Book: Тюльпан



Тюльпан

Ромен Гари

Тюльпан

Леону Блюму с почтением

Сила крика так велика, что разбивает суровые бесчеловечные законы.

Кафка

ПРИМЕЧАНИЕ,

СЛУЖАЩЕЕ ПРОЛОГОМ К ТРУДУ, СОЗДАННОМУ АФРИКАНСКИМ ПОСЛЕДОВАТЕЛЕМ УЧИТЕЛЯ В ГОДУ ПЯТЬ ТЫСЯЧ ПЯТИСОТОМ С ЧЕМ-ТО ПОСЛЕ ТЮЛЬПАНА

В этой краткой работе силились мы воссоздать перед современниками одну из величайших фигур в истории человечества и делали это с одной лишь надеждой — разбудить слабое эхо милосердия и братства, коих сейчас, в наше время, так остро не хватает.

Мы нисколько не претендуем на то, чтобы представить нечто категоричное и бесспорное.

Веками на сей необъятный сюжет создавались и будут еще создаваться тысячи замечательных и гораздо более ученых трудов — но не смогут ни исчерпать его, ни охватить во всей полноте.

Мы ни в коей мере не причисляем себя к единственным наследникам исторической правды.

В ту далекую эпоху, когда появился Тюльпан, человечество переживало времена мрачные и тяжелые, из коих вынырнуло с трудом, дрожащее и как бы оторопевшее. Войны следовали за войнами, руины оседали к руинам и пепел к пеплу, так что до нас дошло очень мало подлинных или достойных доверия документов. Вот почему во многих описаниях должны мы были прибегнуть к помощи воображения, что и признаем с готовностью, предоставляя другим право создания научных теорий и категоричных текстов.

Наша цель проще.

Сейчас, через три с лишним тысячи лет после священной жертвы, принесенной тем, кто открыл Путь, мы чудесным образом выходим из битвы, в которой будущее нашей расы и само существование цивилизации было поставлено на кон.

Наша победа куплена дорогой ценой. Наши города изъедены пылью, наши поля разорены, и цвет нашей молодежи скосило.

Однако после жестокого, яростного побоища, кажется нам, великое смятение овладело душами и люди посмотрели друг на друга, онемевшие и подавленные, опустив руки, с опустошенными сердцами, не ведая более, куда идти*[1].

И чтобы помочь им, чтобы указать им дорогу, силимся мы воссоздать пред ними одну из лучезарнейших глав нашей истории — чтобы указать им дорогу и чтобы вернуть им веру в человека, в его призвание и великий жребий.

Наш мир нуждается в вере, люди не могут жить без нее.

Правоверные, возможно, упрекнут нас в наивности, тривиальном взгляде на столь высокий предмет; эрудиты, конечно, примут в штыки то, что сочтут попыткой популяризации.

Вот что мы ответим на все это: есть слава и мужество человеческое, столь возвышенные, что никогда и ничем нельзя их опошлить, даже упорствуя в том.

И мы старались уважать все мнения и, будем надеяться, все верования.

И мы хотели рассказать все коротко и ясно, чтобы достучаться до людских душ прежде, чем станет слишком поздно.

Ибо так было всегда: после великой войны либо возрождается вера в своем великом сиянии, либо происходят варварские революции.

Наш смиренный вклад не должно воспринимать иначе, кроме как отчаянную и, быть может, тщетную попытку предотвратить вторую возможность*[2].

I

Патрон, не изводите себя

Тюльпан взял флейту со шкафа и забился в угол кровати*[3]. Он поднес инструмент к губам и, прикрыв глаза, на одном дыхании сыграл «Послеполуденный отдых Фавна». Играл он хорошо. В мерзкой меблированной комнатушке Гарлема и впрямь возник пруд, и лебеди дремали, спрятав голову под крыло, и розовые кусты тянулись вдоль стен, и мечтательная нимфа склонилась над выщербленной раковиной, где валялись окурки, грязные тарелки и зубная щетка… «Есть хочется». Тюльпан выронил флейту и принялся внимательно рассматривать потолок. «Какое сегодня число?» Он рассеянно провел рукой по щеке. «Надо бы побриться». На чердаке было холодно. «15-е… 15-е марта 1946-го», — вдруг вспомнил он с таким облегчением, словно все это имело значение — дни, месяцы, годы. «Ужасно есть хочется». Он так и водил рукой по щеке, машинально. «Мыши всю ночь скреблись. Завтра ровно полгода, как я уехал из Европы». Он наклонился и долго с любопытством разглядывал свои тапочки, стоявшие на коврике у кровати. «Девять месяцев назад я был в Бухенвальде. Как странно». Он так и смотрел на тапочки — склонившись, рассеянно, по привычке насвистывая «Deutschland über alles»[4]. «Девять месяцев назад я был в Бухенвальде. Теперь у меня есть тапочки». Он откинулся на спину и вновь принялся созерцать потолок, его пятна, сырую штукатурку, лохмотья паутины. «Приезжайте в Калифорнию, к ее солнцу, ее пляжам, к ее благоуханным садам». Ему мерещился восход нового светила — бараньей ноги со спутниками-картофелинами. Он очень хотел есть. «Надо бы умыться, одеться, выйти на улицу, немного пройтись. Двигаться — это полезно». Он зевнул. «Куда девался этот старый негр? Сейчас, поди, явится пьяный и без гроша. Плохи наши дела». Дела и впрямь были плохи: дважды в неделю управляющий-итальянец приходил напомнить о долге.

«Дайте нам еще неделю, — умолял Тюльпан. — Я вот-вот найду работу». — «Платите или катитесь отсюда!» — «Карузо, между беженцами из Европы…» — «Ха! Клевета! Я уже два года американский гражданин и запрещаю оскорблять меня». — «Карузо, представьте, что посреди океана торпеда взорвала корабль. Так неужели, подобрав единственного пассажира, который спасся на утлом плоту, вы возьмете с бедняги плату за проезд?» — «Морские законы меня не интересуют». — «Ответьте». — «Думаю, что возьму, если хотите знать. И вообще, кто взрывает корабли посреди океана?» — «Вы только что слышали, — взвизгивал дядя Нат, — глашатая западной цивилизации!» — «Цивилизации? Ха! Оскорбляете!» — возмущался Карузо.

Заскрипела дверь, и на чердак прошмыгнул дядя Нат с коробочкой ваксы под мышкой. Это был черный*[5], с мягким благодушным лицом, согнутый в три погибели годами и работой. Дядя Нат носил славную зеленую куртку, щедро расшитую золотом, на которой в два ряда сверкали двенадцать пуговиц, и фуражку, тоже с позолотой и большими золотыми буквами над козырьком: «Central hotel». Куртка была собственностью дяди Ната — он украл ее в провинциальном театре, где работал ночным сторожем. На грудь старик цеплял множество орденов, которые старательно чистил каждое утро: это была память о тех временах, когда он служил помощником укротителя в бродячем цирке. Потом на каком-то благотворительном представлении укротителя сожрал лев по имени Брутус, и директор устроил разнос всей труппе, «и все тогда сказали, что после этого нельзя сердиться на льва, и что, в конце концов, у него была причина, и что надо смотреть на вещи шире, великодушнее и не обращать внимания на мелочи. Сердца, воображения — вот чего нам не хватает. Но льва все-таки пристрелили. Таковы люди, и от моего патрона остались только ордена и усы. Усы я положил в медальон и послал безутешной вдове, приписав несколько добрых слов. Ведь все, что нам нужно, — это немного симпатии, немного великодушия… Нельзя вершить великие дела без любви». Старый чистильщик обуви поставил свою коробку в угол и ласково посмотрел на Тюльпана.

— Патрон, не изводите себя.

— Не буду. Пусть хоть все они лопнут.

— Они лопнут, патрон, не изводите себя. И сразу Господь рассердится, и поднимется со своего облака, и засучит рукава, и разгневается своим самым великим гневом, и все сметет здесь внизу: моря и континенты, дромадеров и севрюг…

— Дромадеров, дядя Нат? Почему дромадеров?

— А почему нет, во имя силы, которая сделала меня негром? Они тысячи лет только жевали жвачку и ничего не делали, чтобы улучшить судьбу черных, эти дромадеры. Долой жалость к жвачным, патрон, они будут сметены!

— Будут, дядя Нат. Лично я не против. Все идет к тому, что средние классы вымрут.

— Они будут выметены с травинками и густыми чащами, с людьми и бедными неграми, и здесь не останется ничего, кроме очищенной рыхлой Земли, которая всплывет из великого гнева Божия, как… как поплавок. Я принес вам поесть.

Он снял свою куртку и аккуратно повесил ее на спинку стула. Рубашки у него не было — подтяжки тянулись прямо по груди, костлявой и голой, с белыми жесткими волосами. Из кармана он вытащил сэндвич, завернутый в газету. Сверху был заголовок: «Считать ли япошек людьми?», чуть ниже: «Гарри Трумэн заявляет: Расизм в Германии и Японии вырвут с корнем», еще ниже: «Волнения расистов в Детройте. Есть жертвы». Он протянул сверток Тюльпану.

— Патрон, не изводите себя.

— Не буду.

— Потому что в печальную безлунную ночь, в великой тишине без шелестов и шорохов Господь сойдет еще раз на пустую Землю и воссоздаст все кусочки лучшего мира, сажая: там — лес, там — фиалку; творя: там — осла, там — муравья, там — кувшинку с острым клювом…

— Кувшинка, дядя Нат, это не птица. Это водный цветок.

— …и в свою святую бороду, на которой первая росинка нового дня будет трепетать от каждого Его слова, Он прошепчет: «Нет, за что я больше не возьмусь, так это за человека».

— И ничего нельзя сделать, дядя Нат?

— Ничего.

— Точно?

— Я буду непреклонен.

— Совсем?

— Может, создам одного бедного негра.

— Почему бедного негра, дядя Нат?

— Господь нуждается в любви. А где Он найдет больше любви, чем в глазах одного бедного негра?

— Нигде.

— Но это долго не продлится, патрон. Как-нибудь вечером, когда моему негру будет очень одиноко и очень грустно на пустынной земле, он с криком полезет на дерево, и тогда Господь сжалится над ним и даст ему подружку… И снова все пойдет прахом, патрон…

— Все?

— Все. И негры станут как белые, и снова будет резня, и снова земля сделается еще более пустынной, чем луна в воскресенье…

— Почему в воскресенье, дядя Нат?

— Кто же будет по воскресеньям сидеть на темной стороне?

— Никто, дядя Нат, никто. Простите.

— Большие континенты поплывут в морях и океанах, словно утопленники, и некому будет слушать здесь песни соловья…

Старый негр надел ночную сорочку и скользнул под одеяло.

— Но вы не изводите себя, патрон.

— Не буду.

— Потому что все это не помешает соловью петь.

— Правда?

— Можете мне верить, патрон.

И уже из-под одеяла раздалось:

— Пусть только где-нибудь останется соловей, ощипанный, но свободный, счастливый оттого, что может петь на ветке все ночи напролет, — какая еще надежда нужна человечеству?

II

Первый диалог раба и его Господина

— Нет, вам я не доверяю.

— Мне, Pukka Sahib?[6] Но я всего лишь бедный недоносок, раб-европеец. Я могу хитрить, брюзжать, но на самом деле просто продаюсь. Хотите меня купить?

— Посмотрим-ка зубы. Хм! У вас душа есть?

— Нет. И не было. И не знаю, что это.

— Политические убеждения?

— Мои? Вы, кажется, принимаете меня за свободного?

— Но вы же победили в войне.

— Когда война окончена, Господин, есть побежденные, которых освободили, но не победители.

— Покажите-ка еще раз ваши зубы. Что вы думаете о капитализме?

— Спина, Господин, вот на что стоит взглянуть. Сокровенная спина. Вот вам моя спина.

— Что вы думаете об империализме?

— И руки, Господин, взгляните на руки. У вас есть завод? Угольная шахта? Тогда я — тот, кто вам нужен.

— Вы уважаете банки?

— Pukka Sahib! Каждый раз, как иду мимо, крещусь, честное слово.

— Вы патриот?

— Глубочайший. Националист до кончиков ногтей. И к тому же недавно испросил у правительства Штатов натурализацию.

— А не думали вы поднять бунт, разрушить политический и административный строй этого государства?

— Нет, Pukka Sahib, я молод и готов подождать, пока он разрушится сам.

— Ну, вы меня немного успокоили. Можете продолжать свою историю.

— Спасибо, Pukka Sahib. Будьте благословенны, мой Господин. Осмелюсь ли я просить чести нести ваш портфель?

— Вот.

— Тысяча благодарностей, мой Господин… Да пребудет Аллах с вами, как ястреб.

Тюльпан лежал на спине, закинув руки за голову, и разглядывал потолок: влага вывела на штукатурке острова и континенты, целую вселенную, запутанную и темную. «Как будто одной нашей мало». Он с неприязнью рассматривал особенно расплывшееся и сальное пятно. «А ведь оно хочет быть гегемоном. Воображает, что у него духовная миссия на потолке…» Он закрыл глаза: «Это становится навязчивой идеей». Скрипнула дверь, и на чердак вошла Лени с корзиной. В шестнадцать лет у нее была совершенно невероятная для истории дубильного производства кожа, рыжие волосы и невинные глаза ее матери-стриптизерши, которую дядя Нат хорошо знал по Берлину, по ночному клубу, где работал портье. «В те времена добрые люди одержали победу в войне, гнусный агрессор лежал разбитый в пух и прах, и свободные народы собрались наконец построить лучший мир — мир справедливости и уважения к личности; они собрались наконец переписать учебники истории, перевоспитать победителей в побежденных, всем дать хлеб, работу и свет…»

Тюльпан что-то цедил сквозь зубы, беспорядочно размахивая руками, будто ловил мух.

— Патрон, не изводите себя, — сказала Лени. — Перестаньте все время думать об этом.

— О чем — об этом?

— Вы прекрасно знаете, о чем. Вот, я принесла завтрак.

— А чего-нибудь выпить — для бедного негра?

— Бедный негр уже выпил достаточно.

Дядя Нат долго сетовал на нравы нынешней молодежи, ее претензию на всезнание, всепонимание и на ее склонность водить стариков родителей за нос. «Вы видели что-нибудь подобное? Если б я говорил так со своим бедным отцом, он бы в гробу перевернулся, причем дважды. Я всегда очень уважал своего бедного отца. Когда он приходил домой, то часто сажал меня на колени, и моя бедная мать всегда говорила: „Ну же, поздоровайся с хозяином…“»

— Вставайте, патрон. Умойтесь, зубы почистите.

— Не хочу, — пробормотал Тюльпан.

— Мы ведем жизнь очень скромную, библейски скромную, — с пафосом вмешался дядя Нат. — Ах! Нынешние дети — у них совсем больше нет сердца, совести, души. Если б я был такой юной девушкой, как она, и если б у меня был такой почтенный отец, как я, отец никогда не чистил бы башмаков, он был бы всегда одет в белый лен и целый день читал бы Библию, сидя под синим небом на белом-белом хлопковом поле среди курчавых барашков. Я знаю, что бы я делал, если б был хорошенькой девушкой, такой ладной, как она…

— Где мыло?

— На шкафу когда-то был кусок, точно. Но, думаю, мыши его уже сожрали.

— И все-таки умойтесь, патрон… Вот. Нельзя опускаться. Мы не в Бухенвальде, здесь…

— Нет, — проворчал Тюльпан, — мы в деревушке по соседству.

— Что?

— Ничего.

— Чья это зубная щетка?

— Как это — чья? Наша.

— Ею мешают сахар, — пояснил дядя Нат.

— Ну, тогда хоть прополощите рот, патрон. Ну, ведь лучше стало? Ладно, я бегу. Буду позировать для той рекламы бюстгальтеров.

— Голая?

— Только грудь!

Дядя Нат сунул голову под одеяло, Тюльпан взял сэндвич и принялся жевать. «Это не Бухенвальд ужасен, и это не Бельзен[7] я никогда не смогу забыть». Он продолжал рассеянно жевать. «И не Дахау, тот город с тридцатью тысячами жителей, обреченных на пытку. Нет, не их, а соседнюю деревушку, где люди жили весело, работали в поле, вдыхали запах сена и горячего хлеба…» Он смахнул крошки в ладонь, бросил их в рот. «Деревушку с ее ребятишками, которые бегали в поле рвать маргаритки; с ее женщинами, певшими колыбельные своим крохам; с ее стариками, тихо дремавшими на лавочках у домов, и с ее крестьянами, которые поили свою скотину, гладили своих собак, любили своих жен…»


— Это немецкая деревушка, мой друг. Мы на такое не способны. Прекратите надоедать мне и ступайте своей дорогой.

— Мы все там живем, Pukka Sahib. Мы живем в соседней деревушке, мы слушаем музыку, мы читаем книги, мы строим планы на отдых у моря, мы все живем в соседней деревушке; совесть — это всего лишь вопрос километров.

— Зачем же тогда, по-вашему, мы воевали?

— Чтобы защитить мир нашей деревни и радость наших детей. И вот мы вернулись и снова сидим на солнышке, счастливые, слушаем привычное мычание стада, бредущего домой, глядим на пыль, тянущуюся из-под копыт к заходящему солнцу. И тогда улыбка, глупая, самодовольная улыбка появляется на наших лицах, словно стервятник, который всегда возвращается на свою ветку. И какое нам дело, что остальной мир — это бесконечное поле медленной смерти, огромный Дахау, семейный Бухенвальд? Лишь бы в нашей маленькой деревушке пели птички и резвились крольчата.

— Давайте, патрон, поешьте немного. Вы ж не собираетесь извести себя, ведь нет?

— Не собираюсь, дядя Нат. Я думаю.

Тюльпан размешал зубной щеткой сахар в кофе. «Немного бы мужества, и можно было б объявить голодовку в знак протеста против проклятой деревни, маленькой счастливой деревушки, которая дремлет за границами мировой нищеты. Если б немного мужества». Он ухмыльнулся.

— Что такое, патрон? Что смешного?

— Ничего. Я думаю.

Он отпил немного кофе. «Можно было б даже запустить какое-нибудь великое движение под славным лозунгом вроде „Долой изоляционизм[8] совести! За солидарное и неделимое человечество — объединяйтесь! Против маленькой деревушки по соседству — объединимся и вперед! Мы хотим, чтобы человек скорбящий стал наконец человеком действующим!“ Таких лозунгов — пруд пруди». Тюльпан задумчиво сделал глоток и вдруг застыл с чашкой в руке.



— Черт возьми! — завопил он.

Натансон подскочил и опрокинул кофе себе на брюки.

— Успокойтесь, патрон, может быть, все еще уладится…

— Только что мне пришла гениальная мысль!

— Вот и хорошо, вот и задавите ее в зародыше, патрон. Иначе она наплодит детенышей.

— Великолепное мошенничество! Божественная афера!

Натансон поставил чашку на ковер.

— Что еще, какая-то халтурка?

— Такая идея, такая прекрасная и такая простая! — вопил Тюльпан.

Лени посмотрела на него с восхищением:

— Обожаю интеллигентов!

— Дети мои, мы можем срубить деньжат!

Недоверчиво глядя на Тюльпана, Натансон стирал со щеки черный грим — простую смесь ваксы и йода. Теперь лишь нос и уши еще выдавали в нем бывшего черномазого. Расчет был прост: в день оный он сможет немедленно доказать, что не является негром, тут же избавится от преследований и обретет безграничное утешение — чудесный сон, который часто посещал его в Европе, пока он, еврей, скрывался от нацистов по убежищам. Вот если б тогда, в Париже, во время ареста, он мог бы так же легко расстегнуть ширинку и доказать, что не обрезан… Только вообразите: черные под угрозой геноцида, вас задерживают, а вы легким прикосновением губки с мылом доказываете, что вы не негр. Так он и жил в ожидании этого чудесного момента утешения, которого никогда не знал.

— Патрон, я не знаю, какая там у вас идея, но чую, что ничего хорошего из этого не выйдет!

— Прокола быть не может. Слушайте внимательно. Все, что мне нужно, это машинка для стрижки, металлические очки, чистая-чистая простыня и прялка.

III

Что новенького?

В редакции «Гласа народа» ночная бригада резалась в карты. Один игрок был маленький лысый негр с пухлыми губами, тонкими усиками и оттопыренными ушами. Его имя было Джефферсон, но все называли его Флапс. Другой — тощий персонаж с печальным носом; темные очки в тонкой черепаховой оправе придавали его лицу траурное выражение. Фамилия его была Гринберг и очень ему подходила. Еще один из бригады, Биддль, заснул в широком кожаном кресле и теперь храпел, сдвинув шляпу на глаза. Но, хотя он и скрыл лицо, его ногти, его рубашка в яркую клетку — все в нем выдавало негритянскую кровь. Было три часа утра. Стоявший на столе факс, кашляя, выпустил бесконечную ленту. Днем никто не обращал на него внимания. Ночью он казался больным соседом, которого мучает бронхит. Безродный пес разлегся на полу и выкусывал блох.

— Что там? — спросил Флапс.

— Чарли Чаплин в афере с отцовством, — сказал Гринберг.

— Ну?

— Его оправдали… Неприятности с этим типом, в котором нет негритянской крови. Его не могли линчевать без доказательств.

Пес, пытаясь поймать блоху, тяпнул себя и горестно заскулил.

— Плуто хороший пес, — сказал Гринберг. — Хороший Плуто, в нем нет негритянской крови. Очень хороший пес Плуто.

Он наклонился и нежно чмокнул его в морду.

— Ненавижу людей, которые называют своих собак Плуто, — заявил Флапс. — Сколько он уже у тебя?

— Два года. С тех пор как моя жена оставила мне записку, что уходит к журналисту, у которого есть талант.

— Только не надо грубостей, — сказал Флапс.

— Я на тебя не сержусь.

— Спасибо.

— Потому что у тебя нет таланта, — сказал Гринберг.

Биддль храпел под своей шляпой.

— Я сделал открытие, — сказал Флапс. — Ну да, уже два года, как ты должен был бы заметить, что твой кобель на самом деле сука.

— У нас с Плуто совершенно платонические отношения, — с достоинством изрек Гринберг. — Ставка!

— Объявляю козырей, — сказал Флапс.

Гринберг бросил свои карты.

— Вера, — прокомментировал Флапс, — тебе не хватает веры. А без веры ничего нельзя сделать, даже в карты выиграть.

В контору вошел Костелло. Он бросил свою шляпу на стол, присел на корточки перед псиной и принялся ее гладить. Его волосы были почти прямыми, губы — очень тонкими, но скулы, глаза и матовая кожа все же выдавали негритянскую кровь.

— Хороший пес Плуто. Очень хороший пес.

— Это сука, — сказал Флапс.

— Маньяк ты сексуальный, — сказал Гринберг.

— Чистокровка? — спросил Флапс.

— Ну вот, — сказал Гринберг. — Оставь кровь в покое.

— И кто это? Ирландский шарик? Гладкошерстый фокстерьер? Немецкий еврей?

— У этого пса нет негритянской крови. И этого довольно.

— А если подумать? — спросил Флапс.

— Он ариец, — сказал Гринберг. — У меня есть бумаги, они подтверждают.

Пепельница была набита окурками. Машина заговаривалась и кряхтела, как слабоумный старик.

— Что нового? — спросил Костелло.

— А чего тебе надо нового? Еще одну войну?

— Все может случиться.

— Например?

— Ну, я не знаю. Плуто заговорит человеческим голосом.

— Он тоже не скажет ничего нового, — заявил Гринберг.

Они молча курили. Биддль храпел. Машина кашляла, изрыгая свою бесконечную ленту. «Мирная конференция рассчитывает закончить свою двухлетнюю работу. Еще пять миллионов человек умерло от голода в Бенгалии…» Бумага уползала подыхать в корзину, сворачиваясь, как больная змеюка. «Программа строительства кораблей в Соединенных Штатах… По оценкам, шесть миллионов китайских крестьян умрут от голода в этом году… Атомная бомба… Гарри Трумэн заявил… В штате Индиана линчевали негра… Гарри Трумэн отвечает… Забастовки в Англии… Трущобы Франции… Превосходство белой расы… Священное право Востока…». Машину сотрясал жестокий застарелый кашель. Костелло вздохнул.

— Ты чего вздыхаешь?

— Не знаю. Люди уже давно забыли, отчего они вздыхают.

— Яблоко, — сказал Флапс.

— Чего?

— Яблоко. Змей. Первородный грех. Две пары на туза.

— Брелан![9] — сказал Гринберг. — Флапс, почему ты стал журналистом?

— У меня не было выбора. Я подыхал с голоду.

Биддль вдруг перестал храпеть и застонал: ему снился сон. В коротеньких штанишках и хорошенькой матроске Биддль бегал за мячом по саду. Всюду порхали белые бабочки, в небе резвились белые облачка. Белые барашки гуляли по траве; другие ребятишки пускали на пруду парусник, совсем белый. Биддль умирал от желания подойти к ним, но вдруг услышал голос какой-то мамаши: «Нельзя играть с этим мальчиком, он же негр». С тяжелым сердцем бежал Биддль за мячом; и солнышко блестело, и бабочки порхали, и маргаритки цвели повсюду, только не в его сердце — там не было ни солнца, ни бабочек, ни маргариток. Он налетел на старую даму, она пригладила его курчавые волосы и ласково спросила: «Сколько тебе лет, малыш?»

— Солок четыле, — сказал Биддль.

Флапс и Гринберг перестали играть и посмотрели на него с надеждой. Но Биддль не сказал больше ничего вразумительного.

IV

Ночь — все, чего мы заслуживаем

— Кто-то должен указывать путь, — сказал Флапс. — Миру не хватает великой и прекрасной фигуры.

— Фюрера, — сказал Гринберг.

— Ростра, — сказал Флапс.

— Когда я был маленьким, — сказал Костелло, — я ловил мух и запихивал их в бутылку. Потом затыкал ее. И слушал, как они жужжат.

— Милый ребенок, — сказал Гринберг.

— Теперь мухи отомщены. Все, что мы можем, это жужжать.

— Не преувеличивай, — запротестовал Флапс. — У нас есть снега Гималаев, теплые моря, коралловые рифы…

— Бззз, — отозвался Гринберг, — бззз.

— У нас есть пенициллин, собаки, которые нас любят, Гомер, Христос, Ленин…

— Бззз, — отозвался Гринберг, — бззз.

— Грязный еврей, — сказал Флапс.

— Грязный негр, — сказал Гринберг.

— Бззз, — отозвался Костелло, — бззз, бззз, бззз.

Он поднялся и пошел открывать окно. Свежий воздух влился в комнату, точно новая кровь.

— День начинается.

— Это можно остановить? — осведомился Гринберг.

— Нет.

— Ночь, — сказал Гринберг, — вот все, чего мы заслуживаем.

— Вера, — сказал Флапс, — ему не хватает веры. Нельзя жить без веры.

— Грязная ночь, — сказал Гринберг, — холодная, черная и без запаха, как кофе в поганой забегаловке…

Он тяжело встал и дотащился до окна. Накинутое на плечи пальто с повисшими, точно усталые крылья, рукавами, печальный нос и палевые глаза делали его похожим на старую сову. Он высунулся из окна. Гарлем начинал вывозить мусор. Тусклый день выползал на тротуары.

— Я хотел помочь, — сказал Флапс.

— Вечно ты со своим христианским милосердием, — сказал Гринберг.

— День начинается — вот и все новости, — сказал Костелло. — Жидковато для первой полосы.

— Можно исправить маленько… — сказал Гринберг и предложил: — День поднимается, точно белый флаг над руинами.

— День возвращается и рыщет по бандитским окраинам, — выдал Костелло.

— Он хочет убедиться, что все мертвецы мертвы как положено, — продекламировал Гринберг.

— И все раны кровоточат как положено.

— Бззз, — торжественно высказался Флапс. — Бззз.

— Он торопится. Ему нужно в банк, — сказал Гринберг.

— И поискать в мусорках хлеба насущного.

— И отплатить своим угнетателям, — сказал Гринберг.

— И расстрелять кого-нибудь, — сказал Костелло.

— Бззз, — зудел Флапс, — бззз.

— Он грядет со своим величием и своей духовной миссией.

— Он грядет со стаканом рома и атомной бомбой.

— Бзз, — зудел Флапс. — Бззз.

— Грязный негр, — сказал Гринберг.

— Грязный еврей, — сказал Флапс.

— Бззз, — выдал Костелло, — бззз, бзззз.

В контору вошел мальчишка-лифтер с подносом.

— Он грядет с теплым кофе, тостами и «Лаки Страйком», — сказал Гринберг.

Кофе пах великолепно. Они пили, обжигая губы. Мальчишка повернулся к Флапсу:

— Там один негр внизу, он спрашивает вас, сэр.

— Что за негр?

— Очень старый негр, сэр, очень, — восхищенно сказал мальчишка. — Самый старый живой негр, какого я видел, сэр. Приятно посмотреть на такого негра, сэр, это доказывает, что все-таки можно жить долго, сэр, если постараться, сэр.

— Чего он хочет?

— Он говорит, что хочет продать вам новость мирового масштаба, сэр. Очень старый негр, сэр. Даже удивительно видеть такого старого негра в такую рань, сэр.

— Ну ладно, — сказал обескураженный Флапс, — пусть войдет.

Мальчишка вышел, унося на подносе переполненную пепельницу.

— Всюду негры, — заметил Гринберг, уткнувшись носом в кофе.

— Нужно говорить «черные», — проворчал Биддль. — Так пристойнее. Или «афроамериканцы» — это все меняет, понимаешь? Сам себя не уважаешь — никто не будет.

Дверь незаметно отворилась, и в бюро проскользнул дядя Нат, который в своей прекрасной зеленой куртке походил на сушеного кузнечика.

— Добрый день, господа, — сказал он, снимая фуражку.

Он понизил голос и принял вид важный и конфиденциальный.

— Я узнал, господа, об одном сенсационном происшествии, которое наверняка заинтересует ваших читателей, господа. О происшествии абсолютно сенсационном и эксклюзивном, господа.

— Убийство? — встрепенулся Флапс, подбадривая.

— В Гарлеме есть человек, — сказал дядя Нат, — в Гарлеме есть человек, который умирает с голоду.

Флапс скорчил гримасу. Гринберг издал насмешливое карканье.

— На свете миллионы людей умирают с голоду, — сказал он, — и если вы думаете, что о каждом из них будут писать в газетах…

— Но он умирает от голода в Нью-Йорке, — настаивал дядя Нат. — В самом центре Нью-Йорка.

— Неинтересно, — отрезал Флапс. — Тысячи людей умирают от голода в Нью-Йорке. Я сам умираю от голода в Нью-Йорке. Это никого не волнует.

— В Нью-Йорке всегда так: сначала сами начинают голодать, а потом заставляют умирать с голоду других, — сказал Гринберг. — И это называют «добиться успеха».

— Но он, — сказал дядя Нат очень тихо, — он умирает от голода ДОБРОВОЛЬНО.

Воцарилась тишина. Биддль вдруг проснулся.

— То есть как добровольно? — пролепетал Флапс.

— А вот так, — сказал дядя Нат. — Он объявил голодовку.

— Почему? — хрипло спросил Гринберг.

Дядя Нат открыл рот, но ничего не сказал, а принялся усердно рыться в кармане.

— Послушайте, я записал, где же… Вот.

Он важно надел очки.

— «В знак протеста против нищеты в мире, — прочел он. — Чтобы вернуть наконец людям вкус бескровной жертвы и показать им дорогу. Чтобы в нашу эпоху унижений пробудить великое эхо братства и солидарности человеческой…»

— Ганди, — прошептал Костелло. — Нью-йоркский Ганди. Звучит хорошо. Он черный?

— Белый, — сказал дядя Нат.

— Белый Махатма Гарлема! — взревел Флапс.

Биддль рывком поднялся. Гринберг поймал его шляпу.

— Идем? — взвизгнул он.

V

Белый Махатма Гарлема

Тюльпан сидел посреди чердака на коврике перед кроватью и прял. Металлические очки вздрагивали на кончике его носа, череп был обрит наголо, простыня окутывала Тюльпана, как тога. Перед ним стояла миска с пеплом — время от времени он брал щепотку и библейским жестом посыпал голову.

— Вылитый папаша, — сказал Флапс чуть взволнованно.

Он снял шляпу. Гринберг ничего не сказал, Биддль восхищенно вздохнул. Костелло щелкнул фотоаппаратом.

— Пресса, патрон, — возвестил дядя Нат.

Тюльпан обернулся к визитерам.

— Посмотрите на меня, хорошенько посмотрите, — заявил он. — Я — холст Творца. Я — портрет современного Запада во весь рост. Я тот, для кого тщетно пел Гомер, ваял Микеланджело, считал Ньютон и думал Маркс. Да, я тот, для кого напрасно были рождены Гомер, Микеланджело, Ньютон и Маркс. Я предстаю перед вами таким, каким за двадцать веков христианства ускользнул от Баха, Иисуса и Рафаэля, как и ото всех прочих отчаянных попыток замять дело и сохранить лицо. Смотрите на меня хорошенько: я стал стройнее, на роже и на груди у меня теперь меньше растительности, чем двадцать тысяч лет назад, но, несмотря ни на что, убожество мое осталось прежним. Быть может, милосердная коммуна чернокожих Гарлема захочет сделать что-нибудь для бедного Белого, бесконечно осмеянного в своих скромных нуждах, растоптанного в своих самых мирных мечтах, ограбленного в элементарных правах, презренного по крови, эксплуатируемого до седьмого пота и такого одинокого в море вселенской ненависти, что каждого пса, вильнувшего перед ним хвостом, он почитает братом? Есть ли у вас вопросы ко мне?

— Что вы думаете о белой проблеме в Штатах? — спросил Костелло.

— Думаю, она приняла тревожные размеры.

— Вы считаете, ее можно решить?

— Да. Я твердо уверен, что со временем эта проблема сама исчезнет во всем мире.

— А что вы думаете о черной проблеме?

— Можете сказать вашим читателям, что как европеец я безгранично восхищаюсь деликатностью, с которой этот вопрос решают в Соединенных Штатах, никогда не доходя до бесчинств Дахау, Бельзена, Бухенвальда или Сталина.

— Так с нашими читателями нельзя, — запротестовал Биддль. — Мы — газета респектабельная. Нас выписывают даже несколько белых.

— Скажите им, что я — чрезвычайный посол Европы в Новом Свете, — с готовностью предложил Тюльпан. — Скажите, что я — современный человек, новый человек, порождение войны: свободный, могущественный, победитель до мозга костей, хорошо упитанный, независимый, достойный, полный веры в будущее и счастливую жизнь. Скажите им, что я — голубь, ветвь оливы, что я прилетел к берегам Америки, как голубь к ковчегу после потопа, с сердцем смягченным и духом, успокоенным крепким запахом зверинца и братскими воплями, которые возносятся ко мне над потоками…

— Только что, — угрюмо сказал Биддль, — только что он был холстом Творца. И вот пожалуйста — стал голубем, а теперь еще и возносится над потоками…

— В конце концов, — заявил Тюльпан, — у меня самого американская кровь в жилах. Можете объявить своим читателям, что я — прямой потомок того отважного американского капитана, который в 1499-м с борта судна «Оклахома» открыл Европу.

— Над кем он тут издевается? — с негодованием вскричал Биддль.

— Над пшеницей, налитой, словно грудь кормилицы; над тимьяном, остролистом и миррой; и над бледным светом дня; над океанами и таинственными островами; и над летучими рыбами; и над своим родным городишком; и над гималайскими неграми; и над низамом[10] Хайдарабада; и над странными цветами, которые распускаются, как говорят, на Килиманджаро. Над великими морскими глубинами, где каравеллы, полные несметных сокровищ, по сей день безмятежно покоятся в песках, нежных, словно тело первопричастницы, и там же прячутся гигантские рыбы и затонувшие бутылки, в которых скрыта тайна абсолюта. Над древними папирусами; и над всеми скрипками, которые когда-либо плакали на земле; и над всеми кораблями, опьяненными людскими надеждами; над воздетыми руками; надо всеми крестовыми походами; над ребенком; над старухой, которая бормочет: «Абракадабра!» — и бросает темный пепел в глиняный кувшин, когда кот мурчит, крыса пищит и паук плетет паутину; над Пастером и над пенициллином; над золотыми волосами и острыми грудями; и над тем, кто голыми пятками ступает по горящим углям; и над тем, кто первым сказал: «Я люблю тебя!»; и над тем, кто первым возвел собор; и над тем, кто перед смертью первым крикнул: «Да здравствует свобода!»; и над тем, кто тонул со своим кораблем; и над той, что умерла на костре; над материнской любовью, и над энциклопедиями, и над городами, стертыми с лица земли, и над каплями утренней росы…



— Хорошенький способ развлечься, — волновался Биддль.

— Не изводите себя, патрон, — вступил дядя Нат.

— У вас есть девушка? — спросил Биддль, чтобы тактично сменить тему.

— Она погибла в Тихом океане.

— Что она делала в Тихом океане?

— Вот и я себя спрашиваю. Может, вы сможете мне ответить?

— Она была в W.A.A.C.?[11] — с надеждой предположил Биддль.

— Нет, в морской пехоте.

— Что она делала в морской пехоте? — вскричал Биддль.

— А что, по-вашему, делает молоденькая женщина в морской пехоте? — сказал Тюльпан с необычайным достоинством. И посыпал голову пеплом.

— Каково точное значение вашего жеста? — спросил Гринберг.

— Мои действия не есть жесты. Я — не интеллигент.

— А кто же?

— Точно не знаю. А вы?

— Единственное, что я знаю точно, — сказал Гринберг, — это мой номер телефона. Но бывает, и он вылетает у меня из головы. Что вы думаете о будущем цивилизации?

— У цивилизации нет будущего. И настоящего тоже больше нет. Все, что осталось, — это прошлое. Цивилизация есть нечто, втиснутое человечеством, в берега посредством течения. То, что люди оставляют после себя посредством умирания.

— Ничего не понял, — сказал Биддль.

— Тут нечего понимать, — сказал Махатма. — Нужно лишь течь.

— Цивилизация… — повторил Биддль, который с большим трудом воспринимал идеи, как все те, у кого идеи редки, — цивилизация — это мы.

— Это след, — сказал Тюльпан, — непрочная капля росы, трепещущая под лучами рассвета… Я — след. Я — капля росы.

— А только что, — сказал Биддль, — вот только что он был холстом Творца, потом голубем и оливковой веткой. Потом — следом чего-то. А теперь он уже роса, он уже трепещет под лучами…

— Какова ваша цель? — спросил Флапс.

— Она проста, — ответил Тюльпан, взяв щепотку пепла. — Я хочу привлечь внимание чернокожих Гарлема к моей европейской родине. Я хотел бы, чтобы каждый черный брат, достойный этого имени, присоединился к моей смиренной жертве, к моему смиренному протесту. Нам в основном не хватает пищи, теплой одежды и мелочи на карманные расходы. Все дары будут приняты с признательностью. Прилагайте почтовый конверт для ответа. Моя цель — свобода для Европы, независимость для моей европейской родины без всяких условий…

Он посыпал свою голову пеплом.

— Сначала объединитесь, — сказал Биддль, — удивите всех, и независимость тут же придет. Почему бы вам для начала не разделить Европу на два больших дружественных Штата: Пакистан на востоке, а на западе — грозный такой анти-Пакистан?

— Мы просим независимости немедленно и без всяких условий, — веско изрек Тюльпан.

— В Гарлеме нет такого черного, — сказал Костелло, — который признал бы вас способными к самоуправлению. Вас, которые еще поклоняются Священной корове в ее наиболее гнусной форме — Суверенного государства. Вас, которые лижут ее божественный навоз под видом всех золотых эталонов и всех ценностей предков. Вас, которые низвели своего знаменитого Господа Милосердного и Справедливого до факира, прилипшего к доске с гвоздями, до шпагоглотателя, до ярмарочного шарлатана. Вы думаете, в Гарлеме найдется негр, готовый протянуть вам руку?

— Не изводите себя, патрон, — быстро проговорил дядя Нат.

— Это не я, это он меня изводит. И он прав — дайте ему палку, пусть бьет сильнее.

— Палок на всех не хватит, — сказал Костелло.

— Цивилизация, — настаивал Биддль, — цивилизация — это очень просто: достаточно иметь сердце. У вас есть сердце?

— Огрызок.

— Никакой у него не огрызок, — заметил дядя Нат, — не огрызок, а соловей.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Тюльпан. — Ему всюду мерещатся соловьи.

— Вы умеете плакать? — спросил Биддль.

— Все мои слезы мертвы.

— То есть как — мертвы? Отчего?

— Слезы — дети достатка. У них слишком слабое здоровье. Им нужна крыша над головой, наваристый бульончик на обед, и тапочки, и грелка в кровать. Тогда они бывают прекрасны и пухлы, и довольно пустяка — зубной боли, любовной тоски, — чтобы заставить их покинуть гнездышко. Но дайте им две войны между отцом и сыном, разрушьте их дом, бросьте их в концлагерь — и они делаются вдруг мелкими и редкими и мрут как мухи.

— А ваши слезы — отчего они умерли?

— Одну убили в Испании, в Сопротивлении. Другую — в Греции: старую слезу-идеалистку. Несколько миллионов умерли в Польше: это все слезы евреев. Одну линчевали в Детройте, потому что у нее была негритянская кровь. Другие погибли под Сталинградом и в RAF[12], некоторых расстреляли с заложниками в Мон-Валерьен…[13] и вот теперь я совсем один, без единой слезинки, точно я не человек, а кусок сухого дерева.

— Ну вот, он опять начал, — забеспокоился Биддль. — Сначала был холстом Творца, потом голубем, веткой, следом, каплей росы. Потом стал огрызком, помнится, и соловьем. Теперь он кусок дерева. Чем он будет в следующий раз?

— В следующий раз, — сказал дядя Нат, — он станет камнем — камнем, который бросают в пропасть, чтобы узнать, глубока ли она.

VI

Молитва за Победителей

— «Белый Махатма Гарлема», — прочел дядя Нат, триумфально потрясая «Гласом народа». — Клянусь силой, которая сделала меня негром, вы, патрон, теперь знамениты.

— На какой странице? — осведомился Тюльпан, слегка краснея.

— На шестой. Первые пять полностью посвящены реконструкции трущоб.

— Читайте.

— «Белый Махатма Гарлема, — с удовольствием начал дядя Нат. — Вот уже восемь дней молодой интеллигент, беженец из Европы г-н Тюльпан упрямо отказывается от любой пищи. Как заявил он одному из наших корреспондентов, „нынешнее состояние человечества вызывает ужас и отвращение у каждого, кто достоин звания человека. Мы только что одержали победу в войне, угрожавшей цивилизации, а над руинами наших городов уже витает тень нового крестового похода в защиту цивилизации. Однако цивилизация, которая за две тысячи лет своего существования не научилась истреблять насилие в зародыше, не заслуживает ничего, кроме насильственной смерти. Пришли трагические времена. Необходимы немедленные действия. Малейшее промедление будет гибельно. И потому я объявляю голодовку в знак протеста против цивилизации и требую ее немедленного уничтожения и замены чем-то другим. Да, но чем? Все предложения будут приняты, не медлите — пишите мне. Долой Соединенные Штаты Америки! Да здравствуют Соединенные Штаты Мира! Гарри Трумэна в президенты!“».

— Как?

— «Гарри Трумэна в президенты». Так и написано. Не изводите себя.

— Не буду.

Тюльпан задумчиво посыпал голову пеплом. После обеда восторженная статья, появившаяся в «Бунд», приветствовала, как в ней говорилось, «этот первый знак нового времени». «Мы — свидетели возрождения индивидуума, — с энтузиазмом провозгласил этот печатный орган. — Не будем же равнодушны к величию. Пример благородного юноши, высоко и решительно поднявшего знамя борьбы за истинно демократическое общество, за мир, лучший и справедливый…»

— Хорошо сказано, — одобрил Тюльпан, жуя гамбургер.

— Не перебивайте меня! «..лучший и справедливый, имеет особое значение для нас, цветных граждан Америки. Слишком долго страдали мы под бичом расистов, чтобы медлить с ответом на этот волнующий призыв. Мы легко могли бы сказать, что и без того достаточно заняты судьбой наших чернокожих братьев и гонениями — экономическими, моральными и социальными, — которым их постоянно подвергают. Но такое заявление было бы недостойно американских негров. Мы не допускаем никакого изоляционизма убеждений и объявляем подписку, чтобы предоставить все необходимые средства Постящемуся Европейцу и его великому гуманистическому движению „Молитва за Победителей“». Вы нашли хорошее имя для своего дела, патрон, — одобрил дядя Нат.

— Ничего я не находил, — проворчал Тюльпан. — Это они нашли. Оно само оказалось у них на устах, как улыбка.

Тут же «Глас народа» откликнулся передовицей, которая и привлекла наконец внимание цивилизованной общественности к Белому Махатме Гарлема. Издание доводило до сведения читателей, что, дабы ответить на призыв Постящегося Европейца, редакция газеты, которая всегда в первых рядах, если речь идет о добром деле, открывает подписку в пользу движения «Молитва за Победителей», «само название которого, — говорилось в заключение, — залог справедливости, сострадания и солидарности человеческой. Редакция: 30 долларов». Следом несколько частных пожертвований: «Флапс: один доллар. Плуто: пятьдесят центов и ни центом больше».

— Клюют, — заметил дядя Нат, приступая вместе с Тюльпаном к скромной трапезе: неизвестный поклонник прислал им из деревни дикого фазана. — Они клюют!

Они клюнули. В Гарлеме немедленно заявили о себе еще несколько постящихся. Все причисляли себя к Тюльпану и называли его Свами[14]. Самое солидное негритянское издание «America first», которое всегда призывало к объединению всех американцев независимо от расы перед лицом поднявшегося европейского варварства, сначала, чтобы наверстать упущенное время, откликнулось презрительной заметкой «Афера голодающего». Оно опубликовало длинную передовицу, озаглавленную «Новая форма европейского саботажа». Тюльпана там выставили социалистом и членом пятой колонны. «Если в Америке увеличится число голодающих, — писала газета, — система потребления будет разрушена. Наше производство упадет до нуля, поскольку рабочие, которые не едят, будут неспособны работать. Мы скатайся в бездну». И газета закончила требованием немедленно арестовать Махатму и всех его сообщников.

— Они выставят меня подыхать в Европу! — ужаснулся Тюльпан.

Утром новость о «Голодном крестовом походе, начатом молодым беглецом из Бухенвальда», появилась во всех газетах Гарлема, и ее тут же перепечатали основные издания Нью-Йорка. А на следующий день «Глас народа», совершенно ошалев от мысли, что делает scoop[15], опубликовал на первой полосе под заголовком «Белый Махатма Гарлема» фото Тюльпана в простыне и с прялкой. «Мы присутствуем при уникальном явлении нового сознания, — писал Флапс, — историческом моменте, когда сумма совершенных обществом преступлений внезапно легла невыносимым грузом на плечи индивида и пробудила в нем душераздирающее чувство его личной ответственности…»

— Лени.

— Патрон?

— Скоро у нас будет машина, радио, холодильник. Мы будем счастливы.

— Да, патрон.

— Мы уедем отсюда.

— Да, патрон.

— Мы поедем жить куда-нибудь в Голливуд, подальше от цивилизации.

— Да, патрон.

VII

История Сэмми Подметки

Многочисленные ганди продолжали являться всюду, особенно в бедных кварталах города. Но серьезно конкурировать с Тюльпаном они не могли, будучи, по большей части, лишь жалкими самозванцами без широты жеста и дерзости воображения. Они приходили и уходили быстро, словно земные ночи, и не оставляли следа, рассеиваясь так же печально, как и рождались: без выгоды для себя, без пользы для человечества. Впрочем, один из них какое-то время, казалось, сиял в небе Гарлема как постоянное светило. Но и он в свой черед канул в небытие. Звали его Бабочкин, Хаим Бабочкин, и он во всеуслышание объявил себя последователем гарлемского Ганди. Однако у него сразу обнаружилась стойкая тяга к отклонениям от доктрины, выдававшая сильную путаницу в идеях, которая и вылилась незамедлительно в прямое отрицание слов Учителя. Сознавая опасность, Тюльпан тут же состряпал заявление для прессы и другое — для радио, в которых резко изобличил Бабочкина в спекуляции и отказал ему в праве произносить свое имя. Официальное отречение было вызвано тем тревожным обстоятельством, что новый Ганди, в отличие от своих эфемерных предшественников, имел большой успех и, помимо прочего, перетягивал на свою сторону многочисленных последователей Тюльпана. Не порывая открыто с движением «Молитва за Победителей», Бабочкин объявил о создании новой, «сионистской», ветви движения. Его программа была проста, даже элементарна. Он заявил, что склоняется к полному отделению от белой расы и открытию, немедленному и без всяких условий, африканской земли — «священной родины», как он выражался, — для эмиграции ее черных сынов. Бабочкин провозгласил свой пост жестким протестом против любых новых попыток погубить черную расу путем прогрессирующей ассимиляции; в нескольких простых, но, нужно признать, весьма трогательных словах он заявил, что поддерживает Африку — «сильную, черную, единую», — и громко потребовал создания новой африканской армии, каждый офицер которой должен был бы сначала доказать, что у него нет ни капли арийской крови.

— Не изводите себя, патрон, — умолял дядя Нат после пресс-конференции, во время которой Тюльпан разнес, как ему казалось, позицию Бабочкина, окрестив того «уклонистом». — Не волнуйтесь и постарайтесь не делать трагедии. Помните, что случилось с Сэмми Подметкой.

— И что же случилось с Сэмми Подметкой, дядя Нат?

— Однажды утром, патрон, он проснулся с хорошеньким нимбом над головой. Не с какой-то дешевой штуковиной, учтите, а с настоящим первоклассным нимбом, от которого глаза слепли. Так вот, можете мне верить, патрон, можете не верить, но это принесло ему одни неприятности. Для начала он потерял всех клиентов: он же был чистильщиком обуви, знатным чистильщиком, но люди, даром что закоснели в грехах, все равно смущались, когда их ботинки натирал негр с настоящим нимбом. И они шли к другим чистильщикам. Заметьте, люди сразу стали ужасно добры с Сэмми Подметкой, в высшей степени обходительны. Но все его избегали. Например, когда он заходил пропустить стаканчик к Безумному Гарри, всем становилось неловко, и все молча тянули спиртное, и Безумный Гарри был недоволен, потому что, натурально, он не был настолько безумен, чтобы выставить за дверь негра с нимбом. Это могло далеко завести, такое дело, вы понимаете.

— Отлично понимаю, дядя Нат.

— И еще, у Сэмми Подметки была подружка, с которой он жил во грехе, Матильда Большой Вальс, как ее прозвали. Так вот, для нее это был жуткий шок, для Матильды-то. Она сразу бросила Сэмми Подметку. Сказала напоследок, чтоб он ее простил, что все кончено, и приняла постриг. Таковы женщины, патрон.

— Да, дядя Нат. Женщины таковы.

— Все это несчастье кончилось тем, что Сэмми Подметка стал жутко обидчивым, а если на него хоть чуть-чуть заглядывались, очень сердился и бросался с кулаками. Хорошо еще, что здесь все шпики — ирландцы: они не смели тронуть и волоса на его голове, а когда встречались с ним на улице, просили благословения, и Сэмми с большим удовольствием благословлял их пачкой «Честерфилда». При таком житье-бытье, как вы понимаете, он кончил тем, что заделался настоящим хулиганом, таскал свой прекрасный нимб по всем злачным местам Гарлема, и видеть это было больно. И он пил, и никогда не платил за выпивку. Это не слишком вежливо было, патрон. Это бросало тень на всю корпорацию.

— А лечиться он не пробовал, дядя Нат?

— Пробовал, патрон, он все перепробовал. Сначала он пошел к самому лучшему нью-йоркскому специалисту по волосяному покрову. Но тот был иудей и отказался даже пальцем пошевелить, сказав, что это может далеко завести, такое дело, и что с ними уже была история вроде этой, примерно две тысячи лет назад. В конце концов он даже дал Сэмми Подметке денег, чтобы тот ушел и никогда больше не приходил. Потом кто-то сказал Сэмми, что это, возможно, от нервов, и он пошел к психиатру, но это тоже не помогло, патрон, это было не от нервов. Потом он поехал в Голливуд и немного поработал статистом у Сесила Б. де Миля[16]. Наконец он сделался настоящим бандитом, убил человека или даже двух, скрывался от полиции в Гарлеме, и никто не смел на него донести из-за этой истории в Библии, вы помните. Ведь никогда же не знаешь заранее, правда?

— Помню. Заранее никогда не знаешь.

— И потом, в прошлом году, нимб одним махом погас, и бедный Сэмми Подметка так и умер сразу.

— Как, дядя Нат, прямо сразу?

— Да, это было ночью, он спускался по лестнице при свете своего нимба, ни о чем таком не думал, и тут нимб погас, и Сэмми в темноте оступился и свернул себе шею.

— Это очень грустная история, дядя Нат.

— Ах, патрон, грустных историй нам хватает. Надеюсь, это будет вам уроком.

VIII

Ко всем голодным

Тюльпану платили пять тысяч долларов в неделю за то, что каждое воскресенье он обращался по радио к своим последователям, число которых в мире ежедневно увеличивалось. Исследование, проведенное солидным институтом статистики, подтвердило, что только в одном Китае это число превысило пятьдесят миллионов, из которых, к несчастью, каждый год более пяти миллионов умирали от избытка фанатизма. В Европе количество его приверженцев достигло значительных размеров, особенно среди малолетних детей. В Южной Америке, Греции и Калькутте пример Голодающего встретили с таким энтузиазмом, что полиции неоднократно приходилось выстрелами разгонять толпу его учеников. Во всех независимых государствах были немедленно приняты экстренные меры: возрастные рамки занятия проституцией снизили до тринадцати лет для девочек и четырнадцати для мальчиков; немедленно были созданы исследовательские учреждения с целью тщательно изучить растущую кривую детской смертности; наконец, была введена обязательная дезинфекция, чтобы предотвратить эпидемии в оккупационных войсках и среди туристов, приезжавших поглазеть на руины, — в общем, было сделано все, чтобы дать свободным людям мир по образу и подобию их свободы…

Итак, несколько недель подряд каждое воскресенье Тюльпан мог обращаться с братским посланием к ученикам. Но вдруг газеты объявили, что во многих странах речи Постящегося Европейца подвергают цензуре, что некоторые европейские правительства выказывают «озабоченность» и скромно выражают Госдепартаменту США протест против этих «едва прикрытых» призывов к расхищению, резне, насилию — одним словом, к социализму. В ближайшее воскресенье вся Америка услышала следующее:

— Ко всем голодающим мира, — начал Тюльпан, — я обращаюсь от всего сердца с моим братским посланием. Сегодня, как всегда по воскресеньям, я буду читать вам главу из Книги и прошу вас поразмышлять над ней вместе со мной. Страница 241, строфа четырнадцатая: «Нашпигуйте салом большой кусок не слишком жирной вырезки, положите в кастрюлю свиных шкварок, половину говяжьей ноги, лук, морковь, тмин, гвоздику, перец и соль, чеснок. Залейте стаканом воды, половиной стакана белого вина и варите на медленном огне, пока мясо не станет совершенно мягким…»

На следующее утро разразилась буря. Под заголовком: «Сталин высунул кончик волчьего уха» «Wall Street First» на первой полосе писала о попытке европейской пятой колонны, «направляемой профессиональным наемным агитатором из Москвы», претворить наконец в жизнь план мировой революции, «чему долго препятствовали бдительные поборники порядка». Под недвусмысленным заголовком «Электрический стул» печатный орган ассоциации «Америка прежде всего» требовал радикальных мер против подрывных элементов в Гарлеме и вне его, «какого бы цвета ни была их кожа», и призывал всех белых, достойных этого имени, с полицейскими дубинками в руках выйти на защиту суверенитета своей расы. Даже всегда умеренный «Прогресс» не замедлил поднять тревогу. «Для всех, кто умеет читать между строк, — писал этот почтенный орган, — еженедельные послания Голодающего являются не чем иным, как ловкой социалистической пропагандой. Мы являемся свидетелями дерзкой попытки подорвать самые основы нашего общества. Предоставляем читателю самому вообразить, что будет с этим миром, если все люди без различия классов, рас и состояний — народы-освободители и народы-освобожденные — попробуют применить директивы Махатмы. Не останется ни одного правительства. Никакая частная собственность не будет застрахована от расхищения. Цивилизация Запада, веками возводимая ценой таких страданий и такой крови, немедленно погрузится в хаос. Мы не одобряем экстренных мер, предложенных безответственной прессой, однако все же необходимо потребовать максимально серьезного изучения этой странной ассоциации „Молитва за Победителей“, о которой в последнее время столько говорят и одно название которой, как нам кажется, является посягательством на доброе имя и престиж нашей страны».

Эта кампания в прессе незамедлительно принесла плоды. Тысяча экземпляров «Кулинарной книги тетушки Розы», включенной Тюльпаном в его еженедельные беседы, была торжественно сожжена в Бостоне, а само это подрывное творение было запрещено во всех развивающихся странах, чтение его, публичное или тайное, каралось смертью.

Но благое слово было сильнее темных сил.

Ночной порой в подвалах и катакомбах, в непроходимых чащах отважные объединялись и читали шепотом пассажи из Книги. В городишках, в полях и под землей, в шахтах, нетленное Слово пробивало себе дорогу, ослабевшие мужчины и женщины со впалыми щеками впервые зрели занимавшуюся средь мрака зарю новой жизни…

— Гринберг, — сказал Флапс, покидая номер гостиницы после пресс-конференции, на которой Тюльпан объявил, что дни его сочтены и цель его достигнута, так что крики из враждебного мира ему безразличны. — Говорю тебе, Гринберг, этот тип мне кого-то напоминает. Только не помню, кого именно.

— Та-а-кси! — вопил Гринберг. — Та-а-кси! Ты меня огорчаешь, Флапс. Это ж бросается в глаза. Напрягись. Подумай немного.

— Я думал.

— Такси, такси! Прекрасный легендарный образ. Единственный сияющий духовный образ в истории. Сын Ч…

— Чарли Чаплина, — сказал Флапс. — Нет, Чан Кайши. Нет.

— Та-а-кси!

— Черчилля, — сказал Флапс. — Чедвика[17], Чапека, Челлини.

— Я сказал: величайшая гуманистическая фигура. Духовный светоч. Такси!

— Чемберлен, — сказал Флапс. — Ты прекратишь орать?

— Я должен орать. Должен орать, чтоб не лопнуть. Я просто стараюсь орать что-нибудь вразумительное. Такси!

— Чезаре Борджиа, — сказал Флапс. — Мир полон благонамеренных персонажей, которые всю жизнь зовут такси, но оно никогда не приезжает. — Чивер[18], Честерфилд.

— Это не мешает людям пытаться, — сказал Гринберг. — Это не мешает людям миллионы лет орать. Великая, и прекрасная, и чистая гуманистическая личность. Сын Человеческий. Начинается на «X». Семь букв. Второй такой не было!

— Первой тоже, — сказал Флапс.

IX

Вековое «и-а!»

Тюльпан вставал рано и час уделял молитве и медитации. Затем он с дядей Натом читал газеты, дабы каждое утро точно определять, что еще оставалось свершить ему в этом мире. Сразу после завтрака принимали посетителей. Обычно они начинали собираться с рассвета, но были среди них и такие, кто приходил издалека и проводил на лестнице всю ночь. Газеты долго говорили о чернокожем, босиком совершившем паломничество из Вирджинии. Он пришел, сопровождаемый одной лишь овечкой, которую и преподнес Махатме после трогательной церемонии. Кинохроники той эпохи, чудесным образом сохранившиеся в Музее человека, еще сегодня показывают нам Тюльпана, собственноручно стригущего овечку на улице Гарлема в толпе энтузиастов. Все это может показаться странным негру нашего времени, бросившему взгляд в ту далекую эпоху, когда наши предки жили еще в бедности и рабстве, сравнимыми лишь с теми, в которые впали сейчас несколько выживших представителей белой расы. Мы видим предков танцующими вокруг Махатмы, лицо которого бесконечно печально. Верной рукой он вершит символическое действо стрижки руна, истинное значение которого кажется утраченным для его современников. Лишь позже, во втором веке после Тюльпана, его последователи оценили надлежащим образом этот жест и вычленили его глубокий смысл: самая обездоленная из тварей земных — и та приносит свой смиренный дар Учителю. Некоторые комментаторы считали, что этот жест выражает высший протест против дискриминации рас и даже видов; по их мнению, жест провозглашает абсолютное равенство всех созданий как в страдании, так и в жертве; они заключили, что он выражает абсолютную, не делающую никаких исключений солидарность всех страдающих и смертных. Они утверждали, что подобно тому, как кроткая овечка отдает свою шерсть своим братьям человеческим, так и мы, другие, цветные, должны сейчас заботиться о праве на хлеб и свет наших белых братьев. Одно то, что слова «наши белые братья» могли появиться в писаниях этих заблудших, достаточно ясно демонстрирует нам предельную дерзость их взглядов и определенную опасность, которую они представляли для современного им общества, для эпохи, когда превосходство цветных рас только-только и с таким трудом было установлено. Нужно сказать к тому же, что такое толкование, хотя и принятое некоторыми индуистскими сектами, было торжественно заклеймено ex cathedra[19] жившими тогда махатмами, и синод объявил его ересью, а главного защитника этой интерпретации, негра по имени Раппопорт, сожгли на костре. Жестокость наказания отчасти объясняется тяготами того времени. В те годы новый принцип интегрального расизма триумфально шествовал по всей земле, за исключением нескольких затерянных уголков, куда никогда не добиралась цивилизация. Упоенные победой цветные расы долго терроризировали белое меньшинство, предаваясь неописуемым зверствам. Тем не менее в третьем и четвертом веке после Тюльпана бесспорно были махатмы, которые не одобряли таких эксцессов, — формальные доказательства этого мы находим в их знаменитых «Протоколах», найденных недавно во время раскопок в древнем Вашингтоне. Однако неоспорим и тот факт, что они не осмеливались открыто восстать против существующего порядка вещей. Еще сложнее было им истолковать стрижку руна как символ равенства и братства рас, которые проповедовал анархист Раппопорт. Нелегко сегодня представить себе силу и неистовство примитивных страстей в первые века нашей эры. Нужно помнить, что ненависть к белым впитывали тогда с молоком матери, что народные сказания и легенды передавали ее от отца к сыну, из поколения в поколение, и что даже школьные учебники истории услужливо описывали неисчислимые бесчинства, которые в минувшие века белое общество открыто учиняло над другими расам. Первым черным ганди было нелегко подняться над этим вековым вредительством. Безусловно, можно упрекнуть их в том, что они даже и не пытались, а лишь ограничились тем, что терпели обычай стрижки овец и мудро оставили до более мирных времен заботу об изучении его смысла и всей глубины его значения. Но если смысл церемонии открылся много позже и научные интерпретации наслаивались одна на другую, давая бесконечные поводы для расколов, ересей и гонений, то сам этот столь простой жест Махатмы, собственноручно стригущего кроткую овцу, был инстинктивно принят последователями как священный обряд. В первый понедельник апреля барашка стригли в каждой зажиточной семье, чтобы отдать его шерсть местным беднякам; затем барашка жарили целиком к торжественной трапезе. Что до негра из Вирджинии, совершившего знаменитое паломничество, то его истинная история нам неизвестна. Мы знаем лишь, что звался он Шапиро и что в первый век после Тюльпана он затеял знаменитый спор о той далекой эпохе, когда белые имели еще право слова, коим так легко злоупотребляли. Опирался он при этом на документ, опубликованный под заглавием «Протоколы гарлемских мудрецов», апокрифический характер которого сегодня ни у кого не вызывает сомнений. Этот документ представлял собой отчет о секретном заседании центрального комитета движения «Молитвы за Победителей», якобы состоявшегося в Гарлеме в 1946 году. В нем говорилось, прежде всего, что цель движения — подрыв основы общества белых, равно как и тайное объединение черной расы ради господства негров над белыми и дальнейшего истребления последних. Далее в нем приводилась так называемая исповедь Тюльпана, где он якобы признавался в том, что в его жилах текла негритянская кровь. Как мы уже говорили, апокрифический характер этого документа доказан абсолютно точно; первая же его публикация вызвала бурю протестов даже среди белых. Будет полезно, тем не менее, вспомнить, что он спровоцировал серию сильных погромов, несчастными жертвами которых оказались более тридцати миллионов негров всех рас. Если мы упоминаем сейчас эти печальные «Протоколы гарлемских мудрецов», то лишь потому, что они продолжают удивительную историю «паломника из Вирджинии», которую мы приводим здесь в качестве любопытного факта. В городах и деревнях, попадавшихся на пути, этот человек создавал странные объединения. Он собирал чернокожих вокруг своей овцы и проповедовал. «Новый крестовый поход, — говорил он, вздыхая. — Еще одна прекрасная и чистая личность. Новое и великое идеалистическое движение. Новое общество, новое братство, новый гуманитаризм. Еще двадцать веков цивилизации, и они только что начались. Но не хватает основного. — Он указывал пальцем на овечку. — У меня есть то, что им нужно. Конец и начало всех великих движений в истории: жертва».


— Бедный мой друг, ну и что вы хотели доказать?

— Я ничего не хотел доказывать. Я хотел всего лишь оставить следы.

— Зачем это, старый дурень?

— Только чтобы у нас не было последователей. Мои следы будут очень полезны всем, кто не пойдет за нами. Вспомните, Господин: человечество — заблудший крестный ход.

— Неужели уже слишком поздно? Не может ли оно повернуть назад?

— Нет. Ему выстрелят в спину.

— Это прискорбно! Такая почтенная особа! Можете ли вы вспомнить ночь грустнее нашей? Бедный мой друг, но что же нам остается?

— Бунт.

— Бу… Какой ужас! Сказать мне подобное!

— Нам остается бунт. Потому что из всех ночей человеческих грустнее всех та, в которую не замышляют бунта, Господин.

X

Человек — он что, немец?

К часу дня посетителей просили удалиться. Лени, дядя Нат и Тюльпан усаживались за скромную трапезу. У Лени всегда было что рассказать — свежие новости, сплетни. Попытка «бежавшего из Бухенвальда» найти наконец «достойное алиби» человечеству вызвала глубокий отклик повсюду. На бирже котировки духовных ценностей росли на глазах; критика явно снисходительно отнеслась к публикации труда, автор которого силился доказать существование в Европе определенной формы цивилизации — в далеком прошлом, разумеется. Трепетали даже студенческие сердца, и в больших колледжах ценнейшие часы тратились на размышления, а в моду вошли юбки и футболки с портретом Махатмы. После кофе дядя Нат и Тюльпан обсуждали утренние происшествия. В это время ученики и зеваки ожидали на улице, где полиция организовала постоянное оцепление. Важные последователи, знаменитые своими пожертвованиями в пользу движения, ожидали на четвертом этаже в специально отведенном для них зале, где к их услугам были газеты и журналы. Идеалистам, вечно раздавленным нуждой, тоже выделили уголок, и там они могли онанировать. До войны этот узкий чердак без окон служил кладовкой для квартиросъемщиков с нижних этажей; но в 1942-м домовладелец, начитавшись газет, проникся воззваниями к человеколюбию и за умеренную плату отдал помещение в распоряжение Комитета приема и поддержки европейских интеллигентов-беженцев. Дядя Нат прибрал чердак и обставил зал ожидания. Правда, довольно мрачно, зато это располагало к размышлениям. Немного позже Махатма скрывался за занавеской, отгородившей угол, медитировал и анализировал свои поступки. И тогда на чердаке слышалось лишь его тихое ровное дыхание. В это время дядя Нат и Лени разбирали почту. Занятие было не из легких: каждый день приходило несколько сот писем, и число их значительно умножилось за последние две недели Поста. Газеты между тем уже высказывали худшие опасения и на первой полосе заявляли, что Махатма был «отважен, прозорлив, но очень слаб». Впрочем, все письма походили одно на другое, и это облегчало процедуру ответа. «Дорогой Тюльпан, — писала девушка из Сэнт-Луиса, — я люблю одного G.I.[20] Он сражался за свободу Европы и получил „Пурпурное Сердце“. Его зовут Билли Рабинович, и он хочет жениться на мне, только его родители не дают согласия, потому что я черная. Но я из хорошей семьи, моего брата убили в Тихом океане желтые псы. Ведь мы воевали, чтобы покончить с расовой дискриминацией! Помогите мне». Дядя Нат старался изымать такие письма, чтобы они не попадали на глаза Учителю, но Тюльпан сердился, требовал их, а прочитав, замолкал на несколько часов, посыпал голову пеплом и отказывался принимать посетителей или не говорил им ни слова, давал понять, что утомлен, делался капризным, раздражительным, недовольным. Он прочел много книг по конституционному праву, «Права и обязанности президента Соединенных Штатов» Гейна и «Двадцать лет в Белом Доме» полковника Джексона-Орра. Чтение его потрясло: он обязал посетителей разуваться перед входом, не поднимать глаз во время аудиенции и, выходя, пятиться, почтительно кланяясь. Тогда же Голливуд предложил ему главную роль в цветном фильме о сотворении мира, от которой он отказался по соображениям престижа, но которая все же погрузила его в странные мечты. Он потребовал пластилин и проводил время, мастеря горы, деревья и шар, который ему никогда не удавалось сделать абсолютно круглым. Он упражнялся даже в лепке фигур живых существ: мужчины и женщины, змея, животных всех пород, — но не был удовлетворен своими созданиями. Его творения явно оставляли желать лучшего: они всегда получались похожи на оригиналы, и это повергло Тюльпана в полное отчаяние, умственный и душевный ступор. Он выходил из него несколько дней, а потом заговорил об издании во всех странах газеты мнений, полностью посвященной борьбе со злом и исправлению ошибок. Еще он говорил о том, чтобы сделать движение «Молитва за Победителей» более откровенно политическим, даже более агрессивным, долго обсуждал создание Мирового гуманистического ополчения, чтобы вооружить всех молодых энтузиастов, искренне и ревностно желающих сделать наконец что-то действительно новое. Он начал писать некий идеологический труд под названием «Моя борьба», в котором объяснял, что во всех несчастьях нашего общества виновата белая раса, и лишь полное и радикальное ее уничтожение могло бы спасти цивилизацию. Но это его увлечение длилось не дольше других. Только он записал основную идею своего труда — «Все преступное в Германии исходит от белого человека», как дядя Нат, читавший поверх его плеча, поправил: «Все преступное в Германии исходит от Человека». На Тюльпана это произвело ужасающее впечатление: он побелел, тотчас сжег рукопись и всю ночь рыдал в подушку и рвал на себе волосы. Наутро он полностью изменил свое поведение, стал проявлять глубокое смирение и находить особое удовольствие в самоуничижении. Теперь каждое воскресенье он требовал приводить на чердак по семь белокожих нищих. «На каждый грешный день», — говаривал он, разувал их и собственноручно мыл им ноги, пока Лени и дядя Нат пели псалмы. Он старался привлечь к ритуалу и дядю Ната, но получил решительный отпор: старый негр категорически заявил, что «раз дело идет хорошо, то нет нужды в таких жертвах». Потом как-то в воскресенье Тюльпан совершенно без всяких причин вдруг изгнал семерых белых нищих, всячески оскорбляя их и вопя, чтоб ноги их не было на чердаке. Он раздобыл «Путешествия в Арктику» Фритьофа Нансена и прочел на одном дыхании, отложив на двадцать четыре часа все свои встречи.

Затем он купил «Искусство строить и́глу» и «Как готовить тюленя», а также «Нравы и обычаи эскимосов», внезапно перестал умываться, каждое утро принимал холодный душ и послал в «Вулворт»[21] заказ на несколько миллионов долларов — ракетницы, сани, упряжка на двенадцать собак, специально натасканных на открытие Северного полюса.

— Лени.

— Да, патрон.

— Мы уйдем жить подальше от людей, куда-нибудь в Полярную пустыню.

— Да, патрон.

— У нас будет иглу, верные собаки, дети, которые не пойдут в школу.

— Да, патрон.

— Рано утром я буду уходить охотиться на тюленей, а возвращаться буду вечером, усталый и счастливый.

— Да, патрон. Спорт — это полезно.

— А ты в это время будешь воспитывать наших детей, задавать корм ручным пингвинам, заниматься тысячей хозяйственных дел, мелких, но необходимых, и ты будешь ждать меня.

— Точно, патрон, так и будет.

— Раз в месяц мы будем ездить на быстрых санях в соседнюю деревню, к эскимосам, за пятьсот миль от нашего иглу. Сначала они отнесутся к нам подозрительно, но мы сумеем заслужить их доверие. Постепенно.

— Постепенно, патрон, постепенно.

— Тогда они посвятят нас в свои простые, но святые обычаи. Им нет дела до расовой дискриминации, они ассимилируют нас, и мы проживем и умрем счастливыми.

— Мы проживем и умрем счастливыми, точно, патрон. Успокойтесь.

— Снег очистит все — великий холод. Мы наконец-то очистимся. Морозный воздух вернет нам первозданную чистоту…

— Люди, патрон, не очищаются льдом — только огнем.

Но Махатма очень быстро потерял интерес и к Великому Северу. Он приобрел атлас и с помощью циркуля обвел красным маленький островок в Банановом архипелаге. Он проводил время за чтением «Робинзона Крузо» и однажды вдруг взглянул на дядю Ната совсем другими глазами.

— Не рассчитывайте на меня, патрон, — тут же возмутился дядя Нат. — Поищите другого Пятницу.

Потом Тюльпан купил огромный сундук и пару недель тер друг о друга две палки, ожидая искры, которая так и не появилась. Он прочел «Один перед лицом Природы» капитана Макинтайра, сделал гигантские запасы провианта в виде консервов и заказал замысловатый материал для кемпинга, найденный в каталоге «Вулворта» в рубрике «Везде как дома». Он укомплектовал свое снаряжение буссолью, удочками, пеньковым тросом и маленькой колониальной аптечкой. Но потом, убив недели две, выбирая между американской и русской плащ-палаткой, впал вдруг в очередную депрессию, выбросил все снаряжение на свалку и неделю пролежал, уткнувшись в подушку.


— Оставьте меня в покое, друг мой. Ну же, отпустите мою руку. Что еще за дела?

— Pukka Sahib, смилуйтесь над бедным временно освобожденным белым! Отца расстреляли на рассвете, мать и сестру насиловали несколько раз без суда и следствия, а меня три дня везли в вагоне для скота из Компьеня в Бельзен — взаперти, совершенно голого, среди зимы…

— Это все немцы, друг мой. Мы тут ни при чем. У нас чистые руки, да. Мы за это не отвечаем. Мы-то сами благородны, гуманны, толерантны… Это немы, это они.

— Pukka Sahib! Мне нравится ваше круглое лицо и розовые щеки.

— Ступайте своей дорогой, друг мой. И оставьте мое лицо в покое, вот. Уберите лапы, вам говорят! Да что вы себе позволяете!

— Осмелюсь ли я предложить вам несколько цветных брошюр о борделях Италии и Франции, теплые тона, очень интимно, очень возбуждает, очень… ого-го! Это не товар, это подарок!

— Да прекратите брызгать на меня слюной! Отдайте мою шляпу! и перчатки! Оставьте мои пуговицы! Не трогайте мой пиджак! Послушайте! да отцепитесь же, идиот! Вы меня задушите.

— Pukka Sahib…

— Чего еще?

— У меня вдруг появилось жуткое подозрение.

— Какое?

— А вдруг человек — он немец?

XI

Нам нужен не стакан воды

— Он может одной рукой поднять двести книг, — сказал Тим Зюскинд, сын шляпника. — Он запросто плюет на пятьдесят ярдов и не мажет.

— Не мажет? — удивился Дудль, единственный негр в компании. — Да ну?

Другие мальчики старались сохранять безразличный вид: юный Джон Вашингтон Шацер — это имя значилось в метрике, но все, включая родную мать, называли его Базука Кид; генерал Базз Свердлович, сын портного Свердловича, ожидавшего визы в Палестину, и Стенли Дубински, для друзей Стики, которому не было еще семи, так что он пребывал пока в поисках собственного пути в жизни и собственного места под солнцем.

— Может, может, — сказал Тим. — А еще он может глотать гвозди и выдыхать огонь. Он может выпрыгнуть на улицу с пятого этажа, и ему ничего не будет.

— Да слабо ему! — взорвался Базука Кид.

— Это кто хочет может увидеть, — сказал Тим. — Надо просто быть тут в нужное время.

— В нужное — это когда? — равнодушно спросил Базз.

— А что мне будет, если скажу? — спросил Тим.

Воцарилась мертвая тишина. При таком серьезном раскладе о любом легкомысленном поступке можно было потом сильно пожалеть. Тим в общем и не настаивал. Он поймал муху, слушал, как она жужжала в его кулаке, и шептал:

— Он может ходить по раскаленным углям. Правда, правда: он целый день сидит на острых гвоздях, а когда насидится, встает и ходит по раскаленным углям — разминается.

— Так когда он будет прыгать с пятого этажа? — спросил генерал Базз Свердлович, который, как все большие боссы, был невероятно упрям.

— Может, я скажу, а может, не скажу.

— А может, ты этого и не знаешь? — проскрежетал Базука Кид. — Может, он забыл тебе об этом сообщить?

— Он ест толченое стекло целый день, — мечтательно бормотал Тим. — Он глотает кухонные ножи, вот такущие. Он делает все, что делал Великий Мартини в цирке на прошлой неделе, но только еще лучше.

Базука Кид не мог больше сдерживаться:

— Я заплачу.

— Чем? — поинтересовался Тим без особого энтузиазма.

— Я дам тебе перочинный нож, — сказал Базука Кид. — Я дам ножик, который Стики получил вчера на день рождения.

Проворный, как кошка, Стики тут же попробовал улизнуть, но Базука Кид протянул руку и лениво сгреб его.

— Сегодня ночью, в три часа, перед домом, — сказал Тим, запихнув перочинный ножик в карман.

Около двух ночи мистер Свердлович, вот уже три года ожидавший визы в Палестину, проснулся, вздохнул и покинул супружеское ложе. Не зажигая света, он отыскал дверь, находя дорогу в темноте так же легко, как осел, который топчется вокруг одного и того же колодца. Он вышел в коридор и вдруг наткнулся на что-то живое.

— Ай! — сказал мистер Свердлович. — Ай е! Я не буду кричать. Я не буду поднимать шум. И не буду звать на помощь.

— Это же я, — сказал Базз. — Не бойся.

Старик испустил глубокий вздох.

— Сын, который поднимается среди ночи, чтобы напугать своего отца. Сын, который играет с больным сердцем своего отца. Сын, который смеется над своим отцом, потерявшим сестру и семью сестры, растерзанных в Галаце в 1940-м. Сын, который не задумается убить своего бедного отца, как раз когда тот, быть может, получит визу в Палестину для него же и для всей его семьи, — разве это сын?

— Я не нарочно.

— Нет, это не сын. Тогда кто же это? Это гангстер. Марш в постель!

Генерал Базз Свердлович, воин с Батаана, воин с Коррехидора[22] закрыл глаза, открыл рот и завопил.

— Айе! — сказал старик потрясенно. — Разве я был плохим отцом для моего сына? Разве я не дал ему хорошего образования, разве я не хотел помочь ему стать кем-то в Тель-Авиве, кем-нибудь вроде Бен-Гуриона[23], доктора Вайсмана или Сирочкина?

— Я не хочу в Тель-Авив! — вопил Базз. — Мне… хорошо… здесь!

— Здесь? — возмутился старик. — Тьфу, тьфу, тьфу, — плюнул он. — Разве мой сын уже забыл свою бедную тетю и своего бедного дядю, зарезанных в Галаце в 1940-м?

— Я не хочу в Тель-Авив, я хочу в Вест-Пойнт![24] — вопил Базз.

Позже, поговорив с женой, мистер Свердлович прокомментировал это заявление следующим образом: «Наш сын попал в дурную компанию. Он целыми днями играет с черномазыми, которые забивают ему голову опасными идеями. Чем раньше мы получим визу, тем лучше!»

Но в тот момент он сказал:

— Ш-ш-ш, разбудишь мать. Что ты собирался делать ночью на улице?

Генерал, все еще оскорбленный и очень напуганный тем, что нужно ехать в незнакомую страну, дулся и не отвечал.

— Неужели я не заслуживаю доверия своего сына? — с чувством сказал старик. — И разве я не хочу добавить пятьдесят центов в неделю к его карманным деньгам?

Генерал высморкался в платок, вздохнул и сказал, ткнув пальцем в потолок:

— Сегодня там будет Тюльпан. Перед домом. Тюльпан спрыгнет на улицу. Он будет творить чудеса. И каждый может посмотреть.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поспешно переплюнул старик. — Вот к чему приводит общение с неграми! Вот чему учат негры! Вот зачем я жил: чтобы услышать, как мой единственный сын отрекается от веры своих предков! Тьфу. Вот зачем я был трижды спасен: в Кишиневе, в Каменец-Подольском[25] и в Галаце. Тьфу. Во сколько он собирается прыгать?

— В три.

— Марш, марш в постель, — быстро велел старик, поглядев на циферблат напольных часов: было без десяти три. — Но, может, у тебя температура? Может, у тебя живот болит? Бог мой, — взволновался он, — у моего сына аппендицит. Нужно пойти разбудить доктора Каплуна.

— Нет у меня аппендицита. И не надо будить доктора Каплуна.

Сказав это, плененный генерал ретировался в свою комнату. Старик, поколебавшись немного, на цыпочках прошел в спальню и быстро, без всякого шума оделся. Он выскользнул на лестницу, по дороге накинув пальто, и пошел вниз, перешагивая сразу через две ступеньки. На третьем этаже он встретил шляпника Зюскинда, который спускался на цыпочках в одной пижаме.

— Мой сын, — объяснил мистер Свердлович на ходу, — мой сын, похоже, схватил на улице двустороннюю пневмонию.

— Мой тоже, — сказал Зюскинд.

На втором они наткнулись на пышную миссис Баумгартнер, которая вышла в сопровождении мужа.

— Наши дети, похоже, схватили на улице двойную пневмонию, оба. Вот до чего доводят эти негры с их глупыми суевериями.

— Они это нарочно, — сказал мистер Свердлович. — Я в этом ни чуточки не сомневаюсь. Все антисемиты!

— Кому вы рассказываете! — пробурчал мистер Зюскинд.

— Я их знаю, — сказала пышная, слегка запыхавшаяся миссис Баумгартнер. — Я их знаю, я работаю в столовой для негров в Красном Кресте.

Наспех одевшиеся родители померзли с полчаса на улице, горько жалуясь друг другу на то, как трудно воспитывать детей в этом квартале, «где кишмя кишат негритянские суеверия, которые плодят безумные идеи в детских головах». Время от времени они незаметно поднимали глаза и косились на окно Тюльпана: слабый огонек поблескивал из-за занавесок. «Я не попрошу у него ничего такого, — смущенно думал господин Свердлович. — Только визу в Палестину».

К половине четвертого совершенно разочарованные, сердитые и простуженные родители собрались расходиться.

— Я схватила двойную пневмонию, я знаю! — стенала пышная миссис Баумгартнер.

К несчастью, Дудль, маленький черномазый, выбрал именно этот момент, чтобы появиться на улице. Он проспал и теперь бежал, надеясь увидеть хотя бы концовку обещанного Тимом представления. Скованный ужасом, он был немедленно атакован группой раздраженных полуодетых людей, угрожавших ему «двойной пневмонией» — словами, которых он не понимал, но которые определенно не предвещали ничего хорошего. Дудль завопил. Его крики услышал проходивший мимо негр, некий Майк Тяжеловес, бывший чемпион по боксу, ныне оставивший ринг. Это был огромный черный, стяжавший в квартале глубокое уважение благодаря своим кулакам и тому, что был одним из влиятельных членов ассоциации «Америка для американцев», очень популярной в Гарлеме.

— Держись, малец! — гаркнул Майк, подскочив к Дудлю, который завопил еще сильнее. «Майк говогил всегда ггомким и звучным голосом, с тем кгасивым певучим акцентом, котогый унаследовал от своей бедной магеги, котогая пожила немного в Вигджинии на бегегу озега Байкал, где дегжала когову. Этой когове было много лет, она уже не телилась, не давала молока, это была очень стагая когова, пгавда. Бедная женщина пгиобгела ее когда-то на деньги, котогые Майк пгисылал ей на вставную челюсть, и тепегь у нее не было зубов, а стагая когова не давала молока, и стагая женщина ггустно ждала возвгащения своего сына на бегегу озега Байкал и не давала когове умегеть, чтобы показать ее, когда он вегнется, чтобы объяснить ему, почему она не купила вставную челюсть на деньги, котогые он пгислал как хогоший сын, каким он и был. И часто стагая женщина, сидя на бегегу озега Байкал, смотгела на стагую издыхающую когову, и ггустно вглядывалась в гогизонт над хлопковым полем, чтобы увидеть, как возвгащается Майк, и тогда они смогут тихо умегеть без сожалений и печали на бегегу озега Байкал: когова, у котогой нет больше зубов, и стагая женщина, у котогой нет больше молока!» Такова была история Майка, или, по крайней мере, вот так она звучала в исполнении дяди Ната с его великолепным южным говором.

— Держись, малец, — крикнул Майк, — сейчас я отучу этих грязных жидов нападать на детей Америки!

И он тут же наградил отменным ударом в челюсть мистера Свердловича, ожидавшего визы в Палестину. Понадобилось примерно минут двадцать, чтобы новость, выкрикнутая Майком, а именно «Жиды бьют негритянских детей», распространилась по Гарлему. Столько же времени ушло на то, чтобы квартал облетела новость, озвученная пышной миссис Баумгартнер: «Негры насилуют белых женщин». Около получаса — на то, чтобы в третий раз за год разнести ювелирную лавку старого мистера Саломона, и ровно тридцать минут, чтобы пятьдесят первых жертв «гарлемских погромов» попали в больницы и на первые полосы газет под триумфальным заголовком «Всплеск насилия в Гарлеме».

— Выпейте это, патрон, — сказал дядя Нат, протянув Махатме стакан воды. — Вам станет легче.

Тюльпан выронил газету.

— Нам нужен не стакан воды. Нужен потоп.

— Это не поможет, потопы больше не работают, патрон, уже проверено. Всегда найдется Ной, который построит ковчег, и — пожалуйста — все начнется сначала. Господь не может уследить за всем. В Его стаде слишком много негров. Он пошлет потоп, но всегда найдется Ной, за которым Он не доглядит. — Дядя Нат вздохнул: — Нам нужен не потоп, патрон. Нам нужен бунт. Мятеж — вот все, что нам остается. Но в эту эпоху человечество уже слишком устало, люди совсем отупели от поражений и побед. Мы не дозрели до мятежа. Мы способны лишь покоряться судьбе. Вот, патрон, я вам поясню наглядно… Представьте, что некто победил в войне. Всюду полно вдов, раненых, сирот. И вот, представьте, новый победитель сваливается на голову истощенному миру. Будет насиловать вдов, добивать раненых, душить сирот. Знаете, что случится?

— Что случится, дядя Нат?

— Раненые, которых он будет добивать, закричат «ура». Вдовы покорно позволят себя насиловать. Маленькие дети перед смертью поднесут тирану цветы.

— Я бы еще воды выпил, дядя Нат.

— Вот, патрон, вот. Но не стакан воды нам нужен.


— Чего же нам не хватает?

— Милосердия.

XII

Он предсказывает будущее

Это случилось незадолго до того, как, уступая мольбам своих учеников, Тюльпан сделал свое знаменитое пророчество о конце света, дал тревожное описание последней войны, которая убьет людей, и рассказал про «Землю освобожденную, которая больше не вертится ни для кого». Незадолго до всего этого дядя Нат раздобыл хрустальный шар, и Тюльпан вглядывался в него с большим удовольствием, тратя на это редкие часы своего досуга. Дядя Нат изо всех сил поощрял это вглядывание.

— Опять ничего, патрон?

— Опять ничего.

Дядя Нат вздыхал и, выпучив глаза, смотрел поверх плеча Тюльпана.

— Не унывайте, патрон. Смотрите.

— Я смотрю.

— Другие же видели, до вас. Смотрите хорошенько.

— Я смотрю хорошенько.

Однажды вечером, когда его глаза уже лезли на лоб, Тюльпан вдруг вскрикнул:

— Есть, дядя Нат, я вижу!

Старый еврей собирался бриться, да так и застыл с бритвой в руке.

— Говорите, говорите, патрон! Что вы видите?

— Я вижу Того, Кто умрет на кресте, и того, кто изобретет книгопечатание, и того, кто отправится из Испании открывать новый мир.

— Эй, патрон! Вы смотрите не в ту сторону.

— Я просто отвлекся.

— Смотрите в будущее.

— Смотрю.

— И что вы видите?

— Ничего.

— Ну-ну, патрон. Сделайте усилие. Погодите, я вам помогу. Вы видите объединившиеся народы и распродажу Луны, побежденный рак, и повсюду благодать, и соловьи на всех ветвях, и отпуска на море, и негров, принятых в лучших домах общества, и множество протянутых рук, как колосья пшеницы…

— Я не вижу ничего. Великое ничего.

— Поищите как следует, патрон, умоляю вас. Это очень важно.

— Я ищу.

— На ветках, патрон, под листьями.

— Там нет веток, дядя Нат, нет листьев. Все леса сожжены.

— А где-нибудь на острове, затерянном в океане?

— Океаны, дядя Нат, все вышли из берегов, спасибо. Они всё затопили.

— Это ничего, патрон, ничего. Чтобы помешать моему соловушке петь, нужна штука посильнее океана. Слушайте внимательно.

— Я слушаю.

— Раскройте уши.

— Делаю что могу.

— Обязательно есть место, патрон, где можно петь для кого-нибудь, даже в пустыне. Он сильнее ее. Я-то знаю. Она не может ему помешать. Петь для него так же естественно, как для негра свистеть. Смотрите, что вы видите?

— Пепел, везде пепел. Вся земля, дядя Нат, словно печеный картофель.

— Это ничего, патрон, ничего, это просто атомная бомба. Это не та штука, которая помешает моему соловью петь.

— Вы уверены?

— Торжественно даю вам слово негра. Ибо нужен очень старый негр, патрон, чтобы узнать, что такое кураж. Ищите лучше.

— Я ищу.

— Суньте свой нос повсюду. Обшарьте все девственные дебри.

— Девственные дебри, дядя Нат, — от них и следа не осталось. Как и от великих столиц.

— А что с Андами, патрон? Со знаменитыми Кордильерами? Бросьте туда взгляд.

— Камня на камне не осталось.

— А Гималаи?

— Черт возьми, дядя Нат, быстро вы туда перепрыгнули… Гималаи на месте. Немного качаются и совсем черные, но еще держатся. Тут, кстати, паленым пахнет. Вечные снега расплавлены. Окаменелые скелеты животных и обугленные остовы деревьев покрывают склоны.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, патрон. Склоны для нас — штука второстепенная. Осмотрим сначала вершины.

— Здесь воздух разреженный. Мне тяжело дышать.

— Сделайте над собой усилие, патрон. Сначала подышите. Вот так, вот так… А теперь пойдем. И скажите мне, если почувствуете себя плохо, — вам нужно только позвать меня.

— Я что-то вижу.

— Моего соловья?

— Дерево, дядя Нат. Там стоит дерево, совсем голое, без листьев, но с ветками.

— И если есть где-то живая ветка, патрон, мы можем надеяться на что угодно. Человечеству больше и не надо. Смотрите хорошенько. Он, конечно же, наверху.

— Он наверху, дядя Нат. Теперь я его вижу.

— Ура! Я же вам говорил.

— Ну и вид у него.

— Уж я думаю!

— Крылья опалены.

— Хорошо, хорошо, но они же есть.

— А глаза совсем человеческие — дебильные.

— Ладно, ладно, зато они остались.

— Он весь дрожит и в ветку вцепился так, словно боится упасть.

— Конечно, конечно, он ведь за жизнь держится.

— Клюв у него открыт, и горло издает жуткие звуки…

— Он поет, патрон, он поет! Мы спасены. Дайте ему несколько тысячелетий, и он удивит весь мир своим голосом. Говорил я вам, патрон, говорил я вам: чтобы убить кураж, нужна штука похлеще, чем конец света.


— Не надо размахивать руками, как немой, у которого язык чешется. Я знаю, мой Господин, знаю. Есть вопрос, который жжет вам губы уже две тысячи лет.

— Даже больше, друг мой. С тех пор, как я вас знаю. С тех пор, как мы здесь… Ваш бессмертный певец, он что, осел, в конце концов, или все же соловей?

— Pukka Sahib! Неужто я тщетно вопиял меж звезд? Посмотрите на его большие уши, на его жадный рот, взъерошенные перья, паршивую шкуру, на его кривые крылья, битую спину, метафизическую морковку, гляньте в его ошеломленные глаза, вслушайтесь ночью в его отчаянную песнь… Это человек.

XIII

Дело лишь в том, чтобы крикнуть

Тюльпан сидел на коврике перед кроватью и прял. Он сильно исхудал, и взгляд его сделался глубоко удивленным. Учитель пережевывал последние куски речи, которую только-только произнес по радио.

— Не сомневайтесь. Выбирайте новое, выбирайте любовь, выбирайте меня. Вы знаете о подделках — не принимайте поддельную победу. Вступайте в движение «Молитва за Победителей»! Поймите, этого требует от вас история, это необходимость. Все должно обновиться на родине человечества: сердца, души, подвижной состав. Пять лет и даже больше наш интеллектуальный и сельскохозяйственный инструментарий, уже изначально устаревший…

— Не изводите себя, патрон…

— Не буду.

— …потому что все это не мешает ни ослу реветь, ни тюльпанам распускаться.

— Ни соловью молчать, дядя Нат.

— Ни соловью молчать, патрон.

— Не сомневайтесь, — шептал Тюльпан. — Скажите «да» в ответ на пару вопросов! Скажите «да» — жизни и смерти, «да» — ненависти и цвету моей кожи, «да» — раку и осеннему дождю, «да» — презрению, «да, да, да» — всему, до потери дыхания, одно большое «да» всему, единое биологическое «да»!

— Вот-вот, патрон, не надо протестовать.

— Коллективизм, — цитировал Тюльпан монотонно, — должен путем направленной эксплуатации, в которой и заключается формула равенства, извлечь из каждого человека все, на что он способен. Каждый должен получить сполна от коллективного вклада в науку и технику…

И вдруг он зарыдал.

— Ну-ну, патрон, не волнуйтесь, — торопливо добавил дядя Нат. — Это ненадолго. Еще усилие — и мы сможем закрыть лавочку и отойти от дел. «Глас народа» дает пять тысяч долларов за эксклюзивную новость. Предлагаю что-нибудь вроде: «Тронутый проявлением симпатии и успокоенный тем, что его пример так стихийно подхвачен миром, Тюльпан объявляет о намерении прервать свой пост. Он просит своих учеников принять это как проявление веры в маленького человека, в его движение, в его судьбу и блестящее будущее западного общества». Письмо от Лени, патрон. Из Голливуда. Начались съемки «Великого Махатмы Гарлема». Цветного, патрон, с песнями и танцами… Не изводите себя.


После отъезда Лени чердак погрузился в невыразимый беспорядок. Кровати не заправлялись неделю, всюду валялись газеты, посуда, грязное белье. Негры входили без стука, оставались сколько хотели, оставляли свои инициалы на стенах, крали, болтали и бесцеремонно смеялись. В углу мирно жевала жвачку корова, время от времени сыто мыча. Это была священная корова, которую Тюльпан получил из Индии вместе с трогательным посланием, уверявшим во «всецелом нашем уважении и горячей симпатии к мужественному европейскому народу, борющемуся за свою свободу». Ученики Тюльпана, в основном из интеллигентов, окружили священную корову глубоким почтением. Правоверным был постоянно открыт доступ к ее навозу. Чудесный успех движения не вскружил Махатме голову и не заставил его отказаться от патриархальных обычаев, которые мы за ним помним; единственным признаком определенного достатка был ученик, который постоянно держался рядом с Господином, поднося ему пепел на серебряном блюде.


— Там эти ганди повсюду, — заявил Гринберг, вернувшись из поездки на Юг, где негры сотнями объявляли голодовку, протестуя против своего положения в обществе. — Эти ганди повсюду, и за ними миллионы черномазых, все решили победить или погибнуть.

— Они погибнут, — сказал Костелло.

— Миллионы негров решили, — сказал Флапс, — а в центре всего этого — маленький человек.

— В центре всего этого Тюльпан, — прошептал Биддль взволнованно. — Маленький друг бедных. Маленький друг негров. Маленький друг всего мира. И в центре всего этого Тюльпан — совсем один. Это очень трогательно.

— Очень, — сказал Гринберг и высморкался.

— Он защитит нас, — сказал Биддль. — Маленький человек защитит нас. Маленький папочка. Тюльпан. Даже имя его прекрасно. В этом имени — все! Так просто! Оно могло бы быть именем черного. Тюльпан решит проблему черных. Совсем один — и решит.

— Не совсем один, — сказал Гринберг. — За ним весь Запад. И он решит ее не моргнув глазом.

— А потом? — спросил Костелло.

— Великая Белая тишь, — сказал Гринберг.


— И это все, друг мой? Вы закончили? Могу я спросить, здесь — все, что вы хотели нам сказать?

— Дело уже не в том, чтобы сказать, мой Господин. Дело в том, чтобы крикнуть.


— Old Man River[26], — пел Биддль. —

That Old Man River

He keeps on rolling,

He keeps on rolling,

He keeps on rolling…

— Ты прекратишь орать? — сказал Гринберг.

— «Old Man River» — это все, что они нам оставят, — сказал Биддль. — Все, что им от нас надо, это чтобы мы еще несколько поколений пели «Old Man River».

— А потом?

— Потом они дадут нам другую песню.

На двадцать пятый день своего поста Тюльпан был торжественно принят в Муниципалитете Нью-Йорка. Пленки того времени, обнаруженные в Музее человека, представляют документ, с которым должен ознакомиться каждый, кто интересуется рождением и началом расцвета нашей цивилизации. Глядя на худую фигуру Европейца, босиком всходящего по ступенькам огромной мраморной лестницы, невозможно не проникнуться чувством благоговения и смиренного преклонения. Чопорные одежды высоких сановников муниципалитета и богатые их дары являют разительный контраст со столь простым и демократичным обликом Тюльпана: босоногий, как мы уже говорили, Европеец прикрыл свое тело простыней, перекинув один ее конец через плечо на манер тоги. Стороны обменялись приветствиями. К несчастью, торжественная речь, произнесенная мэром Нью-Йорка, была испорчена во время первого белого погрома, который имел место в третьем веке нашей эры; лишь ответ Европейца дошел до нас почти неповрежденным. Заглушаемый криками поклонников, наполовину утонувший в исступленных приветственных возгласах толпы, которую некоторые историки исчисляют более чем двенадцатью миллионами, слабый голос Тюльпана все же заставил прислушаться к себе и добиться признания, как совершенно справедливо написал один хроникер, «благодаря одной лишь своей слабости». Сегодня эти несколько фраз учат наизусть во всех школах, и мы без колебаний приводим их здесь. «Друзья, — сказал Тюльпан, — я благодарю вас за прием, который вы мне устроили и который, я знаю, адресовали не только мне, но всей моей европейской родине. Мы нуждаемся в уране, машиностроительном и сельскохозяйственном оборудовании, в бессрочном кредите — духовном и финансовом. Мы предлагаем взамен поэмы Петрарки полное собрание сочинений Шекспира и свободный вход во все музеи Франции и Италии. Мы просим вас также поделиться секретом атомной энергии и готовы дать взамен подробный план кафедрального собора в Шартре…» По движениям губ и жестам Европейца можно понять, что он еще долго проповедовал, но с этого места крики радости и продолжительные аплодисменты толпы совершенно заглушают его речь.

XIV

Еще один заблудший крестный ход

— Дядя Нат.

— Да, патрон?

— Груз неба и земли — для одного человека это слишком.

— Придется потерпеть, патрон: закон тяготения.

Тюльпан вздохнул.

— Хотел бы я вырвать наконец человека из его одиночества…

— Беритесь за бунт, который вам по плечу, — посоветовал Натансон. — Человек, патрон, — он ужасающе одинок. Всегда был таким и пребудет таким вечно. И не вашим ППТ[27] менять здесь что-то.

Утром на чердаке привычно толпились черные всех мастей, более или менее вызывающие, которые хотели видеть Тюльпана, слышать его, исповедаться ему, пересчитать его ребра, получить прядь его волос и его благословение. Как всегда Махатме пришлось отказываться от бесчисленных приглашений на обед, полученных со всех концов света. Нанес ему визит и некий Росселли, более известный в квартале под кличкой «Вурлитцер»[28], данной ему за гигантский рост и великолепный бас. Дядя Нат познакомился с ним еще до Первой мировой — они вместе работали в конторе перевозок. «Мы были тогда два негра-идеалиста, — вспоминал он мечтательно, — и никакой груз не был слишком тяжел для наших плеч. Истинные Тюльпаны, патрон… особенно Росселли. Он целый день мотался по улицам Гарлема, согнувшись пополам, с тяжеленным грузом на спине.

— Однажды, — говорили ему другие негры, сидя на тротуаре, мирно покуривая и поплевывая, — одним паршивым утром, Вур, на твоей шее окажется веревка, и будет она хорошенько затянута. Это так же верно, как то, что Бог есть. Совсем незачем негру метить выше своей головы.

— Да я подниму Эмпайр-стейт-билдинг и швырну в море, — басил Росселли, покряхтывая. — Я подниму все небоскребы Уолл-стрит и швырну их в море вместе со всеми дурными неграми, которые будут внутри.

— Тут ничего не поделать, Вур, — говорили черные, поплевывая и качая головами. — Были негры, которые тоже пытались, до тебя. Вспомни Розу Люксембург, Маттеотти[29], Карла Либкнехта… Мы до сих пор их оплакиваем!

— Да вы только дайте мне этот оружейный завод! — громыхал решительно Вурлитцер.

— Нет в мире негра, способного в одиночку поднять такую штуку, — печально уверяли черные. — Даже если б все негры, которых сотворил Господь, собрались вместе, у них и то сил не хватило бы, Вур.

— Может, и хватило б, только они не знают, — утверждал Вур. — Может, они плохо пытались, вот и все. А я хочу попробовать.

— Пробовал один такой, давным-давно, — негр из Вифлеема, — шептали черные, вздыхая, — вот и вспомни, что с ним случилось. Нет, Вур, ты мало шпината ел, чтобы за такое браться.

Но Росселли плевать хотел на эту упадническую болтовню. Казалось, сердце у него накрепко пришито в груди, и его сложнее растревожить, чем все великие колокола, которые когда-либо звонили на земле осанну. И голос у Росселли был так же велик, как голоса колоколов; он-то и стал причиной его падения. Как-то летним вечером Росселли запел негритянский гимн у открытого окна, а мимо проходил один белый. Две недели спустя Росселли пел „Swing, swing my heart“ и „Oh! how I love my sugar daddy“ по радио; через месяц он купил паккард с ливрейным шофером, стал членом ассоциации „Америка прежде всего“ и получил американский паспорт».

— Поговорим немного, но поговорим хорошо, — сказал Вур, входя на чердак. — Я пришел послушать вашего хваленого соловья. В квартале только о нем и говорят: «Есть в Гарлеме негр Натансон, который держит на чердаке знаменитого соловья. Его зовут Тюльпан, и у него самый прекрасный голос в мире. Слушаешь его, и жизнь становится лучше, а каждый негр знает, зачем он родился: чтобы слушать по ночам песни соловья. Он поет, Вур, как ты никогда не пел и петь не будешь… Единственный соловей на свете, который поет человеческим голосом!» Я пришел послушать. Я пришел подписать с ним контракт.

— Это не обычный соловей, — проговорил дядя Нат. — Мой соловей — это аллегория.

— Я достаточно зарабатываю, чтобы позволить себе соловья даже очень редкой породы!

— Это соловей-идеалист…

— Я заплачу сколько нужно.

— Это соловей, — сказал дядя Нат, — который поет только революционные песни!

— Просто он голоден. Кормите его дважды в день, дайте ему уютную клетку — и он запоет «Swing, swing my heart» и «Oh! how I love my sugar daddy», как все на свете!

— Ему нужна не клетка, — сказал дядя Нат, — он живет в груди.

И, когда они остались одни, дядя Нат, как всегда, сказал Тюльпану:

— Патрон, не изводите себя…

— Не буду, дядя Нат.

— …потому что все это не мешает соловью петь.

— Мы здесь не затем, чтобы слушать соловья.

— А зачем же тогда, скажите на милость?

— Не знаю. Никто не знает.

— Ну-ну-ну, патрон. Лично я отлично знаю. Мы здесь именно и только затем, чтобы ублажать соловьев.

— Может быть, и так.

— Да не может быть, а точно, раз я это вам говорю. Я это говорю и докажу. Я очень хорошо знаю, как все случилось. Господь сотворил соловья и дал ему прекрасный голос, и соловей, чуть только ему воткнули последнее перо в задницу, тут же взлетел на ветку и — тюр-лю-лю! тюр-лю-лю! «Я пою и пою для тебя всю ночь». Двести сорок семь ночей подряд пел он так, соловей-то. А потом вдруг загрустил и умолк. И Господь сказал ему: «Эй, соловушка, что случилось? Я дал тебе прекраснейший в мире голос, а ты им не пользуешься. Хорошенькое дельце. Далеко же пойдет мое сотворение мира, если все будут так делать». И тогда соловей подлетел к Господу и сказал: «Дедушка, зачем мне прекрасный голос, когда некому им восхищаться?» — «Есть же я», — слегка обиделся Господь. — «Это не смешно, — ответил соловей. — Вам стоит только захотеть, и завтра Вы запоете не хуже меня, с Вашими-то способностями». — «Ладно, ладно, — сказал Господь, — подумаю, что можно для тебя сделать». И наутро ему пришла в голову идея…

— Тоже мне идея! — вздохнул Махатма.

— Он сотворил человека. И вот зачем было создано человечество — чтобы порадовать соловья!

Народ перед домом молился целый день и к вечеру принялся упорно требовать Тюльпана. Дядя Нат подвел своего друга к окну. Толпа испустила рев, скандируя: «Да здравствует Европа! Да здравствует ее Президент!» — и предалась бурной демонстрации своего рвения и своей симпатии.

И вот тогда-то Тюльпан начал сдавать.

Он окинул толпу странным взглядом, посыпал голову пеплом и монотонно затянул:

— Мир нуждается в ком-то прекрасном и чистом.

— Эй, патрон, — немедленно заволновался дядя Нат. — Вы же не собираетесь изводить себя? Вспомните, что случилось с Сэмми Подметкой!

— Человечеству нужна ростра, — прошептал Махатма.

Дядя Нат сбегал за стаканом воды, но Тюльпан с достоинством оттолкнул его.

— Зачем отказывать мне в истинном величии?

— Патрон, не заводите нас!

— Долой изоляционизм совести! — вскричал тогда Тюльпан.

Дядя Нат с ужасом отодвинулся от него.

— Так и есть, — охнул он, — свихнулся!

— Я протестую против нищеты мира!

— Попался на свой же крючок!

— Против деревушек по соседству! — кричал Тюльпан.

— Так было с учеником чародея![30]

— Мы хотим, — гремел Тюльпан, вспрыгнув на стол и потрясая кулаком, — мы хотим, чтобы Человек скорбящий стал наконец Человеком действующим!

Ночь он провел, расхаживая нагишом по чердаку и посыпая голову пеплом, жестикулируя и бормоча что-то библейское. Спозаранку Тюльпан завел:

— Я крестный ход рассвета, что занимается над no man’s land…[31]

Дядя Нат, который сторожил его всю ночь, воздел руки.

— Еще один заблудший крестный ход! — причитал он*[32].

XV

Индивидуум не мертв

Бакалейная лавочка синьора Черубини находилась в Сохо[33], в самом сердце Лондона, между рестораном «Прекрасные Афины» и бутиком портного Джованиани. Это была клетушка, забитая горшками, ящиками и салями, которые свисали с потолка, словно сталактиты; здесь царили полумрак и благодатное тепло крепких запахов, среди которых довольно назойливо выделялся крепчайший аромат горгонзолы. Хозяин бакалеи обитал в задней комнате, где стояла узкая кровать и несколько стульев — вот и вся мебель; горгонзолы и салями тоже были представлены там на отдельной полке: лавочник привык к духу своего заведения, и сон в иной атмосфере вызывал у него мигрень. Над кроватью висели ходики с очень старой кукушкой, которая усталым голосом отсчитывала время. Рядом была клетка с почтенным попугаем, уроженцем Пизы: синьор Черубини вывез его с собой, когда отправился в ссылку после дела Маттеотти. Словарный запас птицы свидетельствовал о высокой политической культуре и неподкупной преданности свободе. Ее любимейшими лозунгами были «Долой фашизм!», «Да здравствует Республика!», «Индивидуум не мертв!» и даже «Да здравствует Атлантическая хартия!» — магические слова, которые попугай частенько орал среди ночи таким голосом, словно его мучили кошмары. Следует, тем не менее, заметить, что после войны политического задора у старого бойца ощутимо поубавилось; сперва он начал делать паузы между своими манифестами, настороженно замолкал, все дольше задумывался, закрывая один глаз. Наконец настал день, когда он вышел вдруг из своего странного оцепенения и триумфально выкрикнул «ку-ку», которое принял, быть может, за лозунг нового времени, не будучи лишен ни трезвой философии, ни той жестокой наблюдательности, которая свойственна глубоким старикам. Имя птицы было Паоло. Над кассой было установлено радио: синьор Черубини предпочитал быть в курсе всего, что происходит в большом мире, час в час. Он не хотел, чтобы оставленные без надзора правительства застали его врасплох. Наморщив лоб и скрестив руки на груди, он прослушивал полный отчет о проблеме и, если дело было срочное, не теряя ни минуты, покидал свою лавку, перебегал улицу, входил к своему другу мистеру Джонсу и немедленно представлял ему самый разумный выход из ситуации. «И это единственно возможное решение, — заключал он. — Их предупреждали. Я умываю руки». Мистер Джонс качал головой и говорил только: «О, dear! О, dear!», словно выражал опасение, что, даже получив предупреждение, «они» все равно сделают по-своему. Дружба, которая связывала синьора Черубини и мистера Джонса, возникла вовсе не из-за того, что их лавки случайно оказались напротив друг друга. Им даже казалось иногда, что сначала родилась их симпатия, а лавки расположились так уже после, сами собой. Мистер Джонс всегда пробирался в бакалею мелкими шажками, украдкой, словно мышь, которая собирается обнюхать кусочек горгонзолы. Он устраивался на стуле подле ящика с цукатами; позади него с газетой в руке восседал синьор Черубини, слегка топорща усы и пуча глаза от волнения, в которое приводили его новости. Рукава его рубашки зимой и летом были закатаны, обнажая на левой руке отвратительную татуировку: синьор Черубини никогда не служил на флоте, просто однажды оказал услугу одному любителю из Сохо. Два друга почти не разговаривали — долгий опыт общения показал, что мистер Джонс всегда и во всем соглашается с синьором Черубини. Порой это было нелегко, потому что бакалейщик частенько менял свое мнение, но мистер Джонс без колебаний делал то же — за компанию. Обычно синьор Черубини громко, с пьемонтским прононсом читал ему газету, тщательно выбирая самые дурные новости.

— Правительство продолжает бездействовать относительно трущоб, — к примеру, декламировал он, с упреком глядя на своего друга.

— О, dear! О, dear! — вздыхал мистер Джонс, и тогда синьор Черубини протягивал ему на кончике своего бескрайнего ножа кусочек горгонзолы:

— Formaggio?[34]

Горгонзола вызывала у мистера Джонса сильнейшую изжогу. Но он ежедневно пренебрегал этим обстоятельством, сознавая, что дружба, как и все на свете, имеет свою цену. Натурой он был впечатлительной, и так как синьор Черубини не пропускал ни дня, чтобы не поднести ему какую-нибудь ужасную новость, сопроводив ее кусочком мерзкого сыра, мистер Джонс все больше и больше погружался в меланхолию. Их беседа всегда проходила в бакалейной лавке: мистер Джонс был представителем похоронного бюро в Сохо, и, несмотря на все его старания, атмосферу этого заведения нельзя было назвать радостной. Тому способствовали довольно мрачные рекламные лозунги, которые фирма мистера Джонса сочла подходящими для привлечения местной экзотической клиентуры: «Стрижка волос — шиллинг. Бритье — шесть пенсов. Массаж для придания лицу покойного выражения благостного и спокойного — полкроны». Весьма печальной была и следующая надпись: «Кремируем чисто, хороним быстро», что, казалось, предполагало совершенно неприличную спешку. «Вывоз тела за нами», — уверял другой плакат, и вы незамедлительно думали, что у предприятия длинные руки… Таким образом, с общего и молчаливого согласия друзья избрали в качестве места встреч лавку синьора Черубини. Но как-то утром, подкравшись к ней, мистер Джонс нашел бакалейщика в чрезвычайном волнении: он метался среди салями, точно тигр среди лиан, стиснув свежую газету, как побледневшего воришку, пойманного за шкирку на месте преступления.

— Индивидуум не мертв! — горланил Паоло в комнате за лавкой.

— Нет, Паоло, старый друг, — крикнул синьор Черубини, — нет, индивидуум не мертв! Я сказал бы даже, что никогда он не был более жив и полон решимости заклеймить преступления коллективизма, бросив наконец великий клич объединения, призвание к крестовому походу против варварского Суверенитета государств! Только послушайте, дорогой мой, послушайте внимательно. — Он прочел: — «Сегодня сорок второй день Голодного крестового похода, начатого Тюльпаном, Белым Махатмой Гарлема. Во всем мире приверженцы этого великого движения за эмансипацию человека исчисляются миллионами, но сам его лидер быстро слабеет. Никакими силами члены Конгресса не смогли заставить его прервать пост. „Сначала постройте лучшее общество, основанное на справедливости и уважении к каждому человеку, выбросьте ваши учебники истории, перевоспитайте победителей и побежденных, дайте всем хлеб, работу и свет… Отмените преступный Суверенитет Государств! Провозгласите священный закон обязательного вмешательства каждой страны во внешнюю политику других стран! Долой изоляционизм совести! Вперед, за мир и объединение!“ На телеграмму из Калькутты с предложением считать, что фруктовый сок, мясной бульон, свежие овощи и массаж с питательной массой раз в два дня не являются несовместимыми с полным постом, Махатма ответил категорическим отказом. „Взгляните, куда дух компромисса завел Римскую церковь“, — телеграфировал он.

Денно и нощно у дома Тюльпана теснится такая толпа, что его приходится постоянно усиленно охранять. Работу полиции осложняют тысячи девушек от тринадцати до шестнадцати лет, которые в состоянии экстаза, близком к разврату, ложатся прямо на пороге и тротуаре. Некоторые из этих юных энтузиасток силой прорываются к двери Махатмы, умоляют его подойти к окну и спеть для толпы учеников „Swing, swing my heart“ и „Oh! how I love my sugar daddy“. Тюльпан, уже сильно ослабевший, покоряется с большим удовольствием. Журналисту, спросившему, намерен ли он довести свой Крестовый поход до конца, Махатма ответил: „Это мой дар человечеству. Я хочу раскрыть наконец изумленному миру все могущество, скрытое в индивидууме“. Большую лотерею, организованную членами ассоциации „Молитва за Победителей“ в пользу их движения, выиграл юный Тим Зюскинд из Нью-Йорка, который на семьдесят третий день своего поста достиг веса Тюльпана — восьмидесяти шести фунтов и двух унций. Организованный банкирами с Уолл-стрит колоссальный Крестовый поход против рака, этого бича общества, достиг высшей точки. В результате Институты защиты от рака до такой степени расплодились по стране, что Тюльпан должен был направить банкирам настоятельное требование прекратить их братоубийственные разборки. Из Ватикана: хорошо информированное большинство довольно сдержанно отреагировало на поступившую от „Ассоциации Прессы“ новость о том, что тело Постящегося Европейца уже источает аромат роз».

— Индивидуум не мертв! — кричал Паоло.

Синьор Черубини смял газету и посмотрел мистеру Джонсу в глаза.

— Сохо немедленно должен дать свой ответ, — глухо сказал он.

Мистер Джонс ничего не ответил, угрюмо проглотил кусок горгонзолы, протянутый другом, и с дурными предчувствиями вернулся к себе.

XVI

Он творит чудеса

И тогда Тюльпан велел привезти на чердак парализованного старика и сказал ему: «Встань и иди!» — и паралитик не встал и не пошел. И тогда Тюльпан повторил со слезами: «Встань и иди!» — и паралитик сделал невероятное усилие, но не встал и не пошел. И в третий раз молил его Тюльпан: «Встань и иди!» — но бедный человек не мог пошевелиться и только сказал Тюльпану с огромной тоской: «Простите мне, брат мой, что не могу помочь вам». И тогда Тюльпан заплакал, и спешно послал искать слепого, и сказал ему: «Открой глаза и смотри!» И слепой открыл глаза, но ничего не увидел. И тогда Тюльпан пал на колени перед ним и умолял: «Сжалься! открой глаза и смотри!» И слепой негр открыл глаза, но ничего не увидел. И горькие слезы потекли по его щекам, и он сказал Тюльпану: «Простите меня, брат мой, но я ничего не могу сделать для вас». И тогда Тюльпан велел привести на чердак молодую негритянку, дитя которой умирало от лихорадки; и он коснулся лба младенца и сказал ему: «Исцелись!» Но лихорадка не отступила. И тогда Тюльпан повторил со всей своей верой: «Исцелись, исцелись!» Но ребенок не исцелился; напротив, он в тот же миг умер на руках у своей матери. И тогда заплаканная мать смущенно сказала Тюльпану: «Простите его, мой Господин, он слишком мал и не ведает, что творит». И тогда Тюльпан закрыл лицо руками и заплакал; потом велел привести на чердак негра и сказал ему: «Стань белым, сжалься надо мной!» — но негр оставался черен и лишь взял Тюльпана за руку, сжал ее и тихо сказал: «Простите нас, мой Господин, мы ничего не можем сделать для вас». И тогда Тюльпан заперся у себя на чердаке и плакал семь дней и семь ночей; а толпа на улице ожидала в молчании, печально, но безропотно, задумчиво жуя жвачку, — да, ибо такова истинная печаль и такова истинная покорность. И, видя скорбь народа, дядя Нат вышел к нему и сказал: «Слушайте, слушайте, ибо я говорю вам». И толпа слушала его и, выслушав, устроила овацию. И сразу лжепаралитик, лжеслепец и молодая негритянка, чье дитя безмятежно спало, поднялись на чердак. И Тюльпан сказал паралитику: «Встань и иди!» — и паралитик встал и зашагал уверенно. И, не помня себя от радости, Тюльпан приказал слепому: «Открой глаза и смотри!» — и слепой открыл глаза и видел. И великим светом просияло лицо Тюльпана, и повернулся он к ребенку, спящему на руках у матери, и крикнул ему звонким голосом: «Исцелись!» — и невинный младенец пробудился и начал плакать во все горло. И тогда Тюльпан упал на колени, и воздел руки к небу, и вскричал: «Благодарю, Господи, благодарю, ибо, воистину, никогда я в Тебе не сомневался!» И он велел своим любимым ученикам взойти на чердак, и на глазах у них торжественно вкусил немного пюре, чтобы отпраздновать случившееся.


— Над кем же вы смеетесь, друг мой?

— Над собой.

XVII

Он принимает себя всерьез

Наутро мистер Джонс нашел лавочку синьора Черубини закрытой, и ему даже не понадобилось пенсне, чтобы прочесть огромную надпись, сделанную мелом на ставне: «Все в ряды общества „Молитва за Победителей“! Да здравствует эмансипация человечества, ура!»

Движение между тем разворачивалось в Англии молниеносно. Леди Чам, супруга известного министра в отставке сэра Арчибальда Чама, которая была Президентом Комитета материальной и моральной поддержки русских мулов, спонтанно взяла на себя руководство ассоциацией. Синьор Черубини бросился к ней и предложил свои услуги. Но тут же леди Поуп, супруга хорошо известного министра в отставке сэра Джона Поупа, сестра министра в отставке сэра Эшли Бёрда и дочь министра в отставке сэра Портуза Бёрда, решительно отказалась от скучного поста Президента Комитета помощи бездомным собакам, закусила удила и громко потребовала для себя чести возглавить новое гуманистическое движение. Синьор Черубини не колебался ни минуты и всецело предоставил себя в ее распоряжение. Незамедлительно леди Типпс, супруга хорошо известного министра в отставке сэра Бернадетта Типпса и мать будущего министра Джонатана «Джамбо» Типпса, которая была Президентом организации, поставившей своей целью пристроить в Великобритании всех брошенных германских кошечек, которых бомбежки союзных войск оставили без крова, заботы и ласки, решительно приняла на себя руководство движением. Синьор Черубини слегка растерялся, но, тем не менее, предоставил себя полностью в ее распоряжение. Леди Поуп высказала протест, написав в «Таймс» письмо, где в резкой форме заявила, что «во времена, когда стольким бездомным кошечкам не хватает буквально всего, совершенно недопустимо видеть, как щедро осыпают милостями вражеских кошек. Неужели мы ничему не научились? — драматически завершала леди Поуп. — Неужели ничему никогда не научимся? Неужели всегда будем повторять былые ошибки?» Противостояние обострилось, когда жены министров-лейбористов, которые со времени закрытия коалиции довольствовались довольно серыми должностями вроде председательниц Комитета по борьбе с туберкулезом, или Фронта борьбы с безработицей и трущобами, или, что еще хуже, Комитета взаимопомощи европейских матерей, — подняли мятеж и потребовали, чтобы их допустили к руководству новым движением. Синьор Черубини потерял сон и за неделю похудел на двадцать фунтов, стараясь скоординировать весь этот взрыв благотворительности. Чрезвычайным облегчением для него стало то, что семь адмиральских дочек, каждая из которых была любимой ученицей Махатмы и жила и постилась у него под крылышком, взяли Центральный комитет организации в свои руки. С этого момента движение окончательно приняло размах Крестового похода. Для его бойцов немедленно были связаны восемнадцать тысяч пар носков, а в Трафальгарском сквере прошла гигантская демонстрация, так что специальное отделение Скотланд-Ярда в составе двух полицейских, ростом шесть футов два дюйма и шесть футов три дюйма соответственно, с трудом сумело сохранить порядок и должно было даже прибегнуть к грубой силе, чтобы сдержать толпу и помешать ей бушевать возле Парламента. Демонстрация со свойственным лондонской толпе неистовством мгновенно обернулась кровопролитием: уже через полчаса площадь была усыпана трупами голубей, не успевших вовремя укрыться на колонне Нельсона. Наутро город оказался покрыт листовками с протестом голубиного отделения Общества защиты братьев меньших, и в «Таймс» были направлены сорок два возмущенных письма, в один голос клеймивших полицию, неспособную обеспечить защиту всех британских подданных без различия вида и расы. Тут же имущие классы Объединенного Королевства объявили о сборе средств, на что неимущие классы в который раз откликнулись с энтузиазмом. Все это время лавочка синьора Черубини была закрыта; мистер Джонс встречал иногда своего друга: худой и бледный, тот крался трусцой, как побитый пес. Потом он пропал вовсе. Однако прислал приятелю весточку, сообщив, что переселился поближе к своей работе — к главному кварталу Ассоциации, в личный особняк мисс Женвины Тремор-Спад, дочери известного адмирала.

«К сему прилагаю ключи от моей лавочки; следите, чтобы крысы не съели салями. Скажите моим клиентам, что пришел мой черед потрудиться во имя лучшего общества. Горгонзолы надо каждый день проветривать по несколько минут, после чего класть обратно в мешочки. Паоло я забрал с собой. Тюльпан и Братство! Пьетро Черубини».

Примерно к этому же времени, как говорят историки (см., в частности, профессора Завадиакаса, «Последние дни Тюльпана»), относится великолепная, по сей день хранящаяся в Музее человека хроника встречи Тюльпана и делегации американской интеллигенции. Кажется, если не точно, — во всяком случае, вероятность высока, — что это была последняя делегация, которую принял Махатма, и это еще раз подчеркивает священный и трагический характер документа. Сохранившаяся нетронутой пленка запечатлела Тюльпана, сурового, покрытого пеплом, окруженного людьми в касках и форме сотрудников спальных вагонов «Пан-Америкэн». Глава делегации произносит речь. К сожалению, система воспроизведения звука сильно испорчена временем и теперь слова разобрать невозможно; сохранились лишь некоторые отрывки речи, восстановленные благодаря новейшим техническим средствам: «Дорогой Махатма! Позвольте мне от имени всей американской интеллигенции и особенно от имени всех цветных граждан этой страны выразить вам, дорогой Махатма, радость и гордость, которую мы испытываем, видя вас среди наших…»

Далее следует невразумительный треск, после которого идет такое заключение: «Дорогой Махатма! Ваш пример в некотором роде особенно показателен для нас, цветных служащих Общества спальных вагонов и железных дорог „Пан-Америкэн Ltd.“. Веря в сближение народов путем совместного развития транспортных предприятий, мы не принимаем изоляционизма убеждений и решили, дорогой Махатма, поднести вам этот букет тюльпанов как красноречивый знак неколебимого решения оказать единовременную материальную помощь всем нашим европейским братьям, без различия рас, пола и вероисповедания».

Далее опять следует треск, и остаток сообщения можно считать безнадежно утраченным для человечества.

XVIII

«И-а!» на глетчере

Тюльпан сидел посреди чердака возле кровати на старом коврике. Четки замерли в его ослабевших пальцах. Блаженная улыбка освещала его лицо. Ему мерещилось неописуемое. Перед ним, где-то в пространстве, ночная бригада газеты «Глас народа» блуждала по глетчеру. Биддль кутался в новенькую тигровую шкуру; на Флапсе, Гринберге и Костелло была форма военных корреспондентов, совершенно изодранная и обгоревшая. Они медленно брели в безлунной ночи, стуча зубами, жались друг к другу, чтобы хоть немного согреться и не чувствовать себя такими одинокими.

— Биддль.

— Чего?

— Где ты взял эту шкуру?

— Купил в «Вулворте» за секунду до взрыва. Только я протянул продавщице деньги, как весь мир взлетел на воздух… — И, погладив мех, он с удовлетворением заключил: — Она мне досталась даром.

С минуту они тащились молча.

— За нами идет мамонт, — объявил Биддль.

— Все возвращается на круги своя, — пробормотал Гринберг.

Флапс остановился.

— Куда мы идем? — всхлипнул он. — Откуда? Почему мы здесь?

— Гоген, — веселился Биддль, — картина маслом.

— Я больше люблю Пикассо, — сказал Гринберг. — Он все предсказал.

— Что он предсказал? — спросил Флапс. — Кто такой Пикассо?

— Тип один, вроде Нострадамуса, — сказал Гринберг. — Пророк, которого немного трудно понять. Он все это предсказал в своих натюрмортах. Плуто, хороший Плуто. Лежать, лежать, Плуто. Хороший, хороший, хороший Плуто.

— Ненавижу людей, которые зовут своих мамонтов Плуто, — сказал Флапс.

И вдруг разрыдался.

— Господи, смилуйся надо мной! — ревел он. — Верни мне мои герани, мою канарейку на окне, розовых амуров на занавесках, верни мой табак и мои марки, мою теплую ванну и какао по утрам…

— Глупость, — заключил Гринберг, — все, что за двадцать веков христианство смогло дать человеку, — это глупость!

— Вижу межевой столб, — объявил Биддль.

— Ага! — обрадовался Гринберг. — Добрались. Наконец-то!

— Там написано: «Евреям вход воспрещен!»

— Пойдем отсюда? — предложил Гринберг. — Наверняка нам в другую сторону.

— Говори за себя, — вмешался Флапс. — Ну что? Мы пришли. До свидания, Гринберг.

— До свидания.

— Постойте, там еще есть надпись, на этом столбе, — сказал Биддль и прочел: «Negroes keep out»[35].

— Нельзя оставлять старину Гринберга одного, — решил Флапс. — Пошли дальше?

— Бессмысленно идти дальше, — сказал Костелло. — Можно проблуждать тысячелетия. Нам остается лишь околеть на месте от злобы, от голода, от унижения и презрения. Все человечество испарилось, и земля обрела наконец первозданную чистоту!

— Ну-ну-ну, — сказал Гринберг. — Не надо принимать все так близко к сердцу.

— Говорю вам, — вскричал Костелло. — Человечества больше нет!

— Но есть четыре жизни, которые соединило спасение! — констатировал Биддль, потирая руки от удовольствия, и прибавил: — У меня идея.

— Выкладывай.

— А если нам сообразить человечество на четверых, маленькое такое человечество, только для нас, со своими границами, своими «заокеанскими» колониями, своими учебниками истории, своей духовной миссией?

— Ха-ха! И правда, почему бы нет? — сказал Костелло. — Только на этот раз белыми людьми будем мы.

Они все брели в холодных сумерках. Биддль вдруг начал чесаться.

— У меня блохи, — заявил он. — Я хочу есть, мне холодно, и у меня блохи.

— Это хороший знак, — сказал Гринберг. — Скоро придем.

— Одна ласточка весны не делает, — прохрипел Костелло.

— Есть верные приметы, — сказал Гринберг. — Мы хотим есть, нам холодно, у нас блохи. Говорю вам: человечество выжило в катастрофе.

— Где же оно? — сказал Биддль. — Я ничего не вижу и не слышу, везде мрак и тишина.

Они протопали еще несколько тысяч лет.

— А мамонт все идет за нами, — сказал Биддль.

— Пугни его, — предложил Гринберг. — Брось в него камнем.

— Брысь! — рявкнул Гринберг. — Брысь! Лежать! Пшел! Не слушается.

— Не надо, — сказал Костелло. — Мамонт — это все, что нам осталось.

— Жаль, что нет больше газет, — вздохнул Флапс. — Хоть сенсацию сделали бы.

— «Специальный выпуск, — выкрикнул Биддль, — конец света!»

— Это не оригинально, — сказал Костелло.

— Может, и не оригинально, зато это первый раз, когда он действительно наступил!

— С чего ты взял? — сказал Костелло. — Об этом никому ничего не известно. Может, это случалось каждый день, только мы не знали.

— Предлагаю другой заголовок, — сказал Гринберг.

— Давай.

— «Конец расизма».

— «Величайшая катастрофа истории со времен Перл-Харбора», — предложил Костелло.

— «Америка спасает Запад», — предложил Флапс.

— «Маленький человек», — немедленно расчувствовался Биддль. — «Маленький друг Запада». «Маленький друг бедного Белого». «Маленький друг всего мира». «Американский идеализм спасает Запад». Так хорошо, так трогательно.

— Нужно что-нибудь сделать, — сказал Флапс. — Нужно наконец-то начать действовать. Мы ответственны перед историей. Нельзя же вечно таскаться по льду. Нужно что-то сделать и немедленно, что-то кардинальное. Может, бросить в море бутылку? — предложил он.

— Моря больше нет, — сказал Гринберг. — Ничего больше нет. Остались только бутылки.

— Тогда споем, чтобы поднять боевой дух, — сказал Биддль.

Он поднял одну руку, другую приложил к груди, закинул голову.

— Фигаро, Фигаро, Фигаро! — горланил он.

— Мамонт сбежал, — заметил Костелло. Гринберг вдруг расплакался.

— Это невыносимо! — рыдал он. — Только подумайте: все, что осталось от цивилизации, — это идиот, который орет на глетчере «Фигаро, Фигаро, Фигаро»!

XIX

«И-а!» без роздыху

Тем временем новое гуманистическое движение приняло в Англии такие размеры, что в Палату Общин был направлен запрос. В ответ на нее Секретарь Палаты заявил, что ассоциация «Молитва за Победителей» не угрожает на данный момент ни Ее Величеству, ни Махатме Ганди (hear! hear![36]), и он не видит причин для ее запрета. Когда кто-то из консерваторов спросил, не достаточно ли одного слова «движение», чтобы вызвать беспокойство в стране, мощь которой принципиально состоит в недвижимости, Секретарь Палаты ответил в том смысле, что в этой свободной стране (hear! hear!) он, министр-лейборист (ура!), не видит ни малейшего повода противостоять движению, характер которого совершенно статичен. Это благородное заявление вызвало огромный энтузиазм у партии лейбористов, которым правительство тут же воспользовалось и вынесло на голосование предложение присвоить трущобам статус памятников архитектуры и возложить на владельцев обязанность сохранять их неизменными под страхом возбуждения уголовного дела по статье о покушении на разрушение национального достояния, являющегося абсолютно неприкосновенными. Этот вотум вызвал такой энтузиазм среди консерваторов, что почетные члены ассоциации во всех уголках страны немедленно связали две тысячи пар носков, а в Вест-Энде в двадцать четыре часа были сервированы сто пятьдесят благотворительных чаепитий, и это побило рекорд в двадцать пять чаепитий, установленный во время последнего голода в Бенгалии. Именно в тот момент мистер Джонс, никогда не читавший газет и совершенно не представлявший ни размеров, которые движение приняло в Великобритании, ни той великой роли, которую сыграл в этом его друг, внезапно получил телеграмму следующего содержания: «Наш Махатма тчк Синьор Черубини тчк Желает видеть вас тчк». И подпись Женвины Тремор-Спад. Мистер Джонс был оглушен и с телеграммой в руке рухнул на стул. «О, dear!», — только и мог он выговорить. Час спустя мистер Джонс появился у частного дома Тремор-Спад, в Артиллерийских Особняках Виктории[37]. Плотная толпа, состоявшая исключительно из женщин, запрудила улицу. Дамы потрясали щитами и транспарантами со всякого рода надписями: «Захватить Испанию и запретить бой быков!», «Наш Махатма жертвует собой, протестуя против опытов над животными. А вы помогли ему?» Мистер Джонс едва проложил себе дорогу к двери, и там был немедленно атакован с флангов дамами, вооруженными шестами, на которых держались маленькие цветные полотна.

ЗА СЕМЬИ РУССКИХ ЖЕРЕБЦОВ,

ПОГИБШИХ НА ФРОНТЕ!

ЗА ОБЩЕСТВО ЗАЩИТЫ ДОМИНИКАНСКОГО МОНАСТЫРЯ!

ЗА ДРУЗЕЙ НОВОЙ ГЕРМАНИИ!

СПАСИТЕ МИР СЕЙЧАС!

ЗА НАШИХ ДРУЗЕЙ-КОШЕК!

Ливрейный лакей провел мистера Джонса к адмиральской дочери. Это была дородная дама, одетая в новый генеральский мундир цвета хаки.

— Он ждет вас, — сказала она трогательно просто.

И провела мистера Джонса к двери, которую охраняли две пожилые леди в форме.

— Вы же не принесли ему ничего съедобного, ведь так? Никаких сэндвичей или шоколада?

— Если вы позволите, мэм, мы обыщем его, чтобы убедиться… Простая формальность, сэр.

Формальность была выполнена, дверь открыта и мистер Джонс пропущен. Синьор Черубини сидел на полу и прял, облаченный в белую простыню. Глаза его застыли, уставившись в пустоту. Казалось, друга он не узнал. Рядом с ним стояла клетка, в ней сидел Паоло. Старый вояка был еще тощее хозяина, но сохранил пока огонек разума в глазах и мистера Джонса признал мгновенно.

— О, dear, dear! О, dear! — бросил он с отчаянием.

Мистер Джонс приблизился к бакалейщику.

— Это я, — тихо сказал он. — Вы меня узнаете?

Костлявые пальцы синьора Черубини продолжали механически двигаться.

— Индивидуум не мертв! — крикнул Паоло.

— Махатма в глубоком трансе, — почтительно прошептала адмиральская дочь.

При звуке ее голоса синьор Черубини вздрогнул и шевельнулся.

— Атлантическая хартия, — пролепетал он. — Права человека и гражданина. Ку-ку… Объединенные Штаты Европы… ку-ку… За демократический Китай, ку-ку… Новая Европа, ку-ку… Война за прекращение войн… Завоевать мир во всем мире… Братство… Демократия… Ку-ку, ку-ку, ку-ку…

— Тюльпан всюду! — пожаловался Паоло.

— Это я, мистер Джонс, ваш друг из Сохо. Вы меня узнаете?

Он искал какое-нибудь емкое дружеское слово — что-то, что всплыло бы вдруг в помутившемся рассудке бакалейщика, точно луч света в темном царстве. И потому он совершил фатальную ошибку.

— Горгонзола! — крикнул мистер Джонс, и тут великое сияние озарило лицо Махатмы, и он рухнул, точно его поразили в самое сердце…

Чудесная святость Махатмы из Сохо дала новую силу движению, и оно докатилось до самых отдаленных уголков Империи. На сцену вышла Великая индийская гуманитарная ассоциация «Прощай, Англия», созданная прогрессивными индийскими элементами с целью освободить великую англосаксонскую демократию от опеки над Индией, которой позволят наконец жить независимо и почитать ее веру и древние устои. Под тем же названием — «Молитва за Победителей» — ассоциация повела пропагандистскую кампанию, требуя для Объединенного Королевства полной и безусловной свободы, немедленного прекращения всех видов репрессий против британского меньшинства в Индии, равно как и немедленной безвозмездной экономической помощи… «Недостаточно победить, — гласил лозунг движения, — нужно еще уметь прощать». Махатме Ганди незамедлительно была послана телеграмма, подписанная сотней самых известных индийских интеллигентов и содержащая в конце сорок два отпечатка копыт самых священных коров страны, известных чистотой нравов, примерным поведением и неизменно высоким качеством навоза. Телеграмма начиналась словами «Тюльпан и братство!», далее следовала обращенная к Махатме просьба вернуть Англии свободу без всяких условий и таким образом заодно спасти жизнь великого сподвижника британского непротивления, либерального публициста Свами Мортимера Пюсса, который в знак протеста уже шестнадцать дней голодает с риском для жизни. Махатма ответил, что судьба английской независимости в руках самой Англии и что, если она выполнит главное условие — объединит все свое население, — независимость появится сама собой. Общественное мнение в Индии разделилось на два лагеря: один провозгласил объединение прежде, независимость потом, другой — независимость прежде, объединение потом. В Дели серьезные проблемы вызвала предпринятая вице-королем попытка к бегству. Он уже готовился ступить на миноносец, но его настигли, силой водворили назад во дворец и снова заперли. Наутро мировая общественность с ужасом узнала, что он объявил голодовку. На вопрос нейтрального журналиста из Нью-Йорка вице-король ответил: «Силой от меня ничего не добьются. Царство силы закончилось. Невмешательство со стороны английского народа приведет к тирании индийского раджи». От этих обнадеживающих слов бросило в дрожь всю Британскую Империю, включая Гайд-парк. Тогда же определенное недовольство выразила немецкая пресса. «Откуда это жесткое разделение на победителей и побежденных? — вопрошал „Штурмовик“[38], печатный орган социал-демократической партии. — Разве мы не сеем ту же пшеницу? Разве наши леса шелестят на другом языке? Или по вечерам коровы в наших полях мычат не так, как ваши? Или наши птицы поют песнь войны? Или у наших девушек не такие же шелковистые волосы? Разве трепетная роса не блестит каждое утро на наших хрупких цветах?» Это лукавое воззвание не достигло цели: европейская пресса, которую трудно сбить с толку, увидела в нем именно то, что там было, то есть «новый ловкий маневр прусского милитаризма, готового поднять голову, — мы его раскусили». Тогда же хроническая безработица лишила трудящихся европейцев возможности растить в семье более двух рахитичных детей; тогда же правительства отказались от борьбы с трущобами, справедливо заметив, что пусть лучше атомная бомба разрушит халупы, а не стерильные, блистающие огнями дворцы; тогда же социалистические лидеры, вновь призванные к власти озлобленным электоратом, обезумев, рыдали на груди своих супруг и теряли сон, не зная, что сделать, чтобы оправдаться: распустить коммунистическую партию, поддержать тресты, уменьшить зарплату или, может, надеяться, что их оставят в покое вплоть до будущих выборов, если они пообещают ничего не делать и никого не трогать? В это время Земля была круглой и вертелась и человечество казалось сказочным великаном, опрокинутым на спину и вертящимся вместе с Землей; оно безнадежно воздевало два миллиарда своих пугливых и беспомощных лапок, и его мечта была скромной мечтой калеки: однажды найти в себе силы, чтобы бесстрашно встать и пойти, вместо того чтобы оставаться бессильным и в ужасе воздевать лапки, кружась вместе с Землей.

Дядя Нат сидел на коврике своего друга и держал тарелку, полную холодного пюре. Он кротко смотрел на ложку.

— Патрон, поешьте немного пюре.

— Я хочу еще раз подать голос! Я хочу вознести мой протест еще выше!

— Поешьте немного пюре.

— Я требую для человека лучшего и более справедливого мира!

— Поешьте немного пюре, патрон, прошу вас.

— Оставь меня! Я протестую против звания человека!

— Мы здесь не затем, чтобы протестовать, патрон. Мы здесь затем, чтобы жрать пюре.

Апофеоз

Был жаркий августовский день; Нью-Йорк плавал в поту; тени на улицах казались побежденными и обессиленными, а люди походили на тени; небо было очень синее, невозмутимое, целиком утонувшее в той абсурдной чистоте, которую увидишь разве что на лице слепого. В то воскресенье движение по 152-й улице Гарлема было перекрыто; толпа запрудила шоссе и бурлила, как беспокойная вода; два кордона полиции едва сдерживали наплыв паломников, прибывавших с соседних улиц. С самого утра продавцы мороженого смешались с толпой, но их надежды на хорошую выручку таяли еще быстрее, чем их товар; они попали в лапы толпы, которая втянула их, а потом выплюнула, точно вишневые косточки, за кордоны полиции, которые стонали и рушились. Паломники были так прижаты друг к другу, что, как сказал один полицейский, явно питавший отвращение к этому наводнению идеалистов, «если б там кто-то умер, это заметили бы только дней через пять, и то по запаху». В состоянии, близком к удушью, ученики поднимали к окнам Спасителя свои залитые потом лица, их глаза вылезали из орбит от жары и душевных потуг. Самые возбужденные обращались к толпе, звали ее предаться духовному созерцанию, следовать по священному пути за Тюльпаном, поститься и проповедовать его слово; кто-то громко молился, взывая к трем тысячам четырем сотням богов различных религий. Один торговец был заживо проглочен толпой; время от времени его слышали в общем гомоне: слабеющим голосом он расхваливал свой товар, а может, звал на помощь.

— Подтяжки, очень эластичные подтяжки. Прочные. По самой низкой цене!

— Не толкайтесь!

— Тюльпан! Тюльпана в президенты!

— Он умирает за нас.

— Тюльпана в Белый Дом!

— Что вы сделали, негры, что вы сделали, чтобы быть достойными?

— Не давите!

— Говорю вам, его тело источает аромат роз.

— Нет, лилий.

— Подтяжки отменного качества.

— Не давите!

— Тюльпана в Сенат!

— Сталин обещал сдаться полиции, если Тюльпан согласится съесть хоть немного пюре!

— Тюльпан! Тюльпана в ООН!

— По самой низкой цене!

— В Москве дадут сто двадцать залпов: салют по-столичному!

— Тюльпана в Папы!

— Говорю вам, упоительный аромат роз…

— Лилий.

— Эй, мистер, у меня же есть нос.

— Этого мало. Нужно еще сунуть его куда следует.

— Эй, мистер!

— Что, мистер?

— Вы же не собираетесь драться перед ЕГО домом?

— Тюльпан! Тюльпан! Тюльпана в президенты! Тюльпан везде!

На соседнюю улицу въехало такси и остановилось перед полицейским кордоном. Из машины вышла Лени с пачкой газет в руках. Она протянула шоферу доллар.

— Вы приехали посмотреть чудо? — спросил шофер. — Моя жена тоже где-то здесь. Есть люди, которые заплатили по сотне долларов за место у окна напротив или рядом. А лично я сказал жене: «По-хорошему, надо бы быть там, возле постели». А снаружи как вы сможете выяснить, было чудо или нет? Ну, если это будет на самом деле чем-то сенсационным в духе «Парамаунт»[39], вы знаете: например, если он вылетит из окна на белоснежных крыльях, под восхитительную музыку, и глубокий голос призовет его в небо… тогда, возможно… Теперь предположим, что мы увидим просто голубя, вылетающего из окна. Это что, трюк или правда? Трудно сказать. Люди будут спорить об этом веками, так уже было, вы знаете. Кто-то может выпустить голубя, и все сразу закричат о чуде, и будут вам клясться, что это его душа так полетела. Заметьте: я не сказал, что это не была его душа; я не сказал ничего такого, я осторожен, я ничего не сказал. Но я прошу посмотреть…

— Я жду сдачу, — сказала Лени.

— Ладно, вот вам, — проворчал шофер.

Такси подалось назад. Несколько секунд Лени жевала жвачку, окидывая взглядом толпу, потом ринулась в нее. Она проскользнула меж двух полицейских, которые, поигрывая дубинками, внимательно следили за чердачным окном.

— Смотри хорошенько, Патрик. Раскрой глаза. Он ведь, мерзавец, в любой момент может отколоть что угодно.

— Я смотрю. Но я не верю.

— Такое уже случилось однажды, две тысячи лет назад.

— Это же было в другом тысячелетии.

— Дайте пройти, — сказала Лени. — Я здесь живу: я ЕГО невеста.

— Это ЕГО невеста, я ее узнал! — закричал кто-то из учеников. — ЕГО невеста, братья! Пропустите ЕГО невесту!

Лени вскарабкалась по лестнице, оккупированной юными G.I., находившимися в состоянии острого раскаяния и полного слияния с индийскими духовными ценностями, так что ей показалось, будто она пробирается через толпу Ганди, только-только вышедших из горячей турецкой бани. Одни пели псалмы, стояли на голове или сидели, скрестив ноги, как йоги, затянув черные пояса, соединив колечком большой и указательный пальцы рук, глубоко погруженные в медитацию. Другие лихорадочно жестикулировали, царапали себе лицо и бились на полу с пеной у рта в припадке истинного исступления и непротивления. На первом этаже новые жильцы — типичная американская семья с козой, прялкой, плакатом «Мы отрекаемся» и четырьмя малолетними детьми, лопающимися от усиленного питания, — фотографировалась для обложки специального многотиражного выпуска «Американы»[40]. Спальные мешки, розы а-ля Неру в стакане, клетка с обалдевшим от потрясений соловьем, вылупившим изумленный глаз, круглый, как у старых большевиков при Сталине, — все это, равно как и корзины с провизией, было принесено последователями, которые уже несколько дней обитали на лестнице и дружно участвовали в голодовке, не прекращая при этом поглощать пищу. В конце концов, речь ведь шла о мероприятии долгосрочном, и они должны были как-то поддерживать свои силы, чтобы их пост мог длиться бесконечно. И в этом они почти не отличались от самого Ганди, который, по замечанию одного историка того времени, «объявил голодовку и всю жизнь умирал с голоду, пока не умер, сраженный пулей».

На третьем этаже Лени столкнулась с двумя членами «Морального перевооружения»[41], благостно раздававшими правоверным навоз священной коровы. Толпа расступилась, пропустив Лени с уважением, которое причитается тем, кто делит ложе со святыми и мучениками.

Лени пересекла коридор, перешагнула тело девушки, распластавшейся в мистическом марихуановом экстазе, толкнула дверь и вошла.

В лачуге царил полумрак, шторы были спущены.

От древнего как мир запаха хлева у Лени перехватило дыхание. Она услышала мычание коровы.

Первое, что она увидела, были два исхудавших индивида, сидящих на коврике среди пустых бутылок виски. Между ними лежала дворняга. Сквозь ее дряблую кожу проступали ребра.

Биддль прял, Гринберг перебирал четки.

— Мы построим наконец лучший мир, — бормотал Биддль, — мир по Тюльпану, основанный на уважении к личности; мы вылечим народы от заразы национализма, дадим всем хлеб, свет, радость…

Он бросил себе на макушку щепотку пепла.

— Когда меня спрашивают: «Можно ли управлять родиной человечества?» — я вместе с Леоном Блюмом отвечаю: «Нет, потому что она не управляет сама собой». Когда меня спрашивают: «Но большинство-то, по крайней мере, большинство — управляемо?» — я отвечаю: «Да, большинство управляемо». Когда меня спрашивают: «И что это за большинство?» — я отвечаю: «Все просто: те, кто объединяются вокруг моего великого дела любви, доброты, чистоты, великодушия…»

Дядя Нат сидел у изголовья умирающего, держа на коленях тарелку с пюре.

— Ну-ну, патрон, успокойтесь, — шептал он. — Вы же не позволите себе умереть от отвращения. Лучшее, что может сделать человек, чтобы выказать свое презрение, это остаться в живых…

Тюльпан в свежевыстиранной и отутюженной форме узника «Бухенвальда» вытянулся на кровати. Одной рукой он прижал к сердцу буханку, а другой слабо, но с упоительным чувством сакральной важности жеста для будущих поколений, крошил хлеб на покрывало, будто кормил голубей.

Лицо его, болезненное, осунувшееся, зеленоватое, исказила дикая улыбка, полная скорпионьей ненависти человека, вынужденного покончить с собой, чтобы избавиться от своей человеческой надежды, вечно обманывающей и вечно возвращающейся. На стене над кроватью один из учеников начертал: ТЮЛЬПАН ВОСКРЕСНЕТ, сопроводив слова странным символом, чем-то средним между крестом, серпом и молотом. Немного дальше было: ЛЕЧИТЕ ДРУГ ДРУГА ДО КОНЦА.

— Почему вы надели ему этот глупый котелок? — спросила Лени с негодованием.

Дядя Нат наклонился и слегка приподнял шляпу. Нимб молодого европейского идеалиста осветил комнату светом всех наших духовных ценностей, притягивая мошкару.

— Ах патрон, патрон! — горевал старый реалист. — Я вам столько раз рассказывал, что случилось с Сэмми Подметкой!

— Патрон, — позвала Лени, — это я, Лени! Вы меня узнаете?

Дядя Нат печально покачал головой:

— Слишком поздно, девочка. Он утекает у нас из рук, как чистая вода. Ах! Господи, неужели правда нужно, чтоб мы жили низачем и чтоб всегда умирали во имя чего-то?

— Но от чего он умирает, конкретно? — спросила Лени с той девчачьей злобой, которую в миг явления вселенской любви всегда чувствуют все те, кого мало любили.

Дядя Нат покачал головой:

— Он умирает потому, что не смог потерять надежду. Это непростительно.

— …Всегда и всюду, — затянул Тюльпан, — нужно быть с теми, для кого наше решительное непротивление сыграет роль, самую изумительную и самую изнурительную…

Он приподнялся на правом локте, посмотрел на Лени. Нос теперь занимал все его смягчившееся лицо, нос казался самоуверенным и важным; он оккупировал все пространство и возвышался повсюду сразу, совершенно один, совершенно огромный, как победитель. Желтый котелок на голове тоже держался победоносно и самоуверенно, казалось, он собирается втихаря заполучить последнее слово, но вы не волнуйтесь, негры, поскольку, чтобы помешать моему соловью петь, нужна штука посильнее, чем нос и чем желтый котелок.

— Слышали хорошую новость? — прошептал Тюльпан. — Мой близкий конец сеет в мире отчаяние и раскаяние. Овечки, пришедшие пастись у моих ног, принесли мне добрую весть: будто бы ненависть и презрение внезапно покинули сердца. В Нью-Йорке народ постится. Женщины уже надели траур. Никто не занимается любовью. Церкви отрекаются от мира суетного. Замирая на руках матерей, дети не хотят больше брать грудь. Собака заговорила человеческим голосом, и слезный дождь обрушился на бедные кварталы города. Великая волна доброты захлестнула страну, разрушив Уолл-стрит и Голливуд. Богатые отказались от своих сокровищ, крезы толпами выстраиваются в очередь за бесплатным супом. Повсюду небывалый урожай: три раза в неделю плодоносят деревья, а из одного кокона разноцветным фонтаном брызжут сотни бабочек. На Бродвее нищему подбил глаз бифштекс, упавший с неба. В Бронксе молочные гейзеры взметнулись к солнцу. За одну ночь пшеничное поле взошло на Пятой авеню, и безработные заняты теперь уборкой урожая. Чернокожий был избран в Белый дом. Америка больше не дышит, жизнь застыла в пустоте, затаив дыхание, человечество поворачивается наконец ко мне…

Он бросил несколько крошек. Лени подошла совсем близко к этому горе-рыболову, попавшемуся на собственный крючок.

— Ничего, патрон, ничего. Вы слишком много пели, вот и все. Вы не первый, с кем такое произошло, и не последний. Но погодите, я вас вылечу. Это очень просто: нужно только читать газеты. Я много принесла. Послушаете?

— Слух мой открыт доброму слову.

— Ладно, я читаю. Заголовок: «Нью-Йорк отвечает на зов Белого Махатмы Гарлема». Это на первой полосе. Там фотография: вы посреди комнаты, над блюдом с пеплом, между священной коровой и старым негром. Очень трогательно.

— У них есть все, кроме соловья, — прохрипел дядя Нат, — но его-то они и не получат!

— А вот что пишут: «Торжество милосердия. Праздничная благотворительная неделя, организованная под эгидой великодушной элиты нью-йоркского общества, начнется завтра вечером. Цель мероприятия — предоставить в распоряжение Постящегося некоторую сумму, которую он свободно сможет использовать для своего великого гуманистического движения „Молитва за Победителей“. Семь ночей развлечений и радости включают в свою программу…»

— Не изводите себя, патрон, — быстро выговорил дядя Нат.

— Мы выберем одну наугад — «Ночь Франции», «ночь шампанского и духов, незабываемых нарядов, в чарующей обстановке, полностью посвященная культу женщины, воскрешенному мастерской кистью Лопе Искариота. Во время праздника очаровательная сиротка, специально приехавшая из Парижа и облаченная в один лишь яркий шифон, изысканно украшенный Коко Бабар, этой великой законодательницей грации и хорошего вкуса, — вызовет, мы в этом уверены, жалость самых пресыщенных…»

Тюльпан хмыкнул, что могло при желании сойти и за хрип, и за вопрос. Его нос показался еще больше, желтый котелок — еще самоувереннее, но, говорю вам, негры, этого мало, мало, чтобы помешать моему соловью петь.

— Эй, патрон! — быстро встрял дядя Нат. — Патрон, не изводите себя!

— Отметим также «Нубийскую ночь», «в ярких, изображающих джунгли декорациях которой величайшие кутюрье Нью-Йорка представят свои последние модели, а изысканная звезда стриптиза Рози О’Ха будет выставлена на продажу с аукциона по-американски в пользу голодающих детей Африки…»

Тюльпан открыл рот, но не сказал ничего. А, в общем-то, что вы хотели бы, чтобы он сказал? Дядя Нат тоже открыл рот и показал зубы, отнюдь не сиявшие белизной.

— «„Творите добро весело“ — таков девиз организаторов. Все предусмотрено для услады зрения, слуха и вкуса. Величайшие звезды сцены и экрана обещали свое участие. Нашими заслуженными шеф-поварами будет специально освоена техника приготовления самых изысканных блюд. Под руководством доктора Шмалетца три больших оркестра будут аккомпанировать танцующим. Ожидаются самые сенсационные аттракционы. Все места уже заняты». А теперь, — заключила Лени, — держитесь, патрон. «Но один вопрос занимает всех. Проживет ли молодой идеалист еще неделю или же его преждевременная кончина помешает состояться празднеству?»

Мгновение Тюльпан молчал. А что, негры, вы хотели бы, чтобы он сказал?

— Дядя Нат.

— Да, патрон?

— Дайте мне поесть.

— Да, патрон, спасибо, патрон! — завопил дядя Нат. — Я знал, я знал, что праздник милосердия не помешает моему соловью петь, нужна штука покрепче!

Он схватил свою фуражку с надписью «Central hotel» и бросился вон.

— А, так они хотят танцевать! — шептал Тюльпан.

Он оставался рассеян и молчал, пока не вернулся старый негр. И тогда он приподнялся… А что вы, негры, хотели бы, чтобы он сделал? И стал есть.

— Патрон, успокойтесь!

Он ел. Он ел, и это было как землетрясение, как порыв ветра, как глоток моря. Слушайте, негры: он заглотнул кровавый свет занимавшегося дня, Бельзен и Бухенвальд, маленькую деревушку по соседству и ее рыбаков, и он выпил весь позор и съел весь сухой хлеб узилищ. Слушайте, негры: он заглотнул все хлопковые поля, и самые большие заводы мира, и все прекрасные сказки, которые нашептывают на ушко детям, и все надежды, которые кидают мужчинам, и все цветы, которые называют дикими, потому что они растут свободно. Слушайте, негры, слушайте: он ел так, как отказываются сдаться, как говорят рассвету «прощай», как вздергивают Муссолини, как берут Берлин. Но когда он окончил трапезу, он все еще был очень голоден, негры, и многое, многое на земле еще можно было проглотить. Он съел Нотр-Дам, и зеленые пастбища, и весь первосортный белый хлеб, и всех соловьев, и Ромео с Джульеттой, и самые вечные ценности предков. Но все еще был голоден, и все еще многое, многое на земле можно было проглотить. И он заплакал, и съел Уолл-стрит, Форда и Дюпона де Немура, и все войска оккупантов, и учебники истории, и двадцать тысяч тонн бомб, сброшенных за одну ночь на одну столицу, и двадцать веков цивилизации, даже больше, и всю любовь Петрарки, и все буссоли, и звезду, путь указующую, и другую звезду, которая не указывает никуда, негры, но которая так прекрасна. Верьте мне, он ел, как никогда не ел человек на земле, но, закончив, увидел, что осталось еще многое, чем можно утолить голод и позор, войну и нищету, глупость и надежду, любовь, и красоту, и тысячелетнее, бесконечное движение. И тогда ему не хватило сердца. И руки его упали. И так он узнал, негры, он узнал наконец, что никогда — ничто никогда не помешает соловью петь!

— Будьте благословенны, — выдохнул он.

И упал.

— Патрон!

Вдвоем они подняли его под руки.

— Эй, патрон! — позвал дядя Нат. — Вы же не собираетесь окончательно… извести себя?

— Ныне и присно, — проскрипел вдруг Тюльпан, — все места заняты…

Он выпрямился.

— О предательский род человеческий, — вскричал он, — столь вероломный, раболепный, глупый! Я пригрел тебя на своей груди… пусть радость твоя пребудет в мире мира! Пусть никогда не умолкнет смех твоих детей!

— Он благословляет, — метался дядя Нат, — говорю вам, он благословляет, когда надо проклинать.

— Пусть заберет тебя чума! Пусть худшая судьба станет твоей судьбой! Пусть женщины твои сделаются волосатыми и лысыми… Пусть никогда не хватает хлеба твоим устам, света твоим очам, силы твоему телу! Да пребудешь ты в ночи времен и в мистерии миров как самый чистый свет, который когда-либо представал перед лицом солнца!

— Вы благословляете, патрон, — стонал дядя Нат, — вы всегда благословляете там, где надо проклинать!

— Пусть океан поглотит твои города и поля, пусть утонет последний Ной вместе со своим ковчегом и пусть лишь один осел выплывет, чтобы воспеть твой конец! О стерильная проституция, чьи недра точит гнилая болезнь, пусть этот затерянный в веках осел горланит твою историю, и в будущих мирах никогда не замолкает смех!

— Так, патрон, так, — радовался дядя Нат, — разделайтесь с ними, и покончим с этим…

— Пусть в ночи твоей всегда с избытком хватает кошек и соловьев, — шипел Тюльпан, — и да будет тебе прощение и отпущение… Я не могу! — прохрипел он. — Я слишком люблю его!

Он сделал огромное усилие. На висках и на шее у него набухли вены:

— Да забудешь ты греческий и латынь, и да будет родным твоим языком немецкий!

И тогда что-то лопнуло в его сердце с оглушительным треском. Он посинел, потом сделался фиолетовым, потом зеленым. И вдруг зловещая победная улыбка скривила его губы.

— Они не потанцуют!

…Невероятный шум поднялся на улице, когда окно чердака широко распахнулось и появился молодой идеалист, который на минуту повис в воздухе с желтым котелком на голове и первоклассной парой белых крыльев за спиной. Левой рукой он прижимал к себе буханку хлеба, а правой отщипывал крошки и бросал их в толпу, будто кормил голубей. Он изящно проплыл над толпой, кроша хлеб, потом вдруг взмыл с невероятной скоростью, точно небо вдохнуло его в себя. Мгновение еще было видно, как старается он удержать на голове котелок, потом его силуэт удалился, стал малюсенькой точкой и наконец пропал совсем, но долго еще крошки хлеба, точно слезы, падали на мир человеческий.


— Это все, друг мой? Вы закончили?

— Pukka Sahib! Не прерывайте же меня все время в самый патетический и торжественный момент. Пока Тюльпан поднимался, он пролетал над странными местами, мимо небывалых облаков. И маленькие птички сначала следовали за ним, но слишком быстро их маленьким крылышкам перестало хватать воздуха. А Тюльпан все поднимался, и на лице его читалось живое любопытство. И он миновал тогда страны еще более странные, чем первые, и облака еще более небывалые, чем раньше. И вот тогда он услыхал знакомый глас очень старой шарманки. И он вошел вдруг в великое сияние, и сердце его билось очень сильно, и он огляделся вокруг, и ОН ЖИЛ.

И открыл он рот, дабы говорить, но совершенно не нашел, что сказать, и стал он подыскивать слова, приличествующие этому историческому моменту. И откашлялся слегка, чтоб выиграть время, и сделал еще шаг вперед, и обнажил голову, и поднял глаза, и сказал:

— Доктор Ливингстон, я полагаю?[42]

1944–1945

Примечания

1

На углу Третьей авеню и 42-й улицы есть чудное французское бистро. Открыто всю ночь. (* Пометка рукой Тюльпана.)

2

Первые свидетельства современников о Тюльпане изложены на мертвом языке, и смысл некоторых недостоверных исторических понятий (распятие, освобождение, революция и т. д.) или терминов (например: «американец», «русский», «идеология», «сердце», «святыня», «пицца», «Гитлер», «Сопротивление», «герои», «ночная ваза» и т. д.) утрачен. Рискуя сбить читателей с толку, мы все же сочли необходимым добавить в иных местах некоторые пояснения — в разумных пределах. (Пометка рукой Тюльпана на полях рукописи, которую впоследствии первые ученики считали апокрифической. См. также книгу «Цинизм, Идеализм, Терроризм» профессора Жана-Пьера Курасавы.)

3

Вопреки некоторым предположениям, выдвинутым еще несколько лет назад, настоящее имя Тюльпана было не Иисус Христос, или Хри (от устаревшего «хрип» или «крик» — просьба о помощи). Сейчас нам доподлинно известно, что Основателя на самом деле звали Морис Виок де Монжоли. «Тюльпан», видимо, было его подпольной кличкой, под которой его знали в Сопротивлении. Сопротивление — противодействие, оказанное немецким народом в 1940–1945 гг. французским войскам, которые оккупировали Германию под командованием некоего Шарля де Голля. Последний был в конце концов разбит китайцами под Сталинградом и на развалинах Парижа совершил самоубийство вместе со своей любовницей Евой Браун. Несмотря на официальные исследования, результаты которых опубликованы в 3947 году после открытия Земли, в этой области существует множество темных пятен. К таковым, например, относятся частые ссылки на литературу эпохи Жида Мишлена. «Мишлен» — вероятно, аллитерация имени Муссолини — одного из «жидов» того времени, известного своей преданностью свободе. (Пометка рукой Тюльпана на полях этого текста, являющаяся особо грубым анахронизмом, допущенным фальсификатором: «Ха! Ха! Ха! Смерть коровам. Хотел бы я найти издателя. Бифштекс — 300 г, зеленый горошек — 100 г, масло. Попросить Лени забежать в прачечную за бельем».)

4

«Германия превыше всего» (нем.) — гимн Германской империи, музыка Йозефа Гайдна (1797), слова Хофмана фон Фаллерслебена (1841).

5

Черный, или негр. То же, что и еврей. Общее название для существ, составляющих низы, отбросы общества. По-английски — shit-eaters, «дерьмоеды». Чтобы избавиться от них и защитить урожай, были изобретены всяческие химикаты. Известны также под названием «филлоксера». Негры отличались длинными носами и оттопыренными ушами, внутри которых находились деньги. Их интересы защищал «фюрер», ему они непрестанно возносили хвалы и не желали от него отречься, несмотря на преследования и пытки. Имя «фюрера» было Адольф Гитлер. Недавно, после возвращения наших астронавтов, которые провели на Земле шесть месяцев, были отредактированы и опубликованы документы, неопровержимо доказавшие, что истинное имя дяди Ната было Самюэль Натансон, и что термин «черный» использовался как определение лишь для понятий «меланхолия», «рынок», «рабство», «ненависть», «авитаминоз» и т. д. и т. п. Примеры: «черная меланхолия», «черная ненависть», «черный горизонт», «черные мысли». К человеку (жителю Земли) стал применяться только после исчезновения «белых». Белые — смутное устремление к чему-либо, которое, как правило, оканчивается резней.

6

Добрый господин, великий хозяин (хинди).

7

Бельзен (Берген-Бельзен) — концентрационный лагерь, где от голода умерли десятки тысяч заключенных.

8

Изоляционизм — термин, обозначавший направление во внешней политике США, в основе которого была идея невмешательства в любые конфликты вне американского континента.

9

Карточный термин, означающий выпадение трех одинаковых карт.

10

Низам — титул, который носили средневековые правители индийского города Хайдарабада.

11

W.A.A.C. — Womens Army Auxiliary Corps — Женский армейский вспомогательный корпус, действовал в США в 1941–1946 гг. Задачей его была материальная и моральная поддержка солдат.

12

RAF — Royal Air Force — Королевские военно-воздушные силы Великобритании.

13

Мон-Валерьен — форт, у стен которого расстреливали участников французского Сопротивления.

14

Свами Даянанд Сарасвати (1824–1883) — создатель религиозного неоиндуистского патриотического движения «Арья Самадж» — «Общество Ариев» (1875).

15

Сенсация (англ.).

16

Сесил Блаунт де Миль (1881–1959) — американский режиссер, известный прежде всего фильмами на библейские сюжеты.

17

Джеймс Чедвик (1891–1974) — английский физик, удостоенный Нобелевской премии за открытие нейтрона.

18

Джон Чивер (1912–1982) — американский писатель.

19

Ex cathedra (лат.) — с кафедры, т. е. публично, официально.

20

G.I. («джи-ай») — сокращение от Government Issue — казенное имущество. Прозвище американских солдат.

21

«Вулворт» — всемирная сеть магазинов дешевых товаров.

22

Батаан и Коррехидор — полуостров и остров на Филиппинах, куда в начале 1942 г. отступили из Манилы американские и филиппинские подразделения под командованием генерала Д. Макартура. Впоследствии им пришлось уступить полуостров Батаан японским войскам, но еще целый месяц после этого небольшое подразделение американских военных героически обороняло остров Коррехидор.

23

Давид Бен-Гурион — государственный деятель Израиля, в 1948–1953 и 1955–1963 гг. — премьер-министр.

24

Вест-Пойнт — город, в котором находится Военная академия сухопутных войск США.

25

Каменец-Подольский — украинский город, куда в августе 1941 г. Венгрия депортировала 18,5 тыс. евреев и где 14 тыс. из них были убиты.

26

«Old Man River» — ария из мюзикла Джерома Керна и Оскара Хаммерстайна «Showboat» («Плавучий театр») — первого американского мюзикла (1927), в котором прозвучало слово «ниггер».

27

ППТ — пистолет-пулемет Томпсона — модель оружия, широко использовалась американскими и британскими войсками во время Второй мировой войны.

28

«Вурлитцер» — в Америке 1930—1940-х гг. так называлась марка громоздких музыкальных аппаратов.

29

Джакомо Маттеотти (1885–1924) — один из лидеров Итальянской социалистической партии, выступал за решительное сопротивление фашизму. Был похищен и убит фашистами.

30

Аллюзия на одноименную балладу Гете.

31

Ничья земля (англ).

32

Начиная с этого места пометки, сделанные рукой Тюльпана, отсутствуют на полях рукописи, и это явственно говорит о том, что мошенник изменил стиль и решил усовершенствовать свою подделку, придав ей характер подлинника.

33

Сохо — район Лондона с многочисленными увеселительными заведениями.

34

Сыру? (итал.)

35

«Неграм вход воспрещен» (англ.).

36

Правильно! (англ.) — возглас, выражающий согласие с оратором.

37

Виктория — сейчас торговый район Лондона.

38

«Штурмовик» («Der Stürmer») — немецкая газета, созданная в 1923 г. нацистом Юлиусом Штрайхером и выходившая до начала 1945 г.

39

«Парамаунт» — одна из крупнейших голливудских кинокомпаний.

40

«Американа» — ежегодник, дополняющий «Американскую Энциклопедию» сведениями за год, предшествующий указанному на титуле ежегодника.

41

«Моральное перевооружение» — христианская организация, проповедовавшая преобразование мира через преобразование личной жизни.

42

«Доктор Ливингстон, я полагаю?» — фраза, произнесенная в 1871 г. американским журналистом Генри Стэнли при встрече со знаменитым шотландским миссионером Дэвидом Ливингстоном, которого он отыскал в джунглях Центральной Африки.


home | my bookshelf | | Тюльпан |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу