Book: С точки зрения кошки



Мария Лебедева

С точки зрения кошки

Кошки различают двадцать пять оттенков серого цвета.

Занятный факт из жизни кошек

Глава 1

— Запахло весной! Запахло весной! Хозяин седой, ворота открой!

Учить уроки было невозможно. Сквозь бетонный потолок, сквозь кирпичные стены, через щели и трещины в этих стенах лилась музыка.

Я захлопнула книгу и замерла, уткнувшись лбом в пахнущие типографской краской страницы.

Будь краска свежей или лоб мокрым, то прямо посреди лба отпечаталось письмо Татьяны — той самой, что строчила Онегину и «чего же боле». Русичку бы это, несомненно, порадовало. Когда кто-нибудь из учеников не может что-то запомнить, она так и говорит: «На лбу себе запиши и чаще в зеркало смотрись!» (странная, однако, логика: разобрать текст в зеркальном отражении немногим под силу). Русичка забавная. Взрослые вообще забавные… по большей части.

Когда я была совсем маленькой, то, как и многие девочки, любила делать домики для кукол: брала коробку из-под обуви, просила взрослых прорезать в ней окна и дверь, расставляла игрушечную мебель. Домик получался слишком маленьким для обычных Барби, поэтому жили в нём крохотные пупсики.

Представляю теперь, каково им приходилось в доме с картонными стенами.

— Запахло весной! — настойчиво повторили сверху.

Прослушав эту чудесную композицию еще раз, я взяла столовую ложку и постучала по батарее. От неё тут же отделился здоровенный кусок краски и шлёпнулся к моим ногам. Облупляется. Слишком часто по ней стучу, вот и облупляется.

— Бум-бум-бум, — стучу я.

— Запахло весной! — отвечают сверху.

— Бум!

— Хозяин седой! Ворота открой!

Я попыталась воспроизвести в уме письмо Татьяны, но обнаружила, что, начиная примерно с середины, ничего не помню — зато песню о весне и седом хозяине, не желающем открывать ворота, знаю от начала и до конца.

Пожалуй, её и расскажу на уроке.

Сверху вновь донеслось, что весной-то запахло. Актуально для середины осени, ничего не скажешь.

Стукнув ложкой в последний раз, я признала поражение. В конце концов, сосед имеет полное право слушать музыку, сейчас же не ночь…Впрочем, время суток для него не имеет значения. Когда он устраивает очередную вечеринку, я не смыкаю глаз до утра. Это не так уж и плохо, можно всю ночь сидеть в Интернете или рисовать, но раздающиеся сверху топот и крики действуют на нервы. К тому же сосед обожает петь, а его дружки и их… хм, дамы с радостью ему подпевают — перевирая слова, искажая мотив и заменяя отсутствие слуха громкостью исполнения.

У нас почти всегда шумно. Вот и сейчас: гремела музыка, на лестничной клетке плакал ребёнок, и женщина кричала, что не может больше так жить…

Уже прошло больше года с тех пор, как родители развелись, и мы с мамой переехали в этот район, а я всё никак не могу привыкнуть к здешним нравам. Понятно теперь, почему жилплощадь досталась так дёшево. Когда в один из первых дней — точнее, ночей — к нам в дверь принялся биться сосед, спьяну перепутавший квартиры и кричавший «Нинка-а! Открой — у-убью!» — уже тогда стоило паковать вещи и бежать, без оглядки бежать отсюда.

Но мы почему-то остались.

— Нинка-а! Дай ключ, а то у-убью! — завопили на лестничной клетке: чета Соколовых из квартиры № 19 открывала дверь.

Я надела наушники и принялась рисовать Евгения Онегина — нет, не того напыщенного франта с иллюстрации, а каким я его себе представляла. Онегин мне определённо нравился: ему тоже всё надоело, перебрался в деревню — а там не лучше, лишь вместо утончённых столичных барышень — какая безумная девочка, настойчивая такая, все стёкла в доме инициалами О. Е. исписала и жаждет взаимности… Татьяна мне не нравилась. Я даже русичке сказала, что буду учить письмо Онегина, но она начала возмущаться и пришлось уступить. А то начнет опять маме звонить, а маме волноваться сейчас нельзя. Почему девчонки должны учить татьянино письмо, а парни — Онегина? Глупые стереотипы.

Когда я уже дорисовывала последнюю шестерёнку на великолепном, в духе стимпанка наряде Е.О., то краем глаза заметила мигающий дисплей мобильного. Звонила Леся.

— М-м-м? — промычала я, по привычке закусывая карандаш. Пожалуй, стоит достать акварель и раскрасить онегинскую прическу. Синие волосы ему подойдут.

— Тебя нет онлайн! Нет! Нигде! — обличительным тоном сообщил телефон.

— Да-а, — осторожно подтвердила я, не понимая, к чему вообще это умозаключение.

Мягкая древесина карандаша хрустела и покрывалась вмятинами от зубов. Om-nom-nom.

— Прекрати грызть, я всё слышу! Я написала тебе три сообщения в аське, прислала письмо по электронке и ещё…

Далее последовал длинный список всех социальных сетей, в которых я когда-либо была зарегистрирована.

Неплохо бы пририсовать в углу Татьяну. Вроде как следит. А на груди — татуировка, «заветный вензель О да Е»…

— Лесь, я забыла положить деньги на Интернет, — удалось мне, наконец, вставить в бесконечный поток слов. — Что случилось?

— Такие вещи по телефону не рассказывают, — отрезала подруга, явно противореча себе: по телефону нельзя, а в аське можно? — Ты дома? Сейчас приеду.

Человек, не знакомый с Леськой, наверняка бы подумал, что в её жизни произошло какое-то очень важное событие. Необязательно. Дело в том, что подруга даже новость о распродаже преподносит с таким видом, будто это божественное откровение. Вполне вероятно, что сейчас она просто хочет мне рассказать, какие красивые туфли купила. Или что её любимая (и ненавидимая мной) группа даст концерт в нашем городе. Или о том, что увидела в автобусе мальчика — «та-а-акого симпатичного!»- который вышел на следующей же остановке, так что мы теперь должны пойти и разыскать его, ведь он был похож на её обожаемого (и ненавидимого мной) Эдварда из «Сумерек».

В общем, что-нибудь в этом роде.

Леська такая.

В пятом классе, когда ко мне — упоённо читавшей книги о Гарри Поттере и не желавшей тратить время на маглов — подсела улыбчивая блондинка с шоколадкой в руке, я и подумать не могла, что мы подружимся. Мы все же немного разные.

— Распределяющая Шляпа отправила бы тебя на Слизерин, — сообщила она тогда вместо приветствия.

— Было бы неплохо, — пробормотала я и уткнулась в книгу. Ох уж эти прилипчивые маглы. Будь у меня волшебная палочка, я…

— Мне нравится Рон. Такой смешной. Помнишь, как его стошнило слизняками? Вот ужас-то! Бедненький. Не хотела бы я так. Они же противные. Я и лизнуть слизняка боюсь, а тут — представь! — во рту они! А тебе кто там нравится?

— Тёмный Лорд, — мрачно ответила я первое, что пришло в голову.

Леся расхохоталась, потом разломила шоколадку на две части и предложила одну мне. Я отказалась — точно ведь помню, что отказалась… Хм. В общем, понятия не имею, в какой момент мы подружились, но, с пятого класса и до скончания времен, Леська — моя самая лучшая подруга.

Да что там — почти родная сестра. Как и полагается сёстрам, мы периодически ссоримся, но я всё равно её очень люблю.

Через полчаса она появилась на пороге — радостная, пахнущая мятной жвачкой и сосредоточенно давящая на кнопку звонка, хотя дверь уже была открыта.

— Он предложил обменяться фотками! — с порога сообщила Леся, проговаривая эту фразу так, как в театре произносят что-нибудь вроде «Старый граф умер!» — трагично и в то же время торжественно.

Мне полагалось сделать огромные глаза и воскликнуть:

— Так ты его видела? И какой он?

— Понятия не имею, я сделала вид, что вылетела из аськи. Мне срочно нужны крутые фотки — те, что есть, и отправлять-то стыдно, — рассеянно пробормотала она, окидывая мою комнату ищущим взглядом, будто фотографии спрятаны где-то здесь.

— А ты уверена, что хочешь знать, как он выглядит? Всё-таки парень с ником Edvard93…

Начав фразу, я поняла, что не знаю, что говорить дальше, и ляпнула:

— …мог бы потрудиться придумать себе другой, более оригинальный ник. И что ещё за «93»?

— Год рождения, разумеется. Или… — Леся на секунду задумалась. — Или вес.

— Или возраст! — вставила я. — Он может оказаться старым извращенцем, маньяком, женщиной… Учителем географии!

Кстати, довольно реалистичный вариант. Наш географ есть в аське. Даже у нас в друзьях есть. Иногда пишет сообщения вроде «Завтра контрольная, хватит сидеть в аське!» — и радостный смайлик. Мы все думаем, если его в черный список добавить, наставит за это двоек или нет?..

— Неважно, ему нравятся «Сумерки» и я, этого достаточно для моей любви, — серьёзно ответила подруга, подходя к письменному столу. — Ты слишком старомодна, рассуждаешь прямо как моя мама. Чем плохи знакомства в Сети? По-твоему, мы должны писать друг другу письма на надушенной бумаге и посылать их с почтовыми голубями?! Хотя идея с голубями, в общем-то, неплохая…

Тут, осознав, что сама себе противоречит, она поспешно добавила:

— Но аська лучше.

Леся деловито осматривала каждый сантиметр моего стола. Найти что-то в моей комнате могут только два человека: я и она, притом у неё это получается лучше. На столе у меня обычно такой бардак, что частенько даже клавиатура оказывается похороненной под грудой книг, карандашей и листков — особенно листков. Вырванные из блокнотов или альбомов, листы бумаги для принтера, рекламные листовки и даже страницы газет — я рисую на всём, что попадается по руку. А если ничего не попадается, рисую прямо на руке. Но это в крайнем случае: чернила на коже растекаются, и линии становятся нечёткими.

— Тебе нужна вот эта толстая книга? — осведомилась Леся, с задумчивым видом взвешивая на руке гнедичевскую «Историю искусств».

— Я её уже читала, но захотелось перечитать главу о…

— Отлично! Возьмём с собой…У вас дома есть клетчатый плед? У меня только однотонный лиловый, я его захватила, но нужен именно клетчатый.

Я отрицательно помотала головой и вновь надела наушники. Когда на Леську такое находит, лучше не мешать.

Играла музыка, а подруга уже изучала содержимое моего гардероба, прикладывая вещи к себе и возмущённо что-то бормоча — ругалась, должно быть, что размер одежды у нас разный.

Набрав целую охапку каких-то вещей и придавив всё книгой, она осторожно сняла с меня наушники, приговаривая: «И их тоже захватим».

— Теперь пойдём к Стасу! — заключила Леся, рассовав всё по пакетам из супермаркета, на каждом из которых был нарисован улыбающийся поросёнок, благодарящий за покупку. (Конечно, ведь пакетов с надписью «Спасибо за разбой!» не существует).

Лишённая наушников, я волей-неволей включилась в происходящее. Зачем это мы несём Стасу вещи? Материальная помощь пострадавшим от строгих матерей? Или перебираемся к нему жить? Точнее, вещи же мои, так что это я перебираюсь.

Этот вывод не заставил меня прыгать от восторга. Я тупо смотрела на довольных поросят и ожидала, пока Леська что-нибудь объяснит. От количества запихнутого в пакеты свиные мордочки раздулись и выглядели довольно устрашающе.

Заметив мои обратившиеся в знаки вопроса глаза, она вздохнула:

— Это же для фотосессии! Я тебе говорила, что Стасиной сестре подарили шикарный фотик, ну такой…

— Профессиональный, — подсказала я.

— Не. Не знаю. Большой. Чёрненький. Зеркалка. Пойдём скорее, а то она уйдёт!

Сунув мне в руки один из полумиллиона пакетов, Леся быстрыми шагами направилась в сторону выхода.

Мы с поросенком обменялись недоумевающими взглядами и двинулись за ней.

* * *

…Судя по вытянувшемуся лицу Стасиной мамы, нас то ли не ждали, то ли не слишком рады были видеть. А может, и то, и другое сразу.

Неудобная ситуация.

Меня она тут же начала расспрашивать о школе, Леськино же «Здрасти» просто проигнорировала. Обычно всё наоборот. Жизнерадостная и общительная Леська нравится окружающим, а я, как правило… не очень. Особенно взрослым. И старым. Да и многим ровесникам — тоже. А вот дети меня просто обожают, виснут гроздьями и, умилившись, гладят липкими ручонками. Почему у них такие липкие ручонки? И ведь даже не противно. Малыши славные. Жаль, что у меня нет ни младшего брата, ни сестры. То есть, не совсем нет. Тут такое дело, в общем…

В эту минуту раздалось громкое чмоканье и на щеке у растерянного, робко выглянувшего из своей комнаты Стаса, засиял след Лесиного блеска для губ. Луч света упал на прыщавую щеку парня — и пятно ожило, заискрилось, принялось переливаться всеми цветами радуги.

Зрелище, конечно, завораживало.

Стасикова мама сделала лицо, будто случайно проглотила таракана, сказала, что я «такая хорошая девочка» и скрылась на кухне. Понятное дело, что комплимент в мою сторону был произнесён намеренно громко, чтобы Леся услышала и поняла, что вот она — нехорошая, нельзя тут приходить и прямо с порога целовать чужих сыновей, что ещё за разврат! Нужно сперва получить письменное разрешение матери и представить справку из поликлиники — тогда целуй на здоровье.

Да чего такого. Леська всех чмокает при встрече, даже тех, с кем не особо дружит — взять того же Стасика. Он нам не друг, просто одноклассник.

Я бы ни за что не пошла бы домой к человеку, с которым практически не общаюсь, но Леся другая. Если ей что-нибудь нужно, она и к незнакомцу напросится в гости.

— Где Аня? — как ни в чём не бывало, поинтересовалась Леся, старательно приглаживая волосы перед зеркалом в прихожей. За металлическими уголками прицеплены фотки: стасины родители на даче (отец — с лопатой, а мама — с веером), его сестра Аня на выпускном вечере, маленький ребёнок на горшке… Ой, это что, сам Стасик?!

— С друзьями куда-то поехала, — меланхолично отозвался Стас и принялся вытирать рукой лицо. Вернее, думал, что вытирает, а на самом деле просто размазывал след от поцелуя, придавая щеке румянец и интенсивный блеск.

Я внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, он это или не он на фотографии. Вот ужас-то. Зачем выставлять такое на всеобщее обозрение?! Стыд же. Странная, странная, очень странная семья.

— Ты мне вчера сказал, что завтра она будет дома!

— Завтра она и будет дома. А общались мы не вчера, а сегодня, так как ты мне написала уже около полуночи, поэтому наступил новый день, и…

Чуть слышно прошептав «Вот зануда-то!», Леська осела на пол.

— Мне нужны фотографии сегодня, — твёрдо сказала она.

Если бы снимали кино, эту сцену непременно дали бы крупным планом: дрожащая нижняя губа и умоляющий взгляд огромных зеленовато-голубых глаз, медленно наполняющихся влагой…

Краем наполненного слезами глаза Леся наблюдала за своим отражением в зеркале. Заметив компрометирующее фото, едва не расхохоталась, но сдержалась, ведь по роли положено страдать.

Ну так, на троечку сыграла. Я пошевелила пальцами — «так себе, Лесь».

На Стаса производят впечатление и столь дешёвые спецэффекты. Не слишком избалованный вниманием девушек и не разбиравшийся в них, он совершенно не понимал, когда Леська дурит, а когда плачет на самом деле. Сейчас она, конечно же, дурила (и явно переигрывала).

Это и младенцу понятно.

Но Стас оказался менее сообразительным, чем любой среднестатистический младенец.

— Давай я тебя сфотографирую! — предложил он, ощущая себя рыцарем. Даже плечи расправил. Потому что рыцари не сутулятся.

— Давай, — Леся мгновенно поднялась с пола, отряхнулась и принялась рыться в сумке, ища косметичку.

— И к чему было это действо? Могла бы просто его попросить, — сердито прошептала я.

— Просить — скучно, — тоже шёпотом отозвалась подруга.

Не поспоришь.

Пока рыцарски настроенный Стас разыскивал сестрицын фотоаппарат, Леська успела подкраситься. Её губы выглядели так, будто их густо намазали малиновым желе.

— Слишком много блеска. Кажется, он начинает стекать, — заметила я.

— Ты ничего не понимаешь, — обиделась Леся. — Это придаёт объём моим губам!

И она чмокнула воздух, чтобы показать, какие у неё объёмные губы. Густая масса блеска двинулась вниз, подобно лавине. Губы и вправду увеличились. Где-то до подбородка.

— Да, многовато, — нехотя согласилась подруга и достала салфетку.

— Давай я тебе в фотошопе губы сделаю? — предложил услужливый Стасик.

— Ни в коем случае. Я — за естественную красоту, — заявила Леся и вновь принялась оглядывать себя в зеркале.

Мы слишком долго знакомы, поэтому я не могу (да и не хочу) оценивать её внешность — но наверняка Леська очень хорошенькая. Она и сама это знает, потому всегда разглядывает своё отражение с нескрываемым удовольствием. Поправляет светлые волнистые волосы, принимает эффектные позы, строит сама себе глазки — в общем, крутится перед зеркалом как первоклассница, тайком примеряющая мамино платье.

Приступ леськиного нарциссизма закончился, когда её взгляд остановился на зоне декольте — и, на пару мгновений задержавшись, резко переметнулся на меня. Опять в зеркало. Снова на меня.

Леська сопоставляла.

— Грудь, — уныло произнесла она и помрачнела. Расправила плечи так, что лопатки вплотную приблизились друг к другу, но всё равно осталась недовольна. Задумчиво покусывая заусенец на указательном пальце, подруга затихла, а потом скомандовала:



— Стасик, принеси-ка носки. Только чистые.

— Давай в фотошопе… — предложила уже я, так как Стас ещё не сообразил, что она собирается делать.

— Я же говорила!!! Естественность!

— А носки в лифчике — это очень естественно?!

С кухни показалась мама Стасика, явно заинтересовавшаяся нашим разговором. Стояла и размышляла, какую бы ей причину придумать, чтобы оправдать свой выход. Наконец, взяла с полки какую-то ненужную расческу и удалилась.

Зато вернулся её сын, держа в руках три пары носков.

— Я не знал, какого цвета тебе нужны, поэтому принёс разные…

— Давай сюда, — оборвала его Леся.

Увидев, для какой цели понадобились его носки, Стасик нервно захихикал. Он-то всю жизнь думал — носки нужны, чтоб на ноги натягивать. Кажется, когда мы уйдём отсюда, то оставим это семейство с перевёрнутой картиной мира.

Новая леськина грудь неровными комьями выступала под кофточкой.

— Фотографируй, — разрешила, наконец, модель, а мне сунула в руку блокнот и карандаш, чтобы я отмечала крестиками запечатлённые образы. С ума сойти, она и список составила. Меня всегда поражала эта её способность подходить к любой проблеме основательно.

Я раскрыла книжицу, на обложке которой ветер гнал по небу глазастые облака да резвились на лужайке пухлые щенки.

Первым пунктом значилось: «роковая женщина».

Звучит интригующе.

Леська приоткрыла рот, сделала демонические глаза и замерла.

Лол.

— Фоткать? — спросил Стас.

— Разумеется, — не шевеля губами, отозвалась роковая женщина.

Фотограф приступил к работе не сразу. Обойдя комнату кругом и не сделав ни одного снимка, он, наконец, произнёс:

— Странное у тебя выражение лица.

Леська закрыла рот, полезла в сумку, достала глянцевый журнал и ткнула им в Стасика.

— Критик нашёлся. Вот! Это модельное лицо. Все модели так делают, — объясняла она, тыча пальцем в хрустящие страницы с такой силой, что едва не протыкала насквозь кукольные личики моделей.

Аргумент был весомый. Разгневанная фотомодель Олеся заняла исходную позицию. Стас защёлкал фотоаппаратом. Я нарисовала рядом с первым пунктом увитый плющом крест.

Пункт второй, «ванильная девочка». Леська замоталась в плед, забралась на подоконник и, держа в руках огромную кружку, приоткрыла рот. Та-ак. Ставим крест и на «ванильке».

«Интеллектуалка»: надела очки и приоткрыла рот над «Историей искусств».

Крестик.

«Готичная девица»: натянула моё платье, подвела глаза, приоткрыла рот.

Крестик.

Леся успокоилась только тогда, когда количество пунктов совпало с количеством крестов, а страницы блокнота стали напоминать маленькое кладбище.

— Что там получилось? — волновалась она, пока Стас перекидывал фотографии на комп.

— Сейчас…

— Ну что же, что же? — не унималась модель, заглядывая через плечо фотографа.

Три пары глаз уставились в монитор.

Получилось около сотни одинаковых фоток. Нет, одежда была разная, а вот выражение лица оставалось неизменным (угадайте, каким? Ага, «модельным»), да и позы частенько повторялись.

Сама Леська упорно это отрицала и никак не могла понять, какой образ ей нравится больше.

— Вот, давай эту, — наконец, решила она. (Выбор пал на пункт 9, «задумчивый ангел» — то же, что и «ванильная девочка», только без пледа и кружки). — Только пририсуй мне крылышки. И фон сделай какой-нибудь… такой… Позадумчивее, да?

Стасик заморгал, тщетно пытаясь представить себе «задумчивый фон».

— Пришлёшь вечером! — крикнула Леся уже из коридора, застёгивая куртку. Хлопнула входная дверь.

В общем, благодарила Стаса и прощалась с его мамой я уже в одиночестве: настоящие, не сделанные в фотошопе крылья любви умчали Леську домой, поближе к всемирной паутине и парню с ником Edvard93.

Меня крылья любви не уносили, поэтому пришлось идти пешком. Стасик напрашивался провожать, но я отказалась. Конечно, ему дома оставаться нельзя, сейчас мама целую лекцию прочитает по поводу леськиного приветствия. Что-нибудь типа: «Я не хочу, чтобы ты общался со столь вульгарной девицей!». Или нет, вот так: «Эти девочки коварны, Станислав! Не позволяй им лишнего! Умри, но не давай поцелуя без любви!» и всё в таком роде. Неудивительно, что у Стаса нет девушки. В его-то пятнадцать.

Впрочем, у меня тоже парня нет. Потому что все парни, которые мне могли бы понравиться, либо умерли несколько столетий назад, либо существуют в другом измерении, либо не существуют вовсе — как, скажем, Холден из «Над пропастью во ржи».

Но я не особенно по этому поводу переживаю.

Я хочу быть иллюстратором детских книг, а не чьей-нибудь девушкой. Буду рисовать картинки к волшебным сказкам, всяких нездешних существ и принцесс, правящих другими мирами. Я неплохо рисую. Хотя, наверное, стоило окончить художественную школу, но раньше я об этом не подумала, а сейчас уже поздновато. Но ничего, если буду чаще практиковаться, станет выходить всё лучше и лучше. Это будут прекрасные иллюстрации. И когда мне будут вручать премию за вклад в мировое изобразительное искусство, то…

Проезжавшая мимо машина окатила меня грязью.

Не слишком приятное ощущение. Ничего, грязи на чёрном почти не заметно, а высохнет — будут просто сероватые точки.

Серый цвет здесь везде: небо, асфальт, ряд кирпичных пятиэтажек. У меня серые глаза, а волосы только называются «пепельно-русыми», от названия ничего не изменится. Они просто серые.

И чего хорошего можно ожидать от мира, окрашенного в цвет грязи?..

Концентрация серого — наш двор. У подъезда номер два — моего подъезда — собралась компания женщин весьма преклонных годов. Весьма-весьма преклонных. Весьма-весьма-весьма. Я не очень хорошо определяю возраст — ну, если навскидку, то им было где-то лет по двести каждой.

Опять пили, прямо во дворе. Они часто так делают. У них это называется «отмечать субботник». А «субботник» — это сжигание собранных дворником листьев. Отсыревшие листья не горят, а только тлеют, распространяя по двору удушливый дым.

Словно декорации к постапокалиптическому фильму: разбросанный мусор, обломки качелей на детской площадке, шины-клумбы… или клумбы-шины… В общем, клумбы из шин, чудо дизайнерской мысли. Бывает еще круче, иногда из шин лебедей вырезают. Но это только особо продвинутые оформители, 80 лвл.

В клубах дыма можно различить очертания и другого безумного элемента декора — рукотворный мухомор из пня и дырявого таза. Огромный такой мухоморище. Несколько грибов поменьше растут прямо под окнами. (Раз в неделю из окна третьего этажа высовывается сосед и зачем-то поливает их из шланга — то ли сбивает пыль со шляпок, то ли и впрямь считает, что вырастут).

…И посреди всего этого великолепия возвышался импровизированный стол — доска, перекинутая через две скамейки.

Пир во время чумы, должно быть, выглядел именно так.

Увидев меня, пирующие замерли и насторожились — как замирают, обращаясь в камень, горгульи на старинных соборах.

Я ускорила шаг.

— И даже не здоровается!

Не слушать, не слушать, не обращать внимания.

— Никакого уважения к старшим!

Нужно повторять стихи. Не слушать и повторять.

«Я к Вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать…»

— Наркоманка потому что. Видали, какая бледная! И синяки под глазами.

«…но Вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня…»

— И одета непойми как. Сектантка потому что.

«Сначала я молчать хотела…»

Ну да, буду я молчать. Нашли Танюшу Ларину.

Я резко развернулась и направилась к ним.

— Прошу прощения, дамы, — начала я, принимая светский тон. — Как поживаете? Я вас сразу и не заметила — в последнее время стало плохо со зрением. Это всё из-за наркотиков, которыми меня пичкают в нашей секте. Пойду, пожалуй, мне ещё надо зарезать жертвенного ягнёнка! — с этими словами я развернулась и зашагала к подъезду.

Железная дверь, грохоча, захлопнулась за моей спиной, и даже если пирующие что-то ответили, я не услышала.

Сырой полумрак гостеприимно распахнул свои липкие объятия.

В подъезде пахло кошками, мокрой тряпкой и лилиями — какой-то безумец поставил увядающий букет в пустую пивную бутылку: новый арт-объект от создателя мухомора и клумб.

Зачем-то заглянула в почтовый ящик, хотя, кроме счетов и всякой рекламной ерунды там ничего не бывает. Вот и на этот раз, среди пыли и сигаретного пепла тосковала листовка очередной партии.

«По статистике, каждый человек в нашей стране выпивает около восемнадцати литров алкоголя в год», — кровавыми буквами значилось на листовке с одной стороны, а с другой лучилось счастьем лицо какого-то честного депутата, который приведёт страну к трезвости и благополучию (по крайней мере, так было написано). Поборов желание приклеить её на дверь одной из пирующих, я поднялась на второй этаж.

Дверь квартиры № 19 полуоткрыта. Преодолевая брезгливость, нажала замусоленную кнопку звонка:

— У-э-э-э-э-и-и-и-и-и!

Так звучит соседский звонок: начиная с глухого предсмертного хрипа, переходит на поросячий визг. Это он сломался, раньше только визжал.

— У-э-э-э-э-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!!

— Чего? — высунулся в щель заспанный сосед. На нём трусы и один тапочек. Постеснялся бы так к барышне выходить. Стоит и чешет пятернёй волосатую грудь. Всё чешет и чешет. Не джентльмен… Да и я не очень-то леди.

— Вы дверь забыли закрыть.

— Ага.

Щёлкнула задвижка — сосед запер дверь изнутри.

Пирующие затянули песню.

Понятно, кто вместо меня выпивает мои законные, полагающиеся по статистике восемнадцать литров.

Глава 2

Утром был понедельник.

Я вспомнила об этом, когда мама, уходя на работу, разбудила меня и сказала: «Мил, не опоздай в школу, ладно?».

Чистить зубы пришлось на кухне, потому что соседи вылили в унитаз протухший рассол, и запах его через вытяжку распространился по нашей квартире.

Я попробовала распылить освежитель воздуха с ароматом морского бриза, но получилось ещё хуже: запах рассола смешался с «морским бризом», пропитав мою одежду и волосы. Оставалось только надеяться, что он выветрится по дороге.

Опаздываю я часто: долго добираться (по крайней мере, так звучит мое всегдашнее официальное оправдание).

Моя пижонская школа находится в самом центре города и, кстати говоря, считается хорошей. Недавно её переименовали в «гимназию», чтобы лишний раз подчеркнуть крутость. (Кроме названия, ничего не изменилось). Мне она не нравится. В восьмом классе закончились уроки рисования, и потребность ходить в школу — ой, то есть в гимназию — окончательно отпала.

Поэтому ехала я туда без особого энтузиазма. И опоздала.

Правда, первым уроком все равно обществознание, на него можно не ходить. Современное общество мало меня интересует. Мне нравится история и… И, наверное, всё. Может, ещё литература. Впрочем… Нет, только история. Литературу мы проходим какую-то скучную, всё по одной схеме: «страдал-влюбился-страдал-ещё немножко пострадал-умер».

Как-то читала статью о том, что произведения, изучаемые в рамках школьной программы, развивают пессимистическое отношение к миру. Это точно. (Хотя на Леську почему-то не действует — может, потому, что она не очень-то любит читать). Да и вообще, набила мне оскомину вся эта страдальческая муть. Хоть бы мистику какую проходили. Вот в одиннадцатом классе будет «Мастер и Маргарита»… Но это только через два года. В прошлом году, когда проходили Шекспира, я рассчитывала на «Гамлета» — старинные замки, убийства, призрак! — но мы только быстро пробежали «Ромео и Джульетту». Может, оно и к лучшему: «Гамлета» я всё равно прочитала, дома. Русичка непременно бы всё испортила, заставила бы анализировать характер героя и рассуждать, «что хотел нам сказать автор». Ну откуда я могу знать, что Шекспир нам хотел сказать?! Давайте тогда спиритический сеанс устроим, вызовем его дух — сами и узнаете!

Пока я размышляла о несовершенстве школьной программы, меня заметила завуч.

— Сними наушники и немедленно иди в класс! — прочитала я по губам. На лбу завуча билась синеватая жилка. Совсем себе нервы посадит с этими подростками, честное слово. Я успокоительно кивнула и пошла на урок.

В кабинете обществознания на месте учителя Вячеслава Михайловича находился какой-то мужчина. Радостный такой. Как депутат с той листовки. Но вряд ли это был депутат, зачем ему приходить, у нас пока что нет права голоса.

Учитель же, изгнанный со своего законного места, сидел за последней — моей — партой. Такое положение, видимо, казалось ему унизительным, потому что он как-то особенно недовольно на меня взглянул. Разумеется, рядом с ним я не села.

Попыталась отыскать глазами Леську. Её почему-то не было.

Когда в школу не приходит твой лучший друг, сразу начинаешь себя по-другому чувствовать. И уроки долго тянутся, и заняться особо нечем. И сесть не с кем.

Ощущая себя совершенно потерянной, уселась за первую парту с Настей Комаровой. Она покосилась в мою сторону, демонстративно отползла подальше, на самый краешек стула. Как невежливо. Я щёлкнула зубами и пообещала, что непременно полакомлюсь её мозгом, хоть он и диетический.

Комарова считается очень умной. Когда-то я тоже в это верила, но потом поняла, что это не так. Зато у неё занятная тактика по убеждению окружающих в обратном.

Хитрый ход номер один: выдавать очевидное за глубокую мысль. «Земля круглая!» — говорит Настя. «Вот это да! Поразительно!» — восклицают учителя. «Земля вертится!» — добавляет этот чудо-ребёнок — и тогда учителя совсем теряются, оттого что им нечему больше её научить.

Хитрый ход номер два: если переставить слова в задаваемом вопросе, то получится ответ. Наши учителя по большей части и сами не помнят, что спрашивали пару секунд назад, поэтому вновь восхищаются Настиным интеллектом и ставят ей пятёрки. Всегда пятёрки. Она отличница.

Я учусь не то что бы совсем плохо, но и не очень хорошо. Пятёрки чередуются с двойками, так что в общей сложности выходит «три» или «четыре»… Но меня это не особенно волнует.

Позитивный не-депутат что-то говорил о подростковой беременности, потом предложил классу высказаться по этому поводу. Взрослые считают, будто подростки только и заняты тем, что беременеют на каждом шагу.

Вроде как актуальная проблема, скоро же боксы для новорожденных установят. Боксы — это такие коробки. Скажем, кому-то не нужен ребенок, его можно оставить в таком детоприемнике, а там уж сразу государство перехватит. Не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, хорошо, что детей не выбросят на улицу, а с другой — слишком уж это похоже на мусорные баки, только для людей, ненужных людей.

Должно быть, этот мужчина был психологом. Пришёл нам помочь познать этот многогранный мир. Ведь правда думает, что помогает.

— Я… Я думаю, что если несовершеннолетняя девушка… оступилась, то обязана родить ребёнка и воспитать! — дрожащим голосом начала Настя Комарова. «Оступилась». Это надо так выразиться. Вечно что-нибудь такое завернёт. Комарова почти всегда отвечает, даже когда не спрашивают. И даже когда не знает ответа на вопрос — никогда не признается, хоть пытай. Староста класса, посещает сто два репетитора и всегда расправляет юбку, когда садится. И почерк у неё будто печатный.

Комарову поддержали. Вячеслав Михайлович приосанился, гордясь ученицей.

— Как можно отдавать своего ребёнка в детский дом?! Это не игрушка и не животное, это Человек! — продолжала она, особенно восторженным тоном произнося слово «человек», чтобы все поняли, что Комарова произносит это слово с большой буквы. На случай, чтобы те, кто конспектирует её мудрые речи, записали верно.

«Пятьсот затасканных тезисов Анастасии Комаровой». В трёх томах.

Послышались одобрительные реплики, издаваемые учителем. Ещё немного, и будет выкрикивать с задней парты «Наша Настя лучше всех, нашу Настю ждёт успех!», потряхивая в такт речёвке разноцветными помпонами. А он бы забавно смотрелся с помпонами. Представив Вячеслава Михайловича, с крайне сосредоточенным видом прыгающего по стадиону в юбке и белых носочках, я немедленно потянулась за карандашом, чтобы это нарисовать. Из карандаша вывалился грифель, бывает такое. Я попробовала было вставить его обратно, но не вышло: грифель пачкал пальцы, ломался в руках, но никак не хотел держаться там, где ему положено быть.

Пожалев, что не взяла запасной карандаш или хотя бы точилку, я подпёрла щёку рукой и от нечего делать принялась слушать Комарову, которая уже, наверное, десятую минуту не унималась. Десять минут. Одиннадцать. Вечность. Вторая вечность.

Третья по счету вечность подходила к исходу, когда мне надоело.

Я зачем-то встала, класс затих, а учитель обществознания сделал испуганные глаза и принялся подавать знаки, чтоб я села на место.

Комарова покрутила пальцем у виска, даже это делая с особым старанием — наманикюренный ноготок дважды описал идеальный полукруг.



— Моей соседке шестнадцать, её сыну — два года. Её мать сама недавно родила, сидит дома со своим ребёнком. А этот мальчик целыми днями бегает по двору один. На прошлой неделе у него шприц отобрали — нашёл и в рот потянул. Это не наркоманский шприц был, просто какой-то, даже без иголки. Но ведь мог быть и с иголкой.

Не-депутат внимательно на меня смотрел и, кажется, даже слушал.

— И что, с матерью ему лучше, чем было бы в приёмной семье? То есть, я хочу сказать, что нельзя ведь так обобщать. Вы понимаете? — спросила я не-депутата. Тот кивнул. Психолог, а такой славный. Ему бы в школу идти работать.

Вячеслав Михайлович устал подавать знаки и от отчаяния закрыл лицо руками, принимая позу «я в домике, я не знаю эту девушку». Надо бы уходить, а то ведь заставит остаться после уроков и будет читать мораль. А так, может, и забудет. Если до следующей недели на глаза не попадаться.

Я встала и ушла. Пойду Леське позвоню.

В школьном коридоре было тихо и совершенно пусто. Люблю здесь ходить, когда никого нет. Но всё же надо уйти подальше, чтобы не расстраивать завуча.

В туалете под табличкой «Не курить» стояли две девчонки и курили.

— Курение — смерть, — сообщила я им, подражая нравоучительному комаровскому тону.

Девчонки захихикали и стали курить в окно.

Леся не брала трубку. Спит. Опять, наверное, полночи общалась со своим принцем Эдвардом Девяносто Третьим.

Она пришла только к третьему уроку, с лицом, ещё более счастливым, чем у депутата и не-депутата вместе взятых.

«Сказал, что я красивая!!! ПРЕДЛОЖИЛ ВСТРЕТИТЬСЯ!!!!!» — сообщила она мне в записке, окружив сообщение гирляндой из сердечек и даже забыв приписать своё обычное «Целую, Леся». Пишу внизу «А он как выглядит?», передаю листок обратно.

Обычно мы сидим вместе, но только не на литературе. Тут приходится сидеть так, как рассадили, потому что русичка Марина Львовна — наш классный руководитель и строго за этим следит.

Моё законное место — рядом с парнем по имени Ярик, местным альфа-самцом. (Ничего особенного. Но Леське одно время нравился). Я должна быть на седьмом небе от счастья, почти вся женская часть класса мечтает сидеть там, где Ярослав. Вот так несправедливо судьба распределяет свои блага. Лично мне абсолютно безразлично, кто сидит слева — Ярик, Комарова или чучело гориллы.

Я назвала его «альфа-самцом», но, наверно, это не совсем правильно. Если есть альфа, то должны быть и беты, и гаммы, и дельты — и так до омег. В общем, весь греческий алфавит. Но в нашем классе не так, как в американских фильмах о школе, где ученики делятся только на «крутых» и «ботаников». Скажем, у нас есть Неля, она и отличница, и популярная. А есть и те, кто не-ботаник и непопулярный, как таких классифицировать? Живи я в мире, где всё бы строилось по законам школьных комедий, было бы гораздо проще. Только что-то подсказывает мне, что я попала бы в самый конец школьного алфавита.

Ярик старательно тянул шею — хотел узнать тему нашего разговора.

— Мы говорим о тебе, — доверительным шёпотом поведала я ему. — Спорим. Леся говорит, что ты прекрасен, как Гефест, а я — что ты подобен Пану.

Помня с начальной школы, что Гефест и Пан — боги древнегреческого пантеона, Ярик расплылся в самодовольной улыбке. Понимал ведь, что вру, но комплимент был явно приятен. О том, что один из богов был хромой и некрасивый, а другой — козлоногий, он, видимо, забыл. Трололо.

Знание письма Татьяны, к счастью, решили проверить на следующем уроке. Сейчас Марина Львовна рассказывала биографию… Кого-то. Какого-то писателя, если уж быть совсем точной. Я просто не слышала, когда тему записывали, а доску мне не видно.

Не понимаю, для чего изучать биографии. Вот нравится тебе какая-нибудь книжка, думаешь: «Отличный человек, должно быть, этот писатель!». Находишь биографию, и что? Пил не просыхая, изменял жене и оставил на стороне пятьсот детей. Гении ведь тоже бывают подлецами.

Тут пришёл ответ: «Не знаю, он сказал, что увижу при встрече. Как думаешь, может, это кто-то знакомый?»

Быстро нацарапала: «Определённо, это Стас. На встречу придёт с мамой». И пририсовала внизу картинку, как это будет выглядеть: несчастный Стасик с тремя увядшими гвоздичками робко выглядывает из-за спины своей суровой мамаши.

В мою сторону направилась русичка, и записку пришлось поспешно прятать.

Время тянулось медленно.

Медленно.

Мед-лен-но.

Часы, должно быть, сломались. Секундная стрелка лениво ползла по циферблату и совершает полный оборот лишь тогда, когда на самом деле проходит минут десять.

Я уверена, что за стенами школы скрыта альтернативная реальность, где другие понятия о времени. Унылое дерево за окном — не более чем картинка. Там, в настоящем мире, заходит и вновь поднимается солнце, узкий серп месяца полнеет и становится луной, сменяются времена года. К концу дня я выйду отсюда старухой и тоже усядусь пировать во дворе, и буду пить, тщательно пережёвывая скудную закуску лишённым зубов ртом. А потом начну вдруг рисовать белые точки на тазах, сотнями штампуя мухоморы из пней… Грибы размножаются с помощью спор, а мухоморы из пней — с помощью старух.

Когда, наконец, прозвенел звонок с последнего урока и в последний раз раздалось привычное «Куда побежали? Звонок для учителя!», я даже не поверила.

Впрочем, лучше бы было ещё восемь уроков, чем то, что произошло потом.

А произошло вот что.

Выхожу с Леськой из школы. Она подробно пересказывает вчерашний разговор со своей девяносто третьей любовью всей жизни. Даже в аську специально зашла, чтобы открыть историю сообщений и читать мне вслух.

И тут слышу:

— Ми-и-ила-а!

Разворачиваюсь и иду обратно в школу.

— Да что ты делаешь! — шипит Леська, повисая на моей руке. — Иди к нему.

— Не хочу, — отвечаю, прибавляя шаг. Двери школы уже близко. Спасительные двери. Школа-школа, родная, любимая, открой же свои двери, прими заблудшую ученицу!..

— Придётся. Он не уйдёт.

Что не уйдёт — это я и сама прекрасно понимала. Он упрямый. Я в него такая упрямая. Вообще, все не слишком положительные черты характера у меня от него. И внешность. Хотела бы я походить на маму, она красавица. Так ведь нет, всё от него! Глаза, нос. Даже ямочки на щеках. Как начнёшь улыбаться — появляются эти проклятые ямочки. Глубокие такие, хоть ценности в них прячь. Я улыбнулась краем рта и потыкала себя в щёку. Палец провалился внутрь. Да-а.

Обернулась. Стоит, прислонившись к школьной ограде и смущённо улыбается, и ямочки такие же. Женщины с ума по ним сходят. Он вообще нравится женщинам. Маме тоже когда-то понравился.

Сейчас около него крутится наша русичка и кокетливо поправляет причёску — наверное, сделал ей комплимент.

Разговаривают. Один делает вид, что интересуется моей учёбой, а другая притворяется, что довольна мной как ученицей. Это так здорово — слышать то, что ты хочешь услышать. Когда распрощаются, будут довольны друг другом.

— Иди, — толкает меня в бок Леся. — Позвони потом.

И я пошла.

Площадка около школы вымощена плиткой в виде ромбиков, зеленовато-серых. Иду и считаю ромбики. Раз, два, три… Если число будет чётное, то он сейчас уйдёт. Восемь, девять… Пожалуйста, пусть будет чётное…

— До свидания! — говорит он Марине Львовне. — Ну чего ты так медленно идёшь? — обращается уже ко мне и быстро шагает навстречу.

Продолжаю считать плитки. Двенадцать, тринадцать…

Поднимаю голову и вижу глаза — такие же серые, как мои.

— Привет, пап.

* * *

У Леськи на стене в гостиной висит фото родителей. Они там ещё жених и невеста, счастливые такие. Всё как положено, у невесты белое платье и фата, а жених с идиотской розочкой в петлице. (Если мне когда-нибудь придётся выходить замуж, ни за что не наряжусь в белое и не нацеплю на голову какую-то занавеску — но лесиной маме это даже шло).

У моих родителей нет такой фотографии. Никаких свадебных фотографий у них нет. Когда была маленькая и спрашивала, почему, мне отвечали: «Да фотоаппарата не было». Я верила. Тогда много у кого не было фотика, «лихие девяностые» и все такое. Это ж не сейчас, когда у каждого ребенка зеркалка, и каждый второй — фотограф (или дизайнер, или модель, или художник… Последнее меня особенно печалит). С ума сойти, да я же родилась в прошлом веке. Дитя двадцатого столетия.

Так вот. А пару лет назад случайно наткнулась на свидетельство о браке. Родители поженились спустя семь лет после моего рождения. Я хорошо помню себя в том возрасте и могу с полной уверенностью заявить: никакой свадьбы не было.

Понимаете? Не было у них свадьбы, не было белых розочек и занавесок на голове, они просто сходили и расписались. Не потому что не хотели тратиться, нет, дело в другом. До мамы у него была другая женщина, и он семь лет с ней никак не мог развестись. А потом развёлся. А ещё через семь лет развёлся и с мамой. Забавная закономерность. Интересно, он и новую свою жену бросит через семь лет?

Где-то читала (не знаю, правда или нет), что каждые семь лет клетки человеческого организма обновляются. Когда обновляются клетки моего отца, он заводит новую семью. Новые клетки, новая жена, новые дети. Все логично.

С той женщиной, которая до мамы, у него не было детей. А с этой новой — есть. Им уже скоро год. Близнецы. Мальчик и девочка. Я должна их считать своими родственниками, это называется «сводные единокровные брат и сестра». Единокровные. Одна кровь.

— Чего молчишь? — всё так же улыбаясь, заговорил отец. — Я тебе вчера звонил, но не смог дозвониться. Ты сменила номер?

— Полгода назад.

На нём красный джемпер. Красный. Когда отец жил с нами, то не носил ничего красного. «Думает, что яркие краски делают его моложе» — догадалась я. Нужно же соответствовать статусу молодого отца.

Красный цвет ему ужасно не идёт, и без того светлая кожа кажется мертвенно-зелёной.

Единокровные, едино, едино. Единороги. Единороги что-то так популярны стали. Жаль, мне они нравились. А теперь — мейнстрим.

Попросил мой новый номер. Я продиктовала цифры, а отец занёс их в память телефона. Звонить он не будет, мы оба это знали.

— Ты ведь так и не видела братика и сестрёнку. Я же сказал тебе, приходи когда захочешь! Смотри, вон они уже как выросли.

Протянул мне мобильный. Прямо с заставки на меня смотрели два упитанных младенца. Интересно, мое фото он когда-нибудь на заставку ставил? Наверное, нет. Я взрослая. Наличие взрослой дочери заставляет его чувствовать себя стариком, тут даже сотня красных джемперов не поможет.

— Это Лика, а слева — Эдик, — пояснил он на тот случай, если я вдруг не поняла, что в розовое одет младенец женского пола, а в голубое — мужского.

Забыла сказать, они назвали детей Анжелика и Эдуард. Я чуть не упала, когда услышала. Леське, правда, понравилось, потому что Эдуард — это почти что Эдвард. Она только сокрушалась, что девочку зовут не Белла. Что ж так.

— Хотела узнать, а почему вы назвали её Анжеликой? — спросила я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Катино любимое имя. Она обожает фильмы про Анжелику — ну, эту, которая «маркиза ангелов».

— М-м.

— И книжки про неё тоже любит, — поспешно добавил он, чтобы дать мне понять: его жена и читать умеет. Вот это да! Ай да жена, ай да умница.

Странно, что сына не назвали Жоффрей де Пейрак. Было бы классно, Жоффрей де Пейрак Антонов. Хотя имя, наверное, в этом случае писалось бы слитно — Жоффрейдепейрак. О, так ещё лучше.

Я невольно улыбнулась. Отец решил, что меня умилила фотография детенышей и тут же предложил:

— Хочешь прямо сейчас на них посмотреть?

— Нет, мне уроки надо делать, — поспешно отказалась я, не в силах придумать более правдоподобный предлог для отказа. — Зачем ты пришёл?

Отец удивлённо на меня посмотрел.

— Как «зачем»? Я соскучился. Думал, встречу тебя после школы, куда-нибудь сходим, поболтаем. Куда хочешь пойти?

Будто мы не виделись всего пару дней.

Мне хотелось чем-нибудь его огорошить. Может, соврать, что я беременна? Что мы перебиваемся с хлеба на воду? Что я решила сменить пол?

Я посмотрела в его спокойное лицо и поняла, что ему будет все равно, что бы я ни сказала.

— Пап, у тебя новая семья и новые дети. Уделяй им побольше внимания, ладно? А то вырастут закомплексованными мизантропами. Я пойду домой. Мне уроки надо делать, — повторила я, как за спасательный круг цепляясь за эту ничтожную причину.

На полпути я обернулась.

Нет, мне вовсе не хотелось, чтобы он бросился за мной или хотя бы стоял и смотрел вслед.

Я не ждала, что он попросит прощения за то, что я так редко его видела в детстве, что слышала все их с мамой ссоры (хотя ругались они громким шёпотом). За то, что бросил нас с мамой.

Ни капельки не хотелось. Абсолютно. Совсем не ждала.

Я вру. Ждала. Но, когда обернулась, то не увидела даже отцовской спины.

От ворот школы отъезжал его ярко-красный, в тон новому джемперу, автомобиль.

* * *

Так уж выходит, что я почти всегда пропускаю обед: или просто забываю, или специально — мне не нравится есть в одиночестве. Чтобы мама не волновалась, говорю ей, что обедаю в школе. А вот ужин не пропускаю никогда. Мама приходит с работы, и мы едим вместе. Я не так уж часто её вижу, так что ужин — одна из немногих возможностей поговорить.

— Что нового? — спросила мама.

На кухне чудесно. Правда, одна лампочка в люстре перегорела, но из-за этого с потолка льётся такой мягкий приглушённый свет. Вкусно пахнет едой и свежезаваренным чаем.

— У Леськи виртуальный роман. На обществознание приходил психолог и спасал наши души. Получила тройку по алгебре. Отец встретил меня после школы. Положишь ещё курицы? — быстро выпалила я, почти скороговоркой произнеся фразу про отца. Я не хотела этого говорить, но начала и как-то не смогла остановиться. Глупо надеяться, что вопрос про курицу спасёт положение, она всё равно услышала, что я сказала об отце. Мало того, что ежедневно напоминаю о нём одним своим внешним видом, так ещё и сейчас… Ненавижу свой болтливый язык.

Мама забрала у меня тарелку и подошла к плите.

— Что ему нужно?

Я сделала вид, что не поняла вопрос. Зачем вообще сказала про отца? Когда про него говорю, у мамы портится настроение и лицо становится такое жалкое, будто её ударили. Сейчас она стоит ко мне спиной, но я знаю, что у неё именно такое выражение лица. Она расстроилась, и виновата в этом я.

— Психологу? Понятия не имею. Может, исследование какое проводит. Слышала, тут в Америке такое занятное исследование проводили. Взяли, значит, триста человек, и…

— Не психологу. Отцу твоему.

— Да ничего, — отмахнулась я. — Пообщаться хотел. И чтобы я увиделась с… С его детьми.

Мама натянуто улыбнулась.

— С Анжеликой и Эдуардом?

— Ага. Да ну его, мам, правда? Это старческий маразм уже. Ходит по городу, собирает своих старых детей… Испугался, знать, что новые не успеют вырасти к тому времени, когда ему стакан воды нужно будет подать. Ну его, да? Давай есть. А хочешь… — Я лихорадочно соображала, что бы такое предложить. — А хочешь, я покажу тебе мою тройку по алгебре?

На мамину тарелку упала капля воды, росинкой заблестев на куриной грудке. Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что это не вода.

Я подошла к маме и крепко её обняла.

Глава 3

За окном лил дождь. Осенью всегда дождь. Особенно в моём районе. Так уж получается, что здесь он идёт даже тогда, когда в центре солнечно — наверное, над нами нависла какая-то вечная туча, прогнать которую не под силу даже очень сильному ветру.

Пятиэтажки намокли и стали того особенного оттенка серого, который пару веков назад называли «цветом паука, замышляющего преступление». В девятнадцатом веке было много забавных названий цветов и оттенков. «Цвет бедра испуганной нимфы», например. Но это уже, конечно, розовый.

Мой отец, кстати, не отличает розовый от вишнёвого, кораллового или даже бордового, объединяя все эти цвета одним термином — «такой красненький». Так что я, всё-таки, не в него.

И хорошо.

Ничем не хочу быть на него похожа.

Отцу при разводе каким-то непостижимым образом досталась и дача, и машина. Квартиру, правда, поделили пополам. Но ведь и машина с дачей — это «совместно нажитое имущество», почему их не поделили? Я не разбираюсь во всех этих юридических тонкостях. Предлагала маме подать на него в суд, а она говорит, что не хочет лишний раз нервничать и что «самое ценное осталось с ней». Это она обо мне.

На самом деле, я — весьма относительная ценность.

Дождь бодро стучал по козырьку, а я рисовала Гекату в колеснице, запряжённой серыми кошками. Кошки мягко ступали по земле, едва касаясь травы подушечками лап. Потом я вспомнила, что кошки были запряжены в колесницу скандинавской Фрейи, а у Гекаты были драконы. Но не переделывать же Гекату в Фрейю! Одна — покровительница колдовства, снов и ночного мрака, другая — богиня любви и красоты. Разумеется, и выглядят они по-разному. Переделывать кошек в драконов было бы тоже глупо. Поэтому я оставила всё как есть, пускай у меня будет Геката с кошками.

Послышался цокающий звук. Нет, неправильно! Кошки Гекаты передвигаются беззвучно, их шагов совсем не слышно во тьме. Вот богиня выезжает на ночную охоту, стрелой проносясь мимо могил и мертвецов. И когда из молочно-серебристого тумана, что стелется у входа в подземный мир… Да о чём это я?! Звук существовал не в моём воображении, он был на самом деле.

За окном пронеслось что-то огромное и мохнатое.

Я живу на втором этаже.

Вот Милочка и сошла с ума. Съехала с катушек. Чок-ну-лась.

Раздались быстрые лёгкие шаги, в комнату вошла мама.

— Мила, ты видела?! — спросила она.

— Ага.

Мы вместе подошли к окну. Цокающий звук становился всё слышнее. Нечто, ещё не видимое глазу, быстро приближалось к нам.

Цок-цок-цок.

Всё ближе, ближе.

Там, за рядом цветочных горшков, за оконным стеклом — до чего ненадежная защита — было что-то.

Сердце учащенно билось. Кровь шумела в ушах, будто к ним морскую раковину приложили.

Прислушиваясь к звукам, я забыла дышать.

Тук-тук-тук. Цок-цок-цок.

Раздавалось грозное, тяжелое сопение зверя.

Совсем рядом. Совсем. Рядом.

— Р-р-р… Гав-гав! — облаяла нас большая мохнатая собака, фыркнула и зацокала обратно.

— Тася! Тайсон! Ко мне! — позвал мужской голос.

Картина за окном становилась ещё более абсурдной: за окном показался не очень трезвый мужчина — один из наших соседей — и принялся ловить Тасю.

— Здрасти, — сказал он нам.

— Здравствуйте, — поздоровалась в ответ мама, отошла от окна и села на кровать. — Это сумасшедший дом… Я даю тебе слово, как только появится возможность, мы переедем из этого дома, из этого района. Слышишь, Мил? Переедем.

Тем временем сосед опять прошёл мимо нашего окна, таща за ошейник промокшего пса.

— Нагулялся — и домой, — пояснил он мне.

Всё понятно.

Пару недель назад наш сосед завёл собаку (зачем ему в квартире огромный сторожевой пёс — остаётся загадкой). Сегодня, из-за плохой погоды, ему не захотелось выгуливать питомца — и тогда соседушка проявил чудеса изобретательности.

На первом этаже нашего дома находится магазин, крыша которого образует небольшой козырёк прямо под окнами второго этажа. Сосед просто открыл окно и выпустил Тасю погулять по козырьку.

Мир, существовавший в моём воображении, казался мне куда логичнее этого. Это печально.

По причине депрессии, вызванной несовершенством этого мира, в школу я решила не ходить.

* * *

В нашем районе так много чаек. Но это не те птицы, что реют над морской пучиной, стремительно выхватывая рыбу из непроглядной толщи воды. Нет. Эти какие-то… Опустившиеся, что ли. Белые, наглые, они подлетают к мусорным бакам и отнимают еду у ворон. А иногда, как бездомные кошки, просто копаются в мусоре.

Район и называется «Чайка», но с птицами это не связано. Просто рядом площадь имени Валентины Терешковой, «Чайка» — её позывной. Ещё недалеко — площадь Гагарина… Что за райончик. Просто космос.

Сейчас птицы что-то совсем раскричались, так что при желании можно было представить себя на берегу моря. Впрочем, море мне не слишком нравится, хоть от него и принято приходить в восторг. Просто большое скопление воды.

Мы ездили на юг раз пять, с мамой и отцом. Где-то на антресолях хранится альбом с особыми, «морскими» фотографиями. На одной из них я даже улыбаюсь — это когда не знала, что меня снимают. Честно говоря, перед камерой я чувствую себя просто ужасно, потому и получаюсь соответствующе. Сейчас-то понятно, почему, а вот в детстве я была очень даже симпатичная. А ещё я была патологической лгуньей: рисовать не умела, а придумывать уже хотелось, вот я и сочиняла какие-то безумные истории — к примеру, о том, что в шкафу живёт привидение, мы с ним друзья, я кормлю его пылью и огурцами. Отец приходил в ужас от моей фантазии, говорил, что надо показать меня детскому психологу — и ничего не делал. Мама называла меня выдумщицей, покупала разноцветные карандаши, фломастеры и краски, и постепенно я прекратила пугать народ бредовыми рассказами и начала рисовать всё, что приходило в голову.

Ещё я таскала в дом червей, пауков, гусениц и прочих насекомых, так что отец хватался за сердце (и ничего не делал), а мама отвела в квартире место для живого (впоследствии — не очень живого, век насекомых, как известно, недолог) уголка и прочила мне славу Джеральда Даррелла — как оказалось, напрасно: интерес к живой природе иссяк одновременно со смертью последнего из моих питомцев. Не знаю, чем меня так прельщали все эти насекомые — должно быть, тем, что они никому не нравились.

В общем, мама всегда спокойно относилась к моим интересам, а отцу хотелось, чтобы у него была нормальная дочь, но никаких усилий он для этого не прикладывал. Мне кажется, он никогда меня не любил. А этих малышей он любит? Или свою новую жену? Хоть кого-то?

В дверь постучали.

— Заходи, мам.

— Помнишь, что будет пятнадцатого? — поинтересовалась мама.

Так… О нет. Должно быть, я забыла о каком-нибудь юбилее стодесятиюродной тётушки. Придётся идти её поздравлять. Я, конечно, могу отказаться, и мама скажет: «Я тебя не заставляю, конечно, если не хочешь идти — не ходи», но при этом непременно добавит: «А тётя Сима так хотела тебя видеть!» — и тогда я почувствую себя неблагодарной племянницей и соглашусь.

За праздничным столом соберутся дальние родственники, все эти тётушки, дядюшки, бабушки, кузены и кузины. Они будут мне говорить: «Какая же ты худая!» и откармливать, как гусыню в преддверии Рождества.

«Съешь еще этих мягких французских булок, да выпей чаю».

Как только моя тарелка опустеет, они подложат ещё и ещё, потому что не верят, что я уже наелась, как же можно наесться всего одной порцией запечённой свинины, горой картошки, тремя разными салатами и крохотным (килограммовым) кусочком торта со взбитыми сливками?

По крайней мере, в прошлый раз было так. Я запихнула в себя весь набор продуктов, заботливо уложенный на тарелку размером с поднос.

— А доба-а-авки? — коварно улыбаясь, поинтересовалась тётушка.

— Спасибо, я уже сыта! — вежливо отказалась я, довольно громко отказалась, но меня бы не услышали, даже если б я трубила в охотничий рожок или кричала в рупор.

Добавку всё равно положили.

«Съешь ещё немного рыбки! И вот этот салат. И пару бутербродиков с икрой», — хлопотала именинница. От бутербродов с икрой, этого неизменного атрибута праздничного стола, почему-то никогда не удаётся отказаться. Я ненавижу икру, терпеть не могу, когда чувствуешь, как она перекатывается во рту, а потом лопается, растекаясь по языку, оставляя солоноватый привкус. Будто это не икра, а какие-нибудь рыбьи глаза. Отвратительно. Пока я давилась бутербродом, в угоду хозяйке изображая неземное блаженство, вся родня на меня смотрела и ждала, когда же мои руки, плечи и щёки приобретут округлые формы. Когда я съела и добавку, родственники удивились: то ли тому, что я мгновенно не превратилась в пышнотелую кустодиевскую барышню, то ли просто тому, что при внешней субтильности я могу столько съесть.

— Ох ты ж. Не в коня корм, — подивлся двоюродный дед и вынес приговор:

— Тощая!

— А у неё, наверно, глисты, — проснулась одна из самых дальних и самых старых родственниц, с начала застолья не проронившая ни слова и смирно дремавшая над своей тарелкой с холодцом. Я даже не знаю, кем она мне приходится. Возможно, это и не родственница вовсе, а подруга одной из моих бабушек. На любом семейном празднике всегда найдётся чья-нибудь подруга, которую никто не знает.

Затронутая тема кишечных паразитов показалась мне не слишком подходящей для праздничного стола. Видимо, окружающие подумали также. Но бабушка то ли была немного туга на ухо, то ли уж слишком хотела поделиться своим жизненным опытом… В любом случае, она не умолкала.

— Точно. Он это, глист, — задумчиво говорила она, игнорируя настойчивые предложения попробовать какое-нибудь блюдо. — Бычий цепень или свиной. Ты вот что, ты побольше тыквенных семечек ешь. Помниться, году в семьдесят шестом…

Но что было в далёком семьдесят шестом (когда это вообще было?! Так странно думать, что мир существовал до моего рождения), я так и не узнала, потому что имениннице, наконец, удалось заинтересовать бабушку куриными котлетками, и её рот перестал быть свободным для разговора.

Родственники вообще любят пообщаться.

Тема разговора неизменна: воспоминания. Кто-нибудь из тётушек непременно вспомнит, какой милашкой я была в детстве и как трогательно пела песенку про паучка-паучка-тоненькие ножки. И как я однажды надела голубенькое платьице и хотела в нём сбежать в Австралию. Потом выяснится, что платьице надевала вовсе не я, а троюродный брат Петечка, и за столом повиснет неловкая пауза. Эпизод с переодеванием давно бы забыли, не откажись Петечка учиться на экономиста в пользу чудесной профессии дизайнера одежды. Теперь именно в голубом платьице родня видит корень зла. Если оно сохранилось, то его непременно нашли и предали ритуальному сожжению.

Ещё бывают вопросы. Их всего три: «В каком ты уже классе?», «Жених-то есть?», «А почему нет?». Впрочем, на второй вопрос лучше отвечать положительно, потому что пятиюродная сестрица Ася с врождённым инстинктом свахи непременно начнёт: «Милочка, ну ты же такая красивая девочка, особенно если перестанешь так ужасно красить глаза. Я знаю одного мальчика…» — и пошло-поехало работать брачное агенство.

Да, ещё придётся одеваться в приличную и желательно цветную одежду, чтобы родственники в качестве бонуса не задавали вопрос номер четыре: «А что, чёрный сейчас в моде?».

Пятнадцатое, пятнадцатое… Что же будет? Середина месяца. Но вряд ли мама это имела ввиду.

— Нет, не помню, — честно призналась я после долгих размышлений.

— Я же тебе несколько раз говорила! — вздохнула мама.

Напрягаю память, дословно воспроизвожу все наши разговоры за последние несколько дней… А! Точно! Командировка!

— У тебя командировка! — завопила я, радуясь, что моя память не так уж и безнадёжна.

— Верно, — оживилась мама. — И сколько дней меня не будет?

— Четыре.

— Где еда?

— В холодильнике. Как съем всё, что можно разогреть, достать полуфабрикаты из морозилки, — бодро отчеканила я.

Мама сказала: «Молодец», но всё равно смотрела на меня с некоторым беспокойством. Это неудивительно, я не очень-то хорошо разбираюсь в бытовых вопросах. Но мне же не пять лет.

— Всё нормально будет, — подбодрила я её. Надеюсь, мой голос звучал убедительно. Всё ведь правда будет нормально. Десятилетние дети остаются одни — и ничего такого не происходит, что же может случиться со взрослой девушкой?!

* * *

Я смотрю на устроенный мною погром и понимаю, что случиться может всякое.

Всё началось с того, что я открыла холодильник. Миллионы людей во всём мире открывают миллионы холодильников — и не знают, какую опасность таит это невинное, казалось бы, действие. Дверцей холодильника можно случайно прижать руку, ногу или голову; она может отвалиться и повредить вам пальцы ног. Она… Но ничего не произошло, я просто открыла дверцу.

На одной из полок лежал какой-то пакет. Я осторожно достала его и ткнула пальцем. Мясо. Красное, холодное и в пакете. Наверное, мама забыла его убрать в морозильную камеру.

Первой мыслью было заморозить мясо и жить дальше, но потом я подумала вот что.

Когда-то давно людям, достигшим определённого возраста, нужно было пройти обряд инициации, после которого они признавались взрослыми. Для этого полагалось совершить что-нибудь героическое, скажем, принести драконье сердце или священный Грааль (хотя с Граалем я, пожалуй, переборщила, его же вроде так никто и не нашёл).

В двадцать первом веке стало по-другому. Получаешь паспорт — почти что взрослый, исполняется восемнадцать лет — всё, взрослый окончательно. Не надо ни убивать драконов, ни приносить магические артефакты. Никаких усилий. И никакой романтики.

Сейчас передо мной, абсолютно неприспособленной к реальной жизни, открывалась заманчивая перспектива пройти обряд инициации. Я научусь готовить. Я пожарю это мясо!

Сказать-то это просто.

Посмотрев на пакет, я почувствовала, что пыл немного поугас.

Натянув на руки резиновые перчатки, достала мясо.

— Ничего страшного, — подбодрила я себя. — Это просто плоть свиньи. Или коровы. Умерщвлённой коровы. Призрак которой бродит по миру, чтобы отомстить мяснику, а в полнолуние…

Не думать о призраках!

— Сконцентрируйся на мясе, оно реально. Неси его в мойку, — приказала я себе.

Ох, какое же оно мерзкое: тёмно-красное, с белыми прожилками. Мышечная масса. Как же я понимаю вегетарианцев.

Донесла. Надо б его помыть, может, не таким противным станет.

Оглядев кухню, я заметила, что от холодильника к кухне тянется цепочка кровавых капель, натёкших с пакета. Вытерев кровищу с пола, вернулась к мясу.

Оно всё так же лежало в мойке. Разумеется. Куда оно денется.

Может, денется куда, а?

Я вышла из кухни, прошлась по квартире, посмотрела в окно, вернулась на кухню.

Честное слово, лучше бы отправилась за священным Граалем.

После помывки мясо симпатичнее не стало. Я положила его на разделочную доску и принялась делить на части. Это оказалось не так-то просто, но я его всё же разрезала — точнее, распилила, нож попался тупой. Что ж. Было у меня одно большое мясо — стало много маленьких мяс. Что дальше-то? Понятно, что — жарить. Проще простого: берём сковородку, наливаем растительное масло и ждём, пока оно подогреется. Готовить — это не так уж и сложно!

Раз я уже научилась, то надо приготовить что-нибудь более изысканное. Забила в поисковике: «Блюда из мяса». Азу, рагу, бефстроганов… Более трёх с половиной миллионов результатов. Как много-то… Ну ладно, ладно, просто пожарю. Только, раз уж зашла в Интернет, то проверю почту. И заодно уж и в аську зайду. И проверю новости vkontakte. Я быстро.

Тут мой взгляд упал на нижний правый угол монитора. Что?! Надо срочно возвращаться на кухню, масло уже минут десять греется!

«Наверное, уже очень хорошо прогрелось», — подумала я и осторожно положила на сковородку один из кусков. И тут произошло что-то странное. Кусок мяса, попав в раскалённое масло, воспламенился. Пока я размышляла, почему так получилось, пламя поднялось уже почти до кухонной вытяжки. Перспектива погибнуть в огне не казалась радужной, поэтому я набрала воды в кружку и вылила на сковороду. Пожар предотвращён.

Второй кусок не воспламенился, а весело зашкворчал, разбрызгивая во все стороны горячее масло. При любой попытке подойти ближе капли жира попадали на одежду и кожу.

Тогда я взяла крышку от кастрюли и, защищаясь ей как щитом, перешла в наступление. Кое-как перевернув мясо, отбежала на безопасное расстояние.

Как называется это блюдо, когда мясо просто пожарено? Отбивная? Тогда стоило его отбить. Посолить, кстати, тоже бы не мешало… И приготовить гарнир.

Пошарив под мойкой, я наткнулась на ящик с картошкой, но первая же извлечённая оттуда картофелина оказалась покрыта щупальцами, как лавкрафтовский Ктулху. Мрак. Осторожно положив мутировавший овощ на место, я подумала, что и без гарнира будет неплохо… Да какая разница! Я приготовила обед! Повелительница сковородок, королева ножа и вилки — я, Мила Антонова, прошла обряд инициации!

Ощущение было волнующим.

Схватив со стола мобильный телефон, набрала мамин номер. Пусть знает, какая у неё взрослая самостоятельная дочь!

…Только надо бы кухню проветрить. И выкинуть этот уголёк с первой сковородки.

Глава 4

Ориентируясь только на звук и в сотый раз убеждаясь, что не мешало бы сменить поднадоевший рингтон, я носилась по квартире в поисках телефона. Налетела на диван, больно ударилась ногой и, взвыв от боли, побежала дальше. Вот и телефон, ползёт по полке. Упал. Теперь по полу ползёт. Шлёпнувшись на пол рядом с мобильником, нажала на «принять вызов»:

— М-м-м?

Вместо ответа в телефоне раздалось какое-то бульканье.

— Лесь, я ни слова не могу разобрать.

— Ми-и-ил… Я пришла, а там… его нет… и… о-о-о…

— Ты дома? Мне приехать?

— Да-а… — различила я сквозь рыдания. — Только не вешай трубку. Разговаривай со мной.

И я говорила. Говорила, прижимая телефон к плечу и кое-как натягивая пальто. Говорила под обстрелом неодобрительных взглядов в маршрутке. Говорила даже тогда, когда нечего было сказать.

Я рассказывала ей, какого цвета сиденья в маршрутке, что в салоне не играет шансон, вообще никакая музыка не играет (радио, должно быть, сломалось), что я сижу прямо за водителем, справа от меня — дверь, с левой стороны сидит мужчина.

Этот мужчина, кстати, был не самым приятным соседом. Он широко расставил ноги, так что около двух третей меня висело в воздухе, не умещаясь на сиденье. Вдобавок мужчина положил обе руки на поручень, отгораживающий водителя от пассажиров — и, по-видимому, воображал себя едущим на мотоцикле. Изредка он с осознанием превосходства бросал в мою сторону презрительные взгляды. Конечно, у него же был мотоцикл.

— Не молчи, — попросила Леся, когда я всего на секунду умолкла, чтобы перевести дыхание. И я принялась сочинять какую-то дурацкую историю о старинном замке, куда приехала одна девушка, устроившись, как Джен Эйр, гувернанткой. Впрочем, Леське ни о чем не говорило имя Джен Эйр, и я ей сказала, что это как няня Вика из сериала нашего детства, только англичанка и с хорошим воспитанием (Шарлотта Бронте перевернулась бы в гробу, услышав мое описание).

— А хозяин замка был очень странный тип, он никогда не выходил из своей комнаты, — придумывала я на ходу, вызывая недоумённые взгляды сидевших рядом. — Девушка увидела его портрет и полюбила хозяина замка, но картина была настолько старой, что сотни трещинок паутиной рассыпались по прекрасному лицу юноши. Возьмите, пожалуйста, — протянула я водителю деньги за проезд. — Да, за одного. Спасибо. О чём я говорила?

— О портрете.

— Точно.

Мужчина слева неодобрительно косился в мою сторону. Не нравится — езжай на своём воображаемом транспорте. нечего занимать общественный! Отворачиваюсь от него, насколько это возможно, и продолжаю:

— «Должно быть, хозяин замка уже старик», — подумала девушка. И вот однажды ночью, услышав шум в коридоре, она вышла из комнаты. Перед ней стоял хозяин замка, молодой и… И прекрасный, как на портрете.

— Он был вампир? — всхлипнув, спросила Леська.

— Да, вампир. Лунный свет озарил… У торгового центра остановите, пожалуйста!

— Ну вот, теперь мы не узнаем, что там озарил лунный свет, — хмыкнул водитель.

— Бледное лицо юноши, обагрённое каплями крови, — скороговоркой выпалила я и вышла из маршрутки.

— Приходи ещё, сказочница! Я тебя бесплатно повезу! — крикнул водитель мне вслед.

Телефон разрядился. Надо быстрее бежать. Леська всегда очень волнуется, если кто-нибудь задерживается (а сама может приходить позже хоть на полчаса!)

К домофону подошел Кирюша, Лесин восьмилетний брат:

— О, Милка! Заходи.

Быстро поднимаюсь по лестнице. Неужели чуть больше года назад я жила в таком же доме с чистым подъездом? Светло-бежевые, без единой надписи, стены. И цветочки на окнах стоят. Тут я вспомнила о букете лилий и подумала, что цветочки и у нас есть.

На пороге уже встречает Кирюша. Вернее, просто повисает на мне, едва не опрокинув на пол. Он замечательный. Но Леська говорит, что, будь у меня младший брат, я бы поняла, как трудно с ними бывает.

— Я тоже тебе рада, но ты тяжёлый, — говорю, смеясь и отлепляя его от себя. Пока разуваюсь, тащит прямо в коридор свои новые игрушки. Пихает мне в руку какой-то пластмассовый череп без верхней части черепной коробки. Там, где должен быть мозг, подрагивает отвратительная беловатая масса.

— Что за мерзость? — спрашиваю.

— Это моя девушка! — захлёбываясь от восторга, объясняет Кирюша. — Если ей на голову натянуть леськины колготки, получаются косы! Давай покажу.

— Подожди, что это у неё… Внутри?

— Мозг!

— Вижу, что мозг. Из чего он?

— Из омлета!

— Вот как. А родители не против?

— Да нет, я его ещё позавчера туда положил. Мил, нарисуй мне трансформера? Или рыцаря. Я сейчас принесу альбом. У нас в школе одна девочка, Женя Сазонова, сказала, что я ей нравлюсь, а у самой брекеты на зубах, вот такенные! У самой брекеты, а такое говорит. Они блестят. Она нравится Андрюхе Вольскому. У Андрюхи есть свой компьютер, а меня к компу Леська не пускает, говорит, я ей что-нибудь сломаю. Когда я что ломал? Бывало, конечно, но это ни разу не был компьютер. А знаешь, я умею потрясающе отжиматься!

Отодвинув в сторону обувь, показывает, как он здорово это делает, «лучше всех в классе». Я восхищаюсь и не скуплюсь на комплименты. Польщённый Кирюша продолжает рассказывать про свой класс, про то, что неплохо бы завести собаку, но вот у Леськи аллергия — но, может, кто-нибудь захочет обменять собаку на сестру, что он теперь хочет стать не президентом, а врачом, и даже знает, что такое эритроциты и как это пишется. Это пишется так: «и-ри-тро-цы-ты». Или «и-ре-тра-цы-ты». Да какая разница, у врачей всё равно почерк неразборчивый.

— Отстань от Милы! Иди делать уроки, — как можно строже сказала Леся, выходя из комнаты.

— Вот ещё! — возмутился Кирюша.

— Родителям расскажу, и они не возьмут тебя в кино, — пригрозила брату Леся.

— Ну, Олеська… — бормочет тот и уходит в свою комнату вынашивать коварный план мести. Не исключено, что позавчерашний омлет переместится из черепной коробки его девушки под подушку любимой сестры.

«Олеся, Олеся, Оле-е-еся! Так птицы кричат в поднебе-е-есье!» — во всё горло вдруг заорал Кирюша, зная, что сестра терпеть не может песню о кудеснице леса.

Леська потянула меня в свою комнату и закрыла дверь.

Недавно видела серию фотографий, сделанных одной талантливой женщиной. На них были запечатлены комнаты девушек-подростков. Кроме возраста, девчонок ничего не объединяло — разные страны, национальности и уровень достатка родителей. Вот, скажем, комната американки из обеспеченной семьи, а на следующем фото — комната её индийской ровесницы. И хотя одна живёт в огромном особняке, а другая — в какой-то хижине, комнаты не слишком-то и различаются. Стоимость предметов интерьера, разумеется, разная, но набор почти всегда одинаков: много мягких игрушек на кровати или диване, плакаты на стенах, шкаф, зеркало, стол, стул или кресло и лампа.

У меня немного по-другому: ни одного плюшевого зверя (я считаю себя слишком взрослой) и ни одного плаката (их заменяют мои картинки и портрет Эдгара По).

Но у Леськи была именно такая комната.

Войдя, я на секунду зажмурилась — после полумрака коридора слепило глаза от яркого света и обилия красок.

Комната была салатовая, оклеенная безумными мохнатыми обоями, которые собирали пыль и доставляли хозяйке немало хлопот: их приходилось периодически пылесосить. Одна стена, выкрашенная в чёрный, была гладкая. На ней висел плакат с героями «Сумерек», несколько чёрно-белых фотографий и мои рисунки. Мне, разумеется, было приятно, что подруга так ценит моё творчество, но соседство этого сумеречного плаката как-то оскорбляло.

Мягких зверей здесь было столько, что создавалось впечатление, будто находишься в магазине игрушек: со всех сторон глядели котята, кролики, собачки, слоны, бегемоты — и, разумеется, плюшевые медвежата всех цветов и размеров. Огромный медведь сидел в Леськином кресле и делал вид, будто читает глянцевый журнал.

Построив себе гнездо из мягких игрушек, Леська уютно среди них устроилась и принялась рассказывать:

— Мы договорились встретиться сегодня — помнишь, я тебе говорила? — я пришла, а Эдвард — нет. Зашла в аську — его там тоже нет. Vkontakte не зарегистрирован, говорит, что не любит соцсети. С ним что-то случилось! Я даже юбку красную надела, новую, позавчера купила, вон на кресле рядом с медведем лежит… И даже совсем почти не опоздала! А он не пришё-о-ол!

Леся уткнулась лицом в игрушки и зарыдала в голос.

Вечно она драматизирует.

— Успокойся, — говорю, гладя её по выпрямленным ради Девяносто Третьего волосам и разгребая всю эту плюшевую массу, чтобы подругу совсем в неё не засосало. — С ним ничего не случилось, он зайдёт вечером в аську и всё объяснит.

— А вдруг он меня увидел, я ему не понравилась, и он ушёл? Я в жизни такая же, как на фото? — обеспокоенно спросила Леся, поворачиваясь ко мне зарёванным лицом.

— Разумеется, нет. Ты вся красная, с опухшими глазами и размазанной тушью. Эдвард упал бы в обморок, увидев тебя в таком виде.

— Да ну тебя! — сердито проворчала Леська и начала щипаться. Я ткнула её в бок. Мы обе скатились с дивана, с грохотом приземлившись на ковёр в виде шкуры зебры. Те полоски, что должны быть белыми, были насыщенного цвета фуксии. «Зебра-эмо» — называет её Кирюша.

Лесины глаза вдруг округлились.

— Ой, да ты опять без маникюра! — ахнула подруга, мгновенно забыв о своём горе. — Давай-ка я накрашу тебе ногти. Какой лак хочешь?

— Угадай.

Деловито роясь в косметичке, Леся шмыгала носом и снова становилась нормальной — насколько это возможно в её случае.

* * *

Гас скучный день — и было скучно,

Как всё, что только не во сне.

Игорь Северянин, «Маленькая элегия»

Не оставляя надежды на то, что произойдёт хоть что-нибудь, заслуживающее внимания, я брела по школьному коридору.

Не знаю, что именно я собиралась увидеть: гигантскую чёрную дыру на месте кабинета географии (мечты-мечты), портал в иной мир или хотя бы какого-нибудь пришельца. В любом случае, ничего и никого из вышеперечисленного не появлялось, а остальные ученики таращились на меня так, будто пришельцем была я. Скучно. Зря пришла. Интересно, Леська уже в классе? Ей сегодня надо ко второму уроку, потому что первым был иностранный язык, а учительница французского заболела. (Наш класс поделён на три части, кто-то (как я) учит английский, другие (как Леся) — французский, ну и четыре человека занимаются немецким. Этим четырём меньше всего повезло, за несчастные сорок пять минут урока каждого ученика раз по шесть успевают спросить. Придёшь с несделанной домашней работой — даже не надейся на то, что про тебя забудут).

От нечего делать я разглядываю висящие на стенах стенгазеты. Меня тоже пару раз просили помочь с плакатом. Могу ответственно заявить, что ни разу не отказывалась. Они сами, узнав, что именно я собираюсь изобразить, говорили: «Ладно… Не хочется тебя загружать, мы попросим кого-нибудь другого». У меня были отличные идеи, понятия не имею, что им не нравилось. Креативность в гимназии не приветствуется. Стандартный набор плакатов, неизменный с незапамятных времен: кленовые листья с колокольчиком и надписью «Первое сентября», улыбающиеся школьники, знаки дорожного движения… или вот ещё, жуткая картинка сейчас на глаза попалась: гигантская пучеглазая сова куда-то уводит мальчика и девочку. Дети нарисованы ярко-жёлтым — то ли чтобы внушать больший страх, то ли художник просто поленился смешать в разных пропорциях красную, жёлтую, чёрную и белую краску, чтобы добиться телесного цвета. Сова коварно ухмыляется, жёлтые дети улыбаются ей в ответ, цепляясь за гигантские крылья. Мрак. Вы подумали, что это конкурс «Нарисуй чудовище» или выставка иллюстраций к дантовской «Божественной комедии»? Нет, плакат нарисован к юбилею гимназии. Сова — наш символ. (Хипстерам на радость). Все младшеклассники носят специальные совиные значки с надписью «Я горжусь, что учусь в гимназии № 3!», но классу к седьмому перестают (и носить, и гордиться). Хотя наша Комарова до сих пор носит.

Миновав плакат, я пошла дальше по этому бесконечному коридору. Ещё один плакат… стенгазета во Дню учителя, к прошлому Новому году, к позапрошлому Восьмому марта… объявление о наборе в танцевальный кружок… какая-то картинка, распечатанная на принтере. Её с интересом разглядывают пятиклашки.

«Опять объявление», — подумала я и прошла мимо. Ничего интересного всё равно не объявят. Какая-нибудь очередная пьеса театрального кружка, или школьная олимпиада по физике, или спортивные соревнования из серии «Папа, мама, я — спортивная семья».

Через несколько метров снова висела картинка, распечатанная на принтере. Я не вижу, что изображено на ней, но общие очертания кажутся мне смутно знакомыми…

Две картинки — уже закономерность.

Подойдя поближе, я оторопела.

Это была не картинка, а фотка в рамочке из расходящихся лучами полос, вроде мема. Леськина фотография, та самая, с прифотошопленными крылышками, и надпись, большие чёрные буквы: «Думаешь, у тебя нет парня, потому что парни стесняются подойти? Нет, ты просто жирная».

Слово «жирная» было набрано жирным шрифтом и капсом. Вот так: «ЖИРНАЯ».

Я быстро сорвала листок и вернулась к толпе пятиклашек.

— Кыш, — прогнала я их, поспешно отскребая удерживающий фотографию скотч. Малышня бросилась врассыпную. Выбросить бы эти фотки поскорее, пока Леся не увидела. Кто вообще до такого додумался?! Подобная идея могла придти в голову разве что слабоумного или душевнобольного. Чей же слабый, воспалённый болезнью мозг породил её?.. Омлетный мозг…

— Ты их собираешь? — тихо поинтересовался кто-то. Повернув голову, заметила серьёзного пятиклассника с совиным значком на жилетке. Он почему-то не убежал вместе со всеми, и теперь внимательно наблюдал за тем, что я делаю.

— Вроде того.

Я задумалась. Сколько ещё таких листков? Где они расклеены? Увидела ли их Леська?!

— Хочешь, принесу тебе таких? — неожиданно предложил мальчик.

— Их ещё много?

— Полным-полно!

— Давай так, я собираю с верхних этажей, а ты — с нижних. Заплачу тебе за каждый, — пообещала я парнишке.

Он вернулся к концу перемены, сжимая в руке целую стопку бумаги. От денег отказался. В конце концов, застенчиво попросил значок с моей сумки. Отдала ему значок и побежала в класс.

Поздно.

Первое, что я увидела — Леську, берущую в руки что-то формата А4.

— Отдай! — заорала я, отбирая у неё лист.

— Ты чего? — удивилась подруга. — Твой результат у тебя на парте.

А, это наш вчерашний тест по биологии. Я успокоенно выдохнула.

— Просто… Хотела узнать, как ты написала. О, пятёрка! Я горжусь тобой! Быть тебе биологом, — бодро говорю ей.

И тут в класс заходит Настенька Комарова.

— Олеся, почему все стены гимназии увешаны твоими фотками? — тоном учительницы младших классов осведомилась она.

Моё сердце провалилось куда-то в желудок — не в кабинете биологии будет сказано.

— Лесь, пойдём погуляем! Я расскажу тебе очень увлекательную историю! — завопила я, надеясь на то, что из-за шума в классе она не расслышала комаровских слов.

— Погоди немного, мне что-то Настя говорит. Что, Насть?

— Вот, это висело на стене, — сказала Комарова.

С этими словами она продемонстрировала Леськину фотку.

Чуть заметно шевеля губами, Леся прочитала надпись — и застыла на месте. Затем молча покидала в сумку вещи и вышла из класса.

Я рванулась за ней, но дорогу мне преградила откуда-то появившаяся учительница биологии:

— Антонова, Вы куда-то спешите? — осведомилась она, приподняв бровь.

— Елена Владимировна, мне очень нужно выйти, очень.

— Для этого была перемена.

— Но…

— Займите своё место. Впрочем, нет, идите к доске.

Всё равно Леську уже не догнать. Проходя мимо первой парты среднего ряда, я «случайно» задела учебником Настеньку.

— Ты чего? — удивилась та.

— Твой мозг уже до меня кто-то съел! Или он сам атрофировался. Соображаешь, что натворила?!

— А что такого? — хлопала глазами староста. — Не я же их расклеила!

В разговор вмешалась Елена Владимировна:

— Антонова, Вы умеете удивлять. Не успела я задать вопрос, а Вы уже узнаёте ответ у Комаровой!

Я не помню, как отвечала у доски — говорила автоматически, не задумываясь и не расцвечивая сказанное историями из жизни. Елена Владимировна осталась мной довольна. Конечно, ведь обучать роботов куда проще.

На перемене попробовала дозвониться Леське, но та выключила телефон. Зашла с мобильного в аську, глянула vkontakte — нигде её не было. Позвонила на домашний, но наткнулась на автоответчик:

«— Привет, вы позвонили мне, маме, папе или Кирюхе (но это вряд ли!).

— Почему это „вряд ли“? Мам, Леська наглеет!

— Олеся, не обижай брата!

— О-о-ох. В общем, оставьте своё сообщение после того, как услышите „пи-и-и-и-ип“!»

Не дождавшись обещанного «пи-и-и-и-ип», я повесила трубку. Раз уж Леська намеренно отрезала себя от мира, пожалуй, лучше пока её не беспокоить. Разумеется, то, что произошло, очень обидно, но вряд ли она всерьёз из-за этого расстроится. Лесе всё равно, что о ней думают остальные. По крайней мере, она всегда так говорила. Соображая, что делать дальше, я измеряла шагами класс.

— Мил…

— Чего тебе, Комарова? Я тебя уже прокляла, — успокоила я Настюшу, продолжая ходить по классу.

— Мил, я знаю, кто это сделал, — затараторила Комарова, пристраиваясь к моим шагам и семеня неподалёку, только каблучки стучали — туп-туп-туп. — Это…

— Мне всё равно. И только попробуй сказать это Лесе. Всё, хватит. Скоро проклятие начнёт действовать. Беги же, скрывайся в лесах.

Сейчас я очень тактично намекнула, что не намерена продолжать разговор, но староста отказывалась это понимать.

— Почему не говорить?

— Потому что ничего хорошего из этого не выйдет, — терпеливо, как ребёнку, объяснила я. — Вдруг она скажет этому человеку всё, что о нём думает, а он в ответ сделает ещё какую-нибудь гадость. И так до выпускного вечера. Отличные будут воспоминания о школе.

— Это Юля и Вика, — переминаясь с ноги на ногу, всё же сказала Комарова. — Я слышала, как они это обсуждали. Сперва они ей писали от имени какого-то парня, а потом сделали вот это.

Юля и Вика, значит. Скорее всего, они провели эту странную акцию просто от скуки. От скуки и от глупости. С Леськой они не ссорились, никаких причин её ненавидеть у них не было — кроме той подсознательной неприязни, возникающей у недалёких людей при виде кого-то, отличающегося от них. Обожающая всё яркое и необычное, Леська, конечно, выделялась…

Знаете, недалеко от моего дома находится сосновая роща, а в ней — санаторий. Гуляя по роще, я увидела такую сцену.

Мальчик подошёл к толпе играющих детей и предложил:

— Давайте играть в догонялки!

— Давай, — согласились ребятишки. — Только ты будешь нас догонять.

— Мы с сестрой будем вас догонять, — поправил мальчик.

— Ладно.

Тогда он подошёл к девочке в инвалидной коляске и со словами: «Ну, Яна, побежали!» — покатил коляску за разбежавшимися детьми. И те специально бежали медленно, чтобы Яна могла до них дотянуться, тронуть за плечо рукой и крикнуть: «Я тебя поймала!».

Представляете?

Я рассказала это не для того, чтобы вызвать слёзы умиления или пафосные мысли вроде «Ах, как нам далеко до этих малышей, давайте же учиться у них!».

Просто так вспомнила и просто так рассказала.

…А Настенька стоит неподалёку и смотрит на меня честными карими глазами, как у щенка лабрадора. Сейчас завиляет хвостиком.

— Хорошая девочка, получишь за ужином дополнительную кость, — пробормотала я.

Правая бровь Комаровой на полсантиметра возвысилась над левой. Эмоция «неоумение» ON.

Ровно через три секунды эмоция «недоумение» перешла в режим OFF, бровь опустилась.

— Ты странная, — заявила Комарова и ушла в класс.

Тоже мне, открыла Америку.

Глава 5

На следующий день Леська не пришла в школу. И на послеследующий — тоже.

В Интернет она не заходила.

Её мама сказала по телефону, что Леся не выходит из своей комнаты и никого не хочет видеть. Ко мне это не могло относиться, я же её лучшая подруга. Подождала ещё денёк и приехала.

— Заходи, — прозвучал в домофоне голос, отдалённо напоминающий лесин, но напрочь лишённый каких-либо эмоций. Так говорят тяжелобольные или столетние старики. Или даже тяжелобольные столетние старики. Леся так не говорит.

Сегодня я впервые увидела её без косметики. Леська всегда красится. Даже в пятом классе, когда мы только познакомились, не было ни дня, когда она не приходила с накрашенными ресницами. Не помню, чтобы подруга была без макияжа и тогда, когда я оставалась у неё ночевать — не смывает она его, что ли?

Но сейчас на её лице не было даже ни капли тонального крема. Ни грамма туши на ресницах. Ни-че-го.

Я посмотрела на её руки. Розоватые полоски ногтей — обгрызенных ногтей! — хранили следы красного лака, почти совсем облезшего.

Значит, всё-таки переживает. Сильно переживает.

Прошли в её комнату. Одетая в какой-то спортивный костюм мышиного цвета, Леся казалась тенью на фоне салатовых стен.

— Ты бы приходила в школу, — неуверенно начала я. Что нужно говорить в таких ситуациях??? — Там сегодня… — Ну почему именно сегодня ничего не произошло?! Надо сменить тему. — А хочешь, пойдём в кино? Какой-то интересный фильм сейчас идёт. Не помню название, но точно что-то про вампиров. Пойдём?

— «Кровь и любовь в крови любви» там идет. Я тебя уже звала на него на прошлой неделе, а ты сказала, что ни за что не пойдешь на такой бред. Ты не любишь фильмы про вампиров, — бесцветным голосом отозвалась Леся, колупая ногтем ноготь.

— Ну что ты… Я люблю, просто… Просто я это скрывала, — совсем уж глупо соврала я.

— Не ври, не любишь.

— Ладно, не люблю, — сдалась я. — Лесь, я не знаю, что бы такое сказать или сделать, чтобы ты снова стала нормальной!

— Я ненормальная, — покачала головой она, а потом тихо прибавила, всхлипывая:

— И… и толстая. Жирная. Я вступила vkontakte в группу «Жирный». Потому что это про меня. Жирный, жирный… как поезд пассажирный…

— Совсем не жирная! — горячо заверила я.

Леся, конечно, носит одежду на пару размеров больше, чем я, но я бы ни за что не назвала её толстой. Впрочем, у меня бы язык не повернулся такое сказать, даже будь это правдой.

— Нет, смотри, — Леська оттянула кожу на животе и принялась уверять, что это жир.

— Гляди, у меня такой же жир, — оттянула я кожу у себя.

— Нет. И ключицы выступают сильно. Ты худая. И похожа на вампира. У тебя это просто кожа.

— И у тебя кожа! — говорю, игнорируя сомнительный комплимент.

Леся грустно покачала головой.

— Нет. Там, на листке, было написано: «жирная». Я и есть жирная. Жирная корова. Только… — Леся покосилась на свою грудь. — Только без вымени.

Эта фраза была произнесена таким замогильным голосом, что я не выдержала и засмеялась. Вслед за мной развеселилась и Леська.

— Значит, не толстая? — недоверчиво спросила она.

— Нет!

— А я худеть начала. Диета и всё такое… Пойдём, выльем этот ужасный суп.

— Какой суп?

— Сельдереевый. От него худеют, так написано на одном форуме. Я сразу пять литров сварила.

Еле дотащив огромную, неизвестно откуда появившуюся у Леськи дома кастрюлю, мы вылили в унитаз отвратительное зелёное нечто, в котором болтались звёздочки морковки и какие-то палки.

— Ты это ела, — уточнила я. На еду было мало похоже.

— Нет, на себя намазывала! Разумеется, ела. Гадость та ещё. Зря вылили, ты б попробовала.

Жижа в унитазе подозрительно булькнула.

Я забеспокоилась:

— Чего это он?

— Кажется, даже сантехника давится моим супчиком, — хмыкнула Леся. — Давай откроем ресторан? Ты будешь готовить мясо, я — суп из сельдерея…

— Ага. Спецпредложение «Последний ужин».

Мы склонились над унитазом. В зелёной жиже отразились наши озадаченные лица.

— Он засорился, — подумав, сообщила Леська. Её аналитическим способностям можно позавидовать.

— Верно подмечено. А то я б голову ломала, — язвительно отозвалась я.

— О! Гляди, как мы отражаемся в супе, — сделала новое открытие Леська. — Сейчас сбегаю за фотиком. Это очень концептуально! На аватарку поставлю.

Гадкий супчик снова булькнул. Палки, плавающие на поверхности, закружились в лихой пляске. Да-а, аппетитно. Может, и правда сделать фото? И опубликовать его на форуме, где этот суп советуют.

— А что, если он сейчас побулькает, а потом устремится вверх подобно гейзеру? — предположила я.

— Возможно… Но у нас же есть вантуз! — воскликнула Леся, нырнула под ванну и извлекла эту странную конструкцию с деревянной ручкой и резиновой нашлёпкой на конце.

— И как им пользоваться?

— Не знаю. Я думала, ты знаешь. Надо погуглить. А, ладно! Попробуем так…

Леся воинственно взмахнула вантузом, погрузила его в суп и помешала по часовой стрелке.

— Я мешаю ва-а-арево, я мешаю зелье! — напевала она. — Я буду им травить Юлю и Вику.

Услышав эти имена, я оторопела.

— Так ты знаешь. Комарова сказала?

— Не, Стас.

— И… Что думаешь делать?

— Да ничего. Ты представь, мы с Эдвардом ведь каждый день общались. То есть каждый день то Юля, то Вика тратили на меня по несколько часов. С ума сойти, до какой степени им заняться нечем? Даже странно на таких обижаться. К тому же чего плохого, пропиарили меня на всю школу. Я вернусь знаменитостью. О, слушай, что-то суп не уходит.

— Дай я попробую. Надо не мешать, а надавливать. По крайней мере, в рекламе делали так.

Реклама врёт. Суп не исчезал, а только разбрызгивался.

— Ну и оставь его, я сейчас папе позвоню, — махнула рукой Леська. — Пойдём в кино. Помнится, кто-то звал меня на фильм о вампирах…

* * *

Если есть что-нибудь отвратительнее сельдереевого супа — так это тот фильм, на который мы пошли.

К тому же недалеко от нас сидел парень, уже его посмотревший и считавший своим долгом ежеминутно сообщать другу, что будет дальше:

— Вот сейчас этот ту рыжую укусит, а вон тот побежит за осиновым колом, но не добежит… — и так далее в том же духе.

Но и без его комментариев было понятно, как будет разворачиваться сюжет мистической мелодрамы «Кровь и любовь в крови любви».

Терпеть не могу, когда уже на десятой минуте понимаешь, чем всё закончится. Если главный герой — неудачник, то к концу такого фильма он непременно станет сверхпопулярным; если показывают правильную, воспитанную в хорошей семье девушку и уголовника, то в конце они непременно полюбят друг друга. Уголовник исправится, а девушка из хорошей семьи научится радоваться жизни, потому что раньше она не умела этого делать из-за воспитания, а уголовник её научил.

Иногда мне кажется, что все фильмы, которые я видела (за редкими исключениями), представляют собой либо перепетую историю Золушки, либо очередную вариацию повести, которой «нет печальнее на свете». Шарль Перро и Уильям Шекспир, заимствуя сюжеты для своих произведений, и подумать не могли, что станут началом цепочки глобального заимствования.

Сценарист очередного фильма о вампирах решил не изобретать велосипед. Он просто смешал шекспировский сюжет с историей Золушки и, для большего эффекта, перенёс действие в псевдосредневековый городок. (Псевдосредневековье — это когда все, от крестьянина до короля, одеты нормально, а главная героиня ходит в каком-то кожаном белье, но никого это не удивляет).

На экране лились реки крови, и бледные красавцы кусали не менее бледных красоток, отчего те становились ещё бледнее. Крови было много. Любви — тоже. В общем-то, название вполне себя оправдывало.

Уставившись огромными глазами в экран, Леська млела от восторга. Главное, что ей нравится. И что она не говорит больше о жире.

— Но ты не можешь меня любить, я же вампир, сын короля вампиров! — трагично заявил самый красивый и самый бледный — разумеется, главный герой, новый Ромео с шикарным готическим макияжем и запёкшейся кровью в уголках прекрасно очерченного рта (киношные вампиры постоянно размазывают кровь по губам, это придаёт им особо вампирский вид).

— Но я люблю тебя, хоть ты и сын короля вампиров! — возразила стройная девушка с чёрными как смоль волосами, Золушка и Джульетта в одном лице.

— Но твоя семья испокон веков истребляла таких, как я! Я же сын короля вампиров! — уже двадцатую минуту не унимался Ромео, в сто первый раз напоминая о своём королевском происхождении. Это чтобы мы не подумали, что он какой-нибудь старший конюх.

Пока герои произносили очередную фразу, начинающуюся с союза «но», я смотрела в одну точку и пыталась высчитать, сколько времени осталось до конца фильма.

А в это время коварный брат главной героини строил козни: заготовил уже дюжину серебряных пуль и пошёл в лес, чтобы срубить осинку да настрогать побольше колышков. Среди осин он неожиданно встретил потрясающую красавицу (псевдосредневековые леса просто кишат красавицами, особенно по ночам). И тут — сюрприз! — девушка оказалась оборотнем.

Подавляя желание зевнуть, я едва не вывихнула челюсть.

Догадываетесь, что было в конце фильма? Двойная свадьба. Главная героиня вышла за готичного красавца, а её злокозненный брат бросил свои антивампирские замашки и женился на девушке-оборотне. Мир, любовь, толерантность — и сотни лепестков чёрных роз, кружащихся над головами счастливых молодожёнов. Короче говоря, банальные розовые сопли — на этот раз, в красивом чёрном фантике.

— Смотри, смотри! — зашептала Леська. — Тебе не кажется, что я похожа на главную героиню? Весь фильм об этом думаю!

Между черноволосой девушкой с узким трегольным личиком и круглолицей блондинкой Лесей не было ничего общего, но я увидела восторженно блестевшие в полутьме глаза подруги и сказала:

— Определённо, что-то общее есть.

Вспомнила об этих своих словах я тем же вечером, когда позвонила Леська и заявила, что завтра в школу придёт уже брюнеткой.

Я подумала, что подруга хочет получить цвет горького шоколада, но ошибалась.

— Нет-нет-нет! Они будут чёрными, как вороново крыло, — уточнила Леська. — Ты только представь мое триумфальное возвращение!

Спорить с ней бесполезно, поэтому я сказала только:

— Надеюсь, в салоне тебя отговорят.

— В салоне? — переспросила Леся. — Там только по предварительной записи, а мне надо быть тёмненькой уже к завтрашнему дню. Я собираюсь краситься сама! Да не волнуйся, это даже не краска, а оттеночный бальзам! Всё, пока, я пошла его наносить!

В трубке послышались частые гудки.

Оттеночный бальзам? Я не знаю оттенка, который приблизил бы соломенный цвет волос к иссиня-чёрному. Его просто не может быть. Хотела сказать это Леське, но она не брала трубку. Отправила смс, надеюсь, заметит и смоет этот бальзам, пока он не начал действовать.

Иссиня-чёрный. Цвет ночного неба, кусок которого я сейчас видела в деревянной рамке окна. Наверное, уже показались звёзды. Чтобы на них посмотреть, пришлось лечь на подоконник — как же ещё увидишь со второго этажа. Вот они. Серебряные звёзды. Серебряный — тот же серый, посыпанный блёстками или сахарным песком.

Загудел мобильный, поставленный на беззвучный режим, чтобы не разбудить маму. Я нехотя слезла с подоконника.

— Знаешь, получилось немного не то… — давясь от смеха, сообщила новоиспечённая брюнетка и пообещала:

— Завтра увидишь первой.

Заинтригованная, я стала ждать завтрашнего дня.

Утром начался даже не дождь, а какая-то пародия на это природное явление — почти не ощутимый, но действующий на нервы. Мелкие как пыль капли непрерывно сменяли друг друга, и оттого казалось, что дождинки зависают в воздухе. Так рисуют непогоду дети: огромные свинцовые тучи и прерывистые линии, соединяющие небо и землю.

Город был окутан дымкой. Проносящимся по влажному асфальту машинам даже приходилось включать фары, и эти жёлтые светящиеся пятна напоминали глаза чудовищ, притаившихся во мгле.

Я играла в свою любимую игру — представляла, что попала в этот город недавно, и вижу всё в первый раз. Это помогает не сойти с ума, когда видишь каждый день одно и то же, одно и то же. И всё однообразно-серое.

Мой район только просыпался: продавцы поднимали изрисованные граффити жалюзи со стеклянных стен ларьков, в дверях магазинов появлялись таблички «открыто», бродячие собаки занимали свои места у канализационных люков.

Когда я проходила мимо магазина дешёвой одежды (в витринах которого висели выцветшие от солнца, да и просто от старости плакаты с зазывной надписью «Новая коллекция!»), меня окликнула женщина. Подумав, что она хочет узнать у меня время или попросить указать верный путь, я остановилась.

Это была ошибка. Верный путь собирались указывать мне — в руке женщина держала увесистый душеспасительный журнал. Судя по всему, это была одна из тех, кто ходит по квартирам и довольно настойчиво предлагает присоединиться к их братству.

— Разговор не займёт много времени, — лучезарно улыбаясь, пообещала она. Эта улыбка только подтвердила мою догадку. Так улыбаются только коммивояжеры и сектанты. Что-то я не вижу рядом никаких овощечисток, яйцерезок и чудо-ножей «семь в одном» — значит, второй вариант.

Взяв меня за руку, женщина таинственным шёпотом поинтересовалась:

— Вы знаете, что скоро конец света?

На мои слабые попытки что-то объяснить (что я не интересуюсь этой проблемой, что только на моём веку конец света обещали уже раз пять, что я тороплюсь в школу) она не реагировала.

Конец света. Календарь майя закончится, на нас летит астероид, сейчас прогремит атомный взрыв, прилетят захватчики-пришельцы… да, и еще зомби-апокалипсис близок.

Её пальцы наручниками сомкнулись вокруг моего запястья.

Тогда я подняла глаза, сделала отрешённый взгляд (это очень просто, нужно смотреть не на человека, а словно бы сквозь него) и торжественно объявила:

— Знаю.

Из лучезарной её улыбка превратилась в растерянную, да так и застыла на губах. Ни давая женщине сказать ни слова, я принялась вещать:

— Грядёт конец этому миру! Настанет день, когда в чертогах Асгарда не прозвучит крик золотого петуха! Начало конца ознаменует это. И Локи, построив лодку из ногтей мертвецов…

Тут я обратилась к женщине:

— Не найдётся ли у Вас парочки ногтей, чтобы пожертвовать в наше сообщество «Поможем Локи вместе»?

Она отпустила мою руку и, что-то бормоча, поспешно перешла на другую сторону улицы, где тут же принялась обрабатывать нервно курящего юношу.

Вот и пригодилось на практике моё знание скандинавской мифологии.

Scientia potentia est — что верно, то верно.

Когда я, наконец, поймала маршрутку и добралась до школы, то ещё издали заметила фигуру Леськи. Одетая в полосатый свитер и дымчатый меховой жилет, явно не предназначенный для такой погоды, она прыгала на крыльце школы, пытаясь согреться — вместо того, чтобы зайти в холл. Мех на её жилете промок, и подруга то и дело взъерошивала его пальцами.

— Промокла, пока тут стояла, — проворчала Леся, оставляя на моей щеке липкий отпечаток блеска для губ. — Смотри!

Она размотала накрученный вокруг головы шарф (не могла что-нибудь с капюшоном надеть, зачем нужно было… Впрочем, это же Леся):

— Ну как? Кто знает, почему они так отреагировали на этот бальзам… Но вроде интересно получилось, да?

«Интересно» — это не то слово, которым можно было описать увиденное.

Лесины волосы выглядели так, будто она окунула голову в сельдереевый суп.

Нет, ярче и светлее… Местами. Окрашивание было не слишком ровным.

Волосы были точь-в-точь как обои в её комнате. Как распустившиеся весной листочки. Как кожа инопланетянина.

Восхитительного, потрясающего, необыкновенного салатового цвета.

Глава 6

Проснувшись, я зажигала газ спичками, одевалась в темноте и красилась в слабых лучах утреннего солнца — потому что нам снова отключили электричество. Та женщина была права, конец света всё-таки наступил. Свет взял и закончился.

На подъезде висело объявление, что его снова дадут часам к двум, но, когда я возвращалась из школы, то поняла, что нас снова обманули.

Потому что почти все жильцы нашего дома были во дворе.

Они сидели на скамейках, на декоративных пнях и шинах, а самые отважные взгромоздились на ржавый каркас стола для игры в настольный теннис.

Я поставила сумку на ступени, ведущие к двери подъезда, и принялась искать ключи.

Жильцы с собаками выгуливали собак. Жильцы без собак выгуливали малышей — вернее, просто сажали их в песочницу, где те покорно отбывали свой срок, скрашивая часы попытками соорудить замок из грязи и окурков. Жильцы без малышей выгуливали сами себя — а что им ещё оставалось делать?..

Каждый нашёл развлечение по вкусу. Пожилые дамы, например, принимали деятельное участие в воспитании детей: кричали, чтобы те не смели допивать пиво из оставленных кем-то бутылок. Страшны были их угрозы. Средневековые инквизиторы с величайшей радостью приняли бы в свой дружный коллектив любую из этих дам.

— Не сметь! А то как отстегаю крапивой! — вопила одна, широко разинув рот и освещая двор золотым зубом — зуб я сейчас, конечно, не видела, но знала, что он у неё есть и что он сияет.

— Ещё чего придумали! Вот сейчас как позову дядьку-полицейского! — вторила ей другая.

Пока две дамы пугали юнцов физической расправой и правоохранительными органами, третья сидела молча, ведь все стоящие угрозы уже расхватали. Но потом она поднапрягла фантазию и выдала:

— А я позову дядьку с мешком!

Тут даже я задумалась. Что ещё за дядька с мешком? Дед Мороз? Призвать Деда Мороза осенью — это мощно. Третья дама воистину сильна.

Дети вздохнули и убежали пить пиво за гаражи.

Лишившись объектов опеки, дамы совсем уж было заскучали, но тут к ним подмешался кавалер и принялся вести светскую беседу. Когда после порции изысканных комплиментов кавалеру всё же не дали сто рублей на опохмел, он грязно выругался и пошёл прочь, пошатываясь и бормоча проклятия.

Две девчонки собрались поиграть в теннис, но их прогнали.

— Размахались своими ракетками! — возмутилась тётка в халате хищной леопардовой расцветки. — Я тут, вообще-то, бельё сушу!

— Мы не заденем ваше бельё, мы далеко! — пискнула одна из девчонок.

— Ты мне поговори ещё! — на весь двор крикнула тётка.

— Поговори-поговори ещё! — оживились дамы, предвкушая скандал.

Девочки пожали плечами и ушли в другой двор, а тётка в халате принялась зачем-то поправлять висевшие на верёвках вещи, попутно ругая современную молодежь — она была мастерица делать несколько дел одновременно. И это впечатляло. Но ещё больше впечатляло то, что висело на верёвках.

То были странные вещи — пододеяльник с зелёными розочками, огромных размеров атласные штанищи, пять носков (среди которых не было парных) и ещё нечто огромное, коричневато-серое, расшитое стеклярусом.

Я отвела взгляд — всё же нужно было ключи искать, а не на чужое нечто смотреть. Оказалось, что в сумке дыра, и ключи провалились за подкладку. Я уже их нащупала, когда вдруг с балкона свесился рослый рыжеволосый парень и гаркнул:

— Ма-а-а! Свет дали! Иди сериал свой смотри.

Раскатистый бас парня произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Всех просто смело: жильцы вдруг всполошились, вскочили со своих мест, расхватали младенцев и собак — и наперегонки побежали домой.

Скамейки, шины, каркас стола и даже пни мгновенно опустели.

Лишь ветер колыхал бельё на верёвках да гнал по двору кожуру от семечек.

Дома меня ожидал сюрприз: дали не только свет, но и горячую воду. Решив воспользоваться случаем, набираю полную ванну. Чувствуя, как согреваются замёрзшие ноги, анализирую события сегодняшнего дня.

Сегодня в коридоре меня изловил Вячеслав Михайлович и с прямотой, свойственной учителям обществознания, заявил:

— Мила, ты уже месяц не появляешься на моих уроках!

Надо же, заметил. Какой наблюдательный. Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь в оправдание, но учитель, похоже, вовсе не из-за этого ко мне подошёл. Он продолжал:

— Вчера я разговаривал с Александром Николаевичем…

С чего это вдруг он решил поделиться этой новостью? Ну нашёл себе собеседника. Разговаривал. Хорошо, должно быть, пообщались. Теперь добавят друг друга в друзья в социальной сети и будут писать на стене: «Приффетик! Как делишки?». Интересно, он где-нибудь зарегистрирован? Надо поискать. Наверное. Он же, несмотря на залысины и объёмистый живот, совсем не старый вроде, лет тридцать с чем-нибудь. Так что, может, у него и ник есть. Что-нибудь вроде «Славик <КрУтОй ПеРеЦ> Михайлович»… Точно, и аватарка такая тройная: на верхней картинке он рядом с машиной, на средней — с сигаретой и в солнечных очках, а на третьей — обнимает загорелую красотку. Машина чужая, очки взял погонять у друга, с красоткой и вовсе не знаком, тут спасибо фотошопу.

— Мила, ты думаешь о чём-то своём.

— Нет, я Вас слушаю. Просто не знаю, кто такой Александр Николаевич.

— Он приходил на мой урок.

А, психолог.

— Он психолог?

— Нет.

Вот оно как. Не психолог и не депутат. Тёмная лошадка этот Александр Николаевич!

— Итак, — продолжил Вячеслав Михайлович. — Он готов выделить деньги на оборудование для школьной газеты.

Школа нашла очередного спонсора. Сейчас я, видимо, должна запрыгать от счастья, сделать на спине татуировку с лицом Александра Николаевича и всех своих будущих детей называть в честь него Александрами Николаевичами, даже если будут одни девочки.

Учитель обществознания набрал в грудь побольше воздуха — значит, сейчас будет кульминация разговора. На выдохе он произнёс:

— И он настаивает на том, чтобы ты была главным редактором.

Эта фраза выдернула меня из мира, где у меня была татуировка и полсотни детей с одинаковыми именами.

— Я. Главным редактором, — уточняю на случай, если мне послышалось.

— Ты можешь отказаться! — обрадовался Вячеслав Михайлович. — Просто он считает, что ты подходишь на эту роль. Вы не родственники?

Видел меня раз в жизни и уже такое утверждает. Надо же, какое хорошее впечатление я произвожу.

— Значит, ты отказываешься, — успокоился учитель. — Тогда скажи Насте Комаровой…

Не знаю, какие силы дёрнули меня за язык в тот момент, когда я сказала:

— Почему? Я согласна.

За стеной тошнит соседа. Эти звуки возвращают меня к реальности, вылезаю из ванны, и, наскоро вытершись, натягиваю мою обычную домашнюю одежду — топ с полупрозрачной гипюровой спиной и длинную юбку. Мою любимую юбку. Раньше я носила её не только дома, до тех пор пока на подоле не появился ряд несмываемых пятен акриловой краски. И совсем незаметно, но мама всё равно хотела юбку выкинуть, и только мои уговоры удержали её от этого опрометчивого шага. Я предложила закрасить пятна чёрным маркером или пришить поверх них оборку, но мама была неумолима — или носи дома, или выбрасывай.

Я прошла на кухню и поставила на плиту чайник. В его округлых металлических боках на секунду отразилось моё озадаченное лицо, искажённое, как в кривом зеркале. Сидя за столом и поджав ноги, я слушаю гудение чайника и проклинаю себя за длинный язык. Вячеслав Михайлович ждал, что откажусь. Я бы и отказалась, не жди он этого от меня. Неужели ещё не переросла привычку делать всё наперекор взрослым? Пора бы. Не маленькая.

Главный редактор, значит. Чем занимается главный редактор? Он такой главный… И редактирует. Это всё, что я знаю.

— Лесь, хочешь быть помощником главного редактора? — спрашиваю.

Хочет. Отлично, теперь нас двое. Не так уж всё и плохо!

Через секунду мобильник опять зазвонил. Решив, что это снова Леська, я взяла трубку, даже не поглядев на дисплей. Зря. В телефоне звучал голос отца.

— Привет! — бодро сообщил он. — Ты сейчас свободна? Хочешь, приезжай! Или могу подъехать. Близнецы сейчас на прогулке с няней, но минут через десять уже вернутся!

«С няней»?! Его жена не работает, чем она, чёрт возьми, так занята, что им пришлось нанять няню? В горле встал какой-то противный комок, и я промямлила:

— Нет, я сейчас не могу.

— Ну, в другой раз… — расстроился отец. — Как твоя учёба, ты хорошо учишься?

Получив утвердительный ответ, он поспешил распрощаться.

И тут я почувствовала запах дыма. Чайник вскипел и, сердито потрясая крышечкой, плевался клубами пара, как разъярённый дракон. Но в том, что у нас ничего не горит, я была уверена.

Неужели опять «субботник»? Листья давно сгнили, что же они жгут? Разве что чучело, изображающее меня.

Окна моей квартиры выходят на проезжую часть и чтобы посмотреть, что происходит во дворе, пришлось бы выходить на лестничную клетку. Делать мне больше нечего.

Я нарисовала себя главным редактором (то есть с журналом в руке и в очках). Получилось больше похоже на карикатуру.

Запах дыма усилился.

Обозвав себя мнительной старухой, всё же вышла на лестничную клетку.

Дым шёл из квартиры номер 19.

Вот что было странно. По лестнице то и дело спускались и поднимались жильцы. Прошёл сосед с бутылкой чего-то мутного. Проскакала галопом древняя соседка со стопкой сухого белья — она всегда бегает со стопками сухого белья, чтобы вывесить его во дворе и сказать, что настирала. И ведь все знали, что бельё сухое, и она знала, что все знают — но всё равно вывешивала и всё равно всем врала, что стирала.

У этой соседки весьма интересная внешность. Описывать её я не стану, скажу лишь одно: когда рисовала всадников Апокалипсиса, то лицо одного срисовала с её лица. Того, что на бледном коне.

Она меня терпеть не может. Одно время подкидывала под дверь какие-то щепки, нити и волоски — «пыталась сглазить». Толку от этого столько же, сколько и от моих проклятий. Сама же соседка-всадник безумно боится, что кто-нибудь её сглазит.

Где-то в нашем районе находится религиозная секта. Сектантов периодически разгоняют, но они с поразительным упорством продолжают ходить по квартирам и разносить печатную продукцию на тему «Как стать одним из нас и обрести вечное блаженство». Так вот, соседка-всадник никогда не отказывается от этих журналов и складывает их на балконе, потому что боится: вот выкинет, а сектанты об этом узнают и в отместку наведут порчу.

Я готова поверить во что угодно, но только не в сглаз, порчу и прочие тёмные дела. Целые полчища магов наперебой предлагают свои недешёвые услуги в газетах бесплатных объявлений. Целые полки книжных магазинов уставлены книгами по практической магии. Превращать волшебство в средство зарабатывания денег кажется мне кощунством. И я не верю ни в одну вещь, которую можно купить.

Ежедневно подметать пол у квартиры было не так уж и сложно, а на то, чтобы выдернуть воткнутые в обивку двери булавки, и вовсе уходило не более секунды, но однажды мне всё-таки это надоело, и тогда я потусторонним голосом изрекла при соседке какую-то поговорку на латыни. И добавила, что это древнее заклинание, обращающее порчу против тех, кто пытается навести её на меня. С тех пор под моей дверью перевелись волоски и прочий мусор — боится. Жильцы нашего дома легковерны, как средневековые крестьяне. Если сейчас пойти и сказать им, что я ведьма, то тут же примчатся и будут стоять под дверью с вилами и факелами — серьёзно, так оно и будет!

…Мне уже стало казаться, что дым вижу одна я, но потом поняла — им просто всё равно. От этого стало как-то не по себе.

Открыла окно в подъезде, чтобы проветрить.

Позвонила в дверь:

— У-э-э-э-э-и-и-и!

Нет ответа.

— У-э-э-э-э-и-и-и-и-и-и-и-и! У-э-э-э-э-и-и-и-и-и-и-и-и! У-э-э-э-э-и-и-и-и!

Тут я заметила: дверь слегка приоткрыта. Вспомнив из уроков ОБЖ, что ни в коем случае нельзя заходить, я на секунду остановилась. Что там говорил учитель?

«Позовите соседей, попросите вызвать полицию. Только в сопровождении кого-нибудь из взрослых, а лучше — полицейского, вы можете войти».

Да вот они, мои соседи. В упор не замечают дыма. А если бы их квартиры горели?

Понимая, что совершаю ужасную, быть может, последнюю в моей жизни глупость, я потянула ручку двери на себя.

— Прошу прощения… Здесь кто-нибудь есть? Живой или..

Если здесь это «или», то в убийстве обвинят меня. Главное-ничего не трогать. Ничего не трогать и поскорее уходить отсюда. Это разумно.

А если человек задохнулся от дыма?

— Ау! — совсем уж глупо крикнула я.

Стены с ободранными обоями ответили мне молчанием.

Дым шёл с кухни. Наверное, там и есть то, что принято называть «очагом возгорания». Надо проверить, а потом позвоню пожарным. Наступая на страницы разбросанных по полу газет, я прошла на кухню.

Огня не было. На ум почему-то пришла народная мудрость, гласящая, что дыма без огня не бывает. Но это был даже не дым, а пар, вроде того, что вырывается из носика закипевшего чайника.

Засаленные обои, как мерзко. Трухлявые оконные рамы, за ними — много божьих коровок, то ли мертвых, то ли уснувших на зиму. Не знаю, почему эти маленькие жучки так любят старую древесину. Я машинально протянула руку и взяла божью коровку.

На плите, на дне почерневшего ковшика, дымилась сосиска. Вторая сосиска, сырая и надкусанная, валялась на столе. Вообразив себя Шерлоком Холмсом, я восстановила события, предшествующие возгоранию. Итак. Некто — вероятно, сосед — надкусил сосиску. Понял, что в сыром виде она несъедобна и решил отварить. А затем с ним что-то произошло… Инфаркт? Возможно. Схватившись за сердце, сосед ищет телефон, чтобы вызвать «Скорую» — и падает без чувств где-нибудь неподалёку.

Нужно скорее открыть окна, ему и так плохо, так ещё этот дым!.. То есть пар. Нет, всё-таки дым. Пар прозрачный, а дым серый. Наверное, сперва это был пар, а когда подгорела сосиска, то… Хватит об этом думать, как будто это имеет значение!

Выдуманная история показалась мне настолько реалистичной, что я отправилась на поиски лежащего без чувств человека.

Узнай моя мама, чем занимается её дочь в свободное от учёбы время, «Скорая» понадобилась бы ей.

…Я нашла его в первой же комнате.

Впрочем, именовать это помещение «комнатой» было бы столь же нелепо, как называть парижский собор Нотр Дам сельской церквушкой.

Я, конечно же, понимала, что есть люди, которые живут в ужасных условиях. Но о том, что живут они в квартире напротив, я и подумать не могла.

Мебель, купленная годах в семидесятых прошлого столетия, покрылась толстым слоем пыли. На окне стояли горшки с цветами. Думаете, это были обычные глиняные горшки? Вовсе нет! Часть из них была сделана из обрезанных пластиковых бутылок, часть — из железных банок из-под консервированного горошка. Цветы соответствовали горшкам — мёртвые, сухие, словно посаженные корнями вверх.

На полу стояла банка из-под ананасов. В ней умирал вялый кактус.

Божья коровка, о которой я совершенно забыла, отогрелась и принялась щекотать лапками мою ладонь. Я разжала кулак и тупо уставилась на жучка. Божья коровка, улети на небо, принеси мне…

На замусоленном диване, среди каких-то тряпок и пустых бутылок, лежал сосед.

… принеси мне хлеба…

Его голова было прикрыто газетой, и я мысленно поблагодарила провидение за то, что не вижу его лица. Слишком уж много читала я о страшных, восковых — да, их так часто называют «восковыми» — лицах покойников, о последнем взгляде остекленевших глаз… Боюсь, не пережила бы всего этого наяву.

Когда я вошла, он не шелохнулся.

Среди гнетущей тишины я слышала лишь собственное прерывистое дыхание и учащённое биение сердца. Божья коровка и в самом деле отправилась на поиски хлеба, но я зачем-то продолжала держать перед собой раскрытую ладонь, будто просила милостыню.

Осторожно ступая по грязному линолеуму, подошла поближе и замерла в полуметре от дивана. Мне показалось, что из груди соседа вырвался хриплый стон.

Живой!

— Не волнуйтесь, сейчас вызову «Скорую»! — сказала я и поняла, что не взяла с собой мобильник.

Оглядев комнату, не заметила телефона. Быстрее будет сбегать к себе.

— Скоро вернусь, — пообещала я безмолвному соседу, считая нужным отчитываться о своих действиях. Ведь, говорят, даже в коме люди понимают, когда с ними говорят…

Тот снова застонал в той же тональности. Пауза. Опять хриплый стон. Пауза. Газета на соседском лице поднималась и опускалась в такт дыханию.

Сосед не стонал от боли. Он храпел.

Напился, заснул и храпел.

— Хватит спать, пьяное чудовище! Устроил тут пожар! — почти крикнула я, забыв, что разговариваю со взрослым малознакомым человеком.

— А? Нин-ка? — спросил сосед, не убирая газету с лица.

— Я не Нинка!!!

— Не Нинка. Нинка… ушла. И Ваньку забрала… Ушла от меня Нинка! — со слезами в голосе пожаловался сосед.

— И правильно сделала! Всё угрожал, что убьёшь её, проклятый алкаш! — разошлась я.

Сосед снял с лица газету и испуганными глазами уставился на меня.

— Ты… Ты пришла за мной… — пробормотал он. — Не надо… У меня сын маленький, жена Нинка… Сын Ванька… Не надо!

Чего это он?

Я посмотрела на ситуацию глазами соседа. Он же не знает, что забыл закрыть дверь. И тут из ниоткуда, окружённая клубами дыма, появляется девушка в длинном чёрном одеянии…

— Если не бросишь пить, то вернусь! — пригрозила я. — И дверь входную закрой.

Стараясь выглядеть как можно более инфернально, я поспешно скрылась в начинающем рассеиваться дыму.

Глава 7

Когда закончились осенние каникулы, и мы вернулись в школу, первым, с кем я столкнулась в коридоре, был Вячеслав Михайлович.

Не к добру это. Я бы предпочла встретить десяток женщин с пустыми вёдрами или штук тридцать перебегающих дорогу чёрных кошек, чем одного учителя обществознания.

— Не передумала? — вместо приветствия поинтересовался он.

— Разумеется, нет! — бодро ответила я, внутренне сжавшись.

— Хорошо, — недовольно сказал учитель, и его лицо стало мрачным, как своды готического собора. — Итак, газета называется «Звонок».

Он сейчас пошутил? У меня одной это вызывает ассоциации с одноимённым фильмом?.. Я закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Вячеслав Михайлович, название не кажется Вам несколько неподходящим?

— Антонова! Это хорошее, одобренное директором название. Сразу начинаешь думать о школе, о первом звонке, о последнем звонке…

…а ещё об известном фильме ужасов и выражении «отсидеть от звонка до звонка». В самом деле, название восхитительное.

— Как только выделим вам помещение, повесьте объявление о наборе в редакцию. Первый выпуск должен быть посвящён истории нашей шко… гимназии. Кроме последних новостей гимназии, можете осветить указанные темы. — Он протянул мне листок. — Первый номер должен быть готов где-то к Новому году. И без импровизации, Антонова, слышишь? Не надо импровизации, этих твоих историй из жизни… И о соседях не надо. Если понадобится какой-нибудь рассказ или стихотворение, обратись в наш литературный кружок. И если решишь оставить колонку «Что читать?», то не говори о своих литературных предпочтениях. Вообще, поменьше субъективности. Думай о тех, кто будет это читать.

Учитель обществознания ушёл, а я осталась стоять с листком в руках. Ну-ка, что там…

«— Школьная форма: за и против.

— Как добиться отличных отметок по всем предметам?

— О вреде курения.

— Литературная страничка (произведения членов литературного кружка).

— История успеха: интервью с Учеником Года…»

И тому подобное. Впечатление, что это не школьная газета, а журнал для пенсионеров! Давайте ещё напишем о засолке огурцов и яблоневой плодожорке.

Но, когда через пару дней нам показали, где мы будем располагаться, я поняла, что темы — это ещё не самое плохое во всей этой истории.

— Вот, отличное помещение, — тоном благодетеля сообщил Вячеслав Михайлович, пытаясь открыть дверь какого-то класса. Дверь находилась в самом дальнем конце коридора на втором этаже, и за все годы учёбы мы даже не подозревали об её существовании.

— Тайная комната! — обрадовалась Леська. От нетерпения она топталась на месте, резво отбивая каблуками чечётку и вызывая тем самым нервное подрагивание учительского века.

Судя по тому, что ключ никак не хотел поворачиваться, помещением давно не пользовались.

— Вот так, — с трудом повернув ключ, сказал учитель обществознания. — Немного уберётесь — и готово. Потом принесём вам сюда компьютер и принтер, но это позже. Обустраивайтесь, тряпку и швабру можете взять на первом этаже.

Сказав это, он предусмотрительно сбежал.

Мы с Леськой (пока что единственные в редакции газеты с чудесным названием «Звонок») заглянули внутрь.

Похоже, последние лет сорок это помещение использовалось как кладовка. Окон не было. По стенам стояли шкафы, но в них давно перестало что-либо помещаться, поэтому большая часть вещей стояла просто на полу, в коробках или без — старые, сломанные, никому не нужные вещи.

Посмотрев на кружащуюся в воздухе пыль, мы с Лесей переглянулись и пошли за швабрами.

Впрочем, они пригодились нам лишь на следующий день. Весь остаток первого дня мы выносили коробки и освобождали шкафы. Чтобы рассмотреть содержимое коробок, приходилось вытаскивать их в коридор — лампочка отсутствовала, и класс освещался только через открытую дверь.

Чего тут только не было! Сдутые потёртые футбольные мячи, половинка глобуса, стопка изрядно потрёпанных учебников по русскому (датированных шестьдесят третьим годом!), покрытые пылью пробирки, залежи мела и целый ящик всяких приборов вроде динамометра. Когда Леська открыла один из шкафов, на неё выпал безголовый скелет (его мы решили оставить для интерьера). Я нашла несколько колб с заспиртованными лягушками и змеёй, портрет Чехова без рамки, рваную карту СССР и плакат с пищевой цепочкой. Всё это мы тоже решили оставить.

На второй день пришёл физрук и вкрутил нам лампочку. Со светом убираться стало веселее. И не так травмоопасно. Мы мыли, чистили, снимали с углов паутину и выгоняли пауков. Леся попыталась собрать пауков в баночку и переселить в женскую раздевалку, но они разбежались и стали жить за плинтусом.

В конце недели снова объявился физрук и вынес все шкафы, оставив только тот, что у стены (причём за одним из унесённых шкафов обнаружилось окно!), потом принёс нам стол, четыре стула, технику и фикус.

— А фикус зачем? — удивились мы с Леськой.

— Да его выкинуть попросили, а жалко, живой же.

Мы поставили живой фикус на окно. У входа поместили безголовый скелет, расставили у компьютера лягушек и змею. На стенах развесили портрет, карту и плакат.

Как художники, создавшие большое полотно, мы отошли к двери и полюбовались общей картиной.

— Если ещё зеркало принести, здесь можно жить, — подвела итог Леська, восторженно сжимая руку скелета. — Так, Эдвард? (Она назвала скелета Эдвардом. Подруга даже Чехова хотела сперва Эдвардом назвать — когда ещё в темноте не разглядела, что это Чехов).

Скелет молчал. Он не мог согласиться или возразить, у него же не было головы. Поэтому вместо него с Леськой согласилась я.

…Антон Павлович скептически смотрел на нас со стены.

* * *

Каждый день после уроков мы приходили в «кабинет редакции» (как гордо его называли), пили чай из принесённого Леськой чайника и ждали — вдруг кто придёт. Наши родители благодарили небеса за то, что их дочери проводят свободное время не неизвестно где, а в школе. Учителя недоумённо косились в нашу сторону, ведь теперь мы ежедневно приходили с выполненным домашним заданием — всё потому, что делали его вместе и делили пополам: Леська отвечала за физику, алгебру и геометрию, а я — за химию, русский и всякие задачки по биологии.

Время шло, а к нам никто не приходил, хотя на школьной доске объявлений уже дня три висело объявление, составленное нашими с Лесей совместными усилиями. Но что-то никого оно не привлекало.

Когда мы слышали звуки шагов за дверью, то я поспешно убирала со стола свои недорисованные картинки, Леська ставила на пол чашки с недопитым чаем или кофе — и мы обе замирали, с надеждой глядя на дверь. И каждый раз шаги затихали вдали. Люди проходили мимо.

Сегодня забегал Кирюша, принёс тот пластмассовый череп (уже без омлета) и старую шляпу, чтобы мы могли сделать Эдварду голову. Когда Кирюша ушёл, мы пожалели, что не можем взять в редакцию второклассника, а то нас бы трое было.

Мы уже придумали, как будет выглядеть заглавие. Представьте себе, большие черные буквы, а вместо второй «О» — пустой экран телевизора. А оттуда — да-да, вылезает девочка из «Звонка». По-моему, чудесно. Леське тоже нравится.

Я делала за нас обеих тест по русскому, а Леська, прорешавшая уже два варианта домашки по алгебре, всё пыталась приладить Эду его новый череп. Тот никак не хотел держаться: внизу не было никакого отверстия, которое можно бы было насадить на шейные позвонки. В конце концов мы спустились в кабинет рисования, попросили немного пластилина и прилепили на него Эдову голову. Принесу завтра шарф — намотаем ему на шею, чтоб незаметно было.

— Мне кажется, к нам никто никогда не придёт, — обречённо вздохнула Леся, пессимистически настроенная после возни с черепом.

— Подумаешь, — безразлично отозвалась я.

— Если здесь будет только два человека, то задумка с газетой сойдёт на нет. Принтер и комп спишут, и кабинет редакции снова станет тайной комнатой в конце коридора.

А ведь она права!

Ну уж нет. Мне здесь нравится. Это всё равно что собственная квартира. Здесь так тихо, нет ни одноклассников (Леська не в счёт), ни соседей… Можно принести компьютерную игру и поиграть, можно рисовать, а можно просто болтать, глядя на заспиртованных рептилий. Да здесь здорово! Был бы Интернет подключен, вообще 24 часа бы тут проводила.

Я резко встала.

— Если они не приходят к нам, сами их найдём и притащим сюда, — решительно заявила я.

— О-о, — восхищённо протянула Леся, тоже поднимаясь со своего места. — Когда ты такая, ты даже немножко… как я. Ты серьёзно?

— Конечно. Пойдём, посмотрим, по каким дням происходят собрания у всяких школьных кружков. Наверняка кроме членов кружков туда приходят разные слушатели. А если у них есть время на то, чтобы ходить в кружки, в которых они не состоят, то будет время и на газету!

Леська согласно кивнула.

Эдвард, похоже, тоже кивнул. Во всяком случае, его голова вновь отвалилась.

* * *

Итак, по средам заседает школьный литературный кружок.

Посчитав, что там собираются все интеллектуальные сливки школьного общества, Леська особенно долго прихорашивалась. Успокоилась она только тогда, когда, причёсываясь, неосторожно задела расчёской Эдварда. Его череп упал, грохоча, покатился под стол, по дороге ударился о ножку стула, остановился — и теперь, лёжа на полу, сердито глядел пустыми глазницами.

— Пожалуй, хватит. Эд уже теряет голову от моей красоты, — довольно заметила Леся, протыкая брошью тонкую ткань туники.

В последний раз поправив перед зеркалом салатовую прядь и для большей надёжности зафиксировав её заколкой, она перевела взгляд на меня.

— Гляди, я дитя полей, — неожиданно заявила она, в своём травянисто-зелёном наряде и впрямь похожая на какого-нибудь эльфа. — Дитя полей, прекрасное, как юный сельдерей — какая изысканная рифма, да?

— Ага. Ты прямо куде-есница ле-е-са Оле-е-еся-а-а! — пропела я, за что была одарена уничижительным взглядом. В другие времена за этим последовал бы и весьма ощутимый пинок, но Леська была в образе — и, похоже, дитя полей, как и дети цветов, не терпело рукоприкладства.

— Какая ты вредная, но я прощаю тебя, — миролюбиво сказала подруга. — Я понимаю язык растений. Этот фикус говорит, чтобы ты прекратила его поливать и подумала о себе. Ты что, прямо так пойдёшь?

— В школу же так хожу. И вообще, я не намерена переодеваться ради десятка начинающих поэтов, — резонно ответила я, продолжая поливать фикус.

У подруги на этот счёт было другое мнение. Ради такого события я просто обязана была надеть шёлковое вечернее платье с открытой спиной. Спасало только то, что этого самого платья с открытой спиной у меня никогда не было. Как и любого другого вечернего наряда.

— Ну-у, Ми-и-ила… — заныло дитя полей. — Давай я тебе хотя бы цветочек к волосам приколю, давай? Он чёрный. Гляди, какой красивый.

Проще было согласиться.

И вот, с цветочком в волосах и блистательной Леськой по правую руку я направилась в гости к юным поэтам, прозаикам и драматургам — в общем, к тем, кто не без гордости именовал себя «Литературный кружок „Соловей“».

Для соловушек гимназия не выделила старой подсобки, поэтому собрались они в просторном кабинете русского и литературы, предварительно убрав парты и расположив стулья в несколько рядов.

— Сегодня! — торжественно начал самый главный соловей, экзальтированный юноша со здоровым румянцем и нездоровым блеском в глазах. — Сегодня у нас не просто заседание кружка, а настоящий литературный вечер!

Все сделали восторженные лица и зааплодировали.

Я так и знала, что это секта.

— И как мы определим, кто здесь слушатели? — спросила Леська, неосторожно ко мне повернувшись и получив цветком в глаз.

— М-м-м… Те, кто не будут выступать — и есть слушатели, — логично предположила я, пожимая плечами.

Леська сделала лицо, говорящее «Я думала, у тебя есть способ получше!»

— Т-с-с! — шикнула на нас девчонка слева. У этой девицы была очень странная чёлка, даже не чёлка, а какая-то труба — будто она просто взяла прядь волос надо лбом, закрутила в кокон и намертво закрепила полученный результат лаком. Если смотреть на неё в профиль, то через эту подзорную трубу из чёлки можно увидеть сидящих у противоположной стены людей.

Мы замолчали.

По правде говоря, мой способ вычисления слушателей оказался не очень-то действенным. Выступающие выходили к доске, читали свои произведения, получали порцию аплодисментов и смешивались в единое целое со слушателями. Я запомнила лишь первых трёх. Надеюсь, у Леськи память на лица получше, чем у меня…

Первым выступал испуганный кудрявый мальчик с глазами оленёнка Бэмби. Немного попыхтев в микрофон, мальчик нервно сглотнул и обвёл глазами аудиторию.

— Поэма… П-посвящается моей девушке Кристине! — немного заикаясь от волнения, объявил он.

Девушка Кристина сидела на первом ряду и сияла, как медный таз.

— ПОЭМА НАЗЫВАЕТСЯ «ЕСЛИ БЫ»! — неожиданно заорал мальчик и, ритмично размахивая рукой, принялся декламировать:

Если бы тебя бы не было,

Я не знал бы, что мне делать!

Как мне есть, читать и петь

И как мне бегать!

Если бы тебя не встретил я

У площадки баскетбольной,

Как бы справился тогда

С моей жизнью школьной…

На чтение шедевра ушло минут десять. Кудрявый мальчик долго и нудно перечислял все действия, которые были бы невыполнимы без его Кристины — оставалось только догадываться, как он жил, пока её не встретил.

В общем, к тому времени, когда он добрался до последнего четверостишия, даже Кристина устала сиять. И тут этот кудрявый говорит:

— К сожалению, поэму пришлось сократить. Но с полной версией вы можете ознакомиться на моём сайте!

Поэту аплодировали долго и стоя.

— Сильно! — с видом знатока сказала девица с коконом.

Вежливая улыбка на лице Леси превратилась сперва в недоумённую, потом — в неестественную, а потом и вовсе исчезла.

Следующим выступал низкорослый парнишка в широченных и несколько сползших штанах, читавший рэп о том, что вот он такой простой парень, а девчонкам нравятся одни мажоры, полюбите же его, простого парня, он же во сто крат лучше любого мажора. Пикап мастер.

— Сильно! — вновь похвалила девица.

Леська посмотрела на меня глазами страдальца.

За парнем вышла застенчивая девочка в очках, преподнёсшая публике рассказ о своём любимом щеночке. Сопли с сахаром, но искренне.

— Сильно? — осведомилась я у девицы с коконом. Та одарила меня презрительным взглядом — за то, что я ем её хлеб и даже не пытаюсь это скрыть.

Трели соловушек не умолкали часов до восьми. Помню только, что была там еще девушка, читавшая стихи о младой волчице, какие-то детишки с частушками, паренек с юмористическими рассказами (читая их, давился сам от смеха, так что ни слова нельзя было разобрать) и еще много, слишком много юных дарований…

Когда мы с Леськой — уставшие, пребывающие в состоянии эстетического шока — выходили из школы, Леся дрогнувшим голосом поинтересовалась:

— Завтра пойдём на репетицию театрального кружка?

— Нет, — покачала головой я. — Хватит с нас и этих.

— А что тогда делать? Мы собирались набрать команду до конца недели…

Я не знала, что делать. Наверное, то, что запрещал Вячеслав Михайлович — импровизировать. Завтра придём в школу и что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

Четверг, пятница, суббота — до конца недели оставалось полно времени.

Я расправила уставшие плечи и пошла домой.

— А давай вместе дойдём до остановки, там ты сядешь на маршрутку, а я пойду пешком? — предложила нагнавшая меня Леся. — Нужно проветрить мозг после соловушек. У меня в голове до сих пор крутится эта поэма.

— Не забудь, ты ещё можешь ознакомиться с полной версией на его сайте! — напомнила я.

— Готова поспорить, что полную версию никто не читал. Даже он сам. Ой, кто это тут у нас?

(Последняя фраза была произнесена совершенно другим, умильно-восхищённым тоном).

— Ко-о-отенька! Мил, гляди, котенька же!

В глазах подруги зажёгся фанатичный огонёк.

В самом деле, у наших ног крутилась большая чёрная кошка. Она потёрлась головой о мою ногу и доверительно заглянула в глаза: «Погладишь?»

— Это не ко мне, это вот к ней, — ответила я кошке, указав на Лесю.

Замотавшись шарфом до самых глаз — иначе нельзя: аллергия — подруга принялась старательно наглаживать кошку, попутно восхваляя её красоту, интеллект и шерсть.

— Котенька чёрная, ни единого белого пятнышка. Чёрная-чёрная, темнее чёрного! — изумилась Леська.

— Мяу, — великодушно согласилась кошка.

— Ого! — продолжала восхищаться моя не в меру впечатлительная подруга. — Ты слышала?!

— Все кошки так делают, — попыталась объяснить я. — Тебя в детстве не учили? Уточка говорит «кря-кря», поросёнок — «хрю-хрю», кошка — «мяу-мяу»…

— …а Милка постоянно ворчит! — закончила Леся. — Наша котенька говорит не «мяу», а «ня», совсем как в аниме. Котенька-японочка! Ты ведь японка? — строго спросила она у кошки.

Та в ответ сощурила зелёные глаза, придавая им более азиатский вид. (Кошка прикрыла глаза просто потому, что в этот момент Леся чесала её за ушком. Тем не менее, подругу поразил сам факт сужения глаз. Поминутно восклицая, что никогда не встречала столь умного зверя, Леська усиленно тёрла ладонью гениальную кошку).

Было решено дать животному имя (угадайте, чья идея).

— Надеюсь, не Белла? — устало поинтересовалась я.

— Нет, вот и не угадала! Какая же это Белла. Это Тьма. Хотя, учитывая, что она японка, это Тьма-тян.

— А ты уверена, что это «она»? Может, он кот. Тогда… Тьма-кун?

— Не, если кот — тогда Эдвард! — засмеялась Леська, с удесятерённым усердием наглаживая кошку. Казалось, что ещё немного — и от шерсти полетят ослепительные искры статического электричества.

Тьма переключилась на беззвучный режим и принялась вибрировать.

— Ур-р…ур-р… — гудела она.

— Я погрузила руку во Тьму! — радостно сообщила Леся, запуская пальцы в мягкую кошачью шерсть. — Классный каламбур, а?

— Блеск, — похвалила я. — Уже, между прочим, половина девятого.

— О-о-о. Я обещала в девять быть дома, — расстроенно протянула подруга, приостановив натирание кошки и разглядывая свои ладони. Они были чёрными от грязи. — Пока, Тьма, — попрощалась Леся, соскребая кошку с колен. — Я тогда пойду! До завтра!

Я тоже пошла.

Я шла медленно. Когда гуляешь в центре города — можно не торопиться. А вот в нашем районе в это совсем не позднее время уже жутковато. Я не трусиха. Но вряд ли кого приводят в восторг все эти пьяные компании, шатающиеся по плохо освещённым улицам. Даже днём я стараюсь обходить их стороной. Попадёшься таким на глаза — и всё, началось. Особенно мерзко, когда тебя снимают на камеру мобильного. Мне, конечно, всё равно… Но как-то неприятно.

По-моему, человек уже неплохо выглядит, если на нём чистая и подходящая по размеру одежда. А уж вопрос стиля — личное дело каждого. И вообще, кружево на моих перчатках и чёрная фетровая шляпка выглядят куда более эстетично, нежели их растянутые на коленях треники и залитые пивом футболки. Хотя сейчас, разумеется, уже похолодало, и поверх футболки набрасывается некое подобие ветровки (или потёртая кожаная куртка — но это, конечно, уже высший шик. Надевший такую куртку считается в их кругах настоящим франтом).

Их девушки выглядят не лучше — пережжёные краской волосы, тени с блёстками и такая же помада, мини-мини-мини юбка, остроносые сапоги (визуально увеличивающие ногу размера на три). Макияж нанесён столь интенсивно, что веки и губы кажутся серебряными.

Юбка натянута, как кожа на барабане. От ежедневных попыток в неё втиснуться шов сбоку разошёлся и торчат нитки…

Мои рассуждения о стиле прервало настойчивое мяуканье.

За мной бежала кошка.

— Тьма настигает меня, — пробормотала я и подумала, что Леська наверняка оценила бы этот каламбур. — Иди домой, — посоветовала я кошке. — Или… Или в подвал. Где ты там живёшь? Туда и иди.

Кошка внимательно меня выслушала, но не отстала. Нет, я могла бы взять её домой, мама животных любит. Но мне-то зачем лишние проблемы? Если бы люди ответственнее относились к тому, стоит ли вообще заводить питомца, бродячих животных было бы куда меньше. Их же надо кормить, выгуливать… Кошек ведь выгуливают? Или это только собак? А, неважно.

Тьма проводила меня до остановки и забралась на скамью под навесом.

Уже из окна маршрутки я заметила, что кошка смотрит мне вслед. Может, она на всех так смотрит. Да точно, на всех. Я для неё ничем не отличаюсь от сотни других прохожих, имевших глупость остановиться и заговорить с животным… Бред.

Внутри всё как-то неприятно сжалось. Это от усталости.

В ладони греются две монетки — золотая и серебряная — как две миниатюрные медали за первое и второе место.

— Передайте, пожалуйста, — протягиваю зажатую в руке мелочь.

Маршрутка тронулась с места. За окном потянулся бесконечный ряд фонарей. Все светилось, искрилось и переливалось, даже ветви деревьев, опутанные гирляндой маленьких фонариков — вроде тех, которыми украшают ёлку на Новый год… Не люблю я этот праздник. С самого детства нам внушают, будто в этот день на земле происходят чудеса. Бред. В прошлый Новый год отец решил познакомить меня со своей новой женой. И это было совсем не чудесно. Я согласилась только для того, чтобы лишний раз убедиться, что эта Катя хуже мамы. Убедилась. Должно быть, с возрастом у людей портится вкус — какой сумасшедший променял бы мою замечательную, умную, красивую маму на этот оживший кошмар?

Мы тогда пошли в какой-то ресторан. Если бы не мой отец, с гордым видом стоявший рядом со своей новой женой, я бы не приняла её даже за официантку — всё-таки мы пришли в довольно приличное заведение, где у обслуживающего персонала существует определённый дресс-код. Она же пришла в потёртых джинсах и кофточке со стразами — решила, что ей будет проще найти со мной общий язык, если сама будет выглядеть как тинейджер (подростки, может, так когда-то и выглядели, но это было задолго до моего рождения). Преследуя ту же цель, она то и дело вставляла в речь словечки вроде «клёво» или «офигительный» и всё трясла своей лапшой быстрого приготовления, при ближайшем рассмотрении оказавшейся игривыми кудряшками. Я отвечала ей на литературном русском, а отец шипел, что нельзя издеваться над Катей и что я должна хотя бы сделать вид, что она меня не раздражает. С чего бы это? Не я же на ней женилась.

Она, кстати, в каком-то издательстве работает. Издательстве… Не в том ли, откуда не-психолог тот?

Катя тогда из кожи вон лезла, стараясь мне понравиться, а я всё думала — с кем же она оставила своих малышей, чтобы пойти в этот проклятый ресторан?.. Я бы никогда не оставила… ой. Только что нечто подобное и сделала.

— Остановите где-нибудь здесь!!!

— Остановок «здесь» и «там» не бывает! — недовольно проворчал водитель, но затормозил.

Захлопнув за собой дверь, я побежала назад. Быстро, не разбирая дороги, неслась прямо по этим непросыхающим лужам, поднимая брызги. Брызги летели вверх, пытаясь достать до неба, но опадали прямо на меня (какое, должно быть, для них разочарование). Быстрее, мимо магазинов, фонарей, мимо деревьев с лампочками на ветках, так что перехватывало дыхание и сердце колотилось как бешеное.

Я вернулась на ту остановку.

Тьма ждала меня, подобрав под себя все четыре ноги и походила на гигантскую мохнатую гусеницу. Я отдышалась и пошла медленнее, вот ещё, бежать из-за какого-то животного.

— Ну ладно, ладно… Пойдём ко мне, — сказала я кошке. Та спрыгнула со скамейки и переместилась ко мне на руки. Надо бы её помыть… Если, конечно, она вся не состоит из грязи. А то останутся одни глаза.

— Мяу.

— Но это ненадолго, слышишь? Завтра же развешу объявления с твоей фотографией. Так что даже не мечтай поселиться у меня навсегда! — говорила я ей, рассеянно перебирая тёмную шерсть, мягко струящуюся между пальцами.

— Ур-р-р-р… ур-р-р…

Тьма сощурила глаза. Её рот в виде перевёрнутой на бок тройки, казалось, улыбался.

Это я, конечно, придумала.

Кошки ведь не улыбаются.

…или всё же?.. =^_^=

Глава 8

Терпеть не могу, когда так выходит, что урок отменяют, и вместо того, чтобы отпустить вас по своим делам, приходит какой-нибудь учитель и говорит:

— Сидите в классе тихо! Я буду в соседнем кабинете.

И вот сиди, не зная, чем себя занять…

Я вчера отцу позвонила, и, представьте себе, он знает, что я главный редактор, ему Катя сказала. Сопоставила факты, и на душе стало мерзко. Получается, меня назначили не потому, что я такая распрекрасная, а потому что жена моего отца работает вместе с не-психологом. Кошмар. Что за мир. Что за город. Здесь все друг с другом знакомы. Теория скольки-то-там рукопожатий, примененная на практике.

Когда до конца урока оставалось ещё уйма времени, а темы для разговоров уже иссякли, Леська объявила, что будет гадать.

— Гадать?

— Именно. Буду гадать на любовь.

Я хмыкнула. В нашем дворе так развлекаются маленькие девочки. Правда, они гадают не просто на любовь, а сразу на мужа. Они протягивают друг другу руки и водят пальцем от ладони до локтя, пока одна из них не скажет «Стоп» и не отметит место остановки. Тогда гадалка начинает медленно шагать указательным и средним пальцем по руке желающей узнать своё будущее, бормоча «Пьяница, нормальный муж, алкоголик, наркоман». Судьбу решает то, на каком слове она доберётся до места остановки. Правда, сообразительные девчонки быстро смекнули, что при таком раскладе шанс заполучить «нормального мужа» невелик, и немного видоизменили гадание — вернее, сам набор претендентов. Теперь он выглядит так: «миллионер, нормальный муж, бизнесмен, олигарх», и процент потенциальных невест богачей превышает в нашем дворе все допустимые нормы.

Такие маленькие, и уже замуж хотят. Я в их возрасте пожарником хотела быть.

— Я бы даже сказала, на процент любви, — с важным видом уточнила Леська.

Это интересно. Процент — это тебе не пальцем по руке водить, это даже звучит серьёзно.

— На кого будем гадать? — осведомилась подруга, с загадочным видом разглаживая тетрадный лист.

Я задумалась над тем, кто бы в нашем классе мог составить потенциальную пару. Леська, как всегда, по-своему истолковала моё молчание.

— Значит, на Стаса и Комарову, — произнесла она, после чего написала на листке их имена и фамилии, каждую повторяющуюся букву записывая в столбик. — Белозёров Станислав и Комарова Анастасия… Это будет вот так.

На листке появились странные письмена:

Белозрв Стани Кмя

ело рв стани

о в с а

о с а

а

а

а

Затем эти письмена превратились в ряд цифр:

1 2 2 4 1 2 3 4 2 7 2 2 1 1 1

(Как объяснила Леська, она подсчитала количество букв и записала их по порядку).

Её карандаш быстро летал по бумаге, попарно складывая эти цифры. Если сумма получалась равной десяти, то Леська писала ноль, если больше десяти — то только вторую цифру. С каждой новой строчкой ряд убывал на одну цифру, пока в самом низу этого числового треугольника не осталось всего две — семёрка и восьмёрка.

— Вот! — торжествующе подытожила Леся, обводя результат в сердечко. — Семьдесят восемь процентов любви. Это куда выше среднего.

Я выразила сомнения в правильности гадания, ведь, если поменять местами имя и фамилию, то получится совершенно иной результат, но Леська сказала, что я ничего не понимаю и она всегда считала Стаса и Комарову идеальной парой.

— Погляди… — сказала она с нежностью в голосе, и её глаза увлажнились. — Воркуют, точно голубки.

Я взглянула в сторону голубков, но ничего особенного не заметила.

— Да он у неё просто запасную ручку попросил, — ответила я.

— Это начало великой любви, — не отступала Леся.

Ей, разумеется, было виднее.

После звонка она убежала на первый этаж, в кабинет, где утром занимался её брат — потому что Кирюша забыл в школе дневник и теперь отказывался без него делать уроки («Готова поспорить, что упырёныш сделал это намеренно!» — твердила Леська).

Я же собиралась пойти проверить, не заклеили ли наше объявление о наборе в редакцию какой-нибудь глупостью.

— География, Мил. Сейчас география, — проходя мимо, подсказал мне Ярик — решив, что я опять забыла, какой у нас урок и где. После того божественного комплимента он то и дело путался под ногами, решив, что покорил моё холодное бесчувственное сердце.

— Ага, — рассеянно отозвалась я, глядя вдаль.

Мне показалось или нет? Нет, она. Девица с коконом.

Она стояла у окна.

Её кокон выглядел сегодня не так бодро — должно быть, вчера это был парадный вариант, а сегодня — всего лишь остатки прежней роскоши. Вылезшая из него прядка волос торчала почти под прямым углом, как антенна. Девица негодовала, и антенна колыхалась в такт её гневным речам:

— Что за детский сад? — возмущалась она. — Причём тут щенок?! Мы договаривались, что выступления авторов будут посвящены взаимоотношениям полов! Любовь, понимаешь? Написала бы про любовь!

— Но рассказ назывался «Мой любимый щеночек», это же почти про любовь. Про любовь к животным. Он такой славный, Лен, ты бы видела! Вчера принёс мне тапочек и смотрит так, будто всё понимает, — оправдывалась девочка в очках, нервно теребя край клетчатой юбки и глядя в пол. — Прости, Лен. Я думала, это хороший рассказ. Всем моим друзьям понравился. И… И бабушке.

— Ты б ещё мнение своего щенка спросила! — не унималась девица с коконом. — Я говорю тебе, что так и пятилетний ребёнок может написать! Это не уровень нашего кружка!

Рассказик, конечно, был так себе. Но вот как представишь — человек написал что-то, над каждым словом думал, а потом приходит девица с ужасной чёлкой (быть может, прочитавшая за всю жизнь две книги и полагающая, что как никто другой разбирается в современной литературе) и начинает критиковать. Обидно же. Всё равно, что подойти к одной из молодых мам, гуляющих в парке, заглянуть в коляску и заявить:

— Что-то ваш ребёнок не очень красивый получился. Ой, да он ещё и слюни пускает! Выбросите-ка его и идите сделайте нового.

Подумав о младенцах, я сразу же вспомнила о брате и сестре. Может, зря я так? Каким бы ни был мой отец, вовсе необязательно, что дети вырастут такими же. Да, я похожа на него, но ведь только внешне. Лика и Эдик подрастут, буду с ними гулять, играть, разные истории рассказывать.

Так, сейчас не до этого!

Я отодвинула в сторону девицу с коконом.

— Людмила Антонова, главный редактор школьной газеты «Звонок», — официальным тоном представилась я девочке в очках. — Нам понравился ваш рассказ, не хотите быть корреспондентом?

Девочка глядела на меня круглыми от удивления глазами и молчала. Её очки в золотистой проволочной оправе съехали вниз по переносице. Поправив их, она почти шёпотом переспросила:

— Понравился? Мой рассказ… Который я написала?

— Ну да, — отвечаю. — Нормальный такой рассказ. Про щенка. Пойдёшь к нам?

— Пойду, — говорит. — Меня Соня зовут. Когда приходить?

— Когда хочешь, мы каждый день там, — ответила я, поразившись её покладлистости. — Кабинет редакции находится на втором этаже, вот как прямо идёшь…

Я объясняла, как нас найти, а Лена со своим коконом всё смотрела в нашу сторону, что-то соображая.

— Сонь, — наконец, сказала она. — Ты могла бы написать другой рассказ.

— Как же, я уже пообещала, что буду приходить в редакцию… — растерянно ответила та.

Я показала этой Лене язык.

Кокон содрогнулся от гнева, а выбившаяся из него прядь по-змеиному заколыхалась. Я была готова поспорить, что если подойти поближе и прислушаться, то можно различить тихое злое шипение.

Вернувшись в класс, я сообщила Леське, что у нас теперь ещё есть Соня.

— И Стас! — добавила Леся.

Надо же, подруга тоже даром времени не теряла. Нас уже четверо! Как раз по количеству стульев. Надо бы уже начинать готовить первый выпуск.

— Отлично, — обрадовалась я. — Сегодня же примемся за работу.

* * *

Сгорая от желания увидеть всю команду в сборе, я стрелой неслась по коридору, а позади, едва поспевая, бежала Соня.

Когда мы пришли в кабинет редакции, там был только Стасик. Стоя возле скелета, он тщательно вытирал его рёбра влажной тряпочкой, причём делал это с таким серьёзным видом, будто, по меньшей мере, решал сложнейшие математические уравнения. Увидев нас, он виновато махнул этой ветошью и пояснил:

— Олеся сказала протереть листочки у фикуса и почистить скелет. А сама куда-то убежала.

Я представила Стасу нашу новую коллегу.

— Вот, — сказала я. — Это Соня. Сонь, это Стас, это Эдвард, вон там на стене — Антон Павлович. Выбирай себе стул и садись. Ещё у нас есть Леся, но она где-то запропастилась.

Стараясь не смотреть ни на меня, ни на Стаса и поминутно заливаясь краской, Соня присела на краешек стула и уставилась на заспиртованную змею.

Змея смотрела на Соню невидящими выпуклыми глазами. Соня смотрела на змею. Обе сохраняли молчание.

— Я чайник-то от накипи отчистил, — сообщил мне Стасик.

— Зачем? — удивилась я. — Мы и с накипью нормально пили.

Тут пришла очередь Стаса изумляться. На это бесполезное занятие он потратил не более десяти секунд, по истечении которых вновь принялся полировать эдвардовы бока. Мне надоело это добровольное рабство, и я почти насильно заставила Стасика отдыхать — но даже сидя за столом он смахивал пальцем пыль с колб, вот ведь неуёмный.

— Мы пришли! — послышался за дверью радостный леськин голос.

Что это ещё за королевское «мы»? С каких это пор она столь громко заявляет о своём приходе, очередной приступ нарциссизма?

— Заходи, — сказала Леся кому-то.

В кабинет редакции вошёл парень в чёрной футболке, узких джинсах и с чёрно-розовыми шнурками в кроссовках. Невооружённым глазом видна принадлежность к определённой субкультуре, но разве эмо ещё не вымерли?.. Они ж ещё во времена нашей начальной школы были. Сначала эмо, потом гламур, потом ванильки, сейчас хипстеры. Вроде такая эволюция, не?

— Пфифет, — радостно произнёс он, убирая с лица чёрно-розовую прядь волос.

— Он недавно язык проколол, — объяснила Леся странную дикцию вошедшего. Парень кивнул и в доказательство высунул кончик языка, сквозь который, и в самом деле, было продето колечко. Леська восхищённо смотрела на язык, и фанатичный огонёк в её глазах разгорелся сильнее, принимая масштабы пожара.

— Привет, дитя эмоций… — растерянно отозвалась я. — Устраивайся, вот это Соня, это Стас. Лесь, выйди в коридор.

— И что ещё за эмо-бой? — спросила я у неё, когда дверь редакции закрылась за нашей спиной.

Леся, разумеется, сразу внесла ясность в ситуацию.

— Это Рома! — сказала она.

Ах, ну раз это Рома, это, конечно, меняет дело. Если б это был Вася или Гоша, я бы ещё подумала, но раз это Рома…

— Правда, хорошенький? — восхищалась Леська. — Я нашла его на четвёртом этаже и предложила идти к нам. Он из десятого «В», недавно перевёлся. Я его не видела вживую, только у кого-то в друзьях vkontakte, я же тебе ссылку на него кидала, ну! Такой симпатичный. Видала его розовые прядки? Я сразу подумала, что нам необходим мальчик — чтобы немного разбавить женский коллектив.

— У нас есть Стас, — напомнила я.

Леся скептически на меня посмотрела. Потом её взгляд мечтательно устремился в пространство.

— Думаешь, мне стоит сделать пирсинг? — задумчиво произнесла подруга.

Я не успела ничего ответить, потому что в этот самый момент мы услышали чьи-то шаги: быстро-быстро застучали каблуки по коридору. И почему-то я была уверена, что они не процокают мимо.

— Лесь, ты ещё кого-то нашла на четвёртом этаже и пригласила сюда только потому, что он «такой хорошенький»? — строго спросила я.

Леся нахмурилась, припоминая.

— Н-нет, — наконец, неуверенно ответила она. — И вообще, судя по шагам, это девушка.

Мы посмотрели вдаль. Из-за поворота показалась… Настя Комарова.

— Мила, — обратилась она ко мне, притормозив. — Ты, конечно, будешь против, но я бы хотела создавать газету вместе с вами! Я понимаю, что…

— Да я не против, — пожала я плечами.

Лицо Комаровой вытянулось. Она-то заготовила целую речь.

— Заходи, — улыбнулась Леська, гостеприимно открывая перед ней дверь. Не рассчитывавшая на столь тёплый приём Комарова как-то сникла.

Трое за дверью уже вовсю общались. Неужели так быстро подружились? Даже Соня перестала быть такой испуганной. Она рассеянно крутила в руках очки и увлечённо говорила о том, что, по её мнению, спаниели куда умнее мопсов.

— Э, эта Соня что, флиртует с моим Ромой?! — возмутилась Леська.

Справедливости ради, стоит отметить, что из всех присутствующих в комнате парней Соню больше всего заинтересовал Антон Павлович Чехов — именно к нему она то и дело обращала свои взгляды… а может, и слова.

— Конечно, — подтвердила я. — Чтобы понравится парню, девушка должна говорить об интеллектуальном уровне собак. Верный способ. Был опубликован в одном журнале пару месяцев назад.

— Я так и знала! — прошипела Леська. — Погоди, ты же не читаешь журналов. Это был сарказм, да? Опять?! Милка, вредина!!!

Кроме Леськиного сердитого шёпота, до моих ушей долетали и обрывки других фраз.

— А я ффитаю, фто это попса…

— Так вот, когда фотографируешь со вспышкой…

— У моей соседки два мопса. И что бы вы подумали? Однажды…

Понятно. Глупо было надеяться на то, что они сразу найдут общий язык. Что ж, у нас с Леськой ещё есть время, чтобы сделать из них одну команду.

— Это что, скелет? — удивилась Настя, боязливо ткнув Эда в ребро.

— Ага, — подтвердила Леська. — Ну всё, теперь все собрались. Давайте принесём ещё парочку стульев и будем начинать… Нет, Насть, ты сядь вон туда, хорошо? Ага, к Стасу поближе. Нам так… будет лучше вас видно.

…В кабинете редакции пахло свежезаваренным чаем. Со стены всё также смотрел Чехов, у входа справа находился Эдвард, на окне стоял фикус, а в банках плавали лягушки и змея.

Тучи за окном рассеялись, и в редакцию робко заглянуло солнце. Его лучи озарили шестерых, сидящих за столом: и зеленоволосую Лесю, и Стаса, отдирающего катышки со свитера, и Настю Комарову, сидевшую с такой прямой спиной, что казалось, будто она проглотила палку. А ещё любительницу щенят Соню и Рому с его странной дикцией. И меня.

И мы были все вместе.

«Мам, покорми Тьму. Я задержусь», — отправила я смс-ку.

— Необязательно же писать просто об истории гимназии, можно найти легенды, связанные с ней и расположить в хронологическом порядке. Знаете историю о призраке на чердаке? — говорила Соня, попеременно глядя то на портрет Чехова, то на нас.

Все закивали — все, кроме Комаровой.

— Я не знаю, — смущённо призналась она.

— Да ты фто! Давай фаффкафу, — предложил Рома, ничуть не смущаясь оттого, что и половину слов выговорить нормально не может. Он же недавно перевёлся, откуда ему знать эту историю?! Прирождённый журналист, честное слово! — Лет тфидцать нафад…

Через две с половиной недели мы должны будем предоставить черновой вариант первого выпуска. Это будет грандиозный успех или грандиозный провал. Неважно.

Ведь в любом случае это будет грандиозно. Мы постараемся.

* * *

Прижимая к себе пакет с двумя медвежатами-близнецами, я стояла у двери. С удовольствием бы купила плюшевых пауков или летучих мышек, но на первый раз пусть это будут обычные медвежата в пушистых серовато-голубых шубках. Глаза и нос на умильных медвежьих мордочках вышиты — очень предусмотрительно, так малыш не сможет их оторвать и потянуть в рот.

Делаю вдох — нет, я совсем не волнуюсь, просто так совпало, что мне нужно сделать вдох — и нажимаю на кнопку звонка.

Ничего не происходит.

Мне кажется, что проходит очень много времени, я собираюсь позвонить ещё раз, но в этот самый момент дверь неожиданно открывается.

— Мила?

— Привет, пап. Я… Я пришла посмотреть на брата и сестру.

Он отводит меня в комнатку, оклеенную сиреневыми обоями. Две детские деревянные кроватки.

Подхожу сперва к сестрёнке, она спит, причмокивая во сне. Ресницы у малышки длинные-предлинные. Иду к брату. Тот тоже спит. Интересно, у них голубые глаза? Вроде у всех новорожденных голубые — но до какого возраста у младенцев сохраняется этот цвет глаз, я не знаю.

Я не двигаюсь и почти не дышу, но братик всё равно просыпается. Он не плачет, не кричит, он смотрит на меня, внимательно и спокойно.

Его глаза светло-серые, как холодное ноябрьское утро.

P.S.

В моём странном мире нет эльфов и драконов, нет магии: ни чёрной, ни белой — никакой. Нет даже вампиров (хотя они сейчас так популярны, что, наверное, везде есть). На уроках в школе мы не изучаем зельеварение и трансфигурацию, а решаем примеры по алгебре, задачи по физике и изредка пишем диктанты на уроках русского.

Мой мир окрашен в серый — и это не так плохо, как может показаться на первый взгляд; видящим лишь чёрное и белое трудно понять всю глубину и многогранность этого цвета.

Сизый, стальной, пепельный, асфальтовый, алюминиевый, серебристый, перламутровый, грифельный, цвет соли с перцем, цвет дождевых облаков…

Говорят, что кошки способны различить двадцать пять оттенков серого цвета.

Сколько оттенков увидит человек — зависит только от него.


home | my bookshelf | | С точки зрения кошки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу