксировано время появления на свет каждого щенка ее помета, а также время начала и конца родов.

Поблагодарив Бриттона за полученные сведения, детективы ушли, оставив его заниматься своими питомцами. Выйдя во двор, Линли заговорил первым.

— Эти записи сделаны карандашом, Питер, от начала и до конца.

— Я заметил. — Ханкен кивнул в сторону особняка. — Похоже, у них тут хорошо сыгранная команда: «Джули» и его кузина.

Линли согласился. Его лишь интересовало, что за игру ведет эта команда.

Глава 8

Барбара Хейверс обрадовалась возможности покинуть замкнутые пределы столичного управления полиции. Сразу после того как Уинстон Нката предложил ей навестить места обитания Терри Коула в Баттерси, она бодро устремилась к своей машине. Выбрав самый короткий путь, она выехала на набережную и проехала до моста Альберта. На южном берегу Темзы Барбара достала потрепанный справочник и нашла нужную ей улицу между дорогами, идущими от мостов Альберта и Баттерси.

Обиталище Терри Коула находилось на Анхальт-роуд, в одном из стоящих бок о бок одинаковых кирпичных домов оливкового цвета с эркерами. Набор кнопок у входной двери указывал, что в доме четыре квартиры, и Барбара нажала на кнопку звонка с табличкой: «Коул/Томпсон». Ожидая ответа, она огляделась вокруг. Перед выстроившимися в ряд домами разной степени обветшалости были небольшие садики. Некоторые из них радовали глаз своей ухоженностью, другие заросли сорняками, а иные использовались в качестве помойки, куда скидывалось все, от ржавых кастрюль до сломанных телевизоров.

Из дома не доносилось ни звука. Барбара медленно спустилась по ступенькам. Она огорченно вздохнула, не желая возвращаться на очередную отсидку к компьютеру, и принялась обдумывать, какой у нее есть выбор, изучая вид этого дома. Попытка проникновения в дом путем взлома, очевидно, не принесла бы ей успеха. Она собиралась уже ретироваться в ближайший паб и утешиться порцией сосисок с картофельным пюре, когда заметила, что в эркерном окне нижнего этажа колыхнулись занавески, и решила попробовать пообщаться с соседями.

Возле квартиры с первым номером висела табличка с фамилией «Бейден». Барбара надавила на кнопку звонка. Почти сразу из домофона раздался робкий голос, словно его обладатель в соответствующей квартире с нетерпением ждал прихода представителей закона. Как только Барбара назвалась, одновременно подсунув свое удостоверение к окну первого этажа, сработал автоматически открывающийся дверной замок. Толкнув дверь, она вошла в малюсенькую, размером с шахматную доску, прихожую. Шахматную доску напоминал и красно-черный плиточный пол, покрытый слоем принесенной с улицы грязи.

Первая квартира находилась с правой стороны этого миниатюрного вестибюля. Постучав в дверь, Барбара поняла, что ей придется повторить всю процедуру. На сей раз она показала удостоверение дверному глазку. Когда квартирант за дверью удовлетворился предоставленной информацией, звякнули два дверных засова и цепочка и дверь открылась. Барбара увидела пожилую женщину, которая сконфуженно сказала:

— К сожалению, в наши дни приходится быть крайне осторожной.

Она представилась как миссис Джеффри Бейден и тут же, не дожидаясь вопросов, посвятила Барбару в подробности своей жизни. Овдовев двадцать лет назад, она не имела детей и жила только ради своих милых пташек — зябликов, чья огромная клетка полностью занимала одну стену гостиной, — и своей любимой музыки, источником которой, очевидно, являлось темневшее у другой стены пианино. На верхней крышке этого старинного инструмента стояло множество вставленных в рамки фотографий покойного Джеффри в разные периоды его жизни, а на узком пюпитре Барбара увидела несколько исписанных от руки нотных листов и немедленно предположила, что на досуге миссис Бейден напрямую общается с Моцартом и принимает от него музыкальные послания.

Сама миссис Бейден, видимо, страдала от старческого тремора. Этот недуг поразил ее руки и голову, которые постоянно слегка подрагивали во время ее разговора с Барбарой.

— Увы, но здесь у меня негде даже присесть, — радостно сказала старушка, рассказав о себе все. — Пойдемте на кухню. Я угощу вас свежим лимонным кексом, если вы не откажетесь выпить со мной чаю.

Барбара сказала, что она с удовольствием выпила бы чаю. Но дело в том, что ей нужно найти Силлу Томпсон. Не знает ли миссис Бейден, где можно найти Силлу?

— Скорее всего, она работает в студии, — доверительно сообщила миссис Бейден. — Они ведь оба художники, Силла и Терри. Очаровательные молодые люди, если не обращать внимания на их внешний вид. А я и не обращаю. Времена меняются, и молодежь тоже меняется.

Она была такой милой, душевной женщиной, что Барбаре не хотелось сразу говорить ей о смерти Терри. Поэтому она сказала:

— Вы, должно быть, хорошо знаете их.

— Силла довольно застенчивая девочка, на мой взгляд. А вот Терри, милый мальчик, всегда заглядывает ко мне, принося какие-то подарочки или сюрпризы. И знаете, Терри даже называет меня приемной бабушкой. Иногда, если нужно, он помогает мне по дому. А когда идет за покупками, всегда заглядывает и спрашивает, не нужно ли мне принести что-то из бакалеи. В наши дни такие соседи просто редкость. Вы согласны со мной?

— Мне самой повезло в этом смысле, — сказала Барбара, воодушевленная старушкой. — У меня тоже чудесные соседи.

— Тогда благодарите судьбу, милочка. Кстати, позвольте мне заметить, что у вас очаровательный цвет глаз. Не часто встретишь такую синеву. Полагаю, у вас есть скандинавские корни.

Миссис Бейден включила электрочайник и взяла пачку чая с полки буфета. Зачерпнув ложкой заварку, она насыпала ее в поблекший фарфоровый чайник и поставила на кухонный стол две разномастные кружки. Руки ее дрожали так сильно, что Барбара, не представлявшая, как старушка сумеет справиться с кипящим чайником, поспешила схватить чайник, как только он отключился, и сама заварила чай. За такое проворство миссис Бейден любезно поблагодарила ее и заметила:

— Кое-кто все ворчит, что нынешние молодые люди совершенно невоспитанны, но мне такие не попадались. — Вооружившись деревянной ложечкой, она помешала заварку в чайничке, потом взглянула на Барбару и тихо добавила: — Я надеюсь, что милый Терри не попал в какие-то неприятности, — как будто давно ожидала, что полиция должна прийти по его душу, несмотря на все ее предыдущие хвалебные отзывы.

— Мне крайне жаль сообщать вам это, миссис Бейден, — сказала Барбара, — но Терри умер. Его убили в Дербишире несколько дней назад. Вот почему я хотела побеседовать с Силлой.

Миссис Бейден растерянно повторила слово «умер». Когда до нее наконец дошел весь смысл этого слова, на ее лице появилось ошеломленное выражение.

— Боже мой, — пробормотала она. — Такой милый юноша. Но вы, конечно же, не думаете, что Силла или даже тот ее горемычный дружок имеют к этому какое-то отношение.

Барбара отложила в памяти слова о горемычном дружке для последующего уточнения. Нет, успокоила она миссис Бейден, на самом деле ей просто хотелось, чтобы Силла показала их квартиру. Нужно выяснить, не найдется ли гам каких-то улик, проливающих свет на причину убийства Терри Коула.

— Видите ли, вместе с ним убили еще одного человека, — добавила Барбара. — Молодую женщину по имени Николь Мейден, и вполне может быть, что оба убийства произошли именно из-за нее. Но в любом случае мы пока лишь пытаемся установить, был ли Терри вообще знаком с этой женщиной.

— Конечно, — сказала миссис Бейден. — Я отлично вас понимаю. Вам нужно делать свою работу, какой бы неприятной она порой ни была.

Она сообщила Барбаре, что Силлу Томпсон, скорее всего, можно найти в одном из тех железнодорожных складов, что на Портслейд-роуд. Терри и два других художника в складчину арендовали там студию. Миссис Бейден не смогла назвать Барбаре точный адрес, но сказала, что их студию будет найти довольно просто.

— На той улице всегда можно уточнить адрес в других складах. Я думаю, их владельцы сразу поймут, какое здание вы ищете. А что до их квартиры… — Миссис Бейден вооружилась серебряными щипчиками (их кончики изрядно поистерлись), чтобы взять кусочек сахара. Из-за тремора выполнить желаемое ей удалось лишь с третьей попытки, но старушка сочла это большой удачей и, улыбнувшись, с довольным видом плюхнула кубик в чай. — Что до их квартиры, то у меня, разумеется, есть ключи.

«Великолепно», — подумала Барбара и в предвкушении мысленно потерла руки.

— Видите ли, это мой дом. — Миссис Бейден словоохотливо пояснила, что после смерти мистера Бейдена переоборудовала дом, устроив в нем несколько квартир, чтобы обеспечить себе доход на закате жизни. — Три квартиры я сдаю, а в четвертой живу сама. — И она добавила, что всегда извещает жильцов о наличии у нее запасных ключей от каждой квартиры. Она давно обнаружила, что возможные неожиданные визиты владельца побуждают их поддерживать хоть какой-то порядок в квартирах, — Однако, — заключила она, все с той же сердечной улыбкой опуская Барбару с небес на землю, — я не смогу впустить вас туда.

— Не сможете?

— Боюсь, я злоупотребила бы доверием жильцов, если бы пустила вас туда без разрешения Силлы. Надеюсь, вы меня понимаете.

«Проклятье», — подумала Барбара. Она спросила, когда обычно возвращается домой Силла Томпсон.

— О, совершенно по-разному, — сообщила миссис Бейден. — Разумнее всего будет сходить на Портслейд-роуд и договориться с Силлой, пока она творит там свои картины. И кстати, не удастся ли миссис Бейден уговорить констебля попробовать перед уходом ломтик лимонного кекса? Некоторые кулинары любят готовить только ради того, чтобы кто-то отведал их выпечку.

Что ж, решила Барбара, кекс составит приятную компанию шоколадному пончику. И раз уж приходится отложить осмотр квартиры Терри Коула, то можно также отложить на денек начало своей личной диетической программы, отменяющей употребление в пищу жирного и сладкого.

Миссис Бейден просияла, получив согласие от Барбары, и отрезала ей кусок кекса, достойный здоровенного викинга. Когда Барбара смело атаковала его, старушка разлилась потоком той милой болтовни, искусством которой превосходно владеет ее поколение. В этом потоке самородками посверкивали упоминания о Терри Коуле.

Из этого монолога Барбара выловила, что Терри был фантазером и не совсем реально, на взгляд миссис Бейден, оценивал свое художественное дарование.

— Ему хотелось открыть галерею. Но, милочка, мысль о том, что кто-то захочет купить его произведения, как, впрочем, и «шедевры» его приятелей… Хотя с другой стороны, что может понимать старуха в современном искусстве?

— Его мать сказала, что он работал над большим заказом, — вставила Барбара. — Он не упоминал вам о нем?

— Дорогая, он говорил о неком грандиозном проекте…

— Но реального проекта не было?

— Я так не говорила, — поспешно уточнила старушка. — Я полагаю, что в его уме он действительно существовал.

— В его уме? Вы хотите сказать, что у него были бредовые идеи?

— Нет… скорее, излишний энтузиазм. — Погрузившись в задумчивость, миссис Бейден собирала на зубцы вилочки крошки кекса. Ее следующие слова прозвучали нерешительно: — Ведь не принято плохо говорить о покойных…

Барбара попыталась успокоить ее:

— Вы любили его. Это очевидно. И к тому же вы лишь хотите помочь нам.

— Он был таким добрым мальчиком. Его расстраивало, что он мало чем может порадовать своих друзей и родственников. Вряд ли кто-то скажет вам о нем что-то другое…

— Но… — ободряюще произнесла Барбара.

— Но иногда, отчаянно стремясь к успеху, молодые люди начинают ловчить. Они пытаются отыскать наиболее короткие и прямые пути для достижения желанной цели.

Барбара ухватилась за последние слова.

— Вы говорите о галерее, которую он хотел открыть?

— О галерее? Нет. Я говорю о высоком положении в обществе, — возразила миссис Бейден. — Ему хотелось приобрести авторитет, милочка. Больше, чем денег или богатства, ему хотелось утвердить свое положение в этом мире. Но положение нужно заслужить, вы согласны, констебль? — Она положила вилочку рядом с тарелкой и опустила руки на колени. — Я чувствую себя ужасно, говоря о нем такие вещи. Понимаете, он был очень добр ко мне. Подарил мне на день рождения трех новых зябликов. И цветы на Материнское воскресенье.[26] А как раз в начале этой недели принес новую фортепьянную музыку… Такой внимательный мальчик и очень щедрый по натуре. Всегда готовый прийти на помощь. Он с таким удовольствием помогал, когда мне требовалось завинтить шурупы или сменить лампочку…

— Я все понимаю, — успокоила ее Барбара.

— Просто мне хочется, чтобы вы составили о нем более полное представление. А эти его недостатки, эта излишняя суетность… что ж, он наверняка избавился бы от них, узнав жизнь получше.

— Безусловно, — сказала Барбара.

Если только жажда самоутверждения не была непосредственно связана с его смертью в дербиширской роще.


Покинув Бротон-мэнор, Линли и Ханкен остановились в Бэйкуэлле, чтобы перекусить в одном из пабов неподалеку от центра городка. Заказав фаршированную картошку в мундире (Ханкен) и «Завтрак пахаря»[27] (Линли), они обсудили имеющиеся у них факты. Ханкен захватил с собой подробную карту Скалистого края, с помощью которой обычно проверял все свои версии.

— По-моему, убийцу нужно искать среди тех, кто знает этот район, сказал он, тыча вилкой в карту. — Мне трудно представить, чтобы какой-то заключенный, едва освободившийся из Дартмурской тюрьмы, примчался сюда не разбирая дороги, обуреваемый желанием отомстить Энди Мейдену, и убил его дочь. На мой взгляд, это бредовая идея.

Линли послушно склонился над картой. Он заметил, что извилистые туристские тропы покрывают весь этот район, насыщенный природными и историческими достопримечательностями. Скалистый край выглядел райским местом для отпускников и туристов, хотя на его безбрежных просторах легко мог заблудиться излишне самоуверенный новичок. Линли также отметил, что историческая значимость Бротон-мэнора достаточно велика для того, чтобы его обозначили на карте чуть южнее Бэйкуэлла, и что принадлежащие поместью лесные угодья перемежаются с вересковыми пустошами. Как по пустошам, так и по лесу проходило немало туристских троп, и это побудило Линли сказать:

— Род Бриттонов живет здесь не одну сотню лет. Полагаю, Джулиан Бриттон хорошо знаком с этим районом.

— Как и Энди Мейден, — возразил Ханкен. — И он производит впечатление человека, который обожает прогулки на свежем воздухе. Я не удивлюсь, узнав, что дочь унаследовала склонность к путешествиям от отца. К тому же он сам нашел ее машину. Целую ночь таскался по этому чертовому Белогорью и умудрился-таки найти спрятанную машину.

— А где конкретно она находилась?

Ханкен вновь воспользовался вилкой в качестве указки. Между деревушкой Спарроунит и перевалом Винната протянулась дорога, образующая северо-западную границу Колдер-мур. Машину оставили на юго-восточной стороне этой дороги, за каменной придорожной стеной на стороне Перрифута.

— Понятно, — сказал Линли. — Насколько я понимаю, ему чертовски повезло…

Ханкен хмыкнул.

— Да уж, именно чертовски.

— …с обнаружением этой машины. Но удача порой сопутствует нам. А кроме того, он знал привычки дочери.

— Действительно. Он знал их настолько хорошо, что ему не составило бы труда выследить ее, убить и как ни в чем не бывало вернуться домой.

— Но какой у него мотив, Питер? Нельзя повесить вину на человека только на основании того, что он утаил какую-то информацию от своей жены. Эта идея тоже достаточно бредовая. И если даже допустить, что Энди убийца, то кто тогда его сообщник?

— Давайте вернемся к временам его работы в Особом отделе, — многозначительно предложил Ханкен. — Думаете, уголовник, отмотавший срок в «Скрабзе»,[28] откажется подзаработать деньжат, особенно если сам Мейден сделает ему такое предложение да еще лично отведет его в нужное место? — Собрав остатки картошки в кучку, он подцепил ее на вилку и отправил в рот со словами: — Так ведь тоже могло быть.

— Только в том случае, если, переселившись сюда, Энди Мейден стал другим человеком. Питер, он был одним из лучших сотрудников.

— Не слишком-то обольщайтесь, — предупредил Ханкен. — Возможно, он воспользовался своим образцовым прошлым и попросил прислать вас сюда, потому что имел весьма вескую причину для этого.

— Я мог бы обидеться на ваше предположение.

— Да ради бога, — улыбнулся Ханкен. — Всегда мечтал увидеть, как злятся столичные копы. Но если серьезно, вам не стоит всецело доверять этому парню. Излишняя доверчивость порой опасная штука.

— Но не менее опасно предвзято относиться к человеку. В обоих случаях это может привести к губительным последствиям.

— Туше, — признал Ханкен.

— У Джулиана есть мотив, Питер.

— Разочарование в любви?

— Или даже более сильный. Допустим, элементарная страсть. Этакое чувство первобытного собственника. Ревность, к примеру. Кстати, о каком это Апмане он упомянул?

— Я познакомлю вас.

Закончив с едой, они вернулись в машину. Свернули на северо-запад от Бэйкуэлла, поднялись на более возвышенную долину Таддингтон-мур и пересекли ее северную границу.

В Бакстоне Ханкен проехал по центральной улице и поставил машину на стоянке за зданием муниципалитета. Окна этого впечатляющего здания девятнадцатого века смотрели на тенистые лесные склоны с убегающими вверх тропами, по которым взбирались после полудня упорные курортники, стремившиеся попасть к знаменитым термальным источникам Бакстона.

Чуть дальше на центральной улице находилась адвокатская контора. Она разместилась над агентством недвижимости и картинной галереей, специализирующейся на акварельных пейзажах Скалистого края. Вход в контору ограничивался одной-единственной дверью с темным стеклом, украшенным именами «Апман, Смит и Синклер».

Как только визитная карточка Ханкена через престарелую секретаршу в чопорном твидовом костюме попала в руки Апмана, адвокат сам вышел приветствовать их и проводить в свои владения. Ему уже сообщили о смерти Николь Мейден. Он звонил в Холл, хотел спросить, прислать ли ему окончательный расчет Николь за лето, и одна из приходящих служащих огорошила его этой новостью. На прошлой неделе, пояснил адвокат, она закончила работать в его конторе.

Судя по всему, Апман был просто счастлив помочь полиции. Говоря о смерти Николь, он назвал это «ужасной трагедией для всех ее близких и знакомых». Она обладала потрясающими способностями в области законоведения, и он был очень доволен тем, как она отработала у него все лето.

Линли молча приглядывался к хозяину кабинета, пока Ханкен ненавязчиво выпытывал сведения о его взаимоотношениях с погибшей женщиной. Апман выглядел как диктор новостей на Би-би-си: идеальный и безупречный. Седина, посеребрившая его темно-русые волосы на висках, придавала ему весьма кредитоспособный вид, который, безусловно, привлекал к нему желанных клиентов. Общее ощущение надежности усиливал и его голос, глубокий и звучный. Вероятно, Апман недавно разменял пятый десяток, но он казался моложе благодаря своему беспечному тону и свободным манерам.

На вопросы Ханкена он отвечал без малейшего намека на раздражение. Он знал Николь Мейден все те девять лет, что ее семья жила в Скалистом крае. В связи с приобретением бывшего охотничьего домика в ущелье Пэдли — теперешнего Мейден-холла — ее родители обратились к одному из коллег Апмана, который занимался продажей недвижимости. И через него сам Апман познакомился с Мейденами и их дочерью.

— Насколько мы поняли, мистер Мейден устроил Николь к вам на работу этим летом, — сказал Ханкен.

Апман подтвердил это и добавил:

— Ни для кого не секрет: Энди надеялся, что Николь обзаведется практикой в Дербишире после окончания учебы.

Пока они разговаривали, он опирался на край стола, не предлагая детективам сесть. Но вдруг, словно только что осознав это, поспешно сказал:

— Я совершенно забыл о приличиях. Простите меня. Пожалуйста, присаживайтесь. Позвольте предложить вам кофе или чай. Мисс Снодграс!

Последний призыв был обращен к открытой двери. В проеме вновь появилась секретарша. Она нацепила очки в большой оправе, придававшие ей сходство с застенчивым насекомым.

— Мистер Апман? — откликнулась она и замолчала, ожидая распоряжений.

— Господа? — обратился Апман к Ханкену и Линли.

Они вежливо отказались от предложенного угощения, и мисс Снодграс исчезла. Апман с добродушной улыбкой взирал на детективов, занимавших кресла. Сам он остался стоять. Линли заметил это и усилил бдительность. Адвокат явно поднаторел в тонком искусстве эффективной конфронтации, и его маневр был проведен весьма гладко. А как вы сами относились к будущей работе Николь в Дербишире? — спросил он Апмана.

Адвокат приветливо взглянул на него.

— Да я вообще не задумывался об этом.

— Вы женаты?

— Не довелось. Сфера моей деятельности заставляет испытывать определенный страх перед супружескими отношениями. Я специализируюсь на бракоразводных процессах. Они, как правило, быстро лишают человека романтических иллюзий.

Не потому ли и Николь отказалась принять предложение Джулиана Бриттона? — спросил Линли. Апман удивленно поднял брови.

— Я понятия не имел, что он сделал ей предложение.

— Она не говорила вам?

— Она работала в моей конторе, инспектор. Но я не был ее духовником.

— А кем вы были для нее? — вмешался Ханкен, видимо недовольный характером последнего замечания Апмана. — Кроме ее нанимателя, естественно.

Взяв со стола пресс-папье в виде миниатюрной скрипки, Апман пробежал пальцами по ее струнам и подергал их, словно проверяя настройку.

— Должно быть, вы хотите узнать, не было ли у нас с ней личных отношений.

— Когда мужчина и женщина постоянно работают бок о бок, — заметил Ханкен, — такие вещи порой случаются.

— Только не со мной.

— Из чего мы должны сделать вывод, что вы не были влюблены в дочь Мейдена?

— Это я и пытаюсь сказать. — Апман положил на место скрипочку и взял стаканчик с карандашами. Продолжая говорить, он извлекал оттуда карандаши со стертым грифелем и аккуратно выкладывал их на стол рядом с собственным бедром, по-прежнему опиравшимся на край стола. — Энди Мейдену хотелось бы, чтобы между мной и его дочерью завязались более глубокие отношения. Он не раз намекал на это при случае и все время пытался свести нас, приглашая меня на ужин во время приездов Николь на каникулы. Поэтому я понял, на что он надеется, но не смог оправдать его надежды.

— Почему? — спросил Ханкен. — Вас что-то не устраивало в этой девушке?

— Я люблю женщин другого типа.

— А к какому типу женщин она относилась? — спросил Линли.

— Ну, не знаю. Послушайте, а в чем, собственно, дело? Я… В общем, я вроде как увлечен другой женщиной.

— «Вроде как увлечен»? — повторил Ханкен.

— Между нами сложилось определенное взаимопонимание. Я имею в виду, мы встречаемся. Два года назад мне пришлось заниматься ее разводом и… И все-таки, какое это имеет значение?

Он явно забеспокоился. И Линли стало интересно, по какой причине.

Ханкен, видимо, тоже отметил это и начал развивать щекотливую тему.

— Тем не менее вы считали дочь Мейдена привлекательной.

— Конечно. Я же не слепой. Она была привлекательна.

— А ваша разведенная дама знакома с ней?

— Она не моя разведенная дама. Она вообще мне никто. Мы просто иногда встречаемся. Только и всего. Так что Джойс совсем не обязательно знать…

— Джойс? — спросил Линли.

— Его разведенная дама, — любезно подсказал Ханкен.

— Так что Джойс, — с нажимом повторил Апман, — совсем не обязательно знать о том эпизоде, поскольку между нами, между мной и Николь, ничего не было. Быть влюбленным в женщину и иметь с ней ни к чему не обязывающие отношения — это две совершенно разные вещи.

— Почему же они ни к чему не обязывали? — спросил Линли.

— Потому что у нас обоих были другие увлечения. У меня оно есть, и у нее оно тоже было. Поэтому если бы даже я захотел попытать счастья — чего я, кстати, не хотел, — то меня ожидало бы горькое разочарование.

— Но она отказала Джулиану, — вставил Ханкен. — Это предполагает, что он ее не интересовал настолько, насколько вы думали, и что она имела виды на кого-то другого.

— Если и так, то определенно не на меня. А что касается бедняги Бриттона, то я готов поспорить: она отказала ему потому, что ее не устраивали его доходы. Подозреваю, что она положила глаз на кого-то в Лондоне с солидным банковским счетом.

— Что дало вам повод так думать? — спросил Линли. Апман замешкался с ответом, но ему, видимо, хотелось окончательно отвести от себя подозрения в любовной связи с Николь Мейден.

— Она таскала с собой пейджер, который время от времени звонил, — наконец сказал он. — Однажды после очередного звонка она спросила, не буду ли я возражать, если она позвонит в Лондон и даст телефон моего офиса, чтобы ей перезвонили сюда. И такие звонки бывали довольно часто. Очень часто.

— А почему вы решили, что это был какой-то богач? — спросил Линли. — Несколько междугородных разговоров не разорят и того, кто ограничен в средствах.

— Я понимаю. Но у Николь были дорогостоящие вкусы. Поверьте мне, на получаемую у меня зарплату она не могла бы позволить себе те наряды, в которых ежедневно ходила на работу. Готов поставить двадцать фунтов, что если вы заглянете в ее гардероб, то обнаружите, что весь он приобретен в Найтсбридже,[29] где какой-то бедолага открыл для нее счет, которым она свободно распоряжалась. И этот парень — не я.

Очень складно, подумал Линли. С ловкостью, делающей честь его профессиональным качествам, Апман увязал все концы и начала. Но излишняя расчетливость в изложении фактов заставила Линли насторожиться. Казалось, что Апман знал, о чем его будут спрашивать, и заготовил ответы заранее, как любой опытный юрист. Судя по недовольному выражению на лице Ханкена, он пришел к тому же выводу.

— Речь идет о любовной связи? — предположил Ханкен. — Какой-то женатый тип делает все, чтобы удержать молодую любовницу?

— Понятия не имею. Могу только сказать, что она часто общалась с кем-то, кто находится в Лондоне.

— Когда вы в последний раз видели ее живой?

— В пятницу вечером. Мы с ней ужинали.

— Но у вас же не было с ней личных отношений, — напомнил Ханкен.

— Я пригласил ее на прощальный ужин — обычное дело между работодателем и его служащим в наших кругах, если я не ошибаюсь. А что? Разве это делает меня подозреваемым? Уж если бы я решил убить ее — по какой-то причине, известной только вам, — то зачем бы мне понадобилось откладывать осуществление задуманного с пятницы на вторник?

Ханкен встрепенулся.

— Ага. Похоже, вам известно, когда она умерла.

Апман не растерялся.

— Я же звонил в Мейден-холл, инспектор.

— Да, вы так и сказали. — Ханкен поднялся со стула. — Вы очень помогли нашему расследованию. Если бы вы еще назвали нам тот ресторан, где ужинали в пятницу, то мы оставили бы вас в покое.

— «Чекере инн», — сказал Апман. — В Калвере. Но послушайте, к чему вам все это? Неужели вы меня в чем-то подозреваете? Потому что в таком случае я требую…

— На данном этапе расследования нет нужды вставать в позу, — заметил Ханкен.

«И не было нужды загонять этого адвоката на оборонительные позиции», — подумал Линли, а вслух произнес:

Поначалу подозреваемыми являются все, кто был знаком с жертвой преступления, мистер Апман. Мы с инспектором Ханкеном находимся в процессе исключения вероятностей. Полагаю, вы и сами, как опытный адвокат, склонили бы клиента к сотрудничеству, если бы это помогло вычеркнуть его из списка.

Апмана не удовлетворило их объяснение, но он не стал продолжать спор.

Линли и Ханкен покинули его кабинет и вышли на улицу, и тут Ханкена прорвало.

— Вот змеюка! — выругался он, направляясь в сторону парковки. — Потрясающе скользкий тип. Вы поверили его россказням?

— В какой их части?

— В любой.

— Вообще. Не важно.

— Учитывая, что он адвокат, все сказанное им, естественно, сразу вызывает подозрения. Ханкен невольно улыбнулся.

— Но он выдал нам кое-какую полезную информацию, — продолжил Линли. — По-моему, стоит еще раз поговорить с Мейденами и выяснить, не знают ли они чего-либо, что подтвердит подозрения Апмана о любовной связи Николь с загадочным лондонцем. Если обнаружится таинственный герой-любовник, то появится и другой мотив для убийства.

— Для Бриттона, — согласился Ханкен. Он мотнул головой в сторону конторы Апмана. — Но как быть с ним? Вы собираетесь исключить его из списка подозреваемых?

— Нет, пока мы досконально не проверим его.

Ханкен кивнул.

— Полагаю, мы с вами сработаемся, — одобрительно заметил он.


Силла Томпсон находилась в помещении студии, когда Барбара разыскала ее в третьем арочном пролете от тупика Портслейд-роуд. Большие входные двери были распахнуты настежь, а сама художница в творческом экстазе трудилась над живописным полотном под ритмичную музыку наподобие африканских барабанов, извергаемую пыльным CD-плеером. Уровень громкости был весьма высоким. Барбара ощущала мощную пульсацию ритма всей своей кожей и нутром.

— Силла Томпсон? — прокричала она, выцарапывая удостоверение из висящей на плече сумки. — Можно поговорить с вами?

Зажав кисть в зубах, Силла ознакомилась с удостоверением. Она нажала кнопку на проигрывателе, прекратив барабанный бой, и вернулась к своему творчеству.

— Синти Коул сообщила мне, — сказала она, продолжая наносить краски на холст.

Подойдя ближе, Барбара взглянула на плоды вдохновения художницы: из огромного зияющего рта поднималась пышнотелая матрона с заварочным чайником, украшенным змеями. «Какая прелесть, — подумала Барбара. — Эта живопись определенно заполнила вакуум в мире искусства».

— Сестра Терри сказала вам, что его убили?

— Их мать позвонила ей с севера, после того как увидела тело. А Синти звякнула мне. Когда она позвонила мне вчера вечером, я сразу подумала, что что-то случилось. Голос ее звучал как-то странно. Вы понимаете, что я имею в виду. Вообще полный бред… То есть, типа того, я не понимаю, кому могло прийти в голову прикончить Терри Коула? Безобидный мелкий шалопай. Слегка чокнутый, судя по его работам, но совершенно безобидный.

Последнее критическое замечание она выдала с такой идеальной искренностью, словно сама создавала классические полотна в стиле Питера Пауля Рубенса, а не изображения бесконечных ртов, вываливающих из своих глубин все, что угодно, от рвотной нефтяной пленки до вереницы машин. Творчество ее студийных компаньонов, насколько могла судить Барбара, выглядело не менее экзотично. Их пристрастием, как и у Терри, была скульптура. Один творил в технике помятых мусорных ведер. Другой использовал в качестве основы ржавые тележки из супермаркета.

— Понятно, — сказала Барбара. — Но по-моему, все это дело вкуса.

Силла округлила глаза.

— Только не для профессиональных художников.

— А Терри разве не считал себя таковым?

— Скажу без обид, Терри был настоящим позером. Он не научился ничему, кроме вранья. Вот тут он был первым.

— Его мать сказала, что он работал над крупным проектом, — сказала Барбара. — Вам что-нибудь известно о его заказчиках?

— Не сомневаюсь, что среди них числился даже Пол Маккартни, — сухо бросила Силла. — В зависимости от настроения или дня недели Терри мог поведать вам, что

работает над многомиллионным проектом или что собирается судиться с Питом Таунсендом,[30] который не удосужился поведать миру о своем внебрачном отпрыске, то есть о самом Терри. Иногда он якобы откапывал секретные документы, которые собирался продать в бульварные газетенки, или намыливался на обед к директору Королевской Академии. А бывало, спешил на открытие галереи экстра-класса, где его скульптуры будут продаваться по двадцать тысяч за штуку.

— Значит, не было никакого заказа?

— Да уж будьте уверены.

Оторвавшись от холста, Силла окинула его изучающим взглядом. Она мазнула красной краской по нижней губе матроны, потом сделала еще пару мазков белилами и воскликнула: «Супер!» — оценив таким образом достигнутый ею эффект.

— Вы довольно быстро свыклись со смертью Терри, если только вчера узнали о ней, — заметила Барбара.

Силла правильно истолковала эти слова как завуалированное неодобрение. Взяв очередную кисть и макнув ее в пурпурную кляксу на палитре, она сказала:

— Мы с Терри снимали одну квартиру. Вместе арендовали эту студию. Иногда за компанию перекусывали или заходили в паб. Но особой дружбы между нами не было. Просто так получилось, что наши цели совпали: мы оба хотели разделить расходы на студию, чтобы, типа того, не работать там, где мы живем.

Учитывая размеры скульптур Терри и характер картин Силлы, такие затраты имели смысл. Но это также напомнило Барбаре о замечании, сделанном миссис Бейден.

— А как относился к такому сожительству ваш приятель?

— А-а, вы успели пообщаться с нашей занудой. Она невзлюбила Дана с первого взгляда и только и ждала, когда он устроит какой-нибудь скандал. Нельзя с ходу осуждать парня только из-за его внешности.

— И?

— Что «и»?

— И он устроил? Ну, тот ожидаемый скандал. Сцепился с Терри? Согласитесь, не часто бывает, чтобы девушка одного парня жила вместе с другим парнем.

— Я же вам сказала, мы не живем… не жили как сладкая парочка. Даже виделись-то редко. И тусовались мы в разных компаниях. Ну, типа того, что у Терри были свои приятели, а у меня — свои.

— А вы знали его приятелей?

Пурпурная краска на картине Силлы оттенила шевелюру вылезающей изо рта женщины с чайником. Нанеся жирный изогнутый мазок, художница размазала его пальцами и вытерла ладонь о полу своего халата. Эффект превзошел все ожидания: создавалось впечатление, что у матроны появились дырки в голове. А Силла уже переключила внимание на нос женщины, подбавив ему серого цвета. Барбара отошла в сторону, не желая видеть завершения сего художественного процесса.

— Он не приводил их сюда, — ответила Силла на ее вопрос. — В основном болтал по телефону, и все больше с женщинами. Причем они сами названивали ему, а не наоборот.

— У него была подружка? Близкая, я имею в виду. — Он не имел дела с женщинами, насколько я знаю.

— Гей?

— Бесполый. По-моему, его вообще не интересовал секс. Разве что онанизм. И даже это вряд ли.

— Он жил своим творчеством? — предположила Барбара.

Силла презрительно хмыкнула.

— Выходит, что так. — Отступив на шаг, она оценила картину. — То, что надо, — удовлетворенно произнесла она и повернулась к Барбаре. — Вуаля. Вот она, правда жизни!

Из носа матроны сочилась какая-то омерзительная субстанция. Барбара решила, что Силла вряд ли смогла бы подобрать более точные слова для своей живописи. Она пробормотала что-то одобрительное. Силла перетащила свой шедевр к стене, вдоль которой стояло полдюжины аналогичных картин. Она выбрала среди них незаконченное полотно с нижней губой, оттянутой крючком, и установила его на мольберт, намереваясь продолжить работу.

— Как я догадываюсь, скульптуры Терри не пользовались большим покупательским спросом? — спросила ее Барбара.

— Разве что у идиотов, — откликнулась Силла. — Но ведь он, типа того, не особенно выкладывался. А если ты полностью не отдаешься своему творчеству, то ничего от него и не получишь. Я вот пашу как вол над своими холстами, и они вознаграждают меня.

— Творческое удовлетворение, — понимающе сказала Барбара.

— Эй, я говорю о продаже. Всего пару дней назад один серьезный мужик купил мою картину. Приехал сюда, огляделся, заявил, что должен немедленно приобрести для своей коллекции Силлу Томпсон, и вытащил чековую книжку.

«Ну прямо, — подумала Барбара. — У этой девицы богатое воображение».

— Значит, его творения совсем не продавались, но тогда на какие же деньги он жил? Ведь надо было оплачивать квартиру, студию…

«Не говоря уже о садовых инструментах, которые он, видимо, закупал партиями», — мысленно добавила она.

— Он говорил, что взимает мзду с папули. И заметьте, он вовсе не бедствовал.

— Мзду? — А вот это может привести их к чему-то важному. — Он что, шантажировал кого-то?

— Еще как, — хмыкнула Силла. — Своего папулю. Пита Таунсенда, как я уже говорила. Пока старина Пит снабжал его деньжатами, Терри не собирался бежать в газеты с воплями: «Папуля купается в роскоши, а я, весь такой гениальный, сижу в дерьме!» Ха-ха. Можно подумать, что Терри Коул имел хоть малейшую надежду скрыть от кого-то свое истинное нутро — афериста, стремящегося к легкой жизни.

Такая характеристика Терри Коула не слишком сильно отличалась от описания миссис Бейден, хотя ее выдали со значительно меньшей симпатией или сочувствием. Но если Терри Коул ввязался в какую-то аферу, то в какую именно? И кто был его жертвой?

Должны же где-то обнаружиться доказательства. И видимо, они могли быть только в одном месте. Барбара объяснила, что ей нужно заглянуть в их квартиру. Согласна ли Силла оказать ей помощь?

Силла выразила готовность и предложила Барбаре подойти к ней домой часам к пяти, когда она закончит работу в студии. Но констебль Хейверс уже поняла со всей определенностью, что, в какую бы историю ни вляпался Терри Коул, Силла Томпсон не имела к ней никакого отношения. Я прежде всего художник, и творчество для меня — главное, — заявила Силла, устремив все свое внимание на загарпуненную нижнюю губу.

— О, это я вижу, — заверила ее Барбара.


Пути Линли и Ханкена разошлись, как только местный инспектор организовал для своего столичного коллеги служебную машину. Прямо из полицейского участка Бакстона Ханкен отправился в Калвер, решив проверить факт подозрительного ужина Уилла Апмана с Николь Мейден. А Линли по собственному почину отправился в ущелье Пэдли.

Припарковав полицейский «форд» на стоянке перед окнами кухни Мейден-холла, он обнаружил, что в отеле полным ходом идет подготовка к вечерней трапезе. Бар в гостиной пополнялся новыми запасами спиртных напитков, а в столовой уже сервировали столы к ужину. Весь персонал по мере сил изображал оживленную деятельность, показывая, что жизнь в отеле продолжается.

Та самая женщина, что перехватила полицейских вчера днем, встретила Линли за столом регистрации. Когда он спросил Энди Мейдена, она пробурчала: «Вот бедняга» — и отправилась на поиски бывшего офицера полиции. В ожидании Линли прошел мимо гостиной и заглянул в дверь соседствующей с ней столовой. Вторая женщина, примерно такого же возраста и обличья, что и первая, расставляла на столах подсвечники с тонкими белыми свечами. Рядом с ней на полу стояла корзина с желтыми хризантемами.

Служебное раздаточное окошко между столовой и кухней было открыто, и оттуда доносилась быстрая и весьма эмоциональная французская речь. Потом она сменилась английской скороговоркой, но с явным иностранным акцентом:

— О нет, о нет, о нет! Я просить шалот, а это не шалот. Эти луковицы пойдут в бульон.

Ответом ему послужило неразборчивое тихое бормотание, а за ним излился поток французской речи, из которой Линли выловил только: «Je t'emmerde».[31]

— Томми.

Обернувшись, Линли увидел, что в столовую входит Энди Мейден с записной книжкой в руке. Мейден выглядел удручающе: осунувшееся лицо покрылось щетиной, и он явно не снимал одежды со вчерашнего вечера.

— Я не смог дотянуть до пенсии, — глухо произнес он. — Пришлось уйти в отставку, ты знаешь. Я без единого слова ухватился за эту работу, потому что она к чему-то вела. Так я говорил себе. И им. Нэн и Николь. Всего несколько лет, убеждал я их. А потом мы будем жить в достатке.

С трудом волоча ноги, он заставил себя дойти до Линли, но этот переход, похоже, отнял у него последние силы.

— И ты видишь, куда это нас привело. Моя дочь мертва, а сам я перебираю имена пятнадцати мерзавцев, готовых ради денег убить собственных матерей. Так почему же, черт возьми, я поверил, что они, отсидев свой срок, исчезнут и никогда больше не будут докучать мне?

Взглянув на записную книжку, Линли понял, что в ней содержалось.

— Вы подготовили для нас список. Я перечитывал его всю ночь. Три раза. Четыре. И вот к какому выводу я пришел… Ты хочешь узнать?

— Да.

— Я убил ее. Такие вот дела. Это я во всем виноват.

Сколько раз приходилось Линли сталкиваться с этой потребностью взять вину на себя? Сотню? Тысячу? Вечно одно и то же. И если существовали какие-то правильные слова, способные ослабить чувство вины у тех, кто столкнулся с жестокой реальностью безвременной смерти любимых людей, Линли пока так и не узнал их.

— Энди… — начал он.

Мейден прервал его.

— Ты помнишь, каким я был орлом? Оберегал наше общество от «криминальных элементов», так я говорил себе. И мне удавалось неплохо справляться с поставленной целью. Я даже гордился своими достижениями. Но я и подумать не мог, что, пока я уделял все свое внимание нашему чертову обществу, моя собственная дочь… моя Ник… — Его голос дрогнул, — Прости,

— Нечего извиняться, Энди. Все в порядке.

— Никогда больше ничего не будет в порядке. — Мейден открыл книжицу и, вырвав из нее последнюю страничку, протянул ее Линли. — Найди его.

— Мы найдем.

Линли знал, как неутешительно звучат его слова: разве может арест какого-то преступника облегчить горе Мейдена? Тем не менее он сообщил, что поручил одному из своих людей в Лондоне прошерстить все архивные дела Особого отдела, но отчета от него пока не поступало. И следовательно, любые подготовленные Мейденом данные — возможные имена, преступления или детали расследования — помогут сократить время бдения за компьютером в два или даже в четыре раза, что позволит тому офицеру заняться непосредственным поиском вероятных подозреваемых. Мейден оказал полицейским большую услугу, и они постараются не остаться в долгу.

Мейден вяло кивнул.

— А чем же еще я могу помочь? Дай мне какое-нибудь поручение, Томми. Мне нужно что-то делать, иначе я свихнусь от ночных кошмаров… — Запустив пятерню в свою шевелюру, он откинул назад по-прежнему вьющиеся и густые, но совсем седые волосы. — Хрестоматийный случай. Я хватаюсь за любые дела, способные отвлечь меня от этого.

— Естественная реакция. Нам всем приходится защищаться от потрясений, пока мы не будем готовы пережить их. Таков удел человека.

— Это… Так я называю то, что произошло. Потому что если произнесу вслух, что именно случилось, то все станет реальностью, а я не думаю, что смогу выдержать ее. Никто и не рассчитывал, что вы быстро справитесь с ситуацией. Вам с женой нужно какое-то время уклоняться от осознания случившегося. Или даже отвергать то, что случилось. Иначе вы совсем расклеитесь. Поверьте, я вас понимаю.

— Понимаешь?

— По-моему, вы сами знаете, что понимаю. — Следующую просьбу было особенно трудно высказать. — Мне необходимо осмотреть вещи вашей дочери, Энди. Вы хотите присутствовать при этом? Мейден нахмурился.

— Все вещи в ее комнате. Но если вы ищете связь с Особым отделом, то при чем здесь спальня Николь?

— Возможно, ни при чем, — сказал Линли. — Однако сегодня утром мы побеседовали с Джулианом Бриттоном и Уиллом Апманом, и обнаружилось несколько деталей, которые нам хотелось бы проверить.

Боже милостивый! Вы думаете, что кто-то из них… И Мейден устремил невидящий взгляд в окно за спиной Линли, очевидно гадая, какие ужасные детали могли выясниться в разговорах с Бриттоном и Апманом.

— Пока слишком рано делать какие-либо выводы, Энди, — быстро добавил Линли.

Выйдя из задумчивости, Мейден посмотрел на Линли и не сводил с него взгляда долгих тридцать секунд. Наконец он уразумел смысл его слов. Они вместе поднялись на второй этаж, и Мейден, открыв дверь в спальню дочери, остановился на пороге, наблюдая за тем, как Линли осматривает вещи Николь.

Большинство из них вполне соответствовали тому, что молено найти в комнате любой двадцатипятилетней женщины, а многие вещи стали подтверждением слов Джулиана Бриттона и Уилла Апмана. В деревянной шкатулке лежали свидетельства того, что Николь любила украшать самые разные части своего тела. Простые золотые колечки различных размеров предназначались для ее пупка, соска или губы; одиночные булавочные сережки предполагали наличие дырочки на языке, а крошечные гвоздики с рубиновыми и изумрудными головками и навинчивающимися гаечками вполне могли вставляться в крылья носа.

В гардеробе хранилась фирменная одежда, на ярлыках значились названия знаменитых домов высокой моды. Наряды Николь полностью подтвердили заявление Апмана о том, что на получаемую у него зарплату она не могла бы позволить себе так шикарно одеваться. Но имелись и другие свидетельства того, что кто-то удовлетворял дорогостоящие причуды Николь Мейден.

Многие вещи в ее комнате говорили либо о весьма значительном личном доходе, либо о наличии солидного партнера, стремившегося добиться расположения девушки богатыми подарками. В шкафу обосновалась электрогитара, а рядом со шкафом стояли динамики, проигрыватель компакт-дисков и радиоприемник, которые могли бы стоить Николь всей ее летней зарплаты. На вращающейся дубовой стойке хранились сотни две или три компакт-дисков. На цветном телевизоре в углу комнаты лежал мобильный телефон. На полке под телевизором аккуратным рядком расположились восемь кожаных дамских сумочек. Все в этой комнате говорило о склонности к роскоши. Все свидетельствовало о том, что по крайней мере в одном отношении последний работодатель Николь был прав. В противном случае приходилось предполагать, что девушка доставала деньги каким-то другим способом, который в конечном итоге и привел се к смерти: продажей наркотиков, шантажом, контрабандой, присвоением чужих денег. Но при мысли об Апмане Линли вспомнил еще одну фразу, брошенную адвокатом.

Перейдя к комоду, он начал выдвигать ящики с шелковым нижним бельем и ночными сорочками, кашемировыми шалями и шарфами, фирменными, едва ношенными носочками. В одном из ящиков, насколько он понял, хранилось исключительно походное снаряжение: там лежали шорты защитного цвета, сложенные свитера, однодневные сухие пайки, подробные топографические карты и серебряная фляжка с выгравированными инициалами владелицы.

Только в двух нижних ящика комода хранились вещи, не похожие на фирменные изделия из магазинов Найтс-бриджа. Но и эти ящики, подобно остальным, были заполнены доверху. В них находился целый склад шерстяных свитеров самых разнообразных стилей и расцветок, и на вороте каждого изделия имелся вышитый ярлычок: «Связано любящими руками Нэнси Мейден». Линли задумчиво провел пальцами по одному из ярлыков.

— Нигде нет ее пейджера. Апман сообщил нам, что она ходила с ним на работу. Вы не знаете, где он может быть?

Мейден отошел от двери.

— Пейджер? А Уилл уверен, что это был ее личный пейджер?

— Он говорит, что ей звонили на пейджер во время работы. Вы не знали, что у нее был пейджер?

— Я ни разу не видел ее с ним. Так его здесь нет? Мейден повторил все действия Линли. Осмотрел предметы на комоде, потом обыскал все ящики. Он пошел даже дальше Линли, проверив карманы всех жакетов, брюк, юбок дочери. Прощупал лежащие на кровати запечатанные пластиковые мешки с одеждой. Ничего не обнаружив, он наконец сказал:

— Наверное, Николь захватила его с собой в поход. Возможно, он в полиции среди ее вещей.

— К чему брать пейджер, если оставляешь мобильный телефон? — спросил Линли. — На природе один бесполезен без другого.

Взгляд Мейдена переместился к телевизору, где лежал мобильник, и опять вернулся к Линли.

— Тогда он должен быть где-то здесь.

Линли проверил прикроватный столик. Он нашел пузырек аспирина, пакет носовых платков, противозачаточные пилюли, коробочку именинных свечей и тюбик гигиенической губной помады. Перейдя к дамским сумочкам под телевизором, он открыл каждую из них и обшарил каждое отделение. Все они оказались пустыми. Как, впрочем, и ранец, и портфель, и большая дорожная сумка.

— Может, он остался в ее машине, — предположил Мейден.

— Что-то подсказывает мне, что это не так.

— Почему?

Линли не спешил с ответом. Выйдя на середину, он взглянул на обстановку комнаты иными глазами, пытаясь понять, что может означать отсутствие в ней одного простого на первый взгляд предмета. И тогда он заметил то, на что раньше не обратил внимания. Эта комната напоминала музей — такой в ней был порядок. Все вещи лежали строго на своих местах.

Кто-то хорошо здесь прибрался.

— Энди, а где сейчас ваша жена? — спросил Линли.

Глава 9

Поскольку Энди Мейден ответил не сразу, Линли повторил вопрос и добавил:

— Она сейчас в отеле? Или где-то на территории? Мейден сказал:

— Нет-нет. Она… Томми, Нэн отправилась на прогулку.

Его пальцы сжались, словно сведенные судорогой.

— Далеко ли она собралась, вы не знаете?

— Скорее всего, в ближайшие пустоши. Она взяла велосипед, а именно туда она обычно ездит на нем.

— В Колдер-мур?

Мейден подошел к кровати дочери и тяжело опустился на край.

— Ты ведь раньше не встречался с Нэнси, Томми? — Нет, насколько я помню.

— Она очень порядочная и преданная женщина. Отдает всю себя, всю без остатка. Но порой я не в состоянии вынести чью-то помощь. Даже от нее. И даже в такое время. — Опустив глаза, он попытался согнуть пальцы. Потом поднял и бессильным жестом уронил руки. — Она очень переживает из-за меня. Ты можешь поверить этому? Она хотела помочь. Все ее мысли, слова и поступки определялись желанием помочь мне справиться с этим чертовым онемением. Весь вчерашний день она допекала меня своей заботой. И весь вечер тоже.

— Может быть, это отвлекает ее, — предположил Линли.

— Но ты же понимаешь, как сильно надо сосредоточиться на чем-то, чтобы вытеснить эти ужасные мысли. Тут нужна полнейшая сосредоточенность, на какую только она способна. А я вдруг обнаружил, что не могу дышать, пока она кружит возле меня. Суетится, предлагает го чай, то грелку, то… У меня возникло ощущение, что мое тело мне уже не принадлежит, что Нэнси не успокоится до тех пор, пока не проникнет в мою плоть и кровь, чтобы… — Он вдруг замолчал, словно оценивая все, что наговорил, поскольку следующие его слова прозвучали глухо и отрешенно: — Господи, вы только послушайте меня! Эгоистичный ублюдок.

— Вам нанесли сокрушительный удар. И вы пытаетесь выдержать его.

— Ей нанесли такой же удар. Но она-то думает обо мне. — Он принялся растирать пальцы рук. — Она хотела сделать мне массаж. Только этого, в сущности, она и хотела. И пусть Господь простит меня, но я отказался, потому что мне казалось, что я задохнусь, если останусь еще хоть на миг в одной комнате с ней. И теперь… Как мы можем нуждаться в человеке и любить его — и в то же время ненавидеть? Что с нами происходит?

«Последствия потрясения, вызванного зверской жестокостью, — вот что с вами происходит», — хотел сказать Линли. Но вместо этого повторил вопрос:

— Энди, она отправилась в Колдер-мур?

— Скорее всего, в Хатерсейдж-мур. Это ближе. Всего несколько миль. Либо… Нет. Она не могла отправиться в Колдер.

— Она уже ездила туда?

— В Колдер?

— Да. В Колдер-мур. Она бывала там раньше?

— Конечно бывала. Естественно.

Линли ужасно не хотелось задавать следующий вопрос, но он знал, что обязан. В сущности, он должен был сделать это как для себя, так и для своего бакстонского коллеги.

— И вы тоже, Энди? Или только ваша жена?

Энди Мейден медленно поднял голову, осознав, на какую дорогу сворачивает их разговор.

— Я думал, вы расследуете версию лондонского преступника. Версию Особого отдела. Поднимаете архивные дела.

— Я действительно расследую версию Особого отдела. Но мне нужна правда, вся правда. Как и вам, я полагаю. Так вы оба ездили в Колдер-мур?

— Нэнси не…

— Энди, помогите мне разобраться. Вы же понимаете, как все сложно. Доказательства обычно всплывают неизвестно откуда. И порой процесс всплытия оказывается гораздо важнее самих этих доказательств. А иные сведения могут запутать даже самое простое расследование, и я не верю, что вы хотите этого.

Мейден понял: попытка сокрытия сведений может стать в итоге более подозрительной, чем сами эти сведения,

— Да, оба мы бывали в Колдер-мур. Всей семьей, на самом деле. Но добираться туда на велосипеде слишком долго, Томми.

— Сколько миль?

— Точно не знаю. Но далеко, слишком далеко. Когда нам хотелось съездить в те места, мы загружали велосипеды в «лендровер». Парковали его на придорожной стоянке. Или в одной из ближайших деревенек. Но на велосипедах мы в такую даль никогда не ездили. — Он повернул голову к окну спальни и добавил: — Наш «лендровер» на месте, значит, сегодня она не поехала в Колдер. «А не сегодня?» — подумал Линли.

— Да, я заметил «лендровер», проезжая через парковку, — сказал он.

Мейден не относился к тем полицейским, которые, прослужив тридцать лет, не способны сделать простое умозаключение.

— Наша жизнь, Томми, посвящена этому отелю. Он отнимает все наше время. Когда выпадает свободная минутка, мы используем ее для прогулок. Если ты хочешь найти ее в Хатерсейдж-мур, то в приемной есть подробная карта этой местности.

В этом нет необходимости, успокоил его Линли. Если Нэнси Мейден поехала туда на велосипедную прогулку, значит, ей хотелось побыть одной. И он будет счастлив предоставить ей такую возможность.


Барбара Хейверс знала, что можно купить еду навынос в «Хижине дяди Тома», продуктовой палатке на пересечении Портслейд-роуд и Уондсуорт-роуд. Это небольшое заведение удобно пристроилось рядом с железнодорожными складами, и там предлагали насыщенную холестерином жратву, гарантирующую быстрое образование атеросклеротических бляшек на стенках кровеносных сосудов. Но она поборола это нездоровое стремление — добродетельно, как ей хотелось бы думать, — и зашла в паб около станции Воксхолл, где порадовала себя сосисками с картофельным пюре, как и планировала раньше. Это вполне приемлемое угощение она решила дополнить кружкой «Скрампи», крепкого сухого сидра. Утолив голод и жажду и положительно оценив все, что ей удалось узнать сегодня утром в Баттерси, Барбара вернулась на северный берег Темзы и плавно покатила по набережной. Движение по Хорсферри-роуд было довольно быстрым, и она въехала в подземный гараж Нью-Скотленд-Ярда, прежде чем докурила вторую сигарету.

В данный момент рабочий процесс предоставлял ей некоторый выбор; она могла вернуться к компьютеру и продолжить поиски подходящего досрочно освобожденного типа, жаждущего крови Мейдена, или же заняться составлением отчета о полученной информации. Первый вид деятельности — скучной, отупляющей и порабощающей, хотя и нужной, — мог бы продемонстрировать ее способность покориться неизбежности и принять горькую пилюлю, которую, как считали известные офицеры, ей следовало проглотить. Однако второй вид деятельности вроде бы обещал быстрее привести их к разгадке преступления. И Барбара предпочла отчет. Это не должно было занять много времени, зато позволило бы привести все сведения в определенный и побуждающий к дальнейшим идеям порядок и по меньшей мере на час отложило бы перспективу встречи со светящимся экраном монитора. Барбара обосновалась в кабинете Линли — почему бы не воспользоваться в благих целях его столом, раз он все равно пустует? — и принялась за дело.

Она полностью погрузилась в работу и как раз дошла до любопытных замечаний, сделанных Силлой Томпсон насчет взаимоотношений Терри Коула с отцом и его пристрастия к сомнительным способам получения денег («Путем шантажа?» — напечатала она), когда в комнату широким шагом вошел Уинстон Нката. Сделав последний глоток из большого пластикового стакана, он выбросил его в мусорную корзину, вытер губы бумажной салфеткой и закинул в рот свой любимый «Опал фрутс».

— Тебя погубит богатая калориями, но малопитательная пища, — ханжески произнесла Барбара.

— Зато я умру с улыбкой, — парировал Нката.

Он сел и, пристроив свои длинные ноги на соседний стул, вытащил из кармана записную книжку в кожаном переплете. Барбара посмотрела на стенные часы и вновь перевела взгляд на коллегу.

— Как это тебе удалось так быстро сгонять туда и обратно? Похоже, Уинстон, ты установил скоростной рекорд Англии на трассе Лондон-Дербишир.

Его молчание ответило само за себя. Барбара с содроганием подумала, что сказал бы Линли, узнав, что Нката гонял на его любимом «бентли» со скоростью, близкой к скорости звука.

— Я еще заехал на юридический факультет, — сообщил Нката. — Шеф велел разузнать там, как вела себя в городе дочь Мейдена.

Барбара перестала печатать.

— И как же?

— Она бросила учебу.

— Бросила учебу на юридическом?

— Судя по всему, да.

Николь Мейден, рассказал он, бросила учебу в преддверии первого мая, то есть до начала сессии. Она действовала вполне официально, надлежащим образом согласовав свой уход с преподавателями, адвокатами и руководителями. Некоторые пытались отговорить ее: училась она хорошо, и они считали, что это безумие — уходить с последнего курса обучения, когда успешное адвокатское будущее уже почти обеспечено. Но она с вежливой непреклонностью настояла на отчислении. И с тех пор ее там не видели.

— Провалила экзамены? — спросила Барбара. — Даже не думала сдавать их. Свалила еще до начала сессии. Может, она струхнула? Разыгрались нервишки, как у ее отца? Заразилась семейной болезнью? Потеряла покой и сон? Осознала, сколько всего ей еще придется вызубрить, и предпочла не париться?

— Решила, что юриспруденция не ее стезя. Так и заявила руководителю группы.

Восемь месяцев Николь Мейден отработала, как положено, в Ноттинг-Хилле, в фирме под названием «Управление финансами МКР», продолжил Нката. Большинство студентов проходят подобную практику: работают неполный рабочий день, обеспечивая себе приличный доход, а по вечерам учатся в университете. В этой фирме ей предложили трудиться полный рабочий день, и она согласилась, поскольку работа ей понравилась.

— Вот такой расклад, — сказал Нката. — С тех пор никто в университете ничего о ней не слышал.

— А зачем же тогда она поехала в Дербишир, если устроилась на работу в Ноттинг-Хилле? — удивилась Барбара. — Может, захотела напоследок отгулять каникулы?

— Это не соответствует сведениям, полученным шефом, и тут вообще начинается какая-то неразбериха. Все лето она проработала в адвокатской конторе, якобы готовясь к твоей будущей деятельности. Поэтому он и велел мне для начала заехать на юридический факультет.

— Выходит, что она уже была занята в сфере финансов в Лондоне, но летом решила поработать у законника в Дербишире? — подытожила Барбара. — Вот это новости! А инспектор знает, что она бросила университет?

Я еще не звонил ему. Хотел сначала переговорить с тобой.

Его замечание согрело душу Барбары. Она стрельнула взглядом в напарника. Как обычно, он выглядел простодушным, симпатичным и очень деловитым.

— Наверное, тогда пора позвонить ему. Инспектору, я имею в виду.

— Давай сначала немного обсудим здешние дела.

— Ладно. Давай. Итак, забудем на время то. что она делала в Дербишире. Работа в лондонской финансовой фирме, должно быть, приносила ей приличные деньги. Если ей не хотелось мучиться, продолжая учебу по вечерам, она вполне могла решить бросить университет, раз уж ей подвернулась приличная и денежная работенка. Как тебе такое объяснение?

— Пока все вроде бы логично.

— Ладно. Допустим, ей срочно понадобились наличные. Но зачем? Может, она планировала приобрести нечто дорогостоящее? Или влезла в сумасшедшие долги? Собиралась в путешествие? Хотела пожить легкой жизнью? — Вспомнив Терри Коула, Барбара прищелкнула пальцами и добавила: — Кстати! А может быть, ее кто-то шантажировал? Допустим, кто-то прикатил из Лондона в Дербишир, намереваясь выяснить, почему она задерживает очередную выплату.

Нката пожал плечами и сделал выразительный жест, который у него обычно означал: «Кто знает?»

— Или просто непыльная работенка в «МКР» прельщала ее больше, чем запах пыльных судейских париков в Олд-Бейли.[32] Не говоря уже о вероятных больших прибылях в будущем.

— Чем именно она занималась в этой фирме? — спросила Барбара.

Нката заглянул в свои записи.

— Стажер в области управления финансами.

— Стажер? Да ладно тебе, Уинстон. Ради этого никто не стал бы бросать юридический факультет.

— Она начала работать стажером в октябре прошлого года. Я не сказал, что на этом она и закончила.

— Но зачем же тогда она поехала в Дербишир работать на тамошнего адвоката? Может, у нее опять изменилось отношение к юриспруденции и она решила вернуться в альма-матер?

— Если даже так, то в университет она об этом не сообщила.

— Гм. Странно. — Задумавшись об очевидных противоречиях в поведении убитой девушки, Барбара машинально вытащила пачку сигарет. — Ты не будешь возражать, если я покурю, Уинни?

— Только не в зоне моего дыхания. Вздохнув, она удовольствовалась фруктовой жевательной резинкой, которая обнаружилась в ее сумке как приложение к билету в местный кинотеатр. Развернув тонкую обертку, Барбара сунула пластинку в рот.

— Хорошо. Что еще нам известно?

— Она съехала с квартиры.

— А почему бы и нет, если она на все лето уехала в Дербишир?

— Я имел в виду, что она насовсем распрощалась с той квартирой. Так же как и с учебой в университете.

— Ладно. Но это не такая уж сногсшибательная новость.

— Не спеши с выводами. — Нката достал из кармана очередную конфету, развернул ее и сунул за щеку. — В университете мне дали ее адрес — старый адрес, — и я съездил туда и поболтал с хозяйкой квартиры. Это в районе Ислингтона, на севере Лондона. Она сдавала комнату на двоих.

— Ну и? — подбодрила его Барбара.

— Она переехала в новый дом — то есть наша девушка, а не хозяйка, — когда бросила университет. Случилось это десятого мая, причем без всякого предупреждения, Она просто собрала вещички и испарилась, оставив записку с адресом в Фулеме[33] для пересылки ее почты. Хозяйку такая неожиданность, естественно, огорчила. Но и скандал ее гоже не порадовал.

Последнюю фразу Нката произнес с загадочной улыбочкой.

Зная манеру своего коллеги выдавать собранные сведения по крохе, оставляя напоследок лакомые кусочки, Барбара наставила на него палец и сказала:

— Ну ты и зараза! Прекрати тянуть кота за хвост.

Нката радостно захихикал.

— Понимаешь, какой-то мужчина устроил скандал нашей девушке. Домохозяйка сказала, что они орали, как ирландцы на мирных переговорах. Это было девятого мая.

— За день до ее переезда?

— Точно.

— Насилие?

— Нет, просто побеседовали на повышенных тонах. Разговор изобиловал непечатными выражениями.

— Было что-нибудь полезное для нас?

— Тот мужчина сказал: «Да лучше я увижу тебя мертвой, чем позволю пойти на это».

— Ну наконец-то ты разродился. Смею ли я надеяться, что у нас есть описание этого тина?

Унылый взгляд Нкаты был выразительнее слов.

— Проклятье!

— И все-таки у нас появилась зацепка, — сказал Нката.

— Возможно. А может, и нет. — Барбара обдумала его рассказ. — Если она переехала в фулемский дом сразу после этой угрозы, то почему убийство произошло с таким запозданием?

— Если она переехала в Фулем, а потом сбежала из города, то ему могло понадобиться время, чтобы выследить ее, — предположил Нката и, помолчав, спросил: — А что ты разведала в Баттерси?

Барбара пересказала ему разговоры с миссис Бейден и Силлой Томпсон. Она сделала упор на сомнительных источниках доходов Терри и на противоречивости характеристик, данных ему приятельницей и домохозяйкой.

— Силла говорит, что он не продал ни одной своей работы и вряд ли имел утешительные перспективы, с чем трудно не согласиться. Но тогда на что он жил?

С задумчивым видом пососав леденец, Нката переместил его за другую щеку.

— Давай позвоним шефу, — наконец сказал он и, подойдя к столу, набрал номер по памяти. В тот момент, когда инспектор Линли ответил на звонок мобильника, Нката сказал: — Минутку, — и нажал на телефоне кнопку громкой связи.

Тогда и Барбара услышала приятный баритон Линли.

— Итак, Уинни, что мы имеем на данный момент? Именно такой вопрос он обычно задавал ей. Она встала и решительно отошла к окну. Смотреть там было совершенно не на что, кроме унылой точечной высотки. Но надо же было чем-то заняться.

Уинстон быстро и четко проинформировал Линли: Николь Мейден ушла из университета, устроилась на постоянную работу в фирме «Управление финансами МКР», неожиданно переехала в новый дом после ссоры, предшествовавшей этому переезду, в которой, по словам бывшей домохозяйки, прозвучала угроза ее жизни.

— Очевидно, скандал ей закатил лондонский кавалер, — сказал в ответ Линли. — Апман говорил нам о таком варианте. Но он даже не обмолвился о том, что она бросила университет.

— Странно, почему она скрывала это?

— Из-за любовника, возможно. — По голосу Линли Барбара поняла, что он активно обдумывает ситуацию. — Из-за каких-то их совместных планов.

— Может, она подцепила какого-то женатого типа?

— Вполне вероятно. Проверьте-ка ту финансовую фирму. Возможно, он оттуда. — Линли поделился добытой им информацией. — Если обремененный семьей лондонский любовник решил снять для Николь дом в Фулеме, сделав ее своей постоянной любовницей, то о таких перспективах ей, разумеется, не хотелось сообщать в Дербишире. Едва ли подобное известие порадовало бы ее родителей. Да и Бриттона оно бы наверняка расстроило.

— Но главное, что она вообще делала в Дербишире? — прошептала Барбара Нкате. — Ее действия противоречивы сами по себе. Скажи ему, Уинстон.

Нката кивнул и поднял руку, показывая, что слышит ее. Однако он не стал оспаривать точку зрения инспектора. Когда Линли закончил свои замечания, Нката перешел к новостям о Терри Коуле. С учетом того, что их предыдущий телефонный разговор состоялся совсем недавно и что Нката не так долго пробыл в городе, вывод Линли по поводу собранной констеблем информации был таков:

— Великолепно, Уинни. Как вы умудрились успеть так много? Или у вас проявились телепатические способности?

Барбара отвернулась от окна, чтобы привлечь внимание Нкаты, но он заговорил, не обратив на нее внимания: Этим парнем занималась Барбара, сэр. Она побывала сегодня утром в Баттерси и выяснила, что…

— Хейверс? — Линли повысил голос — Так значит, она с вами?

У Барбары поникли плечи.

— Да. Она печатает…

Линли не дал ему договорить.

— По-моему, вы говорили мне, что она разбирается в прошлых делах Мейдена.

— Да, она их изучает.

— Вы уже завершили поиски кандидатов, Хейверс? — спросил Линли.

Барбара вздохнула, «Солгать или сказать правду?» — подумала она. Ложь спасла бы ее на короткое время, но утопила бы к концу дня.

— Уинстон предложил мне съездить в Баттерси, — сказала она Линли. — Я как раз собиралась вернуться к архивным поискам, когда он приехал со свежими новостями об убитой девушке. Я подумала, сэр, что ее работа в конторе Апмана не имела смысла, если учесть, что она бросила учебу в университете и устроилась на работу в Лондоне, где ей по какой-то причине предоставили отпуск. А действительно ли она устроилась в ту фирму, это еще надо проверить. И в любом случае, если она обзавелась любовником, как вы сказали, и согласилась жить на его содержании, то чего ради, черт побери, ей целое лето работать в Скалистом крае?

— Вам нужно вернуться к архивам, — был ответ Линли. — Я поговорил с Мейденом, и он дал нам несколько вероятных кандидатов из его боевого прошлого в Особом отделе. Запишите их имена и займитесь их поиском, Хейверс.

Он перечислил список имен, произнося но буквам трудные фамилии. Всего оказалось пятнадцать кандидатов.

Записав их, Барбара сказала:

— Но, сэр, не думаете ли вы, что дело Терри Коула…

— Он думает, прервал ее Линли, что, будучи офицером Особого отдела, Эндрю Мейден сворачивал горы, очищая жизнь общества от паразитических слизней, червей и насекомых. И во время той подпольной деятельности он мог завязать опасное знакомство, которое аукнулось ему спустя много лет смертельной угрозой. Таким образом, ознакомившись со списком вероятных мстителей, Барбара должна еще раз внимательно просмотреть все старые досье и отыскать какую-то тонкую связь. Может быть, даже какого-то разочарованного осведомителя, решившего, что полиция недостаточно оценила его заслуги.

— Но вы не думаете, что…

— Я уже сказал, что я думаю, Барбара. Вы получили задание. И я предпочел бы, чтобы вы приступили к его выполнению.

Это был недвусмысленный приказ. Барбара произнесла: «Сэр», вежливо подтвердив, что подчиняется, кивнула Нкате и вышла из кабинета, но отошла от двери не больше чем на пару шагов.

— Разберитесь с финансовой фирмой, — сказал Линли. — Я собираюсь осмотреть машину девушки. Если мы сможем найти пейджер, по которому звонил ей любовник, то у нас будет номер его телефона.

— Хорошо, — сказал Уинстон и повесил трубку.

Вновь войдя в кабинет, Барбара прошлась вдоль стены с независимым видом, словно и не получала никакого другого задания.

— Так кто же пытался запретить ей что-то, угрожая смертью в Ислингтоне? Любовник? Ее отец? Бриттон? Коул? Апман? Или кто-то пока нам не известный? И что конкретно он имел в виду, когда говорил, что не допустит этого? Может, она изменила какому-то крутому парню. Или собиралась слупить бабки, слегка шантажируя любовника, — обычное дело, если подумать. Или хотела сбежать, порвав разом все ненужные связи. Что ты сам думаешь?

Слушая ее, Нката поднял глаза от записной книжки. Его взгляд скользнул мимо нее к двери в коридор, откуда она вернулась, проигнорировав приказ Линли.

— Барб… — предостерегающе сказал он.

Конец этой фразы: «Ты лее слышала, что приказал тебе шеф» — остался невысказанным. Барбара неслась вперед:

— А может, надо копнуть поглубже в финансовой фирме. Николь, похоже, была раскованной девушкой и могла нуждаться в регулярном сексе, которого не получала ни от приятеля в Скалистом крае, ни от затраханного женой лондонского любовника. Но я не думаю, что нам нужно сразу раскрывать все наши козыри в той фирме, учитывая, насколько популярны нынче обвинения в сексуальном домогательстве.

Нката не пропустил местоимения «нам». Он сказал с похвальным терпением и тактичностью:

— Барб, шеф велел, чтобы ты продолжала поиски в архивах.

— К чертям собачьим эти архивы. Только не говори мне, что ты думаешь, будто какой-то отмотавший срок преступник решил тут же вновь расстаться с вольной жизнью и треснул по голове дочь Мейдена, чтобы отомстить ему самому. Это же абсурд, Уинстон. Пустая трата времени.

— Может, и так. Но если инспектор направил тебя по этому пути, то ты будешь умницей и пройдешь по нему. Хорошо? — И поскольку она ничего не ответила, повторил с нажимом: — Хорошо, Барб?

— Ладно, ладно. — Барбара тяжело вздохнула. Она поняла, что Линли посредством праведного и послушного Уинстона Нкаты дает ей второй шанс. Ей просто не хотелось бездарно тратить этот второй шанс на занудное сидение за компьютером. Она попыталась найти компромисс — А может, рассмотрим другой вариант? Давай я съезжу с тобой в Ноттинг-Хилл, поработаем вместе, а потом я в свое личное время усердно займусь компьютерными делами. Я обещаю. Даю честное слово.

— Шефу это не понравится, Барб. Он сильно разозлится, если узнает, чем ты занималась. И что тогда он с тобой сделает?

— А он и не узнает. Я не скажу ему. И ты не скажешь. Послушай, Уинстон, у меня есть нюх на такие дела. Полученные нами сведения чертовски запутанны, и их надо распутать, а я изрядно поднаторела в этом. Мой вклад тебе только поможет. И он понадобится тебе еще больше, когда появятся новые сведения из финансовой фирмы. Я обещаю, что закончу всю компьютерную бодягу вовремя, могу даже поклясться, только позволь мне составить более полное представление об этом деле.

Нката нахмурился. Барбара ждала. От волнения она начала более интенсивно жевать уже потерявшую фруктовый вкус жвачку.

Наконец Нката сказал:

— Но когда же ты будешь заниматься этой архивной работой? Придешь сюда ни свет ни заря? Ночью? В выходные? Когда?

— Да в любое время, — ответила Барбара. — Я проверну ее в промежутках между чайно-танцевальными вечеринками в «Рице». Моя общественная жизнь — настоящий вихрь, как ты знаешь, но я думаю, что смогу выкроить часок и выполнить приказ.

— Он ведь проверит, как ты выполняешь его распоряжение, — предупредил Нката.

— И все будет выполнено. Даже бантики привяжу на отчет, если понадобится. Но не трать попусту мои мозги и опыт, советуя мне провести ближайшие двенадцать часов за компьютером. Позволь мне внедриться в это дело, пока еще можно унюхать свежий след. Ты же сам понимаешь, насколько это важно, Уинстон.

Сунув в карман записную книжку, Нката невозмутимо посмотрел на нее.

— Хватка у тебя порой, как у бульдога, — признавая поражение, проворчал он.

— Это одно из моих самых ценных качеств, — парировала Барбара.

Глава 10

Заехав на парковочную стоянку перед полицейским участком Бакстона, Линли с трудом извлек свою долговязую фигуру из маленького полицейского автомобиля и, прищурившись, внимательно осмотрел рельефный кирпичный фасад здания. После разговора с Барбарой Хейверс он все еще пребывал в некотором потрясении.

Он подозревал, что Нката может привлечь Хейверс к задаче отслеживания архивных дел Энди Мейдена по компьютеру. Он знал, что этот чернокожий парень испытывает к ней теплые чувства. И Линли не стал препятствовать ему, потому что, в частности, хотел проверить, сможет ли она — после ее позорного понижения — выполнить простенькое задание, которое ей наверняка не понравится. Но с присущим ей упрямством она пошла собственным путем, в очередной раз подтверждая мнение, сложившееся о ней у вышестоящего офицера: Барбара относится к получаемым приказам с тем же уважением, с каким слон относится к веджвудскому фарфору в посудной лавке. Пусть даже Уинстон предложил ей съездить в Баттерси и разобраться с делами Коула, она должна была выполнить предыдущее задание, прежде чем браться за что-то новое. О господи, когда же эта женщина образумится?

Линли вошел в здание полицейского участка и спросил, кто из сотрудников отвечает за вещественные доказательства с места преступления. После разговора с Энди Мейденом он нашел «сааб» Николь и провел бесплодные пятьдесят минут за тем же занятием, которое уже с предельной тщательностью проделала команда Ханкена: досконально осмотрел каждый дюйм машины как внутри, так и снаружи. Целью его поисков был пейджер. Но он ушел с пустыми руками. И если Николь Мейден действительно взбрело в голову перед походом в лес оставить пейджер в «саабе», то оставалось лишь проверить веши, изъятые оттуда при обыске.

Линли выяснил, что картонные коробки, бумажные мешки, пластиковые контейнеры, дощечки с зажимом и записные книжки — в общем, все вещественные доказательства, так или иначе связанные с расследованием, находятся в ведении детектива-констебля Мотта. Сидевший в своем закутке Мотт оказал инспектору очень осторожный прием. Вооружившись десертной ложкой, он с наслаждением поглощал огромную порцию джемового торта, щедро сдобренного кремом, и явно не желал, чтобы ему мешали предаваться одному из его пороков. Продолжая смаковать угощение, он откинулся на металлическую спинку складного стула и спросил Линли, в чем конкретно ему «хотелось бы порыться».

Линли обрисовал констеблю предмет своих поисков. Решив подстраховаться, он добавил, что, поскольку пейджер Николь Мейден мог обнаружиться не только в машине, но и на месте преступления, ему не хотелось бы ограничиваться просмотром вещей, изъятых из «сааба». Поэтому если Мотт не возражает, то он осмотрел бы все улики.

— Пейджер, вы говорите? — произнес Мотт, сунув ложку за щеку. — Боюсь, вы не найдете там ничего похожего, — И он молитвенно склонился над тортом. — Лучше всего проверьте сначала по документам, сэр. Нет смысла перерывать все, пока вы не убедитесь, что он есть в списках.

Прекрасно понимая, как не вовремя он свалился на голову констеблю, Линли нашел способ, устраивающий их обоих. Пристроившись на крышке какой-то железной бочки, он неторопливо просмотрел описи вещей, слыша, как старательно орудует ложкой Мотт, соскребая с тарелки остатки торта.

Ни в одной из записей не нашлось ничего даже отдаленно напоминающего пейджер, и Линли вынужден был спросить, не может ли он все-таки лично взглянуть на вещи. Мотт, получивший дополнительное время на то, чтобы с удовольствием доесть торт, — Линли даже показалось, что парень готов вылизать тарелку, — неохотно впустил инспектора на склад. Как только Линли удалось получить от констебля пару резиновых перчаток, он занялся проверкой мешков с надписью «Сааб». Он успел осмотреть лишь два пакета, когда на склад с озабоченным видом влетел инспектор Ханкен.

— Апман солгал нам, черт бы его подрал, — заявил он, небрежно кивнув Мотту. — Впрочем, неудивительно. Скользкий шельмец.

Взяв третий пакет из «сааба», Линли пристроил его на крышку все той же бочки и, не спеша открывать, поинтересовался:

— О чем солгал-то?

— О вечере в пятницу. О его якобы исключительно служебных отношениях с нашей девушкой.

Слово «исключительно» было произнесено с непередаваемой иронией. Покопавшись в кармане куртки, Ханкен вытащил пачку «Мальборо», на что констебль Мотт сказал:

— Только не здесь, сэр. Противопожарная безопасность.

Ханкен выругался и сунул пачку обратно в карман.

— Они ужинали в «Чекере», тут все верно, я даже переговорил с обслуживавшей их официанткой, некой Марджери, и она сразу вспомнила нашу парочку. Похоже, Апман частенько заглядывает в «Чекере» с юными пташками, и он всегда просит, чтобы его обслуживала Марджери. По ее словам, ему нравится ее обслуживание. А чаевые он дает как американец. Чертов сквалыга.

— Так в чем же ложь? — спросил Линли. — Они что, сняли номер?

— О нет. В «Чекере инн» они только поужинали, как Апман и сказал. Но он умолчал о том, куда они отправились дальше. — Ханкен хитро ухмыльнулся, очевидно радуясь, что ему удалось поймать адвоката на лжи. — Оттуда они отправились в квартиру самого Апмана, и визит к нему дочери Мейдена изрядно затянулся.

Ханкен наслаждался своей историей. Зная по опыту, что адвокаты никогда не выдают всю правду с первого раза, он после разговора с официанткой решил копнуть поглубже. Краткого опроса соседей этого адвоката оказалось достаточно, чтобы докопаться до истины. Апман и Николь Мейден прибыли к дому адвоката около двадцати трех часов сорока пяти минут, тогда-то их и заметил сосед, выезжавший на своем «ровере» на вечернюю прогулку. Причем их милое общение явно показывало, что между ними существует нечто большее, чем обычные деловые отношения между работодателем и служащим.

— Наш Уилл, — с грубоватым ехидством произнес Ханкен, — тщательно проверял с помощью своего языка работу ее дантиста.

— Вот как? — Линли открыл пакет и вытащил его содержимое на крышку бочки. — А откуда мы знаем, что с Апманом была именно Николь Мейден? Как насчет его разведенной подруги Джойс?

— Нет- нет, это точно была Николь, — заверил его Ханкен. — Она ушла от него на следующее утро, около пяти часов, — один из соседей как раз встал помочиться. Он услышал голоса, выглянул в окно и прекрасно рассмотрел ее, когда в машине Апмана зажегся свет. Итак, — он опять вытащил пачку «Мальборо» — чем, по-вашему, они занимались добрых пять часов?

Мотт снова пробурчал:

— Не здесь, сэр.

— Черт, никакой жизни, — буркнул Ханкен, но убрал сигареты в карман.

— Похоже, нам придется еще раз побеседовать с мистером Апманом, — заметил Линли.

Выражение лица Ханкена показывало, что он ждет этого с нетерпением.

Линли вкратце сообщил коллеге те сведения, что удалось собрать в Лондоне Нкате и Хейверс. В заключение он задумчиво произнес:

— Но никто здесь, в Дербишире, видимо, не знал, что девушка не собиралась продолжать учебу в университете. Любопытно, вам не кажется?

— Либо никто не знал, либо кто-то солгал нам, — многозначительно сказал Ханкен. Он как будто только что заметил, чем занимается Линли. — А что, собственно, вы тут ищете?

— Решил убедиться, что здесь нет пейджера Николь. Вы не против?

— Да ради бога.

В третьем пакете находилось, по всей видимости, содержимое багажника. Среди вещей, выложенных на крышку бочки, были гаечные ключи, домкрат, торцовый ключ и набор отверток. Три свечи зажигания выглядели так, словно они катались в багажнике с самой покупки машины, а провода, применяемые обычно для пуска двигателя от постороннего источника, были закручены вокруг маленького хромированного цилиндра. Линли поднял этот цилиндр и поднес его к свету.

— Ну и что мы тут имеем? — спросил Ханкен.

Линли нацепил на нос очки. Он мог идентифицировать любой другой предмет, изъятый из машины Николь, но этот цилиндр его озадачил. Линли повертел вещицу в руках. Цилиндрическая трубка длиной чуть больше двух дюймов была совершенно гладкой как снаружи, так и внутри, и оба ее конца были закруглены и идеально отполированы, поэтому могло показаться, что она представляет собой цельный кусок металла. Однако цилиндр раскрывался вдоль на две равные половины, соединенные петлями. В каждой половине было просверлено отверстие. И в каждое отверстие был ввинчен болт с ушком.

— Выглядит как деталь машины, — сказал Ханкен. — Муфта или что-нибудь в этом роде.

Линли с сомнением покачал головой.

— Нет никаких внутренних пазов или нарезки. Да если бы и были, то такая машина должна быть размером с космический корабль.

— Тогда что же это? Ну-ка, дайте взглянуть. Перчатки, сэр, — буркнул бдительный Мотт, бросив Ханкену очередную пару, которую тот ловко натянул на руки.

Между тем Линли подверг цилиндр более тщательному осмотру.

— По-моему, внутри что-то есть. Какое-то вещество. — Моторное масло?

— Нет, если, конечно, теперь не стали выпускать твердые модификации, — сказал Линли.

Ханкен взял вещицу и внимательно осмотрел со всех сторон.

— Вещество? Где?

Линли показал на пятнышко в форме кленового листочка на верхушке — или на основании — цилиндра. Что-то на нее капнули, а высохшая капля приобрела оловянный оттенок. Ханкен, прищурившись, изучил пятно, даже поднес к носу и обнюхал, точно собака, ищущая след. Он попросил у Мотта пластиковый пакет и велел:

— Немедленно отнеси это в лабораторию.

— Какие идеи? — спросил его Линли.

— Так сразу и не скажешь, — ответил Ханкен. — Может быть все, что угодно. Капля салатного соуса. Пятно от майонеза из сэндвича с креветками.

— В багажнике машины?

— Она выехала на пикник. Да и вообще, черт возьми, к чему гадать без толку? Для этого у нас есть судебная экспертиза.

Замечание было более чем справедливым. Но Линли, сам не зная почему, сильно встревожился, обнаружив эту деталь. Он сказал, пытаясь быть тактичным и сознавая, как может быть истолкована его просьба:

— Питер, вы не возражаете, если я съезжу на место преступления?

Он мог и не осторожничать. Ханкен уже переключился на другие вещи.

— Действуйте. А я навещу Апмана. — Стащив перчатки, он наконец с удовольствием достал сигарету, проворчав Мотту: — Не пыхти, констебль. Я же еще не закурил.

Едва выйдя из помещения на улицу, он тут же щелкнул зажигалкой и, затянувшись, продолжил с довольным видом:

— Ну, вы сами видите, что получается. Похоже, наша красотка трахалась не только с Апманом, но и с… Кто там у нас еще на примете? Двое, кажется?

— Джулиан Бриттон и лондонский любовник, — подтвердил Линли.

— Для начала. И Апман станет третьим, как только я поговорю с ним. — Ханкен глубоко, с наслаждением затянулся сигаретой. — Ну и какие же чувства, на ваш взгляд, могли обуревать нашего адвоката, если он, затащив в постель эту девицу, узнал, что она столь же охотно отдается еще двум мужикам?

— Вы спешите с выводами, Питер.

— Не стал бы биться об заклад.

— Апман-то ладно, — заметил Линли. — Важнее, что чувствовал Джулиан Бриттон. Он ведь хотел жениться на ней и, конечно, надеялся, что она будет хранить ему верность. И если, как утверждала ее мать, Николь всегда говорила правду, то какова могла быть его реакция, когда предполагаемая невеста поведала ему о своих романах?

Ханкен поразмыслил.

— Бриттона, конечно, легче представить как соучастника.

— И не только, — сказал Линли.


Саманта Мак-Каллин ни о чем не хотела думать, и дела, как обычно, избавляли ее от нежеланных мыслей. Она быстро катила тачку с лопатой, веником и мусорным совком по старому дубовому полу Большой галереи. Остановившись перед одним из трех каминов в первом зале, она вытащила каминную решетку и принялась очищать внутренности печи и дымохода от въевшейся грязи, угольной пыли, птичьего помета, старых гнезд и сухих веток папоротника, собравшихся там за долгие годы. Пытаясь упорядочить мысли, она вела счет операций с лопатой: раз — нагребла, два — вытащила, три — подняла, четыре — сбросила, и таким способом она извлекала из камина весь мусор, копившийся не меньше полувека. Она обнаружила, что ритмичная работа помогает ей держать мысли под контролем. И лишь когда она закончила выгребать мусор и перешла к подметанию, ее мысли начали разбегаться.

Обед прошел тихо, трое обитателей Бротон-мэнора, собравшиеся за полом, практически не разговаривали. Только Джереми Бриттон разок проявил активность, когда Саманта поставила на середину стола блюдо с лососем. Дядюшка неожиданно схватил ее руку и, поднеся к губам, заявил:

— Сэмми, мой ангел, мы благодарны тебе за все, что ты для нас делаешь. Мы благодарим тебя за все твои добродетели.

Он улыбнулся ей многозначительной широкой улыбкой, словно намекая на какой-то их общий секрет.

Но никакого секрета нет, твердила себе Саманта. Невзирая на ту откровенность, с какой дядя вчера высказал ей свое мнение но поводу Николь Мейден, ей самой удалось сохранить свои чувства в тайне.

И, как оказалось, она поступила очень мудро. Теперь, когда в доме то и дело появлялись полицейские, задавая въедливые вопросы и глядя на каждого с откровенной подозрительностью, было совершенно необходимо тщательно скрывать те чувства, которые она испытывала к Николь Мейден.

Саманта относилась к ней без ненависти. Понимая, что представляет собой Николь, она не любила ее, но и не ненавидела. Скорее, она воспринимала ее как некое препятствие, затрудняющее достижение пели, которой Саманта быстро решила добиться.

Воспитанная в определенных традициях, требующих от нее найти мужчину, дабы определиться в этом мире, Саманта провела в тщетных поисках подходящего кандидата последние два года. Поскольку ее биологические часы неумолимо отсчитывали время, а ее брат не желал выпить с перспективной особой женского пола даже чашечки кофе, не говоря уж о том, чтобы в будущем связать с таковою особой свою жизнь. Саманта начала понимать, что вся ответственность за продолжение их рода ложится на ее плечи. Но она не сумела подцепить мужа, даже пройдя через унижения просмотра частных объявлений, обращения в брачные агентства и занятий такой привлекающей мужей деятельностью, как пение в церковном хоре. И в итоге она ощущала все более отчаянную потребность в Обзаведении Семьей, что означало, разумеется, Воспроизводство.

С одной стороны. Саманта осознавала, как смехотворно выглядит чрезмерная озабоченность поиском законного мужа и воспроизведением потомства. Современные женщины в наши дни достигали успеха, прекрасно обходясь без мужей и детей, а порой их успешная жизнь и вовсе исключала наличие мужа и детей. Но с другой стороны, Саманте казалось, что она в каком-то смысле потерпит фиаско, если пройдет свой жизненный путь в гордом одиночестве. А кроме того, она очень хотела иметь детей. И еще ей хотелось, чтобы у этих детей был отец.

Джулиан казался на редкость подходящим кандидатом. Они поладили с самого начала. Они стали отличными друзьями. Их быстро связали близкие отношения, порожденные взаимным интересом к восстановлению Бротон-мэнора. И если поначалу этот интерес с ее стороны был несколько притворным, то он довольно быстро стал подлинным, когда она поняла, с какой пылкостью ее кузен стремится осуществить эти планы. И она могла помочь ему в их осуществлении, могла взрастить и приумножить их. Не только работая бок о бок с ним, но и поливая фамильные угодья благодатным потоком денежных средств, унаследованных ею после смерти отца.

Все это казалось таким логичным и целесообразным. Но ни ее товарищество с кузеном, ни щедрые денежные вливания, ни старания проявить все свои достоинства не зажгли в душе Джулиана ни малейшей искры интереса, выходящего за пределы любви, испытываемой человеком к домашней собачке.

При воспоминании о собаках Саманту бросило в дрожь. Нет. твердо решила она, пора переключаться на более прозаические темы. Иначе она неотвратимо придет к размышлениям о смерти Николь Мейден. А размышления о ее смерти были такой же невыносимой перспективой, как и размышления о ее жизни.

Однако сама попытка не думать о ней так или иначе заставила Саманту погрузиться в эти мысли. Ей никак не удавалось выкинуть из головы картину последнего появления в их доме этой девушки, образ которой упорно всплывал перед ее мысленным взором.

«Сэм, вы ведь очень не любите меня, верно? — спросила тогда Николь, пристально глядя ей в лицо и читая на нем утвердительный ответ. — Да, я понимаю. Это из-за Джулса. А вы знаете, он мне не нужен. Не нужен в том смысле, в каком обычно женщины хотят мужчин. Он ваш. Конечно, если вы сумеете завоевать его».

Она выражалась совершенно откровенно. Предельной откровенностью дышало каждое произносимое ею слово. Неужели ее никогда не волновало, какое она производит впечатление? Неужели она никогда не задумывалась, что однажды такая безжалостная честность может стоить ей больше, чем ей захочется заплатить?

«Я могу замолвить за вас словечко, если хотите. С удовольствием сделаю это. Мне кажется, вам будет хорошо вместе. Вы великолепная партия, как обычно говорят». И она рассмеялась, но в ее смехе не было даже намека на издевку. Не любить ее было бы гораздо проще, если бы Николь опустилась до ехидной насмешки.

Но она вовсе не издевалась. Да этого и не требовалось, поскольку Саманта уже сама слишком хорошо поняла, насколько абсурдны ее мечты о Джулиане.

«Хотела бы я заставить его разлюбить вас», — ответила она тогда.

«Если вы найдете способ, сделайте это, — ответила Николь. — Поверьте, я не обижусь. Забирайте его с моего благословения, Сэмми. Так будет лучше всего».

И она улыбнулась, как улыбалась всегда, — так искренне, очаровательно и дружелюбно, без тени беспокойства, свойственного женщине с невзрачной внешностью и ничтожными талантами, что Саманте в ответ захотелось влепить ей пощечину. Влепить пощечину, встряхнуть эту девицу и заорать: «Неужели ты думаешь, что легко быть такой, как я? Неужели ты думаешь, что я наслаждаюсь своим положением?»

Самантой владело тогда невероятно сильное желание почувствовать, как плоть столкнется с плотью, сделать что-то жестокое, чтобы стереть из ясных синих глаз Николь понимание того, что в битве, которую Николь даже не пришлось начинать, Саманта Мак-Каллин вряд ли сможет одержать победу.

— Сэмми, вот ты где!

Саманта поспешно отвернулась от камина и увидела идущего к ней по галерее Джулиана, в чьих волосах играли лучи полуденного солнца. От неожиданности она просыпала на пол немного спекшейся золы. В воздух поднялось легкое серое облачко.

— Ты испугал меня, — сказала она. — Как тебе удается так бесшумно ходить но деревянному полу?

Словно пытаясь объяснить, Джулиан взглянул на свою обувь.

— Извини. — Он кивнул головой на принесенный им поднос с чашками и тарелками. — Я подумал, что ты захочешь передохнуть. Приготовил нам чай.

Саманта заметила, что он также отрезал им по куску шоколадного торта, который она испекла к ужину на десерт. Это вызвало у нее всплеск раздражения. Он вообще-то мог бы понять, что ему не следует лезть не в свои дела. Мог бы сообразить, что торт предназначен для особого случая. И хотя бы раз, господи ты боже, мог бы сделать пару выводов из имеющихся фактов. Но она высыпала лопату мусора в тачку и кротко сказала:

— Спасибо, Джули. Мне и в самом деле не помешает слегка подкрепиться.

Приготовив обед, за столом она почти ничего ела. Так же как и он, кстати. Поэтому ей действительно требовалось перекусить. Она лишь сомневалась, что сможет сделать это в его присутствии.

Они прошли по галерее и остановились возле одного из окон, где Джулиан поставил поднос на столешницу прискорбно дряхлого буфета. Взяв по чашке ароматного индийского чая, выращенного в бенгальских горах, они присели на пыльный подоконник, ожидая, кто первый нарушит молчание.

— Наши дела вроде налаживаются, — рискнул начать Джулиан, глядя в конец галереи, где темнела дверь, в которую он вошел. Со странным упорством он всматривался в венчающую ее резную фигуру бриттонского сокола, словно хотел досконально изучить это потемневшее, богато украшенное изображение. — Без тебя, Сэм, у меня ничего не получилось бы. Ты славный парень.

— Какая женщина не мечтает услышать это? — ответила Саманта. — Спасибо тебе большое.

— Черт. Я не имел в виду…

— Не важно. — Саманта сделала глоток и уставилась на поверхность чая, забеленную молоком. — Почему ты не поделишься со мной, Джули? Я думала, мы достаточно близки.

Он шумно отхлебнул свой чай. Саманта еле удержалась, чтобы не поморщиться.

— Чем мне с тобой поделиться? Да, мы действительно близки. По крайней мере, я надеюсь. То есть мне хотелось бы, чтобы мы поддерживали близкие отношения. Если бы не ты, то я уже давно отказался бы от всего этого. Практически ты мой самый лучший друг.

— Практически, — повторила она. — Весьма туманное выражение.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

В том-то и беда, что она понимала. Она понимала его слова, его намерения и чувства. Ей хотелось взять его за плечи и встряхнуть как следует, чтобы он понял, каков главный смысл существующего между ними полнейшего понимания. Но она не посмела и решила все-таки выяснить хоть отчасти, что же на самом деле произошло между ее кузеном и Николь, хотя и не вполне осознавала, что будет с этим делать.

Я даже не представляла, что ты предложишь Николь выйти за тебя замуж. Когда полицейские сказали об этом, я не знала, что и думать. О чем?

— Ну, почему ты ничего не рассказал мне. Во-первых, что ты сделал ей предложение. И во-вторых, что она отказалась от него.

Честно говоря, я надеялся, что она передумает. Жаль, что ты не поделился со мной. — Почему?

— Тогда все стало бы… несколько проще.

При этих словах он повернулся к ней. Саманта почувствовала на себе его взгляд, всколыхнувший в ее душе какое-то смутное беспокойство.

— Проще? Как могло знание того, что я сделаю Николь предложение и получу отказ, сделать что-то проще? И для кого?

Впервые его слова были сдержанно-осторожными, что побудило ее к такой же сдержанности.

— Проще для тебя, конечно. Целый день во вторник я видела, что ты ходишь сам не свой. Если бы ты рассказал мне, я помогла бы тебе. Наверняка тебе было нелегко в одиночестве терзаться сомнениями со вторника до среды. Мне кажется, ты не сомкнул глаз в ту ночь.

Молчание длилось мучительно долго. Потом тихо:

— Да. Это верно.

— Ведь мы могли бы поговорить об этом. Когда выговоришься, становится легче, ты так не считаешь?

— Когда выговоришься… Не знаю, Сэмми. В последние несколько недель между нами возникла такая удивительная близость. Все воспринималось так радужно. И…

Саманту согрели его последние слова.

— И наверное, я не хотел сделать что-нибудь такое, что могло бы разрушить или ослабить эту близость. Разговор с тобой ничего не изменил бы, ведь я знаю, что ты не стала бы передавать ей, о чем мы говорили.

— Естественно, — сказала Саманта с мрачноватым унынием.

— Я понимал, что вряд ли она изменит свое мнение. Но маленькая надежда еще оставалась. И мне казалось, что если я расскажу о своих планах, то все наверняка развалится. Идиотизм, конечно. Но это именно так.

— То есть ты боялся облечь надежды в слова. Да, я понимаю.

Наверное, правда заключается в том, что я не смел взглянуть в лицо реальности. Я уклонялся от осознания того, что не нужен ей так, как она нужна мне. Мне предложили остаться другом. И даже любовником во время ее наездов в наши края. Но ничего более серьезного.

Джулиан ковырнул вилочкой свой кусок торта. Он лишь попробовал его, так же как и Саманта. Наконец он поставил тарелку на подоконник и сказал:

— Кстати, а ты видела затмение? Саманта озадаченно нахмурилась, но потом вспомнила. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

— Нет. Я передумала. Меня как-то не особо прельщала перспектива дожидаться его в одиночестве. Я пошла спать.

— Вот и хорошо. Не хватало еще, чтобы ты заблудилась в пустошах.

— Ну, это вряд ли. Это же всего лишь Айем-мур. Pi вообще, я так часто гуляла в одиночестве, что теперь даже в дальних холмах всегда знаю, где я…

Она замолчала и взглянула на кузена. Он не смотрел на нее, но покрасневшее лицо выдало его мысли.

— А-а. Понятно. Так вот что у тебя на уме?

— Извини, — промямлил он с несчастным видом. — Я не перестаю думать об этом. Приезд полицейских только ухудшил положение. С тех пор я думаю лишь о том, что могло с ней случиться. Я не в силах выкинуть эти мысли из головы.

— Попробуй применить мой метод, — посоветовала она, слыша, как в ушах отдаются бешеные удары сердца. — Есть множество способов направить мысли в другую сторону. Попробуй поразмышлять, к примеру, о том, что с незапамятных времен собаки рожали щенков без посторонней помощи. Разве это не удивительно? Об этом можно думать часами. И одна только эта мысль может заполнить голову, не оставив в ней места для чего-то другого. Джулиан замер. Она сама подтолкнула его к этому вопросу.

— Где ты была во вторник ночью, Сэмми? — прошептал он. — Скажи мне.

— Я убивала Николь Мейден, — сказала Саманта, спрыгнув с подоконника и направившись обратно к камину. — Всю жизнь мечтала закончить свои дни с клеймом убийцы.


«Управление финансами МКР» располагалось на углу Лансдаун-роуд и Сент-Джонс-Гарденс, в бледно-розовом доме, похожем на большой торт. Декоративная глазурь, украшавшая деревянные части строения, сияла такой чистотой, что Барбаре представилось, как каждый божий день, поднявшись ни свет ни заря, усердный лакей с тряпкой отчищает от грязи обрамляющие вход ложные колонны и лепной медальон фронтона.

— Как славно, что у нас пока есть машина шефа, — пробормотал Нката, останавливаясь у тротуара на противоположной стороне улицы.

— Почему? — спросила Барбара.

— Мы выглядим с ней более представительно.

Он кивнул на шикарный автомобиль, подъезжавший к одному крылу розового «торта». Это был изящный серебристый «ягуар-XJS», можно сказать, двоюродный брат «бентли». Черному «мерседесу», стоявшему перед зданием, составляли компанию «астон-мартин» и антикварный «бристоль».

— Все равно нам не по зубам такие крутые финансы, — заметила Барбара, вылезая из машины. — Что, впрочем, только к лучшему. Мне не хотелось бы стать богатой. Большие бабки душат все человеческое.

— Ты и правда так считаешь, Барб?

— Нет. Но мне приятно так считать. Пойдем. Я нуждаюсь в серьезном финансовом подспорье, и что-то мне подсказывает, что здесь мы его найдем.

Им пришлось нажать кнопку звонка. Никто не осведомился о цели их визита, но швейцара здесь и не требовалось, поскольку хитроумно устроенная система безопасности сама включала видеокамеру, стратегически расположенную над входной дверью. На тот случай, если кто-то следил за камерой, Барбара поднесла к ней свое удостоверение. Возможно, в ответ на ее действие дверь со щелчком открылась.

Дубовый паркет вестибюля сменялся персидским ковром, обеспечивающим тишину убегающего вдаль коридора с рядами закрытых дверей. Приемная представляла собой небольшую комнату, заставленную антиквариатом и сплошь увешанную оправленными в серебряные рамки фотографиями. Здесь не было ни единой живой души, лишь хитроумная телефонная аппаратура, автоматически принимающая и распределяющая звонки. Сие устройство стояло на овальном столе, поверхность которого была усеяна рекламными брошюрами с оттиснутым золотом логотипом фирмы «МКР». Все производило весьма солидное впечатление — именно такое место выбрал бы человек для деликатного обсуждения своих денежных вопросов.

Барбара прошлась по комнате, рассматривая фотографии. Она отметила, что на всех снимках неизменно присутствует одна и та же парочка. Невысокий жилистый мужчина обладал ангельской внешностью, а венец пушистых волос на голове придавал ему еще больше сходства с небожителем. Его более высокая белокурая спутница была так худощава, словно страдала каким-то желудочным расстройством. Ее красоту оценили бы на модельном подиуме: отрешенный взгляд, хорошо очерченные скулы и чувственные губы. Сами фотографии были сняты в стиле «Хелло!»,[34] подчеркивая главным образом знакомство неразлучной парочки с широким кругом высокопоставленных персон, знаменитостей и политиков. В их число попал даже бывший премьер-министр, и Барбаре не составило труда узнать нескольких прославленных оперных певцов, кинозвезд и известного сенатора из Соединенных Штатов.

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Кто-то шел по персидскому ковру в сторону вестибюля, сопровождаемый поскрипыванием деревянного иола. Наконец вслед за звонким стуком каблучков по голому паркету в приемной появилась женщина, сияющая приветливой улыбкой. С первого взгляда Барбара поняла, что неизменная спутница ангелочка на представительских фотографиях решила лично выяснить, что могло понадобиться полицейским.

Женщина представилась как Триция Рив, помощник директора фирмы «Управление финансами МКР», и поинтересовалась, чем она может помочь.

Барбара назвала себя, Нката последовал ее примеру. Они спросили, может ли женщина уделить им несколько минут.

— Разумеется, — любезно ответила Триция Рив.

Но Барбара невольно отметила, что помощник директора фирмы «Управление финансами МКР» восприняла слова «Отдел уголовного розыска Скотленд-Ярда» совсем не так, как подобает законопослушному гражданину. Взгляд ее нервно заметался между детективами, словно она не знала, как следует себя вести. Ее широко раскрытые глаза казались черными, но при более пристальном рассмотрении обнаружилось, что зрачки сильно расширены ч от радужной оболочки остался лишь тоненький ободок. Причина этого явления была очевидной, хотя и удручающей. «Наркотики, — догадалась Барбара. — Так, так, гак. Неудивительно, что ее встревожил приход полиции».

Триция Рив мельком глянула на часы. Их золотой браслет внушительно сверкнул на свету.

— Я собиралась скоро уходить и надеюсь, что вы не отнимете у меня много времени, поскольку мне необходимо успеть на чаепитие в «Дорчестер». Там проводится благотворительная акция, а я являюсь членом организационного комитета. Надеюсь, вы меня понимаете. Так в чем, собственно, проблема?

Да, убийство действительно создавало проблемы, подумала Барбара. Она предоставила Нкате право начать разговор, а сама предпочла понаблюдать за реакцией.

На лице красотки отразилось лишь недоумение. Триция Рив взирала на Нкату так, словно неверно восприняла его слова. После минутной паузы она уточнила:

— Николь Мейден? Убита? — И добавила в полнейшем удивлении: — Вы уверены?

— Родители опознали ее труп.

— Я имела в виду… я имела в виду, вы уверены, что ее именно убили?

— Мы не думаем, что она сама проломила себе череп, если вы это хотели выяснить, — вставила Барбара.

Это вызвало у Триции отклик, хотя и несколько сдержанный. Ухоженная рука с изящно обработанными ногтями схватилась за верхнюю пуговку жакета в мелкую полоску, дополненного короткой прямой юбкой, показывающей во всей красе растущие от шеи ноги.

— Видите ли, — пояснила Барбара, — на юридическом факультете нам сообщили, что осенью она устроилась к вам на работу с частичной занятостью, а с мая начала работать полный рабочий день. Мы так поняли, что она взяла отпуск на лето. Это верно?

Триция оглянулась на закрытую дверь позади стола в приемной.

— Вам нужно поговорить с Мартином.

Она подошла к этой двери, стукнула в нее разок и, войдя внутрь, плотно закрыла ее за собой, не проронив ни слова.

Барбара взглянула на Нкату.

— Я с трепетом жду твоего мнения, сынок.

— Она полна под завязку, как аптека после приема товара, — лаконично ответил он.

— Но отлично держится. Как ты думаешь, на что она подсела?

Нката прищелкнул пальцами.

— Что бы это ни было, но выглядит она очаровательно. Триция вновь появилась перед ними минут через пять. Все это время телефон продолжал звонить и звонки распределялись по назначению, а из-за плотно закрытой двери доносились невнятные голоса. Когда дверь наконец открылась, к ним вышел Ангельский Венец с фотографии, облаченный в элегантный темно-серый костюм, из жилетного кармана которого спускалась массивная золотая цепочка часов. Назвавшись Мартином Ривом, он сообщил, что является мужем Триции и финансовым директором фирмы «МКР».

Пригласив Барбару и Уинстона в свой кабинет, он пояснил, что его жене пора отправляться на благотворительное чаепитие. Ведь она больше не нужна полиции? Ей крайне необходимо присутствовать там как председателю комитета по сбору денег в рамках программы «Дети в нужде».[35] Сегодня в «Дорчестере» состоится традиционное чаепитие в честь праздника Осеннего урожая. Оно знаменует начало сезона. И если бы Трицию не выбрали председателем этого мероприятия, ее присутствие было бы не столь важно. Но так уж случилось, и поэтому в багажнике ее машины находится список гостей. А без этого списка ке удастся даже как положено рассадить гостей за столами. Рив выразил надежду, что полицейские понимают всю важность… Он улыбнулся, блеснув безупречными зубами. Эти ровные, сияющие белизной коронки служили доказательством победы человека над превратностями зубной генетики.

— Безусловно, — согласилась Барбара. — Нельзя же допустить, чтобы Шарон Как-ее-там сидела рядом с графиней Лакомый Кусочек. Ведь мы всегда сможем найти миссис Рив позднее, если нам понадобится побеседовать с ней?

Рив заверил полицейских, что они с супругой понимают всю серьезность ситуации. Дорогая…

Он кивнул Триции на прощание. Она нерешительно помедлила возле его стола, массивного изделия красного дерева с медной отделкой и бордовой кожей, вставленной в столешницу. После того как муж молча указал ей на дверь, она направилась к выходу, но Рив задержал ее для прощального поцелуя. Она наклонилась, чтобы ему не пришлось вставать на цыпочки. Благодаря своим изящным «шпилькам» она возвышалась над ним на добрых восемь дюймов.

Впрочем, это им совершенно не мешало. Прощальный поцелуй несколько затянулся.

Наблюдая за ними, Барбара размышляла, зачем они устроили этот спектакль. Судя по всему, Ривы были далеко не дилетантами в умении выигрывать преимущество. Оставалось только выяснить, зачем им это нужно.

Она заметила, что Нкату все больше смущает столь неожиданное и затянувшееся проявление любви — как они, видимо, и рассчитывали. Неловко переминаясь с ноги на ногу, ее коллега стоял, скрестив на груди руки и не зная, куда девать глаза. Барбара усмехнулась. Благодаря его впечатляющему росту и не менее впечатляющей экипировке она порой забывала, что хотя Уинстон Нката в отрочестве какое-то время был главарем самой знаменитой брикстонской[36] уличной банды, но, в сущности, он был всего лишь двадцатипятилетним парнем, до сих пор пребывающим под крылом родительской любви. Она слегка откашлялась, и Нката взглянул на нее. Она кивком указала на стену за столом, где висели два диплома, и они вместе прошли туда.

— Любовь прекрасная штука, — тихо пробурчала она. — Нам следует проявить уважение.

Ривы наконец завершили любвеобильный поцелуй.

— До скорого свидания, милая, — проворковал Мартин Рив.

Барбара сделала Нкате большие глаза и присмотрелась к красовавшимся на стене дипломам. Стэнфордский университет и Лондонский институт экономики. Оба выданы на имя Мартина Рива. Барбара взглянула на их владельца с новым интересом и немалым уважением. Пошло, конечно, выставлять их напоказ — хотя вряд ли он способен противостоять пошлости, сардонически подумала она, — но у этого парня явно было все в порядке с мозгами.

Проводив жену, Рив достал из кармана белоснежный льняной носовой платок и стер с лица следы ее бледно-розовой губной помады.

— Простите, — сказал он, игриво улыбнувшись. — Двадцать лет семейной жизни, а огонь горит неугасимо. Согласитесь, что это совсем неплохо для зрелой супружеской пары, вырастившей шестнадцатилетнего оболтуса. Кстати, вот он, наш Уильям. Копия мамочки, не так ли?

Это выражение подсказало Барбаре, что Стэнфордский диплом, изобилие антикварных вещей и серебряных рамочек, а также легкий американский акцент могут иметь только одно объяснение.

— Вы американец? — спросила она Рива.

— Да, по рождению. Но я не бывал на родине уже много лет. — Рив кивнул на фотографию. — Как вам нравится наш Уильям?

Глянув на снимок, Барбара увидела высокого, наверное в мать, прыщавого подростка с отцовской шевелюрой. Но она, естественно, заметила и то, что должна была увидеть: отлично узнаваемый пиджачок и полосатые брюки ученика Итона. «Снобистские штучки», — подумала Барбара и передала фотокарточку Нкате.

— Итон, — произнесла она, надеясь, что придала своему голосу приличествующее благоговение. — У парня, должно быть, ума палата.

Рив выглядел очень довольным.

— Да, он молодчина. Пожалуйста, присаживайтесь. Кофе? Или чего-нибудь покрепче? Хотя я полагаю, вам при исполнении не разрешается употреблять. В смысле, крепких напитков.

Они скромно отказались от всех предложений и приступили к делу. По их сведениям, Николь Мейден была нанята фирмой «Управление финансами МКР» в октябре прошлого года.

Рив подтвердил, что эти сведения соответствуют истине. — Она работала в качестве практикантки?

Тоже верно, согласился Рив.

— А в какой конкретно области? В какой сфере она практиковалась?

Консультанта по инвестициям, сообщил им Рив. Николь постигала премудрости управления портфелем ценных бумаг: акционерные капиталы, долговые обязательства, взаимные фонды, законы развития, офшорные компании и так далее. «МКР» управляла рыночными инвестициями некоторых известных спортсменов. С полной свободой действий, разумеется.

Отлично, сказала Барбара. Как предполагает полиция, Николь продолжала здесь свою деятельность вплоть до того, как взяла отпуск на лето, чтобы поработать в адвокатской конторе в Дербишире. Если бы мистер Рив согласился…

Рив протестующе поднял руку.

— Никакого отпуска Николь не брала. Она уволилась в конце апреля. Сказала, что собирается поехать домой, на север.

— Поехать домой? — повторила Барбара.

Тогда становилось непонятно, что за адрес Николь оставила своей бывшей домовладелице в Ислингтоне, попросив пересылать туда ее корреспонденцию. Адрес в Фулеме, на северном берегу Темзы.

— Так она сказала мне, — ответил Рив. — Насколько я понимаю, другим людям она могла выдать иные сведения. — На его лице вдруг появилась сердитая улыбочка. — В общем, честно говоря, меня это не удивило. Я обнаружил, что Николь иногда вела себя чересчур легкомысленно и выдавала желаемое за действительное. Такие качества, безусловно, не относились к числу ее достоинств. Если бы она не уволилась, то, боюсь, в конце концов я сам предложил бы ей уйти. У меня появились… — Он сцепил пальцы. — Да, появились сомнения относительно ее сдержанности и благоразумия. Сдержанность очень важна в такого рода работе. Мы представляем интересы некоторых весьма знаменитых персон, и поскольку нам известно их финансовое положение, то им приходится полагаться на нашу осмотрительность в использовании данных сведений.

— Значит, молодая мисс Мейден не отличалась благоразумием? — спросил Нката.

— Мне бы не хотелось так говорить, — поспешно возразил Рив. — Николь работала быстро и хорошо, все делала безошибочно. Но некоторые ее действия приходилось проверять. И я проверял. Она отлично ладила с клиентами, надо отдать ей должное. Но у нее была тенденция… как бы это получше выразиться… к излишнему благоговению. И это благоговение относилось к содержимому ценных портфелей наших клиентов. Сами посудите, разумно ли вести за обеденным столом разговор о том, сколько стоит, по большому счету, сэр Важная Персона?

— Возможно, с кем-то из ваших клиентов у нее сложились особые отношения? — спросила Барбара. — Отношения, выходящие за пределы рабочей сферы?

Рив прищурился.

— Что вы имеете в виду? Нката перехватил инициативу.

— Нам известно, что у этой девушки в городе был любовник. Мы занимаемся его поисками.

— Ничего не знаю ни о каком любовнике. Но если кто-то у нее и был, то вы скорее найдете его на юридическом факультете.

Там нам сказали, что она бросила учебу ради того, чтобы работать у вас полный рабочий день. Рив прикинулся оскорбленным.

— Офицер, я надеюсь, вы не думаете, что у меня с Николь Мейден могло быть нечто…

— Но ведь она была настоящей красоткой.

— Как и моя собственная супруга.

— Кстати, хотелось бы знать, не имеет ли ваша супруга отношения к ее уходу. На мой взгляд, ситуация довольно странная Дочь Мейдена бросает учебу, чтобы работать в вашей фирме, но уходит и от вас практически на той же неделе. Как вы полагаете, почему она так поступила?

— Я уже говорил вам. Она заявила, что собирается поехать домой в Дербишир…

— …где сразу устроилась на работу к адвокату, который сообщил нам, что в Лондоне у нее остался любовник. Все верно. Так что же удивительного в моем предположении, что этим лондонским кавалером могли быть вы?

Барбара восхищенно взглянула на Нкату. Ей понравилось, что он решился подрезать крылышки этому лакированному ангелочку.

— Я до сих пор люблю свою жену, — проникновенно заявил Рив. — Мы вместе уже двадцать лет, и вы ошибаетесь, если думаете, что я готов погубить наши семейные отношения ради одного свидания с юной практиканткой.

— Никто и не говорит об одном свидании, — сказала Барбара.

— И даже ради постоянной интрижки, — возразил Рив. — Меня не привлекала любовная связь с Николь Мейден. — Он на мгновение замер, когда его мысли вдруг приняли иное направление. Слегка вздохнув, он наклонился вперед и взял с середины стола серебряный ножик для вскрытия почты. — Неужели кто-то сказал вам нечто иное? Неужели кому-то захотелось опорочить мое доброе имя? Мне необходимо все выяснить. Поскольку если так оно и есть, то я буду вынужден прямо сейчас пригласить моего адвоката.

«Да, он стопроцентный американец», — устало подумала Барбара.

— Мистер Рив, вы знаете человека по имени Терри Коул?

— Терри Коул? К-о-у-л? Понятно. — Произнося фамилию по буквам, Рив вооружился ручкой и нацарапал эту фамилию на листке бумаги. — Значит, этот негодяй сказал, что…

— Терри Коул мертв, — оборвал его Нката. — Он ничего не говорил. Он умер вместе с дочерью Мейдена в Дербишире. Вы знаете его?

— Никогда не слышал этого имени. Когда я спросил, кто сказал вам… Послушайте. Николь мертва, и мне жаль, что она умерла. Но мы не виделись с ней с конца апреля. И я не разговаривал с ней с конца апреля. А если кому-то вздумалось опорочить мое доброе имя, то я предприму необходимые меры, чтобы разыскать этого негодяя и заставить его заплатить.

— Вы всегда так поступаете, когда против вас ведут нечестную игру? — спросила Барбара. Рив положил ручку.

— Думаю, наш разговор закончен.

— Мистер Рив…

Будьте добры, покиньте мой кабинет. Вы отнимаете у меня время, и я уже рассказал все, что мне известно. Если вы думаете, что я буду играть для полиции роль козла отпущения и спокойно сидеть, пока вы пытаетесь запугать меня и вынудить дать невыгодные для меня показания… — Он ткнул пальцем в каждого из них, и Барбара заметила, что костяшки его необычайно маленьких рук покрыты множеством шрамов. — Вы, ребята, работаете чересчур грубо. А теперь убирайтесь отсюда. Живо!

Им не оставалось ничего иного, как выполнить его требование. Добропорядочный эмигрант-янки, каким он и являлся, при излишней настойчивости полиции, несомненно, тут же позвонил бы своему адвокату и заявил о незаконном преследовании. Не было никакого смысла давить на него еще больше.

— Молодец, Уинстон, — сказала Барбара, когда ее напарник открыл «бентли» и они уселись в салоне. — Ты быстро с ним справился.

— А какой смысл попусту тратить время? — Нката окинул здание фирмы пристальным взглядом. — Интересно, действительно ли сегодня в «Дорчестере» проводится сбор пожертвований голодающим детям?

— Что-то где-то определенно проводится. Дамочка разоделась как на прием.

Нката скользнул взглядом по одежде Барбары.

— Со всем уважением, Барб…

Она рассмеялась.

— Ладно-ладно. Что я могу знать о стильных нарядах?

Нката усмехнулся и завел машину. Отъезжая от тротуара, он велел:

— Пристегни ремень, Барб.

Барбара сказала:

— Ой, верно, — и, повернувшись на сиденье, достала ремень.

Именно тогда она и увидела Трицию Рив. Как оказалось, помощник директора «МКР» даже не думала уезжать ни в какой «Дорчестер». Она украдкой вышла из-за угла здания, быстро приблизилась к крыльцу и поднялась по ступенькам к входной двери.

Глава 11

Едва полицейские вышли из кабинета, Мартин Рив нажал кнопку звонка, спрятанную в одной из полок, на которых красовалась коллекция его фотографий с Хенлейской регаты.[37] Как и поддельные дипломы, составлявшие часть биографии Мартина Рива, хенлейские фотографии являлись важным свидетельством любви Мартина и Триции Рив. Это был эпизод из состряпанной Мартином истории об их давнем романтическом знакомстве во время регаты. Мартин так долго рассказывал эту байку, что уже и сам почти уверовал в ее реальность.

На его звонок откликнулись менее чем через пять секунд, в рекордно короткий срок. Джаз Берне вошел в комнату без стука.

— Она была настоящей дурой, — сказал он с самодовольной ухмылкой. — Эти забавы сгубили ее, Марти. Такое не скоро забывается.

Сидя в своей берлоге в задней части этого здания, Джаз удовлетворял свою страсть к подслушиванию и подглядыванию при помощи соответствующего оборудования, установленного в конторе босса. Мартин предпочитал прощать ему эти слабости, по причине использования других его полезных талантов.

— Проследи за ними, — велел Мартин.

— За копами? Какие-то неприятности? Что случилось?

— Позже. Сейчас сделай, что велено. Джаз разбирался в нюансах. Он быстро кивнул, схватил ключи от «ягуара» и бесшумно выскользнул из кабинета с ловкостью вора-домушника. Однако не прошло и пятнадцати секунд, как закрывшаяся за ним дверь вновь распахнулась.

Мартин резко повернулся.

— Черт побери, Джаз! — раздраженно воскликнул он, готовый отругать своего служащего за нерасторопность, из-за которой тот может потерять след только что ушедших копов.

Но вместо похожего на гнома Бернса в дверях стояла Триция, и выражение ее лица подсказало Мартину, что грядет скандал.

«О дьявол, только не сейчас!» — хотелось ему сказать. В данный момент у него не было сил для отражения визгливых нападок Триции.

— Что ты здесь делаешь? Триция, ты же должна быть на чаепитии в «Дорчестере».

— Я не смогла.

Она плотно закрыла дверь кабинета.

— Что значит «не смогла»? — возмутился Мартин. — Тебя все ждут. Я долго трудился над этим, задействовал множество связей, чтобы пристроить тебя в этот комитет, и раз уж ты входишь в его состав, то должна там появиться. У тебя ведь этот треклятый список, Патриция. Какой хай поднимут твои комитетчицы — и, кстати, как это отразится на нашем добром имени, — если окажется, что тебе нельзя доверить даже доставку плана рассадки участников?

— Что ты рассказал им о Николь?

Мартин произнес крепкое ругательство.

— Так ты поэтому вернулась? Узнать, как я поболтал с ними? Ты решила послать псу под хвост одно из самых почтенных благотворительных мероприятий Англии, потому что хотела узнать, что я рассказал копам об этой долбаной убитой суке?

— Мне не нравятся такие выражения.

— Какие конкретно? Долбаная? Убитая? Или сука? Говори живее, потому что прямо в эту минуту пятьсот добродетельных мадам и фотокорреспондентов из всех печатных изданий этой страны ждут твоего появления, а ты бог знает почему не можешь отправиться туда, пока мы не выясним, какие из моих выражений тебе не нравятся.

— Что ты им рассказал?

— Чистую правду.

Он пребывал в такой ярости, что даже не смог толком насладиться выражением ужаса, исказившим ее лицо.

— Какую? — спросила она внезапно охрипшим голосом.

— Что Николь Мейден проходила подготовку как стажер по финансам. Что она ушла от нас в конце апреля. А если бы не ушла сама, то я бы ее уволил.

Триция заметно успокоилась. Но Мартин еще не закончил. Ему очень нравилось доводить жену до истерики. — Мне необходимо знать, куда эта стервочка слиняла от нас, и если немного повезет, то Джаз предоставит мне эти сведения в течение часа. Копы вполне предсказуемы. Если она обосновалась где-то в Лондоне — а по моему мнению, она так и сделала, — то копы приведут нас прямо к ее квартире.

Подозрительная напряженность мгновенно вернулась как по заказу.

— А зачем тебе это знать? Что ты намерен делать? Мне не нравится непочтительное отношение, Патриция. Ты, как никто, должна бы понимать это. Мне не нравится, когда меня дурачат. Любые взаимоотношения строятся на доверии, и если я не разберусь с теми, кто пытается обвести меня вокруг пальца, то любая шавка начнет покусывать Мартина Рива за пятки. В общем, я не могу допустить этого.

— Ты поимел ее, да?

Лицо Триции исказила страдальческая гримаса.

— Не будь идиоткой.

— Ты думаешь, что я бессловесная тварь. Ты говоришь себе: «Милая Триш полжизни проводит в отключке. Вряд ли она в состоянии что-то заметить!» Но я заметила. Я видела, как ты таращишься на нее. И я знаю, когда вы спелись.

Мартин вздохнул.

— Тебе нужна доза. Извини за грубоватую прямоту, моя милая Я знаю, что ты предпочитаешь не касаться этой темы. Но правда заключается в том, что ты всегда начинаешь выдумывать всякие глупости, когда слишком быстро снижаешь дозы. Тебе нужна очередная подпитка.

— Я знаю все твои приемчики.

Ее голос зазвенел от ярости, и Мартин лениво подумал, сможет ли он сделать ей укол, если она будет сопротивляться. Но она, похоже, и так чертовски много кололась в последнее время. Даже если бы он сумел справиться со шприцем, меньше всего ему хотелось, чтобы его жену увезли в клинику в бессознательном состоянии.

— Я знаю, как тебе нравится чувствовать себя боссом, Мартин, продолжала тем временем Триция. — И разумеется, легче всего доказать свое превосходство, предложив смазливой студенточке сбросить трусики и проверив, как быстро она клюнет на твое предложение.

— Триция, ты несешь чудовищную чушь. Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

— Естественно, ты трахнул ее. А потом она сбежала. Оп ля! Ушла. Исчезла. — Триция прищелкнула пальцами. Вялый щелчок, машинально отметил Мартин. — И теперь ты чуешь опасность. А мы знаем, как ты реагируешь, когда тебе что-то угрожает.

Кто бы говорил… Мартину ужасно захотелось ударить ее, даже руки зачесались. И он вмазал бы ей как следует, если бы не был уверен, что в любой степени наркотического безумия она тут же бросится жаловаться своему папочке. А папочка, услышав ее бредни, предпримет решительные действия. Для начала он запихнет дочурку в клинику для лечения от наркотической зависимости. Затем последует развод. Но такой вариант совершенно не устраивал Мартина. Выгодная женитьба на Патриции — не важно, что ее семья не имела голубых кровей и нажила состояние на успешной торговле антиквариатом, — позволила ему получить общественное признание, которого никогда не достиг бы простой иммигрант, каким бы успешным ни был его бизнес. И Мартин не мог позволить себе потерять это общественное признание.

— Мы продолжим разговор позднее, — сказал он, глянув на карманные часы. — А пока ты еще можешь успеть на это чаепитие и спасти пае обоих от унижения, сославшись на дорожную аварию. Скажешь, к примеру, что такси сбило пешехода в районе Ноттинг-Хилл-гейт… нет, лучше пусть это будет женщина с ребенком и ты задержалась, чтобы помочь ей до приезда «скорой». Стрелка на твоих колготках станет удачным подтверждением этой истории.

— Не держи меня за полную дуру!

— Тогда перестань разыгрывать ее из себя!

Бездумно бросив эти слова, он тут же пожалел об этом. Какой будет прок, если их идиотская перебранка приведет к сокрушительному скандалу?

— Послушай, дорогая, — примирительно сказал он, — давай не будем препираться. Вместе мы сумеем пережить этот ничего не значащий визит полицейских. Что же касается Николь Мейден…

— Мы давно не живем вместе, Мартин.

Он упорно гнул свою линию:

— …то она, к несчастью, умерла, и еще более прискорбно, что ее убили. Но поскольку мы не имеем никакого отношения к тому, что случилось с ней…

— Мы не спим вместе с июня! — почти прокричала Триция. — Ты слушаешь меня? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я все слышу, — ответил Мартин. — А если бы ты не проводила под кайфом большую часть суток, то твоя память работала бы лучше.

Слава богу, это сразу остановило ее. В конце концов, ей не больше, чем ему, хотелось, чтобы их брак распался. Их союз был взаимовыгодным: Мартин неограниченно снабжал Трицию желанными наркотиками и хранил ее пристрастие в секрете, а она способствовала росту его популярности и обеспечивала ему в кругу партнеров уважение того рода, какое обеспечивает в глазах других мужчин обладание красивой женщиной. Таким образом, ей очень хотелось верить ему, А Мартин по собственному опыту знал, что когда люди отчаянно хотят чему-то поверить, то могут убедить себя в чем угодно. В данном случае, однако, вера Триции была не беспочвенной. Он действительно спал с ней, когда она бывала в отключке. Она не знала лишь о том, что он предпочитает именно такое соитие.

Триция протяжно охнула, заметно понизив голос и растерянно расширив глаза.

— Да, — сказал он. — Ох-ох-ох. Весь июнь, июль и август. II прошлой ночью тоже.

Она напряженно сглотнула.

— Прошлой ночью?

Мартин улыбнулся. Она клюнула на его крючок.

Он приблизился к ней.

— Триш, давай не позволим копам погубить нашу жизнь. Они гоняются за убийцей. Мы им не нужны. — Он коснулся ее губ сбитыми костяшками правой руки. Положив другую руку на ее ягодицы, он привлек Трицию к себе. — Разве это не так? Ведь по правде говоря, полицейским здесь нечего искать.

Мне надо завязать с наркотиками. Мартин заставил ее умолкнуть, закрыв ей рот страстным поцелуем.

— Всему свое время, — вкрадчиво произнес он.


Зайдя в свой номер в гостинице «Черный ангел», Линли сменил строгий городской костюм на джинсы, туристские ботинки и удобную куртку, которую он обычно носил в Корнуолле, в старинном поместье, давно уже перешедшем ему в наследство от умершего отца. Переодеваясь, он поглядывал на телефон, разрываясь между желаниями услышать звонок и позвонить самому.

От Хелен не было никаких сообщений. Утреннее молчание жены Линли оправдывал тем, что вчера она поздно вернулась с прогулки с Деборой Сент-Джеймс и, наверное, еще не проснулась, но ему не удалось найти удачного объяснения тому, что это молчание затянулось до середины Дня. Он позвонил администратору и спросил, фиксируют ли они поступающие звонки, но даже личный поход в приемную и осмотр мусорных корзин ничем его не порадовал. Его жена не звонила. Если уж на то пошло, никто вообще не звонил Линли, но молчание всего остального мира его совершенно не волновало. Зато чертовски волновало затянувшееся молчание Хелен.

Как обычно это делают люди, полагающие, что они правы, он вновь проиграл в памяти их последний разговор. Он рассмотрел все возможные подтексты и нюансы, но при всем его старании правота неизменно оказывалась на его стороне. Факты говорили сами за себя. Жена вмешалась в его профессиональную жизнь и обязана перед ним извиниться. Она не должна оспаривать решения, принятые им на работе, ведь он же не навязывает ей своего мнения насчет того, как и когда ей следует помогать Сент-Джеймсу в лаборатории. В личном плане каждый из них обладал безусловным правом знать надежды, решения и желания друг друга. А в сфере профессиональных занятий им надлежало относиться друг к другу с доброжелательностью, уважением и поддержкой. То, что его жена не хотела придерживаться этого разумного способа сосуществования неоспоримым доказательством чего служило ее упорное нежелание позвонить ему, — стало для него источником разочарования. Он знал Хелен уже шестнадцать лет. Неужели за столь долгий период ему так и не удалось понять ее до конца?

Линли проверил часы и, выглянув в окно, оценил положение солнца на небе. Оставалось еще добрых несколько часов хорошего света, так что не было необходимости в спешке. А следовательно, он мог подготовиться более основательно и потому задержался, чтобы проверить, есть ли в карманах куртки компас, фонарик и подробная карта местности.

Исчерпав все возможные поводы для задержки, Линли сокрушенно вздохнул. Подойдя к телефону, он набрал свой домашний номер. Можно просто передать ей привет, если она ушла. Должны же супруги вспоминать друг о друге время от времени.

Он ожидал услышать голос Дейтона. Или автоответчик. Чего он не ожидал — потому что если она торчит дома, то какого черта не звонит ему? — так это услышать в трубке беззаботный голосок его жены.

Хелен два раза произнесла «алло». Фоном ее голосу служила музыка. Звучал один из его новых дисков Прокофьева. Значит, она взяла трубку в гостиной.

Линли хотел сказать: «Привет, милая. Мы скверно расстались, и я мечтал помириться с гобой». Но вместо этого он промолчал, пораженный тем, что она может сидеть там, в Лондоне, наслаждаясь его музыкой, хотя они поссорились. А они ведь поссорились, разве не так? Разве он не проводил большую часть своего рабочего дня, старательно избегая навязчивых мыслей об их разладе, о причинах, приведших к нему, и о том, что он сулит в будущем, если один из них вовремя не опомнится и не осознает, что…

Хелен сказала:

— Кем бы вы ни были, ваше молчание крайне неприлично, — и прервала связь.

Держа возле уха молчащую трубку, Линли испытал очень глупое ощущение. Очевидно, повторить сейчас звонок было бы еще глупее. «Ну и ладно», — подумал он, повесил трубку, вынул из пиджака ключи от полицейской машины и вышел из номера.

Он поехал на северо-восток по шоссе, проложенному между известняковыми склонами холмов, на которых был построен Тайдсуэлл. Рельеф этой местности образовывал естественную аэродинамическую трубу. Ветер несся сквозь нее со стремительностью горного потока, раскачивая ветви деревьев и усыпая листвой дорогу, словно обещая, что скоро пойдут осенние дожди.

На перекрестке стайка выкрашенных в медовый цвет домов обозначила деревню Лейн-Хед. Там Линли повернул на запад, к обширным пустошам, прорезанным асфальтовой лентой дороги, бегущей в обрамлении сложенных из камня стен, которые ограничивали наступление вереска, черничника и папоротника на цивилизованную часть пути.

Вокруг расстилались холмы и леса нетронутой дикой природы. Миновав последние деревенские постройки, Линли оказался в заповедном краю, где единственными признаками жизни — не считая буйной растительности — служили галки, сороки да иногда овцы, светлыми облачками мирно пасшиеся на плодородных зеленых лугах.

Доступ в эти пустоши обеспечивали сделанные в ограждениях ступенчатые перелазы, а указательные столбы отмечали повороты на общедоступные дорожки, столетиями используемые фермерами или пастухами для переходов из одного селения в другое. Не так давно к пейзажу добавились туристские и велосипедные тропы. Прорезая вересковые склоны, они убегали к поросшим лишайниками далеким скалам и лесистым холмам, в которых прятались руины римских крепостей, места проведения языческих обрядов и доисторических стоянок.

В нескольких милях к северо-востоку от крошечной деревеньки Спарроупит Линли увидел то место, где Николь Мейден оставила «сааб», собираясь отправиться дальше пешком. В неровные боковые края каменной ограды были врезаны чугунные ворота, толстый защитный слой краски на них местами сильно разъела ржавчина. Добравшись туда, Линли поступил так же, как Николь: открыл ворота, въехал на узкую мощеную дорогу и припарковал машину на небольшой стоянке за придорожной стеной.

Прежде чем выйти из машины, он сориентировался по карте, разложив ее на пассажирском сиденье и вооружившись очками.

Линли изучил маршрут, который ему предстояло пройти, чтобы добраться до Девяти Сестер, и постарался запомнить дорожные ориентиры, чтобы не сбиться с пути. Ханкен предлагал ему взять с собой одного из констеблей в качестве проводника, но Линли отказался. Он не стал бы возражать против компании знакомого с этими местами туриста, но предпочел обойтись без сотрудника полиции Бакстона, который мог бы обидеться — и доложить о своей обиде Ханкену, — решив, что Линли не доверяет работе местных полицейских и потому так тщательно обследует место преступления.

— Мне хочется исключить последнюю возможность того, что где-то там валяется этот треклятый пейджер, — сказал Линли Ханкену.

— Вряд ли мои ребята пропустили бы его, — ответил Ханкен, напомнив, что они прочесали всю округу в поисках оружия и наверняка заметили бы пейджер, хотя так и не обнаружили нож. — Впрочем, если это вас успокоит, то сделайте это и успокойтесь.

Сам Ханкен, не тратя времени, отправился к Апману, горя желанием вывести адвоката на чистую воду.

Хорошенько запомнив маршрут, Линли сложил карту и спрятал очки в футляр. Потом сунул в карманы куртки карту и очки и вылез из машины. Подняв воротник куртки и слегка ссутулившись под порывами встречного ветра, он двинулся на юго-восток. Участок мощеной дороги вывел его на нужное направление. Начало пути выглядело вполне сносно, но через сотню ярдов его сменила старая каменистая дорожка со следами гудрона. Идти стало труднее, то и дело приходилось преодолевать выбоины и оставленные водными потоками промоины, изрядно потрескавшиеся после засушливого лета.

Около часа Линли бродил в полном одиночестве. Каменистые дорожки пересекались другими, еще более глухими тропами. Он продирался через заросли вереска, утесника и папоротника, карабкался по известняковым скалам, проходил мимо остатков сложенных из камней пирамид.

Подходя к очередной развилке, он увидел одинокого путника, идущего ему навстречу с юго-востока. Зная, что в том направлении находятся Девять Сестер, Линли остановился, намереваясь выяснить, кому же пришло в голову навестить сегодня место преступления. Насколько он понял Ханкен, возле того каменного круга до сих пор стояла охрана. Если какая-то газета или журнал послали туда своего сотрудника, то этот бедняга явно не обрадовался, узнав, что понапрасну шагал в такую даль.

Но как оказалось, навстречу ему шла женщина, не имевшая никакого отношения к журналистике. При ближайшем рассмотрении Линли увидел, что это Саманта Мак-Каллин, по какой-то причине решившая предпринять послеполуденный поход к Девяти Сестрам.

Очевидно, они узнали друг друга одновременно, поскольку ее походка вдруг резко изменилась. До этого Саманта неторопливо шла по тропе, слегка ударяя березовой веткой по растущему вокруг вереску. Но, заметив Линли, она отбросила ветку в сторону, расправила плечи и решительно двинулась прямо к нему.

— Это общественное место, — с ходу заявила она. — Вы можете огородить ту поляну и выставить свою охрану, однако не можете запретить людям гулять в пустошах.

— Бротон-мэнор довольно далеко отсюда, мисс Мак-Каллин.

— Но разве убийцы не возвращаются на место своего преступления? Я просто живу в этих краях, инспектор. Хотите арестовать меня за это?

— Я хочу, чтобы вы объяснили, что вы тут делаете. Она бросила взгляд через плечо в ту сторону, откуда пришла.

— Он думает, это я убила ее. Разве не смешно? Утром я выступаю в его защиту, а после обеда он решает, что именно я сделала это. Довольно странный способ сказать: «Спасибо за сочувствие, Сэм», но тут уж ничего не поделаешь.

Возможно, это был всего лишь шелест ветра, но Линли показалось, что она всхлипнула.

— И все-таки что вы делали здесь, мисс Мак-Каллин? Вы должны понимать, что ваше присутствие…

— Мне хотелось увидеть место, где погибли его иллюзии. Иллюзии моего кузена. — Ее коса растрепалась от ветра, и легкие пряди волос упали на лицо. — Он, конечно, говорит, что на самом деле его иллюзии развеялись в понедельник вечером, когда он предложил ей стать его женой. Но я так не думаю. По-моему, если бы судьба уготовила Николь Мейден долгую жизнь, то и мой кузен Джулиан до старости продолжал бы лелеять свои несбыточные мечты. Все ждал бы, что она передумает. Все ждал бы — как он иногда говорит, — что она когда-нибудь по-настоящему поймет и оценит его. И самое забавное, что если бы она лишь погладила его пальчиком по шерстке — или даже против шерстки, неважно, — то он истолковал бы это как желанное доказательство ее любви, несмотря на все ее слова и вопреки всем ее поступкам.

— Вы не любили ее? — спросил Линли.

Саманта издала смешок.

— А какая разница? Что бы я о ней ни думала, она всегда получала то, чего хотела.

— Но в итоге она получила смерть. Вряд ли она этого хотела.

— Она могла бы погубить его. Высосать из него все жизненные соки. Вот какой женщиной она была. — Неужели?

Саманта прищурила глаза, защищаясь от меловой пыли, взметнувшейся в воздух под резким порывом ветра.

— Я рада, что она умерла. Что уж тут лгать! Но вы ошибаетесь, если думаете, что я единственный человек, готовый сплясать на ее могиле.

— И кто же еще?

Она улыбнулась.

— Я не собираюсь делать за вас вашу работу.

Сказав это, она обошла его и стала спускаться по тропе в том самом направлении, откуда он поднимался, — к северному краю этого холмистого района. Линли невольно спросил себя, как она вообще сюда добралась, ведь он не видел никаких машин на обочине дороги. А еще ему хотелось бы знать, случайно ли она поставила свою машину где-то в другом месте или намеренно пыталась скрыть, что ей известно о той злополучной стоянке за придорожной стеной.

Он проводил девушку взглядом, но она ни разу не оглянулась на него. Ей наверняка хотелось оглянуться — такова уж человеческая натура, — но она сдержалась, и это свидетельствовало об умении владеть собой. Линли двинулся дальше.

О приближении к Девяти Сестрам он узнал, увидев вдалеке отдельно стоящий камень (по словам Ханкена, называемый Королевским камнем), который отмечал местоположение древнего каменного круга в густой березовой рощице. Однако Линли подошел к Девяти Сестрам с противоположной стороны и понял это только после того, как, поплутав немного по роще и выйдя из нее, достал компас, определил нужное направление и, повернувшись, увидел узкую лесную тропу, начинающуюся возле ноздреватого монолита.

Сунув руки в карманы, он пошел в обратную сторону. Выставленный Ханкеном охранник дежурил в нескольких ярдах от поляны. Он разрешил Линли поднырнуть под желтую ленту, огораживающую место преступления, и подойти к Королевскому камню. Линли немного задержался возле камня и внимательно осмотрел его. Мегалит изрядно пострадал от непогоды, как и ожидалось, но люди тоже оставили на его поверхности разрушительные следы. На задней стороне этого громадного каменного столба виднелись не слишком древние зарубки. Они представляли собой ряд углублений для рук и ног, позволяющих забраться на его вершину.

Интересно, подумал Линли, ради чего установили древние люди этот монумент? Быть может, с его вершины племя созывалось на сход? Или на нем выставляли дозорного для охраны друидов, проводивших священные обряды внутри каменного круга? Или он служил своеобразной оградой языческого жертвенного алтаря? Все варианты казались равновероятными.

Похлопав рукой по этому сторожевому столбу, Линли углубился в лесок, где сразу же отметил, что березовые заросли служат отличной естественной защитой от ветра. А вступив наконец в доисторический круг, он обнаружил, что там царит полное затишье.

Ему сразу пришло в голову, что это место совершенно не похоже на Стоунхендж, знаменитую каменную ограду, и тогда он понял, как прочно связано в сто сознании слово «ограда» с неким конкретным образом. Тут, в Дербишире, тоже высились врытые в землю вертикальные каменные монолиты — девять камней, как и упоминалось в названии, — но их вытесанные формы показались ему неожиданно грубыми. В отличие от Стоунхенджа тут не было никаких трилитов — горизонтальных плит, положенных на вертикальные основы. А очертания внешнего вала и внутренней котловины едва угадывались.

Он прошел в круг. Там стояла мертвая тишина. Если деревья препятствовали доступу ветра, то эти каменные исполины, очевидно, предотвращали доступ даже таких тихих звуков, как шелест листвы. Следовательно, подойти сюда вечером бесшумно не составило бы никакого труда. Достаточно было просто знать, где находятся Девять Сестер, или незаметно проследить за путником при свете дня и, спрятавшись поблизости, дождаться наступления темноты. Все это не представляло трудности. На этих обширных пустошах рощи встречались редко. И при свете дня можно было издали проследить за человеком.

Внутри круга была только трава, вытоптанная за лето приезжими, плоская каменная плита у основания северного вертикального мегалита и остатки полудюжины старых костровых ям, оставленных туристами и почитателями древней веры. Начав от северного края, Линли методично обследовал весь круг в поисках пейджера Николь Мейден. Это утомительное занятие включало скрупулезный осмотр внешнего вала и котловины, оснований каждого мегалита, поросших травой участков и костровых ям. Тщательный осмотр не принес никаких результатов, и Линли решил, что теперь нужно отыскать путь Николь к непосредственному месту ее смерти. Он помедлил, прикидывая, какой тропой она могла убежать отсюда. Его задумчивый взгляд вернулся к центру круга.

Линли заметил, что центральное кострище отличалось от остальных тремя особенностями. Им пользовались совсем недавно — обуглившиеся головешки еще не распались на золу и мелкие угли, — к тому же там имелись несомненные следы тщательного просеивания и обследования, сделанного полицейскими на месте преступления, а выложенные по кругу костровой ямки камни были выворочены, словно кто-то, спешно затаптывая костер, случайно испортил его обрамление. Но при виде этих потревоженных камней Линли вспомнились фотографии убитого Терри Коула и ожоги, опалившие одну половину липа парня.

Присев на корточки возле кострища, Линли впервые задумался о том, почему же так сильно обгорела кожа Терри. Было понятно, что степень ожогов убитого свидетельствовала о достаточно долгом контакте с огнем. Но парня не удерживали насильно в костре, иначе на его теле остались бы повреждения, вызванные сопротивлением или борьбой с каким-то противником. А согласно отчету доктора Майлз подобных следов на теле убитого не оказалось: ни синяков или царапин на руках и костяшках пальцев, ни ушибов или ссадин на всем теле. И все-таки он соприкасался с огнем достаточно долго, раз его кожа успела обуглиться. Так как же он попал в костер? Напрашивалось единственное разумное объяснение: вероятно. Коул просто упал в костер. Но как и почему?

Сидя на корточках, Линли обвел взглядом круг. Он увидел вторую, менее заметную тропку, выходившую из зарослей напротив того места, откуда пришел он сам, — с его нынешней позиции, от центрального кострища, эта тропинка хорошо просматривалась. Должно быть, именно ею воспользовалась Николь. Он представил себе, как во вторник вечером эти два молодых человека сидели рядом у костра. А их убийцы, невидимые и неслышимые, прятались за каменной оградой. Они дожидались своего часа. Выбрав нужный момент, бросились к костру и быстро разделались каждый со своей намеченной жертвой.

Вполне правдоподобная версия. Но если так все и произошло, то почему убийце не удалось быстро разделаться с Николь Мейден? Линли не мог понять, как эта молодая женщина смогла убежать от убийцы на сто пятьдесят ярдов, прежде чем он настиг ее. Даже если она успела выбежать из круга на ту вторую тропинку, уходящую в заросли деревьев, и получить преимущество внезапности, то как она сумела покрыть такое расстояние? Она, конечно, отлично знала местность, но много ли значат эти знания в полной темноте, когда человек мечется в панике, пытаясь спасти свою жизнь? И далее если она не поддалась панике, то как умудрилась так быстро среагировать на угрозу? Несомненно, ей потребовалось как минимум пять секунд для осознания опасности, а такое промедление должно было погубить ее сразу, в пределах круга, а не в ста пятидесяти ярдах от него.

Линли нахмурился. Перед его мысленным взором все еще стоял образ убитого парня. Его ожоги очень важны, они являются ключом к разгадке. Именно ожоги должны дать реальную картину событий.

Он подобрал частично обгоревшую с одного конца палку и рассеянно поворошил ею угли костра. Рядом с очажным кругом он вдруг заметил пятнышки засохшей крови, пролившейся из ран Терри Коула. За ними вереск был сильно примят, образуя извилистую дорожку, ведущую к основанию одного из вертикальных камней. Медленно пройдя вдоль нее, Линли обнаружил, что вся она запятнана кровью.

Но здесь не было больших луж запекшейся крови или других кровавых свидетельств того, что кто-то получил рану в области бедренной артерии и истекал кровью. На самом деле, внимательно осмотрев примятый вереск, Линли понял, что такой легкий кровавый след не мог оставить человек, получивший, как Терри Коул, множество ножевых ранений. Однако у основания вертикального монолита обнаружилось более основательное кровавое пятно. Вероятно, кровь стекала по самому камню тонкими ручейками с высоты примерно трех футов и добегала до самой земли.

Линли нерешительно помедлил около мегалита. Его взгляд пробежался от кострища по этой проторенной тропинке. Он мысленно представил сделанные полицейскими фотографии парня, его тела и почерневшего от ожогов лица. Он рассмотрел все имеющиеся у него факты по пунктам.

Брызги крови на земле и траве у кострища.

Лужа крови у основания мегалита.

Ручейки крови, стекающие с высоты трех футов.

Бегство девушки из круга в темноту леса.

Обломок известняка, пробивший ее голову.

Прищурившись, Линли тихо присвистнул. Так и есть, подумал он. И почему же он сразу не понял, что здесь произошло?


Отправившись в Фулем по указанному адресу, Барбара Хейверс и Уинстон Нката вскоре прибыли на Ростревор-роуд к небольшому дому. Они рассчитывали, что смогут договориться с хозяевами, сторожем или консьержем и получить ключи от квартиры Николь Мейден. Но когда они для порядка нажали кнопку звонка нужной им пятой квартиры, то с удивлением услышали раздавшийся из домофона женский голос, попросивший их назвать себя.

Сообщение Нкаты о том, что в эту квартиру хотят попасть сотрудники Отдела уголовного розыска Скотленд-Ярда, было встречено минутным молчанием.

— Подождите немного, я скоро выйду к вам, — произнес наконец бесплотный, хорошо поставленный голос, похоже принадлежавший особе, иногда играющей ради развлечения в костюмированных представлениях на Би-би-си.

Барбара представила, что к ним сейчас по-царски снизойдет сама Джейн Остин в изящном платье времен Регентства и с локонами, обрамляющими узкое лицо. Минут через пять, когда Нката, нетерпеливо глянув на часы, поинтересовался.

— Откуда она, интересно, идет? Может с низовьев Темзы, от самого Саутенд-он-Си? — дверь наконец открылась и перед ними предстала особа лет двенадцати в коротком платьице, введенном в моду в начале шестидесятых знаменитым модельером Мэри Квонт.

— Вай Невин, — представилась девочка. — Простите. Я как раз принимала ванну, и мне пришлось спешно одеваться. Будьте добры, покажите ваши удостоверения.

Она говорила тем самым женским голосом, что доносился из громкоговорителя, но он настолько не сочетался с видом стоявшего в дверях эльфоподобного создания, что создавалось впечатление, будто где-то поблизости спряталась чревовещательница, которая с помощью ловкого трюка вложила свой взрослый голос в уста этого ребенка. Барбара вдруг поймала себя на том, что ей хочется незаметно заглянуть за дверной косяк, чтобы выяснить, не прячется ли там еще кто-то. Выражение лица Вай Невин свидетельствовало о том, что она привыкла к такой реакции.

Вдоволь налюбовавшись на предъявленные удостоверения, Вай отдала их обратно.

— Хорошо. Чем я могу помочь вам? А когда ей сообщили, что этот адрес был оставлен для пересылки почты из Ислингтона одной студенткой юридического факультета, она спросила: — Но разве в этом есть что-то противозаконное? По-моему, такой поступок говорит об ответственности.

Тогда Нката спросил, знает ли она Николь Мейден.

— Я не имею привычки снимать квартиру с незнакомыми людьми, — ответила Вай и перевела взгляд с Нкаты на Барбару. — Но Никки здесь нет. Она давно в отъезде.

— Собиралась вернуться из Дербишира только в следующую среду, ближе к вечеру.

Барбара заметила, что Нката не горит желанием взять на себя сомнительное удовольствие второй раз уведомлять ни о чем не подозревающую особу о преждевременной смерти ее приятельницы. Она решила проявить милосердие к нему и сказала:

— Мы могли бы поговорить с вами в более удобном месте?

Судя по выражению глаз, этот простой вопрос чем-то напугал Вай Невин.

— Зачем? У вас имеется ордер или какое-то постановление? Я знаю свои права.

Барбара вздохнула про себя. Недавние публичные разоблачения должностных преступлений нанесли большой урон доверию народа к полиции.

— Безусловно, у вас есть все права. Но мы пришли не для того, что проводить обыск. Мы хотим поговорить с вами о Николь Мейден.

— Почему? Где она? Что она натворила?

— Мы можем войти?

— Если скажете мне, что вам нужно.

Барбара обменялась выразительным взглядом с Нкатой. Им не оставалось ничего другого, как только сообщить несговорчивой юной особе скверные новости прямо па крыльце.

— Она умерла, — проинформировала ее Барбара. — Три дня назад умерла в Скалистом крае. Теперь-то нам можно войти или мы будем продолжать разговаривать на улице?

Вай Невин непонимающе уставилась на нее.

— Умерла? — повторила она. — Никки умерла? Не может быть. Я же говорила с ней только во вторник утром. Она собиралась в поход. Нет, она не могла умереть. Не могла.

Она вглядывалась в их лица, словно ища там подтверждения того, что все это какая-то шутка или обман. Очевидно не найдя их, она отошла в глубину коридора и произнесла сдавленным голосом:

— Пожалуйста, проходите.

Они поднялись за ней по лестнице к распахнутой двери квартиры на втором этаже. За дверью оказалась Г-образной формы гостиная с балконом, на который вели застекленные двери. В саду под балконом журчал фонтан, и ветви грабов отбрасывали кружевные послеполуденные тени на выложенные узором плиты.

У стены поблескивал хромом и стеклом сервировочный столик на колесиках, заставленный по меньшей мере дюжиной бутылок вина. Вай Невин выбрала початую бутылку шотландского виски «Гленливет» и плеснула себе в стакан на три пальца. Она не стала разбавлять его, и любые сомнения, еще томившие Барбару относительно ее возраста, окончательно рассеялись, когда обитательница квартиры сделала изрядный глоток крепкого напитка.

Пока юная особа приходила в себя, Барбара окинула пытливым взглядом видимую часть квартиры. На втором этаже этого дома располагались гостиная, кухня и туалетная комната. Спальни, вероятно, находились выше, там, куда вела поднимающаяся вдоль стены лестница. От входной двери, где все еще стояла Барбара, была видна верхняя лестничная клетка и проход в кухню. Это помещение было оснащено всеми возможными современными удобствами: холодильником и морозильником, микроволновой печкой, кофеваркой-эспрессо, блестящими, отливающими медью кастрюльками и сковородками. Кухонный стол покрывала гранитная плита, а шкафчики, так же как и пол, были отделаны светлыми дубовыми панелями. «Мило, — подумала Барбара. — Интересно, кто все это оплачивает?»

Она посмотрела на Нкату. Тот таращил глаза на шикарные низкие диваны с хаотично разбросанными но ним зелеными и золотыми подушками. Его взгляд скользнул по пышно разросшемуся папоротнику у окна и остановился на абстрактной картине маслом, висевшей над камином. Выражение его лица говорило, что все это очень сильно отличается от обстановки квартир в его родном Брикстоне. Он глянул в сторону Барбары. Она скорчила соответствующую ситуации гримасу, и Нката ухмыльнулся.

Опустошая свой бокал, Вай Невин лишь тихо вздыхала. Наконец она повернулась к полицейским. Откинув назад длинные белокурые волосы, она завязала их на затылке лентой, что сделало ее похожей на Алису в Стране чудес.

— Какой кошмар, — заговорила она. — Никто мне не позвонил. А телевизор я не включала. Да мне даже и в голову не могло прийти… Ведь мы разговаривали с ней только во вторник утром и… Но что же случилось, скажите ради бога?

Они сообщили ей несколько подробностей: Николь нашли с пробитой головой, но ее смерть не была вызвана несчастным случаем.

Вай Невин хранила молчание. Она смотрела на них не двигаясь, но по ее телу прошла дрожь.

— Николь убили, — заключила Барбара, поскольку Вай все еще молчала. — Кто-то проломил ей голову камнем.

Пальцами правой руки Вай судорожно вцепилась в подол своего коротенького платья.

— Садитесь, — сказала она, жестом показав на диваны.

Сама она с каким-то напряженным видом опустилась на край стоявшего напротив мягкого кресла и аккуратно свела колени, как благовоспитанная школьница. Она по-прежнему не задавала никаких вопросов. Новость явно ошеломила ее, но она так же явно продолжала выжидать. «Но чего она ждет? — спросила себя Барбара. — Чего добивается?»

— Мы расследуем связанную с Лондоном часть этого преступления, — объяснила она Вай. — А наш коллега, инспектор Линли, остался в Дербишире.

— Часть преступления, — пробормотала Вай.

— Вместе с погибшей Николь Мейден обнаружили труп еще одного парня. — Нката вытащил из кармана записную книжку в кожаном переплете и выдвинул грифель автоматического карандаша. — Его зовут Терри Коул. Он снимал квартиру в Баттерси. Вам знакомо это имя?

— Терри Коул? — Вай отрицательно покачала головой. — Нет. Я не знаю его.

— Художник. Скульптор. Он работал в студии, в одном из железнодорожных складов на Портслейд-роуд. Снимал эту студию и квартиру на пару с коллегой, ее зовут Силла Томпсон.

— Силла Томпсон, — повторила Вай, так лее недоуменно покачав головой.

— Может быть, Николь когда-нибудь упоминала кого-то из них? Терри Коула? Или Силлу Томпсон? — спросил Нката.

— Терри и Силла… Нет, — ответила она.

Барбаре хотелось указать, что нарциссизм сейчас неуместен, и предложить девушке выйти из роли, исполняемой ею в некой воображаемой пьесе, но она подумала, что ее замечание попадет в невосприимчивые уши.

— Мисс Невин, Николь Мейден нашли с пробитой головой. Возможно, это не разобьет вам сердце, но если бы вы помогли нам…

— Пожалуйста, — взмолилась Вай, словно ей было невыносимо еще раз услышать эти слова. — Я не видела Никки с начала июня. Она поехала на север, поработать на лето, и должна была вернуться в город в следующую среду, как я уже говорила.

— Зачем? — спросила Барбара.

— Что «зачем»?

— Чем она собиралась заниматься, вернувшись в город?

Вай промолчала. Она настороженно вглядывалась в лица полицейских, словно человек, выискивающий притаившихся в водоеме пираний.

— Работать? Или отдыхать? Зачем? — опять спросила Барбара. — Раз она высказывала намерение вернуться в Лондон, то, должно быть, планировала как-то занять свое время. А поскольку вы снимали вместе с ней это жилье, то вам, я надеюсь, известны ее планы.

Барбара отметила, что у девушки умный взгляд. Ее серые глаза, обрамленные черными ресницами, изучали и оценивали, отражая несомненную работу ума, взвешивающего все возможные последствия любого ответа. Вай Невин знала о том, что могло произойти с Николь, — и этом можно было не сомневаться.

Если Барбара и научилась чему-то за четыре года работы с Линли, так это тому, что порой нужно действовать жестко, а порой проявлять мягкость. Жесткий вариант разговора допускал запугивание. Мягкий вариант предполагал обмен сведениями. Запугивание в данном случае не имело смысла, поэтому их разговор склонялся к второму варианту. Барбара сказала:

— Нам известно, что она бросила учебу в начале мая, Объяснив в университете, что устроилась на работу в фирму «Управление финансами МКР». Но мистер Рив, директор той фирмы, сообщил нам, что Николь еще до этого уволилась от них, объяснив ему, что уезжает домой в Дербишир. Однако, выезжая из прежней квартиры, она оставила домовладелице в Ислингтоне этот новый адрес, а не адрес ее родителей в Дербишире. В связи с чем мы пришли к выводу, что в Дербишире она планировала лишь провести лето. Какое этому может быть объяснение, мисс Невин?

— Отсутствие определенности, — сказала Вай. — Никки никогда серьезно не задумывалась о своей жизни. Она предпочитала иметь свободу выбора.

— Бросив учебу и работу? Рассказывая истории, не подкрепленные фактами? Какая же тут свобода выбора? Все ее действия были продуманны. Судя по тому, что нам рассказали, она решила как-то изменить свою дальнейшую жизнь.

— Я не могу объяснить это. Извините. Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Она уже подыскала себе работу? — спросил Нката, отрывая взгляд от записной книжки.

— Не знаю.

— У нее имелся на примете источник дохода? — задала вопрос Барбара.

— Тоже не знаю. Перед тем как уехать, она заплатила свою часть квартирных расходов за все лето, и…

— Почему она уволилась?

— И поскольку она была при деньгах, — не обращая внимания, протараторила Вай, — у меня не было причин выяснять источник ее дохода. Послушайте, мне очень жаль, но это все, что я могу вам сказать.

«Черта с два, — подумала Барбара. — Эта милая крошка с пухлыми губками и белыми зубками врет без зазрения совести».

— А как вы познакомились с ней? Вы сами тоже учились на юридическом факультете?

— Мы познакомились на работе.

— В той финансовой фирме? — уточнила Барбара и после кивка Вай спросила: — А чем вы там занимаетесь?

— Уже ничем. Я тоже уволилась в конце апреля. Она поведала им, что работала личным секретарем Триции Рив.

— Не думаю, что ее расстроил мой уход. Она немного… странная. Я предупредила ее в марте и ушла, как только она нашла мне замену.

— А сейчас? — спросила Барбара.

— Что сейчас? — поинтересовалась Вай.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — пояснил Нката. — Где работаете?

Она сообщила им, что занялась модельным бизнесом. Она давно мечтала об этом, и Никки одобрила ее выбор. Вай достала папку с профессиональными фотографиями, на которых была изображена в самых разных видах и нарядах. На большинстве снимков она выглядела как беспризорный ребенок: худенькая, с большими глазами и тем рассеянным взглядом, что нынче вошел в моду в глянцевых журналах.

Барбара одобрительно кивнула, оценив снимки, но при этом у нее мелькнула мысль, войдут ли когда-нибудь опять в моду рубенсовские женщины — подобные ей самой, честно говоря.

— Должно быть, вы преуспеваете, — заметила Барбара. — Роскошная квартира в таком доме… Не думаю, что она обходится дешево. Кстати, эта квартира — ваша собственность?

— Нет, она сдается.

Вай собрата фотографии, аккуратно сложила их и убрала в папку.

— А кто сдает ее? — поинтересовался Нката, не переставая что-то тщательно фиксировать в блокноте.

— Разве это важно?

— Ну, вы скажите, а мы уж решим, — сказала Барбара.

— «Дуглас и Гордон».

— Это ваши друзья?

Нет, одно агентство но недвижимости. Барбара проследила за тем, как Вай убирала папку обратно на полку под телевизором. Подождав возвращения девушки, она слова заговорила:

— Мистер Рив сообщил нам, что Николь Мейден не вполне адекватно оценивала действительность, а также имела большие проблемы из-за того, что выбалтывала финансовые тайны клиентов. Он заявил, что если бы она не ушла, то он сам уволил бы ее.

— Вранье! — Вай остановилась, сложив руки под миниатюрной грудью. — Уж если бы он и уволил ее, то скорее из-за своей жены.

— Почему?

— Ревность. Триция хотела убрать всех женщин, на которых он заглядывался.

— А он заглядывался на Николь?

— Я этого не говорила.

— Послушайте, нам известно, что у нее был любовник, — сказала Барбара. — Нам известно, что он живет в Лондоне. Мог это быть мистер Рив?

— Триция не упускает его из виду даже на десять минут.

— Но это возможно?

— Нет. Никки встречалась с кем-то, это правда. Но не здесь. Там, в Дербишире.

Вай зашла на кухню и вернулась с пачкой почтовых открыток. На них красовались разнообразные достопримечательности Скалистого края: Арбор-лоу, Пиврилскнй замок, пещера Тора, каменная переправа в Давдейле, Чатсворт-хаус, шахта Магпи, могила Маленького Джона, Девять Сестер. Каждая открытка была адресована Вай Невин и содержала одинаковое сообщение: «О-о-о-ля-ля!» А за ним стояла начальная буква имени «Н». И все. Барбара передала открытки Нкате и сказала Вай:

— Ладно. Мы попробуем это выяснить. Не подскажете мне, что означают эти послания?

— В этих местах она занималась с ним любовью. Каждый раз они выбирали для своих свиданий новое место, а потом она покупала там открытку и присылала ее мне. Просто в шутку.

— Да, отменный прикол, — согласилась Барбара. — А с кем она прикалывалась?

— Она не говорила. Но по-моему, он женат.

— Почему?

— Потому что, не считая открыток, она ни разу не упоминала его в наших телефонных разговорах. И я поняла, что они не афишируют свои отношения.

— Может, они имели для нее особую привлекательность? — Нката разложил открытки на кофейном столике и черкнул что-то в блокноте. — Она любила встречаться с женатыми мужчинами?

— Я этого не говорила. А лишь сказала, что, по-моему, он женат. И что живет он за пределами Лондона.

Но в Лондоне тоже кто-то есть, подумала Барбара. Должен быть. Раз Николь Мейден намеревалась вернуться в город к концу лета, то, вероятно, она заручилась на первое время чьей-то поддержкой. Разве не разумно было допустить — при виде такого ультрасовременного, заново отделанного гнездышка, словно рекламирующего «место свиданий», — что некий укомплектованный бабками клиент содержит ее здесь, чтобы иметь возможность заглядывать к ней в любое время дня и ночи?

Не совсем понятно тогда, черт побери, что тут делает Вай Навин. Хотя ее присутствие могло оговариваться в условиях сделки. Должна же была любовница коротать с кем-то досуг в ожидании появления своего владыки и хозяина!

Скучновато, конечно, торчать здесь, как в тюрьме. Но это именно то, что нужно для обеспечения будущего, пока Николь Мейден, подобно сэру Ричарду Бартону,[38] шастает по долам и весям в поисках новых возбуждающих мест для интимных свиданий с женатым любовником.

«И какого дьявола я прозябаю в полиции, — с язвительной ухмылкой подумала Барбара, — когда все остальные в этом мире так весело резвятся?»

Она сказала Вай Невин, что им хотелось бы взглянуть на комнату и вещи Николь Мейден. Где-то среди них должна быть конкретная улика, объясняющая причину смерти Николь Мейден, и Барбара вознамерилась ее отыскать.

Глава 12

И тут он начал дергаться. Да-да, этот лощеный ублюдок сильно задергался.

Инспектор Питер Ханкен откинулся на спинку стула и, сцепив руки за головой, просмаковал это воспоминание. Горящая сигарета болталась у него во рту, а он продолжал говорить с ловкостью заядлого курильщика. Линли стоял возле картотечного шкафа, раскладывая на его поверхности фотографии тел убитых. Изучая их, он едва дышал, стараясь избежать вредоносного дыма сигареты Ханкена. Сам некогда бывший жертвой пагубного пристрастия к табаку, он порадовался тому, что этот дым теперь раздражает его, хотя в былые времена он с наслаждением воспользовался бы пепельницей Ханкена. Впрочем, местный инспектор совершенно забыл о пепельнице. Когда требовалось избавиться от столбика пепла, он просто поворачивался и легким движением головы стряхивал его на пол. Это совсем не вязалось с почти маниакальной аккуратностью инспектора и свидетельствовало о степени его волнения.

Ханкен вспоминал свой разговор с Уиллом Апманом. Удовольствие, с которым он пересказывал эту историю, постепенно нарастало, как будто он достигал оргазма (метафорически выражаясь, естественно). По словам Ханкена, адвокат внезапно растерял все свои благопристойные манеры.

— Но он заявил, что для общения с женщиной это не самое главное, — усмехнулся Ханкен. — Главное — это «получить удовольствие в целом».

— Я заинтригован, — сказал Линли. — Как вам удалось добиться от него такого признания?

— Что он трахнул ее или что сошел с дистанции, как только насадил ее на вертел?

— Да любого признания. — Линли выбрал самую четкую фотографию лица Терри Коула и положил ее рядом с самым четким изображением ран на его теле. — Надеюсь, Питер, вы не пытали его, зажимая пальцы в тисках.

Ханкен рассмеялся.

— Не понадобилось. Я просто пересказал показания его соседей, и он тут же вывесил белый флаг.

— Почему он солгал нам?

— А он считал, что это его личное дело. Сказал, что не стал бы скрывать от нас подробности, если бы мы задали прямые вопросы.

— Надо же, какая тонкость.

— Законники, — хмыкнул Ханкен, и одно это слово сказало все.

Уилл Апман, как лаконично доложил Ханкен, признался в единственном интимном свидании с Николь Мейден, и это свидание произошло по завершении ее последнего дня работы в его конторе. Все лето он бросал на нее плотоядные взгляды, но положение нанимателя не позволяло ему предпринять реальные шаги к сближению.

— А увлечение другой женщиной не мешало ему? — спросил Линли.

— Еще как мешало. Разве мог он испытывать настоящую, безумную, глубокую любовь к Джойс и, соответственно, думать о законном «соединении» с ней — и в то же время пылать необузданной страстью к Николь? И разве не обязан он был дать себе отчет, к чему может привести это увлечение? Джойс наседала на него с принятием матримониальных обязательств — ей хотелось как можно скорее начать совместную жизнь, — но Апман не мог решиться на столь серьезный шаг, пока не избавится от греховных мыслей о Николь.

— Надо полагать, что он бросился делать предложение Джойс, как только выкинул из головы дочь Мейдена, — с усмешкой сказал Линли.

Ханкен одобрительно хохотнул и продолжил рассказ. По его словам, Апман «смазал колеса» великолепным ужином с выпивкой в ресторане. Потом привез Николь домой. Там они еще немного выпили под музыку. Он подал кофе со взбитыми сливками. Расставил свечи вокруг ванны…

— Господи! — поморщился Линли. — Видимо, этот парень — почитатель голливудских мелодрам.

…и ему без проблем удалось заманить ее в воду в костюме Евы.

— Если верить Апману, она желала его не менее страстно, чем он ее, — добавил Ханкен.

Они плескались в ванне, пока не сморщились от воды, как чернослив, и тогда уже переползли в спальню.

— Но там, — заключил Ханкен, — ракета дала сбой.

— А в ночь убийства?

— Вы имеете в виду, где он был?

Дальнейший рассказ Ханкена звучал не менее обстоятельно. Во вторник за ланчем Апман выдержал очередную атаку своей давней подружки по поводу законного сожительства. Не желая подвергаться еще и вечером риску телефонного разговора с ней, он не пошел домой после работы, а поехал проветриться. Он добрался аж до манчестерского аэропорта, где снял номер в отеле и пригласил к себе местную массажистку для снятия напряжения.

— Он даже помахал перед моим носом квитанциями, — сказал Ханкен. — Похоже, сохранил их, чтобы списать по статье деловых расходов.

— Вы проверили его слова?

— Обязательно проверю, — пообещал Ханкен. — Ну а как ваши успехи?

Линли подумал, что настал момент надеть бархатные перчатки. До сих пор у Ханкена вроде бы не сложилось окончательного сценария этого преступления. И тем не менее то, что собирался предложить Линли, противоречило основной гипотезе местного инспектора. Поэтому он хотел изложить свою точку зрения таким образом, чтобы коллега сам признал логику его рассуждений.

Для начала Линли сообщил, что не нашел пейджер. Но зато тщательно осмотрел место преступления, а главное, более полно представил обстоятельства смерти двух этих человек. И там у него возникло еще несколько версий случившегося вдобавок к той, над которой они работали. Есть ли у Ханкена желание выслушать их?

Подавшись вперед, инспектор затушил окурок. К счастью, он не потянулся тут же за очередной сигаретой. Пристально глядя на Линли, он провел языком по зубам, потом сказал:

— Выкладывайте, — и вновь откинулся на спинку стула, словно рассчитывая на длинный монолог.

— По-моему, нам надо искать одного убийцу, — сказал Линли. — Не было никаких сообщников. И не было никаких телефонных звонков для вызова подкрепления, когда наш преступник…

— Или преступница? Неужели вы отбросили и такую возможность?

— Или преступница, — согласился Линли и, воспользовавшись случаем, сообщил Ханкену о встрече с Самантой Мак-Каллин в Колдер-мур.

Его собеседник сказал:

— На мой взгляд, это возвращает ее в круг подозреваемых.

— Она никогда и не покидала его.

— Ладно. Ну, дальше.

— Так вот, по-моему, убийце не потребовалось подкрепления, когда он обнаружил две жертвы вместо одной.

Ханкен сложил на животе руки.

— Продолжайте.

Линли положил на стол один из снимков Терри Коула. Обожженное лицо и отсутствие следов борьбы на теле, по мнению Линли, свидетельствовали о том, что Коула не держали в костре насильно, скорее, он упал туда сам. Степень ожога показывает, что контакт с огнем был достаточно длительным. На голове Коула нет никаких повреждений, заставляющих думать, что его оглушили чем-то вроде дубинки и бросили в костер. Судя по всему, он просто находился возле костра, когда его ранили или вывели из строя каким-то другим образом.

— Убийца в одиночку следит за девушкой, — начал Линли. — А придя к месту ее стоянки, он…

— Или она, — вставил Ханкен.

— Да. Или она. Когда он или она приходит к той поляне, го обнаруживает, что Николь не одна. Значит, придется ликвидировать еще и Коула. Во-первых, потому что он способен встать на защиту девушки, а во-вторых, потому что он становится потенциальным свидетелем. Но убийца стоит перед дилеммой. Должен ли он — пли она, Да-да, я учитываю это, Питер, — сначала убить Коула, рискуя потерять Николь, которая может успеть за это время сбежать? Или он должен убить Николь, рискуя упустить Коула? На его стороне внезапность, но это единственное его преимущество, помимо оружия. — Перебрав фотографии, Линли выбрал ту, где следы крови на траве были видны яснее всего. — Если подумать над всем этим и учесть распределение следов крови…

Ханкен поднял руку, останавливая пояснения Линли. Он перевил взгляд к окну и задумчиво произнес:

— Убийца выскакивает из укрытия с ножом и мгновенно ранит парня. Парень падает в костер, где и обгорает. Девушка пытается убежать. Убийца следует за ней.

— Но его оружие осталось в парне.

— Гм. Да. Я вижу, что происходит дальше. — Ханкен отвернулся от окна с мрачным видом, представляя себе описываемую сцену. — Улизнув из освещенного костром круга, девушка убегает в темный лес.

— Убийца размышляет, то ли ему задержаться и, добив парня, забрать нож, то ли сразу бежать за ней.

— Он бежит за девушкой. И ему удается настичь ее. Прикончив ее тремя ударами по голове, он возвращается, чтобы добить парня.

— Но за это время Коул переползает от костра к одному из мегалитов. Именно там убийца и приканчивает его. Об этом свидетельствуют ручейки крови, Питер. Они сбегали по камню и скопились на земле у его основания.

— Если вы правы, — сказал Ханкен, — то убийца, должно быть, сильно перепачкался в крови. В темном и пустынном лесу это не имело значения. Но потом ему нужно было чем-то прикрыть свою окровавленную одежду, если только он не разделся догола перед убийством, что маловероятно.

— Он мог прихватить что-то с собой — сказал Линли. Или найти что-то подходящее на месте преступления. — Ханкен хлопнул ладонями по коленям и встал. — Давайте-ка заглянем к Мейденам со списком вещей их дочери.

_________


В сердцах впечатав кулак в собственную ладонь, Барбара нервно отошла от Уинстона Нкаты, звонившего Линли из паба «Принц Уэльский». Этот паб находился на другой стороне улицы, огибающей парк Баттерси, поблизости от дома, где снимал квартиру Терри Коул. Хотя Барбару так и подмывало выхватить трубку у Нкаты и более отчетливо, чем это делал Уинстон, выделить некоторые моменты в его рассказе, она понимала, что нужно держать язык за зубами. Нката как раз сообщал старшему офицеру о том, что ее так взволновало, и Барбаре приходилось молчать, чтобы Линли не узнал, что она увиливает от сидения за компьютером. «Я займусь архивом вечером, — поклялась она Нкате, когда поняла, что его отказ быстро нестись из Фулема в Баттерси вызван тем. что он озабочен ее нежеланием возвращаться к выполнению данного ей задания. — Уинстон, клянусь жизнью матери, я буду торчать у экрана, пока не ослепну. Договорились? Но позже. Немного позже. Сначала съездим в Баттерси».

Нката доложил Линли о результатах посещения бывшего места работы Николь и нынешнего места ее жительства. После сообщения о почтовых открытках со скрытым смыслом, которые Николь присылала подруге, он подробно остановился на том, что спальню Николь в фулемской квартире явно подчистили, перед тем как пустить туда незваных гостей.

Вы можете представить, чтобы у такой птички не было ничего, что поведало бы нам о ее образе жизни? — спросил Нката. — Босс, я клянусь, эта красотка Вай, услышав, что у дверей полиция, специально так долго мурыжила нас на крыльце, потому что выгребала что-то из той спальни.

Барбара поморщилась и затаила дыхание, когда прозвучали местоимения множественного числа. Линли ведь не дурак, и он тоже слышит эти местоимения на том конце провода.

Бросив взгляд на Барбару, Нката переспросил:

— Что? Нет. Это просто фигура речи, босс… Да. Поверьте, это чистая оговорка. — Он замолчал, очевидно слушая, как продвигается расследование в Дербишире. Посмеявшись над чем-то, он сказал: — «Получить удовольствие в целом»? Господи, да я скорее поверю, что наша земля плоская. — В задумчивости он долго вертел в руках металлическую оплетку телефонного провода, а потом сказал: — Уже в Баттерси, Барб сказала, что подружка Коула придет домой к вечеру, и я решил взглянуть на его берлогу. Домохозяйка не позволила Барб зайти к ним без разрешения Силлы и…

Он умолк, слушая очередные указания Линли. Барбара пыталась понять по его виду, о чем говорит инспектор. Но лицо темнокожего парня выглядело совершенно непроницаемым. Она отрывисто прошептала:

— Ну что там? Что?

Нката отмахнулся от нее.

— Да, разбирается с теми фамилиями, что вы ей назвали, — сказал он. — По крайней мере, насколько мне известно. Вы же знаете Барб.

— Вот уж спасибо, Уинстон, — прошипела она.

Нката повернулся к ней спиной и продолжил разговор с Линли.

— Барб сказала, что, по словам его соседки по квартире, все возможно. Этот ушлый парень умел разжиться деньгами — всегда имел при себе пачку наличных, хотя ему не удалось сбагрить ни одной своей прикольной композиции. Если бы вы видели его шедевры, то с легкостью поверили бы в это. С каждой минутой идея шантажа звучит все более убедительно. — Выслушав какие-то очередные указания, он заключил: — Да, мне как раз хотелось провести зондирование. Нужно поискать связь. Она должна быть.

Обнаружив полное отсутствие личных вещей в фулемской спальне Николь Мейден, они поняли, что вышли на какой-то важный след. За исключением нескольких предметов одежды и нейтральных морских раковин на подоконнике, ничто в этой комнате не указывало на то, что в ней жил конкретный человек. Барбара даже готова была предположить, что квартира в Фулеме служила своеобразным прикрытием и дочь Мейдена вообще никогда не жила здесь, если бы они не нашли свидетельств того, чем занималась Вай Невин, пока они стояли на крыльце. Два ящика большого комода были совершенно пусты, свободный промежуток на перекладине просторного гардероба говорил о каких-то поспешно убранных вещах, а чистые от пыли места на крышке комода показывали, что там недавно что-то стояло.

Барбара заметила все это, но не стала утомлять Вай Невин просьбой показать ее собственную спальню, чтобы поискать там отсутствующие предметы. Эта молодая особа уже достаточно ясно показала, что знает свои законные права, и не было никакого смысла тревожить ее раньше времени.

Важно было то, что она быстренько припрятала что-то. И только дурак мог не заметить результата ее действий.

Повесив трубку, Нката пересказал напарнице то, что сообщил Линли о ходе расследования в Дербишире. Барбара внимательно выслушала, ища связь между отдельными собранными фактами. Когда Нката умолк, она сказала:

— Значит, этот Апман утверждает, что поимел ее всего один раз. Но он вполне подходит на роль мистера О-ля-ля с почтовых открыток и к тому же, как любой адвокат, врет не краснея.

— А возможно, он соврал насчет того, как сам относился к ней, — сказал Нката. — Вполне вероятно, что он надеялся на серьезные отношения. А она воспринимала его как легкий летний роман.

— И, обнаружив это, он решил прикончить ее? Интересно, где он провел вечер вторника?

— Делал массаж в отеле аэропорта Манчестера. По его словам, снимал напряжение.

Барбара выразительно хмыкнула. Она закинула ремень сумки на плечо и кивнула головой к выходу из паба. Они вышли на Паркгейт-роуд.

Не прошло и пяти минут, как Барбара привела Нкату к дому, где снимал квартиру Терри Коул. На сей раз, когда она позвонила в звонок рядом с табличкой «Коул Томпсон», электронный замок тут же щелкнул и дверь открылась.

Силла Томпсон встретила их на верхней площадке лестницы. Судя по ее наряду — мини-юбка, отливающая серебристым блеском, и дополняющие ее бюстье и берет, — можно было предположить, что она собирается на прослушивание для участия в феминистской версии «Волшебника страны Оз». Она сразу сказала:

— У меня не слишком много времени.

Барбара ответила:

— Не волнуйтесь. Нам много и не понадобится.

Она представила Нкату, и они поднялись в квартиру, расположенную на втором этаже, где после ремонта образовалось две спальни, гостиная, кухня и туалетная комната размером с чулан. Не желая еще раз столкнуться с ситуацией, устроенной Вай Невин, Барбара сразу сказала: Нам хотелось бы провести тщательный обыск, если вы не возражаете. Если Терри был замешан в каком-то сомнительном деле, он мог оставить свидетельства этого где угодно. Мог даже специально спрятать их.

Силла заявила, что ей нечего скрывать, но она не желает, чтобы кто-то копался в ее нижнем белье. Поэтому она сама покажет им каждый предмет из того, что принадлежит лично ей. Зато в комнате Терри они могут делать все, что им угодно.

Оговорив пределы поисков, они начали с кухонного буфета, не открывшего им ничего, кроме больших запасов макарон с сыром быстрого приготовления, к которым обитатели квартиры питали очевидное пристрастие. В сушилке лежало несколько тарелок — судя по всему, они пребывали там уже несколько недель, — а сверху валялись какие-то счета, которые Нката мельком просмотрел и передал Барбаре. Телефонный счет был солидным, но не вопиющим. Потребление электричества находилось в пределах нормы. Все счета были оплачены вовремя. Холодильник также не представлял ничего интересного. Увядший пучок салата и пластиковый пакет с подгнившей брюссельской капустой намекали, что жильцы квартиры недобросовестно относятся к поглощению купленных овощей. Но на полках не встретилось ничего более зловещего, чем початая консервная банка горохового супа, поедаемого, видимо, даже без подогрева. Барбара почувствовала приступ голода и подумала, что ее собственные кулинарные вкусы более чем сомнительны.

— В основном мы питаемся вне дома, — сказала Силла, стоя в дверях.

— Похоже на то, — согласилась Барбара.

Перейдя в гостиную, они с Нкатой помолчали, присматриваясь к необычной обстановке. Эта комната, очевидно, служила выставочным залом. Тут стояло несколько композиций избранной Терри сельскохозяйственной тематики, но более затейливых в сравнении с теми, что Барбара видела утром в студии железнодорожного склада. Другие экспонаты — живописные — явно были отражением творческих исканий Силлы.

Нката, не знавший раньше о тяготении этой художницы к теме своеобразного изображения рта, тихо присвистнул, увидев дюжину или даже больше ротовых полостей, зияющих на холстах в гостиной. Выписанные в мельчайших анатомических подробностях монументальные рты орали, смеялись, рыдали, говорили, ели, кровоточили, плевались и извергали блевотину. Силла использовала в своих картинах и фантастические возможности этих отверстий: в нескольких разверстых ртах расположились в полный рост наиболее известные члены королевской фамилии.

— Чертовски… оригинально, — прокомментировал Нката.

— Но лучше забыть о жевании, — прошептала Барбара ему в ответ.

Спальни находились по разным сторонам от гостиной, и полицейские рискнули сначала заглянуть в комнату Силлы, куда любезно провела их сама художница. Помимо коллекции медвежат Паддингтонов,[39] которые уже переползли с комода и подоконника на пол, спальня Силлы вполне соответствовала избранному художественному поприщу. В ее гардеробе висели обычные для художников заляпанные краской балахоны. На ящике из-под молока, служившем прикроватным столиком, лежала упаковка презервативов, более чем уместная в комнате сексуально активной и предпочитающей безопасный секс молодой особы, живущей в жуткие времена заболеваний, передаваемых половым путем. Одобрительно отозвавшись о коллекции компакт-дисков, Барбара заметила Нкате, что его любимый рок-н-ролл уже давно не в моде; рядом также лежала груда рекламных художественных еженедельников, изобиловавших закладками и обведенными в рамочки статьями об открытии новых галерей или выставок. Стены украшала продукция собственного творчества Силлы, а мастерски раскрашенный пол открывал новые грани ее художественного видения. Здоровенные извивающиеся языки вываливали пережеванную пищу на обнаженных младенцев, которые, в свою очередь, испражнялись на другие здоровенные извивающиеся языки. Фрейд наверняка нашел бы этому объяснение.

— Я предупредила миссис Бейден, что закрашу все это, когда соберусь съезжать, — сказала Силла, очевидно заметив, что детективам не удалось сохранить бесстрастного выражения на лицах. — Ей нравится поддерживать молодые таланты. Она сама так говорит. Можете спросить у нее.

— Нам вполне достаточно ваших слов, — заверила ее Барбара.

В ванной комнате также не нашлось ничего особенного, за исключением невероятно грязного окружения самой ванны, что заставило Нкату неодобрительно фыркнуть. Оттуда под неусыпным присмотром Силлы — она как будто боялась, что без присмотра визитеры стащат один из ее шедевров, — они отправились в спальню Терри Коула.

Нката выбрал для осмотра комод, а Барбара — платяной шкаф. Там она обнаружила поразительный факт: Терри Коул обожал черный цвет, и это распространялось практически на всю одежду — футболки, свитера, джинсы, куртки и обувь. Пока Нката шуровал в ящиках комода, Барбара принялась перетряхивать джинсы и куртки в надежде обнаружить что-нибудь существенное. Среди множества использованных билетов в кино и скомканных бумажных салфеток она нашла только две подозрительные вещицы. Первая — обрывок бумажки, на котором мелким угловатым почерком было написано: «31–32 Сохо-сквер». Вторая представляла собой сложенную пополам визитную карточку, слепленную комочком жевательной резинки. Барбара порадовалась ценности хоть каких-то находок. Всегда есть надежда, что…

Сверху на карточке изящными броскими буквами было оттиснуто слово «Бауэре». Левый уголок заполнял какой-то странный адрес на Корк-стрит и номер телефона. А справа стояло имя: Нейл Ситуэлл. «Что может означать сокращение "Скл. 1"? — подумала Барбара. — Наверное, очередной склад, оборудованный под студию или галерею». Тем не менее, смахнув на столик засохшую резинку, она сунула карточку в карман.

— Что го есть, — сказал Нката за ее спиной.

Она повернулась к нему и увидела, что он рассматривает содержимое коробки из-под сигар, вытащенной из нижнего ящика комода.

— Что там? — спросила Барбара.

Он наклонил к ней коробку. Силла вытянула вперед шею и, увидев, что там лежит, торопливо сказала:

— Это не мое, клянусь.

В коробке лежала марихуана. Несколько унций, судя по виду. Из того же ящика комода Нката извлек миниатюрный кальян и большой, герметично закрытый пакет, содержащий как минимум килограмм того же наркотика.

— Ого, — удивилась Барбара, подозрительно глянув на Силлу.

— Я же сказала, что не имею к этому отношения, — возразила Силла. — Разве я разрешила бы вам обыскивать квартиру, если бы знала, что у него есть это дерьмо? Я такой дурью не маюсь. Мне нужная ясная голова для процесса.

— Какого процесса? — озадаченно спросил Нката.

— Творческого, — пояснила Силла. — Моего творческого процесса.

— Правильно, — поддержала ее Барбара. — Бог знает, что вам не нужно маяться с этой дурью. Мудрый шаг с вашей стороны.

Силла не заметила никакой иронии. Она сказала:

— Талант — драгоценный дар. Нельзя же, типа, бездарно растрачивать его.

— Вы имеете в виду, — уточнила Барбара, кивнув на марихуану, — что именно это мешало Терри стать настоящим художником?

— Как я уже говорила вам в студии, он никогда не уделял этому — ну, то есть своему творчеству — достаточно внимания, чтобы добиться успешных результатов. Он не хотел трудиться, как пашут все художники. Не считал это нужным. Может, конечно, и из-за этого.

— Из-за того, что слишком часто бывал под кайфом? — спросил Нката.

Силла впервые выглядела растерянной. Она неловко переминалась с ноги на ногу, поглядывая на свои туфли на платформе.

— Послушайте. Типа того… Он ведь умер и все такое, и мне очень жаль. Но правда есть правда. Он доставал откуда-то деньги. Вероятно, отсюда.

— Здесь не так уж много, если он торговал, — заметил Нката Барбаре.

— Может быть, у него еще где-то устроен тайник.

Помимо комковатого продавленного кресла единственным предметом мебели в комнате, допускающим наличие потайного места, была кровать. Это казалось маловероятным, но Барбара все-таки решила проверить и подняла край украшенного бахромой покрывала. Под кроватью стояла картонная коробка.

— Ага, — сказала Барбара. — Возможно, возможно… Нагнувшись, она потащила коробку на себя. Клапаны крышки были не заклеены. Барбара раскрыла коробку и взглянула на ее содержимое.

Там лежали почтовые открытки, наверное, несколько тысяч открыток. Но они, безусловно, не принадлежали к поздравительным или видовым, какие посылают домой, уехав в отпуск или на каникулы. Эти открытки служили совсем не для поздравительных целей. Их не использовали также и для описания туристических впечатлений. Они не были приятными сувенирами. Однако они могли стать первым реальным следом, ведущим к человеку, у которого имелись причины убить Терри Коула.


К Мейденам послали констебля, чтобы он привез их в Бакстон для опознания вещей их дочери. Ханкен решил, что простое приглашение приехать, скорее всего, вызовет задержку с их стороны, поскольку приближалось время ужина, когда Мейденам нужно будет обслуживать своих постояльцев.

— Если мы хотим получить ответ сегодня, то нам придется самим привезти их, — вполне резонно заметил Ханкен.

Линли согласился, что лучше получить ответ уже сегодня вечером. Пока они с Ханкеном с аппетитом поглощали rigatoni puttanesca[40] в итальянском ресторанчике «Фиренце» на рыночной площади Бакстона, констебль Стюарт отправилась в ущелье Пэдти за родителями убитой. К тому времени, когда коллеги, покончив с макаронами, заказали себе по чашечке крепкого кофе-эспрессо, Стюарт позвонила Ханкену и сообщила, что Эндрю и Нэн Мейден уже дожидаются их в участке.

— Пусть Мотт выдаст тебе под расписку вещи девушки, — распорядился Ханкен но мобильнику. — Разложите их в четвертой комнате и ждите нас.

Они находились не больше чем в пяти минутах от бакстонского полицейского участка. Ханкен не спеша принялся изучать счет. Как он объяснил Линли, ему хотелось заставить Эндрю Мейдена поволноваться. Он любил поддерживать в расследованиях нервную атмосферу, поскольку в нервной обстановке иногда всплывают совершенно неожиданные вещи.

— Мне показалось, что вы переключили свой интерес на Уилла Апмана, — заметил Линли.

— Мой интерес охватывает всех, — ответил Ханкен. — Я хочу, чтобы все они поволновались. Просто удивительно, чего только не вспоминают люди в состоянии нервного напряжения.

Линли не стал напоминать Ханкену, что благодаря работе Энди Мейдена в Особом отделе у него, вероятно, выработалась масса приемов, помогающих справиться с гораздо более серьезным напряжением, несравнимым с тем, что может накопиться за пятнадцать минут ожидания в полицейском участке. В конце концов, это дело по-прежнему вел Ханкен, а Линли должен был приспосабливаться к методам работы коллеги.

— Как жаль, что я не застал вас сегодня днем, — сказал Линли Нэн Мейден, когда их с мужем привели в четвертую комнату.

Линли и Ханкен стояли по разным сторонам длинного соснового стола, на котором констебль Стюарт, стоявшая у двери с блокнотом наготове, разложила походные вещи Николь.

— Я ездила прогуляться на велосипеде, — откликнулась Нэн Мейден.

— Энди сказал, что вы поехали в Хатерсейдж-мур. Это сложный маршрут?

— Да, я предпочитаю активный отдых. А там много велосипедных троп. И они не такие уж крутые, как кажется.

— Много ли вы встретили сегодня таких же любителей активного отдыха? — поинтересовался Ханкен.

Энди Мейден приобнял жену за плечи. Она ответила вполне спокойно:

— Сегодня нет. Я была предоставлена сама себе.

— Видимо, подобные прогулки вошли у вас в привычку. И когда вы обычно отправляетесь на них — утром, днем или ближе к вечеру?

— Извините, а почему вас это интересует… — возмущенно начала Нэн Мейден, но умолкла, почувствовав, как муж успокаивающе пожал ей плечо.

— По-моему, инспектор, вы хотели, чтобы мы взглянули на вещи Николь, — произнес Энди Мейден.

Разделенные широким столом, они с Ханкеном пристально смотрели друг на друга. Констебль Стюарт поглядывала на них от двери, держа наготове карандаш. С улицы вдруг донеслось тревожное завывание охранной сигнализации какой-то машины.

Ханкен первым опустил глаза.

— Да, давайте приступим, — сказал он, кивнув на разложенные на столе предметы. — Не пропало ли что-то из ее вещей? А может, появилось что-то лишнее, ей не принадлежавшее?

Мейдены медленно осмотрели каждую вещь. Нэн Мейден робко потрогала темно-синий свитер с полоской цвета слоновой кости по вороту.

— Ворот получился некрасивым… плохо лежал. Я хотела перевязать его, но она не позволила. Она сказала: «Мама, ты сама связала его, и только это имеет значение». Но мне хотелось перевязать его. Это было бы совсем несложно. — Она поморгала глазами и судорожно вздохнула. — Я ничего не вижу. Извините, по-моему, от меня будет мало пользы.

Энди Мейден положил руку на затылок жены.

— Потерпи еще немного, милая.

Он направился вместе с ней вдоль стола. И именно он первым заметил то, чего не хватало в вещах, доставленных с места преступления.

— Нет плаща Николь — сказал он. — Синего непромокаемого плаща с капюшоном. Его здесь нет.

Ханкен быстро посмотрел на Линли. «Подкрепление вашей теории», — сказал его выразительный взгляд. Но разве во вторник вечером был дождь?

Вопрос Нэн Мейден показался странным. Все понимали, что, отправляясь в пустоши, человек должен быть готов к неожиданным переменам погоды.

Дольше всего Энди простоял возле туристских принадлежностей: компаса, котелка, походной печки, лопатки и планшета с картами. Наморщив лоб, он внимательно осмотрел все предметы и наконец сказал: — Не хватает ее карманного ножа.

Это был его собственный швейцарский армейский нож. пояснил он. Ник получила его в подарок на Рождество, когда впервые проявила интерес к походной жизни. Обычно она брала его с собой в любые местные походы.

Линли скорее почувствовал, чем заметил устремленный на него взгляд Ханкена. Он задумался над тем, что может добавить к их версии факт пропажи ножа. А вы уверены в этом, Энди?

— Она могла, конечно, и раньше потерять его, — ответил Мейден. — Но тогда обязательно заменила бы его чем-то перед очередным походом. — Он напомнил, что его дочь была опытным туристом. Отправляясь в лес или горы, Ник предпочитала не рисковать. Она всегда брала в поход все необходимое. — Как же разбить лагерь без ножа?

Ханкен попросил описать пропавший нож. Мейден дал подробное описание, точно перечислив многочисленные лезвия и их назначение. Длина самого большого лезвия, сказал он, составляла около трех дюймов.

Когда родители убитой закончили осмотр, Ханкен попросил Стюарт приготовить им чаю. Как только дверь за Мейденами закрылась, он повернулся к Линли.

— Наверное, мысли у нас с вами идут в одном направлении.

— Длина лезвия этого ножа соответствует заключению, сделанному доктором Майлз по поводу ранений Коула. — Линли задумчиво разглядывал разложенные на столе предметы, размышляя о тех палках, которые Энди Мейден нечаянно вставил в колеса его версии. — Это, наверное, совпадение, Питер. Она могла потерять нож в тот же день, но раньше…

— А если не теряла, то вы понимаете, что это значит.

— Похоже, наш убийца следил за Николь Мейден, но по какой-то причине он следил за ней без оружия.

— И следовательно…

— Непреднамеренное убийство. Случайное столкновение, приведшее к трагической развязке.

Ханкен шумно вздохнул.

— И к чему, черт побери, это приводит нас?

— К серьезному пересмотру версий, — сказал Линли.

Глава 13

На небе уже высыпали звезды, когда Линли вышел из Мейден-холла. И поскольку он полюбил ночное небо с детских лет, проведенных в Корнуолле, где, как и в Дербишире, можно было разглядывать, изучать и узнавать созвездия с легкостью, недоступной в Лондоне, то он остановился возле изъеденного непогодой каменного столбика на краю парковочной стоянки и задумчиво взглянул в небесную высь. Он пытался найти ответы на крутившиеся в голове вопросы.

— Должно быть, тут какая-то ошибка, — со спокойной настойчивостью сказала ему Нэн Мейден. Ее усталые глаза глубоко запали, словно последние тридцать шесть часов безвозвратно лишили ее жизненных сил. — Николь не собиралась уходить из университета. И уж наверняка не бросила бы учебу, не сказав нам. Это не в ее характере. К тому же ей нравилось законоведение. И кроме того, она же целое лето проработала в конторе Уилла Апмана. Чего ради она стала бы практиковаться тут, если бросила учебу в… Вы сказали, в мае?

Линли привез их домой из Бакстона и зашел к ним для заключительного разговора. В гостиной еще сидели постояльцы отеля, наслаждаясь после ужина кофе, бренди и шоколадом, поэтому они направились в кабинет рядом с приемным столом. Для троих эта комната оказалась тесновата, поскольку предназначалась для работы одного человека за компьютером. Когда они вошли, факс как раз извергал какое-то длинное послание. Взглянув на него, Энди Мейден положил полученное сообщение в контейнер с аккуратной табличкой, поясняющей, что там хранятся предварительные заказы.

Мейдены ничего не знали о том, что их дочь ушла из университета. Не знали о том, что она переехала на новое место жительства в Фулем и сняла там квартиру вместе с подругой но имени Вай Невин, чье имя Николь никогда не упоминала. Не знали они и о том, что она устроилась на работу в фирму «Управление финансами МКР». Все это наносило существенный урон сделанному ранее заявлению Нэн Мейден, что их дочь являлась воплощением честности.

Энди Мейден выслушал эти новости молча. Но он выглядел потрясенным, как будто новые подробности о жизни дочери нанесли очередной удар его измученной душе. Не обращая внимания на попытки жены объяснить противоречивые действия их дочери, он просто пытался усвоить их с минимальным дополнительным ущербом для своего сердца.

— Наверное, она хотела перейти в другой институт, поближе к дому. — Голос Нэн звучал так, словно она уговаривала себя поверить в собственные предположения. — Разве тут, в Лестере, нет чего-то подобного? Или в Линкольне? Ведь она собиралась замуж за Джулиана и, конечно, хотела быть ближе к нему.

Линли с неимоверным трудом подыскивал слова, способные смягчить разочарование матери Николь по поводу несостоявшейся помолвки с Джулианом Бриттоном. Но когда он осторожно сообщил об отказе их дочери от предложения Джулиана, Нэн Мейден совсем растерялась.

— Отказалась? Но тогда почему… — в смятении начала она и, не договорив, повернулась к мужу, словно надеясь, что он сумеет объяснить ей необъяснимое.

Из всего этого Линли сделал вывод, что бессмысленно спрашивать Мейденов о пейджере их дочери. И когда Нэн Мейден, так же как и ее муж, сказала, что ничего не знает об этом аппарате, Линли предпочел поверить ей.

Стоя сейчас в полумраке между тускло освещенной автостоянкой и ярко горящими огнями в окнах отеля, Линли позволил себе немного поразмышлять о сложившейся ситуации и связанных с ней чувствах. Когда осмотр вещей Николь был закончен, он взял у Ханкена ключи от машины и сказал:

— Идите домой, Питер. Я сам отвезу Мейденов обратно в ущелье Пэдли.

И именно о Ханкене, о его семье и сказанных им ранее словах размышлял Линли, стоя под звездами. Инспектор говорил, что, взяв на руки младенца — родное существо, плоть от плоти своей, — человек безвозвратно меняется. Он говорил, что даже не представляет, какую боль может принести потеря родного ребенка. Что же тогда чувствовал в данный момент такой человек, как Энди Мейден? Претерпев первые изменения много лет назад, в момент рождения дочери, он продолжал постепенно перестраиваться, проживая с ней детство, отрочество и юность, и вот в его внутреннем мире произошел разрыв, вызванный ее смертью, — разрыв, возможно, непоправимый. А сейчас к сокрушительному бремени утраты добавилось тяжкое знание того, что его единственный ребенок имел от него тайны… Какие же чувства он должен испытывать?

Смерть ребенка, подумал Линли, убивает будущее и опустошает прошлое, превращая родителей в своеобразных арестантов, карающих себя бесконечными упреками за то, что служба и карьера не позволили им посвятить все свои силы любимому чаду. Такая смерть приносит опустошительные мучения. Можно лишь научиться терпеть их.

Он оглянулся на Холл и увидел, как Энди Мейден вышел из маленького кабинета и устало потащился к лестнице. После его ухода комната осталась освещенной, и в окне появился силуэт Нэн Мейден. Линли заметил обособленность Мейденов друг от друга, и ему захотелось сказать им, чтобы они не замыкались каждый в своем горе. Вместе они сотворили свою дочь Николь, и вместе им придется похоронить ее. Так почему же надо оплакивать ее поодиночке?

«Все мы одиноки, инспектор, — сказала ему однажды Барбара Хейверс в сходной ситуации, когда родителям пришлось оплакивать умершего ребенка. — Мы только питаем иллюзии, будто это не так. А на самом деле…»

Но ему вовсе не хотелось сейчас думать о Барбаре Хейверс, о ее мудрости или об отсутствии таковой. Ему хотелось как-то помочь Мейденам обрести относительное спокойствие. Он говорил себе, что многим обязан если не обоим осиротевшим родителям, чьи страдания были такого рода, что он сам надеялся никогда их не испытать, то хотя бы своему бывшему коллеге, чья служба оставила таких, как Линли, офицеров в неоплатном долгу. А еще он вынужден был признать, что, пытаясь найти для них успокоение и как-то облегчить их горе, он надеется, что в будущем сумеет уберечь самого себя от подобных мучений. Он не в силах изменить факта смерти Николь и предать забвению те тайны, которые она не доверила родителям. Но он постарается найти опровержение этих сведений, уже начинавших казаться придуманными, и представить их как невинные откровения, что со временем смягчит остроту утраты.

Начать с того, что один только Уилл Апман упомянул до сих пор о пейджере и о неизвестном лондонском любовнике. А кому, как не Апману, ухлестывавшему за этой юной особой, выгодно состряпать историю о ее телефонных звонках и интимных связях, чтобы отвлечь внимание от собственной персоны? Он ведь вполне мог оказаться тем самым пресловутым любовником, осыпавшим подарками свою подчиненную, к которой он испытывал страстные чувства. А узнав, что она бросила учебу и уезжает из Дербишира, чтобы начать новую жизнь в Лондоне, мог ли он смириться с мыслью, что потеряет ее навсегда? Действительно, из почтовых открыток, которые Николь посылала подруге, им стало известно, что у нее здесь имелся еще один любовник помимо Джулиана Бриттона. И ей едва ли понадобилось бы отправлять такие закодированные сообщения — не говоря уже о том, чтобы устраивать свидания в указанных на открытках местах, — если бы данный мужчина был тем, с кем она могла открыто общаться.

И если уж на то пошло, оставалось совершенно неясным, какую роль на самом деле играл в жизни Николь Джулиан Бриттон. Если он серьезно любил ее и хотел жениться, то как мог отреагировать на ее отношения с другим мужчиной? Вполне вероятно, что Николь рассказала ему о новом кавалере, объясняя, почему отказывается принять его предложение. Если она так и сделала, то какие мысли охватили его и на что могли подвигнуть во вторник вечером?

Где-то хлопнула дверь. Зашуршал гравий, и из-за угла лома появилась чья фигура. Это был мужчина с велосипедом. Он направился в пятно падающего из окна света. Поставив велосипед на упор, он вытащил из кармана какой-то маленький инструмент и нагнулся к колесу.

Линли вспомнил, что вчера днем из окна гостиной, где они с Ханкеном ждали прихода Мейденов, он видел, как этот же человек уезжал на велосипеде из Холла. Несомненно, это был один из служащих отеля. Наблюдая за ним, Линли увидел, как этот человек присел на корточки возле колеса, и тяжелая прядь волос упала ему на глаза. Он просунул руку между спицами и вдруг завопил:

— Merde! Saloperie de becane! Je sais pas ce qui me retient de t'envoyer a la casse.[41]

Мужчина вскочил, прижав костяшки пальцев к губам. Потом вытер подолом футболки кровь с поцарапанной руки.

Услышав его речь, Линли сразу безошибочно почувствовал, что одна мелкая деталь в колесе расследования встала на нужное место. Он быстро пересмотрел свои предыдущие догадки, понимая, что Николь Мейден посылала лондонской соседке не совсем простую шутку. Она также дала ей путеводную нить к разгадке.

Он подошел к мужчине.

— Вы поранились?

Вздрогнув, мужчина повернулся к нему и откинул назад волосы.

— Bon dieu! Vous m'avez fait peur![42] Простите. Я не думал, что вас так испугает мое внезапное появление, — извинился Линли и, представившись, предъявил удостоверение.

Лишь легкое движение бровей показало, что француз обратил внимание на слова «Скотленд-Ярд». Перейдя на ломаный английский и перемежая свою речь французскими выражениями, он сказал, что его зовут Кристиан Луи Феррер, он здешний шеф-повар и только благодаря его искусству Мейден-холл получил вожделенную etoile Micheline.[43]

— У вас проблемы с велосипедом. Вам нужно быстро добраться куда-то?

— Нет. Mais merci quand meme.[44]

Как выяснилось из дальнейшего пояснения, сверхурочная работа на кухне лишила сто сегодня традиционных прогулок. Для поддержания формы ему необходимо ездить на велосипеде два раза в день. А этот velo de merde[45] — пренебрежительный жест в сторону велосипеда — хоть как-то обеспечивает ему активный отдых. Но он был бы благодарен за un deux-roues,[46] которое гарантировало бы более надежное передвижение по здешним дорогам и тропинкам.

— Можно кое о чем вас спросить, прежде чем вы уедете? — вежливо спросил Линли.

Феррер пожал плечами в типично французской манере, показав этим, что если полицейский желает поговорить с ним, то с его стороны было бы глупо отказываться. До сих пор его лицо скрывалось в тени, но теперь он повернулся к освещенному окну Мейден-холла.

Разглядев его как следует, Линли понял, что француз гораздо старше, чем казался издалека на своем велосипеде. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, и эта долгая жизнь наложила солидный отпечаток на его лицо и местами посеребрила каштановую шевелюру.

Линли быстро обнаружил, что месье Феррер мог превосходно изъясняться по-английски, когда считал это выгодным для себя. Конечно, он знал Николь Мейден, сказал Феррер, назвав ее Ja jeune femme malheureuse.[47] За пять лет ему удалось сделать из Мейден-холла de temple de la gastronomie[48] — известно ли месье инспектору, как мало сельских ресторанов в Англии действительно заслуживают etoile Micheline? — поэтому, разумеется, он хорошо знал дочь своих работодателей. Она помогала в столовой во время каникул с тех самых пор, как он стал практиковать свое искусство для monsieur Andee,[49] и, естественно, он успел хорошо познакомиться с ней.

— Вот как? И насколько хорошо? — небрежно поинтересовался Линли.

На сей раз Феррер затруднился с пониманием английского языка, хотя его встревоженная любезная улыбка — возможно, слегка фальшивая — свидетельствовала о готовности помочь.

Линли вынужден был прибегнуть к тому, что он сам называл «французским для путешествий и выживания». При этом он мысленно послал благодарность своей грозной тетушке Августе, которая частенько заявляла во время родственных визитов: «Се soir, on parlera tous francais a table et apres diner. C'est la meilleure fagon de se preparer a passer des vacances d'ete en Dordogne»,[50] тем самым побуждая его расширить свои элементарные познания в языке, ограничивавшиеся способностью заказать кофе, пиво или номер с ванной. Он сказал по-французски:

— Ваше кулинарное мастерство не вызывает сомнений, месье Феррер. Но мне хотелось бы уточнить, насколько хорошо вы узнали девушку. Ее отец утверждает, что вся их семья любит кататься на велосипедах. Вы также увлекаетесь этим видом спорта. Вам приходилось ездить на прогулки вместе с ней?

Если Феррер и удивился, что какой-то варвар-англичанин говорит на его языке, пусть и не в совершенстве, то ему отлично удалось скрыть удивление. Без всякого снисхождения француз протараторил свой ответ и был явно удовлетворен, когда Линли пришлось попросить его повторить то же самое более медленно.

— Да, конечно, мы пару раз прокатились с ней вместе, — пояснил ему Феррер на своем родном языке.

Он ездил из Гриндлфорда до Мейден-холла по шоссе, а эта молодая девушка, узнав об этом, рассказала ему о лесной тропе, которая оказалась более крутой, но зато более короткой. Ей не хотелось, чтобы он заблудился,